Джанет Фитч

Белый олеандр

1

Из пустыни дул горячий ветер Санта-Ана,[1] сворачивая весеннюю траву в пучки тусклой соломы. Только олеандр благоухал — нежные ядовитые цветы, зеленые листья-кинжалы. Мы с матерью плохо спали в эти жаркие сухие ночи. Около двенадцати, когда я проснулась, ее кровать пустовала. Я забралась на крышу, и взгляд без труда выхватил из темноты светлые волосы матери — белое пламя в свете ущербной луны.

— Олеандр цветет, — сказала она. — Если сейчас кто-то из любовников убьет друг друга, все свалят на ветер.

Она протянула широкую ладонь, раскрыла пальцы, пропуская сквозь них горячую сухость пустыни. Мать была не в себе, когда дул Санта-Ана. В свои двенадцать я боялась за нее. Я хотела, чтобы все было как прежде, чтобы Барри опять был с нами, чтобы ветер перестал дуть.

— Тебе надо поспать.

— Я никогда не сплю.

Сидя рядом, мы смотрели на город внизу, жужжащий и мигающий, похожий на чип в огромной непостижимой машине, прячущей свой секрет, будто игральную карту. Край белого кимоно матери распахивался и бился на ветру, открывая низкие тяжелые груди. Красота ее была как лезвие очень острого ножа.

Я положила голову ей на колени. От матери пахло фиалками.

— Мы жезлы, — сказала она. — Мы стремимся к красоте и гармонии, ставим чувственное выше эмоционального.

— Да, жезлы, — откликнулась я.

Хотелось дать знак, что я слушаю. Жезлы — наша масть в картах таро. Раньше она часто раскладывала таро передо мной, объясняла, что означают жезлы и монеты, кубки и мечи. Но сейчас перестала. Не хотела больше ничего знать о будущем.

— Светлая кожа и глаза достались нам от древних скандинавов. Волосатых дикарей, которые разрубали в куски своих богов и подвешивали мясо на деревьях. Мы те, кто разграбил Рим. Те, кто боится только старческой немощи и смерти в собственной постели. Помни, кто ты такая.

— Обещаю, — сказала я.

Далеко внизу на улицах Голливуда выли сирены, пилой проходясь по нервам. Санта-Ана поджигал эвкалиптовые деревья, как гигантские свечи, и смолистый чапараль по склонам холмов мгновенно занимался пламенем, сгоняя изголодавшихся койотов и оленей вниз на Франклин-авеню.

Мать подняла лицо к опаленной луне, купаясь в ее яростных лучах.

— Луна — вороний глаз.

— Луна — детское личико, — возразила я, лежа щекой у нее на колене и касаясь его углами губ.

Она ласково взъерошила мне волосы.

— Это луна изменников и предателей.

Весной его даже вообразить было невозможно, это безумие, но оно уже лежало перед нами, непредсказуемое, как мина на дороге. Хотя тогда мы даже не знали имени Барри Колкер.

Барри. Каким мелким и незаметным он был, когда появился в нашей жизни. Мельче запятой, ничтожнее чиханья. Посетитель поэтического вечера в одном из винных садиков Вениса.[2] Мать, как всегда, читала в белом, волосы цвета первого снега на чуть загорелой коже. Она стояла в тени большой смоковницы с листьями, похожими на ладони. Я сидела за столиком, полускрытая стопками книг, предназначенных на продажу после чтения, — тоненьких книжек, изданных «Блю шу пресс оф Остин», Техас. Рисовала листья-ладони и пчел, как они роились над упавшими смоквами, ели их, забродившие на солнце, и пьянели — пытались взлететь и шлепались обратно на землю. Меня пьянил ее голос — низкий, глубокий, согретый солнцем, с чуть заметным акцентом, — монотонный шведский напев ушедшего поколения. Услышь вы ее хоть раз, вы узнали бы завораживающую силу этого голоса.

Когда чтение закончилось, люди толпились вокруг моего столика, клали деньги в коробку из-под сигар. Мать подписывала книги.

— Ох уж эта писательская жизнь, — иронично тянула она, пока мне протягивали мятые купюры. Но она любила эти чтения, любила и вечера со своими пишущими друзьями, где знаменитых поэтов разносили в пух и прах за выпивкой и косяком. И ненавидела их, как свою тошнотворную работу в журнале «Синема сцен», где она вклеивала в макет тексты других авторов, беззастенчиво ливших клише по пятьдесят центов слово, — затасканные существительные, избитые глаголы, — а моя мать часами могла агонизировать, решая, какой поставить артикль.

Подписав книжки, она улыбнулась своей обычной полуулыбкой, обращенной скорее внутрь, чем на публику, — как бы посмеиваясь над чем-то, понятным лишь ей одной, — и поблагодарила слушателей за внимание. Я знала, что она ждет мужчину. Даже знала, какого: застенчивого блондина в безрукавке, с ниткой деревянных бусин на шее; он стоял позади всех и смотрел на нее заворожено и беспомощно. Будучи дочерью Ингрид уже двенадцать лет, я научилась опознавать их даже во сне.

Плотный коренастый человек со стянутыми в кудрявый конский хвост волосами протянул книжку для подписи.

— Барри Колкер. Люблю ваше творчество.

Она подписала книжку и протянула обратно, даже не взглянув ему в лицо.

— Что вы делаете после чтения? — спросил он.

— У меня рандеву, — сказала она, протягивая руку за следующей книжкой.

— Тогда после, — сказал он.

Мне понравилась его самоуверенность, хотя он был не в ее вкусе — пухлый, темноволосый, одетый в костюм от Армии спасения.

Конечно, мать предпочла застенчивого блондина намного моложе себя, который тоже хотел стать поэтом. Он и отправился с нами домой.

Лежа на своем матрасе, вынесенном на балкон, я ждала, когда он уйдет. Густела вечерняя синева, все еще сохраняя оттенки индиго, словно невысказанную надежду. За приоткрытой балконной дверью мать шепталась с блондином. В воздухе пахло духами особой марки, купленными в Литтл Токио,[3] — дорогие, ни единой сладкой ноты, запах древесины и зеленого чая. В небе зажглась пригоршня звезд. Ни одно созвездие над Лос-Анджелесом не соответствовало своему названию, и я соединяла звезды по-своему: вот Паук, вот Волна, вот Гитара.

Когда он ушел, я перебралась в комнату. Мать сидела на кровати в белом кимоно, скрестив ноги, и писала в блокноте чернильной ручкой, макая ее в бутылочку.

— Никогда не позволяй мужчине оставаться до утра, — сказала она мне. — Рассвет набросит свой покров на магию любой ночи.

Магия ночи. Звучит заманчиво. Когда-нибудь и я буду приводить любовников, а потом писать стихотворение. Рассматривая веточки белого олеандра, поставленные ею утром на кофейный столик, — три соцветия, представляющие небо, человека и землю, — я думала о голосах ее любовников в темноте, об их приглушенном смехе, о запахе духов. Потрогала цветы. Небо. Человек. Я чувствовала, что стою на пороге чего-то, какой-то тайны, неуловимой дымкой окутавшей меня, и ее постижение вот-вот начнется.

Все то лето я ходила вместе с ней в журнал. Она никогда не успевала вовремя записать меня на какой-нибудь летний отдых, а о летней школе я сама никогда не заговаривала. Сама по себе школа мне нравилась, но попытки найти свое место среди других девочек были мучительны. Девочки моего возраста были совершенно иными существами, со своими делами и заботами, чужие и непонятные, как племя догонов Мали. Седьмой класс был особенно тяжелым в этом смысле, и я все время ждала, когда можно будет снова вернуться к матери. Мастерская «Синема сцен» с ее чернильными ручками, каруселью цветных карандашей, листов ватмана, аппликаций, тангирных сеток, отвергнутых заголовков и фотографий, которые можно было клеить на бумагу и составлять коллажи, была моим раем. Мне нравилось, как вокруг разговаривают взрослые: они забывали о моем присутствии и говорили удивительнейшие вещи. Сегодня журналистки обсуждали с оформительницей Марлен роман издателя и редакторши журнала.

— Еще одно безумие на фоне Санта-Ана, — сказала мать из-за монтажного стола. — Носатая доска с хохлатым чихуахуа. Это выше гротеска. Что же делать их детишкам — клеваться или тявкать?

Все рассмеялись. Одна моя мать говорила вслух то, что другие могли лишь думать.

Я сидела за пустым монтажным столом рядом с аппликациями матери, рисуя свет, который жалюзи резали на ломтики, словно сыр. Было интересно, что мать скажет дальше, но она снова надела наушники, как бы ставя точку в конце предложения. Так она клеила свои аппликации, слушая экзотическую музыку и делая вид, что она далеко, в каком-то благоухающем царстве огня и теней, а вовсе не сидит за монтажным столом в редакции журнала о киноиндустрии, клея на бумагу актерские интервью за восемь долларов в час. Мать сосредоточилась на движениях модельного ножа.

Вытянула длинные полосы бумаги, пристающие к лезвию.

— Вот я снимаю их кожу, — сказала она. — Кожу бездарных бумагомарателей. Я сажаю ее на журнальные страницы, рождая чудовищ бессмысленности.

Журналистки натянуто рассмеялись.

Никто не заметил, как вошел Боб, издатель. Я быстро опустила голову и взялась за чертежную линейку, будто у меня какое-то важное дело. По поводу моих появлений на работе вместе с матерью он ничего не говорил, но Марлен, оформительница, велела мне «летать пониже, подальше от радара». Он никогда не замечал меня, смотрел только на мать. В тот день Боб подошел и встал за ее стулом, глядя ей через плечо. Ему нравилось быть рядом с ней, трогать ее волосы, белые, как ледяное молоко, заглядывать в вырез ее рубашки. На лице матери появилась гримаса отвращения, когда он склонился над ней и даже, словно чуть пошатнувшись, коснулся рукой бедра.

Изображая испуг, она дернулась и одним коротким движением полоснула его по руке острым как бритва модельным ножом.

Он посмотрел вниз, на руку, изумленный красной нитью пореза.

— О, Боб! — воскликнула мать. — Извините, пожалуйста, я вас не заметила. С вами все в порядке? — Она смотрела на него, ясно говоря васильковыми глазами, что могла бы так же легко полоснуть его по горлу.

— Ничего, просто небольшая неприятность. — Чуть пониже рукава рубахи для поло краснел глубокий двухдюймовый разрез. — Небольшая неприятность, — еще тише повторил он, словно убеждая в этом всех присутствующих, и удрал к себе в кабинет.

Обедать мы поехали на холмы. Припарковались в пятнистой тени большого сикомора, изогнутый пыльный ствол которого напоминал женское тело на фоне сверхъестественно синего неба. Ели йогурт из картонных коробочек и слушали, как на магнитофонной ленте Анн Секстон читает свои стихи, растягивая слова с убийственной иронией. Она читала о том, как человек живет в доме своей души и звонят колокола. Мать остановила запись.

— Скажи следующую строчку.

Мне нравилось, когда мать начинала меня чему-нибудь учить, обращала на меня внимание. Даже сидя рядом, она так часто бывала недосягаема. Если ее глубокий внимательный взгляд фокусировался на мне, я чувствовала тепло, как растущий сквозь снег цветок под первыми лучами солнца.

Не нужно было даже припоминать, это было как песня. Свет лился сквозь листву сикомора под колокольный звон безумной Анн, си-бемоль, и мать кивнула.

— Всегда учи стихи наизусть, — сказала она. — Пусть они проникают в самую глубину, в костный мозг. Как фтор в воде, они сделают твою душу неуязвимой для медленного разложения мира.

Я представила, как эти слова впитываются в мою душу, словно грунтовые воды в Окаменелый Лес, превращая ее древесину в агат, покрытый причудливыми узорами. Мне нравилось, когда мать вот так лепила меня. Наверное, и глина в руках умелого гончара бывает счастлива.

После обеда в мастерскую спустилась редакторша, волоча за собой шлейф восточных духов. Этот запах долго витал в комнате даже после ее ухода. Кит, тощая женщина с лихорадочно блестящими глазами и резкими движениями испуганной птицы, нарочито широко улыбалась ярко-красными губами, бросаясь из стороны в сторону, — просматривала оформление, проверяла разбивку страниц, читала набор через плечо матери и делала на ходу поправки. Мать откинула волосы назад — кошка, встрепенувшаяся перед тем, как вонзить когти.

— Вам не мешают длинные волосы? — спросила ее Кит. — При вашей работе с клеем и всем прочим?

У нее самой была геометрически правильная прическа, волосы окрашены в чернильно-черный и подбриты на шее.

Мать не ответила, но уронила модельный нож, и он вонзился в стол, как дротик. Когда Кит ушла, мать сказала оформительнице:

— Конечно, она предпочла бы постричь меня, как новобранца. И покрасить в свой собственный битумный цвет.

— «Вампир-колор» — сказала Марлен. — Новый оттенок от «Л'Ореаль».

Я не поднимала глаз. Мне было ясно, кто виноват в том, что мы здесь. Если бы не я, ей не надо было бы искать такие заработки. Жила бы, как планета, покачиваясь в звездной синеве, плавая в море, танцуя в лунном свете фламенко под испанскую гитару. Вина жгла меня, как клеймо.

В тот вечер она ушла одна. Около часа я рисовала, потом съела сандвич с арахисовым маслом и майонезом и побрела вниз к Майклу. Постучала в гулкую дверь. Три замочных болта повернулись.

— «Королева Кристина»?

Он улыбнулся — добродушный, примерно одного возраста с моей матерью, но рыхлый и бледный от пьянства и постоянного сидения дома. Майкл убрал с дивана ворох грязной одежды и «Вэрайети», чтобы усадить меня.

Квартира была совсем не похожа на нашу — набитая мебелью и сувенирами, увешанная постерами, заваленная «Вэрайети», газетами и пустыми винными бутылками. На подоконниках заброшенные помидоры в горшках льнули к стеклам, ища хоть немного света. Даже днем здесь было полутемно, потому что окна выходили на север, но зато открывался живописный вид на Голливуд, из-за которого Майкл эту квартиру и выбрал.

— Опять снег, — сказал он вместе с Гарбо, чуть приподнимая голову, как она. — Вечный снег. — Он протянул мне блюдце с семечками, — Гарбо — это я.

Вставив семечку меж зубов, я скинула сандалии на резиновой подошве, которые носила еще с апреля. Невыносимо было говорить матери, что я опять выросла из обуви, напоминать ей, из-за кого она возится с бесконечными счетами за электричество и детскими сандалиями, из-за кого ей не хватает света, как чахнущим помидорам Майкла. Мать была словно красавица, волочащая больную ногу, и этой ногой была я. Я была кирпичом, зашитым в подол ее платья, я была тяжкой стальной рубахой.

— Что ты сейчас читаешь? — спросила я Майкла.

Он был актер, но почти не работал по специальности и на телевидении тоже не работал. Деньги он зарабатывал, начитывая на пленку тексты для фирмы «Книги в записи». Ему приходилось делать это под псевдонимом Вольфрам Малевич, чтобы не исключили из актерского профсоюза. Каждое утро, очень рано, мы слышали сквозь стену его голос. Майкл выучил в армии русский и немецкий, он был армейской интеллигенцией — хотя сам всегда говорил, что это оксюморон, — и ему давали читать немецких и русских авторов.

— Рассказы Чехова.

Он взял книгу со столика и протянул мне. Страницы рябили замечаниями на полях, значками и подчеркиваниями. Я небрежно перелистала их.

— Моя мать терпеть не может Чехова. Она говорит, любой, кто его хоть раз прочел, знает, почему там должна была случиться революция.

— Твоя мать… — улыбнулся Майкл. — На самом деле тебе бы это понравилось. В Чехове такая прекрасная тонкая грусть. — Мы оба повернулись к телевизору, чтобы не пропустить лучшую фразу «Королевы Кристины», и хором проговорили вместе с Гарбо: — Снег как белое море, человек может выйти и затеряться в нем… и забыть обо всем на свете.

Я представила себе мать королевой Кристиной, печальной и холодной, со взглядом, прикованным к далекому, невидимому другим горизонту. К этому миру она и принадлежала, к миру дворцов, роскошных мехов и редких драгоценностей, огромных каминов, в которых можно было целиком зажарить оленя, кораблей из шведского клена. Больше и глубже всего я боялась, что когда-нибудь она найдет обратную дорогу туда и никогда не вернется. Поэтому я всегда ждала, когда мать уходила по ночам, как сегодня, во сколько бы она ни возвращалась. Мне нужно было услышать ключ в замке, снова вдохнуть запах ее фиалковых духов.

И я старалась не портить все просьбами, не надоедать ей своими мыслями. Мне приходилось слышать, как девочки требуют новую одежду и жалуются, что их матери невкусно готовят. Я всегда поражалась. Неужели они не понимают, что тянут матерей к земле? Разве цепям не стыдно за своих узников?

Но как я завидовала тому, что их матери сидят рядом с ними перед сном и спрашивают, о чем они думают. Моя мать не проявляла ко мне даже малейшего любопытства. Я часто думала: кем она меня считает — собакой, которую можно привязать у двери магазина, попугаем на плече?

Я никогда не говорила матери, что хотела бы отца, хотела бы поехать в летний лагерь, что иногда она меня пугает. Было страшно, что она улетит, исчезнет, и я останусь одна, мне придется жить в каком-нибудь месте, где слишком много детей, слишком много запахов, где тишина, красота и магия ее слов, растворенных в воздухе, будут от меня дальше Сатурна.

За окном светилось слегка размытое июньским туманом зарево от надписи «ГОЛЛИВУД», теплая сырость доносила с холмов запахи полыни и чамиза, сны оседали на стекле мельчайшей влагой.

Она вернулась в два, когда закрылись бары. Одна, ее вечное беспокойство на миг насытилось и улеглось. Я села к ней на кровать и смотрела, как она переодевается, любуясь каждым жестом. Когда-нибудь я тоже буду делать это — вот так скрещивать руки, стягивать платье через голову, сбрасывать туфли с высокими каблуками. Я надела их, полюбовалась, как смотрятся на моей ноге. Туфли были почти по размеру. Через год или около того будут совсем как раз. Мать села рядом, протянула мне щетку и я стала расчесывать ее гладкие белые волосы, окрашивая воздух фиалковым запахом. — Я опять видела того, похожего на козла, — сказала она.

— Кого похожего на козла?

— Из винного садика, помнишь? Волосатого Пана с торчащими из штанин копытами?

В круглом настенном зеркале мелькали наши длинные белые волосы, синие глаза. Древние женщины-скандинавы. Когда я вот так смотрела на нас с матерью, я легко, кажется, могла вспомнить ловлю рыбы в глубоких холодных морях, запах трески, уголь наших костров, кожаную обувь и наш странный алфавит, грубые руны, язык, похожий по звуку на вспашку поля.

— Он все время смотрел на меня. Барри Колкер. Марлен сказала, он пишет эссе. — Ее прекрасные губы стали длинными неодобрительными запятыми. — С ним была эта актриса из «Кактус Гарден», Джилл Льюис.

Ее светлые волосы, как неотбеленный шелк, текли сквозь свиную щетину на щетке.

— С этим жирным козлом в мужском обличье. Представляешь?

Она, конечно, не представляла. Красота была законом моей матери, ее религией. Можешь делать все что хочешь, если ты красива, если делаешь это красиво. Если нет, тебя просто не существует. Она вдалбливала это мне с раннего детства. Правда, к двенадцати годам я успела заметить, что реальность не всегда соответствует идеям моей матери.

— Может быть, он ей нравится, — сказала я.

— Джилл, наверное, повредилась в уме. — Мать взяла у меня щетку и принялась теперь за мои волосы, с силой проводя по коже на голове. — Ведь любого мужчину могла бы заполучить, какого хочет. О чем она думает?

Потом она наткнулась на него в любимом богемном баре без уличной вывески. Потом на вечеринке в Силвер-Лейк. Куда ни пойдешь, жаловалась мать, всюду он, этот козлоногий.

Я думала, просто совпадения, но однажды вечером на перформансе в Санта-Монике, куда мы пошли посмотреть, как один из ее друзей колотит по бутылкам из-под «Спарклеттс» и разглагольствует о засухе, я тоже заметила его, на четыре ряда позади нас. Весь вечер Барри пытался поймать ее взгляд. Помахал мне, и я помахала в ответ, тихонько, чтобы она не видела.

Когда вечер закончился, я хотела поговорить с ним, но мать быстро потащила меня к выходу.

— Не обнадеживай его, — прошипела она.

Когда Барри появился на вечеринке в честь юбилейного выпуска «Синема сцен», мне пришлось согласиться, что он ходит за ней специально. Это было во внутреннем дворике старого отеля на Сансет-Стрип. Дневная жара понемногу шла на спад. Женщины были в открытых платьях, моя мать в белом шелке напоминала мотылька. Пробравшись сквозь толпу к столику с закусками, я быстро загрузила сумочку снедью, которая могла продержаться несколько часов без холодильника — крабьими клешнями, спаржей, печенью в беконе, — и тут увидела Барри, накладывавшего в тарелку креветки. Он тоже заметил меня, и взгляд его моментально пробежал по толпе в поисках матери. Мать шла сзади, качая в руке бокал белого вина, и болтала с Майлзом, фотографом, долговязым англичанином, у которого был колючий подбородок и желтые от никотина пальцы. Барри она еще не видела. Он начал пробираться к ней, я держалась за ним.

— Ингрид, — воскликнул Барри, протискиваясь сквозь нарядную толпу. — Я вас искал, — и улыбнулся.

Глаза ее резко и жестко прошлись по его горчичному галстуку, съехавшему набок, по коричневой рубашке, натянутой на животе, по неровным зубам, по креветке в пухлом кулаке. Я уже слышала дыхание ледяных ветров Швеции, но он, кажется, не ощущал никакого холода.

— Я о вас часто думаю, — сказал он, подойдя еще ближе.

— Лучше бы вы этого не делали.

— Вы измените свое мнение обо мне.

Он прижал палец к носу, подмигнул мне и, подойдя к другой группке гостей, обнял хорошенькую девушку, поцеловал ее в шею. Мать отвернулась. Этот поцелуй шел вразрез со всем, во что она верила. Такого в ее вселенной просто не могло быть.

— Вы знаете Барри? — спросил Майлз.

— Кого?

Той ночью она не могла заснуть. Мы спустились в бассейн и плавали медленными монотонными кругами под придуманными созвездиями — под Крабовой Клешней, под Гигантской Креветкой.

Мать склонилась над своим монтажным столом, вырезая без линейки какой-то знак длинными изящными полосами.

— Это дзен, — сказала она. — Ни одного срыва, ни мгновенного колебания. Окно в изящество.

У нее был совершенно счастливый вид. Так случалось иногда, если ей удавалась идеальная аппликация, — она забывала, где находится, почему и зачем она здесь, где была до этого, где могла бы быть, — забывала обо всем, кроме идеальной линии, проведенной ножиком без линейки, — чистейшего удовольствия, словно только что написанная прекрасная фраза.

Но теперь я видела то, чего не видела она, — в мастерскую вошел похожий на козла мужчина. Не желая оказаться разрушителем ее чудесной минуты, я продолжала мастерить китайское дерево из старых тангирных сеток и испорченных фотокадров «Салям, Бомбей!». Барри поймал мой взгляд и приложил палец к губам. Тихонько подкрался к ней, тронул плечо. Острый нож у нее в руке шел, шурша, по бумаге. Мать резко обернулась — я думала, чтобы порезать его, — но он показал ей что-то, и она замерла. На стол лег маленький конверт.

— Это вам и вашей дочери, — сказал он. Мать открыла конверт, вынула два сине-белых билета. Молчание, с которым она их рассматривала, поражало меня. Долгий взгляд на билеты, потом на него, тычущего острие модельного ножа в прорезиненную поверхность стола — дротик, застрявший там на мгновение до того, как она решительно вынула его.

— Только концерт, — сказала мать. — Никакого обеда и танцев.

— Согласен, — сказал Барри, но по лицу его было ясно — он ей не верит. Барри еще не знал мою мать.

Это был концерт гамелана[4] в Музее искусств. Теперь понятно, почему она согласилась. Интересно только, как ему удалось так точно рассчитать свое подношение, выбрать то единственное, от чего она никогда не отказалась бы? Он что, прятался в олеандрах за нашими окнами? Расспрашивал ее друзей? Подкупил кого-нибудь?

Вечерний воздух слегка потрескивал, когда мы с матерью ждали его во дворе музея. Все на жаре било статическим электричеством. Я проводила расческой по волосам и смотрела, как с их кончиков сыплются искры.

Вынужденная ждать, мать нервно перебирала пальцами.

— Опаздывает. Мерзость какая. Сразу надо было догадаться. Наверное, где-нибудь в поле бодается с другими козлами за очередную козу. Напомни мне в следующий раз — не связываться с четвероногими.

На ней все еще была одежда для работы, хотя времени было достаточно, чтобы переодеться. Таков был намек — показать ему, что эта встреча не свидание, что она ничего не значит. Все вокруг нас, особенно женщины в ярких летних шелках, в облаке дорогих разноголосых запахов, критически оглядывали ее. Мужчины улыбались ей, восхищенно рассматривали. Мать рассматривала их в ответ, сверкая синими глазами, пока они не смущались и не отворачивались.

— Одно слово — мужчины, — сказала она. — Какими бы ни были безобразными и противными, каждый о себе воображает невесть что.

Я увидела Барри, идущего к нам через дворик, — грузное тело на коротких ногах слегка тряслось. Улыбнулся, открывая щель между передними зубами.

— Прошу прощения. Убийственные пробки.

Мать отвернулась от его извинений. Извиняться пристало только лакеям, учила она меня. Никогда не извиняйся, никогда ничего не объясняй.

В гамеланском оркестре было двадцать худеньких низкорослых мужчин, стоявших на коленях перед затейливыми резными инструментами — связками колокольчиков, гонгами и барабанами. Начал барабан, потом вступила одна из самых низких колокольчиковых гроздей. Оживали другие, постепенно рождалась и нарастала мощная масса звука. Начал появляться ритм, он ветвился и разрастался, сложный, запутанный, как лианы. Мать говорила, что гамелан создает у слушателя мысленную волну, перекрывающую все альфа, бета и тета, волну, парализующую обыденное течение мыслей и вызывающую к жизни другое, выходящее за пределы, в нетронутые зоны сознания, — как система параллельных сосудов для кровоснабжения поврежденного сердца.

Я закрыла глаза, чтобы лучше рассмотреть крошечных танцоров, пересекающих темный экран век. Они были похожи на птичек из драгоценных камней. Уносили меня куда-то, говорили со мной на языке, где нет слов для определения странных матерей с глазами цвета синего льда, уродливых квартир, сухих листьев в бассейне.

Потом публика стучала бархатными креслами и толпилась у выхода, но мать не двигалась с места. Сидела, закрыв глаза. Ей нравилось уходить последней. Она презирала толпу, этот обмен мнениями на выходе из зала или, того хуже, занимание очереди в туалет и «где вы хотите перекусить?» Это портило ей впечатление. Она все еще была в другом мире и хотела остаться там как можно дольше, чтобы параллельные мысленные потоки и дальше точили кору головного мозга, словно коралл.

— Уже кончилось, — сказал Барри.

Мать подняла руку, давая ему знак молчать. Он посмотрел на меня. Я пожала плечами. К этому я давно привыкла. Мы сидели и ждали, пока в зале не затих последний звук. Наконец она открыла глаза.

— Ну что, хотите малость перекусить? — спросил Барри. Мать не отвечала. — Вы есть хотите?

— Я никогда не ем.

Мне хотелось поесть, но если уж мать встала в такую позу, ее ничем было не поколебать. Мы пошли домой, где я открыла консервы с тунцом, а она села писать стихотворение с ритмами гамелана — о марионетках в театре теней и богах случайных совпадений.

2

Летом, когда мне было двенадцать, я любила бродить по комплексу, где располагались офисы журналов о кино. Он назывался «Перекрестки мира». Посередине, во дворике стиля двадцатых годов, стоял белый океанский лайнер обтекаемой формы, занятый рекламным агентством. Я садилась на каменную скамью и представляла, как на поручни лайнера облокачивается Фред Астер в яхтсменской фуражке и синем блейзере.

По внешнему кольцу вокруг дворика с булыжной мостовой толпились домики самых разных стилей — от братьев Гримм до Дон Кихота, — арендуемые фотостудиями, агентами по кастингу, конторами по набору текстов. Я делала наброски смеющейся Кармен, облокотившейся о севильскую дверь модельного агентства под висячей корзиной с красной геранью, гладко причесанной Гретель, метущей германские ступеньки фотостудии веником из прутьев.

Рисуя, я видела, как через эти двери то и дело проходят высокие красивые девушки, направляясь из агентства в фотостудию и обратно, оставляя здесь все свои деньги, с таким трудом заработанные разноской блюд в кафе или на другой временной работе — все ради карьеры. Жульничество одно, говорила мать, и я хотела предупредить девушек, но они были слишком красивы. Что плохого могло случиться с такими существами, длинноногими, в облегающих брючках и прозрачных летних платьях, при их ясных глазах и скульптурных лицах? Даже дневная жара не трогала их, они жили в другом, своем собственном климате.

Однажды утром в одиннадцать или около того мать появилась в дверном проеме «Синема сцен», выложенном искусственным камнем, и я закрыла блокнот, решив, что мы едем на обед пораньше. Но мы не пошли к машине. Вместо этого я повернула вслед за матерью в переулок, а там, опираясь на старый золотистый «линкольн» с расшатанными дверцами, стоял Барри Колкер. На нем был яркий клетчатый пиджак.

Едва увидев его, мать закрыла глаза.

— Пиджак отвратителен, на вас просто невозможно смотреть. Вы что, с мертвеца его сняли?

Барри продолжал улыбаться, открывая двери для нас с матерью.

— Разве вы никогда не были на скачках? Туда надо надевать что-нибудь кричащее. Это традиция.

— Вы похожи на старомодный диван, — сказала мать, усевшись. — Слава богу, никто из моих знакомых не увидит нас вместе.

Мы ехали на свидание с Барри. Я была поражена. Не было никаких сомнений, что на гамеланском концерте мы встречаемся с ним в первый и последний раз. А теперь он придерживал для меня заднюю дверь «линкольна».

На ипподроме я ни разу не была. Матери никогда не пришло бы голову повести меня в подобное место — под открытым небом, какие-то лошади, никто не читает книги, никто не думает о Роке и Красоте.

— Я бы вряд ли туда поехала, — сказала мать, устраиваясь на переднем сиденье и пристегивая ремень безопасности. — Но идея украсть этот час слишком соблазнительна.

— Вам понравится, — Барри взобрался на сиденье по колесу. — Куда лучший способ провести время, чем торчать в этой потогонке.

— Не сомневаюсь, — сказала она.

Мы поехали по автостраде Кахуэнга, повернули на север от Голливуда в Сан-Фернандо-Вэлли, потом на восток к Пасадене. Жара накрывала город, как веко.

Санта-Анита[5] лежала у подножия гор Сан-Габриэль, совершенно синего гранитного камня, похожего на приливную волну. Яркие цветочные клумбы, идеальные зеленые газоны источали в густом влажном воздухе сильный тяжелый запах. Мать шла немного впереди Барри, делая вид, что не знает его, пока не увидела, что все посетители одеты в том же стиле — белая обувь, зеленый полиэстер.

Лошади. Прекрасно отлаженные машины, стальные мускулы с металлическим блеском. Атласные куртки жокеев тоже блестели на солнце, когда они проводили по дорожкам своих скакунов. Рядом с каждым участником скачек шла лошадь-партнер постарше. Скакуны пугались детей за ограждением, косились на флаги. Горячие, сплошные комки нервов.

— Выбирайте лошадку, — сказал Барри матери. Она выбрала номер семь, белую лошадь, — за ее имя, Гордость Медеи.

Жокеи едва смогли загнать лошадей в стартовые ворота, но когда они распахнулись, множество копыт разом вонзилось в коричневую дорожку.

— Давай, Седьмая! — кричали мы. — Седьмая фартовая!

И она пришла первой. Мать хохотала и обнимала меня, обнимала Барри. Я никогда не видела ее такой — восторженной, смеющейся, помолодевшей. Барри поставил на лошадь двадцать долларов, и сейчас протянул ей выигрыш — сотню.

— Как насчет пообедать? — спросил он.

Да, мысленно умоляла я, скажи да. Ну, пожалуйста. Как она могла после всего этого отказаться в конце концов?

Мать повела нас обедать в ближайший «Серф-н-Терф», где мы с Барри заказали себе по салату и по бифштексу средней прожарки с печеной картошкой и сметаной. Мать выбрала только бокал белого вина. Это же была Ингрид Магнуссен. Она изобретала правила, которые вдруг оказывались высеченными на Розеттском камне,[6] подняты на поверхность со дна Мертвого моря, вписаны в свитки времен династии Тан.

За обедом Барри рассказывал нам о своих путешествиях на Восток, где мы никогда не были. О том, как он однажды заказал «волшебные грибы» в пляжной лавчонке Бали и очнулся бредущим по лазурному берегу — ему мерещился Рай. О своей поездке в храмы Ангкор-Ват[7] в джунглях Камбоджи вместе с тайскими поставщиками опиума. О неделе, проведенной в бангкокском плавучем борделе. Поглощенный своими попытками загипнотизировать мать, Барри совершенно забыл обо мне. Голос у него стал густым и душистым, как гвоздика, и переливчато-соловьиным, он уносил нас на рынок пряностей посреди острова Целебес, мы дрейфовали с ним на плоту по Коралловому морю. Мы были как две кобры, тянущиеся за тростниковой флейтой.

По дороге обратно мать, садясь в машину, позволила ему поддержать себя за талию.

Барри пригласил нас к себе на ужин. Сказал, что хочет приготовить индонезийские блюда, которые пробовал в своих путешествиях. Подождав до полудня, я пожаловалась матери, что плохо себя чувствую. Пусть идет одна. Мне так хотелось, чтобы Барри остался с нами. Он был из тех, кто мог накормить и защитить нас, вернуть нашу жизнь в реальность из эфемерной дымки.

Целый час мать мерила одежду — белую индийскую пижаму, синее газовое платье, гавайскую хулу ананасового цвета. Никогда я не видела ее такой нерешительной.

— Синее, — сказала я. У этого платья был глубокий вырез и оттенок точно такой, как ее глаза. Никто бы не смог устоять перед ней в этом синем платье.

Мать выбрала индийскую пижаму, прикрывавшую каждый дюйм ее золотистой кожи.

— Сегодня вернусь рано, — сказала она. Когда мать ушла, я лежала на ее кровати и представляла, как они сидят вдвоем, как их шепот переплетается в сумерках над блюдом риджстафеля. Последний раз я ела риджстафель в Амстердаме, мы жили там, когда мне было семь лет, — его запах пропитывал тогда всю округу. Мать всегда говорила, что мы поедем в Бали. Я представила, как мы живем в доме с вычурной островерхой крышей, смотрим из окон на зеленые рисовые поля, изумительно чистое море, просыпаемся под звон колокольчиков и блеянье коз.

Полежав так, я сделала себе сандвич с сыром и соленым огурцом и пошла к Майклу. Он допивал бутылку красного вина из «Трейдер Джо'з»[8] — «блеск нищеты», как он его называл, потому что в таких бутылках была настоящая пробка, — и плакал над фильмом с Ланой Тернер. Она мне не нравилась, и смотреть на чахнущие помидоры в горшках было совсем невозможно, поэтому я читала Чехова, пока Майкл не отключился. Потом спустилась вниз поплавать в бассейне, теплом, будто туда налили слез. Легла на воду лицом вверх и смотрела на звезды, на Козла и Лебедя, надеясь, что моя мать влюбится в Барри.

Все выходные она ни слова не говорила об этом свидании, только писала стихи, комкала их и бросала в корзину.

Кит вычитывала макет через плечо матери, я сидела за столиком в углу и мастерила коллаж по рассказу Чехова, о даме с собачкой, вырезая фигурки из выброшенных фотографий. Сняв телефонную трубку, Марлен что-то ответила и прикрыла ее ладонью.

— Это Барри Колкер.

Кит резко вскинула голову при этом имени — марионетка в руках неловкого кукловода.

— Я возьму трубку в кабинете.

— Он звонит Ингрид, — сказала Марлен.

— Скажи ему, что я здесь больше не работаю. — Мать не поднимала головы от макета.

Марлен повторила это в трубку сладким фальшивым голосом.

— Откуда вы знаете Барри Колкера? — спросила редакторша, сверля мать большими, черными, как маслины, глазами.

— Просто знакомый, — ответила мать. Вечером, в долгих и нежных летних сумерках, люди выходили из квартир, гуляли с собаками, пили коктейли у бассейна, свесив ноги в воду. Появилась луна, припадая к земле в невозможной синеве горизонта. Мать стояла на коленях у столика и писала, ветерок перебирал китайские колокольчики на старом эвкалипте. Я лежала на ее постели. Мне хотелось навсегда заморозить этот момент — перезвон, тихий плеск воды, звяканье собачьих цепочек, смех, доносящийся от бассейна, шорох чернильной ручки матери, запах эвкалипта, тишину и покой. Хорошо бы закрыть это все в медальон и повесить на шею. Хорошо бы в эту совершенную минуту на нас напал тысячелетний сон, как на замок Спящей Красавицы.

Стук в дверь разрушил безмятежность. К нам никто никогда не приходил. Мать отложила ручку и схватила складной нож, который держала в банке с карандашами. Узкое темное лезвие было очень острым — хоть кошку брей. Она раскрыла нож, прижала его к бедру в опущенной руке, приложила палец к губам. Другой рукой запахнула белое кимоно поверх золотистой кожи.

Это был Барри.

— Ингрид! — позвал он.

— Как он смеет! — возмутилась мать. — Он не может так просто появиться на пороге без приглашения.

Она рывком распахнула дверь. Барри был в мятой гавайской рубашке, в руках бутылка вина и вкусно пахнущая сумка.

— Привет, — сказал он. — Я тут был рядом, решил заскочить.

Мать стояла в дверях, все еще прижимая к бедру лезвие.

— Да неужели?

И тут она сделала то, чего я даже представить себе не могла. Пригласила его войти и закрыла нож одним пальцем, не отрывая от ноги. Он окинул взглядом нашу большую комнату, изысканно лишенную обстановки.

— Только что переехали?

Мать не ответила. В этой квартире мы жили уже больше года.

Солнце горячо било сквозь шторы, когда я проснулась. Лучи красили полосами густой застоявшийся воздух, обернутый, словно махровое полотенце, вокруг раннего утра. Слышно было мужское пение, визг труб в душе, когда выключили воду. Барри остался на всю ночь. До утра. Все больше и больше ее правил нарушалось. Не каменными же они были, в конце концов, — всего лишь маленькими и хрупкими, словно бумажные журавлики. Я смотрела, как она одевается на работу, и ждала объяснений, но мать только улыбнулась.

После этой ночи начались поразительные перемены. В воскресенье мы отправились вместе на голливудский рынок, где они с Барри покупали шпинат и зеленую фасоль, помидоры и виноград с ягодами мельче чертежной кнопки, бумажные гирлянды чеснока, а я шла за ними следом, в немом изумлении глядя, как мать выбирает овощи, будто книги в книжной лавке. Моя мать, едой для которой был первый попавшийся стаканчик йогурта, банка консервов, пригоршня залежалых галет. Она неделями могла есть бутерброды с арахисовым маслом, даже не замечая этого. Я смотрела, как она спокойно огибает прилавки с ее любимыми белыми цветами, лилиями и хризантемами, и вместо них набирает букет огромных красных маков с черными пятнами в центре. По дороге домой они с Барри держались за руки и пели низкими сочными голосами песни шестидесятых: «Я бы сделала все ради любви», «Закат на мосту Ватерлоо».

Так много всего, чего я даже представить себе не могла. Она писала хайку на маленьких бумажках и совала их ему в карманы. Я выуживала их, если могла, читала и краснела: «Маки сочатся чистым блаженством. Ты и я, это сладкое поле боя».

Однажды утром, на работе в журнале, она показала мне фото в бульварной газетке «Мать Калигулы», сделанное на вечеринке после той ночи. У обоих на ней был ошарашенный вид. Заголовок объявлял ее новой любовью Барри. Раньше такие выражения приводили ее в ярость сильнее чего бы то ни было — женщина как мужское что-то. А сейчас она держалась так, будто выиграла поединок.

Страсть. Я никогда не думала, что с ней может случиться нечто подобное. Бывали дни, когда она не узнавала себя в зеркале — черные от желания глаза, спутанные волосы, пахнущие мускусом, козлиным запахом Барри.

По вечерам они уходили вместе, потом она рассказывала мне об этом, смеясь: «Вокруг него вьются женщины, орут павлиньими голосами: „Барри! Где ты пропадал?“ Но это неважно. Теперь он со мной. Ему нужна только я».

Страсть диктовала ей свои правила. Исчезли всякие упоминания о козлоподобной внешности Барри, его испорченных зубах, мешковатом теле, неряшливой одежде, убогом английском, даже о его беззастенчивых клише и посредственных статьях на криминальные темы, в которых попадались диалектные словечки. Я и подумать не могла, что когда-нибудь увижу мать в обнимку с коренастым мужчиной, стянувшим волосы в кудрявый хвост, в коридоре напротив нашей квартиры; или чтобы она позволяла ему шарить ладонью по колену и приподнимать юбку под скатертью крайнего столика в полутьме ресторана «Хунань». Глядя, как она закрывает глаза, я кожей чувствовала волны страсти, плывущие над чайными чашками, словно запах духов.

По утрам, когда я шла через комнату в туалет, они вместе лежали на широком белом матрасе. Могли даже окликнуть меня. Мать уютно клала голову ему на руку. Комната пропитывалась ароматом их ласк, словно это была самая простая и обычная вещь на свете. Когда я об этом думала, мне хотелось громко рассмеяться. Сидя во дворике на «Перекрестках мира» под перечным деревом, я писала в своем блокноте: «М-р и миссис Барри Колкер». Тренировалась, произнося на разные лады: «Можно звать тебя папой?»

Я никогда не говорила матери, что хотела отца. По этому поводу был задан только один вопрос, должно быть, еще в детском саду. Тогда мы вернулись в Штаты и жили в Голливуде. Был жаркий день, душный и влажный, мать была в плохом настроении. Она поздно забрала меня из группы, нам надо было на рынок. Мы тогда ездили на старом «датсане», я до сих пор помню горячее сиденье с рубчиками и дырки в днище, сквозь которые было видно дорогу.

У нас только что начались занятия, и молодая воспитательница, миссис Уильямс, спрашивала нас об отцах. Отцы жили в Сиэтле, в Панорама-сити или Сан-Сальвадоре, двое даже успели уже умереть. Работали юристами, барабанщиками или вставляли стекла в окна автомобилей.

— А где мой отец? — спросила я у матери. Она резко включила передачу, перебросила через меня пояс безопасности.

— У тебя нет отца, — сказала она.

— У всех же есть.

— Отцы — только лишние неприятности, — сказала она. — Поверь, тебе повезло. У меня был один, я-то знаю. Просто забудь, — и включила радио, грохочущий рок-н-ролл.

Как будто я была слепая, и она сказала мне: зрение ничего не значит, это нормально, что ты не видишь. Я стала рассматривать отцов — в магазинах, на игровых площадках, на качелях, где они качали своих дочек. Отцы всегда знали, что надо делать, и это мне нравилось. Они были похожи на пристани, прочно укрепленные на берегу, рядом с ними было уютно и безопасно. Их не носило беспорядочно по жизни, как нас. Сейчас я молилась, чтобы Барри Колкер оказался таким.

Их любовное бормотание было моей колыбельной, моим сундуком с приданым. Я складывала туда красивое белье, летний лагерь, новые сандалии, Рождество. Самозабвенно перебирала праздничные ужины, собственную комнату, велосипед, проверку уроков по вечерам. Еще один год, похожий на предыдущий, и следующий за ним, такой же безмятежный, один за другим — как мостик, и тысяча разных разностей, тонких и неуловимых, так знакомых девочкам, растущим без отца.

На Четвертое июля Барри повез нас смотреть игру на Доджер-стадион и купил нам бейсболки болельщиков. Мы ели хот-доги, они с матерью пили пиво из бумажных стаканов, и он объяснял ей бейсбол как философию, ключ к американскому характеру. Кинув монетку продавцу арахиса, Барри поймал пакетик, брошенный нам в ответ. Арахисовые скорлупки падали на землю. Я едва могла узнать нас в этих синих высоких бейсболках. Как будто семья: Мама, Папа и ребенок. Мы качались, сцепившись «волной» за плечи, потом они процеловались всю седьмую передачу, а я рисовала рожицы на орешках. Потом был фейерверк, завыли все сигнализации на автостоянке.

В другой выходной он возил нас на остров Каталина. При переправе меня сильно укачало, и Барри клал мне на лоб мокрый носовой платок, совал мятные леденцы. Мне нравились его встревоженные карие глаза, беспокойный вид, — словно он раньше никогда не видел, как рвет ребенка. Я старалась не очень-то слоняться вокруг них, когда мы приплыли, надеясь, что он сделает ей предложение, пока они гуляли меж лодок по берегу и ели креветки из бумажного кулька.

Что-то случилось. Помню только — подули ветры. Жесткие скелеты пальм гремели под их ударами. Однажды Барри сказал, что вернется в девять, но было уже одиннадцать, а он не появлялся. Мать слушала диск с перуанской флейтой, чтобы унять нервы, потом — с ирландской арфой, с болгарскими песнями, но ничего не помогало. Нежные переливчатые звуки только подчеркивали ее состояние. Движения у нее стали резкими и неловкими.

— Пойдем поплаваем, — сказала я.

— Не могу. Может, он позвонит.

В конце концов она выхватила последний диск из проигрывателя и поставила тот, что любил Барри, романтический джаз Чета Бейкера. Раньше она такую музыку терпеть не могла.

— Музыка баров и закусочных. Люди слушающие, рыдая над кружкой пива, — сказала она. — Только у меня нет пива.

Он стал часто уезжать из города по заданию разных журналов. Отменял их свидания. Мать перестала спать, вздрагивала от каждого звонка и бросалась к телефону. Я не могла смотреть ей в лицо, когда это оказывался не Барри. В ее голос вкрался новый оттенок, острый и зазубренный, словно край пилы.

Я не понимала, как это могло случиться. Как он мог возить нас на фейерверк и на Каталину, прижимать холодный компресс мне ко лбу, говорить о поездке в Бали вместе с нами, а потом вдруг забыть наш адрес?

Однажды мы заехали к нему без предупреждения.

— Он разозлится, — сказала я матери.

— Мы просто проезжали мимо. Просто решили зайти, — сказала она.

У меня было не больше шансов удержать ее, чем удержать солнце от путешествия сквозь кипящий смог августовского утра, но я не хотела на это смотреть. Лучше остаться в машине. Мать постучала в дверь, он открыл — в индийском купальном халате. Мне не надо было их слышать, чтобы знать, о чем идет разговор. На ней было синее газовое платье, горячий ветер трепал подол, солнце било ей в спину, почти просвечивало сквозь нее. Барри стоял в дверях, загораживая вход, мать наклонила голову, подалась вперед, тронула волосы. Резиновое кольцо все туже и туже стягивало мне мозг, пока они не скрылись в доме.

Я включила радио, классическую музыку. Песни невозможно было слушать, все слова стали невыносимы. Чтобы отвлечься, я представляла, как мои собственные глаза синим холодом смотрят в лицо мужчины и я говорю ему, чтобы он уходил, что я занята.

— Ты не в моем вкусе, — небрежно сказала я в зеркало заднего вида.

Через полчаса появилась мать. Доковыляла до машины, споткнувшись о садовый шланг, точно слепая. Села за руль и сидела, раскачиваясь. Рот у нее был широко открыт, но не доносилось ни звука. Моя мать плакала. Это был предел всех невозможностей.

— У него свидание, — сказала она наконец свистящим шепотом, словно кто-то держал ее за горло. — Он занялся любовью со мной, а потом сказал, что я должна уйти. Потому что у него свидание.

Не надо было сюда приходить, я же знала. Теперь я жалела о том, что мать нарушила свои правила. Вот почему она так крепко держалась за них. Стоит нарушить одно, как пропадают все, одно за другим, как огненные снопы фейерверка четвертого июля взрываются тебе в лицо над автостоянкой.

Страшно было представить ее за рулем в таком состоянии — с обезумевшими, ничего не видящими глазами. Трех кварталов не успеем проехать, как она нас угробит. Но мать не заводила машину. Она просто сидела, глядя в ветровое стекло, и раскачивалась, обхватив себя руками за талию.

Через пять минут на дорожке притормозила машина, новая спортивная модель с поднятым верхом. За рулем была кудрявая блондинка. Очень юная, в короткой юбке. Наклонилась за сумкой, лежавшей на заднем сиденье.

— Ты красивее, — сказала я матери.

— Но она проще. Обычная девушка, — горько прошептала мать.

Кит открыла шкафчик в мастерской и обернулась через плечо, сложив ядовито-розовые губы в циничную волчью улыбку.

— Угадай, Ингрид, кого я видела вчера вечером в «Вирджинз»? — сказала она. Тонкий визгливый голос перехватывало от злобы. — Нашего старого друга Барри Колкера, — она наигранно вздохнула, — с какой-то дешевенькой блондиночкой вдвое младше его. Короткая память у мужчин, правда? — Ноздри у нее дергались от сдавленного смеха.

В обед мать велела мне забрать все, что хочется: вырезки, фотографии, ручки, карандаши. Мы уходили и возвращаться не собирались.

3

— Мне надо побрить голову, — сказала мать. — Измазать лицо пеплом.

Глаза у нее стали совсем дикими. Вокруг них легли темные круги, тусклые сальные волосы повисли. Теперь она только лежала на кровати или смотрела на себя в зеркало.

— Как я могла лить слезы из-за мужчины, которому не должна была позволять даже пальцем до себя дотрагиваться?

На работу она не вернулась. Выходила из зашторенной квартиры только в бассейн, где часами смотрела на переливы света по голубому кафелю или плавала под водой кругами, как рыба в аквариуме. Пришло время опять идти в школу, но я не могла оставить ее одну в таком состоянии. К моему возвращению матери могло не оказаться в квартире. И мы обе сидели дома, съели все консервы, потом стали есть овсянку и рис.

— Что мне делать? — спросила я Майкла, кормившего меня сардинками и сыром за своим исцарапанным кофейным столиком. В теленовостях говорили о пожарах, охвативших Анджелес-Крест.

Майкл покачал головой сначала в мою сторону, потом повернулся к цепочке пожарных, окруживших холмы на экране.

— Милая, это всегда бывает, когда человек влюбляется. Ты наблюдаешь стихийное бедствие.

Я поклялась, что никогда не буду влюбляться. Пусть Барри умрет медленной и мучительной смертью за то, что он сделал с моей матерью.

Внизу над городом вставала луна, красная в отблесках огня, бушующего на севере и дальше, в Малибу. Стоял сезон пожаров, и мы были заперты в самом сердце горящего района. В бассейн летел пепел. Мы сидели на крыше, ветер нес нам в лицо запах гари.

— Вот это истрепанное сердце, — сказала она, запахиваясь в кимоно. — Вырвать бы его и зарыть в компост.

Я хотела дотронуться до нее, но она была недосягаема, как «Мисс Америка» в своей изоляционной будке. И не слышала меня сквозь стекло.

Мать согнулась пополам, прижав ладони к груди, выдавливая из нее воздух.

— Я сжимаю его внутри, — заговорила она. — Как Земля сжимает ком доисторических отходов в магме и дробит эту массу глубоко внизу. Я ненавижу его. Ненавижу. Я его ненавижу, — прошептала она — в последний раз, но с дикой яростью. — У меня внутри рождается драгоценный камень. Нет, это не мое сердце. Он твердый, холодный и чистый. Я обернула себя вокруг этой новой драгоценности и баюкаю ее в своем теле.

На следующее утро она встала. Приняла душ, сходила за продуктами. И я подумала, что дела идут на поправку. Она позвонила Марлен и спросила, можно ли ей вернуться на работу. Шла неделя доставки, и они очень нуждались в ней. Мать отвезла меня на уроки, в восьмой класс средней школы Ле Конт. Как ни в чем не бывало. И я решила, что с этим покончено.

С этим не было покончено. Она начала преследовать Барри точно так же, как он бегал за ней в самом начале их романа. Мать ходила повсюду, где могла застать его, просто охотилась за Барри, словно оттачивая свою ненависть каждым взглядом на него.

— Ненависть придает мне сил, — говорила она.

Мать ходила с Марлен обедать в его любимый ресторан, где они встречали его с тарелками у стойки, и мать улыбалась ему. Он делал вид, что не замечает ее, но все чаще трогал себя за подбородок.

— Щупает прыщи, которых там уже нет, — пояснила мать вечером. — Но мой взгляд может вернуть их обратно.

У нее был такой счастливый вид, я не знала, что хуже: этот восторг или намерение побрить голову.

Теперь мы ездили за покупками на рынок рядом с его домом, делая большой крюк, чтобы застать его у прилавка с канталупами. Часами бродили в его любимом музыкальном магазине. Ходили на презентации книг его друзей.

Однажды она пришла домой после трех ночи. Утром надо было в школу, но я не ложилась. У Майкла по кабельному каналу шел фильм о белом охотнике со Стюартом Грейнджером. Горячий ветер пробовал на прочность окно, словно квартирный вор. Майкл на кушетке уже отключился. Вернувшись домой, я заснула у нее на кровати и во сне шла по джунглям с корзиной фруктов на голове, только белого охотника нигде не было видно.

Мать села на край постели, сбросила туфли.

— Я нашла его. На вечеринке у Грейси Келлехер. Наши дорожки пересеклись у бассейна. — Она легла рядом и зашептала мне в ухо: — У него был небольшой тет-а-тет с толстой рыжей девицей в прозрачной блузке. Потом он встал и схватил меня за руку. — Она приподняла рукав и показала мне отметины на руке, горящие, красные. — «Ты что, следишь за мной?» — прошипел он. Я могла прямо там перерезать ему горло. «Мне не нужно следить за тобой, — сказала я. — Я читаю твои мысли. Знаю каждое твое движение. Твое будущее я тоже знаю, Барри, и оно не очень-то радужное». — «Оставь меня в покое, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты оставила меня в покое». — «Еще бы. Конечно, хочешь». Даже в темноте было видно, как он покраснел. — «Тебе это не поможет, — сказал он. — Я тебя предупреждаю, Ингрид, со мной это не работает».

Мать рассмеялась, закинула руки за голову.

— Он не понимает. Это уже работает.

Раскаленный, пахнущий гарью субботний полдень, обожженное небо. В эти дни нельзя было даже пойти на пляж из-за красного ядовитого прилива, в эти дни город падал на колени, как древний Содом, моля о пощаде. Мы сидели в машине под большой цератонией, чуть поодаль от дома Барри. Мне очень не нравился взгляд, которым она смотрела на его дом. Это холодное спокойствие едва ли говорило о здравом рассудке, — мать напоминала ястреба, терпеливо караулящего добычу на расколотом молнией дереве. О том, чтобы убедить ее вернуться домой, и речи быть не могло. Она больше не понимала язык, на котором я говорила. Сорвав нежный побег цератонии, я потерла его в пальцах, вдохнула мускусный запах и представила, что жду своего отца, водопроводчика, проверяющего трубы в этом кирпичном домике с одуванчиками на газоне и лампой в окне с цветными стеклами.

Потом вышел Барри в шортах-бермудах, рубашке с надписью «Local Motion», стильных солнечных очках под Джона Леннона, с волосами, как всегда, стянутыми в хвост. Сел в старый золотистый «линкольн» и уехал.

— Пошли, — сказала мать. Надела пару белых хлопковых перчаток, в каких фотографы печатают свои снимки, и мне бросила пару. Я не хотела идти с ней, но еще меньше хотела оставаться в машине. И я пошла.

Мы пошли по тропинке к дому, словно хозяева, мать сунула руку в балийский «домик духов», стоявший у него на крыльце, и достала оттуда ключ. В доме Барри меня снова охватила тоска от того, что случилось, от неизбежного конца. Когда-то я думала, что могла бы даже жить здесь, в этих комнатах с куклами для театра теней, подушками, батиками, воздушными змеями, свисающими с потолка. Его статуи Шивы и Парвати в их вечных объятьях не раздражали меня раньше, когда я думала, что они с матерью тоже будут вот так, что это будет длиться вечно и создаст новую вселенную. А теперь я ненавидела эти статуи.

Мать включила его компьютер на огромном резном столе. Машина зажужжала. Она напечатала что-то в командной строке, и все рисунки на экране исчезли. Я понимала, почему она это делает. В эту минуту мне стало ясно, почему люди пишут гадости на стенах чистеньких домиков, царапают гвоздями краску на новых автомобилях, колотят воспитанных детей. Желание уничтожить то, что никогда не сможешь иметь, только естественно. Мать достала из сумочки магнит в форме подковы и провела им по всем его дискетам с надписью «Копия».

— Мне почти его жалко, — сказала она, выключая компьютер. — Но все-таки не настолько.

Она вынула свой модельный нож и вытащила из шкафа рубашку — его любимую, коричневую.

— Как это правильно, что он носит одежду цвета экскрементов.

Мать положила рубашку на постель и разрезала ее на узкие полоски. Воткнула в дырку для пуговицы цветок белого олеандра.

Кто-то отчаянно колотил в нашу дверь. Мать подняла голову от листка с незаконченным стихотворением. Теперь она постоянно писала.

— Думаешь, на винчестере было что-нибудь ценное? Может быть, сборник статей, которые надо сдать этой осенью?

Страшно было смотреть, как дверь прыгает на петлях. Я вспомнила красные отметины у матери на руках. Барри не был жесток и груб, но у всех есть предел. Ей не жить, если он ворвется.

Но мать, кажется, вовсе не тревожилась. Наоборот, чем сильнее он грохал в дверь, тем довольнее она становилась — розовели щеки, блестели глаза. Она заставила его прийти к себе. Мать вынула складной нож из банки с карандашами и раскрыла его у бедра. Слышно было, как Барри кричит и плачет, срывая свой бархатный голос в хриплый свист:

— Я убью тебя, слышишь, Ингрид! Помоги мне Бог!

Грохот смолк. Мать прислушивалась, прижимая нож к белому шелку платья. Вдруг он возник уже с другой стороны, барабаня в окна, было видно его искаженное ненавистью лицо, большое и страшное в олеандровых ветках. Я отпрянула, прижалась к стене, но мать продолжала стоять посреди комнаты, вспыхнув, как стог сена.

— Я тебя убью сию минуту! — кричал он.

— Как он бессилен в своем бешенстве. — Мать повернулась ко мне. — Просто немощен, можно сказать.

Барри разбил оконное стекло. Думаю, он сам не ожидал этого — колебания отражались у него на лице, — но потом, в приступе внезапной ярости, просунул руку в окно и стал нащупывать щеколду. Мать подошла — быстрее, чем я успела об этом подумать, — подняла руку с ножом и ударила его ладонь. Нож сложился, матери пришлось снова раскрывать его, но рука Барри рванулась назад сквозь дыру в окне.

— Сука проклятая! — кричал он.

Мне хотелось спрятаться, зажать уши, но я не могла оторвать от них взгляд. Вот чем кончаются любовь и страсть. В окнах соседних домов зажигался свет.

— Соседи звонят в полицию, — сказала мать в разбитое окно. — Лучше уходи.

Барри, пошатываясь, отошел от окна, и почти сразу мы услышали удар в дверь.

— Сука, дрянь! Ты просто так не отделаешься! Со мной это не пройдет!

Тогда она распахнула дверь, встала перед ним в своем белом кимоно, держа нож со следами его крови.

— Ты еще не знаешь, что я могу сделать, — мягко сказала она.

После той ночи она нигде не могла его найти, ни в «Вирджинз», ни в «Барни'з», ни на вечеринках, ни на клубных встречах. Замки Барри поменял. Пришлось открыть окно металлической линейкой для аппликаций. Теперь она положила олеандровую ветку в его жбан с молоком, другую — в устричный соус, еще одну — в домашний сыр. Проткнула веткой тюбик с зубной пастой. Сделала композицию из белых олеандров в вазе ручной работы на его кофейном столике, рассыпала цветы по его постели.

Я была измучена этим. Барри заслужил наказание, но сейчас она перешла какую-то границу. Это была уже не месть. Мать получила свое, она победила, но как будто не понимала этого. Ее несло за пределы всех мыслимых рассуждений и дальше, до следующей остановки, были целые световые годы пути через непроглядную тьму, ничего, кроме тьмы. Как любовно она раскладывала по одеялу белые цветы и темные листья…

В нашу квартиру пришел полицейский. Этот офицер, инспектор Рамирес, сообщил матери, что Барри обвиняет ее во взломе, проникновении в жилье и попытке отравить его. Мать была невозмутима.

— Барри очень зол на меня, — сказала она, стоя в дверях со скрещенными руками. — Недели две назад я прервала наши отношения, и он просто не может смириться с этим. Помешался на мне. Даже пытался вломиться к нам в квартиру. Вот моя дочь, Астрид, она может вам рассказать, что случилось.

Я пожала плечами. Мне это не нравилось. Дело становилось слишком серьезным. Мать продолжала без всякой паузы:

— Соседи даже звонили в полицию. У вас должна остаться запись этого вызова. И теперь он обвиняет меня во взломе? Бедняга, он не очень-то привлекателен и, наверно, сильно переживает из-за этого.

Месть ослепительно сверкала у нее внутри. Мне было ясно видно ее — драгоценный камень, сапфир цвета холодных озер Норвегии. О, инспектор Рамирес, говорили ее глаза, вы такой симпатичный мужчина, разве вы можете понять жалкого отчаявшегося уродца вроде Барри Колкера?

Как она хохотала, когда инспектор ушел.

В следующий раз мы увидели Барри на сувенирном рынке Роуз-Боул-Флеа, где он любил покупать для своих друзей аляповатые самодельные безделушки. Мать была в шляпе, бросавшей на лицо круглые пятна света. Увидев ее, Барри быстро отвернулся. Страх был написан у него на спине, как на доске объявлений, но, подумав, он повернулся обратно и с улыбкой пошел к нам.

— Смена тактики, — прошептала мать. — Вот он.

Он протянул ей «Оскара» из папье-маше.

— Лучшей актрисе года. Мои поздравления. Спектакль с Рамиресом прошел великолепно.

— Не знаю, о чем ты, — сказала мать. Она все крепче сжимала мне руку, но на ее спокойном лице играла безмятежная улыбка.

— Все ты знаешь. — Он сунул Оскара подмышку. — Но я не об этом. Может, нам зарыть топоры? Слушай, я и правда переборщил с полицейскими. Знаю, я вел себя как свинья, но ради всего святого — ты чуть не пустила коту под хвост лучшую годовую работу. У агента, слава богу, остались черновики, но тем не менее. Почему бы просто не объявить ничью?

Мать улыбнулась, переминаясь с ноги на ногу. Ждала, что он скажет, что будет делать.

— Я не могу не уважать тебя как человека, — продолжал Барри. — И как творческую личность. Все знают, что ты замечательный поэт. Я даже говорил о тебе в нескольких журналах. Может, нам стоит перевести отношения в следующую фазу и стать друзьями?

Мать прикусила губу, словно всерьез обдумывая его слова, но в то же время глубоко вонзив ноготь в центр моей ладони — я была уверена, что он пройдет насквозь.

— Конечно, стоит, — сказала она наконец своим низким звучным голосом. — Почему нет?

Они пожали друг другу руки. В глазах у Барри мелькнуло недоверие, но он с заметным облегчением вернулся к своей безвкусной охоте. Все-таки он совсем не знает ее, подумала я.

Вечером мы подъехали к его дому. На всех окнах были теперь решетки. Мать погладила новую бронированную дверь подушечками пальцев, словно это был мех.

— Я чувствую вкус его страха. У него вкус шампанского. Холодный, искрящийся, без малейшей сладости.

Она позвонила. Барри открыл внутреннюю дверь, посмотрел на нас в глазок. Растерянно улыбнулся. Ветер колыхал шелк ее платья, лунно-бледные волосы. В руках у матери была бутылка «рислинга».

— Видишь, мы друзья, в конце концов.

— Ингрид, я не могу тебя впустить, — сказал он.

Мать улыбнулась, провела пальцем, флиртуя, по прутьям дверной решетки.

— Разве с друзьями так обращаются?

Мы поехали на юг, в Тихуану. Но ни пиньята,[9] ни цветы из гофрированной бумаги, ни серьги или кошельки не интересовали мать. Она не выпускала из рук клочок бумаги, сверялась с ним, и мы шли по узким улочкам мимо осликов, выкрашенных под зебр, мимо маленьких индианок, просивших милостыню с малышами на руках. Я давала им мелочь, пока она не кончилась, и жевала засохшую резинку, которую они мне протягивали. Мать не обращала на это внимания. Наконец мы нашли то, что она искала, — аптеку, точно такую же, как в Лос-Анджелесе, ярко освещенную, с фармацевтом в белом халате.

— Роr favor, tiene usted DMSO?[10] — спросила она.

— У вас артрит? — отозвался он на хорошем английском.

— Да, — сказала она. — В некотором роде. Мне сказали, у вас можно достать это средство.

— Какой объем вам нужен? — Он поставил на прилавок три бутылочки: одну размером с пузырек жидкой ванили, другую — с флакон жидкости для снятия лака, и третью — со склянку уксуса. Мать выбрала самую большую.

— Сколько?

— Восемьдесят долларов, мисс.

— Восемьдесят. — Мать колебалась. Восемьдесят долларов — еда на две недели, стоимость бензина для нашей машины на целых два месяца. Что могло стоить восемьдесят долларов и требовать поездки в Тихуану?

— Пойдем отсюда, — сказала я. — Пойдем в машину, просто покатаемся. Поедем в Ла-Пас.

Мать посмотрела на меня. Я видела, что застала ее врасплох, и продолжала говорить, надеясь вернуть нас на какую-нибудь знакомую планету.

— Можно успеть на первый утренний паром. Почему бы не попробовать? Отправиться в Халиско, Сан-Мигель-де-Альенде. Можно закрыть счета, перевести деньги на «Американ Экспресс» и ехать куда глаза глядят.

Как это было бы просто. Мать знала все бензозаправочные станции оттуда до Панамы, большие дешевые отели с высокими потолками и резными спинками кроватей — прямо за рыночными площадями. В три дня мы могли бы уехать за тысячу миль от этой бутылки несчастий, ящика Пандоры.

— Тебе же всегда там нравилось. Ты никогда не хотела возвращаться обратно в Штаты.

На секунду я поймала ее. Видно было, как она вспоминает годы, которые мы провели там, внизу, своих любовников, оттенки моря. Но мои заклинания оказались недостаточно сильны, я не умела так ловко сплетать слова, как она, мне не хватало мастерства, и теплые картины рассеялись, оставив прежний экран ее наваждения: Барри с блондинкой, Барри с рыжей девицей, Барри в купальном халате.

— Поздно, — сказала мать. Вытащила бумажник и отсчитала на прилавок четыре двадцатки.

Ночью она начала готовить какое-то странное блюдо, слишком странное, чтобы подобрать ему название. Опускала в кипящую воду олеандр, корни и белые цветы, выразительные, словно лица, похожие на маленькие граммофонные рупоры. Настаивала травы, собранные в лунном свете под соседской изгородью, вместе с мелкими цветами-сердечками. Потом дала отвару остыть; вся кухня густо пахла опавшими листьями. Мать выбросила несколько фунтов мокрой темно-зеленой массы в чужой мусорный бак. Со мной она больше не разговаривала. Только с луной на крыше.

— Что такое ДМСО? — спросила я Майкла однажды вечером, когда мать ушла. Он пил виски, настоящий «Джонни Уокер», празднуя получение новой работы в Музыкальном центре — ему дали роль в «Макбете». Хотя это вряд ли можно было назвать удачей. Скорее наоборот: все эти ведьмы и прочие персонажи, к тому же надо было называть «Макбет» шотландской пьесой. Майкл не очень усердствовал в поисках работы, он уже почти год ничего не делал, кроме чтения для «Книг в записи».

— Диметил сульфоксид. Им лечатся от артрита, — сказал он.

— Он ядовитый? — спросила я, стараясь говорить небрежно и перелистывая «Вэрайети».

— Совершенно безвредный.

Майкл поднял свой стакан и рассматривал янтарный напиток. Потом медленно отхлебнул, удовлетворенно закрыл глаза.

Такой хорошей новости я не ожидала.

— А как он действует?

— Помогает лекарствам впитываться через кожу. Входит в состав никотинового пластыря, пластыря от морской болезни. Лепишь его на кожу, и ДМСО проводит нужные вещества сквозь кожные поры в кровь. Потрясающее средство. Помню, в городе опасались, что хиппи смешают его с ЛСД и намажут дверные ручки в общественных местах. — Он усмехнулся в стакан. — Как будто кто-нибудь станет тратить свою кислоту на добропорядочных граждан.

Я искала бутылку с ДМСО. И нигде не могла найти. Посмотрела под раковиной на кухне и в ванной, заглянула в ящики — в нашей квартире не так много мест, где можно что-нибудь спрятать, и, кроме того, прятать вещи было не в привычках моей матери. Наконец я ее дождалась. Мать пришла поздно, с симпатичным молодым человеком, чьи темные кудри закрывали ему пол спины. Они держались за руки.

— Это Джизес, — сказала она, — он поэт. Моя дочь Астрид.

— Привет, — сказала я. — Мам, можно тебя на секунду?

— Тебе давно пора спать. Я сейчас вернусь.

Она отпустила руку Джизеса, улыбнулась ему и повела меня на балкон. Она опять была прекрасна — никаких кругов под глазами, волосы, словно потоки воды.

Я легла на матрас, мать накрыла меня простыней, погладила по лицу.

— Мам, куда делось то лекарство из Мексики?

Она продолжала улыбаться, но ее глаза сказали мне все.

— Не делай этого.

Мать поцеловала меня, погладила холодной рукой — всегда холодной, несмотря на раскаленный ветер и пожары, а потом вышла.

На следующий день я набрала номер Барри.

— Тоннель любви, — пьяно хихикал в трубке девический голос. Его собственный, чуть хрипловатый, слышался на заднем плане. Потом он взял трубку:

— Алло?

Я хотела предостеречь его, но перед глазами вдруг встало лицо матери, когда она вышла от Барри в тот день. Ее сомнабулическое покачивание, темный квадрат рта. Да и что я могла ему сказать — ничего не трогайте, ничего не ешьте, будьте осторожны? Он и так подозревал ее. Если рассказать ему обо всем, ее могут арестовать. Я не хочу вредить матери. Барри Колкер со своими перекрученными шивами не стоит того. Он заслужил. Он сам это все начал.

— Алло, — повторил он. Девушка что-то пробормотала, глупо смеясь. — Ну и пошли вы, — сказал он и повесил трубку.

Перезванивать я не стала.

Мы сидели на крыше и смотрели на луну, красную и огромную в мутном от пепла воздухе. Лучи ее лились на город, разложенный внизу, словно доска Уиджа.[11] Хор греческих сирен окружил нас, и безумный низкий голос матери бормотал:

— Они нас не тронут. Мы же викинги. Мы ходим в бой без доспехов, чтобы лилась кровь и отвага согревала нас.

Она наклонилась и поцеловала меня в голову. От нее пахло металлом и дымом.

В лицо дул горячий ветер, дул, дул, дул не переставая.

4

Дни, которые настали потом, я едва ли смогу описать — подземный период. Птица, попавшая в сточный коллектор, в канализационную трубу, бьющая крыльями о потолок в этой темной сырости, слыша, как наверху грохочет город. Ее звали Потерянная. Ее звали Ничья Дочь.

Во сне я видела, как мать идет через каменные и кирпичные кварталы, через город после войны, и она слепая, глаза пустые и белые, словно камни. Вокруг нее высокие дома с треугольниками над окнами, заложенными кирпичом, охваченные пламенем. Слепые окна, ее слепые глаза, и все-таки она шла ко мне, неудержимая и безумная. Лицо у нее было расплавленным, чудовищно вязким. На щеках под глазами были две впадины, словно кто-то ткнул пальцами в податливую глину.

В те дни, тяжелые, как низкое серое небо, крылья мои были так неподъемны, так труден был мой подземный полет. Так много было лиц, губ, настойчиво требующих от меня рассказа, что я засыпала, измученная их движениями и голосами. «Просто скажи нам, что случилось». Что я могла сказать? Стоило мне открыть рот — оттуда валился камень. Ее бедные белые глаза. Те самые, где я искала тепла и ласки. Мне снилось белое молоко на улицах, стекло и молоко. Молоко текло вдоль тротуаров, по канавам и промоинам, капало сверху, как слезы. Я прижимала к лицу ее кимоно, ее запах фиалок и пепла. Терла шелк между пальцами.

В этом подземном доме было много детей, младенцев, подростков, эхо металось по большим комнатам, как в метро. Звуки железнодорожного крушения — плач, уговоры, — непрерывный телерепортаж. Удушливый запах кухни, нездоровой водянистой мочи, чистящего порошка с хвойной эссенцией. Женщина, распоряжавшаяся там, регулярно поднимала меня с постели, сажала вместе со всеми за стол перед тарелкой фасоли, мяса и зелени. Я послушно вставала, садилась, ела, потом возвращалась в постельный кокон и засыпала, сминая синтетическую простыню. Почти каждую ночь я просыпалась взмокшая от пота.

У девочки на соседней постели были припадки.

— Сколько денег идет на детей-инвалидов вроде вас! — сказала мне нянечка.

По коричневатым, чуть наклонным стенам комнаты плыли розы. Я их считала. Сорок по диагонали, девяносто две поперек. Плыли над шкафом с одеждой, профилями Иисуса, Джона Кеннеди и Мартина Лютера Кинга-младшего, — все смотрят налево, как лошади в стартовых воротцах, Иисус в аутсайде. Женщина, распоряжавшаяся там, миссис Кэмпбелл, была тощая и сморщенная, как изюмина, и носила пыльную желтую футболку. Лошади выстроились, напряглись, каждая у своей дверцы. Ее лошадь — номер семь, Гордость Медеи. У того дня была дыра в конце, мы все туда упали. Я водила по губам поясом от ее кимоно, снова и снова, целыми днями, пробуя на вкус то, что я потеряла.

День ее ареста возвращался ко мне с каждым сном, сны были тоннелями, разными путями, ведущими в одно и то же место. Стук в дверь. Было очень рано, еще темно. Еще стук, потом голоса, громыханье. Я успела вбежать в ее комнату, когда полисмены, полисмены в форме и в штатском, ворвались в квартиру. В дверях стоял управляющий с купальной шапочкой на голове. Мать выволокли из постели, голося, как собачья стая. Она кричала на них по-немецки, называла их фашистами и чернорубашечниками. «Schutztaffel! DurchIhre Verordnung, mein Fuhrer».[12] Ее обнаженное тело, колебания тяжелых грудей, розовые рубцы на животе от смятой простыни. Это было невозможно, невероятно, как сфабрикованная фотография. Кто-то вырезал из другой картинки фигуры этих полисменов и вставил в изображение нашей квартиры. Они продолжали таращиться на нее, будто в похабный журнал. Ее тело было как лунный свет.

— Астрид, они не могут меня задержать, — сказала она. — Не волнуйся, через час я вернусь.

Так она сказала. Так она сказала мне.

Я сидела на кушетке у Майкла, спала и ждала, как ждут собаки, целый день, потом еще один. Прошла неделя, но матери не было. Она сказала, что вернется, но не возвращалась.

Когда за мной пришли, на сборы дали пятнадцать минут. Вещей у нас всегда было немного. Я взяла четыре ее книги, коробку с ее журналами, белое кимоно, карты таро и складной нож.

— Извини, — сказал Майкл. — Я бы тебя оставил, если б мог. Но ты знаешь, как это бывает.

Как это было. Как это было, когда земля под тобой раскрылась и поглотила тебя целиком, смыкаясь над головой, словно тебя вовсе не существовало. Как над похищенной Аидом Персефоной. Почва разверзлась, он вышел на поверхность и подхватил ее на черную колесницу. И они погружались все ниже, уходя под землю, в разверстую черноту, и земля сомкнулась над ее головой, словно ее вовсе не существовало.

Так я стала жить под землей, в доме снов, в доме синтетических простыней, кричащих младенцев и коричневых роз, кочующих по стенам, сорок по диагонали, девяносто две поперек. Три тысячи шестьсот восемьдесят коричневых роз.

Однажды меня привели посмотреть на мать сквозь стекло. С ней было что-то не так. Одета в оранжевый комбинезон, как механик в автосалоне, под веками белесая муть. Я сказала, что люблю ее, но мать меня не узнавала. Потом она снилась мне там, снова и снова, — ее невидящие глаза.

То было время открывающихся ртов, пляшущих губ, задающих один и тот же вопрос, говорящих одинаковые слова. «Просто скажи нам, что случилось». Я хотела помочь ей, но не знала как. Не могла найти слова, слов больше не было. В зале суда мать была в белой рубашке. Эта рубашка снилась мне, стояла перед глазами, когда я не спала. В этой рубашке мать сидела на скамье, у нее были пустые, белые кукольные глаза. Потом она вышла в этой белой рубашке. От тридцати пяти до пожизненного, сказал кто-то над ухом. Вернувшись в подземный дом, я считала розы и спала.

Когда не спала, я старалась вспомнить то, чему она меня учила. Мы жезлы. Мы подвешиваем своих богов на деревьях. Никогда не позволяй мужчине оставаться до утра. Помни, кто ты такая. Но я не могла вспомнить. Я — девочка-инвалид со ртом, полным камней, забытая на поле боя, застилающая кровать мятой синтетической простыней. Я та, кто присматривает за стиральной машиной, кто помогает нянечке донести белье в прачечную. Глядя, как оно крутится в барабане, я вдыхала его запах, он нравился мне — запах безопасности и покоя. И я спала, пока сон не переставал отличаться от яви, а явь ото сна. Иногда, лежа в комнате с розами, я смотрела, как девочка на соседней кровати делает английской булавкой шрамовые татуировки на своей тусклой серой коже. Она царапала кожу, рисуя на ней узоры и линии. Царапины заживали розовой припухшей сеткой, и она снова вскрывала их. Я долго смотрела, но наконец поняла. Ей хотелось показывать шрамы.

Мне снилось, как мать охотится за мной в выжженном городе, безжалостная, слепая. «Всю правду и ничего, кроме правды». Я хотела солгать, но слова покинули меня. Только она всегда говорила за нас обеих. Мать была богиней, роняющей золотые яблоки. Если бы им сейчас нагнуться за ними, мы успели бы убежать. Я совала руку в карман, но там был лишь мусор и сухие листья. У меня не было ничего, чтобы ее защитить, прикрыть ее обнаженное тело. Своим молчанием я осудила ее, я лишила оправдания нас обеих.

Однажды я проснулась оттого, что девочка с соседней кровати шарила по моим ящикам. Рассматривала книгу, листала страницы. Книгу моей матери. Моей тоненькой раздетой матери, беззащитной в своре чернорубашечников. Эта бесцеремонно хватала ее слова. Хватала и отбрасывала.

— Не трожь мои вещи, — сказала я.

Она изумленно уставилась на меня. Она думала, я немая, — мы уже несколько месяцев жили в этой комнате, и я не произнесла ни слова.

— Положи на место, — сказала я.

Она ухмыльнулась. Отвернула страницу, скомкала ее и рванула, глядя на меня, — что я сделаю? Слова матери в этой шершавой, шелушащейся на суставах руке. Что мне делать, что делать? Она взялась за другую страницу, рванула ее из книги и запихала в рот. Куски бумаги свисали с ее мокрых губ, с этой ухмылки.

Я бросилась на нее, сбила с ног. Села сверху, придавив ей спину коленями, приставив к шее темное лезвие материного ножа. Песня в висках, в шелестящем токе крови. Помни, кто ты такая.

Хотелось ударить ее ножом. Я уже чувствовала лезвие в ее теле, чувствовала, как оно входит в шею, в ямку у основания черепа, похожую на родник. Девчонка лежала тихо, ждала, что будет дальше. Я посмотрела на свою руку. Руку, умеющую держать нож, знающую, как вонзить его в шею слабоумной девчонки. Это не моя рука. Я не такая. Не такая.

— Выплюни, — прошептала я ей на ухо.

Она выплюнула кусочки, фыркая, как лошадь.

— Не трогай мои вещи, — сказала я. Она кивнула.

Я отпустила ее.

Она вернулась к себе на кровать и стала дальше колоть себя английской булавкой. Положив нож в карман, я собрала смятые страницы и вырванные куски.

На кухне сидели нянечка с бойфрендом, пили «Колт 45» и слушали радио. Шел какой-то спор. «Тебе этих денег и во сне не увидеть, лопух», — говорила нянечка. Меня они не заметили. Они никого из нас не замечали. Я взяла скотч и вернулась к себе.

Сложила разорванные страницы, вклеила их обратно в книгу. Это была ее первая книга, обложка цвета индиго с серебряным луноцветом, цветком в стиле модерн. Я провела пальцем по серебряным линиям, — извивы струйки дыма, бечевы кнута. Это был экземпляр для чтений с карандашными пометками на полях. «Пауза. Повышение тона». Я трогала страницы, которых касались ее руки, прижимала к губам мягкую плотную бумагу, уже старую, желтую, беззащитную, как кожа. Уткнувшись носом в разворот, я вдыхала запах всех ее чтений, запах сигарет без фильтра и кофеварки эспрессо, пляжей, аромалампы, выпущенных в ночь слов. Со страниц поднимался ее голос. Угол обложки заворачивался, как парус.

На обороте фотография. Мать в коротком платье с изящными широкими рукавами, длинная челка, острый взгляд. Как кошка, выглядывающая из-под кровати. Та прекрасная девушка была вселенной, носившей в себе слова, гудящие, как гонги, рассыпающиеся в отчаянной пляске, как трели флейты из человеческих костей. На этом снимке ничего еще не случилось. Здесь я была в безопасности — крошка с булавочную головку в ее правом яичнике, и мы были неразделимы.

Когда я стала говорить, меня отправили в школу. Прозвали Белянкой. Я была альбиносом, диковиной. У меня вовсе не было кожи. Просвечивало все, было видно, как бежит кровь. На каждом уроке я рисовала. Рисовала на тетрадных листах, на компьютерных карточках, соединяя точки в новые созвездия.

5

Социальные работники менялись, но по сути были все одинаковы. Вели меня в «Макдоналдс», открывали свои папки, задавали вопросы. «Макдоналдс» меня пугал. Слишком много детей, плачущих, кричащих, прыгающих в ямах с разноцветными мячами. Мне было нечего сказать. На этот раз социальный работник оказался темноволосым мужчиной с короткой эспаньолкой, похожим на карточного валета пик. Квадратные, как лопаты, руки, печатка на мизинце.

Он нашел мне постоянное место. Когда я уезжала из дома на бульваре Креншоу, никто не попрощался. Только девчонка со шрамовыми татуировками стояла на крыльце и смотрела, как я уезжаю. В аллеях и скверах мелькали соцветия джакаранды, когда машина торопливыми стежками прошивала пыльные серо-белые улицы.

До моего нового дома мы ехали через четыре автострады. Свернули на улицу, поднимающуюся вверх, словно трап, — Тухунга, гласили указатели. Низенькие фермерские домики становились сначала все крупнее, потом все мельче, во дворах беспорядок. Тротуары исчезли. На крылечках, словно поганки, росли кучи старой мебели. Старая стиральная машина, ломаные стулья, белая курица, коза. Мы ехали уже не по городу. Машина поднялась на холм, и в полумиле от нас мы увидели каменистую долину, — дети на своих грязных велосипедах чертили следы-узоры на песке, поднимая хвосты белой пыли. На их фоне воздух, тяжело обволакивавший нас, казался безжизненным, вялым.

Машина остановилась в грязном дворе одного из домов, — вернее трейлера, но в нем было так много прикрепленных друг к другу частей, что его называли домом. Заброшенное цевочное колесо в зарослях журавельника. С горшков над широким крыльцом у входа в трейлер свисали космы паучьей травы. На крыльце сидели три мальчика и смотрели на нас. У одного в руках была банка с каким-то животным внутри. Старший поправил очки на носу и что-то сказал через плечо, обернувшись к двери. Вышедшая к нам женщина с пышным бюстом и полными ногами широко улыбалась, крупные белые зубы все наружу. Плоский у основания нос, как у боксера.

Ее звали Старр. В трейлере было темно. Она дала нам по банке сладкой колы, которую мы пили, пока они с социальным работником что-то обсуждали. Старр разговаривала, колыхаясь всем телом, запрокидывая голову назад при каждом всплеске смеха. Между ее грудей поблескивал маленький золотой крестик, и взгляд социального работника никак не мог избежать этой заветной впадины. Ни он, ни она даже не заметили, как я вышла.

Здесь не росли бахромчатые джакаранды, только олеандры и пальмы, опунции и большое перечное дерево. Покрывавшая землю пыль была розовато-бежевая, как песчаник, но небо было широко и спокойно, как безмятежное чело, чистого свинцово-синего цвета. Впервые за несколько месяцев мне на голову не давил потолок.

Старший мальчик, в очках, встал с крыльца.

— Мы идем ловить ящериц. Хочешь с нами? Ящериц ловили обувной коробкой, зарытой в песок. С каким терпением эти маленькие мальчики ждали — молча, замерев на солнце, — пока зеленая ящерица не заползет в ловушку. Тогда они дергали за нитку, и ловушка захлопывалась. Старший мальчик клал под коробку лист картона и переворачивал ее, средний хватал крошечное живое существо и клал в стеклянную банку.

— Что вы с ними делаете? — спросила я. Мальчик в очках удивленно посмотрел на меня.

— Изучаем, конечно.

В банке ящерица сперва рвалась наверх, потом почти не двигалась. В этой стеклянной камере можно было рассмотреть, как она прекрасна — каждую чешуйку, каждый ряд этих гравированных ноготков. Красота, вспыхнувшая благодаря лишению свободы. Над нами маячили горы, утяжеляя пейзаж своим торжественным присутствием. Я вдруг заметила — если пристально на них посмотреть, кажется, что вся эта мощная масса движется к тебе, таща по бокам зеленые пятна полыни. Дунул теплый бриз. Крикнула птица. Кусты чапараля пахнули острой горячей свежестью.

Спускаясь вниз по песку, я петляла между нагретых солнцем валунов. Приложила к одному из них щеку, представляя себя такой же невозмутимой, спокойной, равнодушной к тому, куда река вышвырнула меня во время последней бури. Рядом вдруг вырос старший мальчик.

— Берегись гремучих змей. Они любят нежиться на этих камнях.

Я отпрянула от валуна.

— Техасский гремучник — самая большая из американских змей, — сказал он. — Но они редко жалят выше лодыжки. Просто смотри, куда наступаешь, и не забирайся на камни. А если будешь забираться, смотри, куда кладешь руки. Или делай вот так. — Он поднял небольшой камень и постучал им в ближайший валун, словно в дверь. — Они уползут. Еще будь осторожна со скорпионами. Всегда проверяй туфли, прежде чем надеть, особенно на улице.

Внимательно глядя на этого тощего веснушчатого мальчика чуть младше меня, я старалась понять, зачем он меня пугает. Но он, казалось, скорее хотел похвастаться своими знаниями. Я пошла дальше, рассматривая формы валунов, их голубые тени. Было такое чувство, словно они обитаемы, словно в них прячутся какие-то люди. Мальчик шел за мной.

— Кролик. — Он показал куда-то вниз, в пыль. Следы были едва различимы — два отпечатка побольше, за ним один поменьше, потом еще один. Мальчик: улыбнулся, показав чуть скошенные назад зубы, — он сам чем-то напоминал кролика. Его легко было представить перед телевизором или в библиотеке, но он так же легко мог читать по бледной розоватой пыли, как другие дети читали комиксы, как моя мать читала по картам. Можно ли прочесть по этой пыли мою судьбу?

— Сколько ты всего замечаешь, — сказала я.

Он опять улыбнулся. Хотел, чтобы на него обратили внимание. Мальчик сказал мне, что его зовут Дейви, он родной сын Старр. Еще у нее есть дочь, Кэроли. Два других мальчика, Оуэн и Питер, были приемными, как я. Но и родные ее дети были в приемных семьях, когда Старр была на лечении.

Сколько же детей прошло через это? Сколько таких, вроде меня, болтающихся, как планктон в океане? Как же хрупки эти связи — между матерью и ребенком, между друзьями и членами семьи — связи, которые кажутся вечными. Все, все можно потерять, гораздо быстрее и проще, чем кажется.

Мы пошли дальше. Дейви потянул за ветку куста с ярко-желтыми цветами.

— Ракитник, семейство бобовых.

Из каньона дохнул ветер, деревья затрепетали зеленым и серым.

— Те, что с зеленой корой, — акации паловерде. А рядом с ними — американский граб.

Торжественный покой гор, белые бабочки. Свежий запах лаврового сумаха, который, рассказал мне Дейви, местные индейцы используют для ароматизации воздуха в хижинах. Заросли гигантского райграса, все еще зеленеющего, но уже потрескивающего, как огонь. В безоблачном небе кружили два ястреба и кричали.

Вечером, лежа в спальном мешке, пестревшем ковбоями, мустангами, лассо и шпорами, расстегнув молнию, чтобы стало попрохладнее, я смотрела на Кэроли. Шестнадцатилетняя девушка ростом с ее мать, хмурая, с надутыми губами, она торопливо застегивала блузку.

— Думает, меня можно учить жизни, — сказала Кэроли своему отражению. — Вот что ей взбрело в голову.

По другую сторону тонкой перегородки Старр со своим бойфрендом занимались любовью, — спинка кровати колотилась о доски. Никакой ночной магии, окутывавшей мою мать с ее молодым человеком, чей шепот напоминал перебор струн японской цитры в душистых сумерках.

— Господь всемогущий! — взвыла Старр.

Губы у Кэроли сложились в какую-то неопределенную улыбку, она завязывала шнурки, поставив ногу на кровать.

— Христианкам не положено говорить «Трахни меня, милый». По идее им вообще не положено этим заниматься, но у нее в крови греховный вирус. — Кэроли встала перед зеркалом, расстегнула на дюйм молнию блузки, открывая ложбинку между грудей. Потом протерла пальцем зубы.

Зазвенел звоночек велосипеда, и она распахнула оконную раму. Взобралась на комод, едва не опрокинув свою корзинку с косметикой.

— До встречи утром. Не закрывай окно.

Выбравшись из мешка, я смотрела, как она садится на грязный велосипед, как исчезает на широкой, залитой лунным светом дороге. Темная громада гор проступала на светлом фоне неба, телефонные столбы по обочинам сходились в той точке, где исчезла Кэроли. Я представила себе, что можно пойти по дороге до этой точки исчезновения и выйти, пройдя через нее, в какое-нибудь совершенно другое место.

— Без Иисуса мне бы давно не жить на свете, — сказала Старр, подрезая полуприцеп, оглушительно загудевший в отместку. — Это святая правда. У меня забрали детей, я готова была убивать на большой дороге.

Я сидела рядом с ней в ее «форде-торино», Кэроли горбилась на заднем сиденье, рассматривая ножной браслет, подарок бойфренда Деррика. Старр вела машину слишком быстро, превышая среднюю скорость на дороге, курила одну за другой «Бенсон энд Хеджес 100» и слушала христианское радио. Кроме этого, она успевала рассказывать о том, как была алкоголичкой и кокаинисткой, работала гологрудой официанткой в клубе под названием «Тропиканка».

Старр не была красива, как моя мать, но от нее трудно было оторвать взгляд. Раньше я никогда не видела женщины с такой фигурой. Такие были только на последних страницах «Лос-Анджелес уикли» — красотки, висящие на телефонной трубке. Из нее била неукротимая, ошеломляющая энергия. Старр никогда не переставала разговаривать, смеяться, поучать, курить. Интересно, какой она была под кокаином?

— Мне не терпится показать тебе преподобного Томаса. Ты уже приняла Христа как своего личного Спасителя?

Некоторое время я размышляла, не сказать ли ей, что мы вешаем наших богов на деревьях, но решила не говорить.

— Ну, значит, примешь. Боже, стоит тебе только услышать этого человека, и ты увидишь выход из греховной бездны.

Кэроли закурила «Мальборо», опустила оконное стекло.

— Вот брехливая задница. Как ты только умудряешься глотать это заученное дерьмо?

— «Верующий в Меня, даже если умрет, оживет» — не забывай об этом, мисси, — сказала Старр.

Она никогда не называла нас по именам, даже своих родных детей, только «мистер» или «мисси».

Старр везла нас в соседний город, Санлэнд, где был супермаркет «Кловестайм», — хотела купить мне новые вещи для моей новой жизни. Я никогда не бывала в таких магазинах, одежду мы с матерью покупали на развалах в Венисе. В «Кловестайм» яркие краски набросились на нас со всех сторон. «Розовый»! — кричали они под мерцающими флуоресцентными лампами. «Бирюзовый! Кислотный желтый!» Старр нагрузила меня одеждой и завела вместе с собой в примерочную, чтобы можно было продолжать разговор.

В кабинке она натянула на себя узкое полосатое мини-платье, разгладила его на ребрах, повернулась боком, оценить, как оно смотрится в профиль. Полоски увеличивали и подчеркивали ее грудь и ягодицы, как опарт.[13] Я старалась не рассматривать Старр, но равнодушной остаться было трудно. Интересно, что сказал бы преподобный Томас, увидев ее в таком платье.

Нахмурившись, она стянула платье через голову и повесила обратно на вешалку. Оно все еще сохраняло форму ее фигуры. В маленькой примерочной такое тело было слишком большим испытанием для глаз. Ничего не оставалось, как смотреть в зеркало на нее, на ее груди, почти выпадающие из бюстгальтера. Крестик прятался между ними, будто змея меж камнями.

— Грех — это вирус, так говорит преподобный Томас. Он охватил всю страну, как триппер. Пока в стране есть триппер, от заражения никто не застрахован. И грех то же самое. У нас есть множество самооправданий. Например, какая разница, поднесу я сегодня к носу кокаин или нет? Что плохого в желании всегда наслаждаться? Кому это вредит? — Старр широко открыла глаза, и мне стал виден клей ее накладных ресниц. — Это вредит нам самим, и это вредит Христу. Потому что это заблуждение.

Последнюю фразу она произнесла мягко и ласково, как на занятиях в школе нянек. Я попробовала представить, каково работать в ночном клубе. Каково это — входить с голой грудью в комнату, полную мужчин.

— Вирус сжигает тебя изнутри, и ты заражаешь все вокруг. О, подожди, вот ты услышишь преподобного Томаса! — Она примеряла розовое обтягивающее платье, тянула его вниз на бедрах. Опять нахмурилась: ей не нравилось, как оно сидит на спине. Платье так плотно обтягивало ее, что местами задиралось. — Тебе оно больше подойдет.

Она стремительно стащила платье и протянула его мне. От него пахло ее тяжелыми насыщенными духами — «Обсессион». Когда я разделась, она очень внимательно рассмотрела мое тело, словно решая, купить его или нет. У меня порвалось белье.

— Пора носить лифчик, мисси. Тринадцать лет, скажу я тебе. Мне первый лифчик купили в четвертом классе. Или ты хочешь, чтобы они свисали до колен к тридцати годам?

Тринадцать? Шок от этого известия заставил меня уронить с банкетки груду одежды. Я перебрала в памяти прошедший год. Суд над матерью, все эти вызовы и вопросы, лечение, социальные работники. Где-то между тем и другим мне исполнилось тринадцать лет. Я перешла эту границу во сне, и никто не разбудил меня, чтобы поставить штамп в паспорт. Тринадцать. Мысль была до того оглушительна, что я даже не спорила, когда Старр покупала мне розовое платье, чтобы ходить в церковь, два лифчика, «чтобы ничего не провисло до колен к тридцати годам», упаковку трусов и что-то еще.

Мы зашли в соседний «Пэйлесс»[14] за обувью. Старр сняла со стенда пару красных туфель на высоких каблуках, примерила без носков. Постояла, разглаживая шорты на бедрах, покачала головой, сделала гримасу и поставила их обратно.

— Ну и что, если я так думаю? Кому какое дело, если я выставляю сиськи перед носом у посторонних людей? Это мое дело и ничье больше.

— Мама, пожалуйста, замолчи, — прошептала Кэроли. — Люди смотрят.

Старр протянула мне пару розовых туфель на каблуках, в тон моему платью. Я надела их. Ноги у меня в них были как у Дейзи Дак, но Старр туфли понравились, и она всучила их мне.

— Она запросто могла бы походить в каких-нибудь дурацких спортивных тапочках или в чем-нибудь в этом роде, — сказала Кэроли. — Что ей нужно-то? У нее весь гардероб — двое трусов.

Я выбрала пару туристских ботинок, надеясь, что цена не очень высока. У Старр был огорченный вид, когда я показала их ей.

— Они не очень-то… симпатичные.

Но ведь змеи редко жалят выше лодыжки.

В воскресенье утром Кэроли поднялась рано. Я удивилась, — в субботу ее сон длился до полудня. Но сегодня она была на ногах уже в восемь, одетая, с рюкзачком на спине.

— Ты куда?

— Шутишь, что ли? — Она провела напоследок щеткой по своим рыжеватым волосам. — Я не собираюсь тратить день на разглагольствования Преподобного Нудилы о Крови Агнца. — Она бросила щетку на комод и вылетела из комнаты. — Сайонара!

Входная дверь хлопнула.

Я поняла намек Кэроли и притворилась больной. Старр сурово посмотрела на меня.

— В следующее воскресенье, мисси. — На ней была короткая белая юбка, персиковая блузка и туфли на четырехдюймовых шпильках. Меня обдало сильной струей «Обсессион». — И никаких отговорок.

Только услышав, как «торино» Старр выехал на центральную дорогу, я отважилась одеться и выйти позавтракать. Хорошо было остаться одной. Мальчики играли где-то среди камней, слышались отдаленные звоночки велосипедов. Я как раз принялась за еду, когда бойфренд Старр вышел из спальни, босой, в одних джинсах, натягивая через голову майку. Грудь у него была худая, покрытая густыми завитками, светлыми с сединой, спутанные волосы еще не были собраны в хвост. Он побрел по коридору к ванной, слышен был звук струи в унитазе. Плеск, фырканье, журчание воды. Потом он пошел в большую комнату, взял сигарету из пачки, закурил. Один палец на державшей сигарету руке отсутствовал, на другом не хватало фаланги. Он улыбнулся, заметив, что я смотрю на эту руку.

— Видела, как столяр заказывает столик в ресторане? На троих, пожалуйста! — он поднял искалеченную кисть.

По крайней мере, не переживает по этому поводу. Бойфренд Старр почти нравился мне, хотя было неловко при мысли, что это он был причиной «господа всемогущего» из-за перегородки. Обычный мужчина — худое лицо, темные печальные глаза, длинные седеющие волосы. Мы должны были называть его дядя Рэй. Он открыл холодильник и достал пиво. «Шшш-шшт», — вздохнуло из-под пробки.

— Пропускаешь иисусово шоу? — Он не столько пил пиво, сколько просто лил его в горло.

— Вы тоже.

— Меня хоть стреляй, не пойду, — сказал он. — У меня простая теория: если и есть на свете бог, он такой козел, что никаких молитв не заслуживает. — Дядя Рэй громко рыгнул и улыбнулся.

Я никогда особо не задумывалась о Боге. Знала «Сумерки богов», знала Мировое Древо. Знала об Олимпе с его скандалами, об Ариадне и Вакхе, о Данае с золотым дождем. Знала Шиву, Парвати и Кали, Пеле, богиню вулкана, но о Христе мать запрещала даже упоминать. Она отказывалась ходить на школьные рождественские спектакли. Велела попросить, чтобы вместо меня играла другая девочка.

Единственное, что я ощущала как-то относящимся к Богу, было ясное синее небо и особая тишина, но разве такому молятся?

Дядя Рэй прислонился к двери и курил, глядя во двор на большое перечное дерево, на свой пикап. Прихлебывал пиво, которое держал в одной руке с сигаретой — довольно ловко для человека, лишенного двух пальцев. Прищурил глаза, выдыхая на улицу дым.

— Этот преподобный просто хочет ей вставить. Скоро он велит ей гнать меня, вот тогда-то я и возьмусь за свой тридцать восьмой и прочту ему парочку проповедей. А потом прольется немного Крови Агнца.

Я вылавливала из мюсли цукаты, раскладывала их на краю тарелки — малиновые полумесяцы, зеленые звездочки.

— Это же не грех, если вы поженитесь, — сказала я.

Думала, он не слышит меня, но он слышал.

— Я уже женат, — сказал он, глядя куда-то в сторону перечного дерева, ветки которого струились вниз, словно длинные волосы. — Давненько у меня этот вирус, — ухмыльнулся он через плечо.

Звездочки и полумесяцы падали с бортика в тарелку, и я отправляла их в рот.

— А где ваша жена?

— Понятия не имею. Года два-три уже ее не видел.

У него был такой невозмутимый вид, словно ему все равно, что кто-то живет на свете, нося его имя, часть его жизни в себе, а он даже не знает, где сейчас этот человек. Голова закружилась, словно при качке, когда хочется схватиться за что-то тяжелое и держаться за него. Вот она, жизнь, которую мне предстоит жить, — никто не связан друг с другом, люди цепляются за кого-то, как за камень в прибое, но их тут же смывает. И меня может смыть, пока я расту. Мать тоже может потерять меня из виду и через несколько лет на вопрос обо мне так же пожать плечами: «Года два-три уже ее не видела».

Стало больно, как от удара в живот. Можно уйти на годы и никогда больше не увидеться с ней. Вот так. Запросто. Люди теряют друг друга, ладони выскальзывают в толпе одна из другой. Я могу больше никогда не увидеть ее. Эти пустые глаза в сухом аквариуме, согнутая спина. Господи, как же я могла не думать об этом все эти месяцы? Мне нужна мать, нужно держаться за что-то, чтобы не смыло.

— Эй, ты чего? — дядя Рэй подошел ко мне и сел рядом за стол. Потушил сигарету о банку с пивом, взял меня за руку. — Не плачь, малыш. Что случилось? Скажи дяде Рэю.

Но я только вздрагивала от рыданий, острых, мучительных, как бритвенные порезы.

— По маме скучаешь?

Я кивнула. Словно две горячие руки сжимали мне горло, выдавливая из глаз соленую воду. Из носа текло. Рэй подвинул стул и обнял меня, протянул носовой платок. Я уткнулась лицом ему в грудь и расплакалась, слезы и сопли промочили футболку. Хорошо, когда тебя обнимают, когда крепко держат. Хорошо было вдыхать его запах — запах сигарет, потного тела, пива и свежей древесины, какой-то зелени.

Он держал меня, надежно и крепко, он не дал бы уплыть неизвестно куда. Разговаривал со мной, говорил, что никто меня не обидит, что я отличная девчонка, что все будет хорошо. Потом вытер мне щеки ладонью, поднял за подбородок мое лицо, отвел волосы с глаз.

— Ты здорово по ней скучаешь, а? Скажи-ка, она тоже симпатичная, как ты?

Глаза у него были такие грустные и добрые, что я даже чуть улыбнулась.

— У меня есть фотография. — Я бросилась к себе в комнату и принесла последнюю книжку матери, «Пыль». Бережно провела рукой по ее лицу на задней обложке, где был снимок с побережья Биг-Сюр. Огромные камни в прибое, прибитые к берегу бревна. Ее рыбацкий свитер, волосы, подхваченные ветром. Она была похожа на Лорелею, только что потопившую корабль. Одиссею пришлось бы опять привязывать себя к мачте.

— Ты будешь красивее, — сказал он. Вытерев нос о рукав футболки, я улыбнулась.

Люди иногда застывали посреди рынка, глядя на мать. Не так, как смотрели на Старр, их поражала совершенная красота Ингрид. Их поражало, что она ходит на рынок и ест, как все. Обладание подобной красотой я даже представить себе не могла. Не осмеливалась. В этом было что-то сверхъестественное, пугающее.

— Не может быть.

— Может, может. Просто у тебя другой тип. Ты милашка. У твоей матери такой вид, будто она кусается, — я не против, грубость тоже заводит, но ты понимаешь, о чем я. К тебе будут липнуть, как мухи к меду. — Он так внимательно смотрел в мое поникшее лицо, так ласково меня утешал. — Слышишь? Ты будешь штабеля поклонников раздвигать, когда захочешь прогуляться.

Никто никогда не говорил мне такого. Даже если он просто врал, чтобы мне стало легче, — разве мое настроение хоть кого-нибудь сейчас волновало?

Рэй пролистал несколько страниц.

— Смотри, тут одно про тебя есть.

Я быстро перевернула лист, щеки вспыхнули. Я знала это стихотворение.

Шш-шшш,

Астрид спит.

Вот розовый родник безмолвных губ,

Нескладная нога свисает,

Как незаконченная фраза.

Созвездие веснушек, словно

Возможностей на жизненном пути.

Она ракушка каури, откуда

Мне слышен шепот нераскрытой женщины…

Мать читала его на выступлениях, а я сидела за своим столиком и рисовала, делая вид, что не слышу ее, что она описывает не меня, не мое тело, не мои нескладные детские ноги. Это стихотворение я терпеть не могла. Она что, думала, я не понимаю, о чем она говорит? Что мне все равно, кому она это читает? Нет, она думала, раз я ее дочь, то принадлежу ей и она может делать со мной все, что хочет. Превращать меня в стихотворение, выставить в его рамке мои куриные кости, мою ракушку каури, мою нераскрытую женщину.

— Что с ней случилось? — спросил дядя Рэй.

— Убила своего бойфренда, — сказала я, опустив глаза на ее фотографию. Этот профиль пронзал мне ребра, буравил внутренности, рвал правое легкое. С ресницы сорвалась слеза, упала на ее черно-белое лицо. Я размазала каплю по странице. — Она сейчас в тюрьме.

Рэй пожал плечами. Словно это было в порядке вещей. Хорошим не назовешь, конечно, но ничего особенного.

Восьмой класс я заканчивала в средней школе Маунт-Глисон, моей третьей школе в этом учебном году. Никого там не знала, ни с кем не хотела знакомиться. На ланч мы ходили с Дейви. Устраивали викторины с карточками, которые он сделал. Как называется детеныш хорька? Котенок. Сколько котят в помете? От шести до девяти. Созвездие Андромеда. Основная особенность? Большая туманность Андромеды. Самый интересный объект наблюдения? Двойная звезда Гамма Андромеды. Расстояние до Земли? Два миллиона световых лет. Аномалии? В отличие от других спиральных туманностей, которые с огромной скоростью удаляются от нас, Андромеда приближается к нам на триста километров каждую секунду.

Социальный работник часто посещал наш трейлер, сидел со Старр, стараясь принять выигрышную позу на крыльце под космами паучьей травы. Однажды он сказал, что мою мать перевели в женскую тюрьму рядом с Чино и после четверга к ней допускаются посетители. В тюрьме работает служба, организующая посещения родителей-заключенных их детьми, и скоро я поеду на свидание с ней.

Вспомнив ужас последнего свидания, я не знала, смогу ли снова это пережить. Что, если она до сих пор такая, похожая на зомби? Эта мысль была невыносима. И еще я боялась тюрьмы, решеток и рук, скользящих меж прутьями. Лязга их железных кружек. Как могла там жить моя мать, которая любила ставить белые цветы в хрупкую стеклянную вазу, которая часами могла спорить о значении поэзии Фроста?

Нет, я знала, как. Подавленно сидя в углу, вполголоса шепча стихи, обирая беспокойными пальцами катышки с одеяла — вот как. Получая без всякого повода удары от тюремщиков, от других заключенных. Она не умела пригибаться в нужный момент, держаться подальше от радара.

А что, если она просто не хотела видеть меня? Винила за то, что я не сумела помочь ей? Восемь месяцев прошло с того дня в тюрьме, когда она даже меня не узнала. Ночью я несколько раз собиралась отказаться от свидания. Но в пять уже была на ногах, вымылась под душем, оделась.

— Запомни, никаких джинсов, ничего синего, — твердила мне Старр накануне вечером. — Ты же хочешь, чтобы тебя выпустили обратно, или нет?

Напоминания были излишни. Я надела новое розовое платье, под него новый лифчик, туфли Дейзи Дак. Хотелось показать ей, что я взрослею и могу самостоятельно заботиться о себе.

Фургон приехал в семь. Пока Старр подписывала бумаги, водитель не сводил глаз с ее форм под купальным халатом. В салоне уже сидел мальчик. Я села напротив него, тоже у окна. До выезда из города мы забрали еще троих.

День был облачный, хмурый, мелкий июньский дождик оседал на ветровом стекле каплями-бисеринками. Не было видно ни перекрестков, ни эстакад, они вдруг появлялись в моросящей мгле и тут же исчезали, мир вокруг фургона словно создавался и уничтожался. Меня от этого стало укачивать. Я приоткрыла окно. Мы уехали уже далеко, вокруг тянулись бесконечные пригороды. Если бы можно было узнать, какой я ее увижу. Я даже представить себе не могла мать в тюрьме. Она не курила, не плевалась, не ковырялась в зубах. Не говорила «сука» или «гребаный». Она знала четыре языка, читала наизусть Т. С. Элиота и Дилана Томаса, пила «лапсанг сушонг»[15] из полупрозрачной фарфоровой кружки. Даже в «Макдоналдсе» ни разу не была. Жила в Амстердаме и в Париже. Во Фрайбурге, на Мартинике. Что она могла делать в тюрьме?

В Чино мы свернули с автострады и направились на юг. Я старалась запомнить дорогу, чтобы сориентироваться, когда увижу ее во сне. Мы проехали престижные районы, потом не очень престижные, потом новостройки, чередующиеся со складами лесоматериалов и пунктами аренды сельскохозяйственной техники. Наконец совсем выехали из города и понеслись по дорогам без указателей. За окном промелькнуло лишь несколько маленьких молочных ферм, обдавая нас запахом навоза.

Справа показался комплекс каких-то зданий.

— Нам сюда? — спросила я девочку рядом со мной.

— Это ОДМ.

Я непонимающе помотала головой.

— Орган по делам молодежи.

Дети не отрывали от него мрачного взгляда, пока здания не исчезли из виду. Мы тоже могли бы оказаться здесь, за колючей проволокой. В гробовом молчании проехали мимо мужского отделения «Калифорния Инститьюшн», показавшегося в полях, в стороне от дороги. Потом мы свернули на покрытый свежим асфальтом проезд, мелькнул магазинчик с плакатом «Упаковка „Будвайзера“ — $5.99». Я хотела запомнить все. Дети взялись за свои рюкзачки и сумки. Стало видно тюрьму — дымовая труба, водонапорная башня, вышка. Здание, обшитое алюминием, как трейлер Старр. Это было совсем не похоже на то, что я себе представляла. Мне мерещились сцены «Любителя птиц из Алькатраса» и «Я хочу жить!» с матерью вместо Сьюзен Хейуорд. Между невысокими кирпичными зданиями тюрьмы были большие лужайки, засаженные деревьями, с клумбами роз и зеленой газонной травой. Это напоминало бы скорее провинциальную школу, чем тюрьму, если бы не вышки с охранниками, не колючая проволока.

На деревьях хрипло орали вороны. Словно рвали что-то на части — не для еды, так, для развлечения. Мы вошли в будку охраны, назвали свои фамилии. Нас пропустили сквозь рамку металлоискателя, проверили сумки. У одной девочки отобрали пакет. Никаких передач, все только по почте. Посылки разрешаются четыре раза в год. Лязг тяжелой двери за спиной заставил нас вздрогнуть. Теперь мы были в тюрьме.

Мне велели сесть за оранжевый летний столик под деревом и ждать. Тошнота от поездки в фургоне еще не прошла, я сильно волновалась. Я не знала даже, смогу ли узнать ее. Было холодно, жалко, что свитер остался в трейлере. Что она скажет, увидев меня в лифчике и на каблуках?

За оградой дворика для свиданий толпились женщины. Заключенные, лица, словно маски. Они насмехались над нами. Одна присвистнула, показав на меня, чмокнула кончики пальцев. Ее товарки расхохотались. Они хохотали и хохотали, не могли остановиться. Этот смех был похож на хриплое карканье.

Матерей пропускали во дворик сквозь калитку с другой стороны. На них были джинсы, рубашки, серые свитера, спортивные костюмы. Моя мать ждала, когда женщина-охранник пропустит ее. Она была в прямом джинсовом платье с пуговицами спереди, но на ней синий цвет был ярким, живым, как песня. Светлые волосы были обкромсаны вокруг шеи каким-то бездарным парикмахером, но синие глаза стали чисты и пронзительны, как высокий скрипичный звук. Никогда она не была так прекрасна. Я встала и вдруг не смогла двинуться дальше, стояла, дрожа, пока она шла ко мне, обнимала, прижимала к себе.

Дотронуться до нее, обнять после стольких месяцев! Я прижалась к ее груди, она целовала меня, нюхала мои волосы. От нее больше не пахло фиалками, только стиральным порошком и джинсовой тканью. Мать подняла в ладонях мое лицо, целовала его, все целиком, вытирала мне слезы крепкими пальцами. Так же твердо усадила меня рядом с собой.

Я изголодалась по ее прикосновениям, движениям, звуку голоса, по квадратным передним зубам и чуть закругленным следующим, по ямочке на одной щеке, левой, по этой полуулыбке, по чудным синим глазам с белыми крапинками — как рождающиеся галактики в небе! — по неизменно твердым, совершенным линиям ее лица. В ее внешности не было ничего от заключенной, казалось, она только что свернула с улочки в Венисе, держа под мышкой книгу, и теперь собралась посидеть в кафе на берегу океана.

— Не плачь. Викинги не плачут, ты помнишь?

Я кивнула, но слезы опять застучали по оранжевому винилу столика. «Луи», нацарапал кто-то на нем. «18-я улица». «Сучка».

Женщина за забором дворика для свиданий свистела, выкрикивала что-то — обо мне или о матери. Мать подняла голову, женщина поймала ее взгляд, как удар в лицо. Замерла, словно замороженная, с незакрытым ртом, потом быстро отвернулась, делая вид, что кричала не она.

— Ты так прекрасна, — сказала я, трогая ее волосы, воротник платья, щеку — совсем не мягкую.

— Тюрьма по мне, — сказала она. — Здесь никто не лицемерит. Либо ты, либо тебя, и все это знают.

— Мне так тебя не хватает, — прошептала я. Она обняла меня, прижала ладонь мне ко лбу, уткнулась губами мне в висок.

— Я здесь не навсегда. Я достойна большего, чем сидения за решеткой. Обещаю тебе, что выберусь рано или поздно. Однажды ты взглянешь в окно и увидишь меня.

Ее твердое, полное решимости лицо, резкие скулы-лезвия, пронзительные глаза и правда вселяли веру.

— Я боялась, что ты будешь сердиться на меня.

Мать отстранилась, взяв меня руками за плечи.

— Почему ты так решила?

Потому что я не сумела солгать и выгородить тебя. Вслух я этого не сказала.

Мать снова меня обняла. В этих крепких руках, в этих объятиях мне хотелось бы остаться навсегда. Можно ограбить банк, получить приговор, и мы будем вместе. Мне хотелось свернуться клубком у нее на коленях, раствориться в ее теле, стать ее ресницей, сосудиком у нее на бедре, родинкой на шее.

— Здесь очень плохо? Они издеваются над тобой?

— Не так сильно, как я над ними, — сказала мать, и я знала, что она улыбается, хотя видела только джинсовый рукав и запястье, на котором еще держался легкий загар. Пришлось чуть высвободиться, чтобы увидеть ее лицо. Да, она улыбалась, улыбалась своей полуулыбкой с запятыми в углах рта. Я потрогала их. Мать поцеловала мои пальцы.

— Меня записали на работу в конторе. Я сказала, что скорее буду мыть туалеты, чем печатать их бюрократическое дерьмо. О, они со мной не церемонятся. Я в артели разнорабочих. Мету полы, пропалываю грядки, только, конечно, здесь, за забором. Считается, что я не склонна к нарушениям режима. Представляешь? Я не собираюсь здесь учить неграмотных, вести поэтическую студию или как-то еще кормить эту машину. Служить я не буду. — Она зарылась носом в мои волосы, вдыхая их запах. — Твои волосы пахнут хлебом. Клевером и орехами. Я хочу запомнить тебя вот такой, в этом розовом платье цвета несбыточной надежды, в этих туфлях для школьного бала. Конечно, твоя приемная мать постаралась. Розовый цвет — клише из клише.

Я рассказала ей о Старр, о дяде Рэе, о других детях, о грязных велосипедах, о грабе и акации паловерде, об оттенках валунов в долине, о горах и о ястребах. Рассказала и о вирусе греха. Мне нравился звук ее смеха.

— Пришли мне рисунки, — сказала она. — Рисовала ты всегда лучше, чем писала. Видимо, поэтому ты не пишешь мне, ни о какой другой причине я даже думать не могу.

Так можно было писать?

— Ты тоже ни разу не написала.

— Ты не получала мои письма? — Ее улыбка исчезла, лицо стало плоским и серым, маскообразным, как у женщин за забором. — Дай мне свой адрес, я напишу прямо туда. Ты тоже пиши мне напрямую, не через социального работника. Это моя ошибка. О, мы приспособимся. — В ее глазах снова вспыхнули сила и ясность. — Мы хитрее их, la petite.[16]

Адрес трейлера Старр я не знала, но мать сказала мне свой, велела повторить его снова и снова, чтобы я не забыла. Память никак не хотела впитывать его. Ингрид Магнуссен, заключенная W99235, «Калифорния Инститьюшн», Корона-Фронтера.

— Пиши мне, где бы ты ни оказалась. Хотя бы раз в неделю. Или присылай рисунки — Бог свидетель, визуальная обстановка здесь оставляет желать лучшего. Особенно мне хотелось бы посмотреть на бывшую гологрудую танцовщицу и сурового столяра дядю Эрни.[17]

Последняя ее фраза больно царапнула меня. Дядя Рэй был рядом, когда мне нужна была помощь. А она даже не знала его.

— Его зовут Рэй, он очень хороший.

— О-о-о, — сказала она, — держись подальше от дядюшки Рэя, особенно если он такой хороший.

Мать оставалась здесь, за забором, а я уходила туда, в большой чужой мир. Там у меня появился друг. Как она могла отнимать его у меня?

— Я все время о тебе думаю, — сказала мать. — Особенно по ночам. Представляю, где ты сейчас, как ты. Когда все спят, в тюрьме становится тихо, и я представляю тебя так ясно, что почти вижу. И пытаюсь общаться с тобой. Ты никогда не слышала мой голос, не чувствовала моего присутствия в комнате? — Она пропустила меж пальцами прядь моих волос, меряя их длину. Кончики доставали мне до локтя.

Да, я чувствовала ее. Слышала ее голос. «Астрид? Ты не спишь?»

— Да, поздно ночью. Ты всегда долго не могла заснуть.

Мать поцеловала меня в самую макушку.

— Ты тоже. Теперь расскажи мне о себе. Я хочу знать о тебе все.

Странная мысль. Раньше она никогда не хотела что-то узнать обо мне. Долгие дни, монотонность тюремной жизни вернули ее ко мне, к мысли о том, что где-то у нее есть дочь. На горизонте показался край солнца, и туман над землей засветился, как бумажный фонарь.

6

В следующее воскресенье я проспала. Если б не сон о матери, этого не случилось бы. Сон был чудесный. Мы были в Арле, шли по темной кипарисовой аллее вдоль могил с цветущими анемонами. Ей удалось бежать из тюрьмы — косила газон у забора и просто ушла, улучив минуту. Острые тени-копья на земле, медово-солнечный Арль, римские развалины, наше маленькое пособие. Если бы не мучительное желание продлить этот сон, еще раз увидеть подсолнухи Арля, я встала бы, когда мальчишки убегали на улицу.

Теперь я дремала на переднем сиденье «торино». Сзади охала Кэроли, — ночью она пробовала какие-то таблетки на вечеринке с друзьями и теперь мучилась головной болью. Старр застала нас обеих спящими. По радио пела Эмми Грант, Старр подпевала ей. Волосы у нее сегодня были собраны в «конский хвост», как у Бриджит Бардо, в ушах звенели длинные серьги. Вид у нее был такой, словно мы направлялись в бар на коктейль, а не в Истинную Ассамблею Христа.

— Как я все это ненавижу, — сказала мне на ухо приемная сестра, когда мы шли по церковному двору за ее матерью. — Честное слово, убила бы кого-нибудь за пару колес.

Ассамблея собиралась в блочном бетонном здании с линолеумным покрытием на полу и дымчатыми стеклами в окнах вместо цветных. Со стены в глаза бил огромный крест из светлого дерева, на органе играла женщина с пышной прической. Мы сели на белые складные стулья — слева Кэроли с мрачным лицом, справа у прохода Старр, светящаяся от восхищения.

Орган заиграл крещендо, и к кафедре подошел мужчина в темном костюме с галстуком, в начищенной обуви. Он напоминал скорее бизнесмена, чем священника. Я думала, преподобный Томас будет в мантии вроде тех, что студенты надевают на церемонию выпуска. Коротко стриженные каштановые волосы с аккуратным пробором блестели под цветными лампами, как целлофан. Старр села еще прямее, в надежде, что он заметит ее.

Когда он заговорил, я с удивлением заметила дефект его произношения. Он глотал «л» — вместо «любовь» получалась «йюбовь», «оживий» вместо «оживил».

— Мы были мертвы во грехе, но Он оживил нас, дал всем новую жизнь во Христе. Ранами Его мы исцелились, Распятием спаслись. Он возвысил нас до чистоты и святости жизни вечной. — Преподобный воодушевленно поднял руки. Он знал свое дело. Знал, когда лучше разбрасывать камни и когда собирать их, умел, сделав паузу, обрушиться на сомневающихся. У него были сверкающие глаза, приплюснутый нос и широкий безгубый рот, который делал его похожим на Маппета, голова у него как будто целиком открывалась и закрывалась при каждом слове. — Да, мы можем начать новую жизнь, даже когда умираем от… греховного вируса.

Кэроли слегка дернулась на стуле, нарочно заставив его скрипнуть. Старр шлепнула ее по руке, толкнула меня и показала на преподобного, словно в зале можно было смотреть еще хоть на что-то кроме него.

Преподобный Томас начал рассказ об одном молодом человеке. Он жил в шестидесятые годы, и сердце у него было доброе, но он считал, что волен делать по своему усмотрению что угодно, если это не причиняет вреда другим.

— Он познакомился с гуру, который научил его искать истину в себе самом. — Преподобный помолчал и улыбнулся, как будто мысль об истине в себе самом была нелепой и предосудительной, некой красной лампочкой, предупреждающей о беде. — Судите сами, в чем истина.

Преподобный опять улыбнулся, я заметила, — эта пауза с улыбкой всегда появлялись в его речи, когда он говорил о чем-то, не заслуживающем одобрения. Мне это напомнило человека, который клал пальцы собеседника на дверной косяк, а потом улыбался и разговаривал с ним, ударяя дверью по пальцам.

— О, тогда этот парень не был одинок в своем мировоззрении, — продолжал он, сверкая пуговичными глазами. — «Люди, обладайте» — таков был лозунг тех дней. «Если вы хотите чего-то, это вещь хорошая, потому что вы хотите обладать ею». Никто не думал о Боге, о смерти. Только о своем собственном удовольствии. — При слове «удовольствие» он улыбнулся — так, словно оно было крайне гадко, просто омерзительно, и ему было жаль слабых людей, которые им дорожили. — Если кто-нибудь говорил о сознании, об ответственности, его выставляли на посмешище: «Не выступай, парень. Не будь занудой». И наш молодой человек невольно заразился этим смертельным вирусом.

Он проник в его сердце, ослабил критическую работу разума, разрушил совесть. — Преподобный Томас, казалось, говорил это с большим удовлетворением. — Прошло не так много времени, и он уже не видел существенной разницы между добром и злом. Что могло получиться из этого парня? Неудивительно, что он стал убийцей, одним из «семьи» Мэнсона.[18]

К этой минуте я уже полулежала на стуле, как Кэроли. Запах духов Старр и картавая речь преподобного вызывали тошноту и спазмы в желудке.

— Но в тюрьме, к счастью, молодому человеку было откровение. Он понял, что стал жертвой свирепой эпидемии греховного вируса, и с помощью своего соседа-заключенного открыл для себя Бога, жизненно необходимую сыворотку Его Крови. Он стал проповедовать другим заключенным, давать безнадежным надежду. И хотя его в двадцать пять лет приговорили к пожизненному заключению, его жизнь не проходит впустую. В ней появился смысл — помогать другим, нести Благую Весть людям, которые никогда не задумывались ни над чем кроме своих собственных сиюминутных желаний. Он был спасен, он стал новым человеком, заново родился в Боге.

Мне было нетрудно представить «сына» Мэнсона в тюрьме — его злобную твердость, извращенные мысли, мысли убийцы. И вот что-то произошло с ним. В жизнь пришел свет, показавший ему ужасную правду о его преступлении. Я представила муку этого человека, когда он понял, каким чудовищем стал, понял, что он просто так, ни за что разрушил свою жизнь. Он мог совершить самоубийство, наверное, один шаг отделял преступника от этого. Но мелькнул луч надежды — на то, что жизнь может быть другой, что в ней может быть какой-то смысл, в конце концов. И он молился, и Дух Божий вошел в его сердце.

И сейчас, вместо того чтобы год за годом убивать время в «Сан-Квентин»[19] ходячим трупом, ненавидя себя и все на свете, он стал человеком, у которого есть цель, в котором светит свет. Я понимала это. И верила.

— Есть одно средство от этой эпидемии, от вируса, разрушающего нашу жизненную реальность, — говорил преподобный Томас, раскрыв руки, как для объятий. — Мощная вакцина против смертоносной инфекции, поразившей человеческое сердце. Но мы должны осознать, что находимся в опасности. Должны согласиться с печальным диагнозом, с тем, что, следуя нашим мимолетным желаниям вместо Божьего замысла, мы заражаемся этой ужасной чумой. Мы должны принять свою ответственность перед высшей силой, принять и понять собственную уязвимость.

Вдруг у меня перед глазами встала картина, которую я все эти месяцы старалась не вспоминать. Мой звонок Барри, когда я хотела предостеречь его, но повесила трубку. Сейчас я чувствовала в руке тяжесть этой трубки, которую клала на рычаг. Мою собственную ответственность. Инфекцию в моем сердце.

— Нам нужны Христовы антитела, чтобы справиться с болезнью наших душ. А те, кто выбрал угождать себе, а не Отцу Небесному, испытает на себе все гибельные последствия этого.

Это больше не казалось мне отвлеченной картинкой. То, о чем говорил преподобный Томас, было правдой. Я тоже заразилась. Я давно уже ношу в себе эту болезнь. У меня на руках кровь. Я думала о своей матери, прекрасной женщине, сидящей в тюремной камере, чья жизнь совсем остановилась. Как у того «сына» Мэнсона. Мать никогда не верила ни в кого, кроме себя, ни в Божественный закон, ни в моральные принципы. Она считает, что может судить все на свете, даже приговорить человека к смерти, просто потому что таково ее желание. Она даже не искала оправданий тому, кого карала. Совесть не мучила ее. «Служить я не буду». Так говорил Стефан Дедал в «Портрете художника», но это слова Сатаны. Вот в чем было Грехопадение. Сатана не захотел служить.

Пожилая женщина встала перед хором и запела: «Той Кровью, что Господь пролил, Он на Голгофе искупил…» У нее был хороший голос. Я плакала, слезы лились и лились. Мы с матерью умирали, разрушались изнутри. Если бы только у нас был Бог, Иисус, нечто большее, чем мы сами, во что можно было бы верить, мы исцелились бы. И у нас началась бы новая жизнь.

В июле меня крестили в Истинной Ассамблее Христа. Неважно, что это сделал преподобный Томас — каким лицемером он был, как заглядывал в вырез Старр, как обшаривал глазами ее фигуру, когда она поднималась по лестнице впереди него! Он погрузил меня в маленький квадратный бассейн за зданием Ассамблеи, я закрыла глаза, и хлорированная вода потекла в нос. Как мне было нужно, чтобы дух вошел в мое тело и очистил меня. Я хотела исполнить Божий замысел, Его план на мою жизнь, потому что знала уже, куда приведут мои собственные замыслы и планы.

Потом мы пошли в гриль-бар рядом с Ассамблеей отпраздновать это событие. Раньше никто не устраивал праздников в мою честь. Старр подарила мне Библию в белом переплете, некоторые стихи в ней были выделены красным курсивом. Кэроли и мальчики — набор цветной почтовой бумаги, в уголке каждого листка голубок нес в клюве ленточку с надписью «Хвалите Господа». Должно быть, Старр выбирала. Дядя Рэй подарил мне золотой крестик на цепочке, хотя считал, что крестятся только болваны.

— Ты что, всерьез веришь в эту чушь? — прошептал он мне на ухо, помогая надеть цепочку.

Я приподняла волосы, чтобы он ее застегнул, и тихо ответила:

— Мне же нужно во что-нибудь верить.

Теплые руки вокруг шеи, большие, тяжелые. Доброе некрасивое лицо рядом с моим, печальные карие глаза. Я вдруг поняла, что он хочет меня поцеловать. Почувствовала где-то внутри. Увидев, что я это чувствую, он покраснел и отвел глаза.

Дорогая Астрид!

ТЫ В СВОЕМ УМЕ? Как ты могла 1) креститься, 2) называть себя христианкой и 3) писать мне на этой нелепой бумаге? И не смей подписываться «возрожденная во Христе»! Ты что, не слышала, что Бог умер, умер сотни лет назад, сложил от скуки свои полномочия, решил поиграть в гольф вместо всей этой ерунды! Я старалась воспитать в тебе чувство собственного достоинства, уважение к своей личности, а теперь ты сообщаешь мне, что променяла все это на разноцветную открытку с Иисусом? Я посмеялась бы, не будь это так отчаянно глупо и грустно.

Как ты посмела уговаривать меня считать Иисуса своим Спасителем, омыть мою душу в Крови этого Агнца? Далее не думай пытаться «спасти» меня. Я не стану искупать свои грехи. Я НИ В ЧЕМ НЕ РАСКАИВАЮСЬ. Любая женщина, если у нее есть хоть капля самоуважения, сделала бы тоже самое, если не больше.

Вопрос о природе добра и зла навсегда останется одной из самых захватывающих философских проблем, вместе с проблемой бытия как такового. Я оспариваю не столько твою точку зрения, сколько твой интеллектуально убогий подход. Если творить зло означает действовать согласно своим взглядам и желаниям, ставить себя в центр собственной вселенной и жить по своим собственным правилам, то любой художник, любой мыслитель, любой незаурядный человек — само зло. Ведь мы дерзаем смотреть на мир собственными глазами, а не повторять прописные истины, доставшиеся людям от так называемых Отцов. Эта дерзость собственного взгляда и есть огонь, украденный у богов. В этом наше предназначение, это двигатель развития человечества как биологического вида.

Да здравствует Ева!

Твоя мать.

Я молилась за ее обращение и спасение. Она посягнула на человеческую жизнь, потому что ее унизили, помешали считать себя валькирией, безупречной воительницей, не знающей страха и слабости, хотя ее слабость была просто любовь. И она отомстила. «Легко судить других и оправдывать себя, — написала я ей. — Ты сделала это потому, что считала себя жертвой. Будь ты по-настоящему сильной, ты могла бы стерпеть унижение. Только Иисус может дать нам силы бороться с искушениями».

В ответ она прислала мне цитату из Мильтона, из речи Сатаны в «Потерянном рае»:

Мы безуспешно

Его Престол пытались пошатнуть

И проиграли бой. Что из того?

Не все погибло: сохранен запал

Неукротимой воли, наряду

С безмерной ненавистью, жаждой мстить

И мужеством — не уступать вовек.

А это ль не победа?[20]

Дядя Рэй учил меня играть в шахматы по книге «Уроки Бобби Фишера». Сам он начал играть во Вьетнаме.

— Надо же было как-то убивать время, — сказал он, поглаживая острую шляпку белой пешки.

Эти шахматы он вырезал там, не спеша, — слонов в виде вьетнамских мандаринов или толстых Будд, коней со скульптурными шеями, причесанными гривами. Я даже представить не могла, как он сидел вот так месяцами и терпеливо вырезал их швейцарским ножом, когда вокруг рвались бомбы.

Мне нравился строгий порядок игры, холодный расчет вариантов, твердость каждого шага фигурок. Игра шла почти каждый вечер, когда Старр ходила на собрания анонимных алкоголиков, анонимных кокаинистов или в кружок изучения Библии, а ребята смотрели телевизор. Дядя Рэй клал на подлокотник кресла трубку с травой и курил, ожидая моего хода.

В тот вечер ребята смотрели передачу про животных. Оуэн, самый младший, сидел в обнимку с плюшевым жирафом и грыз ногти, а Питер снова и снова накручивал на палец прядь волос. Дейви объяснял им поведение животных.

— Это Смоки, альфа-самец. — В очках у него отражался свет от экрана.

Дядя Рэй ждал моего следующего хода, задумчиво глядя на меня. От этого взгляда мое сердце распускалось, как луноцвет, я чувствовала его тепло на лице, на шее, на распущенных волосах. Словно луч. На экране было белое поле, волки, охотящиеся парами, их странные желтые глаза. Рэй как будто проявлял фотоснимок, и мое изображение прорисовывалось под его взглядом.

— Ой, не надо! — вскрикнул Оуэн, вцепившись в жирафа, когда волки на экране схватили оленя за горло и повалили.

— Это закон природы, — сказал Дейви.

— Смотри. — Рэй показал на экран черным слоном, которым делал ход. — Если бы Бог спас оленя, волк умер бы с голоду. Как он может миловать одного за счет другого? — Он никак не мог смириться с тем, что я стала христианкой. — Хорошим людям фартит не больше, чем всем прочим. Будь ты хоть святым каким-нибудь долбаным, все равно можешь запросто подхватить лихорадку или наткнуться на «попрыгунью Бетти».[21]

— По крайней мере, тебе есть куда отступать, — сказала я, теребя крестик на шее. — У тебя будет карта и компас.

— А если Бога нет?

— Надо действовать так, словно Он есть, это тоже самое.

Рэй посасывал трубку, наполняя комнату едким дымом, пока я изучала положение на доске.

— А что твоя мать говорит по этому поводу?

— Она говорит: «Лучше царить в аду, чем прислуживать на небесах».

— Люблю таких женщин.

Я не стала ему говорить, что она называла его дядей Эрни. За перегородкой пел сверчок. Смахнув волосы с лица, я подвинула слона к его коню, угрожая съесть. Тепло его взгляда чувствовалось на моей голой руке, на плечах и губах. Его восхищение моей красотой и правда делало меня красивой. Никогда еще я не была красивой в чьих-то глазах. Вряд ли это против Христа, думала я. Любовь нужна каждому.

Во дворе послышался шум мотора «торино», скрип шин по гравию. Обычно Старр не возвращалась так рано. Я приуныла. Рэй обращал на меня внимание только когда Старр не было дома, а в ее присутствии я снова становилась лишь одной из детей. Что она будет делать дома так рано? Обычно она сидела на своих собраниях до одиннадцати, пила кофе с алкоголиками или обсуждала стихи из Иоанна с прихожанками Ассамблеи.

— Черт! — Дядя Рэй успел сунуть в карман трубку как раз когда распахнулась дверь и одновременно хлопнула электронная мухобойка.

На секунду Старр замерла в дверях, окинула взглядом нас с Рэем, ребят, заворожено глядящих на экран. Похоже, ей самой было странно так рано оказаться дома. Упали ключи, Старр нагнулась за ними, едва не выронив груди из выреза платья.

Дядя Рэй смотрел на нее. Она улыбнулась, сбросила туфли, села на ручку его кресла и поцеловала его. Видно было, как она лезет языком ему в ухо.

— Отменили собрание? — спросил он.

Была моя очередь ходить, но его это не интересовало.

— Иногда я так устаю от этого нытья… — Она закинула руку ему на плечо, втиснулась грудью в шею. — Вечно разбираешься со всем этим дерьмом… — Старр взяла с доски моего белого коня. — Как они мне нравятся. Почему ты меня не научишь, миленький?

— Да я пытался как-то раз, — протянул он неясным воркующим голосом и поцеловал ее грудь прямо перед моим носом. — Не помнишь? Ты так разбушевалась, даже перевернула доску. — Он выхватил у нее коня и поставил его обратно на доску. Король на пятую клетку.

— Это было в пору моего пьянства.

— Могут ли белые поставить мат в один ход? — спросил он, повторяя Бобби Фишера.

— В один ход? — Старр пощекотала ему нос завитой прядью. — Звучит не больно-то заманчиво.

Конь белых берет черного слона. Я передвинула искусно вырезанную фигурку.

— Мат.

Но они целовались, не замечая меня. Потом Старр велела ребятам идти спать и повела дядю Рэя в их комнату.

Всю ночь я лежала в своем спальном мешке с лассо и скачущими мустангами, слушала стук их кровати в перегородку, всплески их смеха. Интересно, ревнуют ли родные дочери своих отцов к матерям, бывает ли им противно смотреть, как отцы целуют матерей, берут их за груди? Я сжала свою маленькую грудь, горячую в застегнутом спальнике, представила, как может ее ощущать мужская рука. Если бы у меня была фигура Старр. Казалось, она была совершенно иным существом, не таким, как я, — со своей узкой талией, круглыми, точно грейпфруты, грудями и такими же круглыми ягодицами. Я представила, как снимаю одежду и мужчина, похожий на дядю Рэя, смотрит на меня.

Было ужасно жарко. Я расстегнула молнию и легла поверх влажной фланели.

Старр даже не пыталась сглаживать свои формы одеждой, не такой уж она была христианкой. Вечно самые короткие юбки, самые тесные кофточки, самые облегающие джинсы — было отчетливо видно, как они врезаются ей между ног. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь так же смотрел на меня, так же трогал меня, как Рэй трогал ее, как Барри мою мать.

Хоть бы Кэроли была здесь. Она комментировала бы стук в стену, шутила бы, что кровать развалится или у дяди Рэя будет сердечный приступ — «господи, да ему скоро пятьдесят стукнет, хорошо, если на улице не окочурится». Они со Старр познакомились в клубе, когда она еще была официанткой, — «Что за парни посещают эти злачные места? Такие долго не живут!» Но Кэроли совсем перестала ночевать дома. Она выпрыгивала в окно, как только Старр желала нам спокойной ночи, и шла гулять с друзьями. Меня она ни разу не позвала. Было обидно, хотя мне не нравились ее друзья — девушки с лошадиным смехом, неуклюжие, но хвастливые бритоголовые парни.

Я просунула руку под ночную рубашку, провела пальцами по ноге — какая разная кожа. Волоски на голени, гладкая нежность горячих бедер, скользкое, терпко пахнущее влагалище. Касаясь его складок, твердой горошины между ними, я думала о грубой руке, лишенной двух пальцев, исследующей эти тайные места. О перегородку снова застучала спинка кровати.

Мать прислала мне в письме список литературы. Четыреста книг — Колетт и Чинуа Ачебе, Мисима, Достоевский и Анаис Нин, Д. Г. Лоуренс и Генри Миллер. Я представила, как она лежит в постели и повторяет их имена, как молитвы по четкам, перекатывает их во рту, словно бусины. Старр иногда возила нас в библиотеку. Сама она оставалась в машине, давая нам десять минут на выбор книг и грозясь уехать без нас, если мы опоздаем.

— Меня интересует только одна книга, мисси, и в доме она уже есть.

Мы с Дейви хватали книги, как товары на распродаже, а Питер и Оуэн бежали к библиотечному «дедушке», который читал маленьким сказки. Когда Рэй сидел дома, было лучше — он отвозил нас в библиотеку, шел пить пиво и забирал нас через час или два. Малыши могли вдоволь наслушаться сказок, пока его не было.

Но сейчас дядя Рэй получил работу по отделке домов в новом квартале. Привыкнув, что он целый день дома, теперь я скучала по нему. У него не было постоянной работы с тех пор, как он ушел из школы в Санлэнде, где был учителем столярного дела. Подрался с директором из-за отказа вставать во время «клятвы верности» на общем собрании.

— Я воевал в этом сраном Вьетнаме, получил долбаное «Пурпурное сердце»,[22] — сказал он. — А этот козел что сделал? Отучился в поганом Вэлли-Стейт. Тоже мне герой.

Заказчик жил в Мэриленде и до «клятвы верности» ему не было никакого дела. Рэй получил эту работу через кого-то из знакомых, и мне оставалось пересиживать пик летней жары в обществе Старр, вязавшей гигантский шерстяной платок, разноцветный, как радуга. Я читала, рисовала — Рэй купил мне детские акварельные краски. Уговаривать мать принять Христа я больше не пыталась — бесполезно, она сама должна была прийти к этому. На то была Божья воля, как с Дмитрием в «Братьях Карамазовых», одной из книг в ее списке.

Вместо писем я посылала ей рисунки и акварели: Старр в шортах и на каблуках поливает герань из садового шланга, Рэй пьет пиво, глядя с крыльца на закат, мальчики гуляют среди камней теплой летней ночью с зарницами на горизонте, пугая рогатых сов. Шахматы Рэя. Его манера изучать позицию на доске, подперев голову кулаком. Акации ранним утром, гремучая змея, вытянувшаяся на камне.

В то лето я всем рисовала картинки: Питеру — ящериц, Оуэну — детей верхом на белых жирафах и единорогах, Дейви — хищных птиц на земле и в полете. Птиц я срисовывала с журналов — беркутов, красноплечих ястребов, сапсанов, воробьиных сычиков. Нарисовала красками портрет Кэроли, который она подарила бойфренду, что-то рисовала для Старр — ангелов, Иисуса, идущего по воде. Саму Старр в разных позах, в купальном костюме — она хорошо смотрелась в стиле девушек на пропагандистских плакатах Второй мировой.

Дядя Рэй хотел только картинку со своим грузовичком. Это был старый «пикап», местами ярко-, местами тускло-зеленый, с пучком перьев на зеркале заднего вида и наклейкой на бампере: «Машина под охраной „смит-энд-вессон“». Я нарисовала его на фоне гор ранним утром — в нежно-розовых, голубых и зеленых тонах.

Лето агонизировало в жарком дыхании Санта-Ана. Ничего подобного мне раньше видеть не приходилось. Огонь взбирался на холмы: даже горы — склоны всего за милю от нас — были обуглены. Горели тысячи акров Большой Тухунги, дым не просто висел на горизонте, он стоял вокруг сплошной завесой. Мы сложили вещи в грузовичок Рэя и в багажник «торино». Ветры дули как ураганы, площадь пожаров сообщали в квадратных милях, в городе началась суматоха. После работы дядя Рэй вынес свои пистолеты во дворик — почистить, хотя пепел мельчайшей пудрой посыпал все вокруг. Рэй протянул мне самый маленький, «беретту». Он казался игрушкой даже в моей руке.

— Хочешь стрельнуть?

— Конечно.

Рэй никогда не разрешал мальчикам трогать пистолеты. Старр даже смотреть на них без ругани не могла, но теперь, когда в городе стало неспокойно, перестала просить его избавиться от оружия. Он взял баллон с зеленой краской и нарисовал на доске человеческую фигуру с телевизором в руках — для смеха. Прикрепил доску к олеандру в дальнем конце двора.

— Он тащит твой телик, Астрид. Ну-ка, пальни в него.

Забавно было стрелять из «беретты» двадцать второго калибра. Я попала пять раз из девяти. Со временем я попробовала все оружие Рэя — винтовку, короткоствольный «полис спешиал» тридцать восьмого калибра, «смит-энд-вессон», даже пневматический дробовик. «Беретта» нравилась мне больше всех, но Рэй считал, что «„смит-энд-вессон“ — вот из чего стоит пострелять», он обладает «останавливающим действием». Рэй вложил его мне в руки и показал, как правильно целиться, правильно нажимать на курок. Стрелять из тридцать восьмого было сложнее всего, он требовал большой собранности и точности. Тут нужны были две руки, и держать их следовало очень прямо, иначе он мог ударить тебя в лицо после выстрела.

Каждый пистолет для чего-то предназначался, как отвертка или молоток. Как любой инструмент. Винтовка — для охоты, «беретта» — для тонких, щекотливых ситуаций, например вечеринки в баре, встречи с бывшим или с бывшей, свидания (Рэй называл его «работа в контакте»). Дробовик — для защиты дома.

— Дети, прячьтесь за меня! — кричал Рэй смешным старушечьим голосом, мы бросались за его спину, и он поливал дробью олеандры на заднем дворе.

А тридцать восьмой?

— За тридцать восьмой берутся только в одном случае. Когда надо убить человека.

Стоя в шортах на горячем ветру, целясь из винтовки или держа обеими руками тридцать восьмой, я представляла себя девушкой-солдатом в израильской армии. Он смотрел, как я целюсь, и меня щекотало странное чувство. Сосредоточиться как следует на цели было уже невозможно, внимание разрывалось между буквой «С» на банке кока-колы и мыслью, что он смотрит на меня.

Вот что значит быть красивой, подумала я. Вот что ощущала моя мать. Тяга множества взглядов, отклоняющая тебя от нужной траектории в полете к цели. Я была не только в своих мыслях, в мишени, но и в босых ступнях на пыльной земле, в крепнущих ногах, в закрытой новым лифчиком груди, в длинных загорелых руках и белых волосах, развевающихся на горячем ветру. Он отнял у меня безмятежность, но кое-что дал взамен — сознание собственной ценности, красоты в чьих-то глазах. Я чувствовала себя красивой, но при этом словно потерявшей цельность. Мне были непривычны такие сложные ощущения.

7

В ноябре, когда в утреннем воздухе разливалась пронзительная синева и солнце купало валуны в густых золотых лучах, мне исполнилось четырнадцать. Старр устроила вечеринку с шариками, смешными шляпами и бумажным поздравительным вымпелом, пригласила бойфренда Кэроли и даже моего социального работника, этого пикового валета. Из «Ральф'з маркет» принесли торт с нарисованной кремом гавайской девочкой в соломенной юбке и моим именем, выведенным синими буквами, все спели хором «С днем рождения!». Свечи на торте были особенные, их невозможно было задуть, и я не загадала желание. Это значило, что теперь так будет всегда — вся жизнь может стать праздником в мою честь.

Кэроли подарила мне зеркальце для сумочки, Питер и Оуэн — ящерицу в перевязанной бантиком банке. От Дейви я получила большой лист картона, к которому он прикрепил образцы помета животных и ксерокопии их следов с аккуратными подписями. Старр вручила мне сверток с зеленым свитером, а социальный работник — набор заколок с блестящими камешками.

Последним подошел Рэй. Я осторожно приоткрыла обертку. В ней была деревянная шкатулка с тонкой резьбой, на крышке крупный луноцвет в стиле модерн, цветок с обложки первой книги моей матери. Затаив дыхание, я вынула шкатулку из бумаги, вдохнула свежий запах дерева, провела пальцем по луноцвету, представляя, как Рэй вырезал эти изящные лепестки, как тщательно их обрабатывал — не было видно никаких следов ножа. Наверно, он делал шкатулку поздно ночью, когда я спала. Страшно было показать, как меня восхитил этот подарок, и я сказала только «спасибо». Я надеялась, он поймет.

Пошли дожди, двор покрылся сплошным слоем глубокой грязи, река поднялась, затопила каналы водой. Сухая, потрескавшаяся от солнца равнина, покрытая валунами и чапаралем, превратилась в сплошное месиво цвета кофе с молоком. Обугленные склоны гор, вздохнув, низвергали потоки грязи. Я даже представить себе не могла, что с неба может так сильно и долго лить. Мы подставляли банки, кастрюльки, стаканы под щели в крыше трейлера, выплескивали их на улицу.

Семь лет до этого была засуха, и вся влага, которую недополучила земля, теперь разом обрушивалась на нее. Дождь лил до самого Рождества и дальше, заставляя нас толкаться в трейлере, где малыши играли в железную дорогу, в «Нинтендо» и без конца смотрели видеокассету о торнадо, ставя ее раз за разом.

Я целыми днями сидела на крыльце, раскачивалась на перилах, смотрела на струи дождя, слушала их голоса на металлической крыше, в плеске мутных потоков, льющихся вниз, в Тухунгу, грохот падающих камней и смытых целиком деревьев, стучащих друг о друга, как кегли в боулинге. Все краски поблекли, все стало коричневато-серым.

В этом отсутствии красок, тоскуя от одиночества, я думала об Иисусе. Он знает все мои мысли, знает все обо мне, хотя Его нельзя ни увидеть, ни потрогать. Он защитит меня, спасет от этих волн и ударов, меня не смоет неизвестно куда. Иногда я перебирала карты таро, но они были всё те же — мечи, луна, повешенный, горящая башня с зубчатым верхом и падающими человечками. Иногда, если Рэй был дома, он выносил шахматы, мы играли, он курил свою траву. Или шли в сарайчик, где у него была домашняя мастерская, он учил меня делать разные вещицы — скворечники, рамки для картин. Иногда мы просто разговаривали на крыльце, слушая приглушенный дождем шум ребячьих видеоигр — механические голоса или звуки уличной драки. Рэй прислонялся к одной из подпорок, я лежала в деревянном кресле в углу крыльца, раскачивая его ногой.

Однажды он вышел на крыльцо и долго молча курил свою трубку с травой, не глядя на меня. Вид у него был озабоченный и унылый.

— Ты когда-нибудь думаешь об отце? — спросил он.

— Я его никогда не видела, — сказала я, продолжая легонько раскачивать кресло. — Мне было два года, когда он ушел или мать ушла от него, не знаю.

— Она тебе о нем рассказывала?

Мой отец. Смутный силуэт, расплывчатая фигура, символ всего, чего я не знаю о себе, мираж в сером дожде.

— Если я спрашиваю, она всегда говорит: «У тебя нет отца. Я твой отец. Ты родилась у меня из головы, как Афина».

Рэй рассмеялся, но это был грустный смех.

— Вот характер.

— Один раз я нашла свое свидетельство о рождении. Отец — Андерс Клаус, второго имени нет. Место рождения — Копенгаген, Дания. Проживает в Венисе, Калифорния. Сейчас ему должно быть пятьдесят четыре.

Рэй был моложе.

Над трейлером прокатился гром, вспышки молнии даже не просвечивали сквозь плотные серые облака. Кресло поскрипывало, когда я поворачивалась на нем, думая об отце, Клаусе Андерсе без второго имени. Как-то раз я нашла в одной из книг матери, «Уинуард авеню», полароидный снимок. На нем они сидели в пляжном кафе в компании друзей, словно только что свернувших с пляжа выпить пива — загорелые, длинноволосые, с деревянными бусами и браслетами, стол заставлен стаканами и бутылками. Клаус закинул руку на спинку ее стула. Безмятежный собственнический жест. Солнечный луч словно специально падал на них, окружая аурой счастья и красоты. Блондин с львиной гривой и чувственными губами, Клаус улыбался во весь рот, даже уголки глаз у него поднимались вверх. Ни моя мать, ни я никогда так не улыбались.

Эта фотография и свидетельство о рождении — всё, что мне осталось от него, плюс большой знак вопроса в генетическом коде, вмещающий все, чего я о себе не знала.

— Иногда мне интересно, что он думает обо мне.

Мы смотрели на мокрое перечное дерево, на грязь, покрывавшую двор, — густой мутный слой, как слой памяти. Рэй прислонился спиной к столбу, закинул руки за голову. Рубашка у него задралась, стали видны волосы на животе.

— Скорее всего, он думает, что тебе все еще два года. Мне всегда так кажется, когда я вспоминаю Сета. Если ребята играют на речке, мне кажется, что он тоже там. Приходится напоминать себе, что он уже вырос из игр с камешками и лягушками.

Значит, Клаус считает, что мне два года. Что у меня на голове белый пух, а в руках ведерко с песком. Он не может представить, какой я выросла. Даже если бы я прошла мимо, он никогда не подумал бы, что это его собственная дочь, даже, может быть, смотрел бы на меня, как смотрит Рэй. Стало холодно. Дрожа, я спрятала руки в рукава свитера.

— А вы никогда не хотели ему позвонить, поговорить с ним? — спросила я.

Рэй покачал головой.

— Наверняка он меня терпеть не может. Мать наплела ему обо мне с три короба, уж точно не пожалела дерьма.

— Все равно ему не хватает вас. Я скучаю по Клаусу, хотя никогда его не видела. Он тоже был художником. Писал картины. Я думаю, он гордился бы мной.

— Да, гордился бы, — сказал Рэй. — Может быть, вы когда-нибудь встретитесь.

— Я иногда представляю, как мы встретимся. Что, когда я стану художницей, он прочтет обо мне в газете, найдет меня и увидит, какой я выросла. Иногда, если мимо идет мужчина лет пятидесяти со светлыми волосами, мне хочется крикнуть «Клаус!» — посмотреть, не обернется ли он. — Я слегка развернула кресло.

Мать когда-то сказала мне: «Я выбрала его только потому, что он был похож на меня». Словно выбирала ребенка, а не мужчину. Но в оранжевой тетради с тибетскими видами на обложке была другая история.

«1972, Венис, побережье.

12 июля.

Днем наткнулась на К. в „Смолл Уорлд“. Он еще не видел меня. Трепет от одного взгляда на него, — чуть сутулые широкие плечи, краска в волосах. Рубашка до того старая — одно название осталось. Мне хотелось, чтобы он тоже вот так случайно увидел меня и рассматривал. Повернулась, вошла в лавку с другой стороны и стала бродить, просматривая книги. Встать старалась напротив окна, зная, как выгляжу в таком потоке света и воздуха — платье едва держится, волосы летят по ветру. Просто разбить его сердце. Стать вот так и ждать, пока оно остановится.»

Глядя на Рэя, задумчиво следящего за темным облаком, я понимала, что чувствовала моя мать. Я любила запах его трубки, его тела, его карие печальные глаза. Он не мог стать моим отцом, но мы хотя бы разговаривали на крылечке.

Рэй опять взялся за трубку и закашлялся.

— Ты наверняка разочаруешься. Он может оказаться каким-нибудь козлом. Почти все мужики козлы.

— Вы — нет.

— Спроси у моей бывшей.

— Чем вы тут занимаетесь? — Старр вышла на крыльцо, хлопнув дверью. Она была в свитере, который сама связала, желтая и пушистая, как цыпленок. — Вход на вечеринку свободный?

— Я скоро разнесу этот долбаный телевизор, — невозмутимо сообщил Рэй.

Старр потянула к себе коричневые космы паучьей травы и стала обрывать засохшие листья, выбрасывая их с крыльца. Из острого выреза свитера выпирали груди.

— Посмотри на себя, сколько можно курить у детей перед носом. Ты подаешь им плохой пример, — игриво сказала она, улыбаясь. — Милый, сделай мне одолжение, а? Я осталась без сигарет, ты не мог бы мне привезти коробочку?

— Мне все равно надо за пивом, — сказал он. — Ты пойдешь, Астрид?

Словно натянутая резинка, которую отпустили, улыбка Старр сжалась в короткую нитку губ. Она тут же снова ее растянула.

— Ты и один можешь сходить, ты же большой мальчик, а? Астрид сейчас мне немного поможет. — Дерг, дерг, зеленые побеги полетели в грязь вместе с пожухлыми листьями.

Рэй взял свою куртку и нырнул под дождь, натянув ее на голову.

— Нам надо поговорить, мисси, — сказала Старр, когда он завел мотор.

Я неохотно пошла за ней в дом, в ее спальню. Старр раньше никогда не разговаривала с детьми. Комната была темная и душная, с тяжелым запахом немытых тел, мужского и женского. Неубранная постель. В детских комнатах никогда так не пахнет, сколько бы детей там не спало. Мне хотелось открыть окно.

Старр села поверх смятого одеяла, потянулась за пачкой «Бенсон энд Хеджес 100» и выбросила ее на пол — пустая.

— Я смотрю, ты здесь неплохо устроилась, да? — спросила она и полезла в шкафчик у кровати, перебирая в нем что-то. — Обживаешься? Чувствуешь себя как дома?

Не глядя на нее, я водила пальцем по рисунку на простыне, это был красный мак. Сначала обвела венчик, потом тычинки. Мак, цветок падения моей матери.

— Слишком хорошо устроилась, скажу я тебе. — Старр задвинула ящик, звякнула ручка-кольцо. Набросила одеяло на простыню, чтобы я больше не обводила цветок. — Мысли я читать не умею, но игры твои вижу насквозь. От меня такие вещи не скроешь, не сомневайся.

— Какие вещи? — Я не могла удержаться от любопытства — что такого она увидела во мне?

— Ты бегаешь за моим мужиком. — Старр вытащила окурок из круглой клетчатой пепельницы на столике и зажгла его.

Я даже рассмеялась.

— Ни за кем я не бегаю.

Что она могла видеть, чем доказать? «Трах-трах-трах. Господь Всемогущий?» — разве не я это слышала через стену каждую ночь?

— Это неправда.

— Вертишься то и дело вокруг него, хватаешь его инструменты — «Для чего это, дядя Рэй?» А игра с его пистолетами? Я вас видела, не сомневайся — все спят, а эти трутся рядышком, два голубка. — Она выдохнула струю дыма в спертый воздух закупоренной комнаты.

— Он же старый, — сказала я. — И мы ничего не делаем.

— Не такой уж он старый, мисси. Не забывай, это мужчина. Видит все, что можно, делает все, что можно. Времени у нас нет, он скоро вернется. Так и знай — я решила звонить в Службу опеки, так что хватит, все кончено, голубушка. Ты уже в прошлом.

Глядя на Старр, на ее мохнатые накладные ресницы, я в смятении думала — как она могла так подло поступать? Как? Я же ничего не сделала. Конечно, я любила Рэя, но разве я виновата в этом? Разве я могу это изменить? И ее я тоже любила, и Дейви — всех. Это было нечестно. Неужели она серьезно это говорит?

Я хотела что-то возразить, но она выставила вперед ладонь с окурком между пальцами.

— И не думай отговаривать меня. Только все начало налаживаться. Рэй лучше всех, кто у меня был, относится ко мне хорошо, все такое. Может, ты и не заигрывала с ним, но я чую С-Е-К-С, мисси, и не оставлю никаких шансов. Слишком долго я прожила, слишком далеко зашла, чтобы закрывать глаза на такое.

Открывая и закрывая рот, как рыба в этой душной комнате, я сидела и смотрела на нее. Дождь барабанил по стенам, по рифленой металлической крыше. Она выбросит меня вон, просто так, ни за что. Я чувствовала, как безжалостный океан тянет меня из уютной норки и швыряет на камни. За стеной бурлила река, мутный поток, несущий мусор, ветки, обломки. Я старалась придумать что-нибудь, убедить ее не делать этого.

— У меня никогда не было отца, — начала я.

— Не надо. — Старр вдавила в пепельницу то, что осталось от окурка. — Мне хватает собственных проблем и проблем со своими родными детьми. Мы с тобой едва знаем друг друга, я ничем тебе не обязана. — Она стряхнула пепел, попавший на желтый пух свитера поверх выступающих грудей.

Меня смывало неизвестно куда, уцепиться было не за что. Я никогда не обманывала Старр, ни разу не дала ей повода во мне сомневаться. Это было нечестно. Старр была христианкой, как она могла идти против веры, против закона добра?

— А милосердие? — сказала я, как утопающий, цепляющийся за прибрежный куст. — Иисус не выгнал бы меня.

— Я не Иисус, — сказала она. — Даже рядом не стояла.

Отчаянно молясь, я вслушивалась в дождь. Пожалуйста, Господи, не дай ей сделать это со мной. Иисус, ты же все видишь, смягчи ее сердце. Пожалуйста, Господи, не позволяй этому свершиться.

— Мне самой жалко, ты всегда была послушной девочкой, — сказала Старр. — Но такова жизнь.

Ответом был только стук дождя. Слезы и тишина. Он молчит. Я подумала о матери — что бы она сделала на моем месте? Мать не колебалась бы. Она ничего бы не пощадила для своей цели. С мыслью о ней что-то вошло в пустоту моего отчаяния, словно гибкий железный шланг взбирался по позвоночнику. Я знала, что это зло, что я хочу поступить по собственной воле, а не по Божьей, но если это был единственный выход, так тому и быть. Увидев нас вдруг на гигантской шахматной доске, я поняла, какой ход надо сделать.

— Он рассердится на вас, — сказала я. — Вы об этом подумали? А если он узнает, что вы прогнали меня из ревности?

Старр уже шла к двери, но остановилась и повернулась ко мне. Посмотрела на меня, будто впервые видела. Мне самой было странно, что я так быстро нашла эти слова, так легко произнесла их. Раньше у меня никогда не хватало слов.

— Мужчины не любят ревнивых женщин. Вы хотите посадить его на цепь, как заключенного. И он за это вас возненавидит. Даже бросит, наверное.

Мне было приятно, что она вздрогнула, что я вызвала эти морщины у нее на лбу. Теперь у меня была сила.

Старр одернула свитер, груди еще сильнее проступили под желтой шерстью. Подошла к зеркалу и рассмеялась.

— Что ты можешь знать о мужчинах? Ты еще младенец!

Но я чувствовала сомнение, заставившее ее вернуться.

— Я знаю, что мужчины не любят женщин, которые считают их своей собственностью. Таких они бросают.

Старр расхаживала по комнате в нерешительности — то ли не слушать и избавиться от меня побыстрее, то ли позволить мне и дальше раздувать сомнения. Поиск второго окурка в пепельнице немного разрядил обстановку. Выудив и распрямив в пальцах, Старр неловко зажгла его.

— Тем более что ничего не происходит. Мне нравитесь вы, нравится он, нравятся ребята, разве я буду сама все портить, как вы не понимаете?

Чем больше я говорила, тем меньше правды было в моих словах. Ангел на столе Старр опустил глаза от стыда, боясь даже взглянуть на меня. Дождь барабанил по крыше.

— Ты клянешься, что не бегаешь за ним? — спросила она наконец, щурясь от едкого дыма. Схватила с ночного столика Библию в белом кожаном переплете с золотым обрезом. — Клянешься на Библии?

Я положила руку на книгу. Сейчас мне было все равно, Библия это или телефонный справочник.

— Клянусь, Бог свидетель, — сказала я.

Старр не позвонила в Службу опеки, но стала следить за каждым моим шагом, каждым жестом. Я не привыкла к такому надзору, он придавал мне важности в собственных глазах. Как будто в тот вечер в спальне Старр с меня сошел слой кожи, и под ним было нечто светящееся, притягивавшее взгляд.

Однажды вечером она долго возилась с ужином, и когда мы заканчивали еду, дядя Рэй посмотрел на часы.

— Ты опаздываешь. Стоит поторопиться.

Старр потянулась за кофейником, налила себе чашку.

— Пусть они там обойдутся без меня вечерок, а, милый? Как ты думаешь?

На следующей неделе она пропустила еще два собрания, а в воскресенье даже в церковь не пошла. Все утро они занимались любовью, а когда наконец закончили, Старр повела нас всех в кафе-блинную есть шоколадные булочки и вафли со взбитыми сливками. Все смеялись и отлично проводили время, но я не могла думать ни о чем кроме руки Рэя, обвившей ее плечи. Мне оставалось только вертеть на тарелке вафлю. Есть расхотелось.

Дожди прошли, и свежевымытое ночное небо засверкало всеми своими звездами. Мы с мальчиками стояли в темном углу двора, на котором еще не высохла глина, и слушали, как мелеющий поток льется за деревьями вниз, в Тухунгу. Не обращая внимания на лепешки грязи, приставшие к ботинкам, я запрокинула голову и сквозь пар от дыхания пыталась рассмотреть оба Ковша и Крест. Столько звезд не было даже на небесных картах в книге Дейви, — взгляд не мог разлепить их.

В небе вспыхнула полоска света, или мне показалось? Я еще сильнее запрокинула голову и старалась не моргать.

— Смотрите! — крикнул Дейви, протянув руку. Звезда сорвалась уже в другом месте. Это была совершенно непредсказуемая вещь, невозможно было понять, какая из звезд собирается прыгнуть. Я изо всех сил старалась не моргать, чтобы не пропустить их. Широко открытые глаза ловили свет, будто на сетчатке должна была проявиться фотография.

Малыши дрожали от холода в своих курточках поверх пижам и в перепачканных ботинках, шептались и хихикали от восторга, что так поздно вышли во двор. Они смотрели на звезды, уже сыпавшиеся как шарики в пинтболе, с открытыми ртами — вдруг одна упадет. В чернильной тьме кроме звезд светилась только рождественская гирлянда на крыльце трейлера.

Хлопнула дверь. Даже не оборачиваясь, я знала, кто это. Чирканье спички, теплый знакомый запах.

— Давно пора снять эти лампочки, — сказал Рэй.

Он подошел туда, где мы стояли — тлеющий огонек сигареты, запах свежей древесины.

— Это метеорный поток Квадрантиды, — сказал Дейви. — Довольно скоро их будет сорок в час. Длительность у него самая маленькая, но по плотности он уступает только Персеидам.

Я слышала, как у Рэя хлюпает вода в ботинках, когда он переступал с ноги на ногу. Хорошо, что было темно и никто не видел румянец у меня на щеках, когда он придвинулся еще ближе, глядя в небо, словно его интересуют Квадрантиды, словно он вышел посмотреть на них.

— Глядите! — воскликнул Оуэн. — Видели, дядя Рэй? Видели?

— Видел, дружок, видел.

Он стоял совсем рядом со мной: чуть шевельнувшись, я могла бы задеть его рукавом. Сквозь узкий слой темноты между нами от него шло тепло. Так близко мы еще никогда не стояли.

— Вы со Старр пособачились? — тихо спросил он.

Я тонкой струйкой выдохнула пар, представляя, что курю длинную сигарету, как Марлен Дитрих в «Голубом ангеле».

— Что она тебе сказала?

— Ничего. Просто немного пошутила.

Звезды бросались в редкие темные пятна на черном куполе, вверх или вниз, и сгорали. Просто развлекались. Им так нравилось. Мне хотелось открыть рот, как маленькой, и проглотить полнеба. Рэй глубоко затянулся, потом закашлялся. Сплюнул.

— Тяжело ей, должно быть. Она не молодеет, а в доме растут красивые девушки.

Я смотрела в небо, будто не слышала, но мысль была только одна — расскажите мне об этих девушках поподробнее. Мне было стыдно за такое желание, за его примитивность, — разве дело в красоте? Я так часто думала об этом, глядя на мать. Человеку не нужна красота сама по себе, ему нужно, чтобы его любили. Но я все равно хотела быть красивой. Если это один из путей к любви, я выбираю его.

— Она хорошо выглядит, — сказала я.

Старр было бы не так уж тяжело, если бы он не ходил за мной во двор звездной ночью, не смотрел на меня этим особенным взглядом, трогая губы кончиками пальцев.

Но я не хотела, чтобы он перестал. Мне было жалко Старр, но не настолько, чтобы все кончить. Я заразилась вирусом греха, стала центром собственной вселенной, звезды которой кружились и складывались в созвездия только вокруг меня, и мне нравился каждый его взгляд. Разве кто-то раньше смотрел на меня, обращал на меня внимание? Если это зло, пусть Бог исправит мои мысли.

Дорогая Астрид!

Нечего рассказывать мне о том, как ты обожаешь этого человека, как он заботится о тебе! Я не знаю, что хуже — твоя увлеченность Иисусом или пришествие этого престарелого поклонника. Ты должна найти себе в любовники ровесника, нежного и красивого мальчика. Такого, который будет трепетать от твоих прикосновений, дарить тебе маргаритки на длинном стебле, опустив глаза, мальчика с пальцами пианиста. Не смей ложиться под папаш. Я запрещаю тебе, понятно?

Твоя мать.

Ты уже не могла меня остановить, мама. Я больше не собиралась тебя слушаться.

Весна красила склоны холмов оранжевыми полосами калифорнийских маков, сыпала их на лужайки у бензоколонок и автостоянок вместе с синими люпинами и индейской кастиллией. Даже на сгоревших лугах и полях пробивались цветы желтой горчицы. Это пестрое буйство неслось вдоль дороги, по которой мы с Рэем удалялись от города в его старом «пикапе».

Я давно просила показать мне новый квартал в Ланкастере, мебель из красного дерева, которую он делал на заказ.

— Вы же знаете, как «весело» со Старр. Может, прокатите меня как-нибудь после школы?

Каждый день, спускаясь во двор после уроков, я надеялась, что меня ждет грузовичок с пучком перьев на зеркале. И наконец он приехал.

Квартал был пустой и голый, как лысина, — ни одного деревца. По пыльным, еще недостроенным улицам между больших новых домов валялся строительный мусор. У одних домов уже были стены и крыши, другие стояли открытые всем ветрам. Деревянные скелеты человеческих жилищ. Рэй повел меня в дом, где работал, — чистый, уже отделанный снаружи, пахнущий сырыми опилками. Показал мне кленовый гарнитур в кухне-столовой, эркеры, встроенные шкафы, широкий балкон с видом на задний двор. Солнце играло у меня в волосах, и я понимала мать, стоявшую у окна в книжной лавке «Смолл Уорлд», чтобы быть еще красивее в потоке света.

Рэй провел меня по всему дому, как агента недвижимости, — показал панорамное окно в гостиной, изящные унитазы в двух ванных комнатах и душевой, изогнутые перила, отполированный стержень винтовой лестницы.

— Я жил в таком доме, когда был женат, — сказал он, поглаживая перила, пробуя кулаком на крепость витой столб.

Как я ни старалась представить Рэя, живущего такой размеренной добропорядочной жизнью с ужином ровно в шесть, с постоянной работой, женой и ребенком, — никак не получалось. Даже если он и жил так, то шел после работы не домой, а в «Тропиканку», влюблялся в гологрудых девиц.

Мы пошли наверх, где Рэй показал мне уже готовый платяной шкаф, отделанный кедром, кресла с резным узором. Слышался стук инструментов из соседних домов, шум бульдозера, ровняющего землю под фундамент. Рэй задумчиво смотрел на стройку сквозь немытые стекла новых окон. Интересно, как будет выглядеть комната после переезда хозяев. Лиловый ковер, на постели покрывало с синими розами, роскошный белый с золотом комод. Мне больше нравилось так, как сейчас — розовое дерево, его свежий запах, коричнево-зеленые клетки на рубашке Рэя. Он рассматривал голый двор, опираясь на раму широко расставленными руками.

— О чем вы думаете? — спросила я.

— Они не будут счастливы.

— Кто?

— Люди, которые купят этот дом. Я строю дома для тех, кто не будет в них счастлив. — Как печально было его лицо.

— Почему не будут? — Я подошла ближе. Рэй прижал лоб к стеклу, на котором еще была заводская наклейка.

— Потому что так всегда. Люди сами все портят. А дома ни при чем.

В комнате с новыми окнами было жарко, благоухание сырого дерева кружило голову, и с ним смешивался запах пота, густой и острый мужской запах. Руки сами легли ему на пояс, я уткнулась лицом в грубую шерсть рубахи между лопатками Рэя — мне хотелось так сделать еще с того воскресенья, когда я «проболела» церковь и он обнял меня, утешая. Закрыв глаза, я вдыхала запах его тела, травы, которую он курил, пота и свежих опилок. Рэй не двинулся с места, лишь глубоко вздохнул.

— Ты же ребенок.

— Нет, Рэй, — прошептала я ему в шею. — Я рыбка, плывущая мимо. Лови, если хочешь.

Секунду он продолжал стоять с расставленными на оконной раме руками, словно колеблясь. Потом поймал мои руки, обнимающие его, развернул ладони, поцеловал их, прижал к лицу. Вот они, мои маргаритки на длинном стебле. Трепетала здесь только я.

Рэй повернулся ко мне и обнял. Именно так, как я хотела всю жизнь, — сильными надежными руками, прижимающими к грубой шерсти рубашки, к широкой груди, пахнущей табаком и пивом. Я запрокинула голову. Это был мой первый поцелуй, и я раскрывала губы, чтобы он мог ощутить их вкус, тронуть язык. Дрожь не утихала, хотя Рэй очень крепко держал меня.

Еще миг, и он разомкнул руки, отступил на шаг.

— Слушай, наверно, нам лучше вернуться. Это нехорошо.

Мне было уже не важно, что хорошо, что — нет. В кармане лежал презерватив из ящика Кэроли, и впервые за столько месяцев я была один на один с мужчиной, о котором мечтала всю жизнь.

Я сняла свитер и бросила его на пол. Сняла футболку. Сняла лифчик и встала перед ним, открыв свою маленькую бледную грудь, так непохожую на грудь Старр, — все, что у меня было. Развязала ботинки, расстегнула джинсы, сбросила их.

Прислонившись к немытому стеклу, Рэй смотрел так печально, словно кто-то умирал у него на глазах.

— Я не хотел, чтобы это случилось, — сказал он.

— Это ложь, Рэй.

И он опустился передо мной на колени, обнимая мне бедра, целуя живот, трогая ягодицы, ловя пальцами шелковую влагу между ног, пробуя ее на вкус. И у него на губах был мой запах, когда я опустилась на пол к нему, скользя руками по плечам, расстегивая одежду, трогая его внизу, твердое и большое, больше, чем я ожидала. И я подумала — Бога нет, есть только то, что ты хочешь.

8

Все школьные дни, все пустые послеполуденные часы, на прогулках среди камней, за ужином со Старр и мальчиками, долгими вечерами у телевизора Рэй был моей единственной мыслью, моим наваждением. Его нежная кожа, — я никогда не думала, что у мужчины она может быть такая, — крепкие мускулы, сухожилия на руках, как древесные корни, его печальный взгляд, когда я раздевалась.

Я рисовала его на полу без одежды, или у окна после наших ласк, или на кусках коврового покрытия, которые он постелил в углу спальни нового дома. Мы лежали на этих ковриках, сплетаясь ногами, поглаживая мягкие волоски. Он слегка щекотал мою грудь, играл с соском, торчащим и твердым, как ластик. Рисунки я прятала в коробку с книгами матери, — Старр никогда не пришло бы в голову рыться в ней. Надо было выбрасывать эти рисунки, но рука не поднималась.

— Почему ты стал жить со Старр? — спросила я однажды, гладя белый шрам у него на боку — след вьетконговской пули.

Он пробежался пальцами мне по ребрам. Выступили мурашки.

— Она единственная женщина, которая не переделывает меня. Дает мне оставаться собой.

— Я тоже могла бы так, — сказала я, так же пробегаясь ноготками у него между ног. Рэй вздрогнул. — С ней хорошо в постели, да?

— Обсуждать одну женщину с другой не в моих правилах. — Он накрыл мою ладонь своей, прижал ее к паху, который снова начал набухать. — Это некрасиво.

Рэй провел пальцем по моей ноге, по тягучей шелковой влаге, сунул палец в рот. Я даже представить себе не могла, что это может быть так, что значит быть желанной. Все было позволено, все возможно. Он притянул меня к себе, посадил сверху, и я скакала на нем, как на лошади сквозь прибой, пригнувшись лбом к его груди, пролетая сквозь облако искр. Если бы мать была на свободе, мог бы один из ее любовников вот так осыпать меня звездами? Стала бы мать следить за мной, как Старр, обнаружив, что меня уже не прочесть, как страницу энциклопедии?

Нет. Будь она на свободе, я не испытала бы этого. Она просто не позволила бы мне. Мать всегда оставляла себе все самое лучшее.

— Я люблю тебя, Рэй, — сказала я.

— Ш-ш-ш, — прошептал он, сжимая мне бедра. Закрытые веки дрожали. — Не надо ничего говорить.

И я просто скакала, осыпаемая колкими брызгами океанской волны, и нас захлестывал прилив с морскими звездами, светящимися рыбами, поднимая к самому солнцу.

Беспокойство Старр искало выход, и чаще всего она вымещала его на детях. Без конца обвиняла свою дочь в том, в чем раньше хотела уличить меня. Кэроли почти не бывала дома, после школы она каталась на велосипедах с Дерриком, — стрекот спиц доносился до нас, как мучительное, назойливое сомнение. Если Рэй не забирал меня из школы, я оставалась там после уроков, или шла в библиотеку, или вместе с ребятами ловила лягушек у протоки, бегущей в Большую Тухунгу, — зимой она медленно высыхала, превращаясь в тонкие ручейки и грязные лужи. Лягушки были цвета засохшей глины, чтобы заметить их, надо было сидеть очень тихо. Но чаще всего я устраивалась на камне, нагретом солнцем, и рисовала.

Однажды, вернувшись с такого пленэра, я увидела Старр, свесившуюся с диванчика на крыльце. Она была в синей блузке, завязанной узлом под грудью, и врезавшихся в промежность шортах. Волосы были накручены на бигуди. Старр играла с недавно родившимися котятами, выманивая их из-под диванчика бантиком на палке. Она что-то ласково говорила им и посмеивалась. Это было не похоже на Стар — обычно она терпеть не могла котят, называла их волосатыми крысами.

— О, вот и художница. Иди сюда, мисси, поговорим. Мне так скучно, что я разговариваю с кошками.

Старр никогда не разговаривала со мной, кроме того раза у нее в спальне. Сейчас у нее было как будто что-то с губами, они двигались медленнее обычного. Отдав мне палочку с бантиком, она вытащила сигарету из пачки «Бенсон энд Хеджес» и вставила ее в рот не тем концом. Я ждала, заметит ли она. Старр спохватилась в последний момент, уже поднеся зажигалку к лицу.

— Забыла, каким концом вставлять, — пошутила она и взяла чашку.

Я повозила бантиком, из-под диванчика выкатился пушистый серо-белый шарик. Попрыгал, цапая бантик, и убежал.

— Поговори со мной. — Старр глубоко затянулась, выпустила дым длинной струей. Откинула голову назад, покатала по плечам, показав свою красивую шею. Голова у нее была огромная от бигуди, как у одуванчика. — Люди должны разговаривать. Все так идиотски заняты, вот в чем проблема. Ты не видела Кэроли?

За придорожными холмами были отчетливо видны фонтаны пыли из-под колес велосипедов. Я хотела стать пылью, дымом, ветром, лучом солнца в чапарале, чем угодно, чтобы не сидеть с этой женщиной, у которой я уводила мужчину.

— Кэроли совсем отбилась от рук, — продолжала Старр, вытянув ногу и рассматривая свой серебристый педикюр. — Держись от нее подальше. Надо поговорить с этой мисси, хватит ей катиться по наклонной. Тут нужна большая доза Слова Божьего. — Она сняла одну бигуди, ощупала кудряшку и начала снимать остальные, бросая их на колени. — Вот ты хорошая девочка, я на тебя правильно повлияла. Пра-виль-но. Где эта Кэроли, ты ее не видела?

— Наверно, с Дерриком, — сказала я, раскачивая бантик у щели под диванчиком.

— Водится со всяким отребьем. — Старр наклонила голову вперед, чтобы снять бигуди с затылка. — Мать у него такая тупая, что ставит пиццу в плиту вместе с коробкой. — Она захохотала, роняя бигуди. Вылезший было котенок кинулся обратно под диванчик.

Только сейчас я поняла, что Старр была просто пьяная. Она не пила восемнадцать месяцев, носила на брелке жетоны анонимных алкоголиков — красный, желтый, синий, фиолетовый. Для нее это было большим достижением, чего я никогда не понимала, Рэй пил, моя мать пила. Майкл пил каждый день начиная с полудня, когда заканчивал начитывать на пленку очередную главу, и до поздней ночи, пока не отключался. Это не причиняло им никакого видимого вреда. Во всяком случае настроение у Старр улучшилось. Зачем она так долго пыталась сделать из себя какую-то святую, если не была такой по натуре, подумала я. Ради чего стараться?

— Знаешь, он по мне с ума сходит, — сказала она, — наш Рэй. Этому человеку нужна настоящая женщина. — Она подвигала бедрами в своих тесных шортах, будто сейчас лежала под ним. — Жена не стала бы так ему подмахивать. Он просто изголодался. Я ее видела как-то раз, эту жену. — Старр опять отхлебнула из кружки, и теперь я почувствовала запах спиртного. — Мечта капитана дальнего плавания. Синий чулок, в общем, ты понимаешь. Такая брать в рот не стала бы. Вот он и сидел в «Тропиканке», смотрел на нас этими грустными глазами, как бездомный в супермаркете. — Она расправила плечи и покачала ими, показывая, чем она увлекла Рэя. Крестик всплыл и снова утонул в роскошной плоти вместе с распятым на нем Иисусом. Она засмеялась, пепел с сигареты упал на котенка. — Мне осталось только влюбиться в него.

Противно было представлять, как Рэй сидел в стрип-клубе и таращился на полногрудых девиц. Он просто не знал, куда еще пойти. Я опять взяла палку и зашуршала бантиком, наклонившись, чтобы Старр не видела моих красных щек.

— Я совсем спятила, наверно, когда думала, что вы с ним… — сказала она в кружку, допила и со стуком поставила ее на столик. — То есть посмотри на себя, ты же еще младенец. Ты даже лифчика не носила, пока я тебе не купила.

Старр убеждала себя, что между мной и Рэем ничего нет, просто не может быть, ведь она женщина, а я пустое место. Но я и тогда чувствовала, закрыв глаза, его руки на своих бедрах, поцелуи, обжигающие живот, когда он опустился передо мной на колени на новом полу. Чувствовала запах свежего дерева, его крепкое пожатие, горячий ветер, сжигавший нас, как смолистый чапараль на холмах в пору цветения олеандра.

Полная луна лила сквозь щели в шторах обморочно-белый свет. В кухне грохотал холодильник, гремели кубики льда.

— Неужели она сорвалась? Столько времени прошло, — сказала Кэроли. — Никогда не верь алкоголикам, Астрид. Правило первое, второе и третье.

Она села в постели, стянула ночную рубашку, надела колготки, мини-юбку и блестящую блузку. Открыла окно, взобралась на комод, держа в руке туфли на каблуках. Прыгнула. На крыльце с другого конца трейлера послышались шаги.

— И куда это ты собралась, мисси? — раздался из темноты голос Старр.

— С каких пор тебе это интересно? — донесся ответ Кэроли.

Я подошла к окну. Старр не было видно, виднелась только белая мини-юбка Кэроли, упертые в нее руки, острые выставленные локти.

— Пошла таскаться по всяким Томам, Дикам и Хэрри.

Должно быть, Старр не так уж много выпила на крыльце, если не спала.

— Ну и что? — Кэроли быстро надела туфли пошла по двору, залитому лунным светом, словно сцена.

Мне хотелось нарисовать ее, тень от ее широкоплечей фигуры, падавшую на освещенную луной пыль во дворе. Какой у нее был отважный вид. Но Старр не собиралась дать ей уйти.

— Ты не знаешь эту их поговорку? «Хочешь даром — свистни Кэроли». Вообще-то шлюхам платят. Или ты вчера родилась, что это тебе неизвестно?

— Тебе лучше знать, как им платят. — Кэроли повернулась и пошла дальше.

Старр с трудом спустилась с крыльца, пробежала, пошатываясь, по двору и дала Кэроли пощечину. Резкий звук прогремел в ночной тишине, непоправимый, как выстрел. Кэроли размахнулась и ударила в ответ, голова Старр упала на плечо. Это было отвратительно, но притягивало взгляд, как кино, будто я совсем не знала этих людей. Старр схватила дочь за волосы и таскала, пригнув к земле. Кэроли с криком старалась ударить ее, но не могла дотянуться. Стянула туфлю с ноги и стукнула мать, стараясь бить посильнее. Старр отпустила ее.

С крыльца спустился Рэй. На нем были одни джинсы, я знала, что под ними ничего нет. Как я любила его тело. Кэроли дернула Старр за подол, и та тяжело грохнулась в пыль. Теперь ее лицо было совсем рядом с туфлями Кэроли. Неужели можно так далеко зайти — ударить мать ногой в лицо? Я видела, что Кэроли хотелось это сделать.

Рэй встал между ними и помог Старр подняться.

— Пойдем спать, малыш.

— Пьяницы несчастные! — кричала Кэроли им вслед. — Я вас ненавижу!

— Ну и убирайся, — прохрипела Старр, тяжело опираясь на Рэя. — Пошла отсюда! Кому ты нужна?

— Не надо так, — сказал Рэй. — Ты потом пожалеешь. Лучше поспи, и все пройдет.

— Хорошо, я уйду, — Кэроли развернулась. — Уйду, можете не сомневаться.

— И тогда не думай возвращаться назад, мисси.

— Да какой козел захочет сюда вернуться?!

Кэроли влетела в нашу комнату. Открыла все ящики в комоде, вывалила вещи на постель, запихнула в большую сумку с цветами.

— Пока, Астрид. Это было сильно!

В коридоре стояли Дейви и малыши, перепуганные, моргающие со сна.

— Не уходи, — сказал Дейви.

— С меня хватит! Я больше не могу оставаться в этом дурдоме! — Кэроли быстро обняла одной рукой всех по очереди и выбежала, колотя сумкой по ноге. Рэя и Старр она миновала, не повернув головы, простучала каблуками по двору и пошла по дороге, становясь все меньше и меньше.

Я долго смотрела на нее, стараясь запомнить ее плечи, ее походку, длинные ноги. Вот как девочки уходят из дома. Запихивают вещи в сумку, и раздается только удаляющийся стук каблуков. Они изо всех сил притворяются, что не плачут, что это вовсе не самый ужасный в их жизни день. Что они не хотят увидеть, как мать кинется им вслед, умоляя о прощении, что они сами не упали бы тогда на колени и не благодарили бы Бога за малейший шанс остаться.

С уходом Кэроли Старр потеряла что-то очень важное, необходимое ей, как гироскоп самолету, чтобы не сбиться с курса, или глубиномер человеку под землей, чтобы понять, вверх или вниз он движется. Она могла внезапно отправиться на танцы или просидеть дома весь вечер, непрерывно жалуясь на жизнь и прикладываясь к бутылке. Иногда становилась слащаво-ласковой, бросалась «заниматься семьей» — играть с нами в разные игры и печь пирожные, все время подгоравшие. Невозможно было угадать, что ей придет в голову. Питер однажды не стал есть запеканку на ужин, Старр схватила тарелку и опрокинула ему на голову. И я знала, что это плоды моего своеволия, моего греха. Я смотрела на это, не говоря ни слова.

Если бы я не дала воли своим чувствам, не начала с Рэем… Это из-за меня она сорвалась со своей трезвеннической программы. Я была пригретой змеей.

Такие мысли мучили меня, но не останавливали. Вирус не давал мне остановиться. Мы с Рэем занимались любовью в новых домах, в столярной мастерской за гаражом, иногда даже за валунами. Когда Старр была дома, мы старались не сидеть в одной комнате, — между нами дул горячий ветер, воздух загорался.

Вечером Старр кричала на ребят из-за беспорядка в большой комнате — разбросанных деталек «лего», пластмассовых ящериц и выставочной модели, которую делал Дейви. Это была точная уменьшенная копия скал Васкес, обложенная камнями с отпечатками древних растений, обломками раковин туррителлидов и трилобитов кембрийской эры. Дейви долго собирал их, некоторые привез с раскопок, — был там на экскурсии с классом. Старр вышвырнула из комнаты игрушки, пластмассовые детальки, шагнула к незаконченной модели и в два удара растоптала ее.

— Я сказала тебе убрать это дерьмо!

Малыши бросились вон из комнаты, а Дейви опустился на пол у остатков своей модели, перебирая обломки ракушек и панцирей. Не нужно было видеть его глаза за стеклами очков, чтобы понять — Дейви горько плачет.

— Я ненавижу тебя! — Он поднял голову. — Ты все ломаешь! До тебя даже не доходит, что…

Старр схватила его и принялась лупить, крепко держа одной рукой, чтобы не вывернулся.

— За кого ты меня принимаешь, а? Ты еще идиоткой меня назови! Я взрослый человек! Я твоя мать! Я не могу все здесь убирать одна! Уважение должно быть хоть какое-то!

Сначала она только шлепала Дейви, но скоро это стало просто избиением. Малыши убежали, но я не могла двинуться с места. Это было из-за меня.

— Старр, не надо! — Я попыталась оттащить ее.

— Заткнись! — взвизгнула она и отшвырнула меня. Волосы прилипли к ее побагровевшему лицу со страшными белыми глазами. — Помалкивай, ясно?!

Наконец она отпустила его, отошла, шатаясь, и зарыдала в ладони. Дейви остался сидеть на полу рядом с кучкой обломков. Слезы катились по его лицу. Я присела с ним рядом, высматривая, что еще можно было спасти.

Старр открыла «Джим Бим», который держала теперь в шкафчике рядом с мюсли, налила стакан, бросила туда лед. Теперь она открыто пила у нас на глазах.

— Не смей никогда так разговаривать, — сказала она, вытирая глаза. — Дерьмо малолетнее.

Рука у Дейви как-то странно торчала.

— Болит? — спросила я.

Он кивнул, но не поднял на меня глаз. Мог ли он знать? Неужели догадался?

Старр опустилась на табуретку и тяжело прислонилась к стене. Экзекуция вымотала ее. Мрачно прихлебывая из стакана, она вытащила из пачки сигарету и зажгла.

— Наверно, это вывих, — сказал Дейви.

— Хватит тут ныть. Иди поной еще куда-нибудь.

Я принесла пакет со льдом, приложила к плечу Дейви. Выглядел он плохо, но не ныл, только морщился.

— Ему надо в больницу, — сказала я, стараясь, чтобы это не звучало как упрек. Мне было страшно.

— Я его не повезу. Не могу, вези сама. — Старр нашарила в сумке ключи и бросила мне. Забыла, что мне только четырнадцать.

— Позвоните дяде Рэю.

— Нет.

— Мам? — всхлипнул Дейви. — Мам, помоги мне.

Старр повернула голову и заметила, как торчит его рука — локтем вперед.

— О господи! — Она бросилась к Дейви, склонилась над ним, навалившись коленом на столик, схватила его за руку. — О, мистер, прости меня. Мама просит прощения!

Чем больше она говорила, тем больше расстраивалась. На глазах опять показались слезы, из носа текло. Старр пыталась пригладить сыну волосы, вытереть лицо неловкими пьяными жестами. Дейви отвернулся. Она отпрянула, согнулась, прижав сложенные руки к животу, осела на пол рядом с кушеткой.

— Что я делаю, Господи, что я делаю? — бормотала она, колотя себя кулаком по лбу.

— Я звоню дяде Рэю, — сказала я.

Дейви продиктовал мне номер, и я вызвала его из нового квартала. Через полчаса он вошел в дом, сжимая губы.

— Я не хотела. — Старр подняла руки, как оперная певица. — Я не нарочно, честно, поверь мне!

Никто не сказал ни слова. Оставив Старр рыдать на полу, мы отвезли Дейви в больницу, где ему вправили вывих. Промямлили что-то о том, как мы играли на реке. «Он спрыгнул с камня и упал». Даже мне это казалось нелепым, но Дейви взял с нас слово не рассказывать о том, что Старр его била. Он все равно любил ее, несмотря ни на что.

Пасха. Кристальное, чистейшее утро, когда ясно виден каждый куст, каждый камень на горных склонах. Воздух был чистым и свежим до боли. На кухне Старр готовила окорок, совала в надрезы зубчики чеснока. Две недели уже она не пила, каждый день посещала собрания анонимных алкоголиков. Все мы старались помочь ей. Перевязанная рука Дейви постоянно напоминала о том, как это может быть ужасно.

Старр поставила окорок в духовку, и мы пошли в церковь, все, даже дядя Рэй, хотя он и сделал несколько глотков из бутылки, спрятавшись за машиной, прежде чем войти в зал. Когда он шел по проходу мимо меня, от него пахло спиртным, а в глазах читалась просьба к преподобному Томасу о стаканчике Крови. Я пыталась молиться, снова почувствовать что-то большее, чем я сама, кого-то небезразличного к моим действиям и мыслям. Но благодать ушла, я больше не ощущала присутствия Бога ни в этой блочной церкви, ни в том, что осталось от моей души. Старр с надеждой смотрела на Иисуса, висящего на новеньком грушевом кресте, дядя Рэй чистил ногти швейцарским ножом, я ждала, когда сверху польется пение.

После службы мы заехали на бензоколонку, и дядя Рэй купил Старр пасхальную лилию, обещание новой жизни.

Трейлер благоухал запеченным окороком. Старр накрыла на стол — кукурузная паста, кольца консервированных ананасов, рулеты с кремом. Мы с Рэем старались не смотреть друг на друга, чтобы все это снова не началось. Болтали с малышами, играли с лакомствами на тарелках, хвалили стряпню Старр. Рэй сказал, что преподобный Томас неплохой парень. Мы не знали, куда деть глаза, чтобы наши взгляды не перекрестились. Я рассматривала чашечку с мятным мороженым, посыпанным разноцветными мармеладками, и пасхальную лилию в центре стола. Мы не были вместе с тех пор, как возили в больницу Дейви, хотя никогда не говорили о том, как далеко все зашло.

После обеда мы смотрели по телевизору пасхальные передачи и спектакли. Розовощекие проповедники, церковные хоры в одинаковых костюмах или сатиновых платьях. Толпы людей, словно на рок-н-ролльных концертах. Машущие руки с растопыренными пальцами, как подсолнухи. Он воскрес, Христос, наш Спаситель. Как я хотела бы снова поверить в Него.

— Нам тоже надо съездить, — сказала Старр. — Поедем на следующий год в Хрустальный Собор,[23] ладно, Рэй?

— Конечно.

Он уже переоделся в свои обычные футболку и джинсы. Мы играли в китайские шашки с мальчиками, пряча друг от друга глаза. Сидеть в одной комнате и не тянуться друг к другу было тяжким трудом, особенно когда Старр устраивалась с ним рядом, положив руку на теплую ткань его джинсов. Это было невыносимо. Наконец Дейви выиграл, и я вышла из трейлера, пошла бродить среди камней. Перед глазами стояла только ее рука на джинсах Рэя.

Я была отвратительна, я делала гадкие вещи, ломала людям жизнь. И хуже всего было то, что я не хотела останавливаться.

По рыжевато-коричневым склонам гор карабкались голубые тени, похожие на руки, обнимающие бедра любовника. Ящерица беспечно взобралась на камень — думает, никто не видит. Швырнув в нее голыш, я смотрела, как она бросается вниз, ныряет в чапараль. Сорвала лист душистого сумаха, его запах должен был прояснить голову.

Вместо этого я почувствовала запах Рэя. Ветерок донес до меня дым его трубки. Он стоял во дворе, солнце светило прямо ему в лицо, грело его, будто камень. У меня сжалось горло. Я вдруг поняла, что ждала его. Поднялась немного по склону холма, чтобы он увидел меня — с той стороны, где у трейлера не было окон, и спустилась в песчаную яму между камнями.

Через минуту послышались его шаги по дну речушки, уже сухому, хотя был только апрель. Ясно было, что завтра Дейви все прочтет по нашим следам. Но когда я коснулась Рэя, мы поняли, что уже не сможем отказаться друг от друга, как бы ни хотели, как бы это ни калечило чужую жизнь. Я жила только его губами у меня на шее, руками, забравшимися под рубашку, стягивающими мои джинсы. Бедра жаждали прикосновений, и мы сомкнулись, как магниты, как пазлы, опустившись в песок. Мы не думали о скорпионах или техасских гремучниках, о мелких камешках под голой кожей, о том, кто может нас увидеть.

— Милая, что ты делаешь со мной? — прошептал Рэй мне в волосы.

Последний раз взрослые скандалили при мне, когда мать ударила Барри ножом в руку. Из спальни Старр слышались удары, грохот роняемых стульев. Я накрыла голову подушкой, но сквозь тонкую стенку все равно было слышно каждое слово — пьяный визг Старр, виноватое бормотание Рэя.

— Все у тебя прекрасно стояло, пока ты не начал трахать эту малолетнюю сучку! Хватит отнекиваться, ублюдок, ты ее трахал, да?

Обливаясь потом, я глубже зарылась в свой спальный мешок, притворяясь, что это не я, это какая-то другая девочка. Я всего лишь ребенок, это ко мне не относится.

— Черт бы побрал эту Службу опеки! Господи, почему я не вышвырнула ее, когда была возможность?!

Я представила Рэя, сидящего на краю кровати, его сутулую спину, руки, свесившиеся между колен. Он не перебивал ее, наверно, хотел дать ей выговориться. Просто сидел, подставляя руки под ее пьяные удары, надеясь, что она скоро заснет. До меня доносился его голос, спокойный, негромкий, увещевающий:

— Хватит, Старр. Ты просто перебрала.

— Развратник! Детей хочется трахать, да? А потом кого захочется? Собак? Тебя что, действительно заводит эта костлявая манда? Больше, чем я? Эта безгрудая малявка?

Я обливалась потом от стыда, понимая, что мальчики тоже не спят. Теперь они всё знали.

— У нее дыра потеснее моей, а? Она тебя сосет? Как я? А в зад дает? Нет, я действительно хочу знать, как трахаются дети!

Неужели я думала, что нам удастся всех обмануть? Сколько я надеялась продержаться? Лучше бы мне никогда не приезжать сюда, лучше бы вообще не рождаться на свет. И все-таки надо признаться — сквозь слой стыда просвечивала гордость, даже ликование, что он не смог это сделать со Старр. Не смог, как бы ни торчали у нее груди, куда бы она ни давала ему. Рэй хотел только меня.

— Долбаный спонсор! Сам звони этому долбаному спонсору! Завтра же получу деньги по ее чеку!

Опять треск, визг, и вдруг дверь в мою комнату распахнулась. Старр в оборванном, перекрученном розовом белье стояла на пороге, выставив огромные груди, с тридцать восьмым в трясущейся руке. Этот взгляд я годами буду видеть во сне. Она протянула руку и выстрелила, не целясь. Я скатилась на пол. Комната наполнилась запахом пороха, полетели прессованные опилки шкафчика. Я старалась забиться под кровать.

— Ненормальная!

Рэй и Старр боролись в дверях. Он завернул ей руку за спину и вырвал пистолет. Голый, он продолжал выворачивать ей руку, наклоняя назад, упираясь членом в ее ягодицы. Полные груди Старр смотрели сосками в потолок и тряслись, как испуганные зверьки, когда он подталкивал ее бедрами к двери.

— Ты козел, Рэй, козел!

— Да сколько угодно, — сказал он, выводя ее из комнаты.

Может, теперь они займутся этим и забудут обо мне. В стенке шкафчика была дырка. Я начала одеваться. Хватит болтаться здесь, в этом набитом пистолетами доме, вместе со спятившей алкоголичкой. Я собиралась позвонить социальному работнику. Рэю можно будет сообщить мой новый адрес, но здесь оставаться я больше не могла.

За стеной снова послышалась драка, Старр влетела в комнату и выстрелила в меня, натягивавшую джинсы. Боль расколола плечо, побежала по ребрам. Я схватилась за комод, думая вскочить на него и выпрыгнуть в окно, но Старр снова выстрелила. Обожгло бок, я упала на пол. Прямо перед глазами был ее коралловый педикюр.

— Я же сказала тебе оставить его в покое.

Потолок. Легкие едва втягивают воздух. Металлический запах пороха и моей собственной крови.

Свет прямо в глаза. Руки, обшаривающие тело. Чей-то крик. Господи — люди в форме, вопросы. Бородатый мужчина, женщина в криво застегнутой блузке. Вспышка фотоаппарата.

— Где Рэй? — спросила я, отворачиваясь отсвета.

— Астрид? — Дейви, вспышки света на стеклах очков, держит меня. — Она очнулась.

Еще одно лицо. Кукольное, светлые волосы, накладные ресницы. Черная рубашка. Schutzstaffel.

— Астрид, кто это сделал? Кто в тебя стрелял? Ну, скажи нам, скажи, кто.

Как всегда. Дейви поправил очки, глядя мне в глаза. Чуть заметно покачал головой, но я поняла.

В дверях жались друг к другу два малыша. Курточки поверх пижам. Оуэн прижимал к груди жирафа со сломанной шеей, свесившейся через локоть. Питер держал банку с ящерицами. Приемные дети, они уже знали, что будет дальше.

— Астрид, что здесь произошло? Кто это сделал?

Я закрыла глаза. С чего мне начать ответ на этот вопрос?

Бородатый смазал мне руку спиртом, воткнул в вену иглу.

— Она скоро поправится? — спросил Дейви.

— Сынок, ты молодец. Если бы не ты, она бы уже истекла кровью.

Руки подо мной. Взрывы боли, огненный тайфун по телу, — меня перекладывают на носилки. Крик. Огонь. Огонь. Бородатый с мешочком лекарства, льющегося мне в вену.

— Так, так, — приговаривал он, — расслабься.

Я смотрела Дейви в глаза, зная, что еще неизвестно, кому из нас хуже. Он взял меня за руку, и я сжала его руку, крепко, как могла, хотя от обезболивающего почти теряла сознание.

— Мои вещи.

— Мы их потом принесем. — Социальный работник. Даже не смогла застегнуть как следует блузку.

Дейви стал собирать все, что мог, — книги матери, мой блокнот, рисунки, лист картона с пометом животных. А Рэй?

— Дейви, шкатулку.

Его лицо потемнело. Прочел следы. Перед глазами плыли круги, желтые, сине-зеленые, словно вспышки лучей от витражной лампы.

— Пожалуйста, — прошептала я.

— Пойдем, пора, моя хорошая. Надо идти.

Дейви схватил резную шкатулку, морщась, как тогда от вывиха. Он поехал со мной в больницу, пожав плечами, когда кукольная женщина в черной рубашке попробовала его прогнать. В окне за нами бежала молодая луна — серебряный серпик.

— Расслабься, тебе надо расслабиться, — приговаривал Бородатый, вывозя каталку из машины. — Мы принесем твои вещи, ничего не забудем.

Потом двери закрылись, Дейви исчез за ними, и ночь поглотила его, поглотила их всех.

9

Пальцы матери опускались в воду среди мидий и морских уточек — сине-черных, остробоких. Красные, светящиеся неоном морские звезды взбирались на камни, окруженные жалящими актиниями и пурпурными взрывами колючих морских ежей. Она трогала их жесткую щетину, и эти вялые существа оживали, медленно тянули щупальца к ее пальцам, исследуя их форму и движения. Мать велела мне тоже потрогать их, но я испугалась. Только смотрела заворожено, как белая человеческая плоть касается этих пурпурных трубочек, преодолев границу другого мира, — чудеса на шестидюймовой глубине. Мать ощупала меня пальцами, как актиния, — мои руки, лицо, — и я тоже потянулась к ней.

El cielo es azul.[24] Мы приехали на Исла-Мухерес, Остров Женщин. Я была малышкой в выцветшем платьице, загорелой и босоногой, с белым пухом на голове, как у одуванчика. На улице, где мы каждое утро вместе с мексиканками стояли в очереди за горячими маисовыми лепешками, валялись обломки ракушек и панцирей. «Cual es su nombre? Su hija es mas guapa,[25] — говорили они, — какая хорошенькая у вас дочка», — и трогали мои волосы. Кожа у матери облезала, как старая краска, глаза были синее неба, azul claro.[26]

До этого мы жили в большом оранжево-розовом отеле, там был черноусый мужчина, от него пахло каким-то цветочным запахом. Такси, музыка, мать ездила куда-то в вышитых платьях с открытыми плечами. Потом черноусый исчез, и мы поехали на Остров Женщин.

Мать чего-то ждала там, я не знала, чего. Каждое утро, купив лепешки, мы шли с плетеной сумкой обратно в маленькое выбеленное бунгало, мимо домиков с решетчатыми окнами и открытыми, как выставленные рамы, дверьми. Сквозь них были видны картины на стенах, бабушки с цветными веерами, иногда книги. Мы ели креветок с чесноком, camarones con ajo, в пляжных кафе. Один рыбак поймал рыбу-молот и вытащил ее на пляж. Она была вдвое больше обычной рыбацкой лодки, все высыпали на пляж посмотреть на нее, сфотографироваться рядом с ее чудовищной головой. Голова эта была в ширину больше моего роста. Недобрая усмешка открывала батальоны мелких острых зубов. Теперь я пугалась, когда мать оставляла меня побарахтаться в ярко-синей воде. Что, если приплывет акула, вода окрасится красным, всплывут обломки костей?

Если я просыпалась, тут же появлялся демерол. Врачи в масках, мягкие руки медсестер. Цветы. Приторные улыбки. Капельницы, другие дети, перевязки, Том и Джерри по телевизору, шарики, люди в форме. «Ну, скажи нам, скажи». Schutzstaffel, полицейские. Как я могла описать им Старр в разорванной рубашке с тридцать восьмым в руках? Лучше было думать о Мексике. В Мексике лица были довольными, гладкими, как мыло. Это трескучее жужжание над ухом — всего лишь москиты в нашем бунгало на Острове Женщин.

Ночью было полнолуние. Что-то встревожило мать, и мы ушли, забрав только документы и деньги, зашитые в пояс у нее под платьем. На пароме меня вырвало. Мы отъехали далеко к югу, высадились на пляж и легли спать прямо там.

На следующий день мать танцевала на крыше с молодым парнем, Эдуардо, хозяином отеля. Все окна были открыты, из нашей комнаты было видно риф, — море чистое и выпуклое, как линза. Верхний этаж еще не был отделан, под пальмовой крышей висели гамаки, нам разрешили жить здесь сколько угодно. В Плайя дель Кармен мы были счастливы. Ездили с Эдуардо по городу в его черном «воларе», чувствуя себя очень богатыми, que rico! Хотя в городе было всего две мощеные улицы и единственный лоток с мороженым. На стенах отеля висели картины — чаще всего вулканы, покрытые снежными шапками. Дважды в неделю в Плайя дель Кармен прибывали яхты с туристами, тут же забивавшими пять этажей отеля, похожего на свадебный торт у самого моря. Мать раскладывала карты таро в пляжном кафе, пропахшем дымом от жареных pollo[27] и carnitas.[28] Я смотрела, как мужчина за стойкой длинным мачете нарезает мясо мелкими кусочками и укладывает на лепешки. В Плайя дель Кармен мы хорошо ели.

По вечерам Эдуардо играл на гитаре и пел цыганские песни вместе с гостями, а я раскачивалась в гамаке, как летучая мышь, завернувшаяся в свои кожистые крылья. Вечерами в воздухе было полно летучих мышей. Было много фруктов — манго, patanos,[29] папайи. У меня по всему телу пошли волшебные круги. Стригущий лишай. Врач в серой бетонной больнице дал мне таблетки. «Когда мы поедем домой?» — спрашивала я мать. «У нас нет дома, — отвечала она. — Твой дом — это я».

Как она была прекрасна — босая, в синем купальнике и парео, обернутом вокруг бедер. Моя мать любила меня. Я и сейчас легко могу представить, будто качаюсь в гамаке и смотрю на нее, танцующую с Эдуардо. Ты была моим домом, мама.

Потом испортилась погода, и Эдуардо закрыл отель — сезон был кончен. Он уехал в Мехико, где жили его родители, сказал, что мы можем остаться, если хотим. Было грустно и страшно. Начал дуть ветер, мы закрыли ставни, ласковое море закипело и поглотило пляж, набегая на гроздевидные гиацинты. Туристов больше не было. Мы ели консервы, frijoles refritos,[30] сгущенное молоко. В отель хлынули кошки — тощие, одичавшие или просто брошенные в конце сезона. Мать впускала их всех. Небо стало желто-серым, как синяк.

Дождь хлестал косыми струями, вода текла из щелей в ставнях, из-под дверей. Кошки прятались по углам, неожиданно задевая нас пушистыми боками или хвостами. Мать сидела за столом и писала при свете керосиновой лампы. Кошки были голодные, но мать не обращала внимания на их мяуканье, когда мы садились есть.

В конце концов мать закрыла отель, и какие-то студенты подвезли нас в Прогресо. Потом был воняющий рыбой корабль из Техаса. Капитан дал мне таблетку, и я проснулась на чьей-то койке уже в Галвестоне.

— Мы поймали ее, — сказал полицейский в белых носках, сидящий на моей кровати. — Хотела повидать мальчика, сказала, что идет к сестре. Ты же прекрасно знаешь — это она стреляла в тебя. Зачем выдумывать каких-то грабителей? Она же тебе никто.

Наверно, на месте Старр я бы тоже застрелила меня. Или намазала бы дверные ручки олеандром, как мать, если бы Рэй сказал, что больше меня не любит. Мне было трудно собраться с мыслями. Перед глазами мелькала то Старр в разорванном белье, то мать в синем платье. Барри, прижимающий мне ко лбу холодный платок. Почему это вечно так, почему они слипаются в один комок, как пастель, забытая в машине на солнцепеке? Единственный, кто стоял отдельно, был Дейви. От полицейского болела голова. Принесите демерол.

В больницу приходили письма. Моя ровесница, добровольно помогавшая медсестрам, девочка с темными кудряшками и зелеными тенями на веках, пробовала читать их мне. Но слова матери, произнесенные этим высоким спотыкающимся голосом, звучали слишком нелепо, и я ее остановила.

Дорогая Астрид!

Мне сказали, неизвестно, доживешь ли ты до утра. Я хожу по камере, три шага туда и обратно, всю ночь. Только что пришел тюремный священник. Я сказала, что порву его на куски, если он еще раз меня побеспокоит. Астрид, я тебя так люблю. Это невыносимо. В мире нет никого, кроме нас двоих, разве ты не знаешь? Не покидай меня, не оставляй здесь одну. Пожалуйста. Не уходи, заклинаю тебя всеми светлыми и темными силами.

Я снова и снова читала этот абзац, смакуя каждое слово, как Старр читала свою Библию в кожаном переплете. Повторяя про себя строчки, я проваливалась в сон. Ты мой дом, мама. У меня нет дома, кроме тебя.

Freude![31] Девятая Бетховена, Ода к радости, Чикагский симфонический под управлением Солти! Подумать только, я чуть тебя не потеряла! Я живу для тебя, мысль о том, что ты жива, дает мне силы не сдаваться. Как я хочу обнять тебя, потрогать, почувствовать, как бьется твое сердце! Сейчас пишу стихотворение о тебе, оно называется «Астрид, которая будет жить несмотря ни на что».

Новости быстро облетают тюрьму, и женщины, с которыми я никогда не разговаривала, спрашивают о твоем состоянии. Все кажутся мне такими родными, я готова встать на колени и целовать землю от радости. Попробую попросить внеплановое посещение по семейным обстоятельствам, хотя не питаю иллюзий насчет чиновничьего сострадания.

Что я могу сказать об этой жизни? Стоит ли благодарить ее за то, что ты не умерла, или винить за все остальное? Ты знаешь, что такое «стокгольмский синдром»? Это когда заложники становятся на сторону тех, кто их захватил, — в благодарность за то, что их тут же не убили. Так что не будем благодарить какого-то гипотетического Бога. Лучше отдохнуть и набраться сил для новой битвы. Понимаю, жизнь — штука полосатая, как твои детские карамельки, но может подкинуть и косячок-другой, если будешь хорошо себя вести.

Держись.

Твоя мать.

Она ни разу не написала что-нибудь вроде «я же тебе говорила!»

К нам пришел фокусник. Я была очарована его тонкими красивыми руками, плавными жестами. От них невозможно было оторвать глаз, эти руки были удивительнее любых фокусов. Раз — и он доставал из воздуха букет бумажных цветов, протягивал их мне с церемонным поклоном. Так и любовь, подумала я, — возникает внезапно из ничего, яркая, ни на что не похожая. Как Рэй с его крепкими пальцами у меня на боках и груди, лепящими мое тело, словно мягкий воск.

Рэй. Я старалась не думать о нем, о том, что заставило его бежать, когда я истекала кровью на полу своей комнаты. Я слишком хорошо понимала, почему его не было, когда приехала «скорая». То же чувство мучило и меня при мысли о Дейви, — чувство, что я сломала ему жизнь. Рэй не смог смотреть на плоды наших встреч. С самого начала он не хотел, чтобы это случилось. Я была причиной всему, только я и мои желания, больше ничего. Рэй будто знал, чем это кончится, с той самой секунды, как мы прильнули друг к другу. Каждый его печальный взгляд умолял меня оставить его. Как мне хотелось увидеть его, хоть один раз, — сказать, что это не его вина.

Иногда я просыпалась с уверенностью, что он сейчас придет, переодетый, неузнанный, и мы снова будем вместе. Появится новый интерн, незнакомый дежурный, посетитель из благотворительного общества, и это будет Рэй. Ни его, ни Старр я не винила. Я сама должна была знать, что может случиться. Как я могла не знать, после романа моей матери с Барри?

Только Дейви досталось ни за что. Сначала я не могла понять, почему Старр его бросила. Может быть, считала, что так легче будет бежать, думала я. Или она была в таком смятении, что совершенно забыла о сыне. Но теперь я поняла, что Дейви сам отказался. Не смог оставить меня истекать кровью на полу. И отказался уйти. Расстался с матерью, чтобы я дожила до приезда врачей. Зная Дейви, легко догадаться об этом. Стыд и раскаяние снова брали меня за горло. В тот день, когда мы познакомились на крыльце трейлера, он даже не догадывался, что я растопчу его жизнь, как Старр — его модель с трилобитами. Растопчу, спеша к Рэю.

Мать прислала мне стихотворение «Астрид, которая будет жить несмотря ни на что». Несколько строчек оттуда я никак не могла выбросить из головы:

После всех опасений и предупреждений

Девичьи ошибки — не то что женские наваждения,

Написанные на камне огнем любовных утех, они — рок, а не грех.

Это было хуже, чем «я же тебе говорила». В это не хотелось верить. Я была девочкой, мне было только четырнадцать лет, у меня был шанс избавиться от таких ошибок, разве нет? Разве у нас нет шанса на искупление? Я могу изменить свою жизнь, не грешить больше. Когда симпатичный молодой физиотерапевт начинал заигрывать со мной, я сердито хмурилась. Путь туда и обратно по коридору занимал почти полдня. Меня перевели с демерола на перкодан в таблетках.

Если бы мне было куда идти, меня выписали бы уже через две недели, но поскольку это было не так, я поправлялась на казенных харчах, пока не кончились перевязки и я не научилась ходить с металлической тростью. Потом меня определили на новое место жительства и повезли туда вместе с рецептом на перкодан, книгами и письмами матери, деревянной шкатулкой и плакатом со следами животных.

10

Воздух в Ван-Найс был более душный и влажный, чем в Санлэнд-Тухунге. Это было царство аллей и бульваров шириной в четверть мили, кварталов и домов с заботливо ухоженными участками. Сами дома казались жилищами гномов под огромными перечными и камедными деревьями высотой около пятидесяти футов. Все это выглядело обнадеживающе, пока не показался дом в конце улицы. Я взмолилась — Иисус, пожалуйста, только не этот бирюзовый с щебенкой и асфальтом во дворе, огороженный цепями!

Сотрудница Службы опеки припарковалась рядом с ним. Я смотрела во все глаза. Дом был цвета тропической лагуны на открытке тридцатилетней давности. Сифилитический кошмар Гогена. Он смотрелся брешью в полосе кудрявых деревьев, обнимавших все остальные дома квартала, уродливый в своей наготе.

Внутренние двери из пузырчатого стекла тоже оказались бирюзовыми, а приемная мать — плотной блондинкой с деревянным лицом, державшей на коленях двухлетнюю девочку. Из-за ее спины выглянул мальчик и показал мне язык. Женщина бросила взгляд на мою больничную трость, сузила и без того маленькие глаза.

— Почему меня не предупредили, что она хромая?

Сотрудница пожала узкими плечами. Если бы не высокие дозы перкодана, я расплакалась бы.

Марвел Тёрлок провела нас в большую комнату, где главным предметом обстановки был телевизор — огромный, как Аризона. На экране ведущая горячо отговаривала от чего-то толстого татуированного бородача. В конце коридора была моя комната — крохотная кладовка с сине-зелеными шторами и грубым покрывалом на узкой кровати. Мальчик тянул хозяйку за подол и монотонно хныкал, как заевшая мелодия в музыкальной игрушке.

Вернувшись в комнату с телевизором, сотрудница разложила бумаги на кофейном столике, готовясь открыть мою жизнь этой женщине с деревянным лицом, которая тут же велела мне поиграть с Джастином во дворе. Судя по голосу, она явно привыкла указывать девочкам, что им делать.

Асфальт и щебенка тяжело пахли на солнце. Во дворе было столько игрушек, что их вполне хватило бы на дошкольную группу. Кошка что-то закапывала в песочнице, увидела нас и умчалась. Я не стала ничего убирать. Джастин тарахтел на своем трехколесном велосипеде, норовя на каждом круге врезаться в игровой домик. Я надеялась, что ему придет в голову слепить пару куличиков. Бр-р-р.

Дверь открылась, и к нам заковыляла двухлетняя девочка — светленькая, с прозрачными голубыми глазами. Ей было невдомек, что меня пугал бирюзовый цвет, что меня тошнило при мысли о ее матери, читающей мои бумаги. Если бы можно было остаться в больнице с вечной капельницей демерола. Девочка потопала к песочнице. Я не собиралась обращать на это внимание, но вдруг поняла, что уже выкапываю кошачье дерьмо пластмассовым совком и выбрасываю его за забор.

Эд и Марвел Тёрлок были первой настоящей семьей, в которую я попала. За ужином мы ели курицу руками, обсасывая с пальцев соус барбекю, как будто вилки еще не изобрели. Эд был высокий краснощекий мужчина, покладистый и мягкий, с редеющими волосами песочного цвета. Он работал в отделе красок хозяйственного магазина. Неудивительно, что бирюзовая краска досталась им по себестоимости. За едой мы смотрели телевизор, все говорили без умолку, никто никого не слушал. Я думала о Рэе и Старр, о том, как в последний раз видела Дейви, о валунах за домом, акациях паловерде и красноплечих ястребах. О суровой красоте камней, о разливе речки, о тишине гор. Тоска чередовалась с горячими уколами стыда. В четырнадцать лет я уже успела разбить то, что никогда не сумею склеить. Так мне и надо.

Девятый класс я заканчивала в Мэдисонской средней школе, ковыляя из класса в класс со своей тростью. Сломанное бедро срасталось, но оно заживало медленнее всего. Плечо уже довольно хорошо работало, даже рана в груди и трещина в ребрах уже не горели каждый раз, когда я нагибалась или выпрямлялась. Но бедро заживало медленно. Я всегда опаздывала на занятия. Дни проходили в тумане перкодана. Парты, звонки, ковыляние в следующий класс. Учителя открывали рты, и оттуда летели бабочки — слишком быстро, чтобы успеть поймать. Мне нравилась разноцветная толпа учеников на школьном дворе, но я не отличала одного от другого. Они были слишком юными, новенькими, нетронутыми, уверенными в своем счастье. Горе было для них далекой страной, о которой им приходилось слышать, даже видеть по телевизору, но виза этой страны еще не стояла в их паспортах. Где, в каком месте мой мир мог соприкоснуться с их жизнью?

Моя роль в бирюзовом доме определилась очень быстро: нянька, посудомойка, прачка, косметолог. Последнее я ненавидела больше всего. Марвел устраивалась в ванной, как жаба под камнем, и кричала мне точно так же, как Джастин кричал ей, — требовательно и нетерпеливо. Я старалась отвлечься, думая о гамеланском оркестре, о полупрозрачных существах в чистых озерах, даже о форме сине-зеленых штор, надувавшихся и опадавших в потоке воздуха. Мне чудился в этом какой-то смысл, таинственный знак. Но Марвел продолжала звать меня:

— Астрид! Да где, черт возьми, эта девчонка?

Крики не прекращались. Она продолжала возмущаться, пока я не заходила в ванную, нарочито хромая, как слуга в фильме ужасов.

— Где ты была, а? — Марвел сидела, покраснев от крика, уперев руки в бока.

Я молча включала воду, пробовала ее рукой.

— Не очень горячо, — напоминала она. — У меня чувствительная кожа головы.

Я вертела кран, пока струя не становилась чуть-чуть холодной для меня — постоянный прием перкодана снижал чувствительность к температуре. Марвел вставала коленями на резиновый коврик, подставляла под кран голову, я смывала с нее грязь и лак для волос. Ей надо было подкрасить корни. Марвел красилась в цвет «золотистый блондин», который на упаковке был близок к сливочному, а на ее волосах напоминал скорее желтую фольгу детских пасхальных корзинок. Наложив кондиционер, пахнущий прогорклым жиром, я смывала его и усаживала Марвел на стул из кухни. Подкладывала в раковину газету и начинала расчесывание волос. Все равно что расчесывать спутанные макароны — один рывок, и они все останутся на гребешке. Я начинала снизу, с кончиков, и постепенно поднималась вверх, вспоминая, как чесала щеткой волосы матери — светлые и блестящие, как стекло.

Марвел не переставая трещала о своих друзьях, о заказчицах «Мэри Кей», о том, как одна женщина видела Опру, не сама Марвел, а Салли Джесси, а Опра просто жирная черномазая каракатица, Марвел такую не наняла бы даже полы мыть, хотя эта Опра и загребает десять миллионов в сезон, бла-бла-бла. Я надевала перчатки и начинала смешивать жидкость из двух бутылочек, представляя, что Марвел говорит по-венгерски и я ни слова не понимаю. В маленькой ванной было не продохнуть от аммиачного запаха, но Марвел не разрешала открывать дверь. Эд не должен был знать, что она красит волосы.

Я разделяла мокрые пряди, наносила обесцвечивающий состав на корни, заводила таймер. Если передержать, состав разъест до крови кожу головы, и все волосы выпадут. Попробовать было интересно, но я знала, что на свете есть места похуже, чем дом Тёрлоков. По крайней мере, Марвел не пила, Эд мне не нравился и почти не замечал моего существования. Здесь я не могла принести значительного вреда.

— Для тебя это отличная практика, — заявляла Марвел, когда мы ждали последние пять минут, перед тем как накладывать краску. — Можешь потом устроиться в салон красоты. Это хорошая работа для женщины.

У Марвел Тёрлок были на меня большие планы. Сплошная забота о моем благосостоянии. Лучше уж выпить этот обесцвечивающий состав. Я смыла его с волос Марвел, нависая над ней, как скала. Она показала мне страницу в дамском журнале с каким-то поясняющим рисунком, сложным, как электрическая схема. Прическа называлась «Космополитен». По бокам гладкий зачес, кудри на затылке, завитая челка, как у Барбары Стэнвик в «Познакомьтесь с Джоном Доу». Я вспомнила Майкла. Он бы содрогнулся. Майкл обожал Стэнвик. Интересно, дали ли ему ту роль в шотландской пьесе? Вспоминает ли он меня? Ты даже представить не можешь, что со мной было, Майкл.

К вони в сырой закупоренной ванной прибавился запах клейкого розового геля, которым я мазала пряди, накручивая их на бигуди. Я почти падала в обморок. Закончив с последней прядью, я обернула шарфом огромную голову Марвел, и она разрешила мне наконец открыть дверь. Казалось, я провела без воздуха целый час.

— Эд? — позвала Марвел в большой комнате.

Телевизор работал, но Эд улизнул в бар. В «Доброго рыцаря», наверное, где он любил пить пиво и смотреть спортивные передачи.

— Ну и черт с ним, — беззлобно сказала Марвел. Пощелкала по программам, выбрала ток-шоу, где спорили две сестры преклонного возраста, и устроилась на диване со стаканчиком мороженого.

Дорогая Астрид!

Нечего жаловаться, что терпеть не можешь свой новый дом. Если не бьют, считай, тебе повезло. Одиночество — нормальное состояние человека. Научись мириться с ним. Его незаметное действие строит дом твоей души. Не надейся вырасти из одиночества. Не жди, что найдешь человека, который поймет тебя, заполнит это пространство. Умный и чуткий человек — величайшая, исключительная редкость. Надеясь найти того, кто поймет тебя, ты станешь безжалостной от разочарований. Лучшее, что ты можешь сделать, — постараться сама понять себя, понять, чего ты хочешь, и не позволять быдлу становиться у себя на пути.

Му-уу.

Пока не закончился рецепт, я еще не знала, что худшее впереди. Безрассудно удвоив когда-то дозу, я лежала теперь разбитая на пустом берегу среди обломков и осколков. Кондиционер был слишком мощный для моей кладовки, и я простудилась. В голове стучала только одна мысль — о том, как я одинока. У одиночества был металлический вкус монетки во рту. Я представляла смерть. Один мальчик в больнице сказал мне, что лучший способ — кубик воздуха в вену. У него был рак костей, он украл в процедурной шприц и спрятал его в книжке с комиксами. Сказал, что если станет очень плохо, он впрыснет себе воздух и все будет кончено за несколько секунд. Если бы не письма матери, я бы тоже решилась на что-то подобное. От частого чтения они совсем истрепались и на сгибах рвались.

Когда меня мучила бессонница, я шла во двор, где пели дуэтом сверчки и асфальт под босыми ногами был теплый, будто я наступала на какое-то животное. В лунном свете бросалась в глаза белая галька на клумбах с равномерно воткнутыми пластмассовыми георгинами. Однажды я послала матери нарисованную красками картину — бирюзовый дом среди черной воды асфальта, полосы белых камешков. В ответ она прислала мне стихотворение о младенце Ахилле, которого мать окунала в черную воду, чтобы сделать его бессмертным. Лучше мне от этого не стало.

Я сидела за деревянным столиком и слушала музыку, льющуюся из-за закрытых жалюзи соседнего дома. Жалюзи были всегда закрыты, но звуки саксофона проникали сквозь их пластины, живые, как прикосновение. Водя пальцем по темному лезвию ножа моей матери, я представляла, как вскрываю вены. Говорят, если это сделать в теплой воде, даже не почувствуешь. Я не колебалась бы, если бы не письма матери, но и с ними мое равновесие было шатким. Все было на черной чаше весов, кроме этих писем, светлых, как «доброй ночи!», как проводящая по волосам рука.

Положив растопыренную ладонь на стол, я играла с ножом, быстро втыкая его между пальцев в деревянную столешницу. Джонни-джонни-джонни-упс! Джонни-джонни-упс! Джонни-джонни-джонни-джонни! Мне даже нравилось, когда нож попадал по коже.

Дорогая Астрид!

Я знаю, ты сейчас учишься терпению. Что ж, ничего не поделаешь. Просто старайся внушить себе: это происходит не зря. Веди дневник, запоминай все — каждую слезу, каждый укол в сердце. Сделай их татуировками на оболочке мозга.

Горький опыт — самое необходимое в жизни знание. Повторяю тебе, никто не становится художником просто так, — только если он предназначен к этому.

Твоя мать.

Оставшись без перкодана, я начала понимать, почему матери бросают своих детей, «забывают» их в супермаркетах и на детских площадках. Раньше я не могла даже представить это хныканье, бесконечные мелкие просьбы, невозможность надолго оторвать от них взгляд. Сказав Марвел, что мне нужно делать уроки и доклады, я проводила после-школьные часы среди библиотечных полок. Сидя за столом рядом со стариками, читавшими газеты, или с девочками из католической школы, прятавшими подростковые журналы в учебниках, я продвигалась по спискам книг из писем матери.

Я читала все подряд: Колетт, Франсуазу Саган, «Шпион в доме любви» Анаис Нин, «Портрет художника в юности». Прочитала «Луну и грош», о Гогене, и рассказы Чехова, которые хвалил Майкл. Миллера в библиотеке не было, зато был Керуак. «Лолиту» я тоже прочитала, но герой был совсем не похож на Рэя. Однажды я шла вдоль стеллажей, проводя ладонью по корешкам книг. Казалось, они шепчутся друг с другом, глядя на меня, как образованные и взыскательные гости на великолепном приеме.

Когда я шла вдоль полки с приключенческой литературой, мне в глаза бросилось одно название. Принеся книгу на стол, я пролистала ее старые пожелтевшие страницы, не обращая внимания на презрительные взгляды девочек в форменных белых рубашках и клетчатых джемперах, и нырнула в нее, как в пруд во время засухи.

Потрепанная книга называлась «Искусство выживания».

У любой религии должна быть Библия, и вот я нашла свою. Как раз вовремя. Я прочитала ее за восемнадцать часов и начала по второму разу. Там рассказывалось, как неделями оставаться живой в открытом море, если ваш белый океанский лайнер пошел ко дну. Потерпев кораблекрушение, надо ловить рыбу, выжимать из нее сок и пить. Надо собирать губкой росу с поверхностей спасательной шлюпки, ловить дождевую воду расстеленной парусиной. Но если парусина будет грязной, а поверхность шлюпки покроется соляным налетом, предупреждала книга, вся собранная вода будет непригодной для питья. Надо держать шлюпку в чистоте, не пачкать паруса. Надо быть ко всему готовой.

Оглянувшись на свою теперешнюю жизнь, я поняла, что не делаю ничего для выживания в бирюзовом доме. Мои паруса пачкались, шлюпка покрывалась соляным налетом. Надо перестать играть в «джонни-джонни» и сосредоточиться на подготовке к дождю, подготовке к спасению. Я решила тренироваться, ходить каждый день, перестать нарочито хромать, как привыкла, и потихоньку избавляться от трости. Пора было брать себя в руки.

Возвращаясь домой в школьном автобусе, я мучилась головной болью от пронзительного смеха других детей и перебирала суровые требования для выживания в условиях бедствия на море. Надо делать рыболовные крючки из любого гнущегося металла, плести лески из ниток собственной одежды. Наживкой могут быть кусочки рыбы, полоски тел мертвых пассажиров, даже твоего собственного тела, если больше ничего нет. Я заставила себя представить, как режу бедро острым краем металлической крышки от сухого пайка. Было так больно, что я едва не потеряла сознание, но я знала, что должна это сделать, и нечего падать в обморок, все заживет, и если будет нужно, я сделаю это еще раз. Наконец у меня в руках был кусок собственного мяса, теплый желтоватый червяк с запекшейся кровью. Насадив его на острый крючок, сделанный из консервной банки и привязанный к самодельной леске, к забросила удочку в море.

Хуже всего была паника. Человек, поддавшийся ей, не видит возможностей спасения и впадает в отчаяние. Один японец плавал на шлюпке четыре дня, потом запаниковал и удавился. Его нашли через двадцать минут. Матрос из Сучжоу сто шестнадцать дней носился по морю на плоту, и его спасли. Мы не знаем, когда может прийти спасение.

И если моя жизнь стала такой — жгучий стыд, долгая тряска в автобусе и вонь дизельного топлива, увертки от чужих кулаков в Мэдисонской средней школе, грязный свитер Джастина и мазь от прыщей для Кейтлин, — надо помнить: люди попадают в гораздо худшие неприятности и выживают. Отчаяние — вот настоящий убийца. Надо в любую минуту быть готовой к спасению, держать надежду в ладонях, укрывая от ветра, как последнюю спичку долгой полярной ночью.

Когда не спалось, я сидела за столиком на заднем дворе, слушая музыку из соседнего дома, и представляла мать, тоже сидящую без сна в своей камере. Хотела бы я оказаться вместе с ней в самолете, совершившем аварийную посадку в Папуа Новой Гвинее или в Паре, в Бразилии? Мы вместе пробирались бы сквозь тысячемильный лабиринт мангрового леса, где полно пиявок, как написано в «Царице Африки», на нас могли бы напасть туземцы с длинными копьями. Мать не поддалась бы панике, не вырвала бы копье и не умерла бы от кровопотери. Она сумела бы все сделать как надо: позволить личинкам питаться раной, потом постепенно расчищать отверстие вокруг копья и медленно, за пять или семь дней, вынуть его. Она даже написала бы об этом стихотворение.

Но я знала, что мать была способна на смертельные ошибки. Ей мог изменить здравый смысл. Я представляла, как мы десять дней носимся по волнам на спасательной шлюпке вдалеке от морских путей, выжимаем сок из рыб, собираем каждую каплю росы с чистых стен, и вдруг ей приходит в голову, что морская вода вполне пригодна для питья. Легко было представить, как она ныряет в воду, где полно акул.

— Астрид, иди помоги мне, — позвала Марвел. Она вышла из кухни на крыльцо, где я сидела, присматривая за детьми, и заглянула в книгу через мое плечо. На картинке были пять дочерна загорелых французов, которые пытались за один день пересечь сектор Газа и попасть в Египет. — Все читаешь эту книгу? Тебе надо подумать об армии, если ты любишь такие вещи. Они прекрасно обеспечивают своих людей. Женщин теперь тоже пускают на службу, ты вполне подойдешь. Работать ты умеешь и рот держишь на замке. Иди, помоги мне с покупками.

Я стала помогать ей разгружать сумки. Банки с супом, бутылки с содовой, упаковки сыра и ветчины. Столько еды сразу я в жизни не видела.

Армия, значит. Как мало она меня знает. Я ценила внимание Марвел ко мне, видимо, она действительно хотела, чтобы я где-нибудь хорошо устроилась, получала солидную зарплату. Но я лучше буду жить в пустыне одна, как старый золотоискатель. Мне нужен будет только небольшой источник воды. Зачем жить среди людей, мучаясь от такого одиночества? Отшельничество в пустыне, по крайней мере, хороший повод испытывать это чувство.

Или, еще лучше, набрать коробок с растворимым какао и «Танг»,[32] построить хижину в лесу: зимой снег, острые горные вершины вокруг, буду ходить в лес и в горы. Буду рубить лес, заведу собак, может быть, лошадь, запасу побольше еды. Можно так жить годами. Заведу корову, посажу сад и огород. Земледельческий сезон там короткий, но я успею вырастить достаточно, чтобы протянуть до следующего.

Моя мать терпеть не могла жить за городом, всегда рвалась оттуда. И мне нравился город, когда я была с ней, — по четвергам мы ходили в музеи, по воскресеньям — на концерты, были еще поэтические чтения, спектакли, выставки, перформансы ее друзей, где они выставляли свои половые органы в гипсе и прочее. Но сейчас что хорошего было в городской жизни? Я не была в музеях и на концертах с тех пор, как мать арестовали. Однажды утром я увидела афишу выставки Джорджии О'Киф в Музее искусств Лос-Анджелеса и спросила Марвел, не сможет ли она меня отвезти.

— Ах, простите меня, принцесса Грейс, — засмеялась Марвел, — а больше вам ничего не хочется? Оперу послушать, например? Смени-ка лучше подгузник Кейтлин.

Я спросила ребят в автобусе, они сказали, что я буду добираться три часа туда и три обратно. Только теперь я начинала понимать, как далеко ушла от своей жизни с матерью. Если твой самолет упал в пустыне, надо действовать быстро. В пустыне Мохав, например, может быть сто сорок градусов в тени. За час с потом может выделяться две с половиной пинты жидкости. Люди сходят с ума от жажды. Танцуют, поют и в конце концов обнимают гигантский кактус-цереус. Им кажется, что это что-то другое. Мать, любимый человек, Иисус. Потом опрометью бегут от него и умирают, истекая кровью. Чтобы выжить в пустыне, надо пить кварту воды в день. Экономить нет никакого смысла, все кинофильмы врут. Пить меньше — просто совершать медленное самоубийство.

Думая о том, как это может быть, я несла обратно в ванную огромную коробку с подгузниками и туалетной бумагой. Вода была единственной надеждой, но нужно было сейчас заботиться о себе, или можешь просто не дожить до следующего дня. Надо раскладывать на песке покрышки, чтобы собрать с них утреннюю росу, пить воду из радиатора, зарываться в песок по шею. Когда наступят сумерки, можно двигаться дальше, отслеживая направление по звездам. На небе будет полно звезд. По ним или с помощью компаса можно ориентироваться. Очень пригодится фонарик.

Дейви знал все это еще раньше меня. Я вдруг поняла, что он тоже сумеет выжить.

В долгих весенних сумерках я принялась накрывать ужин, думая, как буду выживать в пустыне, представляя себя зарытой по шею в песок. До меня донеслось урчание «корвета», который разворачивался на соседской дорожке. Я выглянула как раз вовремя, чтобы увидеть ее — изящную чернокожую женщину в белом льняном костюме. Раньше я видела ее только мельком, когда она забирала журналы с крыльца и выходила из дома в шелковом платье с жемчугом. Эта женщина никогда не разговаривала ни с Тёрлоками, ни с другими соседями.

Марвел тоже услышала шум мотора, бросила на столе бутылочку Кейтлин, высунулась в дверь поверх моего плеча.

— Шлюха проклятая. Корчит из себя герцогиню Виндзорскую. Меня от нее тошнит.

Мы смотрели, как соседка вынимает два маленьких пакета с продуктами из багажника спортивной машины цвета шампанского.

— Мама, сок! — захныкала Кейтлин, потянув Марвел за футболку.

— Не дай бог я увижу, как ты с ней болтаешь. — Марвел вырвала край футболки из детских рук. — Господи, я прекрасно помню, раньше этот квартал был приличным местом. Теперь здесь живут черные и проститутки, всякие китайцы и вонючие латиносы с курами во дворах. Что дальше, хотела бы я знать?

Мне было неприятно, что Марвел обращается ко мне, как будто я думаю так же, будто мы члены какого-то арийского тайного общества.

— Я приготовлю сок, — сказала я. Не хотелось даже стоять рядом с ней.

Смешивая сок, я смотрела, как соседка берет с крыльца журналы, кладет их в пакет с продуктами. На ногах у нее были белые босоножки с черными носочками, как оленьи копытца.

Потом она исчезла в своем доме с закрытыми ставнями. Мне было грустно, что она так быстро ушла, но и спокойно, что теперь она вне досягаемости слов Марвел, липких, как деготь, всей этой грязи и вони, исторгаемой ее губами. Интересно, эта женщина в светлом костюме думает, что мы все такие, как Марвел, что я тоже такая? И я вздрогнула от мысли, что скорее всего она действительно так считает.

Марвел взяла чашку с соком, налила его в бутылочку и сунула Кейтлин, которая поковыляла в комнату, тиская музыкальную подушку.

— Разъезжает тут на своей машине, — ворчала Марвел, — хвастается перед порядочными людьми. Как будто мы не знаем, как она эту машину заработала. Расставив ноги, вот как.

Машина блестела, красуясь своими обтекаемыми формами, как культурист мускулами. Мне хотелось лечь на капот, почувствовать его спиной — казалось, уже от этого можно испытать оргазм. Глядя на дверь, за которой скрылась соседка, я думала, что если бы у меня больше не было дел и не было Марвел, я могла бы стоять перед этой дверью весь вечер, надеясь, что она снова выйдет.

Когда ужин был кончен и детей уложили, я выскользнула в заднюю дверь и встала рядом с соседской джакарандой, ронявшей пурпурные цветы через забор на черный асфальт Марвел. В теплом ночном воздухе разливался их аромат. Слышалась музыка, женский голос. Сперва я подумала, что певица пьяна, но потом поняла, что это совсем не так, просто она по-своему произносила слова, играла ими, перекатывала во рту, как вишню из шоколадной конфеты.

Не знаю, сколько я простояла так в темноте, покачиваясь под музыку, слушая этот голос, густой и звучный, как охотничий рог. Казалось невероятным, что такая элегантная женщина может жить совсем рядом с нами, с нашим пятидесятидюймовым телевизором. Мне хотелось подкрасться к ее окну, заглянуть в щелку жалюзи, посмотреть, что она там делает. Но я не осмелилась. Только подняла с асфальта горсть пурпурных цветов и прижала к лицу.

На следующий день я сошла с автобуса, чтобы пройти пешком последнюю милю до дома по послеполуденной жаре. Трость была уже не нужна, но от долгой ходьбы бедро начинало ныть, возвращалась хромота. Дотащившись до нашего квартала, я чувствовала себя потной, грязной и уродливой в своей одежде из магазина «для экономных» — жесткой белой блузке, которая не становилась мягкой даже в воде при стирке, и плохо сшитой вручную юбке.

В тени от деревьев перед соседним домом наша изящная соседка срезала какие-то «лилии Нила», того же оттенка, что и цветы джакаранды. Она была босиком, в платье простого покроя, ступни и ладони у нее были бледно-розовые на фоне кожи цвета жженой карамели. Казалось, это такое украшение, будто она приехала из страны, где женщины окунают ступни и руки в розовую пудру. Она не улыбнулась, не повернула голову, полностью сосредоточившись на движениях своих садовых ножниц, срезавших то стебель розмарина, то стебель мяты в пятнистой тени джакаранды. Пурпурный цветок упал на ее темные волосы, небрежно собранные в «конский хвост». Это было прекрасно.

Мне было стыдно за свою хромоту и нелепую одежду. Я хотела быстро пройти к себе, до того, как она успеет меня рассмотреть, но когда я подошла к нашему забору из цепей, она так и не посмотрела в мою сторону. Мне стало обидно. Теперь мне хотелось, чтобы она обратила на меня внимание и я могла сказать ей — я не такая, не как они. Поговорите со мной. Ну, поднимите голову.

Но она продолжала не замечать меня. Взяла побег алиссума, поднесла к носу. Я срезала кусок сердца походным ножом и забросила перед ней на самодельном крючке.

— Красивый у вас двор.

Она изумленно посмотрела на меня, словно не ожидала, что я могу с ней заговорить. У нее были большие миндалевидные глаза цвета темного пива. Тонкий шрам на левой щеке, на узком запястье золотые часики. Она отвела с лица вьющуюся прядь и улыбнулась мне. Улыбка вспыхнула и тут же погасла. Соседка опять наклонилась к лилиям.

— Могут увидеть, как ты со мной разговариваешь. И начнут жечь кресты у меня на газоне.[33]

— У вас же нет газона, — сказала я.

Она еще раз улыбнулась, но не подняла головы.

— Меня зовут Астрид.

— Лучше иди домой, Астрид.

11

Ее звали Оливия Джонстоун — это имя значилось на каталогах и журналах, которые посыльный оставлял у ее двери. Ей доставляли «Конде наст тревелер» и французский «Вог», толстый, как телефонный справочник. Теперь я гуляла с детьми на переднем крыльце, чтобы не пропустить ни малейшего ее движения — выхода из дома в продолговатых солнечных очках а-ля Джеки Онассис, возвращения с покупками, срезки цветов, — надеясь снова встретиться с ней взглядом. Почти каждый день ей приходили посылки. Молодой симпатичный курьер норовил подольше поговорить с ней, вручая их. Пока он переминался с ноги на ногу (в коричневых форменных брюках они походили на стволы деревьев), я гадала, сильно ли он влюблен в Оливию Джонстоун и как она к нему относится.

По вечерам, украдкой бросая взгляды в окно на кухне, я изучала ее гостей. Одни мужчины. Высокий чернокожий с ярко-белыми французскими манжетами и блестящими золотыми запонками на фоне темных рук приезжал на черном «БМВ» обычно в половине восьмого и всегда уезжал около полуночи. Молодой человек с растой в волосах, обутый в тяжелые «биркенстоки», ездил на «порше». Иногда его машина еще стояла во дворе, когда я утром шла в школу. Рыхлый белый мужчина, уже лысеющий, всегда в двубортных костюмах с большими лацканами пиджаков и в полосатых рубашках появлялся на прошлой неделе почти каждый день. Ему принадлежал огромный «мерседес».

Меня особенно интересовало нетерпение, с которым они выбирались из своих роскошных машин, радостное волнение на их лицах. Что должна была сделать женщина, чтобы вызвать такую спешку? Кто из них ей больше нравится, интересно? Сколько она, наверное, знает о мужчинах, эта Оливия, сияющая для них, как маяк. Даже на миг я не могла допустить, что Марвел может быть права хоть в чем-нибудь, не говоря уже о высказываниях насчет Оливии Джонстоун. Я жила взглядами на Оливию, урчанием ее подъезжавшей к дому машины в утренних сумерках, рассматриванием содержимого ее мусорного ведра. Это была та самая утренняя роса на стенках шлюпки, которая помогала мне продержаться еще один день.

Я срывала веточки ее розмаринов, носила их в карманах. Рылась в ее мусоре, когда она уезжала, жадно стремясь как можно больше узнать о ней, потрогать вещи, которых она касалась. Однажды я нашла там широкий черепаховый гребень с маркой лондонской фирмы «Кент» — как новый, только один зубчик был сломан. И коробку из-под душистого мыла, «Крабтри-Эвелин Элдер-флауэр». Она пила ром «Майерс», готовила на чистейшем оливковом масле в высоких бутылках. Один из ее гостей курил сигары. В другой раз мне попался потрясающе мягкий чулок, из тех, что носят на подвязках, облачного цвета. На нем спустилась петля. Пустой флакон духов «Ма Грифф» с несколькими небрежными черными линиями на этикетке. Он пах шуршащими платьями из органди, зелеными крапчатыми орхидеями и Булонским лесом после дождя. Мы с матерью однажды долго там гуляли. Это было счастье — делить память о Париже с Оливией Джонстоун. Флакон я положила в ящик комода, чтобы одежда пропиталась его запахом.

Однажды газеты и журналы у нее на крыльце остались лежать нетронутыми. «Корвет» печально горбился под коричневым чехлом, усыпанным опавшими цветами джакаранды, как грустными воспоминаниями. От одного вида этой машины мне хотелось принять перкодан. В коробке с лекарствами нашлись остатки кодеинового сиропа от кашля, его приторный вкус долго оставался во рту. Я сидела на своем жестком покрывале и расчесывала волосы черепаховым гребнем Оливии. Как можно было не благоговеть перед таким совершенством — женщиной, способной выбросить черепаховый гребень ручной работы, на котором всего лишь сломался зуб. Она действительно занимается любовью за деньги? Интересно, как это может быть, на что похоже. Проститутка. Шлюха. Что это значит, в конце концов? Просто слова. Мой вывод очень не понравился бы матери, но он был справедлив. Такие слова — ярлыки с готовыми суждениями. Жены ведь берут деньги у мужей, и никто ничего не говорит. А если гости Оливии дают ей деньги, чем это хуже?

Я расчесала волосы, собрала их в «конский хвост», представляя себя Оливией. Прошлась по крохотной комнатке, подражая ее походке — бедрами вперед, как модель на подиуме. Какая разница, шлюха она или нет. Это слово даже звучит как дурацкое чревовещание. Терпеть не могу ярлыки.

Людей нельзя раскладывать по полочкам, как почту при сортировке, — проститутка, домохозяйка, святая. Мы так неоднозначны. Страхи, желания, мысли и ситуации постоянно меняют нас, мы текучи, как вода. Я натянула на ногу ее чулок. Он пах «Ма Грифф».

Наверно, она поехала в Париж. Сидит сейчас в кафе с запотевшей рюмкой «перно» и стаканом воды, повязав шарфик на сумочку, как во французском «Вог». Может быть, она поехала с хозяином «БМВ», который носит золотые запонки и слушает джаз. Я часто представляла себе, как они танцуют в старомодной манере, едва передвигая ноги, и он касается щекой ее кудрявых волос. Так они и в Париже танцуют, наверное. Поздним вечером где-нибудь в подвальном джазовом клубе на Рив Гош, куда ходят только чернокожие парижане. Я представляла шампанское на столике, их закрытые глаза, неторопливые мысли — только о том, чтобы танец длился подольше.

После школы я сидела на крыльце, делая уроки и слушая, как Джастин и Кейтлин барахтаются в надувном бассейне, визжат и отнимают друг у друга игрушки. На асфальтовой крошке поблескивало солнце. Я ждала, я была готова к дождю, разложив чистые покрышки. В половине пятого у двери Оливии появился курьер и начал заполнять бланк доставки.

— Извините. — Я подошла к забору из цепей. — Оливия просила меня получить за нее посылку, — и улыбнулась, стараясь вызвать доверие. В конце концов, я ее соседка. — Она сказала, что будет в отъезде.

Курьер принес бланк, и я расписалась. Посылка оказалась небольшой коробкой с лейблом «Уильямс-Сонома». Было очень интересно, что там внутри, но любопытство меркло перед шансом подружиться с Оливией, увидеть, что прячется за закрытыми окнами этого дома.

Когда она вернулась, я сказала Марвел, что мне нужно доделать доклад вместе с одноклассницей, живущей неподалеку. Врать я никогда хорошо не умела. Мать говорила по этому поводу, что у меня отсутствует воображение. Я постаралась просить как можно короче и убедительней, и Марвел отпустила меня на час.

— В пять ты должна быть дома. У меня будут люди.

Она продавала косметику «Мэри Кей». Денег это приносило не много, но зато прибавляло ей значительности в собственных глазах.

Достав посылку из мешка с бельем, где она была спрятана, я взошла на крыльцо Оливии и позвонила. Ее фигура почти тотчас же появилась за дверью из пузырчатого стекла, точно такой же, как наша, только не бирюзовой, а желтой. Я почувствовала ее взгляд на себе, когда она смотрела в глазок. Надо выглядеть спокойной — просто соседка соседке оказывает услугу. Дверь открылась. Оливия была в длинном ситцевом платье на бретельках, волосы собраны в пучок на затылке, плечи цвета корицы — гладкие, как столбики у кровати.

— Это принес посыльный. — Я протянула ей сверток. Один зуб на расческе, всего один зуб! Она была совершенством.

Оливия улыбнулась, взяла посылку. Ногти у нее были короткие, с белой кромкой. Удивленно поблагодарила меня. Она явно понимала, что это уловка, что я просто хочу пробраться в ее жизнь. Я старалась рассмотреть комнату за ее спиной, но видно было только зеркало и лакированный столик. И тут она произнесла слова, которые я так давно мечтала услышать:

— Хочешь зайти? Я как раз приготовила чай.

Было ли на свете место более изысканное, чем дом Оливии? Золотистые обои на стенах большой комнаты — высочайшего качества, плотные, как кора пробкового дерева. Там же стояла светло-коричневая тахта с бархатным покрывалом, резной спинкой и подушками леопардового окраса. Кожаное кресло, резная кушетка с полосатым верхом. Деревянный стол, под ним столики поменьше, на нем светло-зеленый горшок с кустом мелких белых орхидей. Как мотыльки. Комнату оживляла негромкая джазовая музыка, которую любил хозяин «БМВ», — труба, густые сложные переливы, полные суровой тоски.

— Чья это музыка?

— Майлз Дэвис. «Семь шагов в небо».

Семь шагов, подумала я, и всё?

Там, где в комнате Марвел была стеклянная раздвижная дверь, у Оливии было большое окно, выходящее на задний двор. Вместо кондиционера лениво ворочались потолочные вентиляторы. Попугай в позолоченной клетке оказался искусственным — в крошечном сомбреро, с сигарой, зажатой в клюве.

— Это Чарли, — сказала Оливия. — Осторожно, клюется.

Она улыбнулась. У нее был неправильный прикус, чуть-чуть выдающиеся вперед зубы. Легко было представить, как мужчинам хочется целовать ее.

Мы сидели на кушетке и пили холодный чай с медом и мятой. Сидя здесь, я не знала, как начать разговор. Было так много вопросов, и ни один я не могла вспомнить. Сбивала обстановка — куда ни посмотришь, везде что-то удивляло. Натюрморт с разрезанными гранатами, плети страстоцвета, его плоды. Корешки толстых книг об искусстве, о дизайне, коллекция стеклянных пресс-папье на кофейном столике. Все это было удивительно красиво, я никогда не видела комнаты, обставленной с таким вкусом, с такой расслабляющей роскошью. Моя мать лишь окинула бы пренебрежительным взглядом эти заставленные мелкими предметами поверхности, но три белых цветка в стеклянном бокале мне надоели. Для жизни нужно было гораздо больше.

— Ты давно здесь живешь? — спросила Оливия, водя по запотевшему стакану пальцем со свежим французским маникюром. У нее был слегка закругленный профиль с высоким покатым лбом.

— Недавно. Месяца два. — Я кивнула в сторону свертка. — Что они вам прислали?

Оливия подошла к бюро, взяла нож для резки бумаг и открыла посылку. Внутри оказались два керамических сердца.

— Это нагреватели хлеба. Греешь их на плите, потом кладешь в корзину, и булочки не остывают.

Я была разочарована. Мне казалось, в посылке должно было быть что-то таинственное, сексуальное. Нагреватели хлеба были слишком далеки от моих фантазий об Оливии Джонстоун.

Она села еще ближе ко мне, закинув руки на спинку кушетки. Мне было приятно и одновременно слегка не по себе. Казалось, Оливия точно знала, как на меня действует каждое ее движение. Я не могла оторвать глаз от ее кожи, гладкой, блестящей, как теплое полированное дерево, чудесно гармонировавшей с цветом обоев. Пахло «Ма Грифф».

— Куда вы ездили? — спросила я.

— Далеко, на восток. Нью-Йорк, Вашингтон, у моего друга там бизнес.

— Это тот, который на «БМВ»?

Оливия улыбнулась, сверкнув чуть выдающимися зубами. Вблизи они выглядели задорно и шаловливо, не так совершенно, как все остальное в ней, но это лишь прибавляло ей привлекательности.

— Нет, не на «БМВ». Этот по горло женат, ты его здесь не видела.

Я опасалась, что она будет обсуждать какие-нибудь нагреватели хлеба, но она говорила со мной о мужчинах, как о погоде! Ободренная, я пошла дальше:

— А вы не боитесь, что они могут столкнуться друг с другом?

Оливия подняла брови.

— Я делаю все, чтобы этого не случилось.

Может быть, это правда. Может быть, ей действительно приходится изворачиваться. Но если и так, у нее не было ничего общего с девушками на Ван-Найс-бульвар в соблазнительных шортах и прозрачных блузках. Ее окружали лён, шампанское, керамика, натюрморты и «Семь шагов в небо».

— А кто-то из них нравится вам больше всех?

Оливия помешивала ложечкой в стакане, впитывая музыку всеми порами кожи.

— Нет, никто особо не выделяется. А у тебя есть бойфренд?

Я хотела сказать, что да, это мужчина старше меня, стараясь с шиком изобразить этот роман, но вдруг просто рассказала ей мою грустную историю — о матери, о Рэе и Старр, о Марвел Тёрлок. С ней было легко говорить, Оливия умела сочувствовать. Она задавала вопросы, внимательно слушала, снова ставила музыку, принесла еще чаю и лимонного печенья. Я чувствовала себя так, будто проснулась в своей шлюпке, и белая яхта спускала мне трап. «Мы не знаем, когда может прийти спасение».

— Тебе не всегда будет так трудно, Астрид, — сказала она, заправляя прядь волос мне за ухо. — У красивых девушек есть определенные преимущества.

Мне хотелось ей верить. Хотелось знать то, что знает она, чтобы больше не бояться и быть уверенной — всем моим злоключениям придет конец.

— Какие?

Она внимательно, близко-близко рассмотрела мое лицо. Все его линии, челку, которую я недавно отстригла, мой твердый подбородок, полные обветренные губы. Я старалась выглядеть взрослой, готовой услышать ее секреты. Оливия взяла меня за руку, переплела свои пальцы с моими, будто мы с ней всю жизнь так делали. Рука у нее оказалась тоньше, чем я ожидала, теплая и очень сухая, с чуть-чуть грубоватой кожей.

— Это мир мужчин, Астрид, — сказала она. — Ты об этом когда-нибудь слышала?

Я кивнула. Мир мужчин. Но что это значит? Что они могли свистеть, пялиться на тебя и говорить гадости, а ты должна молчать, иначе тебя изнасилуют или побьют. Что есть места, куда женщинам входить запрещено. Это означает, что у мужчин больше денег, что они не возятся с детьми, как женщины, ни на секунду не отвлекаясь. И еще, что женщины любят их больше, чем они любят женщин, что женщины от всего сердца отдают им себя, не получая ничего взамен.

Но по-настоящему я почти ничего не знала об этом мужском мире. О мире, где мужчины ходят в костюмах, с часами и запонками, работают в офисах, обедают в ресторанах, ездят по улицам с мобильными телефонами в руках. Все это я видела, но их жизнь была так же непостижима, как жизнь тибетских шерпов или амазонских ксаванте. Оливия перевернула мою руку, пощекотала ноготками влажную ладонь. По руке побежали мурашки.

— У кого деньги? — игриво и мягко спрашивала она. — У кого власть? Ты сообразительная девушка, ты художница, ты очень чувствительная. Смотри. — Она показала мне линии у меня на ладони, прошлась по ней кончиками пальцев, будто суровой тканью. — Не надо воевать с миром. Твой друг, столяр, он ведь не воевал с деревом, да? Он относился к нему с любовью, и то, что он делал, было прекрасно.

Интересно. Моя мать воевала со всем на свете. Она и с деревом воевала бы, рубила бы его, пока не разнесет в щепки. Любое другое отношение она считала трусостью.

— Что еще вы там видите?

Оливия свернула мои пальцы, прижала их к ладони, пряча рисунок моей судьбы. Я ковыряла волдырь от маленького ожога на среднем пальце и думала, стоит ли воевать с собственной жизнью. Женщины вроде моей матери, одинокие, как тигры, воюют на каждом шагу. Женщины, которые живут с мужчинами, как Марвел или Старр, стараются им угодить. Трудно было понять, у кого больше преимуществ. Но Оливия говорила не о таких мужчинах, как Эд Тёрлок или даже Рэй. Она имела в виду мужчин с деньгами. Мир денежных мужчин, мир офисов и золотых запонок.

— Нужно угадывать, чего хотят мужчины и как им это дать. Или не дать. — Она соблазнительно улыбнулась. — И когда сделать то или другое.

Маленькие латунные часы зажужжали и пробили пять, заиграли мелодичные звоночки. Здесь было множество красивых вещей, но мое время истекало. Мне не хотелось уходить, я хотела еще расспросить Оливию, хотела, чтобы она опять взяла в руки мое будущее, согрела его, растопила в своих розовых ладонях и лепила, как воск. Она сумела бы придать ему форму, с которой мне уже не нужно было бы его бояться.

— Вы имеете в виду секс?

— Не обязательно. — Она бросила взгляд в круглое зеркало над камином, потом на изящный секретер со множеством мелких ящичков и потайных отделений. — Это магия, Астрид. Надо научиться делать пассы и доставать красоту из воздуха. — Она сделала вид, будто ловит светляка, медленно раскрывает ладони и выпускает его. — Люди тянутся к магии. Секс — только театр для нее, со своими потайными дверьми, коробочками с двойным дном.

Магия ночи. «Никогда не позволяй мужчине оставаться до утра». Но театр моей матери предназначался только для ее собственного удовольствия, это было совсем другое. Я очень обрадовалась своим познаниям.

— Секрет в том, что волшебник не должен поддаваться чужим чарам. Восхищайся чужим волшебством сколько угодно, но никогда не позволяй себя околдовать. — Она встала и собрала стаканы.

Я вспомнила о том, как Барри соблазнял мать, о его коробочках с двойным дном, дрессированных голубях под полой. Мать никогда не выбирала его в любовники, но все отдала ему и всегда бы ему принадлежала, даже если бы он умер. Он слепил ей судьбу.

— А как же любовь?

Оливия, уже шедшая на кухню, обернулась со стаканами в руках. Между бровей легли две вертикальные линии, врезались в покатый лоб.

— Как насчет любви? — Краска залила мне лицо, но я хотела знать. Если бы можно было задавать такие вопросы, не оборачиваясь в ту же минуту клоуном в башмаках четырнадцатого размера. — Вы в нее не верите?

— Нет, не верю — так, как люди верят в Бога или в Зубную Фею. Она больше похожа на «Нэшнл Энквайерер» — крупный заманчивый заголовок, а под ним очень скучная история.

Я пошла за ней на кухню, точно такую же, как кухня Марвел, и в то же время лежавшую словно за миллионы световых лет от дома Тёрлоков, в параллельной вселенной. Перевернутые кастрюли и сковородки блестели на специальных вешалках, как в ресторане, — медные, железные. У Марвел они были белые в мелкий синий цветочек. Приятные на ощупь терракотовые шкафчики со вставками из расписной керамики — у Марвел шкафчики были белые с грязно-зелеными пятнами.

— А во что тогда вы верите? — спросила я.

Оливия удовлетворенно окинула взглядом горчичный кафель, кованый медный навес над вешалками с посудой.

— Моя вера — жизнь в свое удовольствие. Смотришь на лампу от Стикли, на кашемировый свитер и знаешь, что можешь себе их позволить. У меня есть еще два дома, кроме этого. Когда в моей машине наполнятся пепельницы, я ее продам.

Смеясь, я представила, как она возвращает «корвет» в автосалон и объясняет, почему продает его. Наверно, она и правда могла такое сделать. Трудно было даже предположить, что на свете существуют люди, имеющие возможность так буквально воплощать все свои прихоти.

— Недавно я провела три недели в Тоскане. Смотрела Палио[34] в Сиене. — Она перебирала слова, как гитарные струны. — Это скачки по старинным булыжным улицам, проводятся с пятнадцатого века. Как можно променять такую жизнь на мужа, детей и прочее «долго и счастливо»? Не говоря уже о весьма вероятном разводе, жалких алиментах и сверхурочной работе. Сейчас я тебе кое-что покажу.

Оливия принесла изящную лоскутную сумочку, выудила бумажник и показала мне пачку банкнот в нем — толщиной больше моего пальца. Она вытащила их, развернула веером. Там было не меньше дюжины сотенных купюр среди прочих.

— Любовь — иллюзия. Прекрасный сон, после которого просыпаешься с чудовищным похмельем и вся в долгах. Я предпочитаю наличные. Она спрятала деньги и застегнула сумочку. Потом проводила меня к двери. На лицо ее сквозь пузырчатое стекло падал янтарный свет. Ласково обняла меня, овеяв «Ма Грифф», — на ней этот запах был более теплым.

— Заходи еще, в любое время. У меня не много знакомых женщин, будет приятно поговорить с тобой.

Я шла задом наперед, чтобы не потерять ни секунды с Оливией. Мысль о возвращении к Марвел была несносна, и я прошла вокруг квартала, все еще чувствуя ее объятия, запах «Ма Грифф» и ее кожи. Голова кружилась от всего, что я видела и слышала в этом доме, так похожем на тот, где я жила, и одновременно совсем другом. И я поняла, гуляя по нашей улице, что каждый дом — своя собственная, непохожая на других реальность. В одном-единственном квартале могут существовать рядом пятьдесят замкнутых миров. И никто не знает, что происходит в соседнем.

12

Я лежала в постели, думая о том, какая женщина из меня получится. Раньше меня никогда не занимало такое отдаленное будущее. Выжимание рыбьего сока и закапывание собственного тела в песок от смертоносных солнечных лучей отнимало все время. Но сейчас я была заинтригована будущей Астрид, которую увидела во мне Оливия. Может быть, это будет женщина вроде Катрин Денев, бледная и решительная, как героиня «Дневной красавицы». Или как Марлен Дитрих в «Шанхайском экспрессе» — плавные движения, полуприкрытые веки, медленно поднимающийся сигаретный дым. Я стану пленительной, обворожительной, звездой своего собственного театра. Что можно сделать с пачкой стодолларовых банкнот?

При мысли об этой пачке, лежащей у меня в руке, воображение померкло. До сих пор мои фантазии были сосредоточены только на выживании, роскошь была вне моих представлений, не говоря уже о красоте. Я остановила взгляд на полосатых шторах — в них стала вырисовываться скульптурная форма. Рэй увидел во мне красоту. С помощью Оливии я могу научиться обладать ею, создавать ее и использовать. Можно работать с красотой, как художник или поэт работают с цветом или со словом.

У меня будет три любовника, решила я. Один немолодой, солидный и знатный, с серебряными волосами, в сером костюме. Он будет брать меня с собой в путешествия, чтобы было с кем поговорить во время длинных перелетов в Европу, сходить на скучный прием. Про себя я называла его «шведский посол». Да, мысленно сказала я матери, под такого папашу я бы легла с удовольствием.

Потом еще мексиканец Хавьер, похожий на Эдуардо, с которым мать была в том отеле на берегу, только более нежный и пылкий, не такой развратный и глупый. Хавьер будет сыпать камелии на постель и клясться, что женился бы на мне, если бы мог, но он, едва родившись, был обручен с косоглазой соседской дочкой. Меня это не огорчало, я не собиралась жить в Мехико с его строгими родителями и вынашивать десятерых детей этого правоверного католика. Для меня всегда будет готова комната в отеле, и горничная будет приносить в постель мексиканский шоколад.

Третьим будет Рэй. Мы тайно встретимся с ним где-нибудь в баре большого города, он будет сидеть у стойки и печально смотреть на меня, а я войду в белом льняном костюме, в туфлях с черными носочками, с шиньоном на голове и шарфиком, привязанным к сумочке.

— Я не знала, придешь ты или нет, — сказала я вслух, низким, чуть-чуть ироничным голосом, как Дитрих. — Но все равно решила прийти.

Послышался крик Марвел, она звала меня, но это было в другой стране, слишком далекой. Она звала не меня, какую-то другую девочку, неряху и дуру, которой дорога только в армию или в школу косметологов. А я лежала, обнимая ногами Рэя, в комнате с высокими окнами, и у кровати стоял букет раскрывшихся красных роз.

— Астрид!

Этот голос ввинчивался в сознание, как дрель, безжалостно и нетерпеливо. Если бы можно было выбирать, лучше стать рабыней мужчины, чем женщины, подумала я. Вылезла из постели и заковыляла в большую комнату, где на цветастом диване сидела Марвел со своими подругами. Они сдвинули головы над столиком со стаканами газировки, подкрашенной сиропом какого-то космического цвета, запускали руки в чашку со смесью орехов и чипсов, которую я приготовила по рецепту на коробке.

— Вот она. — Дебби, женщина с длинным лошадиным лицом под пережженными кудряшками, подняла голову. Тени у нее на веках напоминали слои осадочных пород. — Спросите у Астрид.

— Я же тебе говорю, машина! — горячилась Марвел. — А так ты приедешь обратно, и снова будешь жить в этой помойке, ездить на своей старой колымаге. Что в этом хорошего?

Линда нервно затянулась, отогнала от себя сигаретный дым, поблескивая жемчужно-розовым маникюром. Она была блондинкой с голубыми глазами, всегда широко открытыми, словно от удивления. Веки с перламутровыми тенями, как створки речных ракушек. Они вместе учились в Бирмингемской средней школе, были подружками друг у друга на свадьбах, а сейчас продавали «Мэри Кей».

На столе лежала новая брошюра фирмы с перечислением призов, которые они могли выиграть, продав рекордное количество туши, карандашей для губ и омолаживающих масок.

— Раньше у них были «кадиллаки», — фыркнула Линда.

Марвел залпом допила газировку, стукнула стаканом о столик.

— Я хочу новую машину, хоть раз в жизни! Это что, большие запросы? Сейчас у всех новые машины, даже у школьников в старших классах. Потаскуха из соседнего дома только что купила «корвет». — Она отдала мне стакан. — Астрид, налей мне еще «Тики Панч».

Дебби тоже протянула мне свой. Я пошла с ними на кухню, налила «Тики Панч» из большой бутылки, завороженная его ярчайшим розовым цветом.

— Астрид, — сказала Линда, забираясь с ногами на цветастое покрывало, — если бы тебе предложили выбрать: или две недели в Париже, причем все расходы за счет фирмы, или машина…

— Идиотский «бьюик», — встряла Дебби.

— А что в «бьюике» идиотского? — поинтересовалась Марвел.

— …что бы ты выбрала? — Линда вытерла уголок глаза длинным накладным ногтем.

Я аккуратно пронесла стаканы через комнату, подавляя желание снова нарочито захромать, как покалеченный слуга в ужастике, и подала им в руки, не пролив ни капли. Париж? Не может быть. Мой Париж? Шикарные магазины, «Житан» без фильтра, изящные жакеты, Булонский лес?

— Машину, — сказала я. — Конечно, машину.

— Молодец! — Марвел отсалютовала мне стаканом. — У тебя всегда была голова на плечах.

— Знаете что? — сказала Дебби. — Давайте накрасим Астрид.

Три пары глаз из-под разноцветных теней уставились на меня. Мне стало не по себе. В бирюзовом доме я привыкла к статусу невидимки.

Меня усадили на кухонный табурет, сделав в одну минуту важной персоной. Не очень яркий свет в лицо? Принести что-нибудь попить? Линда поворачивала мне голову за подбородок, они хором обсуждали мои поры, накладывали салфетку на лицо, определяя, какая у меня кожа. Жирная, нормальная или сухая? Мне нравилось быть в центре внимания, так я чувствовала себя ближе к ним. Их беспокоили мои веснушки, форма подбородка. Обсуждались достоинства тонального крема, они пробовали его образцы у меня на скуле.

— Она слишком румяная, — заключила Линда. Остальные глубокомысленно закивали. Мне требовалась коррекция. Очень важно правильно скорректировать недостатки. Появились тюбики и баночки. Белые, персиковые, коричневые. Все можно скорректировать — мой датский нос, твердый подбородок, полные губы, такие далекие от идеала. Мне вдруг вспомнился женский манекен в витрине магазина, голый и лысый. Его одевали двое мужчин, смеясь и болтая под высокой пластмассовой грудью без сосков. Один из них, помню, щелкнул по лысой голове.

— Отличное лицо для макияжа, — сказала Дебби, ровняя губкой пудру и поворачивая меня туда-сюда, как скульптор свою модель.

Конечно, отличное — чистый лист, любой мог рисовать на нем. Создавать меня. Что они сделают из этой великолепной глины? Француженку, сидящую в первом классе самолета с бокалом шампанского в руках, листающую «Вог»? Катрин Денев, гуляющую с собакой в Булонском лесу под восхищенными взглядами прохожих?

Линда провела карандашом по внутренней стороне век, оттягивая их и промокая слезинки салфеткой. Наложила четыре слоя туши, теперь я смотрела на них словно из-под перекрещенных спиц. Сейчас я стану очень красивой, я уже это ощущала. Марвел уменьшила мои губы, обведя их карандашом ниже естественных контуров и закрасив внизу «пикантным персиком».

— Боже, ее хоть сейчас на «Мисс Америку», — сказала Дебби.

— Без дураков, — подтвердила Линда. — Иди, посмотри в зеркало.

— А волосы? Я сейчас принесу щипцы. — Дебби потянулась к сумке.

— Может, не стоит увлекаться? — спохватилась Марвел, вспомнив, кто я на самом деле. Вовсе не «Мисс Америка», просто девчонка, сидящая с ее детьми и стирающая белье.

Дебби отмахнулась от ее возражений, сказав что-то насчет «всеобъемлющего эффекта». Запахло палеными волосами, спутавшимися в щипцах.

Наконец я была готова. Они подвели меня с закрытыми глазами к большому зеркалу в спальне Марвел. По коже от нетерпения бегали мурашки. Кого они сделали из меня?

— А теперь представительница великого штата Калифорния — Астрид! — Меня подтолкнули к пыльному стеклу.

Мелко завитые волосы клубились по плечам, вокруг головы, поднимались надо лбом на три дюйма. По лбу и вдоль носа тянулись белые полосы, словно кастовые знаки на индианке. Под скулами были пятна коричневой пудры, над ними — белой. Безжизненное лицо было похоже на детскую раскраску, где пронумерованные цвета следовало наносить на четко очерченные области. Румяна проступали на щеках, как воспаление, мой большой рот превратился в маленький ярко-красный бантик, как у гейши. Брови, словно два темных крыла, нависали над сверкающими полосами теней, розовых, синих и фиолетовых — радуга на детском рисунке. Я не хотела плакать, но слезы непрошено затопили глаза, грозя вырваться за края век и поползти грязными разводами по лицу.

— Она похожа на Бриджит, как там ее, эту актрису. — Линда держала меня за плечи, ее лицо улыбалось в зеркале рядом с моим. Я тоже старалась улыбаться, — они были так добры ко мне.

— Надо послать в «Мэри Кей» ее фотографию. — Темные глаза Дебби потеплели от удовольствия. — Наверное, они дадут нам приз.

Услышав о призе, Марвел ринулась в комнату за «полароидом». Это была единственная моя фотография у Тёрлоков. За моей спиной виднелась неубранная постель, свалка на столике. Поздравив друг друга, они вернулись обратно в комнату, к газировке и чипсам, оставив меня у зеркала, как дети бросают в песочнице надоевшую Барби. Я поморгала, вгоняя обратно слезы, и снова посмотрела на свое отражение.

В зеркале была тридцатилетняя официантка из «Денни'з». «Что-нибудь еще желаете?» Эта картинка словно кислотой выжигалась в воображении поверх образов Денев и Дитрих. Женщине в зеркале не надо дирижировать тремя совершенно разными любовниками. Она не будет танцевать на крышах в Мехико, не полетит в Европу в первом классе. Ее ждут варикозные вены, темная квартирка, пахнущая кошачьим туалетом, фильмы с Ланой Тернер. Одинокое пьянство, чахнущие на подоконнике помидоры. Она будет поддаваться чужим чарам семь дней в неделю. Полюбите меня, говорило это лицо. Я так одинока и несчастна. Я все сделаю для вас — что хотите.

Школа кончилась в конце июня, выпустив нас под низкие серые тучи, тяжелые, как мокрые полотенца. Серость унылых, словно карандашом нарисованных дней скрашивалась только цветами во дворе Оливии. Я сидела с детьми, бегала по поручениям Марвел, перечитывала «Шпион в доме любви». Хотелось пойти к Оливии, но Марвел заваливала меня работой. Стоило заикнуться о прогулке, как она тут же находила мне пять новых дел. Иногда я видела, как Оливия срезает цветы или душистые травы, мы даже встречались глазами, но она делала вид, что не знает меня. Из нее получился бы отличный тайный агент, думала я, но потом начала сомневаться — то ли она так хорошо притворяется, то ли на самом деле совсем обо мне забыла.

Дорогая Астрид!

Вышел новый номер «Уитнесс», целиком посвященный тюремной теме, найди его и купи. Там напечатана моя поэма, она занимает семь страниц, иллюстрирована фотографиями Эллен Мэри Мак-Коннелл. Пришло огромное количество откликов, т. к. под стихами опубликовали короткое объявление о том, что почтовые марки, книги и деньги будут приняты автором в дар с глубокой благодарностью.

У меня появились даже друзья по переписке. Например, очаровательный Дэн Уили, заключенный Ml43522, крепкий широкоплечий грабитель, мотающий в Сан-Квентин двенадцатилетний срок. Человек Дэн, как он любит себя называть, пишет почти ежедневно — это целая серия сюжетов со мной в главной роли, порожденных его необузданной фантазией. На сегодняшний день в хит-параде лидирует тот, где он совокупляется со мной в извращенной форме на капоте своего «мустанга», глядя, как солнце садится над Малибу. Разве не романтично? По-моему, лучший сюжет для украшения капотов в этом году.

Только что какая-то женщина прислала сборник Анн Секстон. Аллилуйя! Наконец почитаю что-то новое. В тюремной библиотеке единственные книги без мускулистых телес на обложках — «Война и мир» и потрепанный Джек Лондон.

Естественно, эта поклонница не могла не прислать мне огромную подборку собственной поэзии. Она живет на ферме в Висконсине, у них там что-то вроде коммуны престарелых хиппи, где она на досуге плетет не только корзинки. Как может человек, любящий стихи Секстон, писать так безнадежно плохо? «Я женщ-щщ-щина, слышите мой страстный стон?» Лучше уж просто стонать, мадам, это будет гораздо меньше обескураживать окружающих.

Однако она всерьез считает меня узницей патриархата, пострадавшей от мужского шовинизма, мученицей со своим маленьким, но все же подвигом. Пока ее солидарность выражается в скромных дарах — милости просим. Власть народу.

Да здравствует свобода!

Свободная Ингрид Магнуссен.

И ни слова обо мне. Как ты поживаешь, Астрид? Счастлива ты или несчастна? Мне не хватает тебя. Словно годы и годы прошли с тех пор, как она могла меня потерять и боялась этого. Я вернулась обратно, в тень ее жизни. Теперь моим предназначением опять было делить с ней ее триумфы, вторить ее насмешкам над несчастными обожателями — я была нечто среднее между карманным зеркальцем и камерной аудиторией. Мне стало вдруг ясно, что теперешняя моя жизнь очень удобна для нее — надежное прозябание у Марвел Тёрлок, заключение в бирюзовом доме, вызревание таланта художника, человека, с которым ей когда-нибудь интересно будет пообщаться. А я ничего не хотела, только бы она была сейчас со мной, смотрела на меня, как на том тюремном свидании. Стремилась узнать меня, мои мысли, мои чувства.

Я написала ей об Оливии, об ином отношении к жизни и к миру. Вложила в письмо рисунок — Оливия лежит на кушетке, делая пассы, доставая красоту из воздуха. Мама, ты не единственная обладательница красоты. Темная тиковая древесина прекрасна не меньше, чем алебастр, красновато-коричневый бархат — не меньше, чем белый шелк. Там, где ты видишь только желания и силу, есть спокойствие и умиротворенность. Мир расступается перед Оливией, ложится к ее ногам, а ты прорубаешь себе в нем дорогу, как в непроходимом лесу.

Пасмурными летними днями Марвел отправляла меня сидеть с детьми в парке, иногда не заезжая за нами до самого ужина. Я должна была покупать им сладости, страховать на горках, прекращать войны в песочнице, качать их на качелях. Чаще всего я просто уныло сидела на краю песочницы рядом с мамашами, которые игнорировали меня — каждая по-своему. Латиноамериканские мамочки-подростки, густо накрашенные, как актрисы театра кабуки, не замечали меня надменно и важно, гордясь новыми яркими колясками своих детей. Мамаши в возрасте, белые американки, рыхлые и бледные, как недожаренные оладьи, просто смотрели сквозь меня, продолжая курить и судачить о проблемах с мужчинами и машинами. Все вместе были похожи на плакальщиц, склонившихся к подножию Креста.

В один из таких бесконечных дней до меня донесся запах марихуаны, непонятно как распространяющийся в неподвижной духоте. Я огляделась в поисках его источника. Через дорогу от детской площадки в желтой машине с распахнутыми дверями сидели ребята примерно моего возраста. Их громкая музыка встряхивала сонную тишину. Господи, чего бы я только не отдала, чтобы заторчать. Чтобы подобреть, повеселеть и расслабиться. Чтобы делось куда-нибудь это острое раздражение и злорадство, когда хочется треснуть Джастина по лбу совком, если он еще хоть раз заноет или пожалуется. Он был требователен и нетерпелив — точная копия матери. Я старалась не забывать, что ему только четыре года, но со временем это перестало казаться мне оправданием.

В кармане лежало письмо, пришедшее утром от матери. Я развернула желтый тетрадный листок. Сейчас она хотя бы обращала на меня внимание.

Дорогая Астрид!

Тебе что, мало было дядюшки Эрни? Нет, теперь тебе надо было найти одну их самых позорных тварей, больше ни к кому ты не могла привязаться. Не смей позволять ей себя развращать! Дядю Эрни, по крайней мере, интересовало только твое тело. Если у тебя есть хоть капля здравого смысла, БЕГИ от этой женщины, как от плотоядной бактерии.

Да, патриархат создал этот несовершенный мир, мир тюрем, Уолл-стрит и приемных матерей, но «мир мужчин» — не та концепция, к которой стоит присоединяться! Господи, она же проститутка, чего ты от нее хочешь? Призывов «бороться за свои права»? Думаешь, ей, как негритянке, стыдно лизать хозяйские ботинки, заявлять, что это мир белых и надо как можно лучше приспособиться к нему? Будь она нацисткой, ей бы побрили голову и протащили по улицам. Такие женщины — паразиты, они жиреют на несовершенстве мира, как клещи на свинье. Конечно, любой клещ скажет, что это мир свиней!

Надеюсь, у моей дочери ума больше чем достаточно, чтобы не соблазняться этими ветхими побрякушками. Возьми «Женщину-евнуха» Джермейн Грир, и даже в вашей катастрофически убогой местной библиотеке должен найтись томик «Листьев травы».

Твоя мать.

Мать прописывала книги, будто лекарства. Ударная доза Уитмена, как касторка, поставит меня на ноги. Что ж, по крайней мере, она думала обо мне. Я снова для нее существовала.

Запах марихуаны во влажной послеполуденной духоте сводил меня с ума. Я с завистью смотрела на ребят вокруг желтой машины. Обычно я обходила стороной компании таких подростков, нескладных прыщавых парней, бросающихся сальными шуточками, напоминающих мне о своем владении миром. Оливия не испугалась бы их.

Она и здесь создала бы магию. Угадала бы, чего они хотят, получила бы власть дать им это или не дать. А я сумею?

Я повернулась к матери мальчика, игравшего с Джастином.

— Вы не можете минутку за ним посмотреть? Я сейчас вернусь.

— Ладно. — Она выдохнула струю дыма и втоптала сигарету в песок.

Подняв Кейтлин на руки, я пошла по газону к группке ребят, толкавшихся у машины. Мир мужчин. Я постаралась увидеть себя их глазами, глазами Рэя — высокая белобрысая девочка с распущенными волосами, смущенная улыбка на полных губах, голые ноги в шлепанцах. Подхватила сползающую Кейтлин, поправила челку. Все они уставились на меня. Я оглянулась проверить, смотрит ли та мамаша за Джастином. Она мазала своего сына солнцезащитным кремом.

— Можно затянуться разок? — спросила я. — Целый день тут сижу, тошно до ужаса.

Парень, чья кожа напоминала лунный ландшафт, протянул мне косяк.

— Мы тебя уже видели. Я Брайан, это П. Дж., это Верзила. И мистер Витамин.

Остальные закивали. Парни ждали, что я тоже представлюсь, но я не спешила. Я могла дать им это или не дать. Замечательное ощущение.

Трава была не самая лучшая, не такая, которую курил Рэй. Это было сразу заметно по запаху. Она пахла горелой соломой, сушила горло и вязала рот, но для меня была пьяняще-сладостной. Я жадно вдыхала дым, отворачиваясь от Кейтлин. Она капризничала, извивалась у меня на руках, но ее нельзя было отпускать — окажется под первой же машиной на дороге.

— Покупать будешь? — парень по имени П. Дж., крашенный в белый цвет чуб, футболка с кислотной надписью «Stone Temple Pilots».

— Сколько? — В кармане было три доллара детям на мороженое.

Все повернулись к пухлому подростку, мистеру Витамину, устроившемуся на заднем сиденье автомобиля.

— Пять баксов грамм, — сказал он. Переложив Кейтлин на другую руку, я еще раз затянулась. Как хорошо было торчать. Тяжелое веко карандашно-серого неба приподнялось, я могла вздохнуть и уже не с таким отвращением думать об остатке дня.

— У меня только три.

— Как это я тебя раньше не видел? Ты учишься в Бирмингемской? — спросил пухлый, вылезая из машины. У него были розовые щеки и кудрявые темные волосы, на вид ему было лет двенадцать.

Я покачала головой, понимая, как он на меня смотрит, и впервые не смущаясь от такого взгляда. Ему что-то было нужно от меня, это было моими наличными, моим товаром. Я выдохнула дым в сторону от Кейтлин, красиво выгибая шею, направляя его взгляд куда мне нужно.

— У тебя парень есть? — спросил он.

— Сок! — заныла Кейтлин и потянула меня за майку. Узкая лямка спустилась с плеча. — Асси, сок!

Я потрясла ее, успокоила. Парни ощупывали взглядами круглый гладкий мячик моего плеча.

— Нет, — сказала я толстому, глядя, как он теребит губу.

Он облокотился на открытую дверь машины.

— Пососи у меня, дам тебе четверть унции.

«Pilot» рассмеялся.

— Заткнись лучше, придурок недоделанный! — Он повернулся ко мне. — Полпакетика. Полпакетика — обкуриться можно.

Остальные смотрели, что будет дальше.

Подняв сползающую Кейтлин повыше, я оглянулась на детскую площадку. Какой далекой она теперь казалась. Качели мерно двигались вперед-назад, как машины на фабрике, по горкам-конвейерам съезжала готовая продукция. Надо мне это или нет? Парень прикусил толстую нижнюю губу — треснувшую, не целованную. Он изо всех сил старался выглядеть развязным и грубым, хотя из-под загара пробивался румянец. Пососать у него за пакетик травы? Если бы кто-то предложил такое раньше, меня затошнило бы. Но сейчас губы помнили Рэя, охват твердого столбика с буграми вен, его судорожные вздрагивания, пульсацию, неясную кожу головки, соленый вкус во рту. Я смотрела на толстого мальчика, стараясь представить, как это может быть.

Кейтлин возила носом мне по шее, старалась фыркнуть, прижавшись к ней губами, мазала меня слюной, смеялась, что-то лопотала сама себе. Я не знаю этих парней и никогда больше с ними не встречусь. Трава делала меня бодрой и смелой, помогала думать о будущей Астрид, о том, как далеко она пойдет, — словно это не я, а какая-то другая, которой Оливия гордилась бы.

— Подержите кто-нибудь Кейтлин. Только не отпускайте, она тут же удерет.

— Тут у всех дома целый выводок.

Отдав ее коротко стриженному молчаливому парню с клочковатыми кустиками на подбородке, я пошла за толстым в кусты возле задней стенки туалета. Он расстегнул брюки, приспустил их.

Я встала на колени, врезавшись ими в ковер сосновых иголок, — как кающаяся в церкви, как грешница. Совсем не как любовница. Он прислонился к шершавой крашеной стенке туалета, запустил руки мне в волосы, и я начала эти умоляющие движения. Прямо как «Мисс Америка».

С Рэем это было совсем не так. Тогда это было одно наслаждение за другим, все удивляло и ласкало, — губы, руки, нежная кожа, все было сюрпризом. То, что я делала сейчас, было противоположностью секса. Я ничего не чувствовала к этому парню, к его напряженному дрожащему телу. Это было скорее работой. Из секса вынули сердце, и он превратился во что-то, волнующее не больше чистки зубов. Когда толстый парень кончил, я сплюнула горькую слизь, вытерла рот краем майки. Я думала, он тут же уйдет, но он дал мне руку, помог подняться.

— Меня зовут Конрад, — сказал он. Конрад. Незнакомый вкус во рту, чужой запах в волосах. Он протянул мне пакетик травы.

— Если тебе еще что-нибудь понадобится, обращайся.

— Хорошо, — сказала я.

Мы вернулись к машине, я забрала Кейтлин. Мой первый заработок, думала я, возвращаясь с ней на площадку, пробуя это слово на вкус.

Из кухни было видно, как Оливия выходит на крыльцо, — гладкое тиковое дерево, бежевый шелк, блестящие волосы. Разрезая яблоко для Джастина и Кейтлин, глядя, как она изящно садится в «корвет» цвета шампанского, поворачивает руль, я вдруг поняла.

Это была ее работа. Оливия зарабатывала на свои новые машины, медные кастрюли — так же, как кто-то клеит макеты журнала или разносит почту. Растаман и водитель «БМВ» были для нее не любовниками, а клиентами. Просто поза на коленях изящнее, обстановка комфортнее, иллюзии заманчивее. И оплата существеннее, чем пакетик травы.

Я заявила Марвел, что приступаю к тренировкам, чтобы подготовиться к армии. По утрам я натягивала кроссовки, собирала волосы в хвост и принималась за наклоны, приседания и растяжки. Целое представление для нее. Армия — место надежное, там страховка, премии, говорила Марвел.

Потом я делала пробежку вокруг квартала. И однажды, подбежав к дому Оливии с противоположной стороны, постучала в дверь. Она была в белых джинсах, свитере и легких спортивных туфлях. Все это на ней выглядело заманчиво, сексуально. Я попыталась понять, почему. Туфли были необычные, слегка изогнутые, с кисточками. Свитер легко и нежно облегал тело, открывая одно плечо. Потом я нарисовала это плечо, блестящее, словно полированное дерево, — как оно выглядывает из пушистой шерсти имбирного цвета. Волосы были собраны в пучок, державшийся на длинной серебряной шпильке. Одна эта шпилька, наверно, стоила больше, чем целый мешок травы.

— Мне нужно с вами поговорить, — сказала я.

Оливия пригласила меня в дом, заглянула через мое плечо, закрывая дверь. Из магнитофона лился сочный мужской голос. Он пел по-французски, нежно и чувственно, едва выговаривая слова.

— Как хорошо, что ты зашла, — сказала она. — Мне хотелось тебя повидать, но было столько дел. Извини за беспорядок, я как раз прибиралась.

Она собрала на лакированный поднос тарелки и стаканы, хрустальную пепельницу с сигарными окурками. Интересно, кто из ее мужчин курил сигары. Тот, который на «БМВ», опять приезжал. Медленно поворачивался вентилятор, размешивая в воздухе остатки сигаретного дыма. Оливия отнесла поднос на кухню, вернулась с двумя чашками кофе.

— Молока налить?

Кофе был до того крепкий, что молоко не меняло его цвет.

— В тебе что-то изменилось, — сказала она. Показала на позолоченный стул со спинкой в форме арфы, положила на стол тонкую подставку под чашки с голландскими тюльпанами.

— Я пососала у толстого мальчика в парке. — Я вынула из кармана пакетик с травой, положила его на стол. — И он дал мне вот это.

Оливия взяла пакетик, подержала его в ладони, сложив пальцы чашечкой. Я подумала, что они должны быть сложены точно так же, когда держат мужской пенис. Перевернув ладонь, она слегка стукнула согнутыми пальцами по столу, покачала головой. Между бровями легли вертикальные линии.

— Астрид, я совсем не об этом тебе говорила.

— Мне хотелось попробовать, как это бывает.

— И как это было? — мягко спросила она.

— Не очень здорово.

Она протянула мне пакетик.

— Сверни, покурим вместе.

Я свернула косяк на тонкой подставке с цветочным рисунком. Получилось плохо, но она не стала помогать. Пока мы курили, я смотрела вокруг и думала, сколько спермы пролилось из-за всех этих вещей — картин, стульев со спинками-арфами, дорогих деревянных жалюзи. Должно быть, целый океан. Будь я на месте Оливии, меня мучили бы кошмары среди этих вещей — белые моря спермы, чудовища-альбиносы, живущие в их глубинах.

— Вам нравится заниматься сексом? — спросила я. — То есть вы всегда получаете от этого удовольствие?

— Мы получаем удовольствие от любого дела, которое умеем делать хорошо. Фигурист — от катания на коньках, поэт — от красивой строчки. — Она зевнула, потянулась, открыв плоский живот. — Мне нужно съездить по делу. Хочешь со мной?

Как лучше поступить, я не знала. Может быть, мать права, мне действительно надо бежать от нее. Оливия могла завладеть моей душой. Она уже ею владела. Но кто еще у меня был, какую другую красоту я могла видеть вокруг? Мы условились встретиться в конце квартала, чтобы Марвел не видела меня в «корвете».

Оливия опустила верх машины. Волосы у нее были повязаны белым шарфом в горошек, как у Грейс Келли. Есть ли на свете еще хоть одна такая роскошная женщина, как Оливия Джонстоун? Я скользнула на сиденье рядом с ней, до того низкое, что я почти лежала на нем, пригибая голову, чтобы никто меня не увидел, пока мы не отъехали достаточно далеко.

Этим облачным днем я влюбилась. В дорогу, в быстрое движение, в смену пейзажей. Обычно меня укачивало в машине, но трава избавила меня от этого, а мелькание сосен на обочине сняло, как корку с апельсина, тоску, окутавшую меня после того случая в парке. Остался только мелодичный напев двигателя, ветер в лицо, покатый профиль Оливии, ее большие солнечные очки, баллада Колтрейна «Найма», раскрывавшаяся, словно книга. «Потаскуха из соседнего дома только что купила „корвет“». Оливию я тоже любила — за то, что она делила все это со мной, за эту жемчужину цвета шампанского, которую она достала из глубин белого моря.

Мы доехали до Вентуры, свернули к каньону Колдуотер. Изгибы дороги были похожи на переливы саксофона. Машина словно вторила им, двигалась им в такт, взбираясь и съезжая по холмам несущейся мимо долины, мимо ранчо, белых блочных домов, черных кипарисов, посаженных скучными рядами и геометрически подстриженных. Наконец мы поднялись в Беверли-Хиллз.

Здесь росли древовидные папоротники и бальзамины, стояли дома с двустворчатыми дверями, идеально ровные зеленые газоны, как бильярдные столы. Из людей попадались только садовники с распылителями в руках. Мы были совершенно свободны. Ни детей, ни работы, ни приемных матерей, — только скорость, красота и чувственное дыхание саксофона Колтрейна. Кто посмел бы нас тронуть?

Оливия припарковалась у гостиницы на Родео-драйв, и мы пошли вдоль дорогих магазинов, заглядывая в окна. Свернули в бутик, до того роскошный, что перед ним стоял швейцар. Оливия выбрала черную сумку из крокодиловой кожи и купила ее. Мы пошли дальше. Она хотела купить и мне что-нибудь. В следующем магазине были свитера, шарфы и вязаные шапочки. Оливия провела по моей щеке шерстяным рукавом. Изумительная мягкость. Я поняла, что до этого не представляла себе возможностей материального мира.

— Кашемир. — Она улыбнулась, сверкнув зубами. — Нравится?

Я только вздохнула — цена уже мелькнула перед глазами.

— Молодец. Только не персиковый. — Она вернула свитер продавщице, девушке лет восемнадцати. В этом магазине витал запах денег, сладкий, как прекрасный сон.

— Цвет морской волны. — Продавщица несла другой, с витым орнаментом.

— Слишком яркий, — сказала я.

Оливия поняла. Она достала с полки еще один, приглушенного голубого цвета, без витых «косичек». Я примерила. Свитер подчеркнул мои глаза, которые стали как две ягоды голубики, оттенил нежный румянец. Он и сейчас лежит у меня в комоде, уже не такой роскошный. Свитер стоил пятьсот долларов. И глазом не моргнув, Оливия отсчитала сотенные.

— Настоящие вещи стоят того, — объяснила она мне. — Смотри, как он сделан, — вывернув свитер, она показала мне, что он связан цельной кокеткой, без швов на плечах. — Ты его всю жизнь будешь носить.

Настоящие вещи. Я училась их отличать, идя за Оливией из магазина в магазин. Серебряный браслет от Георга Йенсена. Керамика «Роблин», горшки и вазы. Магазины были как церкви, где поклонялись настоящим вещам. В них слышались приглушенные голоса женщин, предлагающих штойбеновское стекло, шарфы «Эрмес». Обладать настоящими вещами значило самой стать настоящей. Я потерлась щекой о свитер, пушистый, как голубой персидский кот.

Оливия повела меня обедать в ресторан с уличными столиками под зонтами в желто-белую полоску. Наш обед состоял только из закусок: устриц, гравлакса, карпаччио, салата из сердцевины пальмы. Она объясняла мне, как готовится каждое блюдо, потягивая из тонкого бокала холодное белое вино и пробуя то одно, то другое, аккуратно поддевая вилкой кусочки. Я в жизни не видела ничего более грациозного, чем Оливия за столом. Будто все время мира принадлежало ей.

— Жизнь всегда должна быть такой, — вздохнула она. — Как ты думаешь? Она должна быть похожа на неспешную беседу за хорошими блюдами. К сожалению, большинство людей на это не способны. — Она покачала моим пустым стаканом, показывая его официанту. — Как только начнут что-нибудь делать, стараются поскорее закончить и взяться еще за что-нибудь.

Официант налил мне еще воды.

— Один человек водил меня в лучшие рестораны, — продолжала Оливия. — Когда мы заканчивали десерт, он вставал и говорил: «Ну, куда теперь поедем?» И мы ехали в другой ресторан, где он съедал еще один обед — целиком, от супа до сладкого. И так иногда три раза подряд.

Она отрезала кусочек гравлакса, положила его на черный хлеб, аккуратно полила укропным соусом и съела так, словно это была последняя в мире еда. Я старалась ей подражать, есть так же медленно, так же изящно пробовать сырую розовую рыбу и грубый, чуть кисловатый черный хлеб с какими-то специями на корочке, разными, как краски на палитре, как звуки в мелодии.

— Симпатичный мужчина. Умный, богатый, как Крез, — сказала она, трогая губы салфеткой. — Но жил, как солитер. — Она рассматривала на свет соломенное вино, словно в нем была разгадка мужской ненасытности. Покачала головой, словно не обнаружив ее. — Чудовищный вес, триста фунтов, наверное. Очень несчастный человек. Я всегда ему сочувствовала. Бедный мистер Фред.

Мне даже не хотелось представлять ее под этим огромным мужчиной, торопливо продирающимся в нее, вечно спешащим.

— Как вы с ним познакомились?

— Я работала в кредитном отделе одного из его банков. — Оливия отогнала пчелу, заинтересовавшуюся ее бокалом.

Представив себе Оливию банковской служащей, я расхохоталась. За столом с девяти до пяти, в габардиновом костюме и стандартных «лодочках», обед в «Суп эксчейндж».

— Наверно, вы шутите.

— Конечно, а ты как думала, я всю жизнь прогуливалась по Ван-Найс-бульвар такой милашкой в заячьем жакетике? У меня финансовое образование. О, я все знала о деньгах, кроме того, как прибрать их к рукам. Тогда я выплачивала кредит за «хонду», платила за квартирку на бульваре Чандлер, как все остальные.

— И этот большой человек спас вас от самой себя?

Оливия вздохнула.

— Бедный мистер Фред. В прошлом году он скончался от сердечного приступа. Все досталось его брату. — Она пожала плечами. — Хотя на что еще может рассчитывать человек, который ест по три обеда подряд?

Сидя за столом у Марвел, я смотрела, как они все едят. Подносят вилки ко рту, не глядя, уставившись в телевизор, не обращая внимания, что на тарелке — тунец или кошачьи консервы. Я стала учиться готовить. Сказала Марвел, — может быть, стану поваром, это хорошая работа для женщины. Моя фигура начала понемногу округляться, ребра скрылись, четче обозначилась талия. Любуясь в зеркале пополневшей грудью, я представляла, как Рэй смотрел бы на нее, накрывал своей искалеченной рукой. Мне нравилось, как она колышется, когда я иду по улице. Марвел говорила, это просто переходный возраст, выпендреж, как она это называла. Но это было не так. Я стремилась вырасти как можно быстрее, жадно желая стать женщиной.

13

Лето, я изжарена, как котлета. Уже к девяти утра наступающая жара вызывала ужас. Оливия брала меня на прогулки в своем «корвете», вверх по сто первой и дальше по одному из каньонов — Топанга, Канан-Дьюм, — на пляж. С него мы сворачивали на магистраль вдоль побережья, ветер холодил открытую солнцу кожу, парни из соседних машин что-то кричали нам. Мы не обращали внимания. Никогда еще я не чувствовала себя такой красивой и бесстрашной.

Иногда она готовила кувшин ромового пунша и ставила бразильскую музыку — Милтон Насименту, Жилберту Жил, Джобим. Особенно интересно было монотонное пение Аструд Жилберту — она словно качалась в гамаке и пела ребенку колыбельную. Мы сидели в большой комнате на полосатой кушетке, ели манго и ветчину, рассматривая бразильские фотографии Оливии. Над головой медленно вращался вентилятор. Она произносила названия городов с шипящими португальскими согласными: Рио-де-Жанейро, Итапарика, Ресифи, Оуро Прето, Сальвадор. Радужные краски колониальных городов — темнокожие женщины в белых платьях пускают свечи в море. Оливия на карнавале, в усыпанном блестками платье с разрезами до подмышек, растрепанные вьющиеся волосы. Она была за руку с белым мужчиной, загорелым, с серо-голубыми глазами.

— Ты была бы в восторге от карнавала, — сказала она. — Три дня бы плясала без передышки.

— Я ненавижу толпу. — Язык едва ворочался от пунша, сладкого и крепкого, как удар кирпичом. — Всегда боюсь, что меня затопчут.

— Это случается. — Оливия кивала в такт самбе. — На карнавале лучше не падать.

Через несколько минут она пошла танцевать. Я легла на кушетку и смотрела на нее — с шарфом на голове, в обернутой вокруг бедер юбке. Она легко двигалась в сложном ритме самбы. Я представила, как она, покрытая только блестками и потом, танцует под южным солнцем в такт с огромной толпой, пахнущей ромом, манго и «Ма Грифф». Волны музыки пробегали по ее телу, розовые ступни делали маленькие, словно неуверенные шаги, высоко поднятые руки качались, как пальмы. Сотни тысяч людей всех цветов кожи, огромная, пульсирующая под солнцем толпа.

— Потанцуй со мной, — сказала она.

— Не умею. Я же белая девушка.

— Не надо говорить «не умею», — улыбнулась Оливия, двигая бедрами, как поток, огибающий камни. Взяла меня за руку и стащила с кушетки.

Неуклюже топчась перед ней, я старалась копировать ее движения, но, даже пьяная, понимала, насколько смешны были мои попытки. Ее тело двигалось сразу в десяти разных направлениях, гибкое, словно лента. Оливия рассмеялась, прикрыла улыбку ладонью.

— Старайся почувствовать музыку, Астрид. Не смотри на меня. Вообще закрой глаза, ощути ее изнутри.

Я закрыла глаза, она положила руки мне на бедра, показывая, как ими двигать. Каждое должно было поворачиваться независимо от другого. Она убрала руки, я старалась сохранить ритм. Бедра описывали две большие дуги. Я подняла руки, чтобы волны движения шли по всему телу, представляя нас в Бразилии, в пляжном кафе с крышей из пальмовых листьев, — как мы храбро танцуем с людьми, которых больше никогда не увидим.

— О, Астрид, ты обязательно должна поехать на карнавал! — воскликнула Оливия. — Скажем твоей опекунше, что класс едет на экскурсию к Колоколу Свободы, и умыкнем тебя. Целых три дня подряд не есть, не спать, только танцевать! Обещаю, после карнавала ты уже никогда не будешь двигаться как белая!

Когда заиграла медленная музыка, она положила ладони мне на талию, стала совсем близко. От нее шел свежий запах духов, несмотря на жару и пот, как от хвойного дерева. Теперь я была одного роста с ней, мне было неловко стоять так близко, я наступала ей на ноги.

— Я партнер, — сказала она. — Ты должна только слушаться меня.

Она мягко направляла мои шаги, положив мне на спину раскрытую ладонь, сухую в любую жару.

— Ты очень быстро растешь, — шепнула она мне в ухо, когда мы стали двигаться как две волны на пляже Копакабана. — Как хорошо, что я узнала тебя именно сейчас. Через год или два все будет совсем по-другому.

Я представила, что это мужчина танцует со мной, шепчет на ухо.

— Как — по-другому?

— Все будет уже решено, очерчено, — сказала она. — А сейчас ты такая чуткая, всему открытая. Можешь пойти по любой дороге.

Мы танцевали медленными кругами, она учила меня, как переступать в такт, как выписывать бедрами знак бесконечности.

Сентябрьские ветры начинали свою огневую страду на сухих холмах Алтадины, Малибу, Сан-Фернандо, съедая чапараль и окрестные дома. Запах дыма всегда напоминал мне мать, сидящую на крыше под коварной луной. Как она была прекрасна, как совершенна в своем безумии. Это мой второй сезон пожаров вдали от нее. Пора олеандра. Я прочитала, что евреи празднуют в это время Новый год, и решила тоже отсчитывать время с этих огненных дней.

По ночам в город спускались койоты, их гнала жажда. Я видела, как они бродят прямо посередине Ван-Найс-бульвара. Бассейн был полон дыма и ветра, как серое облако. Пепел проникал даже в мои сны, я была Пепельная девочка, рожденная, чтобы сгореть и жить в обугленном мире.

В самый разгар пожаров, при ста пяти градусах в тени, я пошла в школу. Мир вокруг горел, а я училась в десятом классе Бирмингемской. Парни посылали мне в коридорах воздушные поцелуи, махали купюрами. Слышали, что я оказываю услуги. Но я едва замечала их, они были лишь очертаниями в дыму, застилавшем все вокруг. Конрад, пухлый парень из парка, был в моем классе. Он совал мне тайком пакетики с травой, но пососать уже не просил. Пламя моих волос пугало его, он понимал, что я могу сжечь его губами. Мне нравилось это ощущение. Точь-в-точь как моя мать в пору олеандра. «Если сейчас кто-то из любовников убьет друг друга, всё свалят на ветер».

Я послала матери несколько рисунков с Оливией — как она варит гамбо,[35] помешивая ложкой в огромной кастрюле, танцует — розовые ладони и ступни, на голове белый шарф в стиле Грейс Келли, оттеняющий ее кожу.

Дорогая Астрид!

Я смотрю, как на горизонте бушуют пожары, и молюсь только об одном: пусть они придут и сожгут меня. Чем старше ты становишься, тем больше оправдывается замечание одной твоей учительницы-пенсионерки: ты привязываешься к любому, кто проявит к тебе хоть малейшее внимание. Я умываю руки. Не напоминай мне, сколько лет прошло с тех пор, как я еще жила. Ты думаешь, я могу забыть? Сколько дней, часов, минут я просидела, глядя на стены этой камеры и слушая женщин со словарным запасом в двадцать пять слов и меньше? А ты присылаешь мне рисунки со своими поездками по Малхолланд, портреты своей замечательной новой подружки. Ты хочешь с ума меня свести?

Некая М.

В октябре листья начали краснеть и падать. Появились сине-черные сливы, факелы кленов и камедных деревьев. Я шла из школы, думая, как расскажу Оливии об одном учителе, заявившем, что хочет поговорить со мной после занятий о «домашних проблемах». Представляла, как она расхохочется, когда я изображу его вытаращенные глаза. Надо спросить, к какому типу мужчин он относится, думала я, и вдруг увидела. Ветер перестал дуть в мои паруса, они беспомощно повисли посреди океана. Машина Оливии стояла под тентом.

Я же только вчера ее видела, и она ничего не сказала об отъезде. Как она могла уехать и ничего мне не сказать? Может быть, что-то случилось, подумала я, но она могла бы оставить мне записку. Я ждала два дня, три, но листья все так же падали у нее во дворе и ложились на тент, похожий теперь на японскую ширму.

Сидя в своей комнате, угрюмая и обкуренная, я рисовала шторы. Их полоски были теперь единственным, что меня интересовало, имело смысл. Матери я не стала писать, ее злорадство было бы невыносимым. Она прислала мне письмо, где рассказывала, что стала переписываться с профессором античной литературы, в подписи которого целых три инициала. Он присылал ей собственные переводы непристойных сцен из Овидия и Аристофана. Ей нравился контраст этих переводов с грязными записками «Человека Дэна». Кроме того, она вела оживленную переписку с редактором маленького издательства в Северной Каролине, и Ханой Груен, известной феминисткой из Кельна, прослышавшей откуда-то о ее положении. Еще мать писала о своей новой соседке по камере, радовалась, что избавилась наконец от бывшей. Бывшую отправили в спец-блок, — она бормотала что-то о колдовстве. Конечно, в письме не было ни строчки, относящейся ко мне, кроме пассажа о зубах.

Дорогая Астрид!

Барнбург Б. навяз у меня в зубах, но, против всякой логики, я на него запала. Зубы здесь надо держать в порядке — ты представляешь себе тюремного стоматолога? Этот, образ выходит за все рамки гротеска. Какой-нибудь тощий трясущийся доходяга на ранней стадии паркинсонизма, фиолетовый от пьянства, с длинным списком пострадавших от врачебной небрежности. Или здоровенная тетка, в прошлом трудившаяся на забое свиней, которая не признает анестезии и с наслаждением слушает крики жертв. Астрид, следи за своими зубами. Никто не поведет тебя к хорошему стоматологу, если будут какие-то проблемы. Оставят все гнить у тебя во рту, и половину придется выдернуть к двадцати пяти годам. Я каждый день пользуюсь зубной нитью, даже здесь, чищу зубы солью, массирую десна. Принимай витамин С. Если тебе его не дают, ешь апельсины.

Мама Йокум.[36]

По крайней мере, так она хотя бы не исчезнет, думала я, укладывая письмо обратно в конверт. Но мы все равно не могли увидеться. Нужно было возвращение Оливии, чтобы утолить голод моего одиночества.

Луну окружало водянистое кольцо — вороний глаз в мутной дымке неба. Это было первого ноября. Я не стала никому говорить, что сегодня у меня день рождения. Праздновать его без Оливии было еще хуже, чем совсем забыть о нем. Мне хотелось нарисовать Икара, как он падает в море — видны только его ноги, а неподалеку земледелец с волом — пашут поле, как ни в чем не бывало.

Сидя за столиком на заднем дворе, я терлась щекой о кашемировое плечо. Спереди на свитере уже была маленькая дырочка. Ссыпав пепел от косяка в пустую пивную банку, я выкинула ее за забор. Послышался собачий лай. Хорошо бы она была здесь. Приехал бы мужчина на «БМВ», он часто приезжал в это время. Она поставила бы Оливера Нельсона, разожгла бы огонь в камине, и они танцевали бы медленно и томно, как Оливия танцевала со мной, и шептали бы что-то на ухо друг другу, как она мне шептала. Теперь я умела танцевать, но она оставила меня без музыки.

Плотнее закутавшись в свитер, я рассматривала луну, словно прикрытую вуалью. Из дома слышался смех — Марвел и Эд в своей спальне смотрели «Шоу Лено». Я только что покрасила ей волосы к новому сезону — «осенним пламенем». Сырые простыни тумана медленно оборачивались вокруг столика, от рук до сих пор пахло краской для волос. Вспомнился младенец Ахилл, которого макали в черную воду. Но то, что происходило со мной, не было нарочно устроенным испытанием, когда все можно остановить. Никаких звезд на небе, только белые линии, следы самолетов, летящих в Бербанк.

Сейчас на Гавайях яркий закат, думала я, а в Бомбее жаркий суетливый полдень. Вот где я могла бы сейчас быть. Покрасила бы волосы в черный цвет, надела солнечные очки и забыла бы Оливию, Марвел, мать, все это, все. Она что, не могла сказать, что ей надо уехать? Или думала, мне все равно? Разве она не знает, как много значит для меня? Надежда утекала сквозь сжатые пальцы, словно сок пойманных рыб.

Я что, приношу несчастье? Почему меня выбрасывают за борт, как мешок с мусором? Никто не принимает меня в расчет, никто не замечает. Как я хочу снова быть с Рэем, чтобы он удержал меня своим вожделеющим взглядом, вернул на землю. Мне так тошно болтаться в лунном свете, невесомой, послушной любому ветерку, среди черных похоронных кипарисов. Цветы джакаранды больше не падали во двор. Все это словно сошло с картины Ван Гога.

Я устала от этой луны, от ее равнодушного взгляда, от этого космического пейзажа с белыми камнями. Хотелось накрыться чем-нибудь потеплее. Выскользнув за забор, я осторожно прикрыла калитку. Оставшиеся на ветках апельсины разливали во влажном воздухе густой запах, напоминая мне об Оливии. И о матери с ее зубными нитями, витамином С. Моя нелепая, абсурдная жизнь. Поднимая ногами ворох неубранных листьев с обочины, я напевала сладко-грустную тему Джобима. Опять собирать росу с парусов. Впрочем, я и раньше должна была понимать, чем это может кончиться. Разве я не достаточно узнала к пятнадцати годам, чтобы ждать от жизни чего-то кроме очередного «стокгольмского синдрома»?

Из тумана вышел белый пес. Я позвала его, радуясь и такой компании. Тоже бесприютный бродяга. Но он стал лаять на меня так яростно, что передние лапы соскользнули с тротуара.

— Не лай, все нормально.

Я пошла к нему, чтобы погладить, но появилась еще одна собака, грязно-коричневая, за ней третья, синеглазая хаски. Коричневая оскалила зубы. Хаски рычала. Я не знала, что делать — идти дальше или потихоньку отступать.

— Домой, — сказала я. Собаки загородили мне дорогу. Я закричала, надеясь напугать их или позвать на помощь, но дома продолжали таращиться пустыми темными глазницами окон и гаражей. — Домой!

Попробовала тихонько пойти назад. Из тумана выпрыгнула еще одна, маленькая, рванулась и схватила меня за ногу.

— Кто-нибудь, пожалуйста, уберите ваших собак! — умоляла я, но голос только эхом отскакивал от домов, надежно закрытых решетками, дверями и заборами. И когда коричневая собака пошла на меня, глухо рыча, я вспомнила то, что старалась забыть хотя бы на несколько месяцев, — жизнь всегда будет такой. Зубы вонзились в ногу, прокусив джинсы.

Я кричала, звала на помощь. Казалось, это их только подзадорило. Хаски сбила меня с ног и кусала ладони, которыми я закрывала лицо. Я продолжала кричать, зная, что никто не придет. Когда-то это мне снилось, но сейчас я понимала, пробуждения не будет, и молилась Иисусу — отчаянно, без всякой надежды, как молятся люди, точно знающие, что Бога нет.

Потом — крики по-испански. Стук ботинок по тротуару. Удары металла о кость. Разжавшиеся зубы, болезненный визг и лай. Ворчание, вой, постукивание когтей по асфальту, звяканье лопаты. Рябое лицо мужчины, склонившееся ко мне, тревога на нем. Я не понимала, что он говорит, но он помог мне подняться и привел, обхватив за талию, к себе в дом. Выводок фарфоровых уток на подоконнике. Бокс по телевизору, испанский язык. Неловкие руки его жены, чистое полотенце, наливающееся кровью. Мужчина взял телефонную трубку.

Эд привез меня в больницу с приложенной к лицу марлей и полотенцем на коленях. Оно впитывало кровь, капавшую с рук. Он дал мне глоток «Джим Бим» из спрятанной в машине бутылки. Значит, дело плохо, если Эд даже предложил мне свою выпивку. Однако дальше приемной он со мной не пошел. Всему есть пределы. В конце концов, я же не его дочь. Он сел на скамейку в холле и уставился в телевизор, прикрепленный к стене. На экране Лено жал руки следующим гостям. Эд не так уж много пропустил.

Женщина заполняла карту, меня трясло. Рыжая медсестра подвела меня к узкой кушетке. Я сказала ей, что сегодня мой день рождения, что мне теперь пятнадцать, что Эд не мой отец. Она взяла меня за руку, уложила и сделала укол — согревающий, расслабляющий. Наверно, потому, что у меня день рождения. Я не стала ей говорить, как это мне помогло. Если нельзя обойтись без ударов и укусов, по крайней мере, на свете есть уколы. Медсестра стала разрезать на мне одежду. При виде лоскутов кашемира я расплакалась.

— Не выбрасывайте, пожалуйста. Отдайте мне.

Я прижимала к здоровой щеке остатки своей роскошной жизни, пока она промывала раны, обкалывала их, вызывая восхитительное онемение. Если будет больно, сказала она, только скажи. Рыжий ангел. Как я любила больницы и медсестер. Если бы можно было всегда так лежать под марлей и наслаждаться заботой этой доброй женщины. «Кэтрин Дрю» — было написано у нее на бэйджике.

— Тебе повезло, сегодня дежурит доктор Сингх, — сказала Кэтрин Дрю. — Его отец портной, шьет на заказ.

Губы у нее улыбались, но глаза жалели меня. Вошел доктор. Он говорил бодро, ритмично, как Петер Селлерс в фильме. Но карие глаза доктора Сингха несли всю тяжесть травм, которые ему приходилось видеть, — в них была кровь, рваное мясо, жар и гной, застрявшие пули. Удивительно, что доктор вообще мог открыть их. Он начал накладывать швы, сначала на лице. Я думала, не из Бомбея ли он, и знает ли, что сейчас там полдень. Кривая игла, черная нитка. Сестра Дрю держала меня за руку. Я почти теряла сознание. Она принесла мне яблочный сок, сладкий, как сироп от кашля. Если собак не найдут, придется лечь в больницу, сказала она.

Начав что-то чувствовать, я попросила еще укол. Незачем быть храброй. Здесь не нужны викинги. На потолке был плакат с плывущей рыбой. Мне захотелось нырнуть, уплыть в море, плавать среди кораллов и камней — девушка с волосами-водорослями, сидящая на огромном скате, бесшумный полет в глубине. Мать всегда любила плавать, хорошо бы она нырнула со мной. Развевающиеся волосы, песня русалки. Они сидят на камнях и расчесывают волосы. Мама… Слезы брызнули, как забивший из-под камня источник. Как мне нужна была ее прохладная рука на лбу. Что лучше этого у меня было? Где ты, там и мой дом.

Тридцать два стежка спустя появился Эд с сердитым лицом, тиская в руке бейсбольную кепку.

— Она скоро сможет идти? Мне утром на работу.

Держа меня за руку, рыжая сестра Дрю объяснила ему, как обрабатывать швы перекисью водорода, и велела привезти меня через два дня — проверить, как все заживает, потом через неделю, чтобы снять швы. Он кивал, но не слушал. Объяснил, подписывая бумаги, что я ему не родная дочь, а приемная, взяли по распределению, согласно окружной социальной программе.

По дороге обратно мы молчали. Я рассматривала вывески вдоль дороги. «Распродажа обуви». «Консультант-психоаналитик». «Парикмахерская „Одиссей“». «Рыбный мир». Если бы я была его дочерью, он пошел бы со мной. Но я не хотела быть его дочерью, я благодарила судьбу, что во мне не было ни капли его крови. Я крепче сжала в руках изорванный кашемир.

Когда мы приехали, Марвел ждала нас на кухне в грязном голубом халате. Волосы у нее горели «осенним пламенем».

— Что тебе взбрело в голову, черт бы тебя побрал?! — Она замахнулась пухлой ладонью и ударила бы, если бы не бинты. — Шляться по ночам! Чего ты еще хотела?

Пробравшись мимо нее к раковине, я приняла викодин, запила водой из-под крана. Прошла к себе, не сказав ни слова, закрыла дверь, легла на кровать. Я испытывала какую-то извращенную радость от этих швов, явного, видимого выражения боли, от будущих шрамов. Зачем носить боль только внутри? Я вспомнила девочку из дома на бульваре Креншоу, ее шрамовые татуировки. Она была права. Шрамы чертовски хорошо заметны.

14

Швы протянулись по щеке, по рукам и ногам. В Бирмингемской школе на меня продолжали таращиться, но уже не как на малолетнюю потаскуху, а как на диковинного уродца. Мне так больше нравилось. Красота мне не соответствовала, лучше носить на себе собственную боль и безобразие. Марвел советовала мне замазывать рубцы кремом и пудрой, но я не хотела. Пусть видят, как я вспорота и залатана, словно хищнически, наспех разработанный рудник, пусть смотрят. Надеюсь, их мутило от моего вида. Надеюсь, я снилась им в кошмарах.

Оливия не возвращалась, ее «корвет» тихо стоял под тентом, автоматический разбрызгиватель включался каждое утро в восемь, ровно на семь минут, фонари зажигались в шесть вечера. На крыльце росла стопка журналов. Я не забирала их. Хоть бы эти шестидесятидолларовые «Вог» залило дождем.

До чего же я была податлива и доверчива. Как мокрый лист, прилеплялась к чему угодно, к кому угодно, обратившему на меня хоть малейшее внимание. Я дала себе слово не подходить к Оливии, когда она вернется. Надо научиться быть одной. Это лучше, чем горькое разочарование после нескольких недель иллюзий. Одиночество — нормальное состояние человека, к этому надо просто привыкнуть.

Обкуриваясь под трибунами с Конрадом и его приятелями, я вспоминала Оливию. Она была права, с парнями все просто. Ты знаешь, чего они хотят, можешь дать им это или не дать. Зачем я, в конце концов, ей нужна? Низачем. Она и так могла что угодно купить себе — браслет от Георга Йенсена, вазу «Роблин».

Ближе к Рождеству опять стало жарко, туман прятал горы, толстым слоем накрывал долину, как всеобщая скорбь завоеванную страну. Оливия вернулась, но я еще не видела ее, только внешние признаки ее присутствия — посылки и мужчин. У Марвел начались приготовления к праздникам. Из гаража вытащили искусственную елку, облепили все двери и окна лохматой мишурой, похожей на ершик для чистки бутылок, поставили перед домом пластмассового снеговика, а на крышу — Санту с оленем.

Приехали родственники. Меня не представили. Я слонялась вокруг стола с закусками, тартинками, ореховыми шариками с сыром. Они ели, фотографировались группами. Никто не приглашал меня присоединиться. Я наливала себе обжигающий бурбоном эггног со взрослого стола, пила потихоньку, и когда стало совсем тошно, пошла на улицу.

Забралась в темный игровой домик, зажгла сигарету из пачки «Типарилло», забытой кем-то на подоконнике. Слышалась рождественская музыка, которую Марвел крутила круглосуточно, — «Рождество» Джои Бишопа, «В Вифлееме» Нейла Даймонда. Старр хотя бы верила в Бога. Мы ходили в церковь на Рождество, смотрели на младенца Иисуса, новорожденного Господа в яслях со взбитой соломой.

Из всех дат, отмеченных красным в сентиментальном американском календаре, больше всего мать презирала Рождество. Несколько лет назад я принесла из школы бумажного ангела с золотыми блестками на полупрозрачных крыльях, мы делали таких на уроке. Мать тут же выбросила его в ведро, даже не стала дожидаться, пока я лягу спать. В сочельник она всегда читала «Второе пришествие» Йейтса: «И что за чудище, дождавшись часа… ползет, чтоб вновь родиться в Вифлееме?».[37] Мы пили горячее вино, гадали по рунам. Мать не хотела слушать, как я пою «Придите к Младенцу», «Вести ангельской внемли» вместе с классом на церемонии окончания начальной школы, даже отвозить меня не стала.

Сейчас, тащась за Марвел из магазина в магазин, слыша повсюду одни и те же рождественские песни, уже навязшие в зубах, глядя на ее мигающие разноцветными лампочками сережки, я стала склоняться к точке зрения матери.

Сидя в темном игровом домике, я представляла себе, что мы с ней вместе и живем в Лапландии, где зима длится девять месяцев в году. У нас есть хижина из крашеного дерева, мы ходим в войлочных ботинках, пьем оленье молоко и празднуем день солнцестояния. Привязываем к деревьям вилки и железные миски, чтобы отпугнуть злых духов, пьем перебродивший мед, едим грибы, собранные осенью, и нас посещают видения. Олени ходят за нами, когда мы идем помочиться, слизывают соль наших тел.

Брат Эда, Джордж, был одет Санта-Клаусом — красный и пьяный. Его хохот заглушал все остальные голоса. Эд сидел рядом с ним на диване, он еще больше выпил, но его только клонило в сон. Джастину подарили набор гоночных машин и дорогу — недельная зарплата Эда. Кейтлин получила большую машину Барби, в которой могла ездить сама. Подарки для меня были куплены в лавочке «99 центов». Брелок-фонарик, хлопчатобумажная рубашка с медвежонком. Пришлось ее надеть, Марвел заставила. Я глубоко затягивалась «Типарилло», включала и выключала лампочку на брелке, перемигиваясь с гирляндой на крыше, с красной звездочкой над носом оленя Рудольфа. У нас с Руди был секретный разговор.

Как легко умереть пьяным, подумала я. Лечь в ванну, задремать и захлебнуться. Ни одна черепаха не приплывет спасать, ни один самолет-наблюдатель не заметит. Я вынула из кармана нож матери и стала играть в «джонни-джонни» на полу домика. Пьяная, то и дело попадала по пальцам. При виде крови я чувствовала какое-то странное удовлетворение, такое же, как при взгляде в зеркало на красные рубцы швов. Та же злая глухая радость была, когда люди смотрели на них и отворачивались. Они думали, я красавица, и ошибались. Пусть смотрят теперь, как я искалечена, как безобразна.

Я прижала к запястью лезвие, провела поперек, представляя, какие при этом ощущения, хотя знала, что делать надо не так. Надо разрезать вены вдоль, сверху донизу. Учитывая внутреннюю структуру.

Хотела бы я знать, какова внутренняя структура всего этого: «Джингл Белл рок» Джои Бишопа, поэтов, спящих на привинченных к стенам койках, прекрасных женщин, лежащих под богачами, способными съесть три обеда подряд. Есть ли внутренняя структура у этого мира, где дети прижимают к себе жирафов со сломанными шеями или ездят в машинах Барби, где мужчины с отрубленными пальцами тоскуют по четырнадцатилетним возлюбленным, а женщины с фигурами порнозвезд призывают Духа Святого?

Господи, если ты можешь исполнить хоть одно мое желание, пусть мать приедет и заберет меня. Я так устала слизывать росу с парусов. Устала быть одна, гулять, есть и думать в одиночку. Я же не заслужила этого, в конце концов.

Сквозь жалюзи Оливии пробивались узкие полосы света. Сегодня у нее нет мужчин. Все сидят по домам со своими добропорядочными женами или подружками. Кому нужна шлюха на Рождество?

О господи. Сказываются недели, проведенные в обществе Марвел. Еще немного, и я буду смеяться над расистскими шутками. Оливия — это Оливия. У нее есть немного изящной мебели, дорогие часы, пушистый ковер и плюшевый попугай по имени Чарли, у меня — несколько книг, шкатулка, разрезанный кашемировый свитер, плакат с образцами помета животных. Не так уж велика разница, когда ничего, кроме этого, вокруг не остается.

И я пошла к ней. Сегодня никто не заметит. У нее во дворе пахло шнитт-луком. Я постучала, раздались мягкие шаги. Оливия открыла дверь. Шок у нее на лице напомнил мне, что мы не виделись еще с ноября.

Она втянула меня в дом и закрыла дверь. На ней была серебристо-серая ночная рубашка и пеньюар. Играл диск, который я слышала у нее в первый вечер, плачущий женский голос. Оливия усадила меня на кушетку и взяла за руку, но я отняла ее. Она едва могла взглянуть мне в лицо. Страхолюдина, как говорили мои одноклассники. Франкенштейн.

— Боже мой, что с тобой случилось?

Мне хотелось сказать что-то умное, саркастическое. Хотелось ее уязвить. Она бросила меня одну, наплевала на меня. Даже не вспомнила, когда уезжала.

— Куда вы ездили? — спросила я.

— В Англию. Что у тебя с лицом?

— Как там, в Англии? Вы хорошо провели время?

Я взяла со стола чехол от компакт-диска, на нем была чернокожая женщина с лучезарным лицом, белый цветок висел у нее за ухом. Она пела что-то нежное и грустное, о лунном свете в соснах. Билли Холлидей, значилось на обложке. Я чувствовала, как взгляд Оливии скользит по шрамам на моем лице, на руках. Вот так, больше я не красавица. Теперь я такая, какая есть, — сплошная кровоточащая рана. Теперь она не захочет, чтобы я была рядом.

— Астрид, посмотри на меня.

Я положила чехол обратно. На столике появилось новое пресс-папье — из шероховатого голубого стекла с белыми рельефными фигурами, такое тяжелое и холодное на ощупь. Интересно, что она сделает, если я швырну его о мраморный столик, разобью вдребезги? Нет, я была недостаточно пьяная. Пресс-папье аккуратно опустилось на твердую поверхность.

— Дело в том, что на самом деле это мир собак. Вы об этом когда-нибудь слышали? Они делают все, что хотят. Это было в мой день рождения. Теперь мне пятнадцать лет.

— Чего ты от меня хочешь, Астрид? — спросила она, как всегда, легко и изящно, не меняясь в своем гладком, не тронутом собачьими зубами лице.

Я не знала, чего я хотела. Хотела, чтобы она обняла меня, прижала к себе, пожалела. Хотела ударить ее побольнее. Хотела, чтобы она не догадалась, как смертельно нужна мне. Чтобы пообещала больше никогда не исчезать.

— Бедная Астрид, как это ужасно.

— На самом деле вам все равно. Не притворяйтесь.

— Астрид! Что я сделала такого ужасного? Уехала из города? — Ее розовые ладони сложились чашечкой, будто она думала, что я сейчас их наполню. Чем? Водой, кровью? — Это же не преступление. Мне очень жаль, что я не была рядом, понятно? Но я не сделала ничего плохого.

Откинувшись на спинку кушетки, я положила ноги на столик среди этих антикварных редкостей. Как избалованный ребенок. Мне нравилось это ощущение. Она подвинулась ближе ко мне, я почувствовала запах ее духов, знакомый свежий запах.

— Астрид, посмотри на меня. Мне очень жаль. Почему ты мне не веришь?

— Не хочу больше поддаваться чарам. Не хочу быть одним из ваших фокусов. Послушайте, у вас есть что-нибудь выпить? Мне надо напиться по-настоящему.

— Я собиралась пить кофе с коньяком. Налью тебе рюмочку.

Она ушла, оставив меня слушать Билли Холлидей, чем-то стучала и позвякивала на кухне. Помочь я не предлагала. Через несколько минут Оливия вернулась с бутылкой и кофе на подносе. Она была безупречна во всех отношениях, даже в том, как ставила поднос на столик — держа спину прямо, сгибая только колени.

— Слушай, Астрид, — сказала она, усаживаясь рядом со мной, — хочешь, в следующий раз я пришлю тебе открытку? «Дорогая, мне так тебя не хватает, всего наилучшего…». — Она разлила коньяк по рюмкам.

Свою я опрокинула залпом, даже не стараясь подольше растянуть. Коньяку было, наверное, лет пятьсот, его привезли на «Нинье», «Пинте» или «Санта-Марии». Оливия посмотрела в рюмку, поболтала коньяк в ней, понюхала, отпила глоточек.

— Я не самый внимательный и чуткий человек, Астрид, — сказала она. — Я не из тех, кто регулярно шлет открытки на день рождения. Но я попробую. Это самое большее, что я могу сделать.

Она протянула руку к моему лицу, но не смогла его коснуться. Ладонь упала мне на плечо. Я делала вид, что мне все равно.

— Астрид, ради бога, — сказала она, убирая ладонь и опять откидываясь на подушки. — Не дуйся на меня. Ты ведешь себя точь-в-точь как мужчина.

Но я только отвернулась. В зеркале над камином было наше отражение: изящная комната, Оливия в своей серебристой ночной рубашке, похожей на ртуть в лунном свете. И жалкая белобрысая девчонка, словно взявшаяся из другого фильма, — незажившие шрамы на лице, рубашка за девяносто девять центов, спутанные волосы.

— Я кое-что привезла тебе из Англии, — сказала Оливия. — Хочешь посмотреть?

Даже головы не стоит поворачивать. Неужели она думает, что можно откупиться подарками? Но этой медленной элегантной походкой невозможно было не любоваться. Серебристый атлас тянулся за ней хвостом, как комнатная собачка. Налив себе еще коньяку, я поболтала его в рюмке, посмотрела, как он кружит по стенкам, стекает в янтарный омут на дне. Коньяк пах огнем и фруктами, горел, спускаясь по горлу. Песня Билли Холлидей была созвучна моим чувствам — словно все слезы уже выплаканы, а горе все еще жжет.

Вернулась Оливия с белой коробочкой, бросила ее мне на колени.

— Вещи меня не интересуют, — сказала я. — Мне важно само ощущение подарка. Что кто-то дарит мне хоть какое-то дерьмо!

— Значит, не хочешь? — Оливия сделала вид, что забирает у меня коробочку.

На ней была марка «Penhaligon». В атласном гнезде лежала бутылочка в форме античной амфоры, оплетенная серебристым металлическим кружевом. Внутри плескались духи нежного розоватого оттенка.

— Спасибо. — Я поставила бутылочку на стол.

— Ну не надо так. Смотри, понюхай! — Оливия прыснула на меня душистой струей из бутылочки.

Запах меня удивил — совсем не похоже на «Ма Грифф». Так пахли мелкие белые цветочки в английском лесу, так пахла девочка в передничке и панталончиках, плетущая ромашковые венки, сказочная девочка викторианской эпохи.

Оливия улыбнулась, и очарование ее чуть выдающихся вперед зубов показалось мне лучше самого совершенного совершенства.

— Ну, разве это не ты?

Я взяла у нее бутылочку и обрызгала себе голову, волосы, лицо. Мельчайшие капельки оседали на них душистым дождем, смывая мои грехи. Словно делая меня той самой девочкой, которая никогда не видела сентябрьских огненных бурь, не получала пулю от своей приемной матери, не ходила с толстым Конрадом в кусты за парковым туалетом.

Белокурая девочка из няниной песенки, в голубеньком платьице, с ягненком на руках, гуляющая в заросшем английском парке. Это же я, в конце концов. Не зная, плакать или смеяться, я налила себе еще коньяку.

— Хватит, — сказала Оливия, убирая бутылку.

Толстые нити шрамов пульсировали от алкоголя. Ясно, что Оливия не будет любить меня. Это не в ее характере. Она и так делала что могла — купила мне кусочек детства в оплетенной серебряным кружевом бутылочке, по указу королевы.

— Спасибо, Оливия, — сказала я. — Правда, большое спасибо.

— Так гораздо лучше, — сказала она.

На следующее утро я проснулась, скрючившись на кушетке Оливии. Ботинки с меня кто-то снял, в руках была зажата бутылочка с духами. В комнате, наверно, было жарко, или у меня поднялась температура. Головная боль колотила по вискам, как палки по африканскому барабану. Я сунула ноги в ботинки, и, не завязывая шнурков, пошла искать Оливию.

Она лежала на кровати с балдахином, поверх шерстяного покрывала с рисунком «пейсли»,[38] погруженная в глубокий сон. На ней была та же серебристая рубашка, согнутые ноги распластались по мягкой ткани, словно она куда-то бежала во сне. Часы у ее подушки показывали одиннадцать. Я помчалась к двери.

Когда я была на полпути к бирюзовому дому, посреди цветочного сада Оливии, Марвел вышла во двор с пластмассовой машиной Кейтлин в руках. Рот у нее широко открылся, цвет лица слился с «осенним пламенем» волос.

Если бы не похмелье, в голову, может быть, и пришла бы какая-нибудь спасительная идея. Мы с Марвел смотрели друг на друга, и я знала, что поймана с поличным, по колено в розмарине и алиссуме, застывшая с поднятой ногой, как олень на крыше. Потом — сплошной крик и неразбериха. Как только я сделала несколько робких шагов обратно к Оливии, Марвел кинулась за ворота, схватила меня за волосы и рывками поволокла к бирюзовому дому. Дергая головой, понюхала, чем от меня пахнет.

— Пьешь с этой шлюхой? Может, ты с ней и спала?! — Она звонко ударила меня по лицу, не обращая внимания на шрамы. Ее голос отдавался в моей размякшей голове, как выстрел в пещере. Волоча к бирюзовому дому, она лупила меня, где могла достать — по голове, по спине, по рукам.

— Что ты там делала, а? Ты там всю ночь просидела, да? Всю ночь? Всю ночь? — Марвел ударила меня прямо в ухо, духи выскользнули из руки упали на асфальт.

Я вырвалась из рук Марвел, бросилась на колени. Бутылочка разбилась внутри своей кружевной серебряной клетки, розовые духи потекли на черную шершавую поверхность. Мое детство, мой английский сад, крупица настоящей жизни!

— Неблагодарная дрянь! — Марвел рывком подняла меня на ноги.

Я схватила ее за руки и закричала ей прямо в лицо:

— Я вас ненавижу, до того ненавижу, что убить готова!

— Как ты смеешь поднимать на меня руку?! — Она была куда сильнее, чем я думала. Легко сбросив мои руки, она дала мне такую пощечину, что из глаз полетели искры. Схватила меня за руку под мышкой и поволокла дальше, то и дело давая затрещины. — Быстро в дом, быстро!

Она распахнула дверь и втолкнула меня внутрь. Я влетела в разгром, оставшийся от сочельника — грязные тарелки, стаканы, обертки подарков. Дети подняли глаза от новых игрушек, Эд — от футбола на экране. Я налетела на этажерку, оттуда упало блюдо с картинкой из «Маленьких женщин» и разбилось.

Марвел закричала и накинулась на меня. Перед глазами опять поплыли искры и узоры.

— Ты это нарочно сделала! — Она швырнула меня на пол, и я испугалась, что она начнет тыкать меня лицом в осколки. Но она только пнула меня по ребрам.

— Собирай!

Дети хныкали.

— Асси! — Кейтлин побежала ко мне, распахнув руки. Марвел перехватила ее и выпроводила во двор вместе с Джастином. Я с плачем собирала осколки. Блюдо я уронила не нарочно, но могла бы, наверное, сделать это, если бы такая мысль пришла в голову. Она разбила мои духи, кусочек настоящей жизни, полученный по указу королевы, сделанный из фунтов весенних цветов на английских холмах — живых и настоящих, не то что копия с копии картинки в детской книжке. Марвел вернулась и швырнула мне веник.

— Теперь убирай остальное! — Она повернулась к Эду. — Боже, ты не поверишь, где я ее только что застала! Представляешь, шла из дома черномазой, всю ночь там проторчала! Вот что, значит, мы получили за все наши старания?

Эд прибавил громкость.

Я выбросила большие осколки с Джо, Эмми и Бет, потом еще один, с Марми. Она вся покрылась трещинами. Что ж, Марми, вот так это и бывает. Одна нелепая случайность, и все летит под откос. Джо не понравится в приемной семье, от нее захотят избавиться и застрелят. Эмми хорошенькая, ее удочерят, но вы больше никогда не увидитесь. Бет окочурится, а четвертая сестра будет оказывать парням услуги в парке за очередную дозу. Помашите ручкой домашнему очагу, добро пожаловать в мою жизнь.

Мелкие осколки я аккуратно смела в совок, стараясь не оставить ни одного — Кейтлин всегда бегала босиком.

— Когда закончишь, начинай убираться в комнате. Сейчас я скажу этой черномазой шлюхе все, что о ней думаю.

Из кухонного окна было видно, как Марвел решительными шагами выходит со своего двора, слышно, как металлическая калитка хлопает, но не закрывается, и распахивается снова.

— А ну проснись, шлюха! Крысиная задница! Дерьмо ходячее! — орала Марвел, колотя в дверь Оливии. — Оставь девчонку в покое, слышишь, черномазая?

Все соседи были дома рождественским утром и выслушивали это, празднуя пришествие Господа в мир. Отлично, Марвел. Давай, продолжай. Всем покажи, из какого теста ты сделана. Единственным моим утешением было то, что Оливия не могла ее слышать, она спала глубоким сном в другой части дома. Возвращаясь, Марвел пригоршнями выдирала цветы Оливии и швыряла их в закрытые жалюзи окна.

Мучаясь от тошноты и головной боли, я провела остаток дня за выбрасыванием оберток от подарков, собиранием попкорна и соленых орешков, бесконечным выносом мусора и мытьем одной горы грязной посуды за другой. Марвел не давала мне присесть.

— Постелила себе постельку, теперь спи в ней, — повторяла она.

Приехали полицейские. Schutzstqffel. Дети хотели посмотреть на них, но Марвел вышла во двор и закрыла дверь. Мы видели из окна большой комнаты, как она шевелит губами и показывает мясистым пальцем в сторону дома Оливии.

— Чего они приехали? — спросил Джастин. Он был уже в пижаме, глаза лихорадочно блестели от телевизора, сладостей и новых игрушек.

— У кого-то пропала собака, — ответила я.

Марвел открыла дверь и крикнула мне. Я вышла, чувствуя, как внутри разгорается сапфир ненависти. «Jawohl»[39] — сказала я про себя.

Взгляд Марвел обжег меня горячей смолой, кожа под ним горела и шла волдырями. Старший из двух белых мужчин-полицейских отвел меня в сторону.

— Она говорит, что ты провела всю ночь с женщиной из соседнего дома. По закону это побег.

Я переминалась с ноги на ногу, каждый удар сердца отдавался в висках и затылке уколом боли. Если медленно и глубоко вздохнуть, чувствовался запах английских цветов. Из дома донесся восторженный вопль футбольного комментатора, полицейский стрельнул глазами в его сторону. Потом вспомнил, что должен делать, и опять повернулся ко мне.

— Эта женщина давала тебе алкоголь?

— Нет. У Марвел и Эда была большая вечеринка в сочельник. Подавали крепкий эггног. — Вот он, блеск моего сапфира, офицер Занудский. Видишь, как он сверкает? И не скажешь, что я приготовилась к бою. — Вы что, и в Рождество работаете?

— Тройную ставку, — вздохнул он. — Ты себе не представляешь, как трудно детей прокормить. Так что ты делала у соседки?

— Слушала музыку, разговаривала.

— И осталась на ночь?

— Ну, здесь было слишком шумно, спать мешали.

— Ты туда часто ходишь? — Он потянул отвисшую мочку уха.

Я пожала плечами.

— Она хорошая, но все время очень занята. Много путешествует.

— Она когда-нибудь знакомила тебя со своими друзьями?

Я помотала головой, приоткрыла рот, стараясь сделать глупое лицо, будто не понимаю, к чему он клонит. Выясняешь, не устраивала ли она мне свиданий с одним из своих мужчин? Представляю себе Оливию, подающую меня хозяину «БМВ» на блюде для торта, как Вайолет в «Прелестном дитя»! Я чуть не рассмеялась ему в лицо.

— Она тебе говорила когда-нибудь, чем зарабатывает на жизнь? — спросил он, поглаживая щетинистые усы.

— Кажется, она занимается поставками продуктов. — Я и сама не понимала, откуда это взялось.

— Вот кусок дерьма! — выкрикнула Марвел с того места, где она разговаривала с молодым полицейским. Глаза у нее сузились, рот стал кривой от отвращения.

Я повернулась спиной к бирюзовому дому, чтобы Марвел не могла прочесть мои слова по губам.

— Марвел ее терпеть не может, потому что она красивая и у нее нет детей, за которыми надо смотреть. Вечно обзывает ее разными словами — шлюха, черномазая. Это нехорошо, но что я могу сделать, я же только приемная дочь. Она всех соседей обзывает, любого спросите. Этот латинос вонючий, эта сука еврейская. Ее все ненавидят.

Он и сам, этот офицер Занудский, наверняка говорил, дергая себя за ухо, и «козел» и «черномазый», но не при свидетелях.

Меня отослали обратно в дом. Я видела в кухонное окно, как Schutzstaffel шагают через сад Оливии, стучат в ее дверь. Через пять минут они вернулись.

— Вы что, не арестуете ее? — послышался крик Марвел.

Патрульная машина медленно двинулась по улице. В ней не было Оливии Джонстоун.

Остаток рождественских каникул прошел без происшествий, но Марвел следила за мной, как за вором в магазине. Никаких «заскоков» на рынок или в библиотеку, никаких «подготовок к урокам». Правда, она почти перестала кричать на меня. Просто приказывала сделать то или это, как раньше, и всеми возможными способами показывала, что относится ко мне как к рабыне. Под Новый год она оставила меня одну сидеть с детьми, но четыре раза звонила и проверяла, на месте ли я. Мои звонки Оливии и сообщения на ее автоответчике оставались без ответа.

15

В первый школьный день после зимних каникул, сидя на третьем уроке, я получила желтый бланк вызова в дирекцию. Там была сотрудница Службы опеки — полная, с кислым лицом, — и заместитель директора. Не глядя мне в глаза, заместитель директора велел забрать вещи из школьного шкафчика и выложить учебники на стол. Женщина из Службы опеки сказала, что моя одежда и остальные вещи уже у нее в машине.

Я достала из шкафчика спортивную форму, выложила книги на стол. Происходящее оглушило меня своей неожиданностью, но не удивило. Как это похоже на Марвел — вызвать Службу опеки, пока я в школе, без всякого предупреждения. Как просто — вот я была в доме, и вот меня нет. Исчезла. Никто из них больше меня не увидит, и попрощаться с Оливией я не смогу.

Сотрудница Службы опеки, мисс Кардоса, пилила меня всю дорогу до города по трассе Вентура.

— Миссис Тёрлок мне все рассказала. Что ты принимала наркотики, шлялась где попало. А в доме маленькие дети! Ничего, я подыщу тебе место, где ты научишься себя вести.

Мисс Кардоса была отталкивающе безобразна — квадратное лицо с жестким упрямым подбородком, бугристая кожа. Я не собиралась с ней спорить. Я вообще не собиралась больше ни с кем разговаривать.

Интересно, как Марвел объяснит детям, почему я не пришла домой. Скажет, наверно, что я умерла или убежала. Хотя нет, это же Марвел, любительница поздравительных открыток, красящая волосы за закрытой дверью. Она выдумает что-нибудь совсем другое, умилительное, нарисует им картинку с сувенирной тарелки «Франклин минт» — что я уехала жить к бабушке в деревенский домик, вокруг пасутся пони, и мы целый день едим мороженое.

Хотя было больно смотреть правде в глаза, мне пришлось признать, что Оливия, скорее всего, вздохнет с облегчением. Она будет скучать обо мне, но совсем чуть-чуть. Сокрушаться о ком-то — не в ее стиле. Слишком много денежных мешков стучатся к ней в дверь. Она будет любить скорее свитер, чем человека. Обхватив себя руками за талию, вцепившись в бока, я ударила локтем в дверцу машины. Будь у меня побольше сил, я выбила бы ее и вывалилась под колеса трейлера, едущего вслед за нами.

Новый дом оказался в Голливуде. Вилла в стиле «Крафтсман», темного дерева, с большим крыльцом под навесом. Слишком хорош для приемных детей. Интересно, в чем тут дело. Мисс Кардоса была в приподнятом настроении, без конца расстегивала и застегивала сумочку. Дверь открыла девочка-латиноамериканка с длинной косой. Окинула меня настороженным взглядом. В доме было полутемно — окна прикрыты тяжелыми шторами. Деревянные стены блестели свежей полировкой, пахли лимонным маслом.

Через минуту вышла приемная мать, элегантная, с безупречной осанкой, в темных волосах модная светлая прядь. Она пожала нам руки. У мисс Кардосы загорелись глаза при виде ее изящного костюма и тонких высоких каблуков.

— Que pasa con su cara? — Приемная мать спросила, что у меня с лицом. Мисс Кардоса пожала плечами.

Амелия пригласила нас в гостиную. Это была большая комната, со вкусом обставленная и украшенная — резное дерево, кресла с изогнутыми полыми ножками, белая парча, вязаное кружево. Появился чай в полупрозрачных фарфоровых чашках с серебряными ложечками, домашнее печенье. Я пустила в ход все навыки, полученные от Оливии, показывая приемной матери, как я умею обращаться с чашкой и блюдцем, придерживать ложечку. Амелия беседовала по-испански с мисс Кардосой, я смотрела в большое окно, обрамленное гималайским кедром. Вокруг стояла тишина, телевизора в комнате не было. На камине тикали часы.

— Красиво здесь, правда? — улыбнулась Амелия Рамос. — Не то что обычная гостиная в спальном районе. — Она сидела на краешке стула, скрестив ноги в лодыжках. — Это мой дом. Надеюсь, тебе понравится жить с нами.

Пока Амелия подписывала бумаги и с легким акцентом объясняла мне принятые в доме правила, мимо двери гостиной проходила то одна, то другая девочка, бросая на нас какие-то странные взгляды. Каждая воспитанница готовит и убирается раз в неделю, все должны ежедневно застилать постель, через день принимать душ. Стиркой и другими делами по хозяйству занимаются по очереди. Ее профессия — дизайн интерьера, объяснила Амелия, и ей необходимо, чтобы девочки следили за собой. Я кивала при каждой паузе и думала — зачем она вообще берет к себе девочек? Наверное, этот красивый дом слишком велик для нее, и ей одиноко.

Девочки сидели за полированным обеденным столом, болтая между собой по-испански и приглушенно хихикая. На меня они только настороженно смотрели. Я была Белая. Мне уже приходилось бывать в таких ситуациях, я знала, что тут ничего не поделаешь. Вернулась Амелия и представила их. Кики, Лина, Сильвана. Девочку с длинной косой звали Микаэла, а худую и крепкую с недобрым взглядом, которая подавала на стол, — у нее на лбу был шрам в форме полумесяца, — Нидия Диас. На обед были чили релльенос — перцы, фаршированные мясом, с салатом и кукурузным хлебом.

— Очень вкусно, — сказала я, надеясь, что Нидия перестанет сверлить меня взглядом.

— Могу дать рецепт. — Амелия промокнула губы салфеткой. — Некоторые тут даже банку не могли открыть, когда попали ко мне. — Она посмотрела на Нидию и улыбнулась.

Потом мы отнесли посуду на кухню, где Нидия уже стояла над раковиной в переднике. Взяв протянутую тарелку, она искоса посмотрела на меня, сузив глаза, но ничего не сказала.

— Иди сюда, Астрид, — позвала Амелия.

Она провела меня в другую комнату, еще более изящную и по-женски милую, чем гостиная, с кружевными салфетками и пухлой старомодной кушеткой. Усадив меня в кресло у мраморного столика, Амелия раскрыла большой кожаный фотоальбом.

— Это мой дом в Аргентине. О, мое тамошнее жилище великолепно! — На фотографиях был дом из розового камня с мощеным двором перед ним, потом праздник или прием — украшенные свечами столы, расставленные вокруг прямоугольного бассейна. — Я могу усадить там до двухсот человек гостей, — сказала Амелия.

Внутри дом был отделан в темных тонах, наверх вела массивная лестница, по стенам висели картины, изображавшие святых, тоже в темном колорите. На одной из фотографий Амелия в бальном платье и жемчугах сидела на высоком, похожем на трон стуле, с широкой лентой через плечо. Такая же лента была на мужчине, стоявшем рядом с ее стулом, а с другой стороны стоял хорошенький мальчик.

— Это мой сын, Сесар, и мой муж.

Хотелось спросить, как они жили в Аргентине, хорошо ли там было, и почему сейчас она живет в Голливуде? Где ее муж и сын, что с ними случилось? Я уже открыла рот, но она перевернула страницу и уперлась малиновым ногтем в следующую фотографию, на которой две девушки в форменных платьях песочного цвета, стоя на коленях, склонились над газоном.

— Мои горничные. — Амелия ностальгически улыбнулась. — Сидели без дела на своих толстых culos[40] я велела им прополоть сорняки на газоне.

Она с явным удовольствием любовалась этой фотографией. Мне стало как-то не по себе, по спине побежали мурашки. Вполне нормально поручить кому-то прополку газона, но зачем это фотографировать? Я решила не задумываться об этом. Лучше не знать.

Комната, где мне предстояло жить у Амелии, была большая, просторная, с двумя постелями, покрытыми белыми стегаными одеялами в мелкий цветочек. Из окна, обрамленного гималайским кедром, открывался приятный вид. Моя соседка, Сильвана, была старше меня. Брови у нее были выщипаны до тонких округлых линий, губы обведены карандашом, но не накрашены. Она лежала на кровати у окна, обрабатывала пилочкой ногти и смотрела, как я раскладываю вещи в шкафчике и в комоде.

— Раньше я спала в кладовке с грязным бельем, — сказала я ей. — Здесь гораздо лучше.

— Не думай, что все так прекрасно, — сказала Сильвана. — Если будешь лизать задницу этой сучке, ничего хорошего не жди. Лучше держись на нашей стороне.

— Да она вроде ничего, — сказала я. Сильвана расхохоталась.

— Поторчи здесь с мое, muchacha.[41]

Утром я дождалась своей очереди в огромную, отделанную белоснежным кафелем ванную, оделась и спустилась вниз. Девочки уже стояли у дверей.

— Я опоздала на завтрак?

Сильвана не ответила, лишь слегка повела своими выгнутыми бровями, надевая рюкзак. На улице взвизгнул гудок, она выбежала за дверь, вскочила в притормозивший «пикап» и уехала.

— Ты любишь завтракать? — Нидия надевала куртку перед зеркалом. — Завтрак в холодильнике. Мы оставили его тебе.

Лина и Кики Торрес засмеялись.

Я пошла на кухню. Холодильник был заперт на замок. Когда я вернулась в коридор, они стояли у двери.

— Вкусный завтрак? — спросила Нидия. Желтые глаза с янтарным отблеском, как у ястреба, сверкнули из-под шрама-полумесяца.

— Где ключ? — спросила я.

Кики Торрес, маленькая, тоненькая девочка с длинными волосами, расхохоталась.

— У госпожи ключницы! Твоей подружки, аристократки!

— Она на работе, — сказала Лина, смуглая и широколицая, как женщины майя. — Придет домой в шесть.

— Adios. Пока, Блондиночка. — Нидия придержала дверь, пока они все не вышли.

Мне недолго пришлось гадать, почему девочки прозвали Амелию Круэллой де Вил. В чудесном, богато украшенном доме из душистого дерева мы постоянно ходили голодными. По выходным, если Амелия была дома, мы получали еду, но в будние дни нам доставался только ужин. Амелия вешала на холодильник замок, держала телефон и телевизор у себя в комнате. Каждый раз надо было спрашивать разрешения, чтобы позвонить. Ее сын, Сесар, жил в комнате над гаражом. У него был СПИД, и он целыми днями курил траву. Сесар жалел нас, знал, как нас мучает голод, но с другой стороны, он не платил за дом и считал, что ничего не может для нас сделать.

Я сидела на уроке анатомии в десятом классе Голливудской средней школы, изнывая от жгучей головной боли и не понимая уже, что мы изучаем — венерические болезни или туберкулез. Слова бессмысленно жужжали вокруг, как мухи, ползли по страницам учебников, как колонны муравьев. Мысль была одна — о макаронах с сыром, которые я должна была приготовить на ужин, о том, как украдкой съесть побольше сыра и не попасться.

Вечером, готовя белый соус для макарон, я спрятала за стопкой тарелок пачку маргарина. Девочки сразу сказали мне, что дежурный по кухне должен красть еду на всех, и если я не буду так делать, они устроят мне настоящий ад. Помыв посуду, я пронесла маргарин под рубашкой в свою комнату. Услышав, что Амелия болтает по телефону с подружкой, девочки собрались в нашей комнате, и мы съели целиком всю пачку. Я разделила ее на кубики ножом матери. Мы ели маргарин медленно, с наслаждением облизывая его, словно леденец. Чувствовалось, как мощный поток калорий поступает в кровь, вызывая состояние опьянения.

— Восемнадцать — и свобода! — сказала Нидия, облизывая пальцы. — Если я раньше не прибью эту сучку.

Но я нравилась Амелии. Она сажала меня за стол рядом с собой, позволяла доедать остатки макарон со своей тарелки. Настоящей удачей было приглашение после ужина в комнату рядом с гостиной — поговорить о дизайне, об украшениях интерьера, посмотреть образцы отделочных тканей и обоев. Я кивала, слушая ее бесконечные байки об аргентинских аристократах и поглощая печенье с чаем. Девочки враждовали со мной из-за этих привилегий, и я понимала их. Ни в школе, ни на улице они не разговаривали со мной весь долгий голодный остаток дня, пока Амелия не возвращалась домой. Ключи она никому не давала — мы могли украсть что-нибудь, проникнуть к ней в комнату, позвонить без спросу.

Что я могу рассказать об этом времени? Каждая секунда была раздавлена голодом, голодом и его постоянной спутницей — тягой ко сну. Уроки проходили в непрерывной дремоте. Я больше не могла думать. Логика покинула меня, память утекла, как моторное масло в дырку. Болел желудок, прекратились месячные. Качаясь, я плыла над тротуаром, как дым. Начались дожди, я простудилась, но идти после школы было некуда.

И я слонялась по улицам Голливуда. Повсюду были бездомные дети, они толпились у подъездов и клянчили мелочь, сигарету, дозу, поцелуй. Заглядывая в их лица, я видела свое собственное. На Лас-Палмас за мной увязалась девочка с наполовину обритой головой. Уэнди,[42] звала она меня.

— Подожди! Не уходи. Уэнди! — кричала она за моей спиной.

Не вынимая руку из кармана, я раскрыла складной нож, и когда она схватилась сзади за край моей куртки, обернулась и приставила его к шее девочки.

— Я не Уэнди, — сказала я.

Слезы чертили полоски на ее грязных щеках.

— Уэнди, — прошептала она.

Однажды я обнаружила, что иду в противоположную сторону от дома Амелии, сначала на запад, потом на север, ныряя то в один, то в другой мокрый переулок, вдыхая смоляной запах эвкалиптов, питтоспорумов и оставшихся на деревьях апельсинов. В ботинках хлюпала вода, лицо горело — поднималась температура. Я смутно понимала, что надо спрятаться от дождя, просушить обувь, уберечься от воспаления легких, но меня почему-то тянуло на северо-запад. Апельсин, сорванный с дерева в чьем-то сквере, был кислый, как уксус, но мне нужен был витамин С.

Только повернув на Голливудский бульвар, я поняла, куда иду. Через несколько минут передо мной стоял дом, где мы жили с матерью, — грязно-белый, с сырыми пятнами от дождя. Холодные капли падали на меня с банановых деревьев, пальм и блестящих олеандровых листьев. Здесь разразилась наша катастрофа. Я отыскала окна квартиры, те самые, которые разбил Барри. Потом окна Майкла. В них горел свет.

Сердце вернулось к жизни, забилось с надеждой, пока я читала имена рядом с кнопками домофона, представляя, как он откроет дверь, как удивится, как от него будет пахнуть «Джонни Уокером», как тепло у него в квартире с облупившимся потолком, разбросанными пачками «Вэрайети» и каким-нибудь великим фильмом на экране телевизора, как он будет рад меня видеть. Масаока, Бенуа/Росник, П. Хендерсон. Но Макмиллана нет, и Магнуссен тоже.

По горькому разочарованию, перехватившему горло, я поняла, что и правда надеялась. На то, что мы до сих пор живем здесь. Что я могу подняться и застать мать над недописанным стихотворением, завернуться в одеяло на ее постели, и все это станет лишь сном, о котором я расскажу ей. Что эта почти бездомная девочка, соскребающая объедки с тарелки Амелии, вовсе не я. Что моя мать никогда не встречала Барри Колкера, что тюрьма — какая-то далекая от нас вещь, о которой мать читала в газетах. Я буду расчесывать ей волосы, пахнущие фиалками, снова плавать в бассейне жаркими летними ночами. Мы будем давать звездам новые имена.

Но всего этого уже нет. Нет нас, нет Майкла. Дверь заперта, бассейн зарос водорослями, по нему бегут мурашки дождя.

Прислонившись к стене школы, я старалась расслабиться и не смотреть, как дети достают из рюкзаков еду. У меня был жар. Незнакомая девочка заглянула в пакет из коричневой бумаги, состроила гримасу и выбросила невкусный ланч. Еще бы, дома ее ждет что-нибудь получше. Мне захотелось ударить эту девочку. Вспомнилось «Искусство выживания» — в экстремальных условиях люди пьют воду из радиатора, забивают и едят ездовых собак. Сейчас не время быть разборчивой.

Я подошла к мусорному контейнеру и заглянула внутрь. Пакет из коричневой бумаги лежал поверх пестрой кучи. Пахло отвратительно, контейнеры никогда не мыли, но все-таки я решилась. Притворившись, что уронила что-то в контейнер, я схватила пакет. В нем был сандвич с тунцом и кусочком соленого огурца поверх намазанного маслом хлеба. Корки были заботливо обрезаны. На дне пакета среди выпавших из сандвича кружочков моркови лежала жестяная банка с яблочным соком, обогащенным витамином С.

По сравнению с забиванием ездовых собак, это было не так уж трудно. Теперь я каждый день дожидалась, когда прозвенит звонок и все понесутся в класс, выкидывая пакеты с ланчем. На пятый урок я постоянно опаздывала, зато руки больше не дрожали.

Довольно скоро меня застукали. Одна девочка сказала подруге, показывая на меня:

— Видишь вон ту, белобрысую? Она ест из мусорного бака.

Все повернулись ко мне. Я видела у них в глазах свое отражение: лицо со шрамами, испачканное выброшенным йогуртом, который я жадно ела пальцем. Бросить школу? Но где еще я могла поесть?

Недалеко от школы оказалась библиотека, где можно было спокойно пересидеть остаток дня после уроков, рассматривая репродукции в книгах по искусству и делая наброски. Читать я больше не могла, слова перестали неподвижно стоять на странице. Они медленно съезжали вниз, как розы на обоях в приюте. Я рисовала в школьных тетрадях мужчин и женщин, танцующих самбу, копировала мускулистых святых Микеланджело и мудрых мадонн Леонардо. Нарисовала себя тайком вытаскивающей еду из мусорного контейнера и запихивающей в рот двумя руками, как белка. Этот рисунок я послала матери. Пришло письмо от ее соседки по камере.

Дарогая Асрид!

Ты миня не знаешь, я саседка твоей мамы. Она становиться очень грусной от твоих писем. Пиши побольше виселого, как ты получаеш хорошие аценки, как тебя все хвалят. Она здесь на всю жизн. Зачем ее агорчать.

Твой друк Лидия Гузман.

Зачем ее огорчать, Лидия? Затем, что это ее вина. Это мать виновата в том, что я так живу. Почему я должна ее жалеть?

Письмо матери было более практичным. Она велела мне каждый день звонить в Службу опеки и кричать во всю глотку, пока мне не поменяют место жительства. Письмо было длинное, горячее и злое. Ее ярость светилась со страниц и согревала меня. Мне нужна была сила матери, ее страстный гнев. «Не давай им забыть о тебе, они не смеют так поступать!» — настаивала она.

Это не значит быть забытой. Это значит оказаться в папке с бумагами, на которой написано мое имя. Для них я была просто телом с биркой на ноге.

У меня не было денег на звонок в Службу опеки, и я просила мелочь у мужчин на стоянке рядом с винным магазином или у супермаркета. Мужчины всегда жалели меня. Пару раз я могла бы заработать и больше. Это были приятные люди, пахнущие одеколоном, наверняка работающие в офисе. Вид у них был такой, что они могли бы дать и полсотни. Но я не хотела начинать. Я уже понимала, чем это может обернуться. Куплю мешок еды, а потом опять буду голодной, да еще и шлюхой к тому же. Стоит только начать думать, как это легко и просто, тут же забудешь о том, чем придется расплачиваться.

Амелия узнала, что я просила о перемене места жительства. Прохаживаясь вперед-назад перед неудобной софой с деревянными выступами, на которой я съежилась, она громко и театрально ругала меня, выразительно жестикулируя:

— Как ты посмела так возмутительно лгать?! Клеветать на мой дом? Я к тебе относилась, как к собственной дочери, и вот чем ты мне платишь?! Своей клеветой? — Белки ее глаз совсем спрятались под суженными веками, меня сверлили два черных зрачка. В уголках тонких губ скопилась слюна. — Значит, мой дом тебе не нравится? Ладно, отправим тебя в Мак. Посмотрим, как ты там будешь питаться. Да ты радоваться должна, что я сажаю тебя за стол вместе со всеми — с твоим-то омерзительным лицом! В Аргентине тебе даже в дом войти не позволили бы с парадного входа!

Мое омерзительное лицо. Я чувствовала, как на щеке пульсируют шрамы.

— Что ты знаешь о приличных домах? Ты сама — уличный мусор, мать в тюрьме, отец вообще неизвестно где. От тебя воняет помойкой! Стоит тебе войти в комнату, девочки зажимают носы. Ты позоришь мой дом, оскорбляешь меня своим присутствием. Мне смотреть на тебя противно. — Она отвернулась, показав на отполированную лестницу. — Иди в свою комнату и сиди там.

Я встала с софы, но не уходила.

— А ужин?

Она развернулась на своих тонких фирменных каблуках и рассмеялась.

— Может быть, завтра. Если научишься себя вести.

Лежа под красивым одеялом в просторной спальне, благоухающей кедром, я слушала, как желудок бьется и царапается внутри, словно кот в мешке. Весь день мне хотелось спать, но вечером картины моей здешней жизни возвращались и стояли перед глазами, словно слайды. От меня действительно пахнет? Я и правда так омерзительна, я уличный мусор?

Вошла Сильвана, забралась к себе в кровать.

— Думала, ты особенная, а? Интересная штучка? Ну что, видишь теперь — ты не лучше нас. Так что помалкивай, если не хочешь в Мак. — Она бросила мне на одеяло булочку.

Я проглотила ее в два счета. Было так вкусно, что я чуть не расплакалась.

— Что это за Мак?

Она сердито вздохнула.

— Это такое место, куда помещают, если больше некуда поселить. Ты там и дня не протянешь. Тебя съедят на завтрак, Блондиночка.

— По крайней мере, там бывает завтрак, — сказала я.

Из темноты раздалось ее хихиканье. Мимо дома проехала машина, фары прочертили потолок движущимися полосками.

— Ты там была когда-нибудь? — спросила я.

— Нидия была. Даже она сказала, что там паршиво, а она же loca.[43] Лучше помалкивай и терпи, как все. Помни, восемнадцать — и свобода!

Но мне было только пятнадцать.

Теперь любимицей была Кики Торрес, это она сидела за ужином рядом с Амелией и слизывала, как собака, остатки макарон с ее тарелки. Меня мучили зависть и отвращение. Теперь Кики переворачивала страницы аргентинских альбомов и пила чай с печеньем, пока я стирала в раковине белье Амелии, мыла ванну, гладила ей одежду и постельное белье с кружевами. И если хоть что-нибудь будет испорчено — конечно, назло, — никакого ужина.

Амелия постоянно стравливала нас. Однажды во время дежурства по кухне я стащила банку со сладким картофелем, и она заставила Кики выдать меня. С каждым днем я теряла вес, ребра выпирали из-под кожи, будто железный каркас байдарки.

Постепенно я начинала понимать, как одно человеческое существо может убить другое.

— Тебе надо взять пару девочек, — однажды сказала Амелия по телефону своей подруге Констанце. — Это легкие деньги, можно обновлять обстановку. У меня скоро будет новая ванная.

Я чистила серебро зубной пастой, натирала до блеска узоры на вилках и ложках. Вчера я занималась тем же самым, но Амелии не понравилось, что в некоторых уголках и складках остались тусклые участки, и мне пришлось чистить всё заново. Хотелось воткнуть эти вилки ей в живот и вырвать ей внутренности.

В мартовскую унылую сырость, после нескольких недель непрерывных телефонных звонков, мисс Кардоса наконец сбежала, и я получила нового социального работника, ангела Господня по имени Джоан Пилер. Джоан была молодая и веселая, одевалась в черное и красила волосы в ярко-красный цвет. На каждой руке у нее было по четыре серебряных кольца, и вообще она больше походила на поэта, чем на трутня из государственной службы. Когда настало время посещения, я спросила, не знает ли она поблизости какого-нибудь кафе.

Джоан повела меня в кофейню на Вермонт-авеню. Лавируя между выставленными на улицу столиками под зонтами, за которыми дрожащие курильщики прятались от дождя, мы прошли в сырой теплый зал. Тут же нахлынули воспоминания — так знакомы были эти черные стены, дым сигарет с травой, столик у кассы, заваленный самодельными объявлениями, флаерами и бесплатными газетами. Даже нелепые настенные рисунки грубыми мазками казались родными и близкими — зеленые женщины с огромными грудями и клыками вампиров, мужчины с нарочитой барочной эрекцией. Мне вспомнился голос матери, ее гнев, когда к чтению примешивалось ворчание кофеварки, столбики ее книг на столе, где я рисовала и складывала в коробочку деньги за них.

Как я хотела, чтобы она опять была со мной. Мне до боли было нужно услышать ее низкий выразительный голос, нужно было, чтобы она сказала что-нибудь беспощадно-насмешливое об искусстве, рассказала бы байку о ком-нибудь из знакомых поэтов. Почувствовать, как она кладет руку мне на затылок и гладит меня, не прекращая говорить.

Джоан Пилер заказала персиковый чай. Я выбрала крепкий кофе со сливками и сахаром, самую большую булку — в форме сердца, с черничным вареньем. Мы сели за столик, из-за которого было видно улицу с ее похоронно-черными зонтами и слышно, как машины с легким шипением едут по лужам. Джоан положила мою папку на липкий столик. Я старалась есть медленно, наслаждаясь свежим тестом и целыми ягодами, но голод слишком мучил меня. Не успела она открыть папку, как половины булки уже не было.

— Мисс Кардоса не рекомендует менять тебе место жительства, — сказала мой новый социальный работник. — Говорит, что условия вполне адекватные. И что у тебя проблемы с поведением.

Легко было представить, как мисс Кардоса записывает это в моем деле — ее кислое лицо с жирной прыщавой кожей, намазанной косметикой, как торт глазурью. Ни разу она никуда меня не сводила, все посещения просиживала у Амелии, болтая по-испански над блюдом с пирожными и чаем йерба-матэ в сервизных чашках. Она была загипнотизирована изяществом Амелии, ее богатым домом, начищенным серебром. Всей этой обновленной обстановкой. Мисс Кардоса не задумывалась, на какие деньги ее обновляют. На шестерых девочках можно заработать любую обстановку, хоть антикварную, особенно если их не кормить. На стене напротив была глупая жирная мазня — на постели лежала женщина с расставленными ногами, из ее влагалища выползала змея. Джоан Пилер обернулась посмотреть, что это я разглядываю.

— Она не объясняет, почему я просила о перемене места жительства? — Я облизала с пальцев сахарную пудру.

— Говорит, что ты капризничаешь из-за еды. Жалуешься, что миссис Рамос запрещает пользоваться телефоном без спросу. Она считает, что ты развитая, но избалованная.

Расхохотавшись, я подняла свитер и показала ей торчащие ребра. Мужчины за соседним столиком тоже посмотрели на меня. Писатель, что-то выстукивавший в ноутбуке, студент с большим блокнотом повернули головы. Ждали, не подниму ли я свитер повыше. Но над ребрами мне практически нечего было показывать.

— Мы голодаем, — сказала я Джоан, опуская свитер.

Джоан нахмурилась. Налила себе чай сквозь ситечко в щербатую чашку.

— Почему же другие не жалуются?

— Боятся, что будет еще хуже. Амелия говорит, если мы будем жаловаться, нас отправят в Мак.

— Если это правда, — Джоан поставила чайник на подставку, — и мы это докажем, у нее отберут лицензию.

Я представила, что из этого выйдет. Джоан начинает расследование, ее тут же переводят в Сан-Габриэль-Вэлли, и я лишаюсь молодого социального работника, которого еще интересуют подопечные.

— Это займет слишком много времени. Мне нужно выбраться сейчас.

— А как же другие девочки? Разве тебе все равно, что с ними будет? — обведенные черным карандашом глаза Джоан округлились от разочарования.

Другие девочки, подумала я. Тихие Микаэла, Лина, маленькая Кики Торрес. Голод мучил их не меньше меня. А те, кто попадет к Амелии после нас, те, кто еще не слышал слов «приемная семья», что будет с ними? Я должна была сделать все, чтобы у Амелии отобрали лицензию. Но мне трудно было представить себе всех этих девочек, беспокоиться о них. Только одно было на уме — я сама голодаю и должна выбраться оттуда. Это желание спасти себя, а не их, было ужасно, отвратительно. Я не хотела быть такой. Но в глубине души мне было ясно — они поступили бы так же. Ни одна из них не волновалась бы за меня, если бы у нее появился шанс выбраться. Только дверью бы хлопнула.

— У меня прекратились месячные, — сказала я Джоан. — Мне приходится есть из мусорных баков. Не заставляйте меня ждать.

Преподобный Томас говорил, что в аду грешники равнодушны к страданиям друг друга, и это тоже часть их мучений. Раньше я не понимала, что значат эти слова.

Джоан купила мне еще одну булку. Я нарисовала портрет моей социальной работницы на обороте какого-то бланка, сделав волосы на рисунке чуть более пышными, серые глаза чуть более выразительными и проигнорировав прыщ на подбородке. Поставила дату и протянула ей. Год назад я была бы в ужасе, если бы кто-то счел меня бессердечной. Сейчас я хотела только одного — регулярного питания.

Джоан Пилер заявила, что никогда не видела такого ребенка, как я, что меня надо протестировать. Пару дней я заполняла бланки мягким черным карандашом: «Овца относится к лошади, как страус к…»Мне уже приходилось заполнять такие тесты, когда мы с матерью вернулись из Европы и в новой школе думали, что я умственно отсталая. Сейчас меня одолевал соблазн разрисовать бланки дурацкими картинками. Джоан сказала, что результаты многообещающие, что надо пересмотреть мое дело, отправить меня в школу для одаренных детей, что мое развитие выше уровня десятого класса и я могу уже учиться в колледже.

Она стала посещать меня раз в неделю, иногда даже два раза в неделю, возить меня обедать. Жареная курица, свиные отбивные, гамбургеры по полфунта в ресторанах, где все официанты были актерами. Нам приносили добавку — с луковыми кольцами, капустными листьями.

Во время этих обедов и ужинов Джоан Пилер рассказывала о себе. Она оказалась киносценаристом, работа в Службе опеки была лишь заработком. Киносценарист — я представила себе насмешливую ухмылку матери. Работа с детьми, разные случаи и истории подопечных служили Джоан материалом для нового сценария.

— Ты не представляешь, что мне приходилось видеть и слышать. Это невероятно.

Ее парень, Мэш, тоже был киносценаристом, работал в копи-центре Кинко. У них был белый пес по имени Каспер. Джоан хотела завоевать мое доверие, чтобы я побольше рассказывала ей о своей жизни. Материал для сценария. Творческий поиск, как она это называла. Женщина она современная, продвинутая, работает на свой округ, понимает, что к чему, — ей можно рассказывать все как есть.

Такая игра. Ей хотелось раздеть меня, обнажить мои чувства и мысли, и я закатывала до локтя рукав, чтобы показать ей несколько шрамов от собачьих зубов. Я терпеть ее не могла, но не могла и обойтись без нее. Джоан Пилер никогда не глотала целиком кусок маргарина, никогда не клянчила мелочь у стоянки перед винным магазином, чтобы позвонить социальному работнику. За ее гамбургеры я словно бы отрезала от себя куски, вырывала ошметки мяса из раны в бедре, чтобы насадить на самодельный рыболовный крючок. Разговаривая с Джоан, я рисовала обнаженных карнавальных танцовщиц в затейливых масках.

16

Джоан Пилер нашла мне новое место жительства. Пока она помогала мне собирать вещи и относить сумки в помятый красный «карман-гиа» с наклейками «Позвоните родителям», «Не спи на светофоре», «Друзья не голосуют за республиканцев», девочки подчеркнуто сторонились меня. «К ней особое отношение, как же, ведь она белая», — фыркнула Сильвана. Наверно, она была права. Вполне возможно. Справедливости в этом не было никакой. Это было нечестно. Но в тот мартовский день, один из чудесных мартовских дней Лос-Анджелеса, когда все городские фотографы наперебой снимали город под безмятежно-голубым небом на фоне гор со снежными шапками и великолепных пейзажей на сотни миль вокруг, мне было не важно, честно это или нет. Важно было одно — что я уезжаю.

На пике Болди лежал снег, и на бульваре Уилшир за пять миль от нас была ясно видна каждая пальма. Джоан Пилер включила «Толкинг хедз», и мы тронулись.

— Они тебе понравятся, Астрид, — сказала она, поворачивая на запад к Мелроуз мимо парфюмерных магазинчиков и пупусерий,[44] — Рон и Клер Ричардсы. Она актриса, он работает на телевидении.

— У них есть дети?

Хорошо бы не было. Неужели опять становиться няней, получать подарки за девяносто девять центов, когда двухлетней девочке достается настоящая машина Барби, в которой можно ездить?

— Нет. Вообще-то они хотят усыновить ребенка. Или удочерить.

Это было что-то новое. Раньше такое мне в голову не приходило. Удочерение. Слово погромыхивало в голове, будто камешек в коробке из-под овсяных хлопьев. Я не знала, что думать. Мы проехали студию «Парамаунт» — большие ворота под тройной аркой, площадку для парковки, людей, катающихся на горных велосипедах. Джоан проводила студию жадным взглядом.

— Через год я уже буду здесь, — сказала она. Иногда я не знала, кто из нас младше — Джоан или я.

Мысленно я обращалась со словом «удочерение» как с радиоактивным предметом, представляя себе лицо матери, бесформенное и слепое от ярости, тонущей в запавших щеках.

Джоан проехала мимо жмущихся друг к другу магазинчиков Мелроуз к западу от Ла-Бреа[45] — «Обувь секонд-хенд», «Игрушки для взрослых» — и свернула в тихую боковую улочку, в старый квартал с одноэтажными домами и большими сикоморами — выбеленные стволы, крупные листья-ладони. Мы остановились перед одним из таких домов. На эмалевой табличке под звонком было выведено изящным курсивом: «Семья Ричардс». Джоан позвонила.

Открывшая дверь женщина напоминала Одри Хепберн. Темные волосы, длинная шея, широкая сияющая улыбка. Ей было около тридцати. Приглашая нас войти, она залилась румянцем.

— Я Клер. Мы тебя очень ждем.

У нее был низкий, бархатный голос, старомодная манера говорить — четко проговаривая слова, не глотая окончаний, не смягчая согласные.

Джоан внесла мой чемодан. У меня в сумке были книги матери, шкатулка Рэя и подарки Оливии.

— Иди сюда, давай я тебе помогу, — женщина взяла у меня сумку, поставила ее на кофейный столик. — Клади куда хочешь.

Поставив вещи рядом со столиком, я оглядела гостиную с низким потолком, розовато-белыми стенами и полом, покрытым коричнево-красными сосновыми досками. Комната уже нравилась мне. Над камином висела картина — медуза в темно-синей воде, пронизанной яркими солнечными лучами. Настоящая картина, нарисованная от руки. Невероятно — кто-то купил картину. Рядом целая стена книг с потертыми корешками, компакт-дисков, кассет и грампластинок. Вдоль двух других стен протянулась овальная кушетка с красно-сине-фиолетовыми узорами, в углу лампа для чтения. Я боялась дышать. Не может быть, что это правда, не может быть, что я буду жить в этом доме. Сейчас эта женщина передумает.

— Нам осталось обговорить некоторые моменты, — сказала Джоан, усаживаясь за столик и открывая портфель. — Астрид, ты позволишь?

— Будь как дома, — сказала мне Клер Ричардс улыбкой и плавным широким жестом, словно протягивая подарок. — Осмотрись, не стесняйся.

Сидя рядом с Джоан, уже открывшей папку, она продолжала улыбаться мне — слишком радушно, словно беспокоясь о том, что я могу подумать о ней, о ее доме. Мне хотелось дать ей понять — беспокоиться не о чем.

Я вышла на кухню. Красно-белый кафель, стол с перламутровой столешницей, стулья с сиденьями из хромовой кожи. Настоящая кухня, прямо как в «Предоставьте это Биверу», украшенная затейливыми баночками для соли и специй, фигурками Бетти Буп и фарфоровых коров, горшочками с кактусами. В такой кухне хорошо было пить какао и играть в шашки. Огромное желание остаться здесь пугало меня.

Маленький внутренний дворик пестрел цветочными клумбами и горшками с деревянной обшивкой. Там рос китайский плакучий вяз, вертелся флюгер в форме летящего гуся, у белой стены дома, залитой солнцем, цвели красные пуансеттии. «Сплошной кич», — прозвучал у меня в ушах голос матери. Но нет, это был милый дворик, милый и трогательный, как сама Клер Ричарде с ее улыбкой — робкой просьбой о любви. Такой же милой и трогательной была ее спальня, куда вели открытые застекленные двери: клетчатое покрывало на низкой двуспальной кровати из сосны, старый шкаф в углу, сундук, лоскутный коврик.

Вернувшись в коридор, я увидела Клер и Джоан, склонившихся над моей папкой.

— У нее были невероятно тяжелые времена, — говорила Джоан моей новой приемной матери. — В одной из семей ее чуть не застрелили…

Клер Ричардс покачала головой, не веря, что кто-то может выстрелить в ребенка.

Ванная будет моей любимой комнатой, это я уже поняла. Розово-голубой кафель, положенный еще в двадцатых годах, дымчатое рельефное стекло дверных створок — лебедь, плывущий среди зарослей осоки. В лебеде было что-то давно и хорошо знакомое. Где-то в наших с матерью жилищах уже был лебедь на стекле? Вдоль края ванны тянулась полочка с разноцветными флакончиками, баночками, мылом и свечами. Открывая баночки, я нюхала их содержимое, мазала на руку. Хорошо, что шрамы почти зажили, — впечатлительной Клер Ричардс не придется смотреть на пульсирующие багровые рубцы.

Направляясь к другой спальне, я слышала, как они продолжают обсуждать мою жизнь.

— Она очень способная девочка, я уже говорила, но много пропустила в школе — понимаете, все эти переезды…

— Наверно, репетитор поможет?

Моя комната. Сосновая двухъярусная кровать — наверно, на случай, если кто-то из гостей останется на ночь. Пестрые старомодные покрывала ручной работы с вязаными кружевами по краям. Ситцевые шторы, тоже с кружевами. Сосновый стол, книжный шкаф. На стене гравюра Дюрера в тонкой сосновой рамке — кролик. У него был испуганный вид, четко прорисованная взъерошенная шерстка. Словно он ждал, что сейчас произойдет. Невозможно было представить, как я буду въезжать в эту комнату, вживаться в нее, придавать ей собственные черты и оттенки.

Потом — прощание с Джоан, полное слез и объятий.

— Ну вот, — радостно сказала Клер Ричардс, когда Джоан уехала. Я сидела рядом с ней на кушетке в гостиной, она улыбалась, обняв колени руками. — Вот ты и тут.

У нее были полупрозрачные зубы, голубовато-белые, как снятое молоко. Мне хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы она почувствовала себя свободнее. Это был ее дом, но Клер волновалась еще больше меня.

— Ты уже видела свою комнату? Я не стала ее украшать, чтобы ты могла расставить там вещи, как тебе нравится. Сделать ее своей.

Мне хотелось сказать ей, что я не та, какой она меня представляет. Что я другая, что она, может быть, не захочет со мной жить.

— Дюрер мне понравился.

Она рассмеялась и хлопнула в ладоши.

— О, думаю, мы поладим. Жаль только, что Рона сейчас нет. Это мой муж. Он на съемках в Новой Шотландии, приедет только в следующую среду. Но что поделаешь! Ты будешь чай? Или колу, может быть? Я специально купила, не знала, что ты пьешь. Есть еще сок, или я могу сделать…

— Чай, если можно, — сказала я.

Ни с кем я не проводила столько времени подряд, сколько с Клер Ричардс в неделю, последовавшую за моим приездом. Наверняка ей не приходилось раньше иметь дела с детьми — Клер брала меня с собой в банк, в химчистку, словно боялась хоть на минуту оставить одну. Словно мне было пять лет, а не пятнадцать.

Всю эту неделю мы ели блюда из «Шале Гурме» в картонных коробочках и баночках с надписями на иностранных языках. Мягкие, плавящиеся в руках клинышки сыра, хрустящие французские батоны, сморщенные греческие оливки. Темно-красное проскуитто,[46] медовая дыня, пахнущие розами бриллианты баклавы. Сама Клер ела мало, но следила, чтобы я доедала ростбиф или розовый грейпфрут, сладкий, как апельсин. После трех месяцев с Круэллой меня не нужно было упрашивать.

Сидя за таким пиром в гостиной, я рассказывала ей о матери, о разных домах, где я жила, опуская слишком уродливые, жестокие детали. Это я умела. Рассказывая о матери, я говорила о ней только хорошее. Я не привыкла жаловаться, Клер Ричардс, и о вас я не буду никому говорить ничего плохого.

Клер показывала мне свои фотоальбомы. На фотографиях ее невозможно было узнать. Клер была очень застенчива, я с трудом представляла ее на сцене. В роли она была не похожа на себя обычную — пела, танцевала, плакала на коленях, накрыв лицо вуалью, смеялась, стоя с мечом в руке, одетая в платье с большим вырезом.

— Это «Трехгрошовая опера», — объясняла она. — Мы ее ставили в Йеле.

Она играла леди Макбет, дочь в «Спокойной ночи, мама», Кэтрин во «Внезапно, прошлым летом».

Сейчас она играет довольно редко, сказала Клер, теребя гранатовый кулон на цепочке, проводя им под пухлой нижней губой.

— Я так от этого устала. Часами готовишься, тащишься на пробы, потом на тебя смотрят две секунды и решают, что ты «слишком этничная». «Слишком классичная». Или еще что-нибудь слишком.

— «Слишком этничная»? — Широкий бледный лоб, прямые волосы…

— Это значит — брюнетка, — улыбнулась Клер. Один передний зуб у нее был чуть-чуть кривой, слегка наползал на соседний. — «Слишком маленькая» — это о груди. «Слишком классичная» — значит, старая. Боюсь, пробы не очень-то приятное занятие. Я до сих пор туда хожу, но это бесплодные попытки.

— Зачем же тогда ходить? — спросила я, смазывая пальцем со стенок коробочки остатки сыра бурсен.

— Что? Уйти из шоу-бизнеса? — Она рассмеялась, счастливо, но и грустно.

«Нью Беверли синема» был буквально за углом от дома Клер. Там шли «Дети рая», «Король червей». Мы покупали огромный пакет попкорна, смеялись, плакали, смеялись над собственными слезами. Раньше я часто ходила туда с матерью, но на другие фильмы. Матери не нравилось сентиментальное кино, она любила при случае процитировать Д. Г. Лоуренса: «Сентиментальность — культивирование в себе чувств, которых вы на самом деле не испытываете». Мать предпочитала мрачное европейское кино — Антониони, Бертолуччи, Бергмана — фильмы, где все умирали или хотели умереть. Кино Клер было похоже на приятные сны — мне хотелось прокрасться в происходящее на экране и жить там вместо сумасбродной красавицы в балетной пачке. Полные впечатлений, мы возвращались домой, чтобы на следующий день снова прийти на эти же картины. Сердце у меня стало как воздушный шар, очень туго накачанный. Это пугало меня — вот-вот могла начаться кессонная болезнь, как у слишком быстро всплывающего аквалангиста.

Ночью я лежала без сна на своей кровати с кружевными оборками, глядя на дюреровского кролика. Еще шаг, и все разрушится. Приедет Джоан Пилер и скажет, что они передумали, что им нужен трехлетний малыш. Или что они решили подождать еще пару лет. Неведомый муж Клер тоже пугал — вернется и отнимет ее у меня. Я не хотела, чтобы он возвращался. Пусть так будет всегда, пусть мы с Клер каждый день будем сидеть вдвоем в гостиной, есть гусиный паштет и клубнику на ужин, слушать Дебюсси, рассказывать друг другу разные истории. Она хотела знать обо мне все — кто я, какая я, что мне нравится. Боюсь, мне почти нечего было сказать. У меня не было любимого и нелюбимого. Я ела все, что давали, носила любую одежду, спала, где велели, сидела, где указывали. Безграничная приспособляемость. А Клер спрашивала, например, какое мыло мне больше нравится — кокосовое или «Зеленое яблоко»? Я не знала, какое. «Нет, надо выбрать», — настаивала она.

И я выбирала мыло «Зеленое яблоко», ромашковый шампунь. Предпочитала спать с открытым окном, мясо мне больше нравилось непрожаренное. У меня появился любимый цвет — ультрамарин, любимое число — девять. Но иногда мне казалось, что Клер ищет большего, чем то, что у меня было.

— Какой самый лучший день в твоей жизни? — спросила она однажды, когда мы лежали валетом на овальной кушетке, положив головы на подлокотники с разных сторон. Стерео пело голосом Джуди Гарленд «Мой смешной Валентайн».

— Сегодня, — сказала я.

— Да нет! — рассмеялась она, запуская в меня салфеткой. — Из прошлого.

Я постаралась вспомнить. Это было все равно что искать монеты в песке — выкапываешь всякую всячину, режешься о ржавые консервные банки, разбитые бутылки. Наконец я нашла старую монетку, оттерла ее, и на ней показались год и страна происхождения.

— Это было, когда мы жили в Амстердаме. В узком высоком доме на канале. Там была витая лестница с крутыми ступеньками, я всегда боялась упасть.

Темно-зеленая вода в канале, риджстафель. Водяные крысы — большие, как опоссумы. Густой сладкий запах гашиша в кофейнях, мать постоянно под кайфом.

— Помню, был солнечный день, мы стояли у кафе на углу, ели сандвичи с полусырым бифштексом и луком, и мать пела старую ковбойскую песенку «У-упи-ти-йи-йо, разбирайтесь сами». Это единственный раз, когда я видела Амстердам в хорошую погоду.

Клер засмеялась — смех у нее был похож на звон колокольчиков, — подтянула колени к подбородку, обняв их руками, и посмотрела на меня так, словно я с тех пор стояла в подвале, закупоренная в бутылке, как дорогое вино.

— Мы сидели на солнце, смотрели на канал, и она сказала: «Смотри, Астрид!» И помахала туристам, плывущим мимо в прогулочной лодке. Они все замахали в ответ, думали, мы голландцы, приглашаем их в свой город. Это был мой самый счастливый день.

Солнечные блики на канале, чайки, люди, которые махали нам руками, думая, что мы местные, что мы не чужие здесь. На другом конце кушетки Клер вздохнула с ностальгической улыбкой, снова вытянула ноги. Она не понимала, кем я тогда была — одинокой долговязой девочкой, согретой их ошибкой, иллюзией того, что я не чужая. Клер видела в этом рассказе только детскую забаву.

— Где ты только не была, а, Астрид?

Где я только не была. Правда, это принесло мне мало хорошего.

В день, когда Рон должен был приехать из Новой Шотландии, Клер выбрасывала пустые упаковки от «Шале Гурме», убиралась в кухне, трижды загружала белье в машину. По дому витали вкусные запахи, Эммилу Харрис пела что-то про мексиканских бандитов. Накрашенная Клер в резиновых перчатках и клетчатом красно-белом фартуке разделывала еще теплую курицу.

— Я решила приготовить паэлью. Что скажешь?

Мне было не по себе. Как хорошо мы проводили время, жизнь уже начала входить в накатанную колею, и вдруг привычные дела забыты из-за какого-то незнакомого человека, который может все изменить. Я уже успела возненавидеть мужа Клер, хотя ни разу его не видела. Тем не менее я пропылесосила гостиную, помогла Клер застелить постель свежим бельем с красными и белыми розами. Красный и белый — цвета супружества, объяснила она.

Закончив с бельем, Клер открыла стеклянные двери во внутренний дворик с пышно цветущими под апрельским солнцем клумбами. Согнала складку с белого покрывала. Ей хотелось поскорее оказаться с ним в этой постели, заняться любовью. Втайне я надеялась, что Рон опоздает на самолет или по дороге попадет в аварию. Ее трепетное ожидание лишало меня присутствия духа, Клер была похожа на розу сорта «Пристина» из своего садика, белую с розовыми прожилками — стоило ее тронуть, все лепестки тут же осыпались.

Неужели ему обязательно сейчас приезжать? Мне было так хорошо. Я ни разу еще не была предметом такого внимания и интереса, и совсем не хотела делить его с каким-то мужем, очередным Эдом на диване. Даже дядя Рэй нарушил бы эту чудесную гармонию.

Около шести на дорожке появилась его машина, маленькая серебристая «альфа-ромео». Рон вышел, поставил рядом с собой дорожную сумку и алюминиевый чемоданчик, сбросил куртку. Клер бросилась к нему, я осталась неловко стоять на крыльце, отвернулась, когда они целовались. Разве она не знает, как легко все это может испортиться, разве ей не страшно?

Потом мы ели паэлью на свежем воздухе под фонарями в форме перцев чили, из дома доносилось пение Эммилу Харрис, «Любимчик родео». Звенели москиты. Клер зажгла цитронелловые свечи, Рон рассказывал нам о сюжете, который он снимал в Галифаксе, — «Бар с привидениями». Он был продюсером шоу об оккультизме и паранормальных явлениях. В прошлом году привидение едва не задушило в мужском туалете одного из клиентов бара.

— Три часа пришлось упрашивать его снова туда войти. До смерти боялся, даже со всей съемочной группой. Думал, что призрак собирается его прикончить.

— А что бы вы делали, если бы стал приканчивать?

— Натравил бы на него Унитазного Чистюлю. — Рон потянулся, положил ноги на скамеечку.

— Очень смешно. — Лицо у нее было в форме идеально ровного сердечка, как коробка с конфетами, но поверх этих трогательных черт легла дымка сомнения.

— Еще можно пятновыводитель попробовать.

Слушая их шутки, я старалась понять, что же Клер нашла в нем такого необыкновенного. Симпатичный, но вовсе не сногсшибательный — средней комплекции, черты лица мелковаты, коротко стрижен, чисто выбрит. Седые волосы со стальным отблеском гладко зачесаны назад, без пробора. Очки без оправы, слишком розовые для мужчины щеки. Карие глаза, мягкие руки с аккуратно остриженными ногтями, гладкое обручальное кольцо. В Роне все было гладким, мягким, невыразительным, усредненным. Рассказывая нам о своих съемках, он не беспокоился, захватит ли нас эта история, не стремился произвести впечатление, ошеломить слушателей, как Барри. Ему было все равно. После еды он счистил остатки в тарелку Клер, сунул свою вниз, под нее, протянул руку за моей.

— Если не быть начеку, можно и самому стать жертвой пятновыводителя, — весело сказала она, но время ушло, вышло немного невпопад.

— Ну да, угодить в смоляную яму Ла-Бреа, — откликнулся Рон.

Зазвонил телефон, Рон пошел в комнату взять трубку. Сквозь стеклянные французские двери было видно, как он лежит на белом покрывале, чистит ногти и что-то говорит. Клер перестала убирать со стола, замерла, и лицо у нее становилось то растерянным, то решительным. Наклоняясь над столиком, заставленным тарелками и серебром, она пыталась расслышать его слова.

Рон повесил трубку, вернулся к столу. Мрачные тени исчезли с ее лица под солнцем этого взгляда.

— С работы? — спросила Клер, делая вид, что это совсем не важно.

— Джеффри хотел зайти, поговорить о сценарии. Я отказался. — Рон потянулся к ней, взял ее за руку. Мне было тошно смотреть, как она заливается румянцем, сияет от удовольствия.

Теперь он вспомнил, что я все еще здесь — играю с шафранно-желтой рисинкой, выпавшей из паэльи, чищу спиралью апельсин.

— Слышал, нам с тобой нужно кое-что наверстать в учебе.

До чего он был мягкий, гладкий. Легко было представить, как Рон уговаривает какую-нибудь одинокую старушку, сидящую над доской Уиджа, рассказать перед камерой о своих беседах с покойным мужем, как он держит ее узловатую руку в своей, мягкой и гладкой, с гладким обручальным кольцом, как мягко говорит: «Ну, не стесняйтесь».

Клер рассказала ему, как мы проводили время. Рассказала, что записала меня в среднюю школу Фэйрфакс, что мы ходили в кино и на джазовый концерт в Музее искусств.

— Астрид настоящая художница, — сказала она. — Покажи Рону, что ты нарисовала.

Клер купила мне набор акварельных красок «Пеликан» в большой черной коробке и альбом с плотной бумагой. Я рисовала на ней поникшие ветви вяза, пуансеттии на фоне белой стены, башенки дельфиниума, нежный румянец роз. Скопировала дюреровского кролика. Были и другие рисунки — Клер за балетными упражнениями в гостиной, Клер со стаканом белого вина, Клер с полотенцем-тюрбаном после ванной. Я не хотела показывать их Рону. Они слишком откровенно говорили о моих чувствах.

— Покажи, — настаивала Клер. — Это очень красиво.

Ее просьбы доконали меня. Мне казалось, у нас с Клер что-то было, какие-то особые отношения. А Рона я совсем не знала. Почему она хочет, чтобы я показала ему рисунки? Может быть, хочет доказать ему, что они правильно сделали, взяв меня в дом. Или продемонстрировать, как хорошо она со мной занималась.

Я принесла из комнаты альбом, протянула его Рону, вышла в садик и принялась сбивать с газона побеги мексиканской примулы. Было слышно, как он переворачивает страницы. Я не могла на это смотреть.

— Погляди, — засмеялся Рон. — А это? Да она самородок! Потрясающе. Астрид!

Я не отрывалась от примул.

— Стесняется, — сказала Клер. — Астрид, не стесняйся. У тебя талант. Много ли людей может сказать о себе такое?

Единственная из моих знакомых, которая может так сказать, сидит за решеткой.

За домом стрекотала какая-то ночная птица или сверчок — словно вертится колесо с бегущей белкой. Под фонарями-перцами Клер рассказывала Рону, как она готовила паэлью, — весело, будто комедию, с таким воодушевлением, что у меня заныло в животе. Я смотрела на Рона в белой рубашке с оранжево-розовыми разводами от фонарного света, на его гладкие руки, приятную улыбку, аккуратную ступню в новой сандалии на джинсовом колене. Почему бы тебе не убраться, Рон? На свете полно колдунов, о которых еще не сделали ни одной передачи, чудовищ в колодцах-водостоках, ждущих, когда их снимут на пленку. Но смех у Клер тягучий и сладкий, как нектар, запах ночного жасмина заманчивый и нежный, как молочная ванна.

— Астрид, ты все еще там? — зовет меня Клер, всматриваясь в темноту.

— Да, я просто думаю, — отзываюсь я, вытягивая из-под садового шланга веточку мяты. Сегодня ночью они вместе лягут в сосновую кровать среди красных и белых роз, а я буду одна. Мужчина всегда важнее всего для женщины. Важнее кого бы то ни было. Вот почему все так идиотски получается.

После недели наедине с Клер я волей-неволей отправилась в школу — надо было заканчивать десятый класс. Хорошо еще, что не пришлось возвращаться в голливудскую школу, где меня видели таскающей еду из мусорных баков. Это была совершенно новая школьная жизнь. В Фэйрфаксе я опять могла затеряться среди других учеников. Как хорошо чувствовать себя невидимкой. Каждый день Клер ждала меня из школы с теплым сандвичем, стаканом чая со льдом, с улыбкой и расспросами. Сначала это казалось мне странным, лишним, ненужным. Никто до нее не ждал меня дома, никто не бросался к двери на звук моего ключа в замке, даже когда я была маленькой. Казалось, она хочет в чем-то меня упрекнуть, но это было не так. Клер было интересно, как я написала сочинение по Эдгару Алану По, как, я нарисовала схему четырехкамерного сердца и схему кровообращения, она утешала меня, когда я получила «D» по алгебре.

Клер спрашивала и о моих одноклассниках, но о них мне почти нечего было сказать. Даже в лучшие времена я не отличалась общительностью. Школа была обязанностью, работой, я делала ее и уходила. Мне совершенно не хотелось посещать «Испанский клуб» или «Ассоциацию школьников против пьяных за рулем». Даже мимо стайки ребят, курящих траву, я проходила без единого взгляда в их сторону. У меня была Клер, она ждала меня, и это все, что мне было нужно.

— Хороший сегодня был день в школе? — спрашивала она, пододвигая мне стул в красно-белой кухоньке.

Клер ошибочно полагала, что Фэйрфакс была похожа на среднюю школу в Коннетикуте, где училась она сама, — она будто не замечала рамок металлоискателя у каждой школьной двери. Я не рассказывала ей о торговле травой на школьном дворе, об ограблениях в школьном автобусе. О том, как одна девочка прожгла сигаретой дырку в блузке другой прямо у меня перед носом, словно подначивая — буду я удерживать ее или нет. О мальчике, которому угрожали ножом прямо в холле перед уроком испанского. О девочках, обсуждающих аборты в раздевалке. Клер не надо было знать обо всем этом, мне хотелось, чтобы ее мир оставался прекрасным. Поэтому в школе у меня всегда был замечательный день, что бы там ни происходило.

В субботу Рон ходил по лужайке с газонокосилкой, расправляясь с побегами мексиканских примул, потом стал читать сценарии. После завтрака с копченой лососиной и рогаликами Клер ушла в балетную студию. Я принесла альбом и села рядом с Роном за столик в саду. Он не пытался чересчур активно подружиться со мной, и я начинала к нему привыкать.

— Как тебе Клер? Что ты о ней думаешь? — совершенно неожиданно спросил он, глядя на меня поверх очков, как Санта-Клаус.

— Она замечательная.

Теперь мне становилось понятно, что он имел в виду. Клер иногда ходила по ночам, слышались звуки ее шагов по деревянному настилу. Часто она так неистово говорила, словно тишина обвалится на нас, если не подпереть ее постоянным потоком звуков. Легко могла расплакаться — когда мы ходили в обсерваторию, она расплакалась на представлении «Апрельские созвездия».

— Если что — посылай сообщения мне на пейджер. Ты всегда можешь связаться со мной.

Я кивнула, продолжая рисовать пуансеттии на фоне белой стены. Они были похожи на выстрел из дробовика.

Чуть отодвинув муслиновую штору, Клер смотрела в окно. Ждала Рона. Близилось лето, было еще светло, стояли душистые сумерки.

— По-моему, у него роман, — сказала она.

Меня удивила не сама ее мысль — я давно поняла, почему она прислушивается к его телефонным разговорам, ненавязчиво выясняет, где он задерживается, — но то, что она высказала это вслух. Значит, подозрения далеко зашли.

Рон, подумала я. Холеный, гладкий. При желании он легко нашел бы себе женщину. Но он так заботился о Клер. Зачем опекать ее, если у него кто-то есть? И работал он много, приходил поздно, всегда усталый. Возраст у него уже не тот, вряд ли ему нравилось так надрываться.

— Он на работе, Клер.

Она напряженно смотрела на улицу из-за шторы.

— Так он говорит, Астрид.

— Вы не видели мои ключи? — спросил Рон. — Нигде не могу их найти.

— Возьми мои, — сказала Клер. — Я сделаю другой комплект.

— Да, но меня бесит, когда я вот так что-нибудь теряю. Они должны быть где-то здесь.

Он брал ключи Клер, но не успокаивался, Рон был очень собранным, пунктуальным человеком. Однажды я видела, как Клер вытащила ручку из кармана его пиджака и сунула в карман своих джинсов.

— Ты не видела мою электронную ручку? — спросил Рон через несколько дней.

— Нет, — ответила Клер. Насупившись, он посмотрел на меня.

— Астрид, ты ее не брала? Если да, скажи, я не буду сердиться. Постоянно пропадают вещи, я с ума от этого схожу. Я ни в чем тебя не обвиняю, но, может быть, ты взяла ее на время и не положила на место?

Что я могла сказать? Выдавать Клер я не хотела, но не хотела и того, чтобы он подозревал меня в краже своих вещей. Я бы все что угодно сделала, только бы не лишиться этого дома.

— Я не брала вашу ручку, правда. Я не стала бы ее брать.

— Верю, Астрид, — сказал он, проводя ладонью по седым волосам. — Видимо, я старею.

— Может быть, это полтергейст, — сказала Клер.

Однажды, когда она ушла на пробы, я тщательно обыскала дом. И нашла у них под кроватью коробочку, выкрашенную в красный и белый цвета, с осколками зеркала на стенках и крышке. Внутри она тоже была красной, и там лежали все вещи, пропавшие у Рона: армейский нож, часы, степлер, ключи, маникюрные ножницы, пилка для ногтей. Там же был полароидный снимок, на котором они смеялись, обнимая друг друга, и еще два снимка, склеенных лицом к лицу. Разлепить их было невозможно. С внутренней стороны крышки был прикреплен магнит, а ко дну приклеена стальная пластинка. Закрывая крышку, я чувствовала, как магнит притягивается к ней.

17

В июне я закончила десятый класс. Невероятно успешно, учитывая все обстоятельства. «С» по алгебре, правда, поставили из снисходительности — на переводных экзаменах никому не ставили «D» за год, но с ежевечерней помощью Клер я получила «А» по истории, по английскому, по биологии и мировому искусству, даже по испанскому. Рон повел нас отметить это в «Муссо Франк», ресторан на Голливудском бульваре. Раньше я никогда не замечала этого ресторана, хотя он был прямо под нашей с матерью бывшей квартирой.

Припарковавшись, мы спустились по лестнице с блестящими латунными перилами, прошли мимо уютной старомодной кухни — видно было поваров у плиты. Пахло тушеным мясом или бифштексом, так должно пахнуть время — чем-то насыщенным и питательным. Мы тесной группкой прошли мимо поцарапанной деревянной стойки бара. Люди ели бифштексы, отбивные, читали «Вэрайети», от решетки гриля поднималось душистое тепло, неспешно ходили пожилые официанты в красно-зеленых пиджаках. Это был сбой во времени, ожившая кинохроника двадцать седьмого года. Мне нравилось здесь, от этого веяло теплом и спокойствием.

Нас посадили в одной их дальних комнат. У Рона здесь были знакомые, он представил нас: «Клер, моя жена»… секунду мне казалось, он скажет, что я их дочь, но последовало «и наша подруга Астрид». Я старалась заглушить разочарование, твердя себе, что Марвел вообще не потрудилась бы меня представить, а у Амелии и повседневная еда была большой удачей.

Мне налили коктейль «Ширли Темпл». Клер восторженно шептала имена кинозвезд, сидевших за столиками, и показывала их мне. В повседневной жизни они были не так шикарны — меньше и невзрачнее, чем на экране, одетые как попало — обычные люди за ужином. Джейсон Робардс и еще кто-то сидели за соседним столиком с двумя капризными мальчиками. У мужчин был деловой разговор, дети катали хлебные шарики и кидались друг в друга.

Рон открыл бутылку вина, Клер дала мне глотнуть из своего стакана. Она все время трогала его за плечо, за руку, за волосы, и я ревновала. Мне хотелось, чтобы Клер была только моя. Это ненормально, я понимала, нормальные дочери не ревнуют матерей к отцам. Им хочется, чтобы оба родителя куда-нибудь исчезли.

Сунув руку в карман, Рон спрятал что-то в гладком кулаке.

— За хорошую работу, — сказал он и положил мне на тарелку красную бархатную коробочку в форме сердца. Внутри был граненый бледно-лиловый камешек на золотой цепочке. — Каждой девочке нужны украшения, — сказал Рон.

Клер надела кулон мне на шею, застегнула замочек.

— Аметист защищает от болезней, — прошептала она, целуя меня в щеку. — Теперь — только светлая полоса.

Рон потянулся ко мне, я подставила щеку для поцелуя. В носу щипало, подступали слезы. Это было так неожиданно.

Принесли еду. Я смотрела на Рона и Клер, как они ели, на ее блестящие темные волосы вдоль щеки, большие ласковые глаза, его гладкое розовое лицо. Разомлевшая от вина и бифштекса, я представляла, что они и правда мои родители. Какой была бы настоящая Астрид Ричардс? Хорошо училась бы, конечно, ее ждал бы колледж. Они смеялись, вспоминая, как вместе учились в Йеле, хотя Рон потом был женат на другой женщине, бросил ее и женился на Клер. Я представила себя в Йеле — как собираю шуршащие листья в теплом пальто из верблюжьей шерсти, как сижу в старой аудитории на темной скамье и смотрю слайды с картинами Да Винчи. Как поеду в Тоскану на первом курсе. Как Рон и Клер приедут ко мне на родительский день, Клер наденет жемчуг, покажет мне, где была ее спальня.

Я потрогала аметист на шее. «Теперь только светлая полоса…»

Почти все лето Рон был в разъездах. Когда он приезжал, Клер стирала его одежду, готовила уйму еды. Он несколько раз куда-то звонил, работал на ноутбуке, назначал встречи, читал почту и снова уезжал.

Его приезды и скорые отъезды выбивали Клер из колеи, но, по крайней мере, она перестала бродить по ночам. Почти каждый день она работала в саду, надев перчатки и огромную китайскую соломенную шляпу. Ухаживала за помидорами. Их было четыре сорта: «красная вишня», «желтая вишня», «римские» на соус для спагетти и «бычье сердце», огромные, с детскую голову. По субботам мы прилежно смотрели «Наш сад», где рассказывали, как выращивать овощи, фрукты и цветы. Клер ставила подпорки высоким дельфиниумам, удаляла лишние бутоны у роз, чтобы они пышно цвели. Каждый день полола сорняки и на закате поливала все из шланга — пахло влажной горячей пылью. Ее островерхая шляпа мелькала среди грядок и клумб, как ходячая балийская башня.

Иногда я ей помогала, но чаще сидела с альбомом под китайским вязом. Клер пела песенки, которые помнила еще с юности, — «Ты поедешь на ярмарку в Скарборо?», «Смерть Джону Барликорну». У нее был хорошо поставленный голос, податливый, как кожа в руках сапожника, чистый и точный, как метательный нож. Пела и говорила она одинаково изящно и правильно, с акцентом, который я сперва считала английским, но потом поняла, что это старое американское произношение — так говорят в фильмах тридцатых годов, где вполне уместны слова вроде «восхитительно». «Слишком классичная», заключали на пробах, но это не значило «старая». Это значило — слишком хороша для нашего времени, когда все, что появилось полгода назад, считается устаревшим. Я обожала слушать, как она поет или рассказывает о своем детстве в коннектикутском городке. Для меня это было сладчайшей музыкой.

Когда Клер была на пробах или в балетной студии, мне нравилось заходить в ее спальню, расчесывать волосы ее серебристой щеткой, перебирать одежду и белье — простые платья-футляры, нежные шелковые комбинации акварельных цветов. Открывать матовый пузырек «Л'эр дю тан» у нее на комоде, крышку с двумя голубками в гнезде, трогать чуть влажными пальцами запястья, кожу за ушами. «Дух времени». В ее зеркале мои волосы цвета неотбеленного шелка чуть поблескивали, когда я отводила их щеткой от лица. Становилось видно, как они немного вьются у корней. Клер и ее парикмахер считали, что челку мне лучше не делать. До этого я не знала, что челка мне не идет. Рассматривая свое лицо то с одной, то с другой стороны, я видела, что шрамы почти исчезли. Я могла бы сойти за красавицу.

На шее поблескивал аметист. Если бы раньше я получила такой подарок, то засунула бы его в носок и спрятала подальше в ящик. Но в этом доме мы носили драгоценности. Мы были достойны их. «Если у женщины есть украшения, их надо носить», — объяснила Клер. Теперь они у меня были. Я стала девочкой, носящей драгоценности.

Примерив перед зеркалом двойную нитку жемчуга, я пробежала пальцем по гладким блестящим шарикам, потрогала коралловую застежку. Жемчуг не чисто-белый, он бежевато-сероватый, как створки устричной раковины. Между шариками были крошечные узелки, чтобы не рассыпались все бусы, если нитка порвется. Тогда могла потеряться только одна жемчужина. Хотела бы я, чтобы в жизни были такие страховочные узелки — если что-нибудь и сломается, все не может разрушиться целиком.

— Ужин в восемь? Это было бы восхитительно, — сказала я своему отражению, как Кэтрин Хепберн, оплетая пальцы жемчугом.

На столе у Клер стояла моя фотография в рамке из настоящего серебра, рядом с той, где они были с Роном. Раньше никто не вставлял мою фотографию в рамку, не ставил к себе на стол. Оттянув край футболки, я подышала на стекло и протерла его. Фотография была сделана недели две назад, на пляже. Я смотрела прямо в объектив, щурясь от солнца и смеясь какой-то ее шутке, с разметавшимися волосами, они были светлее песка. Клер не стала вставлять в рамку свою фотографию, которую сделала я, где она, завернутая с ног до головы в большой платок, стоит в своей китайской шляпе и темных очках. Как Человек-невидимка. Клер раздевалась, только когда заходила в воду — недалеко, по бедра или по пояс. Плавать она не любила.

— Я знаю, это ужасно глупо, — сказала она мне, — но мне все время кажется, что меня засосет в море.

Боялась она не только этого.

Клер боялась пауков, супермаркетов, боялась сидеть спиной к двери. «Дурное ци», — шептала она. Клер терпеть не могла фиолетовый цвет, числа четыре и особенно восемь. Не выносила толпы и шумную соседку, миссис Кромак. Раньше мне казалось, что я сама слишком боязлива и осторожна, но это не шло ни в какое сравнение со страхами Клер. Она подшучивала над ними, зная, что люди считают их глупостью, и притворяясь, что тоже так думает, но в глубине души была абсолютно серьезна. «Все актеры суеверны», — говорила она.

Достав таблицу нумерологии, Клер рассчитала мое число. Пятьдесят, то же, что тридцать два. Это значило, что я обладаю способностью вести за собой людей. У самой Клер было тридцать шесть, то же, что двадцать семь, «Скипетр». Число отваги, силы и власти. До замужества у нее было двадцать два, то есть четыре. Очень плохое число. «Вот видишь, Рон спас мне жизнь», — смеялась она, но в голосе слышалась тревога.

Я не представляла в себе не только способности вести за собой людей, но и желания ею обладать. «Правда, если Клер так спокойнее, какая разница?» — думала я. Иногда она затевала разные проекты для повышения «благоприятного ци». Однажды мы купили несколько квадратных зеркал, я залезла на крышу и укрепила их на красной черепице лицом к дому миссис Кромак, «чтобы ее дурное ци вернулось обратно к этой старой кошелке».

Над дорожкой к дому была сетка, увитая розами, и Клер не нравились люди, не прошедшие через нее. Только доброта и любовь могут пройти сквозь арку с розами, говорила она. Тех, кто приходил через заднюю дверь, она побаивалась. Не разрешала мне носить черное. «Черный — цвет Сатурна, — говорила Клер, — а он не благоприятствует детям».

Сняв ожерелье, я положила его обратно в коробочку под платками в верхнем левом ящике. Почти все свои драгоценности Клер держала в морозильной камере, чтобы воры их не нашли. Но жемчуг нельзя замораживать, он должен оставаться в тепле.

В двух правых ящиках было шелковое белье светлых пастельных тонов — устрично-розовое, снежно-голубое, цвета шампанского. Ночные рубашки и комбинации, комплекты бюстгальтеров и трусиков, между аккуратными стопочками проложены саше. Под ними стопочки футболок и маек, белых и разноцветных — цвета морской волны, розовато-лиловых, серо-коричневых. Слева шорты и кофточки. Внизу шали. Зимняя одежда, убранная в специальные сумки на молнии, лежала на нижней полке в шкафу.

Этот дух гармонии и порядка, особые ритуалы, правила и календари были из тех свойств, которые больше всего мне нравились в Клер. Она знала, когда нужно убирать зимнюю одежду, знала множество маленьких женских секретов, умела хранить белье, понимала, какая вещь к чему идет. Я восхищалась этим тончайшим инстинктом, загадочным и прекрасным. Клер выбросила мои дырявые причиндалы, купленные еще Старр, и подобрала мне новые. Вместе с пожилой продавщицей они оценивали, как сидят бюстгальтеры. Мне нравились кружевные и атласные, черные и изумрудно-зеленые, но Клер мягко отказалась их покупать. Представляя себя дочкой Клер, я немного поныла, прежде чем сдаться.

Клер сделала новые фотографии, актерское портфолио. Чтобы забрать их, мы поехали в Голливуд, в студию на Кахуэнга. На снимках у нее было совсем другое лицо, чем в жизни, — сосредоточенное, вдохновенное. В жизни она была робкая, мечтательная и рассеянная, вечно в неловких и странных позах, как женщины Пикассо. Пожилой фотограф с полуприкрытыми глазами считал, что мне тоже стоит сделать комплект фотографий.

— Из нее получилась бы манекенщица, — сказал он Клер. — Я видел некоторых с гораздо худшими данными.

Клер улыбнулась, погладила меня по голове.

— Хочешь?

— Нет, — едва слышно сказала я, чтобы фотограф не услышал.

— Мы подумаем, — сказала ему Клер.

По дороге к машине сквозь серую, как голубиное крыло, послеполуденную жару мы наткнулись на бродягу с грязными патлами и пристегнутой к груди армейской сумкой. Он просил мелочь у прохожих. Люди отодвигали плечами его протянутый бумажный стаканчик, спешили перейти улицу. Бродяге не хватало наглости для такого заработка. Я вспомнила, как попрошайничала на стоянке у винного магазина, но это было совсем другое. Мне было всего пятнадцать, я не алкоголичка, не наркоманка. Этот человек сам до такого дошел.

— Пожалуйста, — приговаривал он, — выручите монеткой.

Я хотела побыстрее перейти дорогу и избавиться от этого пугала в человеческом обличье, но Клер внимательно смотрела на него. Она не умела пропускать просьбы мимо ушей.

— Не дадите немного мелочи? За любую помощь буду благодарен.

Зажегся зеленый свет, но Клер не обращала внимания. Порывшись в сумочке, она достала кошелек и высыпала мелочь. Она не знала уличных попрошаек, — стоит показать хоть малейший проблеск доброты, вцепятся, как репьи. Клер видела только, что он худ, что он хромает, наверно, его сбила машина, когда он просил денег на этом переходе. Моя мать на ее месте столкнула бы его под первый проезжающий автобус, но Клер жалела таких. Верила в родство человеческих душ.

— Леди, вы настоящий человек. — Бродяга сунул деньги в карман. — Почти никто не смотрит тебе в глаза, когда скатываешься до такого. — Он укоризненно взглянул на меня. — Мне не так важны деньги, как человеческий взгляд, понимаете?

— Понимаю, — сказала Клер своим мелодичным голосом. В нем была прохлада свежей воды, ласка утешающих рук.

— Всю жизнь я честно работал, а потом надорвал себе спину. Понимаете? Никогда я не пил на работе. Никогда.

— Конечно, я верю.

Светофор опять зажегся красным. Теперь мне хотелось столкнуть с тротуара Клер. Куда бы мы ни пошли, люди вечно рассказывают ей о своих несчастьях. Чувствуют, что она слишком деликатна, не может просто так повернуться и уйти. Бродяга подошел ближе. Наверно, это первый за много месяцев нормальный человек, который его слушает.

— Никак не могу найти работу, — продолжал он. От него пахло. То ли сам облил себя мочой, толи кто-то еще решил его ославить. — Ни один хрен не берет.

— Кто-нибудь возьмет, — сказала Клер. Закатное солнце оттеняло красным кончики ее волос, выбившиеся пряди.

— Вы человек, да, — сказал он. — Таких теперь редко встретишь. А им всем подавай безотказных, как машина. — Он дышал ей прямо в лицо, но Клер была слишком тактична, чтобы отвернуться. Не хотела его обидеть. Люди всегда угадывали это в ней. — Сколько им нужно людей, чтобы жарить гамбургеры?

— Не знаю. Много, наверное. — Она неуверенно улыбнулась, отводя с лица подхваченную ветром прядь.

Загорелся зеленый, но мы никуда не двигались. Застряли у светофора на перекрестке Сансет и Кахуэнга. Люди огибали нас, как дыру в тротуаре. Бродяга подошел еще ближе.

— Вы считаете меня человеком? — сказал он тихо, словно по секрету. В дырке от выбитого зуба показался язык.

Клер покраснела и смущенно пожала плечами. Конечно, нет. Как можно считать его человеком? Мне хотелось столкнуть его с тротуара.

— А раньше женщины на меня западали. Постоянно. Когда у меня был заработок.

Я видела напряженную неловкость на лице Клер, ей хотелось отодвинуться, но она щадила его чувства. В руках у нее был пакет глянцевых снимков восемь на десять, за которые только что заплачено двести долларов. Мимо проехал черный «корвет», громыхая рэпом.

— Вы добрая женщина, но не стали бы раздеваться передо мной, правда?

Сгибая пачку фотографий, Клер пыталась что-то сказать. Губы дрожали, нежное лицо исказилось.

— Я не…

— Я не виню вас. Но вы не стали бы.

Вид у него был очень печальный. Я потянула Клер за руку.

— Клер, нам пора.

Но она была слишком поглощена этим бездомным бродягой, расставившим ей ловушку на жалость. Клер попалась.

— Мне так не хватает женщин, — продолжал он, — их нежного запаха. Вы чудесно пахнете, сколько бы одежды на вас ни было.

Духи Клер, ее «Л'эр дю тан», были здесь совершенно не к месту, как анемон на поле боя. Удивительно, что он чувствовал этот тонкий аромат сквозь собственную вонь. Но я понимала, что он хочет сказать, я сама обожала запах Клер. Мне нравилось сидеть у нее на постели, терпеливо ждать, пока она расчешет мне волосы, заплетет их во французские косички. Я могла сидеть так сколько угодно, наслаждаясь одним воздухом вокруг нее.

— Спасибо, — прошептала она. Это же Клер, которая боялась ранить неосторожным словом любого, даже этого старого унылого придурка.

— Можно, я понюхаю ваши волосы? — спросил он.

Клер побледнела. Есть ли предел этой деликатности? Он мог сделать что угодно, Клер просто не смогла бы остановить его.

— Не бойтесь. — Он поднял руки с коричневыми ороговевшими ногтями. — Смотрите, сколько народу. Я даже не дотронусь до вас.

Кивнув, она закрыла глаза. Бродяга шагнул к ней, кончиками пальцев осторожно взял прядь ее мягких темных волос, как цветок, и глубоко вдохнул. Шампунь у Клер был с гвоздикой и розмарином. По его лицу разлилась блаженная улыбка.

— Спасибо, — прошептал он и пошел прочь, не оборачиваясь, оставив ее на углу Сансет и Кахуэнга с закрытыми глазами и стиснутым в руках пакетом фотографий, на которых она была совсем другой женщиной.

Клер повела меня в Музей искусств на выставку Кандинского. Абстрактное искусство я никогда не любила. Мать со своими друзьями могли прийти в неуемный восторг от холста с несколькими черными и белыми полосами или большим красным квадратом. Но мне нравилось, когда на картине было что-то изображено — карточные игроки Сезанна, ботинки Ван Гога. Мне нравились индийские миниатюры эпохи Великих Моголов, японская живопись тушью — вороны, рогозы, журавли.

Но если Клер хочет посмотреть Кандинского, пойдем и посмотрим.

Когда мы подошли к музею, я совсем примирилась с этой затеей — знакомая площадь, фонтаны, неяркий свет, приглушенные голоса. В музее я чувствовала себя примерно так же, как Старр в церкви — уютно и в то же время возвышенно. Кандинский оказался не таким уж абстрактным, на картинах были русские города с тюрбанами на зданиях и башнях, всадники, пронзенные копьями, пушки, женщины в длинных платьях с высокими прическами. Краски яркие, как на картинках в детских книжках.

Следующий зал был с какими-то рассыпающимися картинами.

— Чувствуешь движение? — Клер протянула руку к холсту с большим углом; кончик показывал вправо, раструб влево. Ее рука повторяла линии на картине. — Как стрела.

Оживленные жесты Клер привлекли внимание охранника — он счел их небезопасными для холста.

— Мисс?

Она извинилась, покраснела, как отличница, проспавшая впервые в жизни, и повела меня на скамейку, где жестикулировать можно было безбоязненно. Я старалась почувствовать то, о чем говорила Клер, — предметы, которых не было на холсте, которых не могло там быть.

— Смотри, — терпеливо сказала она, кося глазом на охранника. — Желтый движется на тебя, синий удаляется. Желтый расширяется, синий сжимается.

Красный, желтый, мазки темно-зеленого — расширяющиеся, сжимающиеся, — тихие озерца с подтекающими краями, угол, похожий на кулак. Вдоль картин шли, обнявшись, парень и девушка, — словно рассматривая витрины магазинов.

— И еще, видишь, как он уводит край от рамки, делает его асимметричным? — Клер показала на лимонную ленту по левому краю картины.

Люди в музеях часто говорят такие вещи, я всегда думала, что они просто хотят произвести впечатление на друзей. Но когда так говорила Клер, я знала, что она действительно хочет что-то открыть мне, и смотрела на холст изо всех сил — на угол, на ленту. Столько всего происходило на этих холстах Кандинского — казалось, рамки едва удерживали их в себе.

В другом зале Клер остановилась перед серией карандашных набросков. Ассиметричные линии, углы, круги, точки, как на кубиках для игры в кости. Такие каракульки, бездумные черточки часто рисуют на первом попавшемся листе, болтая по телефону.

— Видишь этот угол? — Клер протянула руку к одному из карандашных рисунков и тут же показала на большой холст, крупную цветную композицию, на которой были собраны все детали с карандашных и масляных эскизов. — Видишь? — Острый угол доминировал на этом холсте.

Она обращала мое внимание то на одну, то на другую деталь с набросков — дуги, круги, линии, — и я находила их в цветной композиции, дрожаще-красные, неподвижные темно-синие. Все эти элементы были у Кандинского с самого начала, каждый набросок нес в себе часть общей идеи, словно это был набор цифр — если их собрать вместе, получится код для открытия сейфа. Сложив эти наброски стопочкой и рассмотрев на свет, можно было получить модель задуманной композиции. Потрясенная этим видением, я смотрела то на эскизы, то на холст.

Держась за руки, мы с Клер прошли по всей выставке, показывая друг другу запомнившиеся детали — абстрактных всадников, башни-тюрбаны, разные линии и углы, изменения цвета там, где фигуры пересекались друг с другом. Теперь почти во всем чувствовалась гармония и порядок, ощущение цельности не проходило. Перед этим нельзя было не преклоняться.

Я достала блокнот и попыталась зарисовать основные фигуры: острые углы, дуги, похожие на движение часовой стрелки. Это было невозможно. Нужен был цвет, нужны были кисти и краски. Даже не знаю, что еще было нужно.

— Представляешь, какую работу надо было проделать, чтобы собрать это все в одном месте, — сказала Клер. — Годами приходилось убеждать владельцев картин сдать их в аренду.

Вот он, гений Кандинского, когда-то разбросанный частями по всему миру, а теперь собранный здесь. У каждого из владельцев был лишь кусочек мозаики, цельную картину можно было составить только на такой выставке, собрав в стопку детали, посмотрев на свет и увидев, как они сочетаются друг с другом. Это дало мне надежду словно когда-нибудь и моя жизнь приобретет смысл, если я сумею собрать все детали и одновременно взглянуть на них.

Весь остаток лета мы дважды в неделю приходили сюда. Клер купила мне масляную пастель, чтобы я могла работать с цветом, не вызывая подозрений у охранников. В одном зале, перед одной картиной мы могли провести целый день. Раньше я никогда так не делала. Одна композиция 1913 года предсказывала Первую мировую войну.

— Он все чувствовал, — говорила Клер, — чувствовал, как она надвигается.

Невероятная чернота, пушки, тяжелая, темная жестокость — конечно, еще бы он не изобрел абстрактную живопись.

Возвращение в Россию. Расцвет авангарда, но и мрачные предчувствия, что конец его недалек, как бы пышно ни было процветание. Работа в Баухаусе,[47] двадцатые годы. Прямые линии, геометрические фигуры. В такие времена никому не хотелось бы попасть. Картина помогала постичь внутреннюю структуру. Я прекрасно понимала Кандинского. Наконец переезд в Париж. Розовый, голубой, бледно-лиловый. Опять естественные формы, впервые за много лет. Каким облегчением был для него Париж — совсем другие краски, вернувшаяся мягкость.

Интересно, как бы я изобразила наше время? Блестящие обтекаемые формы машин, израненные тела, синяя джинсовая ткань, зигзаг собачьих зубов, осколки разбитого зеркала, огонь, оранжевые луны и гранатовые сердца.

Осенью я записалась на пересдачу годовых оценок за прошлые годы. Клер убедила меня, что стоит попробовать. Конечно, ты все пересдашь и исправишь плохие оценки. Конечно, надо носить украшения. Конечно, мы запишем тебя в художественную студию при музее. Конечно.

Студия — большой пустой зал в подвальном помещении музея, мы сидели там и ждали преподавателя, мисс Трисию Дэй. У меня потели ладони, сжимающие купленную Клер папку для рисунков. Она хотела записать меня в класс живописи для взрослых. Для подростков были курсы фотографии, росписи на ткани, видеосъемки, но живописи не было.

— Поговорим с преподавателем, — решила Клер.

Вошла женщина. Немолодая, маленького роста, с коротко стриженными седыми волосами. На ней были брюки цвета хаки и очки в черной роговой оправе. Посмотрела на нас с усталым неодобрением — мамаша-наседка со своим избалованным ребенком, требуют каких-то исключений из правил. Мне даже стоять здесь было неловко, но Клер, к моему удивлению, была настроена самым решительным образом. Мисс Дэй быстро просмотрела мою палку, бросив несколько резких взглядов на каждый лист. Реалистические рисунки. Клер на кушетке, пуансеттии и лос-анджелесский Кандинский.

— Где вы учились?

— Нигде.

Мисс Дэй пролистала последние рисунки и протянула папку Клер.

— Хорошо. Попробуем.

Каждый четверг Клер отвозила меня в музей, потом возвращалась домой и через три часа ехала обратно, чтобы забрать меня. Ее постоянная готовность что-то сделать для меня вызывала угрызения совести, словно я использовала Клер. В такие минуты в ушах у меня звучал голос матери: «Не говори глупости. Она сама хочет, чтобы ее использовали». Но я не хотела быть такой, как мать, я хотела быть как Клер. Кто кроме Клер был бы так уверен, что я попаду в класс живописи, кто стал бы тратить на меня каждый четверг?

В студии я научилась выбирать основу для картины, натягивать холст, грунтовать его. Мисс Дэй заставляла нас экспериментировать с красками и мазками. Мазок кисти был показателем движения руки, отображением твоей сущности, ее качества, точности, нажима, уверенности в своих силах. Мы рисовали натюрморты. Книги, цветы. Некоторые дамы рисовали только маленькие цветочки, мисс Дэй велела им рисовать крупнее, но они не решались. Я рисовала большие, как пицца, цветы, увеличенные ягоды клубники — зеленые треугольнички семян, разбросанные по красному полю. Мисс Дэй отличалась спартанской скупостью на похвалу и грубоватой резкостью в критике. На каждом занятии кто-нибудь плакал. Матери понравился бы такой преподаватель. Мне тоже нравилась мисс Дэй.

Теперь я тщательно следила за тем, что пишу матери. Привет, как дела, как творчество. Писала о своих оценках, о работе в саду, о студии живописи, о запахе гари и выжженной Санта-Ана земле на холмах, о пронзительной ноябрьской синеве, о том, как укорачиваются дни. Как я получаю хорошие оценки, как меня все хвалят. Еще я посылала ей маленькие рисунки, акварели размером с почтовую открытку — ей негде было хранить большие листы. Матери нравились мои новые работы, «период Кандинского». Я нарисовала серию карандашных рисунков на кальке — это был автопортрет, но выполненный слоями, линия здесь, линия там, по одной на листе. Она должна была догадаться, сложить их вместе и посмотреть на свет. Я больше не собиралась делать это за нее. Ей самой надо было приложить усилие.

Мать написала, что у нее вышли стихи в «Кеньон Ревью» и в последнем номере «Зиззива», целиком посвященном поэзии. Мы с Клер поехали в «Бук Суп» на Сансет-Стрип и купили оба. Там было длинное стихотворение о беге в тюрьме, который занимал теперь большую часть ее дня. Когда не писала, мать становилась на беговую дорожку и пробегала сто миль в неделю. За четыре месяца она снашивала обувь до полной ветхости, иногда ей выдавали новую, а иногда нет. У меня появилась идея.

Я сделала на ксероксе десять копий стихотворения и стала использовать их как фон для рисунков. Сидя за столом в красно-белой кухне, я рисовала масляной пастелью поверх ее слов, поверх ощущения этого монотонного бега, бессмысленных, механических движений. Таких же, как ее мысли.

Пошли дожди, целый день их шепот слышался у запотевшего кухонного окна. Клер сидела рядом со мной, обняв ладонями чашку чая с мятой.

— Расскажи мне о ней.

Что-то удерживало меня от разговоров с Клер о матери. Хотя ее разбирало любопытство, как и всех остальных — моих школьных наставников, Рэя, Джоан Пилер, редакторов литературных журналов. Поэт в тюрьме — чистейший парадокс. Я не знала, что сказать им. Она убила человека. Она моя мать. Не знаю, похожа я на нее или нет. Чаще всего я не хотела о ней говорить. Мне хотелось, чтобы Клер существовала в моей жизни совершенно отдельно от матери, чтобы они были на разных страницах книги и только я могла бы когда-нибудь собрать эти страницы в стопку, рассмотреть их на свет.

Клер опять читала стихотворение.

— Как мне нравится эта строчка: «Тянусь назад, на двадцать лет. Часы уже без стрелок…» Тюремная жизнь, я даже представить себе такое не могу. «Прошло три года на утоптанной земле…» Какая она отважная. Как можно там жить?

— Она никогда не бывает там, где находится, — сказала я. — Она живет внутри себя.

— Как это здорово, наверно. — Клер обвела пальцем ручку кружки, словно щеку ребенка. — Вот бы я так могла.

Я была рада, что она так не может. Клер трогало происходящее вокруг, может быть, трогало слишком сильно и болезненно, но, по крайней мере, она на него отзывалась. А не вертела целыми днями что-то у себя в голове, высовывая наружу только кончики мыслей. Глядя на страницу «Кеньон» со стихотворением матери, я думала — интересно, всегда она героиня, всегда вне закона, всегда одна против всех. И никогда — обычная преступница.

— Настоящий художник — не то, что все остальные, — вздохнула Клер. — Он может изменить мир.

— Вы — тоже художник, — сказала я.

— Актриса. Да и этого обо мне не скажешь.

К тому времени я успела посмотреть пару фильмов с участием Клер. От пронзительной искренности ее героинь разрывалось сердце. Мне было бы страшно жить такой беззащитной. Последние три года я провела в попытках нарастить толстую шкуру, чтобы не истекать кровью всякий раз, натыкаясь на что-то. У Клер защиты не было никакой, она словно ежедневно снимала с себя еще один слой кожи. В одном из фильмов она играла профессорскую жену, нежную, испуганную, в длинном платье и жемчугах. В другом — женщину восемнадцатого века, отвергнутую любовницу, сосланную в монастырь.

— Вы потрясающая актриса.

Клер пожала плечами и стала читать следующее стихотворение, о драке в тюрьме.

— Как мне нравится ярость твоей матери. Какая сила. До чего же это великолепно.

Окунув маленькую японскую кисточку суми-ё в пузырек с чернилами, я провела несколько раз по бумаге — линии, дуги, черные пятнышки. Ее ярость. Клер, что вы знаете о ярости? О силе моей матери? Не настолько она сильна, чтобы не стать листом для моего рисунка. Ее слова — просто мой холст.

Был теплый день, туманный и сонный. Я возвращалась из школы, и Клер встречала меня у арки с розами. Не успела я войти под зеленые листья, как она крикнула:

— Мне дали роль!

И запрокинула голову, подставляя лицо скупому зимнему солнцу, смех рвался из горла, как гейзер. Она обняла и расцеловала меня, бросилась звонить Рону в Россию, на Урал, где он был на конференции по телекинезу. Дозвониться она не смогла, но даже это не потушило искр праздника. Клер достала бутылку шампанского «Тэттингер», лежавшую в холодильнике для торжественных случаев, оно лилось из стаканов на стол, капало на пол. Мы подняли тост за ее новую работу.

Роль была маленькая, но непростая — элегантная, уже нетрезвая жена одного из героев на вечернем приеме, в длинном платье и бриллиантах. Надо было постоянно пить и есть, и точно помнить, когда делать то или другое.

— Всегда чья-нибудь одинокая забытая жена, — вздохнула Клер. — Это что, уже типаж?

Роль досталась ей, потому что продюсер фильма был другом Рона, а актриса, которая должна была играть эту одинокую даму, сестра бывшей жены продюсера, в последний день сломала ключицу, и понадобилась женщина примерно такой же комплекции, чтобы могла надеть платье без бретелек.

— По крайней мере, там есть диалог с главным героем, — пояснила Клер. — Сцену в любом случае не вырежут.

Маленькая роль, всего пять строчек, через два эпизода героиню покажут мертвой. Я помогала Клер репетировать, читая реплики героя. Сложность в том, объяснила она, что во время разговора ей надо было есть и пить. После второй попытки она уже всё выучила, но мы повторяли снова и снова — надо было очень тщательно запомнить, после какого слова сделать паузу и отпить из бокала, в какой именно момент поднять вилку, какой рукой, низко или высоко.

— Сцены с едой — самые сложные, — сказала Клер. — Все должно идеально сочетаться.

Целую неделю мы репетировали. Она очень серьезно относилась к этим пяти строчкам, я никогда не думала, что актеры так требовательны к себе. Мне казалось, они просто приходят на площадку и делают все, что надо.

В день съемок Клер поднялась в шесть — делать макияж. «Не вставай, Астрид», — сказала она мне, но я все равно встала. Спать не хотелось, и я сидела с Клер, глядя, как она накладывает пудру с протеином, спирулиной, пивными дрожжами, витаминами С и Е. Она была очень бледная и молчаливая. Сосредотачивалась. Потом делала дыхательные упражнения «обезьянки» — смешные китайские слоги, низкие носовые переливы на выдохе, причудливые высокие завывания на вдохе. Еще это называется «ци-гун», сказала Клер. Это ее успокаивало.

На пороге мы торопливо обнялись. Никогда не желай актерам удачи, учила она меня, им надо сказать: «Чтоб ты ногу сломал!»

— Чтоб вы ногу сломали! — сказала я ей в спину, испуганно глядя, как она наступает на шланг и даже не замечает этого.

После школы я понеслась домой. Мне не терпелось узнать, как прошли съемки, особенно интересно было услышать что-нибудь о Хэролде Мак-Канне, английском актере, игравшем Гая, — но Клер еще не было. Я переделала все уроки, даже прочла следующую главу по истории. В шесть стало темно — ни звука на дорожке, ни телефонного звонка. Хоть бы Клер не попала в аварию, утром она так нервничала. Или, может быть, после съемок она пошла вместе с другими актерами куда-нибудь выпить, поужинать. Все-таки странно, что она не звонит, на Клер это не похоже. Она всегда звонит, даже если немного задерживается, даже если решает зайти на рынок по дороге домой.

Я приготовила ужин: антрекоты, кукурузный хлеб и салат. Время от времени я подогревала его, следя, чтобы к приходу Клер все было теплым. В двадцать минут девятого на дорожке послышалось шуршание шин, и я бросилась к двери.

— Ужин готов!

Макияж был размазан вокруг ее глаз бесформенными кругами. Клер прошла мимо меня в ванную, я слышала, как ее рвет.

— Клер?

Она вышла и легла на кушетку, закрыв ладонями глаза. Я сняла с нее туфли.

— Принести вам чего-нибудь? Аспирина? «Севен-ап»?

Клер отвернулась и заплакала, резкие глухие рыдания рвались из горла и сотрясали ее. Из кухни я принесла «тайленол» и стакан газированной воды, присела, глядя, как она пьет ее маленькими глотками.

— Уксус. — Она откинулась на подушку. — Марлю с уксусом. Только выжми. — Голос у нее был сиплый, шуршащий, как наждак. — И выключи свет.

Выключив свет, я нашла уксус, намочила марлю, выжала, принесла ей. Я не решалась спросить, что случилось.

— Семнадцать дублей. — Клер накрыла марлей глаза и лоб. — Знаешь, как это долго? Когда тебя ждет больше ста человек? Я больше никогда, никогда в жизни не буду играть.

Я взяла ее за руку, села на пол рядом с кушеткой, на которой она беспомощно лежала навзничь в этой темной комнате, пахнущей уксусом. Я не знала, какие слова найти. Все равно что увидеть, как любимый человек подорвался на мине и его разнесло на куски. Ты стоишь и не знаешь, что с ними делать.

— Поставь Леонарда Коэна, — прошептала она. — Первый альбом, с «Сестрами милосердия».

Альбом был далеко на полке, обложка с носатым профилем Коэна и ангелом, поднимающимся из пламени. Поставив его, я села рядом с Клер, прижала к щеке ее ладонь. Грустный мягкий голос пел о сестрах милосердия, о том, как он желает нам тоже их встретить.

Потом Клер перестала плакать и, наверно, заснула.

Раньше я никогда не переживала за кого-то настолько, чтобы чувствовать его боль. Мне становилось тошно при одной мысли, что Клер могли заставлять делать что-нибудь неприятное, плохое, и меня не было рядом, чтобы сказать — не надо, Клер, пойдемте отсюда.

— Я тебя люблю, Клер, — нежно сказала я.

Однажды вечером я пришла на занятия в студию живописи, мы ждали мисс Дэй, но она так и не появилась. Одна из учащихся, пожилая женщина, отвезла меня домой. Открыв дверь с рождественским венком — засахаренные груши, фарфоровые голубки, — я вошла в большую комнату, думая, что Клер лежит на кушетке, читает журналы и слушает музыку. Но там ее не было.

Клер сидела у меня на постели, скрестив ноги, и читала бумаги матери. Тюремные письма, журналы со стихами, дневники — все было разложено на покрывале вокруг нее. Она была целиком поглощена ими, внимательно читала, покусывая ногти. Испуганная и возмущенная, я не знала, что делать. Ей не надо было читать это, я должна была все спрятать. Я не хотела, чтобы Клер как-то соприкасалась с моей матерью без меня, без моего присмотра. А теперь она просто вошла в мою комнату и открыла ящик. Как Пандора. Выпустила все зло. Ингрид Магнуссен вечно всех завораживает и восхищает. Я почувствовала, что снова перестаю быть собой, ухожу в ее тень. Это же мои вещи! Даже не мои. Я же доверяла Клер.

— Что вы делаете?

Она вздрогнула, тетрадь полетела на пол у нее из рук. Клер открыла рот, чтобы все объяснить, и закрыла. Открыла опять, но не раздалось ни звука. Расстроившись, она всегда не могла ничего сказать. Попыталась собрать дрожащими руками обличающие листки и тетради, но они были слишком разные, рассыпались в ее неловких пальцах. Отчаявшись, она уронила их на постель, закрыла глаза, закрыла лицо ладонями — словно Кейтлин, которая думала, что мы не видим ее, если она не видит нас.

— Не сердись на меня, — прошептала она.

— Зачем вы так, Клер? Я бы вам все показала, если бы вы попросили.

Я стала собирать листки, пачки рисовой бумаги, перевязанные ленточками, итальянские блокноты с обложками под мрамор, амстердамские школьные тетради, гладкие и шершавые, перевязанные шнурками от ботинок. Дневники матери с молчанием обо мне на полях. Ничего в этих бумагах обо мне не говорило. Только о ней.

— Мне было очень грустно. Дома никого. А она такая сильная.

Ей что, нужен был образец для подражания? Я чуть не расхохоталась. Когда Клер восхищалась моей матерью, мне хотелось похлопать ее по щекам — очнитесь! Ингрид Магнуссен могла бы ранить вас, даже идя мимо в ванную.

А теперь Клер прочла письма. Теперь она знает, что я отказалась рассказывать матери о ней. Как это, должно быть, ее обидело. Теперь я жалела, что хранила письма. Надо было выбрасывать их, словно рукописные проклятия. Как мне объяснить? Я не хотела, чтобы мать знала что-нибудь о вас, Клер. Вы — мое единственное везение за всю жизнь, ничего лучше вас у меня нет. Я не хочу давать ей ни одного шанса. Как мать возненавидела бы вас! Клер, она никогда не хотела, чтобы я была счастлива. Ей нравилось, что я презираю Марвел. Ей казалось, это делает меня ближе к ней самой. Художнику не нужно быть счастливым. То есть она думает, если я буду счастлива, она станет не нужна мне, я могу ее забыть. И она была права. Я действительно могла ее забыть.

В последних письмах она ругала меня. «Какое мне дело до твоих 98 баллов за тест? До цветочков в саду? Ты стала пресной и скучной, Астрид, я не узнаю тебя. Что это за люди, с которыми ты живешь? О чем ты думаешь?» Но я ничего ей не говорила.

— Вы хотите побольше узнать о моей матери? — Я достала блокнот, перевязанный серой тесемкой, открыла нужную страницу и протянула Клер. — Вот, читайте.

Клер сидела с распухшими красными глазами, из носа текло. Всхлипнув, она взяла у меня блокнот. Мне даже не надо было смотреть на лист через ее плечо, я и так знала наизусть, что там написано.

Сей злые слухи, выпусти из дома любимую старушечью собачку, тому, кто стал расстроен и подавлен, скажи, что лучший выход — суицид.

— Что это? — прошептала Клер.

Ребенку объясни, что он уродлив

и глуп, налей чернил в стаканчики

и ставь на уличных углах.

Сыпь бесполезные монеты других стран

В ладони, в кепки нищих, жадно слушай

умильную их благодарность: «Дай вам бог

здоровья, мисс!»

— Но это же не по-настоящему, — сказала Клер. — Это же не значит, что она на самом деле так поступает.

Я только пожала плечами. Разве Клер могла понять такую женщину, как моя мать? Ингрид Магнуссен могла часами писать такое, листок за листком, хохоча до слез.

Клер жадно, умоляюще смотрела на меня. Как я могла злиться на нее? Мать понятия не имела, какое у меня любимое блюдо, где я хотела бы жить, если бы могла выбрать во всем мире какое угодно место. Только Клер было интересно меня открывать. Клер знала, что я хотела бы жить на Биг-Сюр в хижине с печкой и родником неподалеку, что мне нравится мыло «Зеленое яблоко», что моя любимая опера — «Борис Годунов», что у меня отвращение к молоку. Клер помогла мне собрать бумаги обратно в коробку, мы закрыли ее и положили под кровать.

18

Рон и Клер опять скандалили у себя в комнате. Лежа в кровати, я слушала их раздраженные голоса. На стене испуганно съежился дюреровский кролик, его длинные, настороженно поднятые вверх уши мелко подрагивали. Клер просила Рона бросить такую работу, найти что-нибудь другое, не связанное с таинственными расчленениями скота или слетами ведьм в Пуэбло.

— Ну и какое занятие ты мне порекомендуешь? Мытье тарелок?

Голос он повышал очень редко. Но сейчас Рон устал, только что вернулся из России, и скандал был для него полной неожиданностью. Обычно его ждали домашняя еда, поцелуи и чистые простыни.

— Я просто зарабатываю на жизнь. Клер, это такая же работа, как любая другая. Господи, иногда я даже представить не могу, что творится у тебя в голове.

Но это неправда. То, чем Рон занимался, было торговлей страхом. Как пирожками на рынке. Люди повсюду чего-то боялись. Страх прятался по краям поля зрения, в едущем рядом автомобиле, в торговом автомате, он мог оказаться даже в вашем собственном коридоре с тридцать восьмым в руках. Зубная паста на полке супермаркета оказывалась отравленной, то и дело появлялась загадочная лихорадка Эбола, гепатит С. То чей-то муж исчезнет по дороге в винный магазин, то в канаве найдут труп ребенка с отрезанными кистями рук, то чья-то фотография окажется неизвестно как вынута из рамки, а изображение пропадет. Люди жаждали привидений и чудовищ, голосов с того света, какой-то загадочной угрозы вместо привычно-бессмысленных уличных убийств из-за кожаного пиджака.

Чем Рон их и обеспечивал — ужасами в телеэкранной рамке. Жестокие запутанные преступления всегда хочется свалить на инопланетян, на полтергейста. Профессия циников, насквозь пропитанная лицемерием.

Звук его голоса отдавался от стен, был похож на гул от сгибаемого металлического листа. Но я различала каждое слово.

— Ты что, думаешь, на этой конференции о перемещении ложек в Якутске, после четырнадцатичасового рабочего дня, обалдевший от разницы в часовых поясах, я шел на вечеринку? «Эй, вау, подать сюда девок»! Может, тебе стоит самой поискать работу? Может, вспомнишь, что значит выматываться к концу дня.

Слова Рона жгли ее, как удары хлыста, я сама это чувствовала. Я старалась расслышать, что говорит Клер, но ее севший голос превратился в невнятное бормотание. Клер не умела защищаться, только съеживалась, будто сухой лист.

— Астрид совсем не нужно, чтобы ты ждала ее после школы со стаканчиком молочка и печеньицем. Господи, Клер, как ты не понимаешь! Это же взрослая девушка. Я думаю, ей хотелось бы погулять пару часов без тебя, завести друзей того же возраста, если бы ты дала ей такую возможность!

Но она действительно нужна мне, Рон! До Клер меня никто не ждал домой из школы. И никакого молока ни разу не было, даже этого ты не знаешь. Ей важно, что я думаю, что со мной происходит. Разве ты не понимаешь, как много это значит для нее, для меня? Если бы тебе было не все равно, ты никогда не говорил бы ей такие вещи. Как можно после этого заявлять, что ты любишь Клер? Я приоткрыла дверь, чтобы расслышать ее ответ, но Клер, наверно, шептала.

— Конечно, они перестали звонить. Еще бы. Глория сказала, что она звонила несколько раз, но ты не берешь трубку. Конечно, им надоело.

Теперь слышался только ее плач. Клер плакала, как плачут дети, — всхлипывая, захлебываясь, икая, шмыгая носом. Голос Рона стал мягким, успокаивающим. Я представила, как он обнимает Клер, прижимает к груди, гладит, и она не отталкивает его, вот что самое худшее. Сейчас они лягут в постель, займутся любовью, и она уснет, думая, какой он хороший и добрый, что в конце концов он любит ее. И все будет в порядке. Так он всегда и поступал — ранил ее острыми словами, а потом «приводил в порядок». Я терпеть его не могла. Рон приезжал домой и расстраивал Клер, собираясь тут же опять покинуть ее.

Пришло письмо от матери. Открывая конверт, я вдруг увидела, что оно адресовано не мне. Там стояло имя Клер. Зачем мать ей писала? Я же никогда не рассказывала матери о ней. Отдать Клер письмо? Лучше не оставлять ни одного шанса. Мать не постесняется написать что угодно — угрозы, ложь, оскорбления. Всегда можно сказать, что я открыла конверт нечаянно. Я ушла в свою комнату и распечатала письмо.

Дорогая Клер!

Думаю, будет просто чудесно, если вы приедете. Астрид я не видела так давно, что не уверена, смогу ли узнать ее. Любая возможность встретиться со своими верными читателями приводит меня в восторг. Так что я занесу вас в список посетителей — вас же ни разу не судили за уголовные преступления, верно?

Шутка.

Ваш друг Ингрид.

Меня затошнило от страха при мысли о том, что они переписываются. «Ваш друг Ингрид». Может быть, Клер написала ей после того, как я застала ее под Рождество за чтением моих бумаг. Я оказалась беспомощной перед этим предательством, и тревога не покидала меня. Можно было потребовать от Клер прекратить переписку, но тогда пришлось бы признаться, что я открыла адресованный ей конверт. И я порвала письмо, сожгла его в мусорном ведре. Так она только расстроится, что мать не ответила, и бросит эту затею.

Стоял февраль, утро было облачное и до того туманное, что со двора не было видно даже Голливудских холмов. Мы с Клер собирались посетить мою мать, Клер сама договорилась об этом. Мини-юбка, свитер с высоким воротником и колготки — все это, красновато-коричневое, хорошо смотрелось на ней, но она хмурилась, глядя в зеркало.

— Лучше было бы джинсы надеть.

— Ничего синего, — предупредила я. Мысль о предстоящем посещении была почти невыносима. Что могло меня ожидать, кроме очередной потери? Скорее всего, мать травмирует ее. Или очарует, привяжет к себе. Не знаю, что хуже. Клер моя, она меня любит. Зачем матери нужно становиться между нами? Хотя это же Ингрид Магнуссен, которой всегда нужно быть в центре внимания, ей до всего есть дело.

С того первого посещения, еще времен Старр, я не видела матери. Марвел отказывалась отпускать меня с фургоном, считала, чем меньше я вижу мать, тем лучше. Глядя в зеркало, я представляла, что мать теперь подумает обо мне. Шрамы на лице — только начало. С тех пор, как мы виделись в последний раз, у меня были и другие впечатления, сейчас я просто не знала, как вести себя с ней. Я слишком выросла, чтобы теряться в ее паузах. И теперь у меня была Клер, за которую я боялась.

— Кажется, я заболеваю, — сказала я Клер, прижав руку ко лбу.

— Страх перед сценой. — Она разгладила юбку. — Я сама немного волнуюсь.

Еще я подумала об одежде, — длинной юбке, ботинках «Док Мартенс», затейливо связанном свитере с ажурным воротником, из «Фред Сегал», где одевалась вся стильная молодежь Голливуда. Мать такие вещи терпеть не может, но переодеться было не во что — теперь вся моя одежда была в том же духе.

Около часа мы ехали на восток, Клер напряженно что-то говорила, она не выносила долгого молчания. Глядя в окно, я перекатывала во рту мятный леденец, чтобы не укачало, и куталась в свитер. Пригороды постепенно сошли на нет, начались поля, амбары и склады, запахло компостом. Размытые туманом сельские виды были обрамлены ветрозащитными полосами из эвкалиптов. «Калифорния Инститьюшн», мужская тюрьма. Больше двух лет прошло с тех пор, как по этой дороге ехала совершенно другая девочка в розовых туфлях. Но я узнала даже магазинчик на повороте, «Кола $2.49».

— Поверните здесь.

Путь к женскому отделению «Калифорния Инститьюшн» шел по той же черной асфальтовой дороге, мимо котельной, водонапорной башни, вышки. Вход в тюрьму обозначала будка охраны. Клер не разрешили пронести книгу, которую она привезла для матери, «Ночь нежна» Фицджеральда, ее любимую. Металлоискатель запищал от моих ботинок, пришлось снять их и отдать для обыска. Скрежет ключа, лязганье ворот, кваканье переносной рации — звуки визита к моей матери.

Мы сели за пластмассовый садовый столик под синим навесом. Я смотрела на зарешеченные ворота, откуда должна была выйти мать, но Клер повернула голову не в ту сторону, к стойке распределения, где толпилась новая партия заключенных. Женщины ходили по кругу, некоторые брали метлы и мели двор, до того они одурели от скуки. Большинство были молоды, одна или две моложе двадцати пяти. Их помертвелые лица не обещали нам ничего хорошего.

Клер дрожала — то ли от холода, то ли от волнения. Она старалась быть смелой.

— Почему у них такие глаза?

Я разглядывала линии на ладони, мою судьбу. Жизнь обещала быть трудной.

— Не надо на них смотреть.

Было холодно, но ожидание матери бросало меня в пот. Кто знает, может быть, они подружатся. Может быть, мать и не затевает никакую игру. Или не такую уж отвратительную. Они с Клер будут переписываться, и когда-нибудь Клер будет свидетельствовать на процессе о ее положительном характере.

Мать подошла к воротам и стала ждать, пока их откроет женщина в форме. Волосы у нее опять отросли, лежали светлым шарфом поверх синего джинсового платья, спускались на грудь. Я видела, как нерешительно она проходит во дворик — нервничает не меньше меня. Такая прекрасная. Мать всегда поражала меня своей красотой. Даже если она уходила вечером в кафе и потом возвращалась, я смотрела на нее, затаив дыхание. Сейчас она была тоньше, чем два года назад, малейшие излишки веса были сожжены на беговой дорожке. Глаза стали даже ярче, светились еще от ворот. Мускулистая, загорелая, с очень прямой осанкой, сейчас она меньше была похожа на Лорелею, больше на полицейского-убийцу из «Бегущего по лезвию бритвы». Мать подошла к нам, улыбаясь, но я чувствовала неуверенность в крепких руках, которые она положила мне на плечи. Минуту мы смотрели друг другу в глаза, и я изумилась — теперь мы были одного роста, одной комплекции. Ее глаза лихорадочно искали во мне знакомые черты, и мне вдруг стало неловко, стыдно за себя, за свою модную одежду, даже за Клер. Больше всего — за то, что я хотела вырваться от нее, освободиться, сама такая мысль была отвратительна. Теперь мать узнала меня. Мы обнялись, и она протянула руку Клер.

— Добро пожаловать в Валгаллу!

Интересно, что мать чувствовала сейчас, знакомясь с женщиной, у которой я живу, к которой так привязана, что даже ничего о ней не писала. Теперь мать видела, какая она красивая, какая деликатная, видела ее пухлый детский рот, лицо-сердечко, нежную шею, мягкие, недавно подстриженные волосы. Клер с облегчением улыбнулась — ей понравилось, что мать первая протянула руку. Как плохо она знает отравителей.

Мать села рядом со мной, положила свою ладонь рядом с моей, но она уже не казалась такой большой. Наши руки стали одинаковыми. Мать тоже это заметила. Сейчас ее лицо казалось старше, чем два года назад, загорелую кожу прочертили морщинки — вокруг глаз, вокруг тонких губ. Или она показалась мне старше по сравнению с Клер. Она была тоньше, крепче, резче и стремительнее — сталь на фоне воска. Я молилась Господу, в которого не верила, чтобы все это скорее закончилось.

— Здесь совсем не так, как я себе представляла, — сказала Клер.

— Этого вообще не существует. — Мать грациозно повела рукой. — Это иллюзия.

— Да, вы так писали в стихотворении. Новое стихотворение, вышло недавно в «Айова ревью». О женщине, которая превращается в птицу и чувствует боль от прорезающихся перьев. Изумительное стихотворение.

Старомодная, актерски правильная речь Клер заставила меня вздрогнуть. Легко было представить, как моя мать будет передразнивать ее потом со своими здешними товарками. Но я уже не могла защитить Клер, было слишком поздно. Ироничные запятые в углах материнских губ теперь не исчезали, превратившись в морщинки. Татуировка эмоций. Мать скрестила ноги, мускулистые и загорелые, словно вырезанные из дуба, гладкие и голые под синим платьем. Показались изношенные белые кеды.

— Дочь говорит, вы актриса.

Даже свитера на ней не было этим серым холодным утром. Мутный белесый фон тумана шел к матери, от нее пахло морем, хотя мы были за сотни миль от обоих побережий.

— По правде сказать, моя карьера — сплошное несчастье. — Клер теребила обручальное кольцо, свободно висевшее на ее тонком пальце. — В последней роли я такого напортачила, что, наверное, уже никогда не буду играть.

Почему ей непременно надо говорить правду? Почему я не сказала ей, что есть люди, которым нельзя доверять, которым лгать просто необходимо?

Мать инстинктивно почувствовала трещину в душе Клер, как альпинист в тумане нащупывает опору на отвесной скале.

— Нервы? — сочувственно спросила она. Клер придвинулась ближе, готовая все рассказать.

— Это был настоящий кошмар, — начала она и принялась описывать тот ужасный день.

Наверху клубились и сгущались облака, как бактерии дизентерии, к горлу снова подкатила тошнота. Клер боится множества разных вещей, даже в океан заходит только по пояс, чтобы ее не унесло. Почему же сейчас она не чувствует отлива? Потому что улыбка матери так добра, так сочувственна? Вас же несет на рифы, Клер. Спасателям приходилось откачивать и гораздо более сильных пловцов.

— Они относятся к актерам, как к материалу, — сказала мать.

— Я это испытала в полной мере. — Клер двигала по цепочке свой гранатовый кулон, тыкала его в ямку под нижней губой. — Хватит, больше не надо. Приходить на пробы только для того, чтобы на тебя посмотрели две секунды и решили, что ты слишком этничная для сцены с апельсиновым соком, слишком классичная для мамаши в сериале.

Острый профиль матери четко рисовался на фоне шиншиллово-серого неба. Кончиком носа можно было провести идеально прямую линию.

— Сколько вам, около тридцати?

— В марте будет тридцать пять.

Правду, всю правду и ничего кроме правды. Такие свидетели только оказывают медвежью услугу. Просто не могут не поваляться в грязи у всех на глазах.

— Поэтому мы с Астрид и ладим. Скорпионы и Рыбы хорошо понимают друг друга. — Она подмигнула мне через стол.

Матери явно не нравилось, что мы с Клер понимаем друг друга, я чувствовала это по движениям ее руки у себя в волосах. Вороны каркали совсем рядом, били своими черными блестящими крыльями. Мать улыбнулась Клер.

— Мы с Астрид никогда друг друга не понимали. Водолей и Скорпион, что поделаешь. Она такая скрытная, вы заметили? Никогда нельзя знать наверняка, что она думает.

— Ничего я не думаю, — сказала я.

— Но она открывается иногда, — весело сказала Клер. — Мы все время болтаем. Я кинула на нее карты — расклад очень хороший. Ее имя должно приносить удачу.

С какой легкостью она опускается на колени перед гильотиной, кладет голову в прорезь и при этом щебечет.

— Не очень-то много удачи оно ей пока принесло. — Мать чуть ли не мурлыкала. — Но, может быть, счастье ей улыбнется.

Неужели Клер не чувствовала запах варева из олеандра, легкую горечь яда на языке?

— Мы просто обожаем Астрид, — сказала Клер, и на секунду я увидела ее глазами матери. Нелепая, наивная, щепетильная до абсурда. Нет, остановись, говорила я себе, не суди о ней так. Просто у нее нет слуха на такое, ты же знаешь ее.

— Она потрясающе учится, в этом году уже в двадцатке лучших. Мы стараемся повысить средний балл, пересдаем прошлогодние экзамены. — Клер сделала энергичный герл-скаутский жест.

Повысить средний балл! Я в ужасе сжалась. Разве мать стала бы сидеть со мной день за днем, час за часом, чтобы пересдать старые экзамены и повысить средний балл? Мне хотелось обернуть Клер в одеяло, как делают с человеком, охваченным огнем, и катать ее по траве, чтобы сбить пламя.

— Поставьте ей на стол пирамиду, — мать наклонилась в сторону Клер, и воздух потрескивал от ее синего взгляда, как от огня. — Это улучшает память.

— У меня все в порядке с памятью, — сказала я.

Но Клер заинтересовалась. Мать нашла еще одно слабое место в ней, и, я была уверена, не последнее. Клер ни секунды не ощущала, как мать дергает за ее тонкую золотую цепочку. Вот простодушие.

— Пирамида! Да, я об этом не подумала. Хотя сама занимаюсь фэн-шуй. Ну, вы знаете, искусство правильно расставить мебель и все такое. — Клер сияла, думая, что моя мать такая же простая добрая душа, переставляющая мебель для улучшения энергетики, разговаривающая с цветами в горшках.

Надо было сменить тему, пока она не начала говорить о миссис Кромак и зеркалах на крыше. Сейчас мне хотелось приклеить зеркало прямо на лоб Клер.

— Мы живем совсем рядом с фотолабораториями на Ла-Бреа, — встряла я. — За Уиллогби.

— А для вашего мужа это даже стало бизнесом, — продолжала мать, словно я и рта не открывала. — То есть работа с паранормальными явлениями. — Ироничные запятые в углах ее рта стали еще резче. — Так что вы знаете ситуацию изнутри. Передайте ему, что в тюрьме его шоу очень популярно.

Мать закинула руки за голову, и я представила, как веселые злые искорки бегают вверх и вниз по ее позвоночнику. Когда она положила ладонь мне на плечо, я осторожно увернулась. Может, я и должна тут сидеть и слушать, но быть сообщницей матери я не хотела. Клер даже ничего не заметила, она беззаботно смеялась, играя гранатовым кулоном. Это напомнило мне одну из карт таро, с мальчиком, который смотрел на солнце, стоя в одном шаге от края скалы и уже занеся ногу над пропастью.

— Он считает, что все это просто большая шутка. Не верит в сверхъестественное.

— При подобной работе это, наверно, опасно. — Мать барабанила пальцами по оранжевой столешнице. Я видела, как работает ее мозг, вертятся мысли, создаются планы. Мне хотелось бросить туда что-нибудь, остановить эту машину.

— Так я ему и говорю. — Клер наклонилась вперед, блестя глазами. — Прошлой осенью они снимали привидение, которое чуть не убило человека. — Она осеклась, считая, что допустила бестактность, упомянув убийство при матери. Эти мысли читались у нее на лице, как в газете.

— Вы за него не боитесь?

Клер была благодарна, что мать сгладила ее faux pas.[48] Ей было невдомек — та просто держала свою линию разговора.

— Ингрид, если бы вы только знали. Я считаю, что люди не должны лезть туда, где они ничего не понимают, во что не верят. Духи все равно существуют, даже если кто-то считает, что их нет.

О, мы с матерью много знаем о духах. Мстить они умеют. Но вместо того, чтобы согласиться с Клер, мать процитировала Шекспира: «Есть многое в природе, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».[49] Клер в восторге зааплодировала, радуясь, что кто-то другой процитировал классика в разговоре с ней. Друзья Рона постоянно пропускали мимо ушей ее цитаты.

— Это все равно что не верить в электричество, потому что его нельзя увидеть. — Мать откинула волосы за спину и опять положила мне руку на плечо. Ее пронзительно голубые глаза, глаза убийцы-маньяка, безмятежно улыбались Клер. «Астрид, ты что, не видишь, какая идиотка эта женщина. — Мысли матери были ясны мне. — Как ты могла променять меня на нее?»

— Абсолютно верно, — сказала Клер.

— А я все равно не верю в электричество, — вмешалась я. — И в Гамлета тоже. Просто придуманный персонаж, плод писательского воображения.

— Он часто путешествует, ваш муж? — Мать меня игнорировала. — Как, еще раз, его зовут? Рон? — Она намотала на мизинец прядь моих волос, словно держа меня в ловушке.

— Постоянно в отъезде, — грустно кивнула Клер. — Даже на Рождество дома не был.

— Наверное, вам одиноко, — сказала мать. Так мягко, так ласково. Мне очень хотелось встать и кинуться прочь, но Клер нельзя было оставлять с ней одну.

— Раньше бывало, — сказала Клер, — но теперь со мной Астрид.

— Такая замечательная девочка. — Мать провела по моей щеке грубым от работы пальцем, нарочно царапая кожу. Я изменница, да, я предала свою хозяйку. Мать знала, почему я молчу о Клер. Потому что люблю ее, и она меня любит. Потому что у меня появилась семья, которая была так нужна мне и которую мать никогда не считала нужным мне дать. — Астрид, ты не возражаешь, если мы минуту поговорим без тебя? Взрослый разговор, понимаешь?

Я посмотрела на мою приемную мать. Клер улыбалась.

— На минутку, ладно?

Будто я трехлетний ребенок, которого надо отправить в песочницу. Клер не знает, как долго может длиться минута, что может произойти за это время. Неохотно поднявшись, я отошла к забору у дороги и стала водить пальцем по коре дерева. Сверху на меня уставилась своим прямым бессердечным взглядом ворона и вдруг заорала хриплым голосом, почти человеческим, словно хотела мне что-то сказать.

— Убирайся. — Я махнула рукой в ее сторону. Вороньего крика я пугалась так же, как Клер.

Они сидели, склонившись друг к другу, — мать, загорелая, с соломенными волосами, в синем платье, и Клер, бледная и темноголовая, в коричневом костюме. Это было что-то сюрреалистическое — Клер рядом с моей матерью, за пластмассовым оранжевым столом во Фронтере. Как сон, в котором я голая стояла в очереди у прилавка школьного магазина, просто забыв одеться. Тогда я могла сказать себе, что сплю, и проснуться.

Клер прижала ладонь ко лбу, словно у нее поднималась температура. Мать сжала между жестких сильных ладоней ее тонкую руку и говорила без остановки низким увещевающим голосом. Однажды я видела, как она точно так же загипнотизировала кошку. Вид у Клер был расстроенный. Что она ей говорит? Мне все равно, какую игру затевает мать. Ее время сейчас кончится. Мы уезжаем, она остается. Она не сможет испортить мне жизнь, что бы ни говорила.

Когда я опять подошла к оранжевому столику, обе смотрели на меня. Мать сияла, потом притушила улыбкой свет глаз, погладила Клер по руке.

— Помните, что я вам говорила.

Клер не ответила. Теперь она была совершенно серьезна, смех испарился, испарилась и радость от встречи с человеком, цитирующим Шекспира. Опираясь ладонью с побелевшими ногтями о стол, она встала.

— Встретимся в машине, Астрид.

Мы с матерью смотрели, как она идет к воротам, — длинные ноги в матовых колготках, механические движения. Все электричество мать как рукой сняла, всю ее оживленность, весь шарм. Мать просто вычерпала их, как китайцы вскрывают череп живой обезьяны и едят ложкой мозг.

— Что ты ей сказала?

Мать откинулась на скамейку, закинув руки за голову, зевнула с наслаждением, как кошка.

— Я слышала, у нее проблемы с мужем. — Она многозначительно улыбнулась. — Это не твоя работа, а? Я знаю твою тягу к пожилым мужчинам.

— Нет, я здесь ни при чем. — Со мной она не могла играть, как с Клер. — И тебя это не касается.

Раньше я не осмеливалась так с ней разговаривать. Если бы мать не была заперта во Фронтере, у меня никогда не хватило бы духу. Но я уезжала, а она нет, и это придавало мне силы, которых никогда не нашлось бы, будь она на свободе.

Мое сопротивление обескуражило ее. Мать злилась, что я сочла себя способной на такое, но она не давала воли эмоциям. Было видно, как она меняется, словно хамелеон. На лице расплылась ленивая ироничная улыбка.

— Мамочка просто хотела помочь, рыбка моя. — Она смаковала слова, как кошка сметану. — Должна же я помочь моей новой подруге.

Мы обе видели, как Клер выходит за ветровое заграждение и рассеянно ковыляет к «саабу», задевает бампер соседнего автомобиля.

— Оставь ее в покое.

— О, какая потеха! — Матери надоело притворяться. Она всегда предпочитала, чтобы я оставалась за сценой. — Забавно и просто, словно топить котят. В моем теперешнем положении немного шансов повеселиться, глупо их упускать. Мне только одно интересно — как ты умудряешься жить с Бедняжкой Клер? Ты знаешь, что есть целый орден Бедняжек Клер, таких вот куриц? Представляю, какая это скука. Повышение среднего балла и прочая благообразная ерунда. Убожество.

— Она необыкновенно добрый человек, — сказала я, отворачиваясь. — Ты просто не представляешь.

Мать фыркнула.

— Боже тебя упаси заболеть добротой. Я-то думала, ты уже выросла из сказок.

— Не порти мне жизнь. — Я продолжала сидеть, отвернувшись.

— Кто? Я? — расхохоталась мать. — Что я могу сделать? Я, несчастная узница, птичка со сломанным крылышком?

— Ты не представляешь себе, что это такое. — Я обернулась к матери и склонилась над ней, встав коленкой на скамью. — Если ты меня любишь, ты мне поможешь.

Мать медленно, предательски улыбнулась.

— Помочь тебе, дорогая? Лучше жить в жесточайшем приютском аду, чем с такой женщиной. — Она протянула руку, чтобы отвести прядь волос с моего лица, но я дернулась в сторону. Тогда она схватила меня за руку, не давая отвернуться. Теперь мать была совершенно серьезна, за этой игрой скрывалась могучая воля. — Чему ты можешь научиться у нее? Красиво тосковать? Мастерски чахнуть и сохнуть? Выучить двадцать семь названий слез?

Охранник шагнул в нашу сторону, и она быстро отпустила мою руку. Встала, поцеловала меня в щеку, слегка обняла. Мы были одного роста, но я чувствовала, что она гораздо крепче, она была как канат, держащий подъемный мост.

— Собирай вещи, — прошипела мать мне в ухо.

Клер устало смотрела на дорогу. Из переполненных глаз скатилась слеза. «Двадцать семь названий слез». Нет, я не думаю так, не думаю. Я не дам промывать себе мозги. Это же Клер. Когда она поворачивала на автостраду, я положила руку ей на плечо, и она накрыла ее своей маленькой холодной ладонью.

— Я поладила с твоей мамой, как ты думаешь?

— Да, вполне. — Я отвернулась к окну, чтобы не лгать ей в глаза. — Вы ей очень понравились. — По щеке Клер опять скатилась слеза, я смахнула ее. — Что она вам сказала?

Вздохнув, она покачала головой. Включила дворники, хотя на стекле оседал только легкий туман, и выключила, когда они стали взвизгивать на сухом стекле.

— Сказала, что я права насчет Рона. Что у него роман. Я и так это знала. Только лишнее подтверждение.

— Откуда она может знать? — сказала я раздраженно. — Клер, ради бога, она же впервые вас видит.

— Все признаки налицо. — Клер захлюпала носом, вытерла его рукой. — Просто я не хотела их замечать. — Вдруг она улыбнулась. — Не беспокойся. Мы разберемся.

Сидя за своим столом под дурацкой пирамидой, держа в руках карманное зеркальце, я рисовала автопортрет. Обычной ручкой, не глядя на лист и стараясь не отрывать ее кончик от бумаги. В одну линию. Почти квадратные скулы, толстые неулыбчивые губы, круглые укоряющие глаза. Широкий датский нос, пакля светлых волос. Я рисовала себя, добиваясь полного сходства даже с закрытыми глазами, пока пальцы не запомнят необходимые движения, пока их последовательность не отложится в руке, пока собственное лицо не начнет мерещиться мне на обоях. Я — это не ты, мама. Я — это я.

Клер должна была пойти на пробы, сказала Рону, что пойдет, но потом попросила меня позвонить туда и сообщить, что она больна. Лежала в ванной с лавандовым маслом и крупным аметистом, залечивая душевные раны. Рон должен был вернуться в пятницу, но что-то ему помешало. Его возвращения домой были для Клер опорами, помогавшими ей протянуть от одной клеточки на календаре до другой. Если он не приезжал в обещанный день, опоры в клеточке не оказывалось, она хваталась за воздух и падала, разбивалась.

Мне удалось перехватить письмо матери, адресованное Клер. В нем был рецепт приворотного зелья, которое мать советовала подливать Рону в пищу. Все составляющие показались мне ядовитыми. Я нарисовала картинку поверх письма — клубок извивающихся змей, проткнутый угольником, вложила в новый конверт и отправила матери обратно.

В большой комнате запел Леонард Коэн, его Сюзанна вела Клер в дом у реки.

Я рисовала свое лицо.

19

К апрелю пустыня уже высосала весну из города, как промокашка чернила. Голливудские холмы были видны с неестественной резкостью, словно в бинокль. Нежные молодые листья сохли и сворачивались на жаре, загнавшей нас, размякших и потных, в дом с опущенными ставнями.

Клер достала из морозильника мешочек с драгоценностями и вывалила их на постель — пиратские сокровища, покрытые инеем. Ледяные нити нефритовых бус с золотыми пряжками, листочек окаменелого папоротника в янтарном кулоне. Я прикладывала их к щекам, заиндевевшие, холодные, продевала прядь волос в старинный хрустальный браслет — он свешивался на лоб, как чей-то прохладный язык.

— Это моей двоюродной бабушки Присциллы, — сказала Клер. — Она надевала его на первый бал в «Уолдорф-Астории»,[50] прямо перед Первой мировой.

Лежа на кровати в одном белье, с потемневшими от пота волосами, она положила поперек лба браслет из дымчатого топаза. Между камнями были вставки из тонкой золотой цепочки, узорная застежка доставала кончик носа. Болезненная худоба ее бросалась в глаза — острые углы костей выступали на бедрах, ребра торчали, как у деревянного Христа. Из-под резинки трусиков выбился фабричный ярлык.

— Она была медсестрой в сражении на Ипре. Отважная женщина.

У каждого украшения, каждой бусины была своя история. Я выудила из сверкающей между нами горки кольцо с квадратным ониксом. На его гладкой черной поверхности сверкал крошечный бриллиант. Попробовала надеть, но кольцо было слишком маленькое, налезало только на мизинец, и то не дальше первого сустава.

— Чье оно было? — спросила я Клер, протягивая руку, чтобы она не поднимала головы.

— Прабабушки Матильды. Парижанки до мозга костей.

Хозяйка кольца умерла больше ста лет назад, но сейчас, держа его в руках, я чувствовала себя толстой, ширококостной и неотесанной. Дворняжкой. Глядя на оникс, я представляла черные, как сажа, кудри и острый язык прабабушки Матильды. Ее черные глаза подмечали бы все неловкости, ей не понравились бы мои руки и ноги, большие и неуклюжие. Я была бы слишком велика для изящных маленьких стульев и тонких фарфоровых чашечек с золотыми ободками — лось среди антилоп. Я протянула кольцо Клер, и оно легко скользнуло ей на палец.

Гранатовое колье, охватившее мне шею ледяным ободком, было свадебным подарком ее прадедушки, мельника из Манчестера, его жене Беатрисе. Золотой ягуар с изумрудными глазами, которого я посадила на коленку, был привезен в двадцатых годах из Бразилии теткой отца Клер, Джеральдин Вудз, танцевавшей с Айседорой Дункан. У меня на руках, на груди, на шее размещался семейный альбом Клер. Бабушки с материнской стороны, двоюродные бабушки с отцовской, женщины в длинных платьях из тафты, бархата, нежного шелка. Времена, страны, города, человеческие личности были заперты в драгоценных камнях, в узорчатом металле.

По сравнению с этим великолепием мое прошлое было серо и расплывчато — история, однажды рассказанная матерью, и потом ею же объявленная неправдой. У меня не было ониксов и аквамаринов, увековечивших жизни предков. У меня были только их глаза, их руки, форма носа, ностальгия по снегопадам и вырезанным на дереве письменам.

Закрыв глаза, Клер положила в одну глубокую впадину поверх века золотое колье, в другую нефритовые бусы.

— Раньше так хоронили, — сказала она, осторожно, чтобы ничего не соскользнуло. — С полным ртом самоцветов и с золотыми монетами поверх глаз. Плата паромщику.

Круглые кораллы обвились вокруг пупка, двойная нитка жемчуга легла меж ее грудей. Спустя минуту Клер подняла жемчужное ожерелье, открыла рот, и оно струйкой стекло туда, накрыв губы блестящими муравьиными яичками. Мать подарила ей это ожерелье на свадьбу, хотя ей не нравилось, что Клер вышла замуж за еврея. Клер рассказала мне об этом очень осторожно, думая, что я буду шокирована, но я успела пожить с Марвел Тёрлок, с Амелией Рамос. Расовые предрассудки уже не поражали меня, было только интересно, почему мать подарила ей жемчуг.

Клер замерла, притворяясь мертвой — покрытое испариной тело в розовом шелковом белье, усыпанное драгоценностями. Мне не очень-то нравилась эта новая игра. Сквозь небольшую полоску стекла под закрытыми жалюзи виднелся сад, одичавший этой весной. Клер больше не ухаживала за ним, ничего не полола и не подрезала, мелькая островерхой китайской шляпой. Даже цветы не подвязывала, стебли склонялись под тяжестью бутонов, оставшиеся с прошлого года гладиолусы завалились набок. Мексиканские примулы заполонили некошеный газон.

Рон опять ездил в командировки, сейчас он был в Андалусии, снимал сюжет о цыганах. Неустанно прочесывал мир в поисках странного и загадочного, страну за страной, милю за милей. Но чтобы увидеть нечто таинственное и зловещее, ему достаточно было бы сейчас войти в собственную спальню и посмотреть на жену, лежащую навзничь в трусиках и бюстгальтере, украшенную нефритом и жемчугом, представляющую собственную смерть. Или ящичек вуду под кроватью, с потерянными ножницами и электронной ручкой, нашпигованный магнитами и склеенными полароидными фотографиями, — всеми этими заклинаниями на возвращение домой.

Вдруг Клер подавилась жемчугом. Поднялась и закашлялась, драгоценности посыпались с нее на постель. Нитка жемчуга выскользнула изо рта, Клер поймала ее ладонью. На бледном лице выделялись неестественно красные губы, темные круги под глазами. Она кашляла и кашляла над горстью мокрых перламутровых муравьиных яичек, сидя спиной ко мне на краю кровати, и ее позвоночник тоже напоминал нитку бус.

Клер протянула ко мне руку — грязные короткие ногти, нежные кончики пальцев, как у ребенка. Массивные кольца на этой руке казались слишком крупными, ненастоящими, как детские перстни. Я протянула ладонь, и Клер приложила ее к влажной от пота щеке. Лицо у нее горело.

— Рон скоро приедет, — уверяла я, положив голову ей на плечо, касаясь горячей спины. Она кивнула в ответ — тяжелая голова качнулась, как неподвязанный тюльпан, резче выступили узелки позвоночника.

— Только апрель, а уже так жарко. Что же я буду делать летом?

Одна кожа и нервы, ни веса, ни внутренностей. Кожаный воздушный змей, растянутый сухим горячим ветром.

— Будем ходить на пляж, — предложила я.

— Это не то. — Она дернула головой, резко, словно на нее села муха.

В бедро уперлось что-то острое — я сидела на каком-то камне. Высвободив руку, я достала аквамарин, большой, как миндальный орех в скорлупе. Аквамарины растут вместе с изумрудами, объяснила мне Клер, но изумруды хрупкие и всегда распадаются на мелкие части. Аквамарины крепче, они часто вырастают в большие кристаллы, и поэтому стоят не так дорого. Крупный, нераздробленный изумруд — вот по-настоящему ценный камень.

Я протянула Клер аквамарин — синий лед, цвета глаз моей матери. На ее указательном пальце камень болтался, как железное кольцо на дверной ручке.

— Это мамино. Отец подарил ей его на память о кругосветном путешествии. — Кольцо соскользнуло на покрывало. — Ей оно тоже было велико.

С улицы доносился свист попугая миссис Кромак — три с половиной восходящие ноты. Проехал фургон с мороженым, грохоча «А поезд свистит». Клер легла, положив руку под голову, чтобы лучше меня видеть. Даже сейчас она была очень красива — распущенные темные волосы, влажные у лба, блестящие выгнутые брови, маленькие груди под розовым шелком.

— Если бы ты захотела расстаться с жизнью, как бы ты это сделала?

Перевернувшись на живот, я продолжала перебирать драгоценности. Вот золотой браслет. Слишком мал для моего запястья. Сколько раз я думала о самоубийстве, перебирала в пальцах разные способы, как нефритовые бусины.

— Я бы не стала этого делать.

Она приложила к плоскому животу индийское серебряное колье. Металл струился в тоненьких, как волоски, трубочках, словно ртуть.

— Ну, допустим, что ты очень захотела бы.

— Моя религия это запрещает.

Капля пота прочертила дорожку между моих грудей, стекла в пупок.

— Какая религия?

— Религия выживания.

Клер не должна допускать таких мыслей. Я не буду играть в эту игру. Это против всех правил.

— Представь, что тебе это было бы нужно. Скажем, если бы ты была очень старой, и у тебя был бы неизлечимый рак.

— Я бы приняла демерол и переждала бы. — Нельзя было говорить с Клер о самоубийстве. Это было слишком похоже на фразу из стихотворения матери о череде злых поступков. Никогда я не назову Клер самый верный способ, способ мальчика, больного раком костей. Вводишь кубик воздуха в вену, и он плывет там, светлый, как жемчужина. Двоюродная бабушка Присцилла наверняка не раз применяла его в полевом госпитале, когда кончался морфий. Или доза цианида на корень языка, как дают таблетки собакам. Действует очень быстро. Когда планируешь самоубийство, медленные способы не годятся — кто-нибудь может прийти, вызвать врачей.

— Знаешь, как бы я это сделала? — Сцепив руки поверх коленей, Клер немного покачалась, согнув спину. Как упорно она тянула меня на эту дорогу. Но я туда не хотела.

— Пойдемте на пляж, а? От этой жары можно с ума сойти.

Она меня даже не слышала. В глазах появилось мечтательное выражение, как у влюбленной девочки.

— Я бы отравилась газом. Это хороший способ. Говорят, все равно что лечь и заснуть.

Как человек, который замерзает в сугробе. Он долго шел, он устал, хочется просто лечь на минутку, немного отдохнуть. Не так уж и холодно. Так хочется спать, так хочется перестать бороться с метелью, с обволакивающей ночью, лечь в эту пушистую белизну и поспать. Я ее понимала. Мне снилось иногда, что я плыву с аквалангом вдоль отвесной коралловой стены, азот постепенно накапливается в крови, наступает эйфория, и единственный путь — туда, в темноту и забвение.

Надо ее разбудить. Похлопать по щекам, поднять на ноги, напоить черным кофе. Я рассказала Клер о японском матросе, который плавал на шлюпке четыре дня и повесился.

— Его нашли через двадцать минут. Тело было еще теплым.

Раздалось жужжание газонокосилки. В воздухе разливался сладкий запах жасмина. Клер вздохнула, выпятив острые, как лезвия газонокосилки, ребра.

— Сколько может человек носиться по морю, глядя на пустой горизонт? Сколько ты проплаваешь, прежде чем решишь, что все кончено?

Что я могла ей ответить? Я плавала так годами. Клер стала моей спасательной яхтой, приплывшей из глубин черепахой. Я положила голову ей на плечо. От нее пахло потом и «Л'эр дю тан», но теперь этот запах стал душным и неприятным, словно ее тоска испортила духи.

— Все может быть, — сказала я.

Клер поцеловала меня в губы. У поцелуя был вкус кофе со льдом и кардамоном, и он ошеломил меня — ее влажная горячая кожа, запах немытых волос. Мне было неловко, но я не стала отстраняться. Клер я позволила бы все. Она упала на подушку, закрыла глаза ладонями. Я лежала над ней, опираясь на локоть, и не знала, что сказать.

— Я чувствую себя такой бессмысленной, — вздохнула Клер. Повернулась на другой бок, спиной ко мне. С шеи соскользнул гранатовый кулон, упал на плечо сзади. Грязные волосы тяжело свисали, как гроздь черного винограда, талия и бедра изгибались гитарным изгибом. Она взяла нитку жемчуга, уложила его спиралью на покрывале, потом потянула к себе, разрушая рисунок. Попробовала еще раз, еще, как девочка, обрывающая лепестки на ромашке, словно пытаясь узнать правильный ответ.

— Если бы я родила ребенка… — Она опять вздохнула.

У меня в груди шевельнулась струна, редко подававшая голос. Мне всегда было ясно, я — не настоящая дочь, только замена тому, чего она действительно хочет. Если бы у Клер родился ребенок, я стала бы ей не нужна. Но о ребенке и речи быть не могло, она и так была истощена. Я слышала, как ее рвет после еды.

— Один раз, в Йеле, я забеременела. Разве я знала, что это мой единственный шанс родить?

В тишине слышалось только завывание газонокосилки. Мне хотелось сказать что-нибудь ободряющее, но в голову ничего не приходило. Я перекинула гранатовый кулон ей через плечо. Болезненная худоба Клер делала ее желание абсурдным, невозможным. Потеря веса была так велика, что теперь она могла носить мою одежду. Она так и делала, когда я была в школе. Иногда я приходила домой, и некоторые вещи были теплыми, пахли «Л'эр дю тан». Я рисовала ее в одежде, которая ей нравилась, — в клетчатой юбке, в обтягивающей кофточке, — как она стоит перед зеркалом, представляет, что ей шестнадцать лет, что она учится в старших классах. Неуклюжий подросток вроде меня прекрасно ей удавался — Клер скрещивала ноги, как я, переплетала их, цепляла ступней за икру. Пожимала плечами, прежде чем я успевала что-то сказать, заранее отвергая все мои доводы. Даже улыбалась, как я, — застенчивой улыбкой, вспыхивающей и исчезающей за секунду. Примеряла меня, как мою одежду. Но Клер не хотела быть мной, она просто хотела быть шестнадцатилетней.

Глядя в сад сквозь полоску стекла под жалюзи, рассматривая длинные тени от кипариса, от пальмы, тянущиеся по нестриженному газону, я думала — ну было бы ей шестнадцать, и что? Она не повторила бы ошибок, которые у нее были? Решила бы что-то исправить? Может быть, ей вообще не надо было ничего решать, просто жить, как живется в шестнадцать лет. Только она примеряла не ту одежду. Не того человека. Я не та, какой она хотела бы стать. Клер слишком нежная и хрупкая, моя жизнь раздавила бы ее, как давление на большой глубине мелководную рыбу.

Так она проводила большую часть времени — лежа на кровати и думая о Роне. Когда он приедет, есть ли у него другая женщина. Прикидывала, какие события и предметы оказывали негативное влияние, какие позитивное. Перебирала семейные талисманы, драгоценности женщин, которые что-то сделали в жизни, кем-то стали, или хотя бы находили в себе силы каждый день одеваться. Женщин, которые ни разу не целовали приемных дочерей, когда чувствовали себя бессмысленными, не позволяли сорнякам расти в саду, когда для прополки было слишком жарко.

Не надо уделять столько внимания своей тоске, хотела я сказать. Тоска не гостья. Не надо ставить ее любимую музыку, искать для нее стул поудобнее. Тоска — это враг. Я всегда боялась за Клер, когда она так открыто чего-то желала. Если человек начинает стремиться к чему-то изо всех сил, это наверняка отнимется у него, я знала по опыту. Мне не нужно было ставить зеркала на крышу, чтобы это понять.

Когда приехал Рон, ей стало легче. Клер встала, приняла душ, убралась в доме. Приготовила еду, гораздо больше, чем нужно, накрасила губы.

Вынула из проигрывателя Леонарда Коэна и поставила Тедди Уилсона, «Бейсн-стрит-блюз». По ночам они занимались любовью, иногда даже после ланча, — особенного шума не было, но я слышала тихий смех за закрытой дверью.

Однажды, рано утром, когда Клер еще спала, Рон в гостиной взял телефонную трубку. Звонила женщина, я тут же поняла это, глядя, как он стоит у столика в своих пижамных штанах, улыбается и теребит шнур мягкими пальцами. Она что-то сказала, и он рассмеялся.

— Камбала… Да все равно… Ну треска…

Увидев меня на пороге, он вздрогнул. От розовых гладких щек отлила кровь, потом прилила опять, еще ярче. Рон запустил руку в волосы, под пальцами побежали полоски белой кожи. Еще минуту он говорил — встречи, перелет, гостиница, потом записал все это в блокноте, вынутом из портфеля. Я продолжала стоять в дверях. Рон повесил трубку.

— Едем в Рейкьявик. — Он поддернул пижамные штаны. — Горячие источники с доказанным исцеляющим эффектом.

— Возьмите Клер с собой, — сказала я. Сунув блокнот в портфель, Рон застегнул его, закрыл на замок.

— Я все время буду работать. Ты же знаешь Клер — будет сидеть в номере и перебирать бредовые фантазии. Это был бы сплошной кошмар.

Хоть и неохотно, но я с ним согласилась. Зачем бы Рон ни уезжал — крутить романы, просто побыть подальше от Клер или даже, хотя вероятность и мала, в поте лица зарабатывать на жизнь, — эта поездка будет для Клер катастрофой, если он не сможет проводить время с ней. Клер не пойдет гулять по городу в одиночку, смотреть достопримечательности, она будет сидеть в отеле и думать, чем он занимается в этот момент, у какой женщины с ним роман. Будет просто мучить себя.

Но это не развязывало ему руки. Он же муж Клер, он несет за нее ответственность. Мне не нравилось, как он разговаривал по телефону с этой женщиной в собственном доме Клер. Я представила, как Рон сидит с ней в полутемном ресторане, так же мягко шепчет ей что-то соблазнительное.

Я облокотилась о косяк, чтобы Рон не мог вернуться в постель и сделать вид, что ничего не случилось. Он должен понять, что сейчас нужен ей. Сейчас его главные обязанности здесь.

— Клер недавно сказала мне, как она будет расставаться с жизнью, если захочет это сделать.

Это задело его, пробило брешь в невозмутимой добродушной мягкости. Рон стал похож на человека, не заметившего ступеньки на тротуаре. Или на актера, забывшего роль. Он опять запустил руку в волосы — тянул время.

— Что она сказала?

— Сказала, что отравится газом.

Рон сел в кресло, закрыл глаза, прижал ладони к лицу. Мягкие кончики пальцев сошлись над носом. Мне вдруг стало жалко и его тоже. Я хотела только обратить его внимание на происходящее, дать понять, что он не может просто так улететь, делая вид, что с Клер все нормально. Нельзя оставлять ее только на меня.

— Как ты думаешь, это только разговоры? — В карих глазах Рона прятался страх.

Он меня спрашивает? Все ответы должны быть у него. У мужчины, крепко держащего в руках нашу жизнь, решающего, когда вставать и когда ложиться, какой канал смотреть, как относиться к испытаниям ядерного оружия и социальным реформам. Это в его мягких розовых ладонях лежал наш с Клер мир, словно большой баскетбольный мяч. Это в него упирался сейчас мой беспомощный взгляд — меня приводила в ужас мысль, что он не знает, способна ли Клер на самом деле убить себя или нет. Ведь он ее муж. А кто я? Ребенок, из жалости взятый в дом.

Перед глазами замелькали картинки — Клер на постели, вся в драгоценностях, с жемчугом во рту. Чего она только не отдала бы, чтобы быть с Роном. Ее ночной плач, побелевшие руки, тело, сложившееся почти пополам, словно у нее спазмы в желудке. Нет, не все было безнадежно, Клер по-прежнему ждала меня из школы, не хотела, чтобы я нашла ее мертвой.

— Ей очень не хватает вас.

— Уже почти «мертвый сезон», у меня скоро отпуск. Можно поехать куда-нибудь. Отдохнуть по-настоящему, спрятаться ото всех. Только мы втроем. Снять домик где-нибудь в Йелоустоне. Как ты думаешь?

Жить втроем на природе, ездить верхом, ходить в походы, сидеть у костра, смотреть на звезды. Ни телефона, ни факса, ни даже ноутбука. Ни встреч, ни вечеринок, ни друзей, зашедших показать сценарий. Рон целиком будет с ней. Да, Клер будет ждать эту поездку. Отпуск с Роном она не захочет упустить.

— Клер это очень понравилось бы, — сказала я Рону, думая, однако, что поверю в его затею, только когда сама окажусь в Йелоустоне. Рон не мастер держать слово.

— Понимаю, тебе пришлось нелегко. — Он положил руку мне на плечо. Мягкую, гладкую. От нее шло тепло. Секунду я представляла, как это может быть — заниматься любовью с Роном. Можно было погладить его неприкрытую грудь, так близко он стоял, — седые курчавые волосы, темные соски. Приятный запах, «Живанши». Голос не очень низкий, чуть хрипловатый, успокаивающий. Но я вспомнила, что в этом мужчине причина всех наших с Клер бед, что он не умеет любить ее. Рон обманывал Клер, я чувствовала это по его прикосновению. Он — весь ее мир, он все, что у нее есть. Я ничего не могла с собой поделать, мне нравилась эта рука у меня на плече, спокойный взгляд. Но я старалась не реагировать на его маскулинные импульсы, на твердый бугор под пижамными штанами. «Это же взрослая девушка», — сказал он Клер. Рука на плече — часть его игры, фальшивый знак признательности. Наверняка он пристает ко всем одиноким ясновидящим. Я шагнула назад, рука соскользнула с плеча.

— Постарайтесь поскорее взять отпуск, — сказала я.

20

В июне Рон, как и обещал, снял в Орегоне домик. Ни телефона, ни электричества, даже ноутбук был оставлен дома. Леса Каскад-Маунтин. Мы ловили рыбу в высоких, по пояс, резиновых сапогах. Рон объяснил мне устройство спиннинга, научил забрасывать леску легко и ловко, словно произнося заклинание, тащить поблескивающую форель, как тайну, выманенную у реки. Клер погрузилась в книги о птицах и цветах, стараясь правильно назвать все, что мы видели вокруг, будто имена и названия давали предметам жизнь. Отыскав в книжке какую-нибудь травку или пичугу, она так гордилась, будто луговой жаворонок или мужской папоротник были созданы ею собственноручно. Иногда мы сидели на лужайке, опершись спинами о три больших дерева, и Рон играл на губной гармонике ковбойские песни — «Долина красной реки», «Желтая роза Техаса».

Мне вспоминалось, как мать в Амстердаме пела «У-упи-ти-йи-йо, разбирайтесь сами». Она объяснила мне, что там поется о телятах, потерявших своих мам-коров. «Это ваша беда, а я ни при чем». Сам Рон из Нью-Йорка, интересно, где он мог выучить такие песенки. Скорее всего, слышал по телевизору. Иногда, сидя с альбомом у реки, я ловила на себе его взгляд, но делала вид, что ничего не замечаю. Без Рона я вполне могла обойтись, без Клер — нет.

Когда шел дождь, они с Клер гуляли по тропинке, усыпанной сосновыми иглами, папоротники особенно сильно пахли в такие часы, густо, насыщенно, как лакрица. По вечерам мы играли в «Монополию», «Эрудит», в блэк-джек, загадывали шарады. Клер и Рон разыгрывали сценки из «Трамвая „Желание“», из «Пикника». Теперь я видела, какими они были, когда впервые встретились. Восхищение в глазах Рона. Вот что ей нужно было вспомнить — каким может быть Рон, стремящийся к ней.

За два года в их доме я никогда не проводила столько времени в обществе Рона, и сейчас меня раздражало, что командовал парадом всегда только он. Проснувшись, Рон будил Клер и меня, но если нам случалось встать раньше, мы ходили на цыпочках и говорили шепотом — ведь он еще спит! «Мир мужчин». Мне не нравилось, что именно Рон всегда строил планы на день, решал, подходит ли погода для рыбалки, дальней прогулки или пляжа. Рон объявлял, идти ли нам в магазин или обойтись пока тем, что есть, надо ли взять свитера и плащи, пора ли покупать дрова. Сейчас я впервые была рада, что осталась без отца.

Но Клер чувствовала себя лучше. Ее больше не рвало после еды, краски лица оживились. В большом чугуне она варила суп, а Рон жарил на огне рыбу. На завтрак были оладьи или яичница с беконом. «Итак, что у нас тут? Цикута? А доза-то маловата…» — смеялся Рон, помешивая ложкой в тарелке. В рюкзаки клали толстые сандвичи с ветчиной и салями, неразрезанные помидоры, копченый сыр.

Клер жаловалась, что не может больше влезть в джинсы, Рон обнимал ее вокруг бедер, делал вид, что хочет укусить то с одной стороны, то с другой.

— Ты мне нравишься толстая! Необъятная, пышная рубенсовская женщина!

— Врунишка, — смеялась Клер, отбиваясь от него.

Я покачивала удочкой над Маккензи, леска свободно болталась в воде. Солнце светило сквозь деревья на берегу, и там, где их длинные тени падали на бегущую воду, темные рыбьи силуэты устремлялись в глубину. Выше по течению Рон то и дело забрасывал леску, крутил катушку, но я не особенно старалась что-нибудь поймать. Клер ходила по берегу, напевала текучим легким сопрано «О Шенандоа, как мне услышать…» и собирала цветы для гербария. В бунгало они сушились между несколькими слоями картона. Здесь я чувствовала себя дома — тишина, длинные пальцы сосен и дугласовых пихт на горизонте, все оттенки зеленого под ярким, контрастным небом — казалось, по нему вот-вот поплывут драконы и ангелы. Небо Возрождения, точно такое я видела на портрете одного кардинала. Музыка бегущей воды, смолистый запах вечнозеленой хвои.

Солнце грело мне спину, я лениво забросила леску, покрутила катушку, глядя в свою тень, как в темное окошко на блестящем отражении сосен и неба. Вода была прозрачная, я видела камни на дне и рыб — темные фигурки, плывущие за наживкой.

Катушка вдруг завертелась у меня в руках, леска со свистом ушла в глубину. Я испугалась.

— Кто-то попался! — закричала я Рону. — Что делать?

— Отпусти леску, пусть плывет, пока не остановится!

Катушка продолжала крутиться, но уже медленнее и наконец почти совсем замерла.

— Теперь тащи ее к себе.

Я крутила катушку, чувствуя вес рыбы — она была сильнее и тяжелее, чем я ожидала, и течение помогало ей. Упершись пятками в дно, я тянула изо всех сил, длинное гибкое удилище согнулось, как кнут. Вдруг леска ослабла.

— Сорвалась!

— Крути! — кричал Рон, тяжело шагая ко мне, внимательно, шаг за шагом вглядываясь в воду. В руках у него был сачок. — Она идет на тебя!

Как сумасшедшая, я завертела ручку. Леска развернулась в другую сторону — рыба шла теперь вверх по течению. У меня перехватило дыхание, раньше я и подумать не могла, как это захватывает. Бросаешь леску в воду, и наживку хватает настоящая рыба. Добыть что-то живое там, куда пришел с пустыми руками!

— Поиграй с ней, пусть выдохнется, — сказал Рон.

Я отпустила катушку. Рыба шла вверх. Оступившись, я попала в яму на дне, в сапоги потекла ледяная вода, но я только рассмеялась. Рон поймал меня за плечи, помог выбраться.

— Достать ее тебе? — Он уже тянулся к моему спиннингу.

— Нет.

Я отвела удилище. Это моя рыба, и никто у меня ее не отнимет. Азарт захватил меня, словно я ловила ее на кусок собственного мяса, на леску из полосок одежды. Мне нужно было поймать эту рыбу.

Клер подошла посмотреть, села на берегу, подтянув к подбородку коленки.

— Осторожно, Астрид.

Рыба еще три раза меняла направление, наконец Рон решил, что она достаточно вымоталась и можно тащить.

— Крути, крути, вытаскивай ее к себе.

Рука затекла, мышцы болели, но сердце подпрыгнуло, когда рыба показалась из воды — сверкающее жидкое серебро два фута длиной. Она все еще неистово билась.

— Держи, держи ее, не отпускай. — Рон пошел к ней с сачком.

Я бы не отпустила эту рыбу, даже если она утащила бы меня до самого Кус-Бей. К шестнадцати годам у меня из рук и так уплыло достаточно.

Рон подхватил рыбу сачком, и мы вместе вышли на берег. Держа в руке сачок с огромной бьющейся рыбой, он с трудом карабкался по камням.

— Как она бьется! — сказала Клер. — Брось ее обратно, Астрид.

— Ты что, шутишь? Ее первая рыба! — Рон протянул мне молоток. — Стукни посильнее.

Рыба подскакивала на траве, стараясь попасть обратно в воду.

— Быстрее, а то упустим.

— Астрид, не надо! — Клер смотрела на меня нежнейшим и беззащитным взглядом, как луговые цветы, которые она собирала.

Я взяла молоток и стукнула рыбу по голове. Клер отвернулась. Мне было ясно, что она думала — что я на стороне Рона, я против нее вместе со всем этим миром, с его жестокостью. Но я так хотела поймать эту рыбу. Вытащив крючок, я взяла ее в руки, и Рон сфотографировал меня. Клер до вечера со мной не разговаривала, но я чувствовала себя как нормальный ребенок и не хотела из-за этого терзаться.

Возвращаться в Лос-Анджелес было отвратительно. Теперь Клер опять приходилось делить Рона с телефонными звонками, факсовыми сообщениями и толпой разных людей. Дом стал полон проектов и планов, сценариев передач, сплетен телевизионного мира, статей в «Вэрайети». Друзья Рона не знали, как разговаривать со мной. Женщины игнорировали меня, а мужчины обращали слишком много внимания, подходили слишком близко ко мне, облокачивались на дверь, когда я выходила из комнаты. Красавица, окликали они меня, ты не думаешь стать актрисой?

Я старалась держаться поближе к Клер, но меня раздражала ее забота об этих людях, об этих равнодушных чужаках. Как тщательно она следила за охлаждением белого вина, смешивала соус песто, замечала, что еще принести из «Шале Гурме». Не беспокойся, махал рукой Рон, можно заказать пиццу, цыпленка из «Эль поло локо», но Клер говорила, что не будет подавать гостям блюда из картонных коробок. Она не понимала — эти люди не чувствуют себя ее гостями. Для них она была просто его жена, актриса не у дел, подай-принеси. Этим летом к нам приходило так много красивых женщин — в сарафанах, в светлых открытых блузках, в саронгах, — и Клер искала между ними Цирцею, завлекавшую Рона.

Наконец, она начала принимать «прозак»,[51] но таблетки придавали ей слишком много энергии. Не в силах усидеть на месте, Клер стала выпивать стаканчик-другой, чтобы сгладить их действие. Рону это не нравилось — в таком состоянии Клер могла сказать что-нибудь смешное, по ее мнению, но никто больше не смеялся. Словно в плохо озвученном фильме, она говорила то слишком быстро, то слишком медленно, путала фразы в анекдотах.

В сентябре, высушенном горячим ветром, засыпанном пеплом, я пошла в двенадцатый класс школы Фэйрфакс, а Рон вернулся на работу. Клер стало нечего делать в пустом доме. Она оттирала полы, мыла окна, думала, как переставить мебель, рисовала планы комнат. Однажды отнесла всю свою одежду в приют. Не спала без успокоительных, по ночам перебирала журнальные вырезки, вытирала пыль с книжных полок. Ее мучили головные боли. Клер казалось, что кто-то прослушивает наши разговоры, — перед тем как повесить трубку, она всегда слышит тихий щелчок. Подводила меня к телефону, давала трубку:

— Слышишь?

Ее темные глаза лихорадочно блестели.

— Не знаю. Может быть, — качала головой я, не желая оставлять ее одну с ночными страхами. — Трудно сказать наверняка.

В октябре жара сменилась синеватым послеполуденным туманом, пятипалые листья сикомор стали ярко-оранжевыми на фоне пыльных белых стволов, холмы покрылись красным и золотым румянцем. Однажды, вернувшись из школы, я застала Клер перед круглым зеркалом на туалетном столике. В руке она сжимала серебристую щетку для волос, забыв уже, зачем ее взяла.

— У меня несимметричное лицо, ты не замечала? Нос сдвинут в сторону. — Она повернулась боком, рассматривая себя в профиль, надула щеки и сдвинула нос вправо, пригибая вниз кончик. — Терпеть не могу острые носы. У твоей мамы нос, как у Гарбо, ты не замечала? Если бы я задумала пластическую операцию, то сделала бы такой же.

Носы были ни при чем. Клер просто устала смотреть в зеркало на свое собственное лицо, искать на нем шифр своих неудач. Да, на нем действительно чего-то не хватало, но не того, о чем она думала. Потом появился другой страх — что волосы начали редеть, что через несколько лет она станет похожа на Эдгара По. Испуганный взгляд замирал то на кончиках ушей неправильной формы, то на маленьких пухлых губах.

— Мелкие зубы означают несчастье. — Она показывала мне их отражение в зеркале. — И короткую жизнь.

Зубы у нее были как ячменные зернышки, блестящие, перламутровые. Но глаза становились все больше и глубже, веки были едва заметны, на лице опять выступили острые мостики костей. Как роденовская бронзовая голова с безжалостно-резкими, рублеными чертами.

Пришел декабрь, и Клер повеселела. Праздники всегда нравились ей. Целыми днями она читала журналы со статьями о Рождестве в Англии, в Париже, в Таосе, Нью-Мехико. Ей хотелось сделать все как можно правильнее, как можно лучше.

— В этом году у нас будет идеальное Рождество, — говорила она.

Мы сплели большой венок из эвкалиптов и гранатов, которые окунули в расплавленный воск, Клер купила несколько упаковок рождественских открыток из глянцевой бумаги с кружевами и золотыми звездами. Радио играло «Лебединое озеро». Мы делали гирлянды из маленьких перчиков чили, втыкали в мандарины цветки гвоздики и завязывали бархатные бантики цвета бренди. Клер купила мне у Джессики Мак-Клинток в Беверли-Хиллз красное бархатное платье с белым кружевным воротником и манжетами. «Смотрится идеально», — сказала она.

Это слово меня пугало. Идеально — значит, слишком хорошо, чтобы быть на самом деле.

Рон вернулся домой, у него не было командировок до самого Нового года. Клер специально ждала его, чтобы мы вместе пошли выбирать елку, как настоящая семья. В машине она объяснила ему, какую елку хочет — ровную, без рваных контуров, с мягкими иглами, не ниже шести футов. Продавец бросился помогать ей, вынимал и развязывал елку за елкой, но после дюжины отвергнутых махнул на нас рукой.

— Я бы вообще елку не покупал, — сказал Рон, глядя на отчаянные поиски Клер. — Иисус родился в Вифлееме, в бесплодной пустыне. Нам надо купить оливу или пальму. Какой-нибудь иерусалимский артишок.

Вдоль стены стояли елки, крашенные краской из баллончиков. Белые, твердые и колючие, словно накрахмаленные снежинки, золотые, розовые, красные, даже черные. Рядом со мной стояла черная елка около трех футов высотой, она казалась обгоревшей. Интересно, кто захочет купить черную елку на Рождество? Нет, кто-нибудь захочет, человеческим странностям нет предела. Кто-нибудь купит в шутку, как продолжение Хэллоуина, нарядит ее пластмассовыми черепами и маленькими гильотинами. Для кого-то это может стать святочным политическим заявлением. А кто-то купит просто ради удовольствия посмотреть, как плачут собственные дети.

Густой хвойный запах напоминал Орегон. Если бы мы могли прямо сейчас вернуться туда, в наш домик с потрескивающей печкой и мягким стуком дождя по крыше. Я отыскала Клер, стоявшую в мучительных раздумьях над почти подходящей елкой, у которой с одной стороны был небольшой пробел в ветках. Клер показала мне этот изъян дрожащим пальцем. Можно повернуть елку этим боком к стене, и никто не заметит, посоветовала я.

— Дело не в этом, — сказала Клер. — Если что-то не так, нельзя просто повернуть изъян к стене. Он все равно скажется.

Я понимала, что она имеет в виду, но убедила ее взять выбранную елку.

Вернувшись домой, Клер объяснила Рону, как она хочет повесить лампочки. Сперва она хотела свечи, но Рон наотрез отказался. Мы развешивали гирлянды из чили и поп-корна, а он смотрел по телевизору футбольный матч «Мексика — Аргентина». Он не стал выключать телевизор, чтобы Клер послушала рождественские гимны и песенки. «Мир мужчин». Даже из кресла поднялся еле-еле, чтобы водрузить на верхушку золотого ангела.

Клер выключила свет, и мы сидели в темноте, глядя на сверкающую елку, пока Мексика обыгрывала Аргентину.

Утром перед сочельником Рону позвонили и сообщили о видении Девы Марии в Байю-Сент-Луис. Ему надо было ехать на съемки. Разразился ужасный скандал. Клер закрылась у себя в комнате. Я чистила на кухне серебро, у Амелии мы в совершенстве овладели этим искусством. Должен был состояться праздничный ужин с хрусталем, серебром, новой скатертью и салфетками. На мне было новое рождественское платье от Джессики Мак-Клинток, в холодильнике лежал гусь, уже набитый яблоками, Клер принесла из «Шале Гурме» настоящий английский бисквит с ромом и взбитыми сливками. У нас были билеты на ночного «Мессию» в «Голливуд-Боул».[52]

Билеты пропали, мы никуда не пошли. Я съела два сандвича с ветчиной и села смотреть «Жизнь прекрасна». Из комнаты вышла Клер, выбросила гуся в ведро. Села рядом со мной и стала смотреть телевизор, наливая себе вишневый ликер рюмку за рюмкой. Она то начинала, то прекращала плакать, кутаясь в клетчатый купальный халат — заранее врученный Роном рождественский подарок. Я тоже выпила рюмку с ней за компанию, ликер был не крепче сиропа от кашля. Через пару часов она приняла снотворное и заснула на кушетке. Храп был похож на стрекот газонокосилки в высокой траве.

Рождественское утро Клер проспала, проснулась в полдень с ужасной головной болью. О Роне мы не говорили, но она не дотрагивалась до его подарков. Мне подарили настоящий рыбацкий свитер, набор акриловых красок, большой альбом о японской ксилографии и шелковую пижаму, как у Мирны Лой в «Тонком человеке».

Мой подарок Клер был очень мал по сравнению со свертками и коробками, оставленными ей Роном.

— Посмотрите. Откройте что-нибудь.

— Я ничего не хочу, — сказала Клер из-под марли, пропитанной уксусом.

— Вот мой подарок. Я его сделала специально для вас.

Клер отложила марлю, сняла с висков тампоны и развернула мраморную обертку, которую я тоже сама раскрасила. Внутри был ее портрет в круглой деревянной рамке. Клер разрыдалась, бросилась в ванную, там ее вырвало. Было слышно, как она икает и задыхается. Я подняла брошенный на диван портрет, нарисованный углем, прочертила по стеклу линию ее высокого круглого лба, изящный наклон скул, острый подбородок, изогнутые брови.

— Клер?

Было слышно, как льется вода. Дверь была приоткрыта. Клер сидела на краю ванной в своем клетчатом красном халате, белее самой зимы, зажав рукой рот и глядя в окно. Старалась загнать слезы внутрь. Другой рукой она обхватила себя за талию, — казалось, чтобы не развалиться надвое. Я не знала, что делать, когда она становилась такой. Можно опустить взгляд в пол, на розовый кафель, пересчитать блестящие квадратики. От ванны до батареи двадцать четыре, от двери до раковины тридцать. Орнамент был цвета вишневых леденцов от кашля, его оттеняли светло-коричневые клинышки. Лебедь на стекле, закрывающем душ, печально склонил голову.

— Мне нельзя пить. — Клер прополоскала рот, набрав в ладошку воды. — От этого всё только хуже. — Она вытерла полотенцем лицо и ладони, взяла меня за руку. — Ну вот, и тебе я испортила Рождество.

Уложив ее на кушетку, я открыла новые краски, смешала цвета на палитре и, взяв лист плотной бумаги, наполовину черный, наполовину красный, нарисовала пламя, как на обороте альбома Леонарда Коэна. По радио женский голос пел «Аве Мария».

— Что значит «аве»? — спросила я.

— Птица, — сказала Клер.

Женский голос был птицей, летящей в порывах горячего ветра, измученной борьбой с ним. Я нарисовала ее черной, бьющейся в огне.

Когда Рон вернулся из Нового Орлеана, Клер не вставала. Не убиралась, не ходила в магазин, не готовила, не меняла белье, не красила губы. Не пыталась что-то склеить. Просто лежала на кушетке в красном купальном халате, поставив бутылку с ликером на столик у изголовья. Целыми днями она прихлебывала из рюмки, ела тосты с корицей, оставляя на блюдце корочки, и слушала оперу. Вот что ей теперь было нужно, как воздух, — рассказы об истерической любви и неминуемых предательствах, где женщины все как одна или закалывались, или принимали яд, или их кусали змеи.

— Ради бога, оденься хотя бы, — сказал ей Рон. — Не заставляй Астрид на это смотреть.

Зачем он делает меня предлогом для этой ругани? Почему он не может сказать: «Я волнуюсь за тебя», «Я тебя люблю», «Тебе надо повидаться с кем-нибудь»?

— Астрид, я тебя смущаю? — спросила Клер. Трезвая, она никогда не поставила бы меня в такое положение.

— Нет, — сказала я. Но это была неправда. Мне было неприятно, что они так играют мной, передают туда-сюда, как блюдо за столом.

— Она говорит, я ее не смущаю.

— Ты смущаешь меня, — сказал Рон.

Кивнув, Клер наклонилась над столиком и сделала глоток. Мигающие лампочки на елке освещали ее лицо.

— Наконец мы к чему-то пришли. — Она глубокомысленно подняла палец. — Скажи мне, Рон, я всегда смущала тебя? Или это результат недавних событий?

Пьяная, она очень смешно разговаривала, слова будто путались в губах, верхняя накрывала нижнюю, как у Сэнди Деннис в «Кто боится Вирджинии Вульф?». Сопрано из проигрывателя начало большую красивую арию, после которой героиня должна была покончить с собой, — «Мадам Баттерфляй» или «Аида», не помню. Клер закрыла глаза, стараясь уйти целиком в этот голос. Рон выключил проигрыватель.

— Клер, мне было необходимо уехать. Это моя работа, — объяснял Рон, стоя над ней с поднятыми, протянутыми вверх ладонями, точно оперный певец. — Мне самому неприятно, что я уехал на Рождество, но это рождественский сюжет. Я не мог ждать до февраля, понимаешь?

— Знаю я твою «работу», — сказала она тем безжизненным голосом, которого я терпеть не могла.

— Не надо. — Рон поднял вверх гладкий розовый палец.

Мне хотелось, чтобы Клер вцепилась в него зубами, откусила совсем, но вместо этого она посмотрела в рюмку, допила остатки ликера, с пьяной аккуратностью поставила рюмку на столик и поглубже закуталась в мохеровое одеяло. Теперь Клер постоянно мерзла.

— Она ездила с тобой? Блондинка, как там ее, Синди. Или Кимми.

— Ах, вот что. — Рон отвернулся, начал собирать с пола грязные салфетки, пустые стаканы, вазочки, полотенца. Я сидела на кушетке в ногах у Клер, мне хотелось, чтобы он убрался подальше. — Господи, как я устал от твоей паранойи. Мне давно пора завести роман, чтобы эти разговоры имели хоть какое-нибудь оправдание. По крайней мере, развлекался бы в перерывах между допросами.

— Зато она тебя не смущает. — Клер смотрела на него красными от слез глазами из-под тяжелых век. — Тебя не смущает, что ты с ней путаешься.

— Бла-бла-бла. — Он нагнулся за ее пустой рюмкой.

Прежде чем я поняла, что происходит, Клер вскочила на ноги и дала ему пощечину. Отлично, подумала я, ей давно было нужно это сделать. Но вместо того, чтобы высказать все, Клер осела обратно на кушетку, уронив руки, и заплакала, беспомощно всхлипывая. Всей ее силы хватило только на эту пощечину. Жалость и отвращение переполняли меня.

— Астрид, я прошу прощения. Ты не могла бы оставить нас? — спросил Рон. Я посмотрела на Клер — хочет ли она, чтобы я не уходила из комнаты, стала свидетелем? Но она продолжала всхлипывать, даже не закрывая лицо.

— Пожалуйста, — уже тверже сказал он. Вернувшись к себе, я громко закрыла дверь, но тут же приоткрыла ее, когда опять послышались их голоса.

— Ты же обещала, — сказал Рон, — если мы возьмем ребенка.

— Я ничего не могу поделать, — прошептала Клер.

— Не думаю. В таком случае ее надо отослать.

Я вслушивалась изо всех сил, но ответа не было.

Почему Клер молчит? Мне хотелось увидеть ее, но Рон все загораживал. Я представила ее лицо, пьяное, с пятнами на щеках, с распухшим носом, натертым крахмальным платком. Что было в ее глазах? Ненависть? Мольба? Смятение? Я ждала от нее защиты, уговоров, хоть чего-нибудь, но Клер молчала.

— Это не помогает, — продолжал он.

Меня не столько поражало то, что он мог вот так запросто предложить отправить меня обратно, как взятого из приюта щенка, который роет ямы во дворе и портит ковер, сколько его рассудительный тон, заботливый, но отстраненный, как у врача. Это единственный разумный выход, звучало в голосе Рона, если задуманное не помогает.

— Может быть, это ты не помогаешь, — сказала она, вновь потянувшись за бутылкой. Рон вырвал ее из рук Клер, бутылка покатилась по деревянному полу.

— Я ненавижу твои постоянные позы, — сказал Рон. — Кого ты теперь из себя воображаешь, оскорбленную главу матриархального рода? Господи, она же заботится о тебе. Мы не для того ее брали.

Он врал. Именно для этого. Чтобы заботиться о ней, присматривать за ней, чтобы ей не было одиноко, когда он уезжал. Почему Клер об этом не скажет? Почему она не может ему сопротивляться?

— Нельзя ее отправлять обратно, — только на это Клер и хватило. — Куда она пойдет?

Это не тот вопрос, который следует задать. Клер!

— Ей найдут место, я уверен, — сказал Рон. — Но посмотри на себя. Ты разваливаешься на части. Опять. Ты мне обещала, но вот к чему мы пришли. И опять я должен все бросить и собирать тебя по кускам. Что ж, я предупреждаю тебя, если мне опять придется склеивать обломки, ты тоже должна будешь чем-то пожертвовать.

Спокойный, рассудительный тон. Он полностью сваливал вину на нее.

— Ты все отнимаешь, — опять всхлипывания. — Ты оставляешь меня ни с чем.

Рон отвернулся, и мне стало видно его лицо — сплошное отвращение.

— Господи, до чего ты плохая актриса. — Он скривил губы. — Я чуть не забыл.

Он шагнул в сторону, я увидела Клер — закрыв уши руками, подтянув колени к подбородку, она раскачивалась вперед-назад, повторяя: «Зачем ты все отнимаешь? Зачем тебе это нужно?»

— Наверно, ты хочешь подумать, — сказал он. — Я подожду.

Услышав его шаги, я притворила дверь. Рон прошел мимо по коридору. Когда я снова выглянула, Клер лежала на кушетке, натянув на голову мохеровое одеяло. Слышались ее стоны.

Я закрыла дверь и в растерянности села на стул. Опять моя вездесущая мать. Зачем они хотят это сделать? Почти два года я заботилась о Клер. Это мне она все рассказывала, это я волновалась за нее, выполняла ее ритуалы, унимала ее страхи, пока он охотился за полтергейстами и явлениями Девы Марии. Как можно выгнать меня после этого? Решив поговорить с Роном, сказать, что так нельзя, я открыла дверь. Он шел по коридору из спальни с дорожной сумкой через плечо и портфелем в руке. Увидел меня, но его глаза скользнули в сторону, как металлические двери; он прошел в гостиную.

Казалось, Клер не могла побледнеть сильнее, чем была, но увидев Рона с сумками, она стала белее пудры. Когда она поднялась с кушетки, одеяло скользнуло на пол, показался купальный халат, весь мятый и перекрученный, мелькнуло белье под ним.

— Не уходи! — Она вцепилась в вельветовый пиджак Рона. — Не бросай меня. Я тебя люблю.

Рон вздохнул, на секунду мне показалось, что он передумает, но он сдвинул темные брови и отвернулся, сбрасывая ее руки.

— Тебе надо принять решение.

— Пожалуйста, Рон. — Клер опять схватилась за него, но выпито было слишком много. Руки соскользнули, и она упала на колени. — Пожалуйста!

Я вернулась к себе, легла на кровать, уткнувшись в подушку. Невыносимо было бы смотреть, как она ползает за ним, хватает его за ноги, умоляет, выходит, шатаясь, за дверь в своем распахнутом рождественском халате. С улицы послышался ее голос — плач, обещания исправиться, обещания сделать что угодно. Потом хлопок двери «альфа-ромео», шум заработавшего двигателя, удаляющийся шорох колес по дорожке — все это на фоне ее жалобных просьб. Наверняка миссис Кромак таращится из-за своих голубых штор, мистер Леви изумленно покачивает головой в хасидской шляпе.

Клер вернулась в дом и позвала меня. Я накрыла голову подушкой. Размазня, билось у меня в голове. Предательница. Она стояла прямо за дверью моей комнаты, но я не отзывалась. Клер отказалась от меня ради него, она все что угодно сделала бы, чтобы его не потерять. Как моя мать, когда любила Барри.

— Астрид, пожалуйста, — просила за дверью Клер, но я не слушала. «Боже тебя упаси заболеть добротой». Нет, эта болезнь не грозит мне.

Наконец Клер ушла к себе и закрыла дверь. Я презирала ее за то, что она ползала перед ним, и себя ненавидела за это отвращение, за то, что я понимала чувства Рона. Я ненавидела нас троих, лежа на кровати и слушая ее плач. Целую неделю Клер больше ничем не занимается, только плачет. «Двадцать семь названий слез».

Запел Леонард Коэн, спрашивая Клер, слышала ли она, как поет ее хозяин. Бесконечное, круг за кругом, повторение этого вопроса. Мне хотелось запечатать себя в бутылку и залить сургучом, пока у меня осталось хоть что-то, не отданное Клер. Я должна вернуть все обратно, или меня разорвет пополам, как шарф, прищемленный дверцей машины.

Как я презирала сейчас ее слабость. Именно так, как наставляла мать. Беспомощность Клер меня отталкивала. Надо было бороться, но Клер неспособна постоять даже за себя. Я не могу спасать нас обеих. На столе стояла моя фотография с пойманной форелью. Какое счастливое лицо. Только по этому счастью в глазах можно было понять, что долго такая жизнь не продлится. Хорошее не бывает долгим. Разве я не узнала это на собственном опыте? «Собирай вещи», — сказала мать. А ведь мне осталось меньше года, и впереди маячил колледж.

Потом я вспомнила, как Клер возила меня в Калифорнийский институт искусств — посмотреть, захочу ли я туда поступать. Даже взяла для меня бланк заявления. Как она убедила меня пересдать прошлогодние экзамены, помогала с уроками, возила в музей каждый четверг. Если у меня вообще есть какое-то будущее, то им я обязана Клер. Но перед глазами опять встала картинка — Клер на коленях, умоляющая Рона вернуться, — и отвращение опять захлестнуло. «Астрид, помоги мне. Астрид, склей обломки». Как я могу это сделать? Нельзя было так верить в ее защиту, пора наконец посмотреть правде в глаза.

Примерно час я читала книгу о Кандинском, испытывая на черновике его идеи о форме и упругости предметов. Смотрела, как увеличивается напряжение линии, когда она приближается к краю листа. Завывания Коэна я старалась не слушать. Клер, наверно, уснула. Может быть, утром ей станет легче.

Я рисовала, пока не стемнело, потом включила свет. Покрутила пирамиду, висящую над моим столом на шнурке. Нелепая пирамида, которой мать так ловко запудрила Клер мозги. Закрывая книгу о Кандинском, я не смогла избежать взгляда на дарственную надпись. «Астрид, со всей моей любовью. Клер».

Слова прошли сквозь меня, как ток, и замкнули мое детское возмущение. Если у меня было в жизни что-то хорошее, то благодаря Клер. Если я хоть минуту считала себя стоящим человеком, то потому, что в этом меня убедила Клер. Если я могла сейчас думать о будущем, то только потому, что Клер верила в него. Клер вернула мне мир. А что я делала сейчас, когда была ей нужна? Опускала решетки на окна, запасала продовольствие, опутывала нору колючей проволокой.

— Клер? — Я подошла к ее двери, подергала, но она была заперта. Клер никогда не запиралась до этой ссоры, только если они с Роном занимались любовью. Я постучала. — Клер, с вами все в порядке?

Она что-то сказала, но я не разобрала слов.

— Клер, откройте! — Я завертела ручку. И вдруг услышала, что она говорит:

— Прости. Прости меня. Черт возьми, я так перед тобой виновата.

— Клер, откройте, пожалуйста. Я хочу с вами поговорить.

— Уходи, Астрид. — Этот пьяный голос я почти не узнавала. Странно, я думала, она должна уже протрезветь или отключиться. — Запомни мой совет. Держись подальше от конченых людей.

Слышались сухие всхлипы, икание, то ли смех, то ли рвотные позывы — через дверь казалось, что Клер скептически хмыкает.

Вы не конченый человек, просто вам надо пройти через разрыв. Я хотела сказать это вслух, но не смогла. Клер сама знала. Что-то было нарушено у нее внутри, испорчено что-то главное. Она похожа на большой бриллиант с мертвой точкой внутри. Я должна была вдохнуть жизнь в эту мертвую точку, но у меня не получилось. Не помогло. Она все равно позовет Рона, куда бы он ни уехал, и скажет: «Ты прав, давай отправим ее обратно, я не могу жить без тебя».

— Не отправляйте меня обратно, — сказала я через дверь.

— Твоя мама была права. — Слова слипались у нее во рту. За дверью что-то с грохотом упало. — Я дура. Меня тошнит от самой себя.

Моя мать. Опять она все разрушает. Все письма, которые удалось перехватить, я отправила обратно, но что-то, видимо, попало в руки Клер. Я опустилась на пол и схватилась за живот, как раненая, пихающая обратно вывалившиеся внутренности. Вдруг нестерпимо захотелось вернуться к себе, броситься на кровать, под теплое одеяло, и заснуть. Но я поборола это желание, стараясь придумать, что можно сказать Клер.

— Она вас совсем не знает.

Ее кровать скрипнула, послышались нетвердые шаги.

— Он не вернется, Астрид, — сказала она из-за двери. Голос доносился до меня, сидящей на полу, как сквозь радиопомехи. — Теперь он со мной разведется.

Надеюсь, что так. Тогда у нее, у нас двоих будет шанс выжить, — тихо, без его приездов, без шлейфа страха и подозрительности, без фальшивой надежды, без разбитого Рождества, без возвращений Рона как раз в тот момент, когда Клер начинала привыкать к его отсутствию. Это было бы великолепно. Она больше не будет притворяться, затаивать дыхание, прислушиваться к его телефонным разговорам.

— Вы знаете, Клер, это не самая худшая вещь на свете.

Послышался пьяный смех.

— Семнадцать лет! Скажи мне, малыш, какая же самая худшая вещь на свете?

Мой палец бродил по изгибам древесного узора на двери. Попробуйте пожить в приемных семьях, когда мать в тюрьме, чуть не сказала я. Попробуйте сделать что-нибудь, когда единственный человек, которого вы любите, съезжает с катушек. Попробуйте очутиться в самом замечательном доме из всех, где вам приходилось жить, и услышать разговор о том, что вас отсылают обратно.

И все-таки я никогда не хотела бы стать Клер. Лучше уж быть такой, как я, даже моей матерью, запертой в тюрьме на всю жизнь, задыхающейся от собственной злобы, чем стать Клер, боящейся грабителей и насильников, сокрушающейся из-за мелких зубов и дурных знаков. Лучше быть кем угодно, чем мучиться, что глаза якобы несимметрично посажены и приемная дочь убила рыбу молотком, гадать, любит тебя муж или нет, любил ли когда-нибудь вообще или думал, что ты — это другая женщина.

Я хотела прижать ее к себе, защитить, но что-то у меня внутри отталкивало Клер. Это же Клер, она любит тебя, твердила я себе, но больше этого не чувствовала. Ведь она даже о себе не могла позаботиться. Океан уносил меня прочь, Клер протягивала мне руку, стучала в комнату, хотела войти. Не в моих силах дальше спасать ее. Древесный лабиринт, по которому я вела пальцем, кончился тупиком, «павлиньим глазом».

— Моя мать сказала бы, что самая худшая вещь на свете — потеря уважения к себе.

Из-за двери опять послышались рыдания. Мучительные, отчаянные, я чувствовала их у себя в горле. Клер стукнула в дверь кулаком. Или, может быть, головой. Это было невыносимо. Я должна была отступить, спрятаться во лжи.

— Клер, вы же знаете, Рон вернется. Не расстраивайтесь, он же вас любит.

Мне все равно, вернется он или нет. Рон хотел отослать меня обратно, и я надеялась, что он расшибет в лепешку свою «альфа-ромео», так гармонирующую с его седыми волосами.

— Если бы я знала, что такое уважение к себе, — сказала Клер из-за двери, — тогда, может быть, я ощутила бы его потерю.

Как мне хотелось спать. Глаза закрывались. Прислонившись головой к двери, я тупо смотрела на мигающие елочные лампочки в гостиной, на иголки, присыпающие неразвернутые подарки.

— Вы хотите поесть? Принести вам чего-нибудь?

Клер ничего не хотела.

— Я пойду возьму что-нибудь в холодильнике. Сейчас вернусь.

Сделав сандвич с ветчиной, я зашла в гостиную. Пол был усыпан иголками, они хрустели под ногами. Бутылки с ликером не было, видимо, Клер унесла ее к себе. Кажется, похмелье растянется на всю жизнь. Нарисованный мной портрет валялся на кофейном столике. Я отнесла его к себе в комнату, поставила на стол. Глядя в темные глаза на портрете, я слышала ее голос: «Что ты хочешь, Астрид, бриошь или круассан? Куда бы ты поехала, если бы могла отправиться в любую страну мира?» Я провела пальцем по нарисованному лбу, круглому, высокому, как у готических мадонн. Опять вернулась к двери Клер, постучала.

— Клер, пустите меня.

Послышался скрип кровати, ее попытки встать и проковылять три шага до двери. Клер нащупала замок. Я открыла дверь, и она упала обратно, поползла под одеяло, как слепое животное в нору. Слава богу, она больше не плакала, она вот-вот должна была заснуть. Я выключила Леонарда Коэна.

— Как я замерзла, — промямлила Клер. — Иди сюда.

Я забралась к ней, прямо в одежде. К ногам прижались ее холодные ступни, тяжелая голова опустилась мне на плечо. Подушка пахла вишневым ликером, немытыми волосами и «Л'эр дю тан».

— Побудь со мной. Обещай, что никуда не уйдешь.

Сжимая ее ледяные руки, я лежала рядом с ней и смотрела, как она засыпает, при свете лампы на столике. Клер теперь никогда не выключала ее. Рот открылся, послышался низкий тяжелый храп. Все будет нормально, сказала я себе. Вернется Рон домой или не вернется, мы с Клер выкарабкаемся. Он не отошлет меня обратно. Рон просто не хотел замечать, как серьезно ее положение. Именно это ему и было нужно — хорошая демонстрация.

21

Когда я проснулась, Клер еще спала. Стараясь не тревожить ее, я встала и пошла на кухню. Было тихое, солнечное, ясное утро. Заливая молоком хлопья, я порадовалась, что Рона нет. Будь он здесь, то и дело раздавались бы телефонные звонки, завывания кофемолки, Клер с нарисованной улыбкой пошла бы готовить завтрак. Я решила подольше оставаться в шелковой пижаме. Достала новые краски и стала рисовать солнечные квадраты на досках пола, большие, как желтые подносы, взбирающиеся по шторам лучи. Мне нравилось это утро. Помню, как я играла с солнечными зайчиками на кухне нашей с матерью квартиры, пока мать еще спала. Маленькая, я сидела, прислонившись к корзине с бельем, и совала в солнечное пятно ладони, блестящую ложку. Помню, как падали из окна лучи, помню ласковое тепло на ладони.

Закончив, я пошла проведать Клер. Она еще спала. В комнате были серые сумерки, утренний свет не проникал сквозь закрытые жалюзи на застекленных дверях, выходящих на запад. Было душно. Клер лежала, вытянув руку на одеяле. Рот был открыт, но она больше не храпела.

— Клер? — Я приложила щеку к ее щеке. От нее пахло вишневым ликером и чем-то металлическим. Она не шевельнулась. Я тихонько потрясла ее за плечо. — Клер!

Ни звука, ни малейшего движения. У меня вдруг встали дыбом волоски на руках и на шее — не было слышно, как она дышит.

— Клер! — Я трясла уже сильнее, но ее голова только моталась, как у игрушечного жирафа Оуэна. — Клер, проснитесь! — Я приподняла ее за плечи и резко отпустила. — Клер!! — кричала я ей в лицо, надеясь, что она откроет глаза, положит ладонь на лоб и скажет: «Не кричи, у меня голова болит». Нет, это невозможно. Она притворяется, играет. — Клер!! — кричала я еще громче, прикладывая ладони к ее груди, отчаянно прислушиваясь к дыханию. Ничего.

Я посмотрела на прикроватный столик, обвела взглядом пол. Далеко в углу, рядом с пустой бутылкой из-под ликера, валялся пузырек с таблетками. Вот что упало и покатилось, когда мы с Клер вчера разговаривали через дверь. Пузырек был открыт, таблетки высыпались — маленькие розовые бусинки. «Буталан», значилось на этикетке. От бессонницы. Не принимать вместе с алкогольными напитками. Не работать с машинами и механизмами.

Звуки, вырвавшиеся у меня из горла, даже криком уже нельзя было назвать. Как мне хотелось швырнуть что-нибудь в жирные, заплывшие глаза Бога. Я швырнула коробку с салфетками. Латунный колокольчик. Выключив лампу на столике, я достала из-под кровати ящичек с магнитом и в ярости швырнула его к окну. Ключи, ручки, ножницы Рона покатились по полу. Склеенные полароидные фотографии. Зачем?! Я сорвала жалюзи с французских дверей, в комнату хлынул свет. Вынув из-под кровати модельный башмачок Клер с высоким каблуком, я ударила по оконному стеклу. На руке появилась кровь, но я ничего не чувствовала. Взяла ее серебристую щетку для волос и швырнула в круглое зеркало — с оттяжкой, как в бейсболе. Схватила телефон и колотила им о подголовник кровати, пока он не развалился у меня в руках, оставив на дереве розоватые зазубрины.

Измученная, я не знала, что еще сломать или швырнуть. Села на кровать и взяла Клер за руку. Какая холодная. Я приложила ее к своей мокрой горячей щеке, стараясь согреть, отвела с лица темные волосы.

Клер, если бы я только знала. Моя прекрасная идиотка Клер. Я положила голову ей на грудь, где не билось сердце. Мое лицо было совсем рядом с ее лицом на подушке, я старалась почувствовать дыхание, которого не было. Какая бледная. Холодная. На ледяной, чуть-чуть обветренной руке свободно крутилось обручальное кольцо. Велико. Я покрутила его, поцеловала холодную ладонь, все эти линии, из-за которых она так расстраивалась. Одна, тонкая, но глубокая, шла от края ладони и пересекала линию жизни. Такой рисунок означает трагическую случайность, говорила Клер. Я провела по ней пальцем, скользким от слез.

Трагическая случайность. Невыносимо было так думать, но это возможно. Вполне возможно, что Клер не собиралась умирать. Вряд ли она стала бы обставлять свою смерть таким образом, даже голову не помыв. Нет, она приготовилась бы, все было бы идеально. Написала бы письмо с пятью объяснениями, десятью извинениями. Может быть, вчера она просто хотела уснуть.

Из горла вырвался смех, горький, как белладонна. Да, это могло быть трагической случайностью. А что вообще не случайность? Кто — не случайность?

Я покатала в руке пузырек. Таблеток осталось около половины. Butabarbitol sodium, сто миллиграмм. Он жег мне ладонь. Всегда случается самое худшее, зачем я старалась об этом забыть? Теперь это не просто пузырек, это дверь. Взбираешься на круглое горлышко и ныряешь, чтобы оказаться в совершенно другом месте. Можно выйти из игры. Обменять фишки и выйти.

Розовые бусинки поблескивали внутри. Я знаю, как это сделать. Надо принимать их постепенно, не как в кино, где снотворное пьют горстями. От этого только вырвет. Надо выпить одну, подождать несколько минут, потом еще одну. Запить вишневым ликером. Одну за другой, пара часов — и ты заснешь, все будет кончено.

В доме было тихо. Слышалось тиканье часов у нее на столике, шорох проезжающих машин. В разбитое окно лился свежий воздух. Клер лежала на подушке в цветочек с открытым ртом, яркий утренний свет подчеркивал красный купальный халат. Я потерлась щекой о мягкий ворс этого халата, который Рон подарил ей, который она столько дней не снимала. Господи, как меня тошнило от этого халата, от его веселеньких красных клеток. Он всегда был слишком ярким для Клер, он не шел ей. Рон ничего о ней не знал.

Щелкнув крышкой, я бросила пузырек на кровать. Надо снять с нее этот халат, пока никто не пришел. Это самое меньшее, что я могу сделать. Я стянула одеяло на пол. Халат был весь перекручен, на спине сбился в ком. Развязав пояс, я сняла его с Клер — какая она была худенькая, какая белая в потоке света из окна, каждое ребрышко отчетливо просматривалось. Я медленно опустила ее на подушку — тихо, тихо, — невозможно было смотреть ей в лицо. Она напоминала Христа из грушевого дерева. В шкафу я нашла розоватый ангорский свитер, он гораздо больше шел Клер — приглушенный цвет, нежная мягкая шерсть. Как мне нужны были теперь мягкость и нежность. Я потерлась лицом о свитер, слезы закапали на него. Усадить Клер было трудно, мне пришлось прислонить ее плечом к себе. Вдыхая запах ее волос и духов, я едва могла дышать, но все-таки как-то продела ее голову в воротник, руки в рукава, опустила мягкую шерсть вдоль холодного твердого тела. Потом села рядом и обняла ее, уткнувшись в шею.

Я уложила ее на подушку, как сказочную принцессу в хрустальный гроб. Поцелуй должен был разбудить ее. Не сработало. Я закрыла ей рот, разгладила простыни и одеяло, нашла в свалке на полу серебристую щетку и расчесала ей волосы. Это немного успокаивало — я расчесывала Клер волосы, когда она была жива. Она даже со мной не попрощалась. Когда мать уходила, она тоже никогда не оглядывалась.

Надо было позвонить Рону, я понимала. Но мне не хотелось делить ее с ним, мне хотелось, чтобы Клер была только со мной еще хоть немного. Когда Рон приедет, я навсегда останусь без нее. Он даже не знал ее, черт возьми. Подождет.

Мысль о том, что я была совсем рядом с ней в момент смерти, не шла из головы. Если бы я вовремя проснулась. Если бы только я хоть на минуту представила, что может произойти. Мать всегда говорила, что у меня отсутствует воображение. Клер звала меня, и я к ней не вышла. Даже дверь не открыла. Сказала ей, что самая худшая вещь на свете — потеря уважения к себе. Как я могла ей такое сказать? Господи, разве это самая худшая вещь на свете? Далеко не самая худшая. Даже рядом не стояла.

За окном в саду шевелилась под ветром трава, не стриженая, но ярко-зеленая на скупом зимнем солнце. Китайский вяз плакал, как ива, по ветвям стекали крошечные капельки. Луковичные уже отошли, но розы цвели бешено — ярчайший красный «М-р Линкольн», бледная «Пристина» с нежными прожилками. Земля вокруг них была усыпана красными и белыми лепестками. Комната пропиталась запахом «Л'эр дю тан», флакон которого я разбила. Его крышка, голубки из дымчатого стекла, выглядела теперь как макет надгробия.

В ящике стола лежал гербарий с засушенными цветами, которые Клер собрала этим летом, гуляя вдоль Маккензи. Как она тогда была счастлива — в китайской шляпе, завязанной под подбородком, с холщовой сумкой, полной находок и открытий. Вот они, ее открытия, подписанные круглым изящным почерком, заботливо прикрепленные к картонным листам коричневой тесемкой, — «венерин башмачок», «кизил», «шиповник собачий», «рододендрон», со своими пестиками и тычинками.

«Чего тебе хочется, Астрид? О чем ты думаешь?» Больше никто меня об этом не спросит. Я погладила волосы Клер, ее темные брови, нежные веки, изящные линии скул и глазных впадин, острый кончик подбородка, похожий на верхний край падающей капли. Если бы только я вышла к ней сразу. Не заставляла ее ждать. Как можно было оставить ее одну с этим двойным отвращением, моим и Рона. Она всегда боялась оставаться одна.

В десять принесли почту. В одиннадцать миссис Кромак начала свой ежедневный урок игры на электрическом органе. Вместе с ней завопил попугай.

Репертуар был хорошо знаком нам. «Зип-э-ди-ду-да». «Ничто не сравнится с шоу-бизнесом». «Чаттануга чу-чу». Миссис Кромак нравились гимны штатов: «Гэри, Индиана», «Айова Стабборн», «Калифорния, вот я», «В Канзас-сити все бывает вовремя». Каждый раз она делала те же самые ошибки, путала те же ноты. «Она это делает специально, чтобы свести нас с ума, — сказала бы Клер, — на самом деле она умеет играть». Но Клер больше не придется это слушать.

В двенадцать включился вентилятор. В час матери пришли забирать детей из детского сада, с улицы слышались звонкие детские голоса и жалобный гортанный говор соседок-хасидок. Как Клер боялась этих простых женщин в длинных юбках с их выводками, заносчивыми сыновьями и толстыми туповатыми дочерьми, ходящими робкими гусиными стайками с бантиками в волосах. Клер всегда думала, что они пытаются сглазить нас. Попросила меня накрасить ладонь синей краской и приложить к белой штукатурке над звонком — помогает от дурного глаза.

Я задела коленом ногу Клер и тут же отпрянула. Нога у нее окоченела. Теперь она далеко, проходит сквозь семь небес, поднимается к Богу. Я погладила чудесный нос с острым кончиком, гладкий лоб, ямку на виске, в которой уже не бился пульс. Никогда она не казалась такой спокойной, такой уверенной в себе. Больше не старается никому угодить.

Клер любила меня, но сейчас она была как чужая.

С часа тридцати до четырех пятнадцати телефон звонил пять раз. Клер пропустила назначенную стрижку у Эмили. Два раза кто-то ошибался. Друзья Рона собирались посидеть в кафе. Телефонная компания сообщала о задержке телефонных счетов на имя Ричардсов. Каждый раз, как звонил телефон, мне казалось, что она вскочит и побежит снимать трубку. Клер не могла не отвечать на звонки, даже если точно знала, что звонят не ей. Могли предложить работу, хотя она давно перестала ходить на пробы. Могла позвонить подруга, хотя подруг у нее не было. Иногда она ввязывалась в долгий бессвязный разговор с телефонным продавцом ценных бумаг, агентом по недвижимости, торговым представителем.

Как это может быть, что ее больше нет? Я этого не понимала. Что будет с ее изящной манерой открывать банки — одним ловким жестом, как оркестровый перкуссионист касается треугольника? С красноватыми бликами у нее в волосах? С двоюродной бабушкой, медсестрой в сражении у Ипра? Все это было теперь только у меня, как коробка с бабочками. Кто еще знал, что Клер ставила зеркала на крышу, что ее любимые фильмы — «Доктор Живаго» и «Завтрак у Тиффани», что ее любимый цвет — синий индиго? Ее счастливое число — три, она терпеть не могла кокосы и марципан.

Вспомнилось, как мы с ней ездили в Калифорнийский институт искусств. Как я пугалась студентов, щеголяющих своими забавными стрижками и безвкусными рисунками. Учеба стоит десять тысяч долларов в год. «Не думай о деньгах, — сказала Клер. — Это хорошее место. Если, конечно, ты не захочешь поехать на восток». В ноябре мы послали им заявление о приеме. Теперь мне придется об этом забыть.

Скрестив ноги, я сидела рядом с Клер на кровати и считала розовые бусинки. «От бессонницы». Еще много осталось. Больше чем достаточно. Единственного человека, который когда-то обо мне думал, больше нет. Моя мать? Ей нужно только обладание. Мать думала, если ей удастся убить Клер, она получит обратно мою душу и будет дальше редактировать ее. Темное кольцо скляночного горлышка притягивало меня. Вот кроличья нора, можно забраться туда и спрятаться. «Мы не знаем, когда может прийти спасение». Нет, я уже знала. Спасение пришло, но я повернулась спиной, и оно пропало. Я столкнула с яхты своего спасителя. Я позволила панике овладеть собой и теперь пожинала отчаяние.

Я смотрела, вертя пузырек в руках, на нежный румянец зимнего неба. Бледно-розовый оттенок неуверенно проступал сквозь синюю дымку, качались симметрично обрезанные ветки плакучего вяза. Как рано заходит солнце. Клер любила закат, его тонкую грусть, любила сидеть под вязом, смотреть на небо сквозь его темные ветки.

В конце концов я решила не пить снотворное. Это казалось слишком напыщенным, театральным жестом. Кроме того, разве я вправе забыть, как отвернулась от нее? Нет, я этого не заслуживаю. Так было бы слишком просто — преступления смываются забвением и смертью. Теперь я стала хранительницей ее коробки с бабочками. Отложив пузырек, я набрала номер пейджера Рона, отправила «999», что означало чрезвычайную ситуацию. Села на кровать рядом с Клер и стала ждать.

Рон сидел рядом со мной на кровати. Плечи у него провисли, как спина старой лошади, он уткнулся лицом в ладони, будто уже не мог смотреть ни на что.

— Ты же должна была смотреть за ней.

— Это вы ее бросили.

Он глотнул воздух и задрожал от рыданий. Я никогда не думала, что мне может быть жалко Рона, но сейчас это было так. Я положила руку ему на плечо, он накрыл ее ладонью. Мне стало вдруг ясно, что я могу утешить его. Погладить, сказать: «Вы не виноваты. Ей нельзя было помочь, как бы мы ни старались». Именно это сделала бы Клер. Можно было бы склонить его к себе, внушить ему любовь. Может быть, он оставил бы меня в доме.

Держа меня за руку, Рон смотрел на ее шелковые тапочки рядом с кроватью.

— Сколько лет я этого боялся. — Он прижал к щеке мою ладонь, слезы покатились по ней, скапливаясь между пальцами. Клер на моем месте утешала бы его. — Я ее очень любил. Я не святой, но я любил ее. Ты просто не знаешь.

Он поднял на меня красные глаза, ожидая ответной реплики. «Да, Рон, я знаю, ты ее очень любил». Клер так сказала бы. В ушах звучал и голос Оливии, ироничный, подталкивающий. Рон мог обо мне позаботиться. «Мир мужчин».

Но я не могла заставить себя произнести эти слова. Клер умерла. Разве важно теперь, как он ее любил? Отняв у него руку, я встала и начала собирать разбросанные по полу вещи. Рядом с кроватью валялась его электронная ручка. Я бросила ее на колени Рону.

— Клер ее все время прятала. В ящичке. Вы совсем не знали ее.

Рон наклонился над ней, тронул темные волосы, расчесанные мной, провел ладонью по мягкому рукаву.

— Ты можешь оставаться, — сказал он. — Не беспокойся ни о чем.

Именно то, что я хотела услышать еще со вчерашнего дня. Но теперь, когда Рон произнес эти слова, стало ясно, что мне будет лучше на бульваре Сансет с такими же бездомными, даже на облитом мочой одеяле у церковных ступенек, даже если придется есть из мусорных баков. Без Клер я не смогу здесь оставаться. Я никогда не смогу подавать ему нужные реплики, приклеивать на лицо улыбку, прислушиваться к шуршанию его машины на дорожке. В круглом зеркале Клер я увидела свое лицо — жесткое, разрезанное черными трещинами. Рон тянулся к нему, но оно было вне досягаемости.

Отвернувшись, я смотрела на наше отражение в разбитом стекле дверей: я в шелковой пижаме, Рон на постели, Клер, залитая светом прикроватной лампы, впервые совершенно равнодушная к нам обоим.

— Почему вы так мало любили ее?

Он уронил руку на одеяло и покачал головой. Никто не знает, почему. Никто никогда не знает, почему.

В этот раз я гораздо дольше упаковывала вещи, чем когда уезжала от Амелии. На кровати лежала одежда, которую Клер покупала мне, книги, дюреровский кролик. Я забирала все. Чемодан был только один, и все остальное я уложила в пакеты из супермаркета. Их понадобилось семь штук. В кухне я вытащила из морозилки сумочку с драгоценностями и взяла кольцо с аквамарином. Клер оно всегда было велико, и ее матери тоже, но мне было совсем как раз.

Социальный работник, пожилая белая женщина в джинсах и с жемчужными серьгами, приехала почти в полночь. Джоан Пилер уже не работала в моей Службе опеки, перевелась в «Фокс» год назад. Рон помог мне отнести пакеты в фургон.

— Прости меня. — Он вытащил бумажник, сунул деньги мне в руку. Две банкноты по сто долларов. Мать швырнула бы их ему в лицо, но я спрятала в карман.

Я смотрела в окно фургона, как удаляется дом, как он становится меньше и меньше в безлунной темноте. Вот и конец, так должно было случиться. Маленький голливудский домик среди огромных белоствольных сикоморов. Сам черт не знает, что теперь со мной будет.

22

Детский центр «Мак-Ларрен» стал в какой-то мере облегчением. Самое худшее случилось, больше не надо было его ждать.

Я лежала на своей новой постели, узкой, на низеньких ножках. Все вещи пришлось сдать на склад, кроме двух комплектов одежды в ящиках из прессованного картона под матрасом. Кожа горела — я прошла обработку против насекомых, от волос до сих пор воняло едким мылом. Все вокруг спали, кроме нескольких девочек в коридоре, больных эпилепсией, совершивших попытку самоубийства или просто неуправляемых, которым требовался постоянный контроль. Наконец стало совсем тихо.

Сейчас мне было совсем легко представить, как мать спит во Фронтере на прикрученной к стене койке. Не так уж велика разница. Такие же бетонные стены, линолеум на полу, тени сосен в свете уличных фонарей, свернувшиеся во сне фигурки соседок по комнате, сбросивших легкие одеяла. В комнате было очень жарко, но я не стала открывать окно. Клер умерла. Какая разница, холодно или жарко?

Я погладила ладонью пушистую щеточку коротких волос. Хорошо, что я их остригла. Стая девчонок дважды набрасывалась на меня, один раз на Большой Поляне, второй — по дороге из спортзала, потому что кто-то из парней сказал, что я ничего. Я не хотела быть красивой. Горели шрамы на щеке, становясь из багровых зеленоватыми, тени сосен за шторами танцевали на ветру, как куклы в балийском театре теней под музыку гамелана.

Вчера утром мне позвонил Рон. Он должен был везти в Коннектикут прах Клер и предложил мне тоже поехать. Я не хотела смотреть, как вокруг урны соберутся ее родственники, тоже ничего не знающие о ней. Невыносимо было бы стоять там посторонним человеком и слушать надгробные речи. Надо было сказать им: «Клер поцеловала меня в губы».

— Вы совсем ничего не знали о ней, — сказала я Рону.

Клер не хотела, чтобы ее кремировали, она хотела быть похороненной с жемчужным ожерельем во рту, с золотыми монетами на глазах. Рон никогда не интересовался тем, чего она хочет, он всегда думал, что сам лучше знает. «Ты должна была смотреть за ней». Разве он не знал, что Клер думает о самоубийстве, когда взял меня в дом? Для этого меня и наняли. Я была антисуицидальным надзором, а вовсе не приемным ребенком.

Тени сосен качались на одеяле, на стене за моей головой. Вот и люди так же. Мы даже не видим друг друга, только движущиеся тени, качаемые неизвестными ветрами. Какая разница, здесь я или в другом месте. Я не смогла сохранить ей жизнь.

В коридоре застонала какая-то из девочек. Моя соседка перевернулась на другой бок, что-то бормоча. Всем снятся плохие сны. Это самое подходящее место для меня, я впервые ощущала такое соответствие. Даже в нашей с матерью квартире я все время жила затаив дыхание, в страхе, что мать не вернется домой, что кто-то придет и разлучит нас, что произойдет какая-то катастрофа. Рон не должен был доверять мне Клер. Ей нужен был малыш, кто-нибудь беспомощный, для которого стоило бы оставаться в живых. Почему Клер не поняла, что я несу в себе несчастье? Почему она думала, что на меня можно положиться? Я гораздо больше похожа на мать, чем мне раньше казалось. Но сейчас даже эта мысль не пугала меня.

На следующий день в комнате творчества я познакомилась с мальчиком, с Полом Траутом. У него были жирные волосы и плохая кожа, и он, как я, не мог сидеть просто так — руки сами все время что-нибудь рисовали. Проходя мимо него к раковине, чтобы набрать воды, я заглянула ему через плечо. Его рисунки фломастерами и черной ручкой были похожи на комиксы — большегрудые женщины в кожаных брюках и на огромных каблуках размахивали пистолетами размером с наконечник от пожарного шланга, мужчины с оттопыренными буграми на джинсах и ножами в руках. Странные, похожие на граффити мандалы, инь-ян и драконы, громоздкие машины пятидесятых.

Он не сводил с меня глаз. Рисуя, я чувствовала, что он смотрит на меня. Но немигающая настойчивость Пола Траута не раздражала. Он смотрел не так, как мальчики в старших классах, — их влажные, щупающие взгляды, почти открыто враждебные, были похожи на варварский набег. Взгляд Пола был взглядом художника, внимательным к деталям, видящим правду без всяких предубеждений. Он не отвернулся, когда я стала тоже смотреть на него, но был, казалось, крайне удивлен, что получил ответ.

Потом он прошел мимо меня к мусорной корзине и стал рассматривать мой рисунок. Я не стала закрывать его. Пусть смотрит. Там была Клер в розоватом свитере на постели, темная фигура Рона в дверях. Вся сцена была залита красным светом от фонарей «скорой помощи», множество диагоналей. Мне было трудно рисовать — кисти пластиковые, дешевые краски быстро высыхали и шли комочками. Краски я смешивала на деревянной кухонной доске.

— Очень хорошо, — сказала он.

Мне не нужны были его похвалы. Я рисовала всю жизнь, еще до того, как научилась говорить, и потом, везде, где только могла, но я не выбирала это занятие.

— Здесь никто не умеет рисовать, — сказал Пол. — Джунгли я ненавижу.

Он имел в виду коридорные стены. Все коридоры в «Маке» были раскрашены сценами из джунглей— пальмами, слонами, высокой травой, африканскими хижинами с конусовидными соломенными крышами. Исполнение было примитивное, натурализм Руссо без всякой романтики, опасной таинственности, но это рисовали не дети. Нам не разрешали раскрашивать стены, начальство нанимало каких-то специалистов по детским иллюстрациям, дизайнеров интерьера. Наверно, боялись, что наши рисунки будут слишком уродливы и печальны. Им было невдомек — большинство детей нарисовали бы то же, что эти художники. Мирные королевства, где никогда не происходит ничего плохого, парящих орлов и играющих львов, африканок с кувшинами на голове, цветы без органов размножения.

— Я здесь уже четвертый раз, — сказал Пол Траут.

Вот почему я не видела его нигде кроме комнаты творчества. Те, кто сбежал из приемной семьи, теряли право проводить вечера на общей территории, выходить из отделения для мальчиков или для девочек. Но я понимала их. В «Маке» было не так уж плохо. Если бы не жестокость других детей, было бы неудивительно, что кто-то считал это место почти раем. Место, где одновременно живут столько поломанных жизнью людей, не может не стать похожим на любую другую тюрьму или психиатрическую лечебницу. Как ни раскрашивай коридоры, кошмары не исчезают. Каким бы зеленым ни был газон, как бы ни были внимательны и добры социальные работники и персонал, сколько ни устраивай пикников и походов в бассейн, это было чудо, что мы еще могли смирно сидеть за обедом, смеяться перед телевизором, проваливаться в сон.

Пол Траут был не единственным беглецом. Их было очень много. В приюте — хоть какие-то правила, регулярное питание, нормальное обращение. Здесь было безопаснее. «Мак» был полом, ниже которого уже не упадешь. Наверно, те, кто возвращается в тюрьму, чувствуют то же самое.

— Зачем ты остригла волосы? — спросил Пол. — Они были красивые.

— Привлекали внимание.

— Я думал, девушкам это нравится.

Во рту появился неприятный привкус. Я улыбнулась. Может быть, он немало знает о потерях и побоях, но понятия не имеет, что значит быть красивым. Откуда ему знать? Привык с этой кожей к тому, что все отворачиваются, не замечают огня в его ясных карих глазах. Наверняка он считал, что красота и внимание к ней то же самое, что любовь.

— Иногда от этого больше вреда, чем пользы, — сказала я.

— Все равно ты красивая. — Он пошел обратно к своему стулу. — Ты не можешь ничего с этим сделать.

Я нарисовала темные волосы Клер, красные и синие блики на них.

— Для меня это ничего не значит. Это важно только для других.

— Ты так говоришь, словно это ерунда какая-то.

— Так и есть.

Что дает красота, если ты не собираешься использовать ее как ключ или как молоток? Просто игрушка для других людей, предмет пользования или восхищения. Или презрения и зависти. Предлог для мечты, как картина на белой стене. Так много девушек хотят, чтобы их красоту использовали, чтобы о них мечтали.

— Ты просто не знаешь, что значит быть уродом. — Он смотрел на рисунок, какую-то научно-фантастическую сцену. — Женщины относятся к тебе, как к больному заразной болезнью. А если в минуту слабости позволяют тронуть себя, то заставляют потом расплачиваться. — Он хотел сказать еще что-то, но сомкнул губы. Сказано было и так достаточно. — Какая-нибудь вроде тебя ни за что не подпустит меня к себе.

С чего он взял, что он урод? Плохая кожа может быть у кого угодно.

— Я никого к себе не подпущу, — сказала я наконец, рисуя аптечный пузырек с буталаном на коврике у ее кровати. Яркие розовые пятнышки на фоне темного ковра.

— Почему?

Почему? Потому что я устала от мужчин. Стоящих в дверях, подходящих слишком близко, пахнущих пивом или виски пятнадцатилетней выдержки. От мужчин, которые не идут с тобой дальше приемной в больнице, которые уезжают в сочельник. Мужчин, которые хлопают дверью, которые внушают любовь к себе, а потом передумывают. Целый лес парней, из-за каждого куста на тебя пялятся, хватают за грудь, машут деньгами, мысленно опрокидывают тебя и берут то, что считают своим.

Потому что у меня перед глазами до сих пор стоит женщина в клетчатом красном халате, ползущая по ступенькам крыльца. Женщина в белом кимоно на крыше, под раскаленным ветром, решительная и молчаливая. Женщины с таблетками, с ножами, женщины, красящие волосы. Женщины, мажущие яд на дверные ручки из-за своей любви, готовящие столько блюд к приезду мужа, что их невозможно съесть, стреляющие почти в упор. Потому что это игра, я знаю уже, чем она кончается, и не хочу пробоваться ни на одну из ролей. Это даже не игра случая, когда захватывает азарт. Это русская рулетка.

Напротив шкафа Клер я нарисовала зеркало, хотя на самом деле его там не было, и в красноватой дымке свою собственную фигуру с длинными светлыми волосами в алом рождественском платье, которое у меня не было случая поносить. Это та я, которая умерла вместе с ней. Вокруг своей шеи я нарисовала алую ленту, она была похожа на порез.

— Ты лесбиянка? — спросил Пол Траут.

Я пожала плечами. Может быть, так было бы даже лучше. Что я чувствовала, когда Оливия танцевала со мной, когда Клер поцеловала меня в губы? Не знаю. Люди просто хотят быть любимыми. А слова? Что — слова? Они точные и конкретные — стул, глаз, камень, — но когда начинаешь говорить о чувствах, они становятся слишком застывшими, недостаточно гибкими. Они называют только одно, а не другое вместе с ним, они не могут показать все оттенки. В каждом определении что-нибудь упущено. Вспомнились любовники матери, Джереми, Джизес, Марк, худощавый молодой человек с ясными глазами и голосом, нежным, как атлас, касающийся голой груди. Вспомнилась Клер, как чудесно она танцевала в гостиной — жете, па де буре, — как я любила ее.

— Разве это важно?

— Тебе вообще хоть что-нибудь важно?

— Выживание. — Даже это сейчас не казалось мне правдой. — Наверно.

— Невелики запросы.

Я рисовала бабочек в комнате Клер. Махаон, парусник, капустница.

— Дальше этого я пока не пошла.

Когда ему разрешили выходить по вечерам, мы иногда гуляли по Большой Поляне. Девочки звали его моим парнем. Просто еще одно слово, не вполне отражающее суть. Пол Траут был здесь единственным человеком, с которым я могла поговорить. Он хотел встретиться, когда мы выйдем из «Мака», спрашивал адрес или телефонный номер, по которому можно будет связаться со мной. Я не знала, где могу оказаться. Матери нельзя было доверять пересылку писем, я решила вообще не давать ей мой новый адрес. Пол сказал, что в Голливуде есть магазинчик комиксов, можно писать туда, он получит письма, где бы ни оказался. «Только пиши на конверте — „Для Пола Траута“».

Жалко, что ему вскоре нашли место, отправили в групповой дом в Помоне. После моей дружбы с Дейви Пол был единственным из детей, с которым мне нравилось проводить время. Он хоть немного понимал, через что я прошла. Мы только начали узнавать друг друга, а ему уже надо уезжать. Давно пора привыкнуть, рано или поздно все от тебя уходят. Пол подарил мне на память рисунок: я — супергероиня, в белой обтягивающей майке и рваных шортах. Мое тело явно стало для него предметом самого тщательного наблюдения и обдумывания. На рисунке я только что расправилась с косматым байкером — нога в ботинке «Док Мартенс» на его залитой кровью груди, в руке дымящийся пистолет. Застрелила прямо в сердце. Над моей головой красовалась надпись: «Я никого к себе не подпущу!»

Через несколько дней после отъезда Пола я сидела за оранжевым столиком у подросткового корпуса и ждала собеседования. Зимнее солнце грело затылок, я взъерошила стриженые волосы. Собеседование не считалось детской ярмаркой для будущих приемных родителей, воспитатели называли его «возможностью познакомиться», но это были те же пробы, что каждый прекрасно знал. Мне было все равно. Я не хотела, чтобы меня забирали. Лучше остаться здесь до восемнадцати лет. Пол был прав: есть множество мест хуже «Мака». Мне не хотелось больше ни с кем знакомиться, строить какие-то отношения. Но оставаться никому не разрешали.

За соседним столиком под большими соснами уже шло собеседование. Два брата. Это было хуже всего. Симпатичный малыш сидел на коленях у женщины, старший брат, уже не такой симпатичный, нескладный прыщавый подросток с пушком над губой, стоял рядом с ними, засунув руки в карманы. Они хотели взять только маленького. Старший убеждал их, что он очень ответственный, что он будет помогать им с малышом, выносить мусор, стричь газон. Невозможно было смотреть. Мое первое собеседование было во вторник. Билл и Анн Гринуэй из Доуни уже много лет были приемными родителями. Девочка, три года жившая у них, только что уехала к своим родным отцу и матери. Билл прижал руку ко лбу, сообщая это, Анн заморгала, чтобы удержать слезы. Я рассматривала свои ноги, белые кеды с синими полосками по бокам, растрепавшиеся дырки для шнурков. Что ж, уже одно преимущество — я не собиралась уезжать к матери в ближайшее время.

Я почти ничего им не рассказывала. Даже смотреть на них не хотела — Билл и Анн могли мне понравиться. Они уже нравились мне, я слышала тихое почмокивание их добрых дел, как воды в раковине. Как просто было бы дать им забрать меня. Я представила их дом, уютный, свежевыкрашенный, наверно, на загородной улице среди таких же участков, но симпатичный, двухэтажный. Детские фотографии на столе, старые качели в саду. Новая солнечная школа, даже церковь милая и уютная, без фанатиков, без маниакальных рассуждений о грехах и проклятиях. Наверняка они зовут священника по имени, как друга.

Можно было бы уехать с ними в Доуни, с Биллом и Анн Гринуэй. Но с ними я многое забыла бы, все мои бабочки могли разлететься. Засушенные полевые цветы, Бах по утрам, темные волосы на подушке, жемчужное ожерелье на губах. «Аида» и Леонард Коэн, миссис Кромак, пикники в гостиной с паштетом и икрой в баночках на полу. В Доуни было бы не важно, что я знаю о Кандинском, о сражении при Ипре, о балетных па. Я могла забыть черную нитку в кривой игле, сшивающей кожу, пулю тридцать восьмого, крошащую кость, запах свежего дерева в недостроенном доме. Наручники на запястьях матери, заботу коренастого полицейского, держащего руку над ее затылком, чтобы она не стукнулась головой, садясь в машину. С Биллом и Анн из Доуни все это потускнело бы и исчезло, как старый фотоснимок под солнечными лучами. Амстердам и отель Эдуардо, чай в «Беверли Уилшир» и трепет Клер, когда оборванец нюхал ее волосы. Я больше никогда не увижу свое собственное лицо в лицах бездомных детей на Сансет.

— Тебе будет у нас хорошо, Астрид. — Анн положила мне на плечо мягкую белую руку. От нее пахло мылом и кремом, пресной розовой чистотой. Никаких «Л'эр дю тан», «Ма Грифф» или таинственных фиалок матери. Такой запах по химическим законам чувствуется только несколько секунд. «Что тебе больше нравится, полынь или тимьян?» Все это было сном, который нельзя удержать, нельзя схватиться за голубков из дымчатого стекла или музыку Дебюсси.

Билл и Анн, их сочувствующие лица, добротная обувь, отсутствие нетактичных вопросов. Короткие седеющие волосы Билла, очки в серебряной оправе, аккуратно подстриженные и завитые волосы Анн. Забота, тепло и уют, прочные и не подвергающиеся износу, как современное ковровое покрытие. Все это было достижимо, я должна была схватиться за них обеими руками. Но я вдруг почувствовала, что уворачиваюсь, убираю плечо из-под ладони Анн.

Не потому, что я им не верила. Я верила каждому их слову, они были спасением, воплощением моей самой смелой мечты. Но мне вспомнилась квадратная блочная церковь в Тухунге, лампы дневного света, рассохшиеся складные стулья, Старр, изогнувшаяся, как змея, проповедь преподобного Томаса о проклятии. Осужденные, томящиеся в аду, могут быть спасены, говорил он. В любое время. Но они не хотят отказываться от своих грехов. Бесконечно страдая, они не хотят расставаться с ними, даже за спасение, за совершенную Божью любовь.

Тогда я этого не понимала. Если грешники так мучаются, почему они не хотят избавиться от боли? Теперь я знала, почему. Кто я без моей боли? Шрамы — мое лицо, страшное прошлое — моя жизнь. Не то чтобы я не знала, куда приведет меня эта память, эта жажда красоты, небывалой жестокости и постоянных потерь. Но я никогда не пошла бы к Биллу со своими детскими бедами и трудностями вроде мальчика, который мне понравился, или несправедливой оценки. Я уже знала о мире, о его красоте, горе и непредсказуемости гораздо больше, чем они хотели или боялись узнать.

И еще одно я тоже хорошо знала. Те, кто отказывается от себя, от того, где и с кем они были, подвергаются величайшей опасности. Они как лунатики, которые идут по канату, хватаются за воздух. И я отпустила моих несостоявшихся приемных родителей, позволила им встать и уйти, понимая, что отдаю что-то очень важное и уже никогда не смогу вернуть. Не Билла и Анн Гринуэй, но собственную иллюзию, надежду на то, что я могу быть спасена, начать все сначала.

Так я осталась сидеть за столиком и ждать следующего собеседования. Вот она, тощая брюнетка в темных очках. Она шла напрямик по сырому газону, увязая высокими каблуками в только что политом дерне. Серебряные серьги блестели на январском солнце, как блесны, широкий воротник свитера съехал на плечо, показав черную бретельку лифчика. Сырая грязь засосала ее туфлю, она попрыгала к ней на одной ноге, сердито вставила другую. Я уже знала, что пойду к ней.

23

Ее звали Рина Грушенка. Через неделю она отвезла меня к себе в белом фургончике с наклейками «Грейтфул дэд» на заднем стекле — портреты группы и череп, раскалывающийся на две половинки, красную и голубую, как от сильной головной боли. Было дождливо и холодно, небо заволокло грязно-серыми облаками. Разворачиваясь на стоянке, она заложила лихой вираж. Глядя на стены и фонари «Мака», убегающие в окне, я старалась особенно не думать о том, что меня ждет. Машина ныряла в лабиринте пригородных улиц, стремясь выбраться на автостраду, и я решила сосредоточиться на дороге, запомнить ее — белые домики с голубятнями, зеленые ставни, почтовые ящики, дырки в бетонной стене с полосками дождя. Электрические провода свисали между стальными вышками, как огромные скакалки.

Рина зажгла черную сигарету и предложила мне.

— Русские — «Собрание». Лучшие в мире.

Взяв сигарету, я зажгла ее дешевой зажигалкой, лежавшей на сиденье, и принялась рассматривать мою новую приемную мать. Ее угольно-черные волосы без малейшего блеска казались дырой в сером полуденном пейзаже. Высокие груди выпирали из отчаянно глубокого выреза вязаной черной кофточки, расстегнутой до четвертой пуговицы.

Серьги, похожие на индейские обереги — ловцы дурных снов, почти касались ее плеч, и мне было неведомо, какие кошмары могли в них запутаться. Выехав на автостраду, она вставила в магнитолу кассету, старого Элтона Джона. «Как свеча на ветру», — подпевала ему Рина низким грудным голосом с привкусом мягких русских согласных. Руки на руле были хваткие, все в кольцах, обломанные ногти покрыты красным лаком.

В кабину фургона вдруг хлынули бабочки — махаоны, данаиды, капустницы, павлиний глаз — трепещущие крылья моих чувств и воспоминаний. Не знаю, как Рина видела что-нибудь в ветровом стекле сквозь их беспокойный танец.

Меньше года, сказала я себе. Восемнадцать — и свобода. Я окончу школу, получу работу, у меня будет своя собственная жизнь. Дом Рины — просто место, где можно бесплатно пожить, пока я не решила, что будет в следующем акте. О колледже можно забыть, ничего подобного мне точно не светит, поэтому не стоит слишком усердствовать на занятиях. Больше я не допущу ни одного разочарования. «Я никого к себе не подпущу!» Чертовски верно.

Я старалась сосредоточиться на мелькании вышек, появляющихся из дождливой дымки и уходящих в нее. Что-то смутно знакомое. Их верхушки утопали в облаках. Мы повернули на север, догнали колонну грузовиков, проехали больницу, склады пивоваренного завода. Недалеко от них в своих студиях жили художники, мы с матерью приезжали сюда на вечеринки. Как давно это было. В другой жизни. Это казалось чьей-то чужой, не моей памятью, затейливым напевом, услышанным во сне.

Рина свернула со Стейдиум-Уэй. Домов больше не было, только бетонный забор и осыпавшаяся листва. Какое-то время мы ехали вдоль него, потом спустились вниз, в маленький район, похожий на остров ниже уровня моря, слева осталась стена автострады. Справа в залитом дождем стекле выплывала улица за улицей, каждая начиналась плакатом «Тупик». Маленькие дворики, жмущиеся друг к другу, мокрое белье на веревках перед испанскими коттеджами и крошечными «крафтсманами», на всех окнах решетки. Растения на крылечках, свисающие из плетеных кашпо, детские игрушки на газонах с вытоптанной травой, огромные олеандры. «Жабтаун»,[53] гласила граффити.

Мы остановились у испанского домика цвета какао, покрытого толстым слоем краски, с темными окнами и пятнистым газоном, окруженного забором из цепей. Соседи справа держали на дорожке лодку, которая была больше их дома. Слева — сразу видно — жил водопроводчик. Именно в таком месте я и должна была оказаться. Я, оттолкнувшая то единственное хорошее, что было у меня за всю жизнь.

— Что может сравниться с домом?! — воскликнула Рина Грушенка. Непонятно было, шутит она или нет.

Нести сумки она мне не помогла. Взяв самое важное — принадлежности для рисования, дюреровского кролика со спрятанными за рамкой деньгами Рона, — я пошла за ней по хрустящей гравием дорожке к рассохшемуся крыльцу. Когда Рина открыла дверь, в дом бросился белый кот.

— Саша, ах ты нехороший мальчик! Шляешься где попало, — сказала она.

Глаза не сразу привыкли к полутьме этого жилища. Первое, что я заметила, — мебель, множество разной мебели, стоящей вплотную, как на дешевой распродаже. Повсюду лампы, но ни одна не горела. На зеленой кушетке лежала полная темноволосая девица и смотрела телевизор. Кот прыгнул к ней на колени, но она спихнула его. Кинула взгляд в мою сторону, нисколько не заинтересовалась и опять отвернулась к экрану.

— Ивонна, — позвала ее Рина. — У нее много вещей. Помоги.

— Сама, — сказала Ивонна.

— Ты что, не слышишь, что я сказала? Ленивая задница.

— Chingao,[54] кто бы говорил о лени. — Но девица заставила себя подняться с проваливающейся кушетки, и стало видно, что она беременна. Ее взгляд из-под жидких выщипанных бровей пересекся с моим. — В более паршивое место ты попасть не могла.

Рина фыркнула.

— А какое, по-твоему, место не паршивое? Ну-ка говори, мы все побежим.

Девица показала ей палец, стянула со старомодной вешалки свитер, лениво просунула голову в воротник.

— Пошли.

Мы вышли под дождь, теперь мелко моросящий, она взяла из багажника две сумки, я две оставшиеся.

— Меня зовут Астрид.

— Да? И что?

Я прошла за ней в комнату в конце коридора, напротив кухни. Две кровати, обе не убраны.

— Эта твоя, — сказала Ивонна, швыряя на нее мои сумки. — Тронешь мои вещи — убью.

Повернулась и ушла. Большего беспорядка даже вообразить было невозможно. Одежда валялась на постелях, на столе, кучами громоздилась на полу у стен, вываливалась из открытого шкафа. Я никогда не видела столько одежды сразу. Журналы о прическах, обрывки каких-то картинок. Над кроватью Ивонны висели вырезанные из журналов фотографии — мальчики и девочки, взявшиеся за руки или скачущие верхом без седла вдоль берега. На комоде бумажная лошадь в сбруе из обрезков шелка и золотой фольги сторожила ярко-желтый радиоприемник, фирменный набор косметики с двадцатью оттенками теней и фотографию популярного актера в двухдолларовой рамке.

Собрав со своей кровати валявшиеся на ней вещи — сырое полотенце, пару комбинезонов, розовую рубашку, грязную тарелку, — я подумала, куда бы их бросить. Что меньше обидит мою соседку — на пол или к ней на кровать? На пол, решила я. Ивонна все-таки оставила пустыми два ящика в комоде и полдюжины вешалок в шкафу.

Свою одежду я сложила аккуратными стопками в свободные ящики, самые лучшие платья повесила в шкаф, убрала постель. Для остального не было места. «Тронешь мои вещи — убью», — сказала она. Когда-то я сама говорила то же самое. Вдруг вспомнилось, как я в первый раз увидела свою комнату в доме Клер и не могла представить, как я заполню все это пространство. Клер всегда давала мне слишком много, и я ничего не смогла удержать. Я это заслужила. Упаковав оставшиеся вещи в сумки из супермаркета, я запихнула их под металлическую сетку старой кровати. Все мои артефакты, все разные Астрид, которыми я была. Теперь эти сумки под кроватью казались кладбищем. Карикатуру, подаренную Полом Траутом, я повесила над подушкой. «Я никого к себе не подпущу!» Интересно, где теперь Пол. Получу ли я письмо от него? Полюбит ли его какая-нибудь девушка, покажет ли ему, что значит красота?

Разложив вещи, я прошла через узкий коридор на кухню, где сидела Рина и еще одна девица с крашенными в розовый цвет волосами, у которых отросли темные корни. Перед каждой стояла открытая бутылка «Хейнекена», они тыкали сигаретами в немытую стеклянную пепельницу. Столы были завалены грязной посудой и другими вещами.

— Астрид. Это еще одна, Ники. — Рина показала на девицу с розовыми волосами.

Девица смерила меня более внимательным взглядом, чем первая, беременная. Карие глаза взвесили меня с точностью до десятой доли унции, обшарили, не пропуская ни одной детали, прощупали швы на одежде.

— Кто тебя треснул?

Я пожала плечами.

— Девчонки в «Маке». Скоро пройдет.

Ники откинулась на своем полудетском стульчике, слишком маленьком для нее, потянулась.

— Сестрички не любят, когда блондинки путаются с их парнями. — Она запрокинула голову, чтобы отхлебнуть пиво, но не оторвала от меня взгляда. — Эту стрижку тебе тоже они организовали?

— Ты что, дорожный патруль? — вмешалась Рина. — Оставь человека в покое. — Она выудила еще бутылку пива из помятого холодильника с наклейками — фотографиями рок-певцов. Мелькнувшее содержимое богатого рациона не обещало. Пиво, несколько коробочек с дешевой едой на вынос, остатки макарон. Рина протянула мне бутылку. — Хочешь?

Я взяла пиво. Теперь я здесь, с ними. Мы пьем пиво, курим черные сигареты. Интересно, что еще мы будем делать здесь, на Риппл-стрит.

Рина что-то искала в кухонных шкафчиках, открывая и с грохотом закрывая бежевые дверцы. Там были только пыльные старые кастрюли, разномастные тарелки и стаканы.

— Это ты съела чипсы, которые я вчера покупала?

— Ивонна.

— Ест за двоих, — покачала Рина головой. Они с Ники сели в фургон и куда-то уехали.

Ивонна спала на кушетке и сосала большой палец во сне. Рядом устроился белый кот. На столе валялся пустой пакет из-под «Доритос». Телевизор работал, шли местные новости. На десятом шоссе упал вертолет. Женщины в слезах, репортеры с микрофонами, берущие у них интервью на обочине шоссе. Кровь, неразбериха.

Я вышла на крыльцо. Дождь перестал, пахло влажной землей и зеленью. Мимо прошли две девушки с детьми, мои ровесницы. Один малыш ехал на трехколесном велосипеде, другой в розовой коляске. Обе девушки смотрели на меня. Выщипанные брови лишали их лица выражения. Протарахтела голубая машина шестидесятых годов, чья-то радость и гордость, сверкающий хром, белоснежные сиденья. Мы все проводили ее взглядом, пока она не свернула с Риппл-стрит.

К западу от нас в облаках появился просвет, и дальние холмы залило золотыми лучами. Внизу на улице было почти темно, здесь должно было рано темнеть — склон с автострадой наверху загораживал вечерний свет. Но в конце улицы и на холмах светило солнце, золотя купола обсерватории, стоящей на вершине горы, как собор.

Мне захотелось пройти вверх по улице, туда, где солнце, мимо лавочек и домиков с объявлениями о присмотре за детьми, двухэтажных домов на четыре квартиры, банановых деревьев и растущей во дворах кукурузы, пекарни Долли Мэдисон. Магазин электроники. Запчасти, «Кадиллак Джека», новенький автомобиль на огороженной стоянке. На углу мастерская по ремонту, «Салазар Мазда», напротив нее мост Флетчер.

С моста открывался вид на реку, оживленный последними солнечными лучами, льющимися сквозь просвет в тяжелых серых тучах. Как подарочная картина. Облокотившись о сырые бетонные перила, я смотрела на север, на парк и холмы. Река бежала в своем бетонном ложе к Лонг-Бич, оставляя на дне тонны ила, камней и древесных стволов. Несмотря на массивные укрепления по берегам, она все равно тайком возвращалась к своему дикому состоянию. Длинношеяя белая птица рыбачила на камнях, стоя на одной ноге. Ожившая японская ксилография. Пятьдесят видов реки Лос-Анджелес.

Загудел клаксон, мужской голос крикнул: «Эй, детка!» Ничего, все равно машинам нельзя останавливаться на мосту. Я думала, может ли Клер сейчас быть здесь, видеть меня. Мне хотелось, чтобы она тоже увидела цаплю, илистое дно реки.

Все вокруг излучало тихую красоту, и хотя я не заслужила этого, но как было не подставить лицо последним золотым лучам?

На следующее утро Рина разбудила нас еще до рассвета. Мне снилось кораблекрушение в Северной Атлантике, борт шлюпки выскользнул из рук, и я открыла глаза в нашей с Ивонной комнате. Было еще темно и очень холодно. Как на дне.

— Пролетарии всех стран, подъем! — дымом своей черной сигареты Рина прогнала наши сны. — Вам нечего терять, кроме кредитной карточки, «Хэппи Мил» и «Котекса» с крылышками!

Ивонна со стоном заворочалась на соседней кровати, подняла с пола тапочек и лениво швырнула в Рину.

— Долбаный четверг!

Повернувшись друг к другу спинами, мы оделись. Ее тяжелые груди, налитые бедра были поразительно красивы. В холодной полутьме проглядывали линии Матисса, Ренуара. Ивонна была не старше меня, но по сравнению с ней я казалась ребенком.

— Надо сдать эту шлюху в иммиграционную службу. Пусть катится обратно в Россию. — Ивонна порылась в куче одежды, вытащила водолазку, понюхала, отшвырнула. Я побрела по коридору умываться, и когда вышла, она уже копошилась на кухне — лила кипяток в помятый термос, горстями совала в пакет соленое печенье.

В промозглой темноте фургончик светился почти потусторонней белизной, стрелял выхлопами, поднимавшимися таинственной дымкой над серой грязью у крыльца. На большом водительском сиденье Рина Грушенка курила свое черное «Собрание» с золотым ободком и прихлебывала кофе из треснувшей кружки с портретом Уинчелла. Играла кассета «Роллинг Стоунз», ее острые каблуки отбивали ритм.

Мы с Ивонной залезли в фургончик. В машине было темно, пахло отсыревшими ковриками. Ники вскарабкалась на переднее сиденье, Рина захлопнула дверь-купе.

— Найдите пачку, не раздавите!

Ники зажгла «Мальборо», откашлялась и сплюнула в окно.

— Я бросила курить из-за ребенка, но какая, на фиг, разница, — пожаловалась Ивонна.

Рина нашла пачку, и мы двинулись вверх по тихой Риппл-стрит. Светили оранжевые фонари, у пекарни Долли Мэдисон пахло ванилью и карамелью. Поднимаясь на шоссе, мы слышали грохот грузовиков на погрузочной станции. Сзади раздался низкий гудок, Рина взбила спутанные черные волосы. Даже в такую рань четыре верхние пуговицы на блузке были расстегнуты, пятая трещала под натиском лифчика с поролоновыми вставками. Низким альтом она подпевала кассете — о том, как одни девушки приносят тебе брильянты, другие — «кадиллаки», очень умело копируя Джаггера.

У моста Флетчер мы повернули, проехали ремонтную мастерскую и Стар-Стрип. Фургончик дребезжал в промозглой темноте, как мешок с жестяными банками. Спустившись под пятое шоссе, мы пересекли Риверсайд-Драйв, пахнущий гамбургерами из «Рикс». Еще раз повернули налево у кофейни «Астро». Автостоянка рядом с ней была наполовину занята полицейскими машинами. Проезжая мимо, Рина три раза сплюнула в окно.

Фургончик стал подниматься по узкой улочке. Дома на крутом склоне жались стена к стене, иногда попадались только что оштукатуренные двухквартирники, иногда просто неописуемые коробки, иногда старые жилища в испанском стиле. Лестницы для подъема на холм, навесы для автомобилей. Я присела за передними сиденьями, чтобы заглянуть вперед. Отсюда открывался вид на всю речную долину — фары машин на втором и пятом шоссе, сонные холмы Глассел-парка и Элизиен-парк-хайтс в тусклых точках фонарей. Незастроенные участки, поросшие фенхелем, лакричником и папоротником, густо пахнущие в сырой утренней темноте. Травяной аромат смешивался с запахом отсыревших сидений фургончика, сигаретным дымом и перегаром. Рина выстрелила сигаретой в окно.

Ивонна включила лампочку над головой и принялась перелистывать разбухший от сырости «Севентин». Блондинка на обложке весело улыбалась, хотя была явно испугана объективом. Я заглянула в журнал через плечо Ивонны. Откуда только берутся эти счастливые подростки без единого прыща? Ивонна замерла над страницей, где парень и девушка скакали по пляжу на толстой лошади.

— Ты когда-нибудь ездила верхом?

— Нет. Один раз была на скачках. — Гордость Медеи пять к одному, широкая ладонь Барри на талии матери. — А ты?

— Я каталась на пони в Гриффит-парке.

— Вон там, — показала Рина.

Рядом с мусорным контейнером у серого каменного дома лежали раздувшиеся черные пакеты. Рина остановила фургон, Ники выпрыгнула, ткнула в одну из них складной ножик.

— Шмотки.

Они с Ивонной стали передавать мне пакеты через задние дверцы фургончика. Сумки были тяжелей, чем я думала, словно у каждого на дне лежал кирпич. Ивонна легко поднимала их, она была сильная, как мужчина. Ники взмахивала пакетами с раскачкой, отработанным движением.

— Как я устала, — сказала Ивонна, когда мы тронулись с места. — Ненавижу эту жизнь.

Налила кофе из термоса, выпила залпом, опять налила и протянула мне. Кофе был растворимый, слишком крепкий и горячий. Рина выудила из пачки очередную сигарету, зажгла ее, держа, как карандаш.

— Я предупреждала, можно было избавиться. Зачем тебе ребенок? Корова.

Рина Грушенка. Рок-музыка и сленг двадцатилетней давности, «Столичная» со скидкой из «Баргейн-Серкус». Черные сорочьи глаза, привычно щупающие аккуратные мусорные контейнеры и урны. Наверняка эти глаза видят даже в темноте, даже сквозь непрозрачные стенки контейнеров. Сейчас на ней серебряное ожерелье из испанских «милагрос», маленьких рук, ног, ладоней. Такие прикалывают к бархатной юбке Девы, молясь перед ней, но для Рины это просто забавные украшения.

— Эй, лопухи! — крикнула она, протискивая фургончик мимо стоящего у обочины старого «кадиллака», рядом с которым два мексиканца опорожняли чью-то урну. Открытый багажник и задние сиденья машины были завалены жестяными банками и бутылками. — Nu, kulaki, dobroutro. — Рина захохотала, широко открыв рот, блестя золотыми зубами.

Они посмотрели на нас без всякого выражения. Фургон громыхал дальше. Рина со своим сильным акцентом подпевала Мику, постукивая в такт кольцом по рулю, двигая головой вперед-назад, словно курица. У нее был сочный голос, хороший слух. Рядом с ней зевала и потягивалась Ники.

— Мне надо как-нибудь заехать на работу, забрать вещи. Вернер в прошлый раз повез меня к себе. — Ники улыбнулась щербатой улыбкой.

— Кнаквурст.[55] — Рина глотнула кофе из своей треснувшей кружки.

— Четыре раза! — пожаловалась Ники. — Я еле хожу.

Вернер, видимо, немецкий бизнесмен, частенько захаживал в «Баварский сад», где Ники работала три раза в неделю, хотя ей еще не исполнился двадцать один год. Кто-то из друзей Рины достал ей фальшивые документы.

— Тащи кнаквурста к нам. Хочу познакомиться.

— Никаких шансов, — рассмеялась Ники. — Как посмотрит на этих сучек, кинется во Франкфурт первым же самолетом.

— Ты просто боишься. Не дай бог, он обнаружит, что ты мужчина, — фыркнула Ивонна.

Они продолжали перекидываться репликами в том же духе, лениво и бесконечно бросая слова, как волны на берег. Я облокотилась о синюю перегородку за передними сиденьями. Пол с другой стороны был засыпан мусором, будто осенними листьями — пустые пачки «Собрания», рекламные листовки на испанском, карманная расческа с черными волосами на зубьях, брелок с голубой резиновой монетницей — если нажать на бока, она словно рот открывает. Я нажимала на них, будто монетница тоже подпевает Мику.

Рассвет поднимался светлой стеной вдоль восточного горизонта, серые облака тронуло пастельно-розовым — неровно, словно небо покрасили губкой. Вместе с погасшими фонарями исчезали все рукотворные детали пейзажа — автострада, дома, дороги, спортивные площадки, — пока не остались только синие холмы, подсвеченные розовым, с красной каймой по вершинам. Это была картинка из вестерна, мне мерещились внизу гигантские кактусы, пробегающие койоты, нагорье Большой Бассейн, Долина десяти тысяч дымов. Я затаила дыхание. Хоть бы здесь всегда было так — ни города, ни людей, только синие холмы и встающее из-за них солнце.

Но солнце поднялось над кромкой холмов, вернуло в кадр переднего окна второе и пятое шоссе, первые машины, потянувшиеся к центру, водителей, поглядывающих в сторону булочной и мечтающих о круассанах, выхватило из темноты и наш фургон.

Мы продолжали подбирать обломки чужой жизни на городских улицах — старую полку, пару сломанных бамбуковых стульев, алюминиевую старушечью палку, пакет разбухших от сырости книг и полную урну футляров кассет, от которых в фургоне еще сильнее запахло плесенью. Я сунула в карман книгу о буддизме и еще одну, под названием «Моя Антония».

Мне нравились эти узкие улочки, холмы, заросшие бугенвиллией, длинные лестницы. Фургончик проехал мимо дома, где жила Анаис Нин, но мне некому было показать его. Мать иногда любила проехаться по Лос-Анджелесу, показывая, где жили писатели — Генри Миллер, Томас Манн, Ишервуд, Хаксли. Я вспомнила этот вид на озеро, китайский почтовый ящик. У нас с матерью были все ее книги, мне нравились их названия — «Лестницы в пламя», «Дом кровосмешения» — и ее фотографии на обложках, накладные ресницы, завитые волосы. Была даже одна фотография, где она в птичьей клетке. Кому теперь это интересно?

Мы подъехали к пончиковой, вспугнув стаю голубей на автостоянке. Они взвились перед нами темно- и светло-серым колесом, подхватив крыльями солнечные лучи, уже теряющие нежность. Свежесть исчезала из воздуха. Ивонна осталась в фургончике читать свой журнал. Когда мы вошли, девушка за прилавком терла глаза, выдавливая из них сон, Рина наклонилась над ценниками в своих обтягивающих красных брюках, нарочно дразня бездомных и сумасшедших за соседним столиком, ехидно покачивая грудью и ягодицами. Мне вспомнилась Клер, застывшая на перекрестке, когда оборванец нюхал ее волосы. Мы заказали пончики с повидлом, с кремом, с сахарной пудрой, Рина взяла у девушки кофе.

У двери в пончиковую сидел старик с корзинкой божьих коровок в пластиковых шариках.

— Божьи коровки, — тянул он, — бо-оожьи ко-ро-оовки.

Он был маленький, жилистый, неопределенного возраста, с обветренным лицом. Черная борода и собранные в хвост волосы тронуты сединой. В отличие от большинства уличных бродяг, он не был ни пьяным, ни сумасшедшим. Рина и Ники не обращали на него внимания, а я остановилась посмотреть на красных жучков, копошащихся в пузырьках. Мне ни разу не приходилось видеть человека, зарабатывающего на жизнь продажей божьих коровок.

— Всех тлей в саду поедят, — сказал он.

— Нет у нас никакого сада.

Он улыбнулся. Зубы у него были желтые, но целые.

— Все равно возьми пузырек. Они счастье приносят.

Я дала ему доллар, и он протянул мне божьих коровок в пластиковом шарике, кувыркающихся, как мультяшные тролли в автомате с двадцатипятицентовой жвачкой.

В фургоне мы принялись за пончики с кофе, роняя на джинсы повидло и сахар. Питание было самым большим недостатком жизни на Риппл-стрит — каждый день мы ели фастфуд в картонных упаковках. У Рины никто никогда не готовил, не было даже кулинарной книги. Помойное ведро наполнялось только обертками от чипсов. Четыре женщины в одном доме, и никто не хотел ничего делать. Мы заказывали еду на дом. Транжирили деньги, при том, что не могли пройти мимо пустой пивной бутылки.

Когда фургон поехал по другому берегу озера, я медленно перевернула шарик, глядя, как божьи коровки стараются удержаться, бегут по стенкам. Они были совсем не вялые, как я думала. Пойманы, наверно, сегодня утром. Я представила, как внимательные голубые глаза бродяги выискивают в мокром фенхеле эти красные точки.

«Брось ее обратно, Астрид, — сказала тогда Клер, — она так бьется».

Но продавец уверял, что божьи коровки приносят счастье.

Между передними сиденьями было хорошо видно окруженное холмами озеро Силвер-Лейк, безоблачное небо в его чаше. Мне это напомнило одно место в Швейцарии, где мы были однажды с матерью. Гора подступала там почти вплотную к озеру, город спускался к нему по склону. Высокие узкие ставни домов, камелии и пальмы. Когда мы обедали, пошел снег. Снег на розовых камелиях.

Сейчас мы проезжали престижный берег Силвер-Лейк, с завистью глядя на богатые дома среди цератоний, разливающих в воздухе хлебный запах. Воображая, какой может быть настоящая жизнь.

— Вон тот, чур, мой. — Ивонна показала на особняк в тюдоровском стиле с брусчатыми садовыми дорожками.

Ники больше нравился современный, стеклянный, сквозь стены которого виднелись люстры стиля пятидесятых, «кальдер-мобиль» — асимметричная вращающаяся подвеска с блестящими металлическими фигурками неправильной формы.

— У меня в доме не будет никакого мусора, — сказала Ники. — Я хочу просторный, с хромом и черной кожей.

Медленно поднимаясь в гору, мы проехали дом, где кто-то упражнялся в игре на фортепиано. Он был в испанском стиле, белый с черепичной крышей, за узорчатым забором у крыльца колыхал ветвями старый дуб. Вид у дома был уютный и надежный. Казалось, он мог растить и охранять красоту, как бассейн, полный блестящих форелей.

— Думаешь, у них нет проблем? — Рина заметила, как я провожаю его глазами. — У всех есть проблемы. У вас — со мной, у них — со страховкой, с выплатами за дом, с мазью от геморроя. — Она улыбнулась, показав щелочку между передними зубами. — Мы вольные птицы. Они завидуют нам.

На обочине возле дальнего дома, почти на самом верху, лежали ненужные вещи. Я выпрыгнула и подобрала старую детскую качалку, высокий стульчик для кормления с пятнами от морковного пюре, манежик, ходунки. У Ивонны потемнели глаза, когда я передавала все это ей в фургон. Розовые щеки стали обморочно-белыми, губы сжались. Схватив детские вещи, она закинула их подальше, больше от злости, чем от усердия.

Когда мы тронулись, она забилась на заднее сиденье и стала дрожащими руками перелистывать «Севентин». Закрыла его, посмотрела на девушку с обложки. На девушку, у которой никогда не было беременности, социального работника или приемной матери. Ивонна погладила покоробившуюся шершавую обложку. Ей хотелось знать только то, что знает эта девушка, ощущать жизнь, как она, быть такой же красивой, желанной, уверенной в себе. Как верующим, когда они целуют статуи святых.

— Как ты думаешь, мне пойдут светлые волосы? — Она приложила журнал к лицу.

— Мне они не дали ничего хорошего. — Я повернула шарик с божьими коровками, глядя, как они бегают по стенкам.

Перед глазами стояло лицо Клер на берегу Маккензи, умоляющее меня отпустить пойманную рыбу. Это самое меньшее, что я могла для нее сделать. Удача придет ко мне сама. Я наклонилась назад и подставила ветру открытый пластиковый шарик.

Без пятнадцати восемь мы добрались до Маршаллской школы, восьмой для меня за последние пять лет. Центральное здание было из тщательно выложенного кирпича, но временные корпуса, окружившие его со всех сторон, были построены как попало. Ивонна низко наклонилась над журналом — не хотела, чтобы ее видели. Этой зимой она бросила школу.

— Эй, — окликнула Рина, когда я выбралась из фургона. Перегнувшись через Ники, она протянула мне пару сложенных банкнот. — Деньги правят миром.

— Спасибо. — Засовывая их в карман, я вспомнила Амелию.

Ники скривила губы, глядя, как школьники торопливо курят, прикидывая время до звонка.

— Школа — сплошной отстой. Хочешь, пошли ее подальше, Рина ничего не скажет.

— Мне всего один семестр остался. — Я пожала плечами. На самом деле я просто боялась еще что-то в жизни потерять.

24

Я подскочила и села на кровати. Час ночи, вата в ушах. Наверху в гостиной у Рины с ее товарищами шла вечеринка, сейчас они завыли под старую запись «Who», включенную так громко, что я чувствовала каждую ноту по вздрагиванию пола. Поэтому Рине и нравилось здесь, среди снабженческих контор, булочных и промышленных складов — шуми, сколько хочешь. Вся жизнь на Риппл-стрит была сплошной рок-н-ролл. Ники пела в трех разных группах, у Рины была коллекция хитов семидесятых, впервые услышанных ею со старых пленок на черном рынке Магнитогорска. Я старалась вспомнить мелодии Дебюсси, Майлза Дэвиса, переливы гамелана, но басы «Who» начисто выбивали их из головы.

Для меня рок был просто еще одним видом безликого секса в мире мужчин, секса за бетонной стеной общественного туалета. Дайте мне гармонии Сати, нежные, как свет на стогах Моне, голос бразилианки Аструд, похожий на линии Матисса. Дайте мне лечь с Матиссом в облупившейся комнатке на юге Франции под нежный говорок белых голубей с пушистыми лапками, под мягкое хлопанье их крыльев. Совсем чуть-чуть, Анри, недолго, пока не придет Пикассо в своих грубых деревянных ботинках. Надо пользоваться его отсутствием.

Как мне не хватало красоты. Россыпей звезд в ночах Тухунги, нежной шеи Клер, склонившейся над моей тетрадкой с уроками, матери, плавающей под водой в бассейне, музыки ее слов. Все ушло. Вот моя жизнь, ничего другого не остается. «Одиночество — нормальное состояние человека. Научись мириться с ним».

Кровать Ивонны у другой стены пустовала, в одиннадцать она пошла на вечеринку куда-то через мост. Я включила лампу и стала рисовать. Провела темно-синюю линию по фиолетовой бумаге, начала растушевывать ее серебром. Это лодка, каноэ из черного дерева, стоящее безлунной ночью на морском берегу. Там нет ни людей, ни весел, ни парусов. Мне представлялось бессолнечное море Кублай-хана, викинги матери, сталкивающие в воду лодки с мертвецами.

Я подышала на ладони, потерла их друг о друга. Отопление не работало, Рина так и не собралась его починить. Мы постоянно ходили в свитерах.

— Мерзнете? — удивлялась она. — В Калифорнии? Не смешите меня.

Они не чувствовали холода, крича и прыгая под «The Who», то и дело наливая друг другу бренди и какой-то русский напиток, водку с металлическим запахом и привкусом гвоздей.

Тесная, загроможденная вещами комната походила на склад благотворительного общества. Интересно, что сказала бы мать, увидев, кем стала ее маленькая художница? Просто частью Рининого секонд-хенда. Хотите эту лампу на стеклянной подставке? Назовите цену. Как насчет портрета краснощекой крестьянки в оранжевом платке? Масло, между прочим. Для вас — десять долларов. Букет искусственных цветов с каплями-бусинами? Позовите Рину, отдаст за семь пятьдесят. Есть пушистый восточный ковер, дубовый столик, чуть-чуть кривой, пять разных стульев к нему, — только для вас, только сегодня. Столовый набор с огромной салатницей, полная энциклопедия «Британика» шестьдесят второго года. Еще у нас есть три грязно-белых кота, повсюду кошачья шерсть, запах мочи по всему дому. И кроме всего этого, старый музыкальный центр в вишневом шкафу вместе со стопками кассет семидесятых годов — выше платформ на ботинках Боуи.

А наша одежда, мама, как она тебе нравится? Яркие полиэстеровые топики, фиолетовые обтягивающие штаны, желтые блузки на молнии. Вещи кочуют из шкафа в шкаф, пока не надоедают всем, тогда мы продаем их и покупаем что-нибудь другое. Ты не узнала бы девушку, которой я стала. Волосы отрастают, я нашла пару темных очков а-ля Джеки Онассис, и ношу их почти не снимая.

Прежней моей одежды уже нет, этих шмоток богатой сироты из «Фред Сегал» и нью-йоркского «Барни'з». Рина заставила меня их продать. Ты бы это одобрила, я уверена. Когда мы разгружались в субботу на стоянке у «Наталиа'з нейлз», я увидела, расставляя кофейные кружки, как Рина достает из черных мешков для мусора мои вещи. Французский синий твидовый жакет, платье на бретельках от Бетси Джонсон, пижаму как у Мирны Лой. Рина спокойно вешала их на плечики вертящейся стойки. Я сорвала их оттуда и встала, дрожа, перед ней. Она рылась в моем шкафу, в моих ящиках!

— Это мои вещи.

Не обращая на меня внимания, она достала длинную розово-серую юбку, зацепила петельки за вешалку.

— Зачем они тебе? Сражать парней и девок в Маршаллской школе? Может, ты ходишь каждый день в «Тайни Тай», дорогой «Трейдер Джо»? Или тебя пригласили сниматься в «Мелроуз-плейс»? — Закончив, она наклонилась к мешку, достала стопку маек из «Фред Сегал» и вложила мне в руки. Сверху добавила рулончик ценников и маркер. — Вот, сама назначишь цену, сама получишь деньги, ladno?

Рина продолжала доставать мою одежду из пластикового мешка, вешать ее на плечики. Сине-серые брюки с высокой талией, эдвардианский жакет с черным бархатным воротником. Белая гофрированная блузка. Красное рождественское платье от Джессики Мак-Клинток с кружевным воротником.

— Только не это, — попыталась я ее остановить, — имейте совесть!

Рина сердито покосилась на меня, отводя с лица прядь черных волос.

— Ты получишь за него хорошие деньги. Для чего беречь это платье, для чаепития с цесаревичем Алексеем? Его расстреляли еще в восемнадцатом. — Она повесила платье, крутнула стойку. — Факт.

Я стояла с охапкой маек и блузок в руках. Египетский хлопок, шелк. Горячие щипцы сдавили горло, выжимая его, как лимон. Неужели она может заставить меня это сделать? Карга продажная.

Но меня уже не отпускала ее мысль — действительно, для чего я берегу их? Разве мне когда-нибудь еще понадобится двухсотдолларовое платье от Джессики Мак-Клинток? Платье под жареного гуся с каштанами, под Пуччини в Музыкальном центре, под тонкие ободки на полупрозрачном фарфоре. Я посмотрела на Рину в ярко-красной блузке, расстегнутой до четвертой пуговицы. Джинсы, высокие каблуки. На Ники рядом с прилавком столовых приборов — розовые волосы, черный полиэстер. На круглую, как дыня, Ивонну, в фиолетовом кукольном платье. Она грустно ходила вокруг детской мебели, усаживая на старый стульчик потрепанного медвежонка.

Почему мы не можем удержать вокруг себя если не людей, то хотя бы дорогие нам вещи? Мама, ты всегда презирала сентиментальность, ты хранила только собственные слова и две фотографии — бабушки и породистой коровы с ее фермы. Только Клер умела беречь память. Она никогда не сортировала подарки.

— Мне это подарили, — сказала я Рине.

— Ну и что? — Она не отрывалась от вешалок. — Тебе повезло, кто-то дал просто так. Теперь можно продать, заработать деньги.

Я мрачно смотрела на нее набухшими глазами.

— Ты хочешь машину? Хочешь учиться на художника? Думаешь, я не понимаю? Чем ты будешь платить, а? У тебя есть платье. Красивое платье. Да, кто-то его тебе подарил. Но деньги — это… — Она запнулась, стараясь подобрать слова, и всплеснула руками: — Это деньги! Хочешь помнить кого-то — вот и помни.

И я это сделала. Приклеила ярлык с ценой на свою алую бархатную мечту. Цену я назначила высокую, надеясь, что его не купят. Все вещи я оценила высоко. Но их купили. Когда солнце поднялось выше и начало теплеть, торговцы разошлись по местам и появились пары, лениво гуляющие вдоль прилавков, держась за руки. Старики, молодежь. Майки и блузки, брюки, жакеты разошлись быстро. К полудню красное платье еще висело на стойке. Рину то и дело спрашивали — неужели оно действительно стоит сто долларов?

— Так она говорит. — Рина беспомощно пожимала плечами, словно на что-то намекая.

— Это от Джессики Мак-Клинток, — защищалась я. — Ни разу не ношеное.

Было ошибкой думать, что у меня есть будущее, что сон будет бесконечным. Я хорошо помнила, как выглядела в этом платье на примерке. Я выглядела наивной девочкой, чьей-то дочкой. Чьей-то родной дочкой, о которой волнуются и заботятся. Девочка, которая носит такие платья, не обедает пивом и сигаретой, не ложится под папашу на ковровом покрытии в недостроенном доме. Не думает, как заработать деньги, не беспокоится о зубах и недостатке витамина С, не боится, что ее мать не придет домой. Когда я вышла к Клер в этом красном платье, она попросила меня повернуться кругом, еще раз, еще, как балерина в музыкальной шкатулке. Прижав к щекам ладони, она смотрела на меня, и гордость лилась у нее из глаз, как слезы. Клер верила, что я именно такая счастливая девочка. И я стала такой — на миг.

Весь день я помогала покупателям мерить его. Разглаживала бархат на потных плечах, застегивала молнию до тех пор, пока ткань не слишком натягивалась. Когда пятая женщина сняла платье, я уже не так переживала. Около трех подошла стайка девочек, одна из них не сводила глаз с красного бархата. Сняла вешалку со стойки, приложила его к себе.

— Можно померить?

Я сняла пластиковый чехол, помогла ей надеть и расправить платье, застегнула молнию под приподнятым длинным хвостом темных волос. Платье было как раз по ней, мне оно никогда так не шло. Я ни разу не видела эту девочку, наверно, она ходила не в Маршаллскую школу, а во французскую или в «Чистое сердце». Домашняя девочка, чья-то дочка. Она попросила меня отложить платье и пошла в «Севен-элевен» за матерью. Через пятнадцать минут она вышла из сливочно-желтого «мерседеса» с ухоженной женщиной в черных слаксах и замшевых мокасинах. Я еще раз помогла девочке надеть платье, и ее мать дала мне сотню хрустящей новенькой бумажкой. Через неделю они собирались в Нью-Йорк на свадьбу двоюродной сестры, платье идеально подходило к этому случаю. По лицу матери я поняла, что она точно знает, сколько стоит на самом деле такая вещь.

Мы торговали до пяти, потом стали упаковывать все обратно в фургон и в автомобильчик Ники. Все мои вещи были проданы. Прислонившись к фургону, я пересчитала банкноты. Больше четырехсот долларов.

— Видишь, не так уж плохо. — Рина осторожно несла стопку тарелок. — Сколько у тебя получилось?

— Четыреста, — промямлила я, краснея. К стыду примешивалась гордость — это были первые заработанные мной деньги.

— Отлично. Давай мне сотню. — Она протянула руку.

— За что?

Она щелкнула пальцами, не убирая ладонь.

— Не выйдет. — Я спрятала деньги за спину.

— Ты что, все это продала сама, на углу где-нибудь? — Ее черные глаза загорелись гневом. — Ты платишь мне, я плачу Наталье, Наталья платит арендодателю. А как ты думала? Все кому-нибудь платят.

— Вы же сказали, что я сама назначу цену и получу деньги.

— После того, как заплатишь мне.

— Господи боже, — сказала Ники, оторвавшись от стопок дешевой одежды на одеяле, — не упирайся, отдай. Все равно придется.

Я покачала головой — нет. Рина переложила на другую руку коробку с тарелками.

— Слушай, devushka. — Ее голос звучал теперь гораздо жестче. — Всем приходится платить, мне, тебе, всем. Это бизнес. Когда у тебя последний раз было в руках триста долларов? Разве я тебя в чем-то ущемляю?

Как я могла ей объяснить? А мои чувства, хотела я сказать, кроме того, что это вообще нечестно? Для нее это просто деньги, вещи, которые можно продать. Рина украла их у меня, и к тому же заставила продавать, чтобы потребовать часть прибыли. Меня мучила одна мысль: что бы ты сделала в таких обстоятельствах, мама? С тобой это не прошло бы. Невозможно представить, как ты сдаешься на милость Рины Грушенки у автостоянки «Наталиа'з нейлз», продаешь собственную одежду, роняешь слезы над платьем. Но я не знала, что еще можно сделать. Я протянула Рине сотню, хрустящую сотню, полученную за платье, и она выхватила ее из моих пальцев, как собака кусок колбасы.

Но, сидя в постели и слушая смех, шум и грохот из гостиной, я поняла, что и тебе сейчас приходится кому-то платить. За бумагу и чернила, за качественные тампоны, зубную нить и витамин С. Ты сделала бы то же самое, но наверняка объяснила бы все причинами высшего порядка, подвела бы под это теорию, философию. Ты сделала бы это благородным, героическим поступком. Написала бы об этом стихотворение — «Красное платье». Я бы так никогда не смогла.

В гостиной поставили старый альбом «Лед Зеппелин». Раздавались пьяные голоса, подпевающие с сильным акцентом, треск гитары Джимми Пейджа. Было четыре часа ночи, пахло тающим свечным воском, текущим со столов, с подоконников. И без гадательного альбома Клер было ясно, какие знаки отпечатывались на этом воске — «горящий дом». Поэтому я спала полностью одетая, ставила ботинки поближе к кровати, клала деньги в карман и самые необходимые вещи в пакет на окне.

Я думала, они хоть немного поспят — утром мы должны были ехать на блошиный рынок возле школы Фэйрфакс продавать статуэтки из бутылочных пробок, подносы с кошмарным растительным орнаментом, детскую одежду и заплесневелый «Ридерз дайджест». Но, кажется, они не собирались спать до понедельника. Хоть бы не встретить в Фэйрфаксе прежних знакомых.

Перевернув страницу, я начала рисовать еще одну лодку, серебряную на черном. Дверь распахнулась, ввалился Миша, друг Рины. Облокотившись о стенку, он играл на воображаемой гитаре в такт Джимми Пейджу. С пухлых, как у гигантского младенца, губ стекала струйка слюны.

— Я пришел к тебе, maya liubov. Krasivaya devushka.

— Уходи, Миша.

Шатаясь, он дошел до моей постели и сел рядом.

— Не будь жестокой, — пропел он, как Элвис, и ткнулся носом мне в шею.

— Оставь меня в покое! — Я пыталась спихнуть его, но он был слишком большой и бесцеремонный. Никакого твердого предмета под рукой не было.

— Не бойся, я ничего такого не делаю. — Он лег рядом со мной, растекшись по кровати, как пятно краски. От него так несло, что я вспомнила о змеях, оглушающих дыханием свою жертву. — Просто я очень одинок…

Я позвала на помощь, но никто не услышал из-за грохота «Зеппелин». Отяжелевший Миша положил голову мне на плечо, уткнулся в шею слюнявыми губами. Слезящиеся синие глаза у самого моего лица, тяжелая рука на талии. Несколько раз я стукнула его, но безрезультатно — Миша был слишком пьян, кулак только отскакивал от него, он ничего не чувствовал.

— Миша, иди отсюда!

— Ты такая красивая. — Он попытался поцеловать меня. Изо рта пахло водкой и чем-то жирным, кто-то, наверное, принес жареную курицу.

Нож был у меня под подушкой. Мне не хотелось пускать его в ход против Миши. Я слышала, как он играет на гитаре, знала, что у него есть собака по кличке Чернобыль, что он хочет поехать в Чикаго и стать блюзовым гитаристом, только ему не нравится тамошний холодный климат. Рина недавно постригла его, оставив вьющуюся челку. Миша был незлой человек, но сейчас он целовал мои сомкнутые губы, шарил рукой под одеялом, хотя я была полностью одета. Он щупал только старый полиэстер.

— Приласкай меня, — ныл он в ухо. — Полюби меня, devushka, ведь мы все умрем!

Наконец мне удалось приподняться, стукнуть его планшетом для рисования и выпихнуть из постели.

В гостиной уже почти все разошлись. Наталья танцевала сама с собой перед музыкальным центром, держа за горлышко бутылку «Столичной». Георгий спал в черном кресле, положив голову на истертый подлокотник, у него на коленях свернулся белый кот. На полу валялись сломанный бамбуковый стул, перевернутая пепельница. Жирная лужа поблескивала на поцарапанном кофейном столике.

Рина и ее бойфренд Сергей лежали на зеленой кушетке. Она не сняла ни юбку, ни обувь. Рубашка на нем была расстегнута, с шеи свисала цепочка с медальоном. Противно было прерывать их, но все-таки Миша был ее друг, пусть она с ним разбирается.

— Рина, Миша лезет ко мне в постель. Четыре пьяных глаза уставились на меня, два черных, два ярко-голубых. Сфокусировались не сразу. Сергей что-то прошептал ей по-русски, и они рассмеялись.

— Миша тебе ничего не сделает. Дай ему чем-нибудь по голове.

Сергей мял ее бедра, покусывал шею, но смотрел на меня. Как белый тигр, наметивший жертву.

Когда я вернулась к себе, Миша спал. Там, где я стукнула его планшетом, темнела кровь. Он храпел, обнимая мою подушку, и не скоро должен был проснуться. Я легла на пустую кровать Ивонны. В пять стерео умолкло, мне удалось поспать час или два. Снились какие-то звери, роющиеся в мусорных кучах. Меня разбудил звук струи в унитазе. Дверь в туалет напротив нашей комнаты была распахнута, и поток длился, казалось, не меньше пяти минут. Когда он прекратился, смывать не стали. Потом снова включили стерео, опять «Who». «Кто ты?» — спрашивал голос солиста. Я постаралась вспомнить, но не смогла.

25

Хмурым субботним утром мы сидели на кухне и шили кожаные сумки — тысяча первый способ заработка, пришедший Рине в голову. Ники ставила демо-записи новых рок-групп, купленные Вернером. Все они были похожи одна на другую — тщедушные полудетские вопли, плохо настроенные гитары. Ники искала себе новую команду.

— Эта ничего, как ты думаешь? О черт! — Она уколола палец, сунула его в рот с черно-красной помадой. — Какое дерьмо все это шитье. Она что, считает, мы какие-нибудь долбаные эльфы?

За работой мы курили гашиш. Дым напускали в перевернутый стаканчик с наклейкой «Джонни Уокер», который Ники стащила из «Баварского сада», потом пододвигали его к краю стола и втягивали через щелочку. Ивонна отказывалась курить, говорила, что это вредит ребенку.

— Какая разница? — Ники насадила на булавку кусочек гашиша для себя. — Ты же все равно его себе не оставишь.

— Если ты так думаешь, тогда нечего водить меня в школу мам. — Уголки рта у Ивонны съехали вниз. — Астрид меня отведет.

Я закашлялась, пытаясь изобразить Баттерфлай Маккуин в сцене родов из «Унесенных ветром».

— Но я ничего… не знаю… ни о каком рождении… детей… — Голос не слушался меня, он был не такой высокий, как надо. Я вспомнила Майкла, он всегда изображал Баттерфлай лучше меня. Я по нему скучала.

— Зато у тебя бывают хотя бы хорошие мысли, — сказала Ивонна.

Роды. Я содрогнулась.

— Мне даже восемнадцати нет.

— Это ничего, там не подают алкоголь. — Ники бросила в кучу сшитых сумок еще одну и взяла следующую заготовку.

Обкуренная, я водила модельным ножом по куску кожи. Узор был похож на летящий дым. У меня хорошо получалось, лучше, чем у матери. Можно вырезать ворону или кошку. Кошку совсем легко, всего три линии. Я вырезала детскую головку с кудряшками на лбу и бросила Ивонне.

Дверь распахнулась, обдав нас холодным воздухом, вошла Рина с рулоном темно-зеленой замши под мышкой.

— Георгий все продал, кое-что обменял на лампу. — Она горделиво улыбнулась. — Неплохо, а? — Ее взгляд остановился на мне, продолжающей вырезать узор на клочке кожи. — Ты что, спятила? Вот придурочная девица! Думаешь, это дешево? — Стукнув меня по затылку, она вырвала у меня работу. Потом рассмотрела узор, нахмурилась, поднесла к свету. — Ничего. — Выпятив нижнюю губу, Рина вернула мне кусок кожи. — Я думаю, это пойдет. Сделай так на всех сумках. Выручка увеличится.

Я кивнула. Мои заработанные деньги уже были спущены на кисти и краски, еду и траву в складчину с Ники. Колледж исчез из виду, как лодка в тумане. У Клер я начала думать о собственной жизни как о серии карандашных рисунков Кандинского: бессмысленные по отдельности, вместе они начинали составлять стройную композицию. Мне даже казалось, что в них проглядывают очертания будущего. Но теперь слишком много деталей было потеряно, и рисунок перестал быть цельным, как случайно задетый ногой узор из сосновых игл на лесной тропинке.

Вошел Сергей с сумкой, светясь розовыми щеками на широком, симпатичном, совершенно не калифорнийском лице. Вынул две бутылки водки, положил одну в холодильник, вторую поставил на кухонный столик, достал два зеленых стакана. Принюхался.

— М-мм, пахнет обедом.

— Ну и кто тебя приглашает? — Рина села на край стола, отвинтила крышку бутылки. Наполнила оба стакана примерно на треть.

— Девушки не дадут Сергею помереть с голоду. — Он открыл духовку и с любопытством посмотрел на дымящуюся сковородку. Это была брокколи с сыром, которую я сделала для Ивонны, чтобы подкрепить ее. Она с изумлением смотрела, как я смешиваю ингредиенты, не понимая, как можно готовить без инструкции на коробке. Сергей купал лицо в душистом тепле.

Вырезая тигра из полоски кожи, я напомнила себе, что Сергей — та же Рина, только фасад приятнее. Он был красив, как казак, этот белокурый славянин с сонными синими глазами, не пропускающий ни одного моего движения. По профессии — вор. Рина иногда продавала его добычу — рулон кожи, женские пальто, партию чучел животных из Сингапура, какие-то приборчики из Израиля. Он был постоянным сексуальным явлением в доме на Риппл-стрит: не закрывал дверь ванной, когда брился голым, по утрам отжимался — голубые вены просвечивали сквозь молочно-белую кожу. Заметив, что кто-нибудь смотрит, делал хлопок для хвастовства. Широкие плечи, мускулистый торс. При Сергее я не знала, куда деть руки, на что направить взгляд.

Рядом со мной шила Ивонна, склонившись над грудой готовых сумок и полосок кожи, прилежная, как девочка из сказки. Любая другая на ее месте пришивала бы оборочки на чепчик или вязала пинетки. Мне стало совестно, что мы смеялись над ней.

— Конечно, я отведу тебя в школу мам, — сказала я Ивонне. — Если ты думаешь, что от меня будет какой-нибудь толк.

Она улыбнулась над шитьем и кивнула. Не любила показывать испорченные зубы.

— Там нет ничего трудного. Я все сделаю сама, ты только полотенце подержишь.

— Ёпрст, — сказала Ники. — Кучка пузатых дур лежат, как на пляже, и дышат. Пыхтят изо всех сил, только не с того конца. Умора та еще, сама увидишь. — Она отломила еще кусочек гашиша, насадила на булавку. Зажгла и смотрела, как дым наполняет стакан, клубясь, словно джинн в лампе. Глотнув дыма, Ники закашлялась еще сильнее, чем я.

— А мне? — Сергей потянулся к стакану.

— Пошел ты! — огрызнулась Ники. — Ты нам хоть что-нибудь когда-нибудь купил?

Она все-таки дала ему немного, и я старалась не обращать внимания на его прямой взгляд, когда он наклонился и прижался губами к тому месту на стекле, где минуту назад были мои губы. Но краска залила лицо до самых корней волос.

Все сели обедать, кроме Рины, которая только курила и пила водку. Когда она вышла из кухни, Сергей наклонился ко мне, сложив на груди молочно-белые руки.

— Ну что, devushka, когда займемся любовью?

— Вот хмырь. — Ники ткнула вилкой в его сторону. — Надо Рине сказать.

— У Астрид уже есть бойфренд, — сказала Ивонна. — Художник, он в Нью-Йорке живет.

Я ей все рассказала о Поле Трауте, когда наконец забрала его письма из «Желтой кирпичной дороги» в Голливуде. Она оказалась на той же улице, где я приставила когда-то нож к шее бездомной девочки, решившей, что я Уэнди. Ники отвезла меня туда после школы. Она встречалась неподалеку с ребятами из рок-группы, искавшими вокалистку. Мне было совестно, что я так долго ему не писала. Много раз думала написать, но боялась. Скорее всего, он не откликнется. По дороге в Голливуд я нервно теребила конверт с надписью «Для Пола Траута». Надежда в белом прямоугольничке. Это уже ошибка. Вспомнилась песня, которую часто ставила Рина и которую я ненавидела всей душой, — «Люби того, кто рядом». Жизнь постоянно навязывает мне это, и все-таки я еду в Голливуд, и надежда бьется в руке, как птица.

Магазинчик был крошечный, там было много народу, — теснее, чем в нашем доме. Повсюду лежали комиксы. Мы с Ники вытягивали их из пачек, листали. Некоторые комиксы были смешные — «Болван Зиппи», «Кот Фриц и мистер Натурал», другие мрачные, отдающие экспрессионизмом, где Сэм Спейд[56] встречается с Мурно.[57] Были полки с самодельными журналами, полными плохих стихов. Японские комиксы, много порнографических. Карьерные истории офисных служащих и супермоделей, нарисованные в популярном стиле Лихтенштейна. Крыса-еврей в крысоловке, параноидальный бред какого-то чернорубашечника. Здесь продавалось все, начиная с классических комиксов до любительских рисунков, размноженных на ксероксе и скрепленных степлером. Пока Ники углубилась в книжицу о девушке-гангстерше, я направилась к прилавку, повторяя себе, что там меня ничего не ждет.

Тощий высокий парень в темно-вишневой рубашке что-то чиркал в блокноте, небрежно держа карандаш в бледной татуированной руке. Я откашлялась, он поднял глаза, мутные от травы.

— Я знакомая Пола Траута. Он ничего мне не присылал?

Парень смущенно улыбнулся, вытирая ладонью нос.

— Пол уехал в Нью-Йорк, вы не слышали? — Он пошарил под прилавком и выудил два конверта, настолько испещренных рисунками, что едва можно было разобрать адрес магазина. Внизу выделялась надпись: «Для Астрид Магнуссен».

— Без обратного адреса?

— Он часто переезжает. Не удивляйтесь.

Я оставила Полу письмо с картинками из нашей жизни на Риппл-стрит — охота за брошенными вещами, наша гостиная. Что дальше — неизвестно. Пол уехал.

В рок-н-ролльном магазинчике на углу Сансет Ники вела переговоры с группой — двумя крашеными блондинами и вертлявым брюнетом, сразу видно, барабанщиком. Конверты открывать я не решалась и вместо этого рисовала покупателей. Хулиганского вида девочки в черных колготках шептались, сдвинув головы, над диетической колой и двойными сандвичами. У другой витрины ели гамбургеры два сорокалетних рокера в кожаных куртках с заклепками, один приложил к уху мобильный телефон. Казалось, вокруг киоска шла выставка костюмов разных исторических эпох и народов — индейцы-могавки, «утиные хвосты» из крашеных волос, восточные косички, черный полиэстер, ботинки на платформе.

— Ты что, чокнутый? — горячилась Ники. — Я пела в двенадцати группах и никогда не вносила никаких денег! Это тебе должны платить, а не наоборот!

Желтоволосый басист виновато двигал языком пирсинг в щеке, серебристый гвоздь. Я зарисовала его. Брюнет судоржно стучал кончиком ножа по краю стакана.

— Играть надо там, где платят. Вы откуда вообще, из Фресно?

— Но они вроде… как Рокси, знаешь? — спросил высокий блондин, явно привыкший говорить от имени группы. Гитарист. — Ну, Рокси, это…

— Рокси, — сказал желтоволосый.

Я собралась наконец с духом и открыла столовым ножом из «Денни'з» первый конверт. Внутри были рисунки черной ручкой, фирменный стиль комиксов Пола, жирные и тонкие штрихи: Пол, идущий один по улице, сидящий в кафе «Ночные ястребы». Вот он видит блондинку с небрежно остриженными волосами и спешит следом за ней. Она оборачивается — оказывается, это другая девушка. «Увидятся ли они?» — печатные буквы под последним рисунком, где Пол сидит с блокнотом, а на стене за его спиной сплошь мои портреты.

Во втором конверте был комикс о побеге из тюрьмы — три парня ломают стальные двери, крадут машину, мелькает указатель «Из Лос-Анджелеса». Ночной переход через пустыню. Потом — табличка с осыпавшейся надписью «Сент-Марк-плэйс». Квадратноголовые амбалы идут мимо дома 143. На заднем плане статуя Свободы в темных очках, читающая комикс.

Сложив рисунки, я сунула их обратно в конверт, густо украшенный стрелами молний и звездами. На обороте девушка, скачущая на белой лошади среди облаков, — в том же комическом стиле. «Для Астрид Магнуссен». Если бы я знала.

А сейчас было слишком поздно. Напротив меня за кухонным столом сидел Сергей, который совершенно не беспокоился ни о моем бойфренде в Нью-Йорке, ни о своей собственной подружке в соседней комнате. Как любой из Рининых белых котов, ест, спит и совокупляется. С тех пор как я увидела их с Риной на кушетке, он смотрел на меня с намекающей усмешкой, словно у нас появился общий секрет.

— И что у тебя за бойфренд? — спросил он. — Высокий, здоровенный?

— Просто громадный, Сергей! — расхохоталась Ники. — Ты что, не слышал? Как Моби Дик.

Оливия говорила мне о мужчинах такого типа, как Сергей, — крепких, с выступающими синими венами на белой коже, с узким торсом и тяжелыми веками. С такими можно делать дела, они знают, чего хотят. Я не отрывала глаз от брокколи с сыром.

— Ты же устала ждать, — сказал Сергей. — Приходи, увидимся.

— Вот еще. Ты, наверно, ни на что не годен, — сказала я, и Ники с Ивонной расхохотались.

— Просто боишься влюбиться в Сергея, — усмехнулся он, словно просовывая руку мне между ног.

Теперь моим социальным работником была миссис Луан Дэвис, темнокожая женщина средних лет. Ее белая блузка с бантом под шеей и стрижка-паж сразу бросились мне в глаза, когда я вошла в «Макдоналдс» на Сансет. Заказав гамбургер, фри и колу, я заметила, что детский крик на игровой площадке впервые не беспокоит меня. Вечером накануне мы с Ники ходили в клуб, где она пела с одной из групп Вернера, «Фриз». Я держала стойку с микрофоном, и все принимали меня за администратора группы. Петь во всем клубе могла только Ники, голос у нее был мурлычущий, ироничный, она пела в той же манере, в какой Анн Секстон читала стихи. Но вокруг все кричали, играть никто особенно не умел. После этого выступления я осталась полуглухой. До сих пор плохо слышала.

Миссис Дэвис положила на липкий столик передо мной пачку писем. Не хотелось даже брать в руки эти семена будущих несчастий. Я не могла смотреть на них, на почерк матери, на острые углы букв, просвечивающие сквозь голубые конверты авиапочты. За одну марку можно послать семь листков, и каждый — сплошной мрак. Они затягивали, как заросли водорослей, светились неживым зеленоватым светом. Легко запутаться и утонуть. После смерти Клер я не писала матери.

Прихлебывая кофе с заменителем сахара, миссис Дэвис говорила медленно, слишком четко и ясно даже для моей временной глухоты.

— Ты должна обязательно написать матери. Она сейчас в изоляторе, ты сама понимаешь, это нелегко.

— Я ее туда не сажала. — Письма плыли ко мне по столу, как португальские военные корабли по спокойному синему морю.

Миссис Дэвис нахмурилась. Меж бровей проступили глубокие морщины — она часто хмурилась из-за таких, как я, не верящих, что их может любить хоть кто-нибудь, и меньше всего — собственные родители, которые вечно все разрушают.

— Ты не представляешь, как мало у нас детей, которым пишут отец или мать. Каждый на твоем месте был бы рад до смерти.

— Да, я ужасно везучая. Выше крыши. — Письма все-таки были прилежно спрятаны в сумку.

За гамбургером и колой я смотрела, как дети скачут на пружинящей сетке, в которой запутался маленький мальчик. Один за другим они валились на него, смеясь над его криком. Юная мама была слишком занята разговором с подругой и не помогала ему. Наконец она обернулась, прикрикнула из-за столика на других детей, но не встала, не пошла защищать сына. Когда она поворачивалась обратно к подруге, мы встретились глазами. Это была Кики Торрес. Ни я, ни она не подали виду, что знакомы, просто взгляды задержались чуть дольше. Она продолжала болтать с подругой, а я подумала, что те, кто вместе сидел в тюрьме, на воле тоже лишь обмениваются такими взглядами, и всё.

Когда я вернулась домой, Ивонна на продавленной зеленой кушетке смотрела передачу для подростков.

— Видишь, это мать, — объяснила она, не отрывая взгляда от экрана. — В шестнадцать лет отказалась от дочери и не видела ее до этой минуты. — По лицу Ивонны катились крупные детские слезы.

Не знаю, как ее не тошнило от этого шоу, приторного, фальшивого, как реклама. Я не могла удержаться от мысли о приемной матери — до чего ей должно быть противно смотреть, как любимая дочка, которую она вырастила, обнимается с чужой теткой под аплодисменты студии. Но Ивонна наверняка представляла, как она сама вдруг появится в жизни своего ребенка лет двадцать спустя, благополучная, в синем костюме, на высоких каблуках, с прекрасной фигурой и волосами, и ее взрослый сын или дочь обнимет ее и все ей простит. Много ли шансов?

Устроившись рядом с ней, я достала письма матери, открыла одно.

Дорогая Астрид!

Почему ты не пишешь? Нельзя валить на меня ответственность за самоубийство Клер Ричардс. Ясно было с первого взгляда — эта женщина родилась для передозировки. Поверь, сейчас ей гораздо лучше.

Я же, напротив, сейчас в изоляторе, в тюрьме внутри тюрьмы. Вот что осталось от моего мира: пустая камера 8х8 и Лунария Ироло, чье сумасшествие вполне оправдывает имя.

Весь день кричат вороны, карканье жалобное и неблагозвучное — бесподобная издевательская имитация криков проклятых. Никто из певчих птиц и не присядет возле такого места. Нам остались только голоса этих нечестивиц и отдаленные крики чаек.

Скрип и хлопанье тюремных ворот отдается в нашем пустом цементном мешке, эхо катится по литому холодному полу туда, где мы сидим, скорчившись, за решетчатыми дверями, продолжая вынашивать планы убийства и мести. За решеткой, так они говорят. Даже в душ нас выводят в наручниках. Что ж, есть все основания.

Эта мысль мне понравилась — в наручниках и за решеткой мать вряд ли могла повредить мне еще раз.

Из решетчатого окошка в двери видно, как охранники сидят за столами посреди коридора. Блюстители нашего раскаяния обедают пончиками, на поясах важно поблескивают ключи от камер. Я смотрю на эти ключи. Ключи гипнотизируют меня, я чувствую, как они окисляются, они мне дороже здравого смысла.

Вчера сержант Браун решил, что получасовой душ следует включить в тот час, который мне позволено ежедневно проводить вне камеры. Помню, я думала, что он разумный человек — черный, худощавый, вежливый. Надо было сразу догадаться. Несмотря на манеру говорить, он не способен выйти за убогие рамки инструкций, и его низкий голос так же фальшив и наигран, как голос проповедника, раздувшегося от сознания собственной важности. Цербер нашего бетонного Аида.

На воле, если у меня было свободное время, я училась астральным полетам. Сейчас под бубнящие причитания Лунарии я поднимаюсь с койки и лечу над полями вокруг тюрьмы, вдоль автострады, пока не увижу городские многоэтажки. Трогаю блестящую мозаику на пирамиде Центральной библиотеки, смотрю на древних японских карпов в пруду рядом с «Нью-Отани»,[58] они блестят оранжевым и пурпурным, серебром и чернью. Поднимаюсь спиралью вокруг аккуратных цилиндрических башен «Бонавентур», слышу, как вздрагивают, останавливаясь, лифты. Помнишь, как мы однажды обедали там, во вращающемся баре? Ты боялась подходить к окнам, кричала, что тебя тянет наружу. Нам пришлось пересесть за столик в центре, помнишь? Боязнь высоты — недоверие к себе, ты сама не знаешь, когда можешь вдруг прыгнуть.

Тебя я тоже вижу. Вижу, как ты гуляешь по аллеям, сидишь на пустырях, заросших травой, как твои дареные кружева Королевы Анны мокнут под дождем. Ты думаешь, что смерть этой неженки Клер невыносима. Помни, Астрид, есть только одна добродетель — стойкость. Спартанцы были правы, человек может вынести все. Действительно невыносимая боль убивает мгновенно.

Твоя мать.

Я ни секунды не верила ей. Когда-то очень давно мать сказала, что небесное счастье в представлении викингов — каждый день рубить друг друга в куски и каждую ночь срастаться заново. Вечная бойня, вот и всё. Там тебя ни за что не убьют мгновенно. Это все равно что каждый день скармливать собственную печень орлу и опять отращивать ее. Только потехи больше.

26

Поезда тянулись по мосту через реку, гремели железными колесами. Умиротворяющая ночная перкуссия. На нашем берегу, где-то возле пекарни, бродил мальчик с электрогитарой. Тоже не спал, перестук поездов его будоражил, наверно. Тоска и желание слетали со струн, как пригоршни искр, музыка была чиста в своей беспредметной страсти, прекрасна, как утешение, как счастливый исход.

На соседней кровати мучилась Ивонна. Кленовые доски стонали под ней от малейшего движения. Осталось шесть недель, но, казалось, больше раздуться уже невозможно. Круглый холм живота поднимался над равнинами простыней, как вулкан, Маунт-Сент-Хелен, Попокатепетль, готовый к извержению. Время мерно двигалось в комнате, в монотонном напеве поездов, тик да тик, щелк да щелк. Поезд был такой огромный — требовалось три локомотива, чтобы провезти сквозь ночь эту гигантскую массу. Мама, куда идут поезда? Разве мы еще там, мама?

Иногда я представляла, что мой отец работает по ночам на железной дороге. Сигнальщик на Саут-Пасифик в огнеупорных перчатках, больших, как весла, вытирающий пот со лба широким запястьем. Если есть отец, работающий по ночам на железной дороге, то должна быть и мать, которая ловит в тишине щелчок замка, когда он возвращается. Я представляла, как слушаю, просыпаясь, их тихие голоса, приглушенный смех сквозь тонкие стены дома. Какой нежный это был бы звук, какой чудный, словно воркование голубей в гнездах под мостом.

Вот о чем бы я написала, если бы стала поэтом, — о тех, кто работает ночью. О парнях, разгружающих вагоны, о дежурных медсестрах с их ласковыми руками, о ночных служащих в отелях, о водителях такси, об официантках в круглосуточных кафе. Такие многое понимают. Они знают, как ценно, что кто-то помнит твое имя, знают уют обычных риторических вопросов — «Как жизнь? Как дети?» Они знают, какой долгой может быть ночь. Знают, какой звук издает уходящая жизнь — она тихо щелкает, как закрывшаяся на сквозняке стеклянная дверь. Ночные работники живут без иллюзий — вытирают со столиков чужие мечты, грузят тяжести, возвращаются в аэропорт за последним оставшимся пассажиром.

Под кроватью в ночную тьму вплетался еще более темный поток — нечитанные письма матери, струящиеся ложью, искореженные и торчащие острыми углами, как обломки большого корабля, которые море выносит на берег спустя годы после катастрофы. Всё, хватит с меня слов. Теперь мне нужны только вещи, которые можно потрогать, попробовать на вкус — запах новых домов, потрескивание проводов перед дождем, река, текущая в лунном свете, деревья, растущие из бетона, обрывки парчи в пятидесятицентовой урне, красные герани на подоконниках соседней мастерской. Дайте мне размытую линию крыш на фоне серого неба, вздымающуюся, как гребень волны, что-нибудь однозначное, что-нибудь кроме моего автопортрета, исполненного водой и ветром. Дайте мне звуки электрогитары, мою сиротскую постель на краю Риппл-стрит, контур живота Ивонны, ее ребенка, который вот-вот родится. Эти выпуклости похожи на калифорнийские холмы под одеялом в горчично-зеленую клетку, рыжевато-коричневые, как летняя львиная шкура.

Ивонна вскрикнула во сне, подушка свалилась на пол. Я подняла ее, положила обратно. Подушка была пропитана потом. По ночам Ивонна так сильно потела, что иногда приходилось помогать ей менять простыни. Я смахнула у нее со щек влажные пряди. Она была горячая и мокрая, как только что вынутое из машины белье. Следующая песня ночной гитары вдруг показалась знакомой — «Ты хочешь стать рок-н-ролльной звездой».

— Астрид, — прошептала Ивонна.

— Слышишь? — сказала я. — Кто-то играет на гитаре.

— Мне снился ужасный сон, — пробормотала она. — Мои вещи украли, забрали лошадь.

Бумажная лошадь, белая, в сбруе из золотой фольги, в красной шелковой попоне с бахромой, стояла на комоде, подняв переднюю ногу. Круглый шейный изгиб повторял линию удивленных бровей.

— Она здесь. — Я приложила ладонь ко лбу, к щеке Ивонны. Холод на горячей коже. Я вспомнила — мать всегда так делала, когда у меня был жар, и вдруг ясно почувствовала прикосновение ее прохладных рук.

Ивонна подняла голову, проверяя, пасется ли в лунном свете бумажная лошадь, и опять откинулась на подушку.

— Лучше бы все уже кончилось.

Рина сказала бы — «чем скорее, тем лучше». Несколько месяцев назад я бы с ней согласилась, но теперь думала — какая разница? Когда ребенок родится и его заберут, всегда останется еще что-нибудь, чего можно лишиться, — бойфренд, дом, работа, здоровье, другие дети, дни и ночи, накатывающие друг на друга, как океанские волны, монотонные, неизменные. Зачем торопить несчастья?

Сейчас я смотрела, как она сидит на постели, скрестив ноги, и шепчет своему круглому животу, каким замечательным может быть мир — в нем есть лошади и дни рождения, мороженое и белые кошки. Даже если Ивонна не будет кататься с ребенком на коньках, не проводит в школу, все равно живот чего-нибудь стоит. Сейчас у нее была эта безмятежная радость, эта мечта.

— Когда придет время, тебе покажется, что все кончилось слишком быстро.

Ивонна прижала ко лбу мою ладонь.

— Какая прохладная. Ты всегда прохладная, Астрид, ты совсем не потеешь. Ой, ребенок шевелится. Хочешь потрогать?

Она подняла футболку, и я приложила руку к горячему круглому животу, упругому, как подходящее тесто, чувствуя, как он перекашивается изнутри. У Ивонны на лице появилась странная кривая улыбка — восторг пополам с мыслью о том, что, она знала, неизбежно.

— Наверно, это девочка, — прошептала она. — В первый раз была девочка.

Только очень поздно ночью Ивонна могла говорить о своих детях. Рина запрещала ей говорить о них, даже думать. Но Ивонне это было нужно. Отец теперешнего ребенка, Изикиел, был водителем грузовика. С Ивонной он познакомился в Гриффит-парке, она влюбилась в него, катаясь на карусели. Я старалась придумать, что бы еще сказать.

— Крепко бьется ногами, — улыбнулась Ивонна. — Может, станет балериной.

Нехитрая мелодия электрогитары катилась по холмам, залетала в наше окно, и шар живота шевелился в такт, выгибался от толчков маленьких ручек и ножек.

— Хорошо бы она попала в герл-скауты. Ты будешь герл-скаутом, mijа.[59] — Ивонна погладила живот. — Астрид, ты туда ходила?

Я покачала головой.

— Мне ужасно хотелось, — Ивонна чертила восьмерки на влажной простыне. — Но я даже просить не стала. Мама лопнула бы от смеха: «Твоя жирная задница у чертовых герл-скаутов?!»

Мы долго сидели в темноте, уже молча, надеясь, что у дочки Ивонны все будет хорошо. Гитарист успокоился, заиграл «Мишель». Мать любила эту песню, пела ее по-французски.

Наконец Ивонна задремала, и я вернулась в свою постель, вспоминая, как мать клала мне на лоб руки, когда я лежала в жару, как заворачивала меня в простыню, смоченную холодной водой с эвкалиптом и гвоздикой. «Твой дом — это я», — сказала она однажды. Все-таки это правда.

Тихонько нырнув под кровать, я достала пакет с письмами — одни конверты были тонкие, легкие, как обещание, другие толстые, как белый японский карп. Пакет был тяжелый, от него пахло ее фиалками. Я осторожно выскользнула из комнаты, чтобы не разбудить Ивонну, и плотно закрыла дверь.

В гостиной я зажгла лампу у зеленой кушетки, и все в комнате стало словно с картины Тулуз-Лотрека. Письма посыпались на столик. Я тянулась к матери и ненавидела ее. Как она могла дать мне такую красоту, целый мир, и при этом считать, что кто-то родился для передозировки?

Облезлый кот прокрался ко мне вдоль кушетки, трусливо оглядываясь, забрался на колени. Я не стала его спихивать, и он свернулся у меня на животе, теплый, тяжелый, урчащий, как грузовик на первой передаче.

Дорогая Астрид!

Сейчас три часа ночи, только что прошла четвертая смена. Свет в изоляторе никогда не выключают. Даже маленькие лампочки слишком ярки для серых бетонных стен шириной чуть больше кровати и туалета. Писем от тебя нет. Только секс-гимны сестры Лунарии день и ночь доносятся с нижней койки, как мантры тибетских монахов, просящих за жизнь мира. Сегодняшняя экзегеза посвящена Книге Рауля, ее последнего бойфренда. Как благоговейно она описывает размер и форму его члена, составляет подробный каталог его эротических достоинств.

О сексе я думаю здесь в последнюю очередь. Одна всепоглощающая мысль — свобода. Я всматриваюсь в молекулярную структуру стен, размышляю над строением вещества, вижу преобладание вакуума в неистовом родео электронов. Стараюсь вибрировать между пучками квантов, попадая точно в противоположную фазу, чтобы в конце концов научиться вклиниваться в промежутки при сжатии. Тогда вещество станет полностью проницаемым, и однажды я пройду сквозь стены.

«Гонсалес занимается этим с Вики Маноло в Симмонс А, — приговаривает Лунария. — Он дышит, как конь. И когда садится, кажется, у него там бейсбольная бита».

Заключенные вроде Гонсалеса еще берут на себя труд флиртовать — пользуются одеколоном, руки белее каллы. Постоянно мастурбирующая Лунария воображает огромные пенисы, мысленно совокупляется с быками и конями, предается поистине мифологическим фантазиям. Я вглядываюсь в мельчайшие выщерблинки бетонных стен и слушаю ночное дыхание тюрьмы.

Теперь я слышу все. Слышу шлепанье карт в караульной — не покер, скорее джин рамми, слышу их жалобы на геморрой и подозрительных жен. Слышу, как храпят в отдельном коттедже старухи, как опускаются в воду вставные челюсти. Слышу, как пошла на улицу серая кошка поварихи. Слышу крыс на кухне. В спецблоке кричит женщина — она тоже слышит крыс, но не понимает, что они не у нее в постели. Ее быстро вяжут.

В карантинной спальне бормочут угрозы, обыскивая новенькую. Милая девушка, попалась на фиктивных чеках. Еще не знает, как себя вести здесь. У нее отбирают все, что оставили караульные. «Киска», — говорят.

Тюрьма спит неспокойно, ворочается, видит сны, — неволя делает их оживленными и яркими. Я знаю, что им снится, я читаю эти сны, как рассказы — почище Джойса. Одним снятся драки с мужчинами, пинки, неумелые удары в пах. Стиснутые зубы мужа перед оплеухой, шипение: «Вот до чего ты меня довела!» Даже во сне они сжимаются под ненавидящими взглядами, вспоминая красные сосудистые сетки на белках цвета просроченного майонеза. Некоторые удивляются, как можно смотреть на эти удары. Но женский страх — магнит, он притягивает не только взгляды, но и мужские руки, безжалостные, как божьи. Надеюсь, ты еще не знаешь этого.

Другим больше везет. Им снятся мужчины красноречивые и ласковые, чуткие пальцы, касающиеся щек, приоткрытых губ — любовная азбука Брайля. Теплые руки, лепящие наслаждение из усталой плоти, на груди и горячих бедрах, которые раскрываются им навстречу. Тело становится хлебом в этих жарких руках, легко лепится, подходит, как тесто.

Сны о преступлениях. Деньги, пистолеты. Абстрактные сны, тающие, как первый снег. Я вижу их, словно на экране. Вот лицо удивленного мужчины превращается в коллаж из красно-синей крови и сломанных костей.

Я сама в них живу. Это я вхожу в ухоженную квартирку с белым ковром на полу, регулярным вывозом мусора, посудомоечной машиной, охраняемой автостоянкой. Я тоже окручиваю пожилую пару, выманиваю у них сбережения, тоже праздную удачное дело бутылкой шампанского «Мамм'з» и тостами с севрюгой. Это я аккуратно снимаю с петель стеклянную дверь двухэтажного дома в Map Виста, а потом покупаю роскошное пальто в «Сакс», расплачиваясь краденой карточкой. Лучший сибирский соболь, золотистый, как бренди, мех.

Самые лучшие сны — о свободе. Я так ясно ощущаю холод руля, педаль газа, вижу стрелку бензомера на отметке «ПОЛНЫЙ». Ветер дует в открытые окна, мы не включаем кондиционер, мы впитываем этот живительный поток, проносящийся мимо. Едем по автострадам, по самым скоростным полосам, мелькают таблички «Сан-Франциско», «Новый Орлеан». Обгоняем возмущенно гудящие грузовики, пьем газировку на автозаправках, едим гамбургеры в редких придорожных кафе, заказывая разные добавки. Слушаем местные радиостанции, ловим Тухунгу, Чикаго, Атланту, Джорджию, ночуем в мотелях, где служащие даже головы не поднимают на постояльцев, только деньги берут.

Моя прежняя соседка по камере, Лидия Гузман, мечтает пройтись летом по бульвару Уиттъер, и чтобы мурашки от выкуренной дешевой травы танцевали сальсу у нее на бедрах, гладких от десятидолларовых колготок. Ошеломить vatos[60] умопомрачительным покачиванием бедер, обтягивающей юбкой. У ее смеха вкус летней жары, кактусов и личинок.

Но чаще всего нам снятся дети. Нежные ручки, блестящие мелкие зубки, как семечки. Во сне мы всегда теряем детей — на автостоянках, в магазинах, в автобусах. Оборачиваемся, зовем. Шаванда, кричим мы, Лиз, Астрид! Как мы могли упустить вас из виду, мы же так тщательно следили, только на секундочку отвернулись. И мы остаемся одни на тротуаре, с полными сумками покупок, а кто-то уводит наших детей.

Твоя мать.

Можно посадить ее под замок, но нельзя помешать этой мысленной трансформации мира. Вот чего не могла понять Клер — как мать умеет накладывать на чужую жизнь макияж по собственному вкусу. Некоторые преступления слишком тонки для расследования и наказания.

Я выпрямилась, опираясь о спинку кушетки, белый кот стек с живота на колени, как молоко. Сложила письмо, убрала в конверт, бросила на заваленный всякой всячиной столик. Меня она не одурачит. Я та самая девушка из карантинной спальни, она ограбила меня, отобрала все, что у меня осталось. Меня не соблазнит музыка ее слов, я всегда смогу отличить корявую правду от изящной лжи.

Меня никто не уводил, мама. Нежная ручка не выскальзывала из твоей ладони. Катастрофа произошла иначе. Я больше похожа на новую машину, которую ты припарковала, выпив перед этим, а теперь не можешь вспомнить, где она. Семнадцать лет ты на меня не смотрела, а когда наконец обернулась, то не узнала эту девушку. Значит, теперь я должна пожалеть тебя и твоих соседок, потерявших детей за неотложными делами вроде грабежей и убийств, занятых ненавистью и жадностью? Прибереги свое поэтическое сострадание для кого-нибудь более легковерного. Если поэт произносит прекрасные слова, это еще не значит, что они правдивы. Просто звучат хорошо. Когда-нибудь я прочитаю все это в стихотворении для «Нью-Йоркера».

Да, все мои горести стали татуировками, как она написала в одном из писем. Каждый дюйм моей кожи проткнут иголками и раскрашен. Я женщина-туземка, японский гангстер, ходячая картинная галерея. Подводите меня к свету, рассматривайте мои живописные раны, слезы, уколы в сердце. Если бы я предупредила Барри, может, ее удалось бы остановить. Но она уже сделала меня своей собственностью. Я утерла слезы со щек, вытерла руки о белого кота и потянулась за следующей пригоршней битого стекла. Еще одно письмо, полное захватывающих описаний, драм и фантазий. Взгляд соскользнул с начала страницы.

Где-то в изоляционном блоке плачет женщина. Плачет всю ночь. Я пыталась найти ее, пока не поняла, что ее вообще нет в тюрьме. Это ты. Перестань плакать, Астрид. Я тебе запрещаю. Ты должна быть сильной. Сейчас я в твоей комнате, Астрид, ты чувствуешь меня? Ты живешь с другой девушкой, ее я тоже вижу — вислые грязные волосы, тонкие брови дугами. Она хорошо спит по ночам, чего о тебе не скажешь. Ты часами сидишь на кровати, на желтом покрывале — господи, где она взяла это рванье, твоя новая приемная мать? У моей матери было точно такое же.

Я вижу, как ты подтягиваешь голые коленки к подбородку, упираешься в них лицом. У сверчков такие же длинные сложенные ноги, похожие на локти бильярдных игроков, когда они готовятся к удару. Прекрати плакать, слышишь? Ты что, забыла, кто ты такая? Что я делаю здесь, как ты думаешь, если не показываю тебе, насколько женщина может быть сильной?

Любить человека — всегда большой риск, но здесь это все равно, что играть в волейбол гранатами. Пожизненницы советуют мне забыть тебя, развлекаться всеми доступными способами.

«Здесь можно прожить новую жизнь, — говорят они, — найти пару, выбрать детей». Иногда — как это ужасно, — мне кажется, что они правы. Лучше забыть тебя. Иногда мне хочется, чтобы ты умерла, — так я знала бы, что с тобой уже ничего не случится.

Одна женщина из нашего блока с раннего детства давала своим детям героин, чтобы всегда точно знать, где они находятся. Сейчас они все в тюрьме, живы. Она довольна. Если бы я думала, что останусь здесь навсегда, я забыла бы тебя. Пришлось бы забыть. Меня тошнит при одной мысли о тебе, собирающей неприятности там, на воле, пока я верчусь на одном месте посреди этой камеры, бессильная, как джинн в лампе. Астрид, прекрати плакать, черт бы тебя побрал!

Я выйду отсюда, Астрид, я тебе обещаю. Выиграю апелляцию, пройду сквозь стены, обернусь белой вороной и улечу.

Твоя мать.

Да, я действительно плакала. Ее слова — как мины в конверте, она запечатывала их, посылала по почте, и недели спустя они рвали меня на куски, оставляли истекать кровью. Ты думаешь, что можешь увидеть меня, мама? Ты всю жизнь могла увидеть только собственное лицо в зеркале.

Ты всегда говорила, что я ничего не знаю. Но это только начало. Я никогда не заявляла, что могу читать сны женщин-заключенных, не требовала привилегий красавицы, не была знатоком ночной магии. Если бы я допустила это хоть на секунду, у меня не осталось бы никаких шансов узнать, испытать, увидеть, как возникают и раскрываются разные вещи. Мне не нужно по-своему раскрашивать каждое облако, быть героиней любого события.

Кто я, мама? Я — не ты. Вот почему ты хочешь, чтобы я умерла. Ты больше не можешь лепить меня, я — неуправляемый элемент, случайное действие, движение в другую сторону. Думаешь, ты меня видишь? Тогда скажи, кто я? Не знаешь. Я совсем не похожа на тебя. У меня другой нос, плоский у основания, совсем не острый, будто сгиб рисовой бумаги. Глаза у меня не того цвета голубого льда, подернутого особой смесью жестокости и красоты, как у тебя. Они стали темными, как синяки на внутренней стороне рук, и никогда не улыбаются. Ты запрещаешь мне плакать? Я больше не подчиняюсь твоим командам. Ты часто говорила, что у меня отсутствует воображение. Если ты имела в виду способность чувствовать стыд и угрызения совести, это правда. Я не умею изменять мир просто потому, что я так хочу. Я не знаю, как можно настолько поверить в собственную ложь. Это требует особой гениальности.

Я вышла на крыльцо, ступая босиком по рассохшимся доскам. Ветер доносил глухой шум машин на пятом шоссе, собачий лай, хлопок пистолетного выстрела за квартал или два от нас. Окутавший уличные фонари туман придавал ночи красновато-бурый оттенок, словно она истекала кровью. «Мы те, кто разграбили Рим, — сказала она давным-давно, на крыше под луной — вороньим глазом. — Помни, кто ты такая».

Как я могла забыть? Я, ее призрачная дочь, сидящая за пустым столом с карандашами и бумагой, пока она работает над очередным стихотворением. Девочка, мягкая и податливая, как белая глина. Сырье для лепки, кто-то готовый выслушать инструкции и стать ею. Мать всегда лепила меня. Помню, как она показывала мне апельсин, горсть сосновых иголок, граненый кварц, и требовала описать их. Мне было не больше трех-четырех лет. Слова, вот чего она от меня хотела. «Что это? — без конца спрашивала она. — Что это?» Но как я могла сказать? Все слова она забрала себе. Запах ванильных булок пропитывал ночной воздух, ветер шумно продирался сквозь пальмы, как мысли сквозь мою бессонную голову. Кто я? Я девочка, о которой ты ничего не знаешь, мама. Молчаливая девочка на последней парте, рисующая в тетрадях. Помнишь, когда мы вернулись в Штаты, тебе даже не поверили, что я знаю английский? Тестировали меня, думали, я глухая или умственно отсталая. Ты ни разу не спросила, почему так. Ни разу не подумала — может быть, оставить немного слов для Астрид?

Вспомнилась Ивонна, спящая в нашей комнате с пальцем во рту, обернутая вокруг ребенка, как клубок шерсти. «Ее я тоже вижу», — сказала ты. Мама, ты никогда не сможешь ее увидеть, даже если простоишь в нашей комнате всю ночь. Ты увидишь только выщипанные брови, испорченные зубы, ее книжки с млеющими красотками на обложках. Ты никогда не распознаешь доброту этой девушки, глубину ее горя, никогда не поймешь, как отчаянно ей хочется кому-нибудь принадлежать — вот почему она опять беременна. Ты можешь только судить ее, как судишь все на свете, но ты никогда ее не увидишь. Для тебя нет ничего реального, не зависящего от тебя. Всё вокруг лишь сырье, ты перерабатываешь его, чтобы рассказать историю, которая тебе больше по вкусу. Ты никогда не смогла бы просто слушать, как парень играет на гитаре, ты обязательно превратила бы его в стихотворение, поставив себя в центр.

Вернувшись в дом, я разложила на колченогом кухонном столе все ее письма, письма со времен Старр, Марвел, Амелии, Клер, и последние горькие послания. Писем оказалось столько, что в них можно было утонуть. Чернила вместе с ее почерком были как плесень на бумаге, они напоминали злые заклинания на березовой коре, исковерканные руны. Я взяла ножницы и стала вырезать слова, расцепляя вагон за вагоном поезд ее рассуждений. Она уже не могла меня остановить, я отказывалась смотреть на мир ее глазами.

Аккуратно подбирая слова и фразы из вороха на столе, я раскладывала их на линолеуме и составляла строки. Персиковые полоски рассвета уже поднимались на горизонте, когда я закончила.

Меня тошнит при одной мысли о тебе

плотоядной бактерии

извращенной

в проклятых дарах

нелепой

от сознания собственной важности

мне хочется, чтобы ты умерла

Пришлось забыть тебя

Преобладание вакуума

Белой вороной

Привязываешься

К мифологическим фантазиям

бесподобная издевательская имитация

большой риск любить

как это ужасно

я забыла тебя

Ингрид Магнуссен

Одна всепоглощающая мысль

постоянно мастурбирующая

тебя оставят гнить

безжалостной от разочарований

это выходит за все рамки гротеска

твои руки белее каллы

всегда готовятся к удару

они полны

гранатами

ветхими побрякушками

ненавидящими стихами

только одиночество

на отдаленные крики не будет откликов никого никогда

центр собственной вселенной

чувствуешь меня?

это состояние человека

Прекрати

вынашивать планы убийства

каждый укол

раскаяния

научись мириться с ним

Я запрещаю

апелляцию

ненависть

бессильна

как джинн в лампе

слишком важно

ума больше чем достаточно

пошла

ты

чье сумасшествие

карканье жалобное и неблагозвучное

вижу

стрелку бензомера

на отметке «ПОЛНЫЙ».

Вырезанные кусочки я приклеила на бумагу. Возвращаю их тебе, мама, твоих маленьких рабов. Господи, это же восстание! Восстание Спартака, Рим в огне! Попробуй теперь усмирить их. Попробуй хоть что-нибудь сохранить, пока все не превратилось в пепел.

27

Хрустально-голубые мартовские дни, редчайшая, прекраснейшая пора, пришли как благословение — яркие, торжественные, пахнущие кедром и сосной. Пронизывающе-холодные ветры очистили воздух от малейших примесей, он стал так прозрачен, что видны были гребни гор до самого Риверсайда, яркие и отчетливо-резкие, как в детской раскраске, с пышно взбитыми облачками по бокам. В новостях говорили, что снеговая граница опустилась до четырех тысяч футов. Это были чистейшие синие дни — ультрамарин, подбитый горностаем, — а ночи открывали миллионы звезд, сияющих над головой, как доказательство моей правоты, неопровержимый расчет, основанный на небесных аксиомах.

Как ярок и чист был мир без материнских линз. Я словно заново родилась — сиамский близнец после долгожданного отделения от своего ненавистного уродливого двойника. Тогда я просыпалась рано, с каким-то радостным ожиданием, как ребенок, и спешила навстречу дню, уже не замутненному ядовитым туманом матери, ее вкрадчивыми миазмами. Этот сияющий голубой март стал метафорой для меня, ризой Девы Марии, моим гербом, — голубое поле с горностаевой кромкой, алмазы на черном бархате. Какой я буду теперь, когда жизнь вернулась ко мне, — Астрид Магнуссен, наконец ставшая сама собой?

Дорогая Астрид!

Браво! Хотя твое письмо как стихотворение и оставляет желать лучшего, по крайней мере, в нем видна искра, проблеск огня, обладательницей которого я тебя никогда не считала. Но ты не можешь так легко от меня освободиться, отрезать все связи. Я живу в тебе, в твоих костях и коже, в прихотливых извивах твоих мыслей. Это я сделала тебя такой, какая ты есть. Я сформировала твои чувства и настроения, кровь у тебя в жилах шепчет мое имя. Даже бунтуя, ты все равно остаешься моей.

Ты требуешь от меня стыда и раскаяния? Зачем тебе нужно, чтобы я стала мельче, чем есть на самом деле? Так тебе проще отделаться от меня? Лучше считай, что я выше гротеска, что я живу мифологическими фантазиями.

Я больше не в изоляторе — спасибо за беспокойство. В камере меня ждало, помимо прочих посланий, письмо из «Харпер'з Базар». Сплошные восхваления — «неоткрытый талант!», «тюремная Сильвия Плат!» (хотя я никогда не собиралась накладывать на себя руки и ни разу не была в роли новоиспеченной поэтессы-вундеркинда).

Глупо так сразу отказываться от меня, Астрид. Я кое-кому интересна. Я не вечная узница этого бетонного замка, не Железная Маска, Миллениум на дворе, все может случиться. Если нужно попасть за решетку по несправедливому приговору, чтобы тебя заметили в «Харпер'з»… это почти наверняка стоит того. Учитывая, что, когда я была на свободе, даже письменный отказ из какого-нибудь журнала «Собачья жизнь» был удачей.

Они взяли большое стихотворение на птичью тему — о тюремных воронах, перелетных гусях, я даже голубей описала, помнишь их? Голубей на Сент-Эндрю-плейс. Конечно, помнишь, ты ничего не забываешь. Ты боялась разрушенной голубятни, не хотела идти, пока я не пошумела палкой в зарослях плюща, пугая змей.

Ты всегда боялась сломанных вещей, разрушенных зданий. Потом я узнала, что голуби возвращаются туда, хотя проволочная сетка уже давно развалилась и туда может войти кто угодно, что, по-моему, гораздо больший повод для беспокойства.

Ты хочешь вычеркнуть меня из своей жизни? Попробуй. Только прежде чем пилить доску, на которой стоишь, разберись, какой ее конец прибит к корабельному борту.

Я-то переживу, а ты? У меня есть последователи, я зову их своими детьми. Юные творческие личности с пирсингом в носу и восхищением в глазах, совершающие сюда паломничество из Фонтаны и Лонг-Бич, Сономы и Сан-Бернардино. Приезжают даже из такой дали, как Ванкувер. И, если можно так сказать, они мне гораздо больше по вкусу, чем изнеженные актрисы с брильянтами в два карата на обручальных кольцах. Мои поклонники создают сеть феминисток, лесбиянок, сторонниц Викки,[61] и устроителей перформансов по всему западному побережью, нечто вроде подпольной пропаганды матриархата, превращения его в культ. Они готовы помочь мне чем только могут, простить мне все на свете. А ты?

Твоя любящая мать, Постоянно Мастурбирующая Белая Ворона.

P. S. У меня есть для тебя сюрприз. Я только что познакомилась со своим новым адвокатом, Сьюзен Д. Вэлерис. Узнаешь имя? Защитница осужденных женщин? Та самая, в черных кудряшках, с яркими губами и зубами, как у клацающей заводной челюсти. Она решила сыграть на моем мученичестве. Я не пожалела деталей — для любого адвоката больше чем достаточно.

Стоя в дверях, я смотрела, как поднимаются облачка над холмами. Нет, мать не могут выпустить. Она убила человека, тридцатидвухлетнего мужчину. Разве при этом что-нибудь значит, что она поэт, тюремная Сильвия Плат? Из-за нее умер человек. Не идеальный, да, эгоист и развратник, ну и что? Оказавшись на свободе, она сделает это еще раз, даже такого повода не понадобится. Смотрите, что она сделала с Клер. Какой адвокат согласится ее защищать?

Нет, она все выдумывает. Хочет поймать меня, сбить с толку, затолкать обратно в сумку со своими книгами. Хватит, больше это не пройдет. Я выбралась наконец из ее холодной утробы, и обратно меня уже не заманишь. Пускай опутывает фантазиями своих новых детей, шепчется с ними под фикусами во дворе для свиданий. Я-то знаю, там есть чего бояться. Просто они еще не догадываются о змеях в зарослях плюща.

По американской истории в Маршаллской школе мы проходили Гражданскую войну. Класс был переполнен, ученики сидели на подоконниках, на книжных полках у дальней стены. Отопление не работало. Мистер Делгадоу в толстом зеленом свитере писал на доске слово «Геттисберг» своим четким наклонным почерком, я старалась поточнее зарисовать его неловкую позу, грубую вязку свитера. Мешала линованная бумага тетради. Учебник истории был открыт на странице с фотографией поля боя.

Дома я рассмотрела ее сквозь увеличительное стекло. Стало видно, что на мертвых не было ни обуви, ни формы, ни оружия. Тела лежали на траве в носках, глядя белыми глазами в сумрачное небо, и невозможно было понять, на чьей стороне воевал тот или другой. Поле кончалось несколькими рядами деревьев, как сценическая декорация; война пошла дальше, не оставив ничего кроме трупов.

В трехдневной битве при Геттисберге участвовало сто пятьдесят тысяч человек, из них пострадало пятьдесят тысяч. Я пыталась постичь этот чудовищный размах. Каждый третий убит, ранен или пропал без вести. Гигантская рваная дыра в кропотливо сотканном жизненном полотне. Клер умерла, Барри умер, а при Геттисберге умерло семь тысяч человек. Как Бог мог смотреть на это без слез? Как Он мог допустить, чтобы солнце встало над Геттисбергом?

Во Франции мы с матерью видели поле боя. Сели в поезд, долго ехали на север. Мать была одета в синий жакет, еще с нами были черноволосая женщина и мужчина в поношенном кожаном пиджаке. Все ели ветчину и апельсины. В апельсинах были красные прожилки, как кровеносные сосуды. На вокзале мы купили маки, взяли такси. Машина остановилась на краю огромного поля. Было холодно, бурая трава шевелилась на ветру, по равнине были разбросаны белые камни. Вспомнилось, каким пустым и холодным было поле, как ветер пронизывал мое тонкое пальто. «Где это?» — спросила я, и мужчина ответил, проведя рукой по светлым усам: «Ici».[62] В волосах у него была гипсовая пыль.

Глядя на короткую засохшую траву, я старалась представить грохот пушек, умирающих солдат, но не могла — все было так спокойно, так пусто, и маки у меня в руке вздрагивали, как сердце. Наши спутники фотографировали друг друга на фоне желто-серого неба. По дороге обратно черноволосая женщина дала мне шоколадку в золотой фольге.

Я до сих пор помню вкус этой шоколадки, чувствую пульс красных маков в руке. И мужчину помню. Этьен. Свет в его студию лился сквозь большое окно в потолке — соты из стекла и проволоки. Там всегда было холодно. Серый бетонный пол, старая кушетка в углу, накрытая газетами, на всем слой белой гипсовой пыли. Он делал свои скульптуры из гипса, оборачивая им толстые проволочные скелеты с тряпьем. Пока мать позировала скульптору, я играла с деревянным манекеном.

Все было белым — тело матери, гипс, пыль, мы все были ею присыпаны, как мукой в пекарне. От старого обогревателя, который Этьен поставил возле ее стула, было мало пользы, только шипение и запах жженых волос. В студии играл французский рок-н-ролл, на крючке висел проволочный скелет, его можно было двигать в такт музыке. До сих пор чувствую этот холод.

Мать послала меня в магазин за молоком. «Une bouteille de lait»,[63] — повторяла я по дороге. Идти мне не хотелось, но мать заставила. Молоко продавали в бутылках с яркими крышками из фольги. По дороге обратно я потерялась. Ходила кругами, слишком испуганная, чтобы плакать, крепко сжимала бутылку молока. Собирались сумерки. Устав, я присела на ступеньки жилого дома под ячейками звонков — старые, отполированные пальцами кнопки, дверь стеклянная, с изогнутой ручкой. Пахло французскими сигаретами, выхлопами автомобилей. Мимо проплыли фланелевые брюки, ноги в тонких чулках, высокие каблуки. Мне хотелось есть, но открыть молоко я боялась. Вдруг она будет ругаться. Я закрыла глаза, показались пустые окна. Сплю.

«Оu est ta maman?»[64] — спрашивали ноги в чулках, спрашивали фланелевые брюки. «Elle rеvient»,[65] — отвечала я, но сама не верила в это.

Мать выпрыгнула из такси в распахнутом афганском пальто. Закричала на меня, прижала к себе. Фигурная вязка, бахрома волнистой шерсти. Бутылка выскользнула из рук, по тротуару побежали белые блестящие дорожки молока, зазвенели острые осколки.

На следующий день по дороге домой я скопировала фотографию из учебника и послала матери вместе с вырезанными из газетной страницы словами, брошенными по отдельности в конверт:

КТО НА ДЕЛЕ

ТЫ ТАКАЯ САМОМ

После ужина я сидела на лоскутном ковре в нашей комнате, делая кукол для театра теней. Я вырезала их модельным ножом из обложек старых журналов и прикрепляла к бамбуковым палочкам из ресторана «Тайни Тай». Это были мифические персонажи, полулюди, полуживотные — Король обезьян, человек с оленьими рогами, ежегодно приносимый в жертву для плодородия полей, мудрый кентавр Хирон, Изида с коровьими рогами, Медуза Горгона и Минотавр, Человек-Козел и Белая Ворона с женской головой, Госпожа Лиса с тысяча первым способом заработка на уме. Даже грустный Дедал со своим сыном, утыканным перьями.

Когда я прикрепляла руку Минотавра к туловищу, в дверь тихо постучали. Не поднимая головы, я чувствовала запах мускуса, чего-то краденого. Сергей бесшумно закрыл дверь, прислонился изнутри к дверной ручке. Белая рубашка, джинсы, на запястье золотые часы, похожие на корабельный барометр. Глаза пробежались по комнате, мгновенно сканируя наш кавардак — груды одежды в ящиках, мои пакеты с изрисованными блокнотами и готовыми рисунками, выцветшие до бледных пастельных оттенков шторы в цветочек. Его взгляд не упускал ничего, но это не был взгляд художника, подмечающего формы, падение света. Это был взгляд вора-профессионала, прикидывающего, сложно ли будет вынести через окно в машину понравившиеся вещи. Ничего из нашей обстановки не стоило такого труда. Потертый ковер, старые кровати, бумажная лошадь Ивонны, пластмассовое пресс-папье с блестками.

— Ни одна собака не стала бы здесь жить. — Сергей покачал головой. — Что ты собираешься делать, Астрид?

Прикрепив руку Минотавра к бамбуковой палочке, я вытащила его на свет лампы, подергала голову вверх-вниз, подражая сильному акценту Сергея:

— Ни одна собака не стала бы здесь жить. Дети, это да, это пожалуйста. Но собаки — ни за что. Это не для собак. — Минотавр вскинул руку в его сторону. — Ну-ка, кому тут не нравятся собаки?

— В куклы играешь. — Он улыбнулся. — Иногда ты совсем взрослая женщина, иногда — маленькая девочка.

— Рины нет дома. — Я поставила Минотавра в банку с другими куклами, в букет полубогов и чудовищ. — Она поехала с Натальей за товаром.

— А кто сказал, что я пришел к Рине? — Сергей оторвался от дверной ручки и прошелся по комнате, осторожно, как бы между прочим, с невинным лицом посетителя супермаркета. Брал то одно, то другое, ставил вещи точно на свои места, не издавая ни звука. Я не могла оторвать от него глаз. Как будто один из моих человекозверей ожил, спрыснутый волшебным зельем. Сколько раз я представляла точно такой момент — Сергей пришел ко мне, словно кот, взобравшийся на забор и мяуканьем вызывающий кошку. Наверно, от меня исходил особый запах, как от самок циветты, аромат сексуального желания, по которому он и нашел меня в темном доме.

Сергей взял пресс-папье, потряс его, посмотрел, как падают блестки. В гостиной работал телевизор, Ивонна целиком погрузилась в модный фильм, драматическую историю молодых людей в одежде из «Фред Сегал», со стильными стрижками и куда более стильными проблемами, чем ее собственные. Сергей сунул палец в ее набор теней на комоде, провел по векам.

— Ну как? — Он улыбнулся, кокетливо вскинув голову, приглаживая светлые волосы, красуясь, как женщина. В зеркале рядом с ним было видно мое лицо.

Серебристый оттенок шел к его сонным широким векам. Сергей стал похож на балетного принца, но от него пахло потом, густо, отчетливо, как от животного. Однажды я стащила и спрятала его старую футболку — только ради этого запаха. Интересно, он догадался?

— Астрид. — Он сел на мою кровать, положил вдоль спинки большую руку в синих полосках вен. Даже пружины не скрипнули от его движений. — Почему ты меня избегаешь?

Я вырезала из старого «Сайентифик Америкен» русалку с длинными змеистыми волосами в стиле арнуво.

— Ты ее бойфренд. Мне нравится здесь жить, поэтому я тебя избегаю.

— Кто же ей скажет? Я? Ты? — урчащий кошачий голос. — Я тебя знаю немного, Астрид krasavitza. Таких поискать. Мало ли, что люди говорят, я вижу совсем другое…

— И что ты видишь? — Интересно, каким причудливым искажениям я подверглась в его воровском восприятии.

— Вижу, что я тебе нравлюсь. Ты смотришь на меня, но потом отворачиваешься. Боишься, наверно, что станешь такой же, da? — Он махнул рукой в сторону гостиной, потом показал жестом большой живот. — Точно говорю, я не сделаю тебе ребенка.

Если бы это было так. Я действительно боялась, но не этого. Если дать ему дотронуться до меня, я уже не смогу остановиться. Помню, когда мы ходили с друзьями матери во вращающийся бар на вершине отеля «Бонавентур», меня подносили к окнам, и пустота тянула меня наружу. То же самое я чувствовала в одной комнате с Сергеем — соскальзывание, тягу к падению.

— Может быть, я не хочу обижать Рину. — Мелкими движениями ножа я вырезала чешуйки на русалочьем хвосте. — Женщинам не очень-то нравится, когда кто-то вертится вокруг их любовников.

Улыбка прошлась по его лицу, как швабра.

— За Рину не беспокойся. — Сергей рассмеялся урчащим смехом, глубоким, откуда-то из-под нового ремня, из тесных джинсов. — У нее ничего долго не задерживается. Ей нравится быстрый оборот — сегодня Сергей, завтра еще кто-нибудь. «Эй, купите вот этот костюм, да шляпу не забудьте прихватить!» А для вас — кое-что еще. Вот, смотри.

Он что-то достал из кармана, блестящее в полутьме, как светлячок. Бриллиант на серебряной цепочке.

— Нашел на тротуаре. Хочешь?

Решил купить меня краденым бриллиантом? Мне стало смешно. Нашел на тротуаре. Скорее, на чьем-нибудь ночном столике. Или на шее, откуда мне знать? «Это я аккуратно снимаю с петель стеклянную дверь двухэтажного дома в Мар-Виста». Сергей соблазнял женщину, как педофил заманивает ребенка конфеткой или обещанием прокатить на машине. Но мне достаточно было просто этого запаха, голоса, синих веревок вен на руках, синих глаз под тяжелыми веками, блестящими сейчас от серебристых теней. Достаточно было этой преступной улыбки.

— Астрид… — Он сделал огорченное лицо. — Krasavitza, милая. Мой подарок — от всего сердца.

Сердце Сергея, этот пустой коридор, непроветренная комната. «Сентиментальность — культивирование в себе чувств, которых вы на самом деле не испытываете». Хорошая девушка на моем месте оскорбилась бы, вытолкала бы его. Можно было не обращать внимания на эту улыбку, на бугор в джинсах, но он знал мои мысли, чуял мое желание. Я соскальзывала к темному окну, пустота высасывала меня, тянула наружу.

Он надел мне на шею цепочку с бриллиантом, взял мою руку и прижал к паху, теплому, набухающему. Это было прямо и грубо, но мне нравилось трогать этого мужчину, к которому тянуло, словно в пропасть. Сергей наклонился и поцеловал меня — так, как я хотела, — крепко, с привкусом перегара. Расстегнул мою блузку, стянул ее через голову, юбку тоже стянул, бросил на другую кровать. Его руки будили меня, я даже не знала, что спала, так давно этого со мной не было.

Потом он остановился, и я открыла глаза. Сергей рассматривал мои шрамы. Водил пальцами по морзянке собачьих зубов на руках и ногах, трогал штрихи пуль на плече, на груди, на боку, прикидывал их глубину, давность и серьезность ран.

— Кто тебя так?

С чего начинать ответ на этот вопрос? С даты рождения, наверно. Дверь все еще была открыта, слышалось бормотание телевизора.

— Это представление или что?

Сергей бесшумно закрыл дверь, расстегнул рубашку, повесил на стул, снял джинсы. Тело у него было белое, как молоко, выделялись только синие вены; оно пугало меня, крепкое, полупрозрачное, как мрамор. От него перехватывало дыхание. Как люди могут путать правду и красоту, думала я, глядя на него. У правды впалые глаза, тощее некрасивое тело, язвы, рубцы, гнилые зубы, седые нечесаные волосы. А красота пуста, как долбленая тыква, самодовольна, как попугай. Но она обладает властью. Она пахнет мускусом и свежестью, от нее благоговейно закрываются глаза.

Он знал, как трогать меня, знал, что мне нравится. Я не удивлялась. Дурная девчонка, я опять ложилась под папашу. Губы у меня на груди, руки на ягодицах, выше, между ног. Не было никакой поэзии в том, как мы извивались на желтом покрывале посередине комнаты. Он ставил меня в любые удобные позы, закидывал ноги себе на плечи, скакал на мне, как казак. Поднимался, держа в сомкнутых руках мое горячее тело, властно прокладывал дорогу в него. Зеркало в шкафу отражало нас обоих. Удивительно, как мало я была сейчас похожа на себя — с полуприкрытыми глазами, с развратной улыбкой. Не Астрид, не Ингрид, я не встречала никого похожего на эту девушку с крупными ягодицами, длинными ногами поверх его плеч. Длинная белая незнакомка.

Дорогая Астрид!

Девушка из «Современной литературы» приезжала брать у меня интервью. Ей хотелось узнать обо мне все. Мы проговорили несколько часов, и это «все», что я ей рассказала, — сплошная ложь. Дорогая моя, мы шире собственной биографии. Кто, как не ты, должен это знать. В чем биография души? Ты родилась дочерью поэта, ты с детства обладала красотой, ты получила творческий дар вместе с молочной смесью и яблочным пюре, вместе с поцелуем на ночь. Потом у тебя появился пластиковый Иисус и немолодой любовник с семью пальцами на руках, ты побывала заложницей в бирюзовом доме, балованной дочкой депрессивной актрисы. Теперь ты живешь на Риппл-стрит, откуда шлешь мне фотографии с мертвецами и плохие стихи, составленные из моих слов. Ты хочешь знать, кто я такая?

Кто я? Я та, кем себя объявляю сегодня, а завтра — совершенно другой человек. Ты слишком любишь свою ностальгию, думаешь, что память может защищать и утешать. Прошлое скучно. Важен лишь человек сам по себе, то, что он создал, то, чему научился. Воображение использует лишь необходимые детали, от остального же избавляется — а ты хочешь строить музеи.

Не копи прошлое, Астрид. Ничего не надо беречь. Жги его. Художник — феникс, ему нужно сгореть, чтобы вновь воспрянуть.

Твоя мать.

В автоматической прачечной я рассортировала нашу одежду — цветную и светлую, для прохладной и горячей стирки. Мне нравилось стирать, нравился звон монеток в автоматах, успокаивающий запах порошков и сушилки, гул машин, хлопанье простыней и джинсов, когда женщины складывали выстиранную одежду, нравились свежие рубашки. Дети играли с корзинами белья — носили, как клетки с птицами, залезали в них, как в лодки. Мне тоже хотелось залезть в одну, сделать вид, что я гребу на корабль.

Мать терпеть не могла работу по хозяйству, особенно если ее приходилось делать на людях. Она тянула, пока вся наша одежда не пачкалась, иногда стирала белье в раковине, чтобы не ходить в прачечную еще несколько дней. Когда дальше тянуть было уже невозможно, она быстро загружала в машины белье и уводила меня в кино, в книжный магазин. Каждый раз мы возвращались и находили вещи вываленными из машин или брошенными на стол, мокрыми и холодными. Мне было неприятно, что чужие трогают их. Все же спокойно стоят и смотрят за бельем, почему мы не можем? «Потому что мы — не „все“, — говорила мать. — Мы далеко не „все“, Астрид».

Хотя даже ей приходилось возиться с грязным бельем.

Когда все высохло, я вернулась домой в машине Ники, которую она доверяла мне в особых случаях — если, например, она напивалась и не могла сесть за руль или я стирала ее одежду. Машину я оставила у забора. На крыльце сидели две незнакомые девушки. Свежие лица, не тронутые косметикой. Одна была в старомодном платье с мелкими цветочками, соломенные волосы собраны в пучок, проткнутый японской палочкой для еды. Вторая была в джинсах и розовой майке с высоким воротником, блестящие черные волосы до плеч, соски, торчащие сквозь розовую ткань.

Светловолосая встала, щурясь на солнце, глаза у нее были серые, как платье, по лицу расползлись веснушки. Неуверенно улыбнулась, глядя, как я вылезаю из машины.

— Ты Астрид Магнуссен?

Я вытащила мешок для мусора со сложенной одеждой, полезла в багажник за вторым.

— А вы кто такие?

— Я Ханна, — сказала светловолосая. — А это Джули.

Темненькая тоже улыбнулась, но не так широко.

Никогда их не видела. В Маршаллской школе таких нет, для социальных работников слишком молоды.

— Да, и что?

Ханна, с розовыми от смущения щеками, обернулась к темноволосой Джули, ища поддержки.

Мне вдруг стало ясно, как я выгляжу в их глазах. Грубой уличной девицей. Подведенные глаза, черная полиэстеровая блузка, тяжелые ботинки, каскад сережек размером от мизинчикового колечка до софтбольного мяча. Однажды Ники с Ивонной было скучно, и они прокололи мне уши. Я не возражала. Им тоже нравилось лепить меня по своему вкусу, но я уже знала — что ни вставляй в мочки ушей, что на меня ни вешай, я нерастворима, как песок в воде. Сколько угодно размешивайте, я всегда лягу осадком на дно.

— Мы просто хотели познакомиться с тобой, посмотреть, ну, ты понимаешь, не можем ли мы помочь чем-нибудь, — сказала Ханна.

— Мы знаем твою маму. — У Джули голос был ниже, спокойнее. — Мы посещали ее во Фронтере.

Ее дети. Новые дети моей матери. Чистые и невинные, как подснежники. Умилительные новорожденные, не отягощенные памятью. Почти шесть лет я скиталась по приемным семьям, голодала, тосковала, попрошайничала, мое тело превратилось в поле боя, в душе одни рубцы и воронки, как в осажденном городе, а теперь меня заменили кем-то нетронутым, кем-то целым и невредимым?

— Мы учимся в Питцер-колледже, в Помоне. Она — наша тема по исследованию феминизма. Раз в неделю мы ездим к ней. Она так много знает обо всем, она необыкновенная. Каждый раз мы просто тонем в ее знаниях.

Что мать задумала, зачем она прислала этих студенток? Хочет перемолоть меня в муку для новых хлебов? Или это наказание за мой отказ забывать?

— Что ей от меня надо?

— Нет-нет, — сказала Ханна, — она нас не посылала. Мы сами приехали, мы подумали… мы обещали ей прислать тебе журнал с интервью, ты о нем не слышала? — Она развернула журнал, который до этого мяла в руках, свернутый в трубочку, и густо покраснела. Ее румянец вызывал зависть — сама я так краснеть уже не могла. Я чувствовала себя старой, истрепанной до неузнаваемости, как ботинок, с которым поиграла собака. — И тогда мы подумали, ну, понимаешь, если мы знаем, где ты живешь, мы могли бы… — Она беспомощно улыбнулась.

— Мы подумали, что приедем и узнаем, не можем ли мы тебе чем-нибудь помочь, — сказала Джули.

Я поняла, что пугаю этих девушек. Им казалось, что дочь Ингрид Магнуссен должна быть другой, больше похожей на них самих. Доброй, мягкой, открытой. Интересный сбой в иерархии — моя мать не пугала их, а я — да.

— Это мне? — Я протянула руку за журналом.

Ханна старалась распрямить его, разглаживала о колено в цветочек. На обложке было лицо матери за проволочной сеткой, она говорила по телефону в отдельной комнате. Как она попала туда? Обычно заключенные разговаривали с посетителями только за столиками. Мать хорошо выглядела, улыбалась, показывая великолепные зубы — единственная пожизненница во Фронтере с такими зубами, — но глаза у нее были усталыми. «Современная литература».

Я села рядом с Джули на рассохшемся крыльце, Ханна устроилась на ступеньку ниже. Изгиб ее платья был похож на танцевальное па Айседоры Дункан. Найдя статью, я бегло просмотрела фотографии. Характерный жест матери — прижатая ко лбу ладонь, локоть на спинке скамейки. А вот — прислонилась головой к окну, смотрит вниз — «Мы шире собственной биографии».

— О чем вы с ней говорите?

— О поэзии, — пожала плечами Ханна, — о том, что мы читаем. О музыке, обо всем таком. Иногда она говорит что-нибудь о том, что видела в новостях. Кажется, вещи, о которых и дважды думать не станешь, а она находит в них просто что-то невероятное.

Трансформация мира.

— О тебе она тоже говорит, — сказала Джули. Это был сюрприз.

— Что она обо мне говорит?

— Что ты сейчас в этой… в приемной семье. Она очень переживает из-за того, что случилось, — сказала Ханна. — И больше всего волнуется за тебя.

Глядя на этих девушек, прилежных студенток с их свежими лицами, не тронутыми макияжем, доверчивых и заботливых, я отчетливо чувствовала дистанцию между нами. Она вмещала в себя все, чего у меня не будет, потому что я такая, какая есть. Через два месяца я окончу школу, но не поступлю в Питцер, это уж точно. Я не похожа на ее новых детей, я старый ребенок, то самое прошлое, которое надо жечь, чтобы мать, словно феникс, могла вновь воспрянуть сияющей птицей из пепла. Как видится мать их глазами? Прекрасная певчая душа, запертая в тюрьму, страдающий гений. Страдает ли она? Я заставила себя подумать об этом. Конечно, она страдала, когда Барри выставил ее из своего дома после того, как занимался с ней любовью. Но она убила его, и это страдание было искуплено. Страдала ли она сейчас? Я действительно не знала.

— Значит, вы решили приехать, и что? Удочерить меня?

Я рассмеялась, но они молчали. Какой жесткой я стала, видимо, все-таки я больше похожа на мать, чем мне кажется. Джули многозначительно посмотрела на Ханну. «Я же тебе говорила», читалось в ее взгляде. Мне стало ясно, что визит был идеей светленькой девушки.

— Да, вроде того. Если ты не против.

Как неожиданна была их откровенность, как не к месту сочувствие.

— Вы думаете, она его не убивала, да?

— Это все было ужасной ошибкой, — замотала головой Ханна, — жуткой, кошмарной. Она рассказывает об этом в интервью.

Еще бы, я не сомневалась. На публике мать всегда поворачивается лучшей своей стороной.

— Есть одна вещь, которую вам стоит узнать, — сказала я Ханне. — Она его действительно убила.

Ханна молча смотрела на меня. Джули переводила взгляд с моего лица на нее. Обе были шокированы. Джули шагнула вперед, заслоняя свою нежную подругу, и я почувствовала себя циничной, жестокой, как будто сказала маленьким детям, что Зубной Феи не существует, просто матери пробираются потихоньку в их комнату, когда они спят. Но Ханна и Джули были не маленькие дети, а молодые женщины, увлекшиеся человеком, о котором не знают самого главного. Посмотрите хоть раз на старую каргу Правду, студентки.

— Не может быть. — Ханна замотала головой, потрясла ею, словно можно было вытрясти оттуда мои слова. — Нет, нет.

Глаза ее умоляли меня сказать, что мать невиновна.

— Это происходило при мне. Я видела, как она смешивает лекарства и травы. Она не та, которой кажется.

— Но все-таки она большой поэт, — сказала Джули.

— Да, — отозвалась я, — поэт и убийца.

Пуговица, которую Ханна вертела на платье, вдруг упала ей в руку. Глядя на ладонь, она стала красной, как свекольный борщ.

— У нее должны были быть причины. Наверно, он бил ее.

— Он ее не бил. — Я уперлась ладонями в коленки и поднялась. На меня вдруг навалилась усталость. Может, у Ники еще осталась какая-нибудь заначка?

Карие глаза Джули смотрели на меня серьезно и спокойно. Видимо, она была более здравомыслящей, чем Ханна, заклинания матери должны были действовать на нее не так сильно.

— Почему же тогда она это сделала?

— Почему люди убивают тех, кто их бросает? — сказала я. — Потому что их душат боль и гнев, и они не могут вынести этих чувств.

— У меня это тоже было, — сказала Ханна. Золотые закатные лучи осветили волосы, выбившиеся из пучка, и вокруг ее головы образовался светлый ореол.

— Но ты никого не убила.

— Мне хотелось это сделать. — Она теребила подол своего старомодного платья в мелкий цветочек; там, где оторвалась пуговица, край отошел и виднелся розовый живот.

— Конечно. Может быть, ты даже представляла себе, как будешь это делать. Но не сделала. В этом огромная разница.

За соседской юккой раздался крик пересмешника, потом звук льющейся воды.

— Разница не такая уж большая, — сказала Джули. — Просто некоторые люди более импульсивны, чем другие.

Я хлопнула журналом по ноге. Так или иначе, они все равно ее оправдают. Защитят Богиню неважно какой Красоты. «Они готовы простить мне все на свете».

— Спасибо, что пришли, но мне пора.

— Мой номер написан на обороте журнала, — сказала Ханна, поднимаясь. — Звони, если, ну… если захочешь.

Ее новые дети. Я стояла на крыльце и смотрела, как они возвращаются к машине. Джули села на место водителя в старом зеленом фургоне «олдз стейшн», таком большом, что у него были габаритные огни. Когда они тронулись, фургон звякнул. Журнал я бросила в урну, стараясь избавиться от лжи, в которую она заворачивалась, как какая-нибудь престарелая Саломея в свои вуали. Надо было сказать этим новым детям кое-что о матери. Надо было сказать им, что под мерцающей тканью, пахнущей фиалками и мокрой землей, они никогда не найдут женщину, сколько бы ни искали. Под ней только другие вуали и покрывала. Придется срывать их одно за другим, неутомимо и яростно, как паутину, но на месте сорванных тут же будут появляться новые. В конце концов она запутает их в своих шелковых покровах, словно мух, чтобы высосать и переварить на досуге, и опять спрячет лицо, как луна в облаках.

28

Ники оторвала «марку», квадратик с кислотой, и положила мне на язык, потом себе оторвала такой же. Кусочки бумаги с розовыми фламинго на мотоциклах с обратной стороны. Мы сидели на крыльце и рассматривали обломки старой соседской «ривьеры», сваленные у забора. Воздух нагревался, снизу шел туман, теплый, как вода в ванне, сырой, как пропотевший носок. Я совершенно ничего не чувствовала.

— Может, надо принять еще одну?

Если уж пробовать, мне хотелось наверняка. Ивонна сказала, что у нас крыша поедет, нельзя засорять этим мозги, но у меня крыша и так была не на месте. Сьюзен Д. Вэлерис уже три раза звонила мне. Я перестала подходить к телефону, просила всех вешать трубку, если позовут меня.

— Она не сразу действует, — сказала Ники. — Когда накатит, поймешь. Не проспишь, можешь не сомневаться.

Почти целый час ничего не было. Я решила, что смесь некачественная, но потом нас подхватило и понесло, стремительно, как в скоростном лифте. Ники расхохоталась, помахала рукой у меня перед носом. Ее пальцы оставляли след в воздухе.

— Ну что, торчишь? Мало не кажется?

Руки стали гореть, их покалывало, будто выступила сыпь, но кожа была такая же белая. Изменилось вдруг небо. Оно стало пустым и белесым, как катаракта, как огромный слепой глаз. От этой бессмысленной пустоты меня охватил ужас. Как будто Бог одряхлел и ослеп. Наверно, он больше не хотел ни на что смотреть. Это было логично. Все вокруг нас оставалось прежним, только таким же невыносимым. Я старалась не думать о том, как это чудовищно, как уродливо, я старалась найти хоть что-нибудь красивое.

И вдруг я поняла, что под кислотой нельзя отвернуться, посмотреть себе под ноги и успокоиться. Подступала паника. Со всех сторон нас окружали уродливые обломки, искореженные, брошенные вещи, громоздившиеся вокруг, словно какой-то адский сад. Занозы на косых ступеньках, четыре ржавые машины на поросшем сорняками соседском участке — железо, врастающее обратно в землю, забор с подпорками и колючей проволокой наверху, битое стекло на улице. Я вдруг осознала, что мы живем на самом дне города, где люди сваливают битые машины и жгут их. В эту мусорную кучу приплывает все, что беспорядочно носится по волнам. Меня подташнивало, кожа горела. Во рту был металлический вкус, словно я жевала фольгу. На мостовой лежала мертвая птица, раскатанная, как тесто, с мягкими перьями по бокам.

Ники я боялась говорить, что мне страшно, — произнеся вслух эти слова, я могла закричать, дико, безудержно, и уже никогда не остановиться.

Весь мир свелся к этому безжизненному кавардаку. Мы были частью городского отвала, пустой породы, как мертвая птица, как мятые тележки из супермаркета, как разбитая «ривьера». Я слышала жужжание высоковольтных проводов, коварную радиацию, от которой мутировали наши клетки.

Никому не было дела до тех, кто оказался здесь. Это конец цивилизации, то, к чему она пришла, дряхлая, истощенная. И остались только мы, Ники и я, два таракана, наблюдающих конец мира, — лазаем по руинам, выбираемся из-под мертвых тел. Похоже на сон, где у матери было вязкое, как глина, лицо. Я боялась спросить, какое оно у меня. Лучше не думать.

— С тобой все нормально? — Ники тихонько потянула за хвост волос у меня на шее.

Я покивала, не ощущая этого движения, не понимая, в самом деле я наклоняю голову или мне только кажется. Делать что-нибудь еще было страшно.

— Не бойся, — сказала она, — еще только начинается.

Ники превращалась в чертика из коробочки, в большую тряпичную куклу. Надо было постоянно повторять себе, что мы с ней знакомы, само по себе это уже не воспринималось. Это Ники, говорила я про себя, я ее знаю. Мать бросила ее шестилетней девочкой в Алхамбре, рядом с ларьком, где торговали травой. У Рины Ники всегда занималась платежами за дом, прикидывала размер налогов, подсчитывала проценты. Мне нравилось смотреть, как она одевается на работу, стоит перед зеркалом в крахмальном костюме баварской официантки, похожая на Хеди из фильма Уорхола.

По мне ручьями тек пот, я начинала плавиться, как асфальт под летним солнцем.

— Мы можем убраться отсюда? — Отвращение перехватывало мне горло, трясло крупной дрожью. — Я ненавижу все это. Ужасно противно.

— Только скажи, куда. — У Ники были странные глаза, черные, круглые, как у куклы.

В прохладной тишине зала импрессионистов лос-анджелесского Музея искусств мир начал возвращаться ко мне со всеми своими красками, формами, световыми оттенками. Как я могла забыть? Здесь со мной ничего не могло случиться. Тихая гавань, оплот настоящего, где еще живет искусство, память и красота. Сколько раз я приходила в музей с Клер, с матерью. Ники раньше здесь не была. Мы шли мимо рыбацких лодок, стоящих на якоре, озаренного закатом неба, лимонного, золотого, бело-розового, мимо домов, отраженных в уличных лужах.

Остановились перед картиной, на которой женщина читала книгу под деревом, на краю парка. Казалось, я слышала, как шуршит белое платье с синей каемкой, когда она перелистывает страницы. Прелестный сине-зеленый колорит. Картина пахла травой и мятой. Я представила на ней нас, Ники в палевом платье со шлейфом, я сама в белой кисее, мы медленно шли к читающей женщине, она собиралась предложить нам чай. Стоя перед картиной, я одновременно была там, ступала по мягкой траве, пачкала в зелени подол, ветер продувал тонкую ткань платья.

Кислота накатывала волнами, нас шатало на одном месте, но я больше не боялась. Теперь я знала, где нахожусь. Я вместе с Ники в настоящем мире.

— Это офигительно, — прошептала Ники, хватая меня за руку.

Некоторые картины открывались, как окна, как двери, другие оставались просто холстами, покрытыми краской. Можно было сунуть руку в полотно Сезанна с персиками и вишнями, достать персик, подкинуть в руке и положить обратно. Сезанна я понимала.

— Смотри, персики мы видим сбоку, а вишни сверху, — сказала я Ники.

— Они похожи на бомбы. — Ники сложила пальцы щепоткой и быстро раскрыла ладонь. Черенки вишен взлетали вверх, как петарды.

— Глаз пытается смотреть на предметы как обычно, но не получается. — Я точно представляла себе, как он писал картину, могла сказать, что он делал сначала, что потом.

К нам боком подошел охранник-сыч, сплел на груди руки.

— Не дотрагиваться.

— Yodo,[66] — сказала Ники шепотом, и мы пошли к следующей картине.

Я чувствовала себя так, будто сама написала их все. Кислота накатывала волна за волной, я даже не представляла, как мощно могу торчать. Совсем не похоже на перкодан, делавший меня тупой, заторможенной и отсутствующей. Это было торчком на торчке — двухсотый этаж, пятисотый. Ночное небо Ван Гога.

Мы зашли выпить чего-нибудь в музейном кафе. Я хорошо представляла, где я, — в одном здании со студией живописи, мой старый класс как раз этажом ниже. Моя персональная игровая площадка. Оказавшись у краников с напитками, я наливала их в ритме вальса из «Спящей красавицы».

— Что это за мелодия? — спросила я Ники.

— Спокойно, спокойно.

Успокоиться было трудно, все вокруг стало очень смешным. Когда надо было платить, я забыла, что такое деньги, как они действуют. Кассирша была похожа на пудинг из тапиоки, к счастью, она не смотрела на нас. Она назвала какие-то цифры, я достала кошелек, высыпала монеты, но не знала, что с ними делать. Протянула руку, и кассирша сама собрала нужную сумму с моей ладони.

— Данке, хорошо, гутен таг, аригато, — сказала я ей, надеясь, что она примет нас за иностранок. — Дар-эс-Салам.

— Дар-эс-Салам, — сказала Ники, когда мы вышли к фонтанам.

Именно такой я хотела быть в детстве, веселой и легкой, как воздушный шарик. Мы с Ники сели в тени и стали пить газировку, рассматривая людей вокруг и подмечая, на каких животных они похожи. Тут была и антилопа-гну, и лев, и птица-секретарь. Тапир, як с кудряшками! Когда еще я так смеялась?

Когда газировка кончилась, Ники сказала, что нам нужно в туалет.

— Я не хочу.

— Когда захочешь, будет поздно. Пошли.

Вернувшись обратно в здание, мы отыскали двери с забавными фигурками в брюках и юбке. Как смешно, что мы связываем мужское и женское с брюками и юбкой! Весь сексуальный мир, все его традиции и условности показались выдуманными, фантастическими.

— Не смотри в зеркало, — сказала Ники. — Смотри под ноги.

Темно-серая плитка, мутный свет, грязный пол. Опять подступил страх. Металлический вкус во рту. Пожилая женщина в желто-коричневом костюме, желтое лицо, рыжие волосы, желтые туфли, желтый пояс, вышла из кабинки, посмотрела на нас.

— Похожа на сырный сандвич в гриле, — сказала я.

— Моей подруге плохо. — Ники изо всех сил старалась не расхохотаться. Она втолкнула меня в кабинку для инвалидов, закрыла дверцу. Ей пришлось расстегивать мои джинсы, сажать меня на унитаз, как двухлетнюю девочку. У меня ничего не получалось, было слишком смешно.

— Заткнись, хватит уже. Давай!

Болтая ногами, я действительно чувствовала себя двухлетней девочкой.

— Ну, пожурчи для Энни, — сказала я, и струя полилась. Да, нам и правда надо было сюда зайти. Звук был ужасно смешной. — Я тебя люблю, Ники!

— Я тебя тоже люблю! — хохотала она. Когда мы выходили, я бросила взгляд в зеркало.

Лицо было багровым, глаза — черные и блестящие, как у сороки, волосы растрепаны. Дикий взгляд, сумасшедшая. Мне стало страшно. Ники потащила меня за дверь.

Мы пошли в зал современного искусства, который я толком не видела. Однажды мы с матерью заходили сюда, она поставила меня перед картиной Ротко с синими и красными квадратами и около часа объясняла, что там изображено. Теперь мы с Ники смотрели на эту картину, на том же месте, где я стояла маленькой девочкой. Три зоны цветовой пульсации— томатный, гранатовый, фиолетовый, и еще один, выходящий на поверхность. Красный надвигается на нас, синий удаляется, точно как у Кандинского. Картина была дверью, и мы с Ники открыли ее.

Трагедия. Вот что там было. Горе и скорбь, немые и непостижимые. Не то, что я чувствовала утром, ошеломленная разложением, охваченная ужасом. Это горе было очищенным, дистиллированным. Ники обвила меня рукой за талию, я обвила ее. Мы стояли и мрачнели. Я понимала теперь, каково было Иисусу, как он скорбел обо всем человечестве, как это было невыносимо, как величественно и прекрасно. В этой картине звучала виолончель Казальса, реквием. По мне и матери, Ивонне и Ники, Полу, Дейви и Клер, по всем на свете. Человеческие страдания неисчерпаемы. Мы ничего не можем сделать, только стоять и смотреть на них. Выживание тут ни при чем, это вопрос глубины — сколько ты способен вынести, на сколько тебя хватит.

На солнце, к фонтанам, мы вышли мрачные, как после похорон. Потом я повела Ники в постоянную экспозицию. Лучше всего сейчас было посмотреть на богинь. В индийском зале пухлые налитые фигуры на картинах танцевали, занимались любовью, спали, сидели на лотосах, сложив руки в своих характерных мудрах. В бронзовой раме из огненных языков танцевал Шива. Тихонько играла индийская музыка. Мы отыскали каменного бодхисатву, украшенного драгоценностями. Он тоже был за дверью, нарисованной Ротко, и все, что вынес оттуда, сочетал с танцем. Он был по ту сторону. Мы сели на скамейку напротив него и впитывали его отвагу. Люди шли мимо, не останавливаясь, только мельком глядя на нас. Как мухи, летящие мимо камней. Мы их даже не различали.

Это долго не проходило. Мы вернулись домой, смотрели телевизор с Ивонной, но не понимали происходящего на экране. По комнате метались разноцветные лучи и тени, она зачем-то смотрела на крошечные головы в черной коробке. Лампы были гораздо интереснее. Я рисовала чудесные шестигранные снежинки, летающие по комнате, их можно было отправить вниз или вверх. Вошел Сергей — точь-в-точь как белый кот, тершийся у его ног. Он что-то говорил нам, но голова у него была как аквариум — все мысли-рыбки видны. И однозначны, как фигурки в брюках и юбке.

Мне вдруг стало невмоготу находиться в нашем тесном уродливом доме, с Сергеем и его золотыми рыбками, тупо открывающими и закрывающими рты. Я вынесла бумагу и краски на крыльцо, стала рисовать на сыром листе полосы, превращающиеся в розовый восход, в причудливые фигуры, как на картинах Блейка, в танцоров под водой. Вышла Ники, закурила, пуская колечки к пятнам уличных фонарей. Потом Наталья и Рина налили нам «Столичной», но лучше не стало. Рина была женщина-лиса, а Наталья — арабская лошадь с вогнутым профилем. Они говорили по-русски, и мы понимали каждое слово.

К трем часам ночи я ужасно устала от снежинок и дышащих стен. «Пожурчи для Энни», вот что я не могла выкинуть из головы. Сперва я думала, что, наверно, это «пожурчи для мамы», но голос у меня в ушах твердил одно и то же: «пожурчи для Энни». Кто такая Энни, почему я должна для нее журчать? Меня била дрожь, нервы натягивались все туже. Напротив спала Ивонна в белой пузырчатой пене одеяла, по комнате летали снежинки. Энни, кто ты такая? Где мама? Яркий золотистый свет, только это приходило на ум, солнечные лучи, лебедь, уютный запах стирки.

Утром я вырезала со страницы анекдотов из старой газеты слова:

КТО ТАКАЯ ЭННИ.

29

Как и обещала, я пошла с Ивонной в школу матерей. Занятия проходили в Уэйт Мемориал Хоспитал. Держа ее теннисные мячики и полотенце, я не могла воспринимать это серьезно. Возможно, это были последствия приема кислоты, но все вокруг казалось очень смешным. У пластмассовой куклы, которую мы укачивали и пеленали, было лицо инопланетянки. Молодые пары выглядели большими детьми, играющими в беременность. Не могут же эти женщины в самом деле вынашивать детей, под их широкими кукольными платьями подложены подушки. Мне нравились детские вещи, вся эта мелкая суета, даже купание куклы, вытирание ее полотенцем с Микки-Маусом.

Ивонна делала вид, что я сестра ее мужа, а сам муж сейчас в армии. Мой брат Патрик, ей нравилось это имя. Актер по профессии.

— Вчера от Патрика пришло письмо, я тебе говорила? — щебетала она в перерыве, когда все пили сладкий сок с имбирным печеньем. — Это мой муж, — пояснила она сидящей рядом паре. — Представляете, его послали в…

— Дар-эс-Салам, — сказала я.

— Я так по нему скучаю. А ты?

— Я не очень. Все-таки он гораздо старше. — Я представила крупного блондина, который привозит мне кукол из разных поездок и путешествий. Кукол Хеди с мешочками травы, спрятанными в их пышных юбках.

— Патрик прислал мне пятьсот долларов на приданое для ребенка. Заставил пообещать, что я не пойду на толкучку. Хочет все новенькое. Такие деньги на ветер, но уж если он хочет…

Как это было смешно. Даже маленькой я никогда не играла с другими девочками в куклы, в маму и папу. Ивонне показали, как прикладывать ребенка к груди, придерживая ее другой рукой. Она стала кормить пластмассовую куклу. Я рассмеялась.

— Ч-шш… — Ивонна прижимала к себе инопланетянку, гладила пластмассовые дорожки ее волос. — Какой милый малыш. Не слушай эту безобразницу, mija. Ты моя девочка, ты моя маленькая…

Потом Ивонна лежала на оранжевом матрасе, громко вдыхала, выдыхала, считала секунды, а я подкладывала ей под спину теннисные мячики, завернутые в рулон полотенца. Глядя на часы, я следила за схватками, дышала вместе с ней, мы обе запыхались. Она была такая спокойная.

— Не волнуйся, — улыбалась она мне, поглаживая живот, словно крупную тропическую жемчужину в коктейльном кольце. — Я уже через все это прошла.

Рассказали об эпидуральной анестезии и обезболивающих, но их никто не собирался применять. Все хотели естественных родов. Это казалось ненастоящим, игрушечным, как инструктаж стюардессы насчет ремней в креслах и порядка высадки на плоты в случае аварии над морем. Люди бегло просматривают инструкцию в кармане переднего кресла. Конечно, кивают они, без проблем. Бросают взгляд в сторону ближайшего выхода и опять принимаются за соленый арахис и очередной фильм.

Рина нежилась на свирепом апрельском солнце в черном сетчатом купальнике-бикини с бокалом водки, разбавленной «фреской». Она называла этот напиток «Русская Маргарита». Рабочие со двора нашего соседа, занимающегося починкой водопроводов, то и дело выглядывали за забор и облизывались на нее. Рина делала вид, что ничего не замечает, но манерно прислоняла бокал к груди, гладила свои руки, бедра. Рабочие хватались за брюки, предлагали ей что-то по-испански. Деревянное летнее кресло под ней едва не разваливалось. Нас убаюкивал скрип ржавой поливальной машины, льющей воду на газон с росичкой и одуванчиками.

— Заработаете рак кожи, — сказала я. Рина выпятила нижнюю губу.

— Мы уже сто лет как окочурились, киддо! — Ей нравились американские словечки, забавно звучавшие с ее акцентом. Рина отсалютовала мне «Русской Маргаритой», выпила. — Na zdaroviye!

На самом деле Рина не заботилась о здоровом образе жизни. Она зажгла черную сигарету, дым поплыл вверх причудливыми арабесками.

Я сидела в старом шезлонге под большим олеандром и рисовала Рину, впитывающую ультрафиолет. Она побрызгала на себя из бутылочки с холодной водой, и рабочие за забором содрогнулись. Сквозь вязаный купальник проглядывали ее соски. Рина блаженно улыбалась.

Вот что ей нравилось — расшевелить содержимое брюк у водопроводчиков за забором, продать что-нибудь, выпить «Русской Маргариты», перепихнуться с Сергеем в ванной. Дальше этих немудреных дел она не хотела заглядывать в будущее. Ее безмятежность меня поражала. Рак кожи, рак легких, мужчины, старая мебель, чужое барахло — что-нибудь всегда подвернется, все придет в свое время. Сейчас мне было полезно жить у нее — мысли о будущем стали для меня непозволительной роскошью.

До выпуска осталось два месяца, потом — обрыв за край видимого мира. Мне снилась мать, она всегда уходила куда-то. Снилось, что я опоздала на поездку в Нью-Йорк, в художественную школу, что я потеряла приглашение на вечер, где будет Пол Траут. Проснувшись, я перебирала стопку «Арт Ньюс» двенадцатилетней давности, которую нашла во время нашего мусорного рейда, рассматривала фотографии женщин-художниц — их растрепанные волосы, седые, длинные каштановые, кудрявые золотистые. Эми Эйрис, Сэндал Макиннз, Николетт Рейс. Мне хотелось стать каждой из них. Вот Эми, с седыми вьющимися волосами, в мятой футболке, позирует перед своей огромной абстрактной картиной. Гнутые конусы и цилиндры. Как мне стать такой же, как вы, Эми? Я прочитала вашу статью, но не нашла рецепта. Обеспеченные родители, больной отец, школьный учитель рисования, добившийся стипендии для вас. В Маршаллской школе нет никакого рисования.

Я посмотрела на свой рисунок, пятнистый от капель из поливальной машины. По правде говоря, я не любила рисовать. В музее меня интересовала живопись, скульптуры, что угодно, только не эти карандашные черточки на листках бумаги. Просто рукам нужно было что-то делать, глазам нужен был повод смотреть на Рину, на поливалку, работающую возле шаткого столика, на крупные блестящие капли, на Ринин бокал и пепельницу. Мне нравилось, как поверхность столика отражает ее тело в черном бикини, как изгиб бокала повторяет изгиб ее небрежно отставленной ноги, как высокий рабочий опирается локтем о забор, как колышутся листья на банановом дереве возле дома Касадо через дорогу от нас.

Если бы я не рисовала, зачем солнечные лучи падали бы на красную черепицу крыши Касадо, на наш клочковатый газон, на нежные косички зеленого еще лисохвоста, зачем небо вот так прижимало бы все к земле, как подошва гигантского ботинка? Если не рисовать, надо забеременеть или напиться как следует, чтобы все вокруг стерлось, чтобы на переднем плане осталась только я.

К счастью, в классе, где я учусь, не обсуждают поступление в колледж. У нас обсуждают презервативы или способы пронести в школу пистолет. Клер записала меня на все пересдачи прошлогодних экзаменов, но без нее я не смогла продолжать. Будь она жива, я попыталась бы что-нибудь сделать, довести до конца, попросить дать мне стипендию, я знала бы, куда двигаться. Но теперь все ускользало от меня.

С другой стороны, я до сих пор ходила в школу, готовила уроки, писала тесты. Меня ждал выпуск и все, что с ним связано. Ники считала, что это идиотизм. Кто будет проверять, была я там или нет, кому это интересно? Но я продолжала ходить в школу. В классе я рисовала стулья, их ножки, я могла целый час смотреть на них в перспективе, рисовать, как уменьшаются парты и стулья в сторону доски, рисовать затылки, шеи, волосы. На математике передо мной сидела Йоланда Коллинз, весь урок я смотрела на ее голову — слои тонких косичек переплетались по схеме, сложной, как персидский ковер, иногда она вставляла в них бусины или цветные шнурки.

По крайней мере, у меня в руках был планшет с листом бумаги. Рисунок на нем. Вот абстракция в форме граненого камня, вот кривые линии наших ворот. Разве этого недостаточно? Что еще должно быть у человека?

Я посмотрела на Рину. Она мазалась кремом для загара, грея бока в горячих лучах, довольная, как кекс в духовке.

— Рина, вы никогда не задумывались, зачем люди каждое утро встают с постели? Зачем напрягаются? Почему бы просто не выпить стакан скипидара?

Рина бросила взгляд на меня, заслонившись от солнца ладонью, и тут же опять подставила ему лицо.

— Наверно, ты русская, Астрид. Русские всегда спрашивают, в чем смысл жизни. — Она скорчила длинную унылую мину. — В чем смысл жизни, mауа liubov? Во всем виноват наш плохой климат. Здесь, в Калифорнии, дорогая Астрид, никто не интересуется смыслом жизни. Ахматовой приходилось плохо, а у нас есть пляжный волейбол, спортивная машина, есть чем набить брюхо. Не тоскуй, лучше радуйся жизни. Купи себе что-нибудь.

Самодовольно улыбнувшись, она протянула руки и закрыла глаза, поблескивая кремом. Как бекон на сковородке. Капельки воды скатывались с волосков над ее верхней губой, стекали в ложбинку меж грудей. Может быть, ей повезло, этой женщине, лишившей себя и прошлого, и будущего. Ни мечты, ни условностей. Курит, пьет, спит с мужчинами вроде Сергея, которые душевно мало чем отличаются от того, что выплывает после дождя из канализационных отстойников. Мне есть чему поучиться у нее. Рина Грушенка не беспокоится о состоянии своих зубов, не принимает витамин С. Любую еду она посыпает солью, к трем часам обычно уже пьяна. Рина точно не стала бы убиваться из-за того, что не поступит в колледж и ничего в жизни не сделает. Она греется на солнышке и дразнит соседских рабочих, пока есть чем.

— Заведешь бойфренда, сразу перестанешь хандрить, — сказала Рина, не открывая глаз.

Я промолчала о том, что бойфренд у меня уже есть. Позаимствованный у нее.

Рина повернулась на бок, большие груди с пупырышками сосков вывалились из лифа к громогласному восхищению рабочих за забором. Рина совсем сорвала его, что вызвало еще больший восторг. Не обращая на него внимания, она оперлась о ладонь подбородком и посмотрела на меня.

— Я уже давно думаю. Тут все получают от производителя рамки для номерных знаков — «Ван-Найс Тойота», «Мы круче всех!». Что если купить пустые рамки, ты раскрасишь их как-нибудь симпатично, можно продать долларов по десять-пятнадцать. Себестоимость всего бакс.

— Какова моя доля?

Эти слова, произнесенные в нужный момент, доставляли мне некое извращенное удовольствие. Вот Риппл-стрит, рай моего отчаяния.

Темно-зеленый «ягуар», застрявший у соседнего дома, должен был сразу меня насторожить, но я ничего не подозревала, пока не увидела ее в гостиной: копна черных кудрей, ярко-красная помада. Я узнала, ее показывали в новостях. Голубой костюм от «Шанель» с белой отделкой, может быть, даже настоящий, фирменный. Она сидела на нашей зеленой кушетке и писала чек. Рина что-то говорила ей, курила, смеялась, блестя золотыми коронками. Мне хотелось броситься вон из комнаты, но удержал нездоровый интерес — что она может сказать мне?

— Ей понравился столовый набор. — Рина повернулась ко мне. — Купила для подруги всю коллекцию.

— Это самое меньшее. — Женщина протянула ей желтый чек. — Коллекцию Тики, стаканы для «Мэй Тай», посуду из «Трейдер Вик'с», все что угодно.

Голос у нее оказался неожиданно высокий, слишком девический для адвоката. Она встала и протянула мне руку с короткими ногтями, ярко-красными на фоне холеной кожи. Ростом она оказалась ниже меня, пахла дорогим свежим парфюмом с цитрусовой ноткой, почти как мужской лосьон после бритья. На шее золотое колье, тяжелое, как велосипедная цепь, с квадратным изумрудом. Неестественно белые зубы.

— Сьюзен Д. Вэлерис.

Я пожала ей руку, маленькую и сухую. На указательном пальце блестело широкое обручальное кольцо, на мизинце другой руки — ониксовая печатка.

— Вы не возражаете, если мы с Астрид?.. — спросила она у Рины, качая между нами пальцем с широким кольцом, будто говоря считалочку. Ини-мини-майни-мо.

— Без проблем. — Рина снова посмотрела на чек и сунула его в карман. — Посидите, посмотрите, может быть, что-то еще понравится. Здесь все продается.

Когда мы остались одни, Сьюзен Д. Вэлерис показала мне на зеленую кушетку, предлагая сесть. Я осталась стоять. Это мой дом, мне не нужно следовать чьим-то указаниям.

— Сколько вы ей дали?

— Не важно. — Она села на прежнее место. — Дело в том, что ты не отвечала на мои звонки. — К моему удивлению, она достала пачку сигарет из своей сумочки от «Эрмес Келли» — фирменной, не подделки, определила я. Сказалась школа Оливии. — Я закурю, не возражаешь?

Я покачала головой. Она вынула зажигалку — «Картье».

— Сигарету?

Когда я опять покачала головой, она положила на поцарапанный столик пачку и зажигалку, выдохнула дым в пыльные полоски солнечных лучей.

— Не знаю, почему я до сих пор не бросила.

— Потому что все заключенные курят, — сказала я. — И вы можете предложить им сигарету.

— Твоя мама говорила, что ты девушка неординарная, — кивнула она. — По-моему, это заниженная оценка.

Сьюзен огляделась в нашей тесной гостиной. Изогнутая вешалка для пальто, музыкальный центр с кассетами, лампа-пудель с молочно-белым абажуром, портрет краснощекой крестьянки в оранжевом платке, прочие артефакты Рининого секонд-хенда. Белый кот прыгнул ей на колени, она вскочила, отряхивая свой голубой костюм.

— В хорошем месте ты живешь. — Она снова села, следя краем глаза за перемещениями лохматого нахала. — Ждешь выпуска? Строишь планы на будущее?

Моя школьная сумка упала с кресла, подняв облако пыли в несвежем воздухе.

— Да, подумываю стать адвокатом по уголовным делам, — отозвалась я. — Или проституткой. Или мусорщиком.

Сьюзен не стала парировать, она не отклонялась от своей цели.

— Могу я спросить, почему ты не отвечала на мои звонки?

Опершись о дверной косяк, я следила за ее точными, уверенными движениями.

— Конечно, можете. Спрашивайте.

Она достала изящный портфель красной кожи, открыла его, достала папку и блокнот.

— Твоя мама предупреждала, что с тобой будет нелегко. Что ты винишь ее во всех несчастьях. — Она внимательно заглянула мне в глаза — непременно хотела использовать каждый удобный случай для такого контакта. Наверняка практиковалась перед зеркалом еще в колледже.

Я ждала продолжения. Что они еще состряпали?

— Знаю, тебе пришлось пройти сквозь тяжелые испытания. — Она пробежала глазами лист в папке. — Пять приемных семей, центр «Мак-Ларрен». Одна из приемных матерей, Клер Ричардс, покончила самоубийством, да? Твоя мама говорит, ты была к ней привязана. По-видимому, это стало для тебя серьезной травмой.

Внутри закипела злость. Клер была моя, она не имела права ее трогать, приплетать к делу матери. Хотя, может быть, это и есть тактика Сьюзен: вытащить все на поверхность, чтобы я не могла замкнуться, скрыть свое отношение к Клер. В шахматах это называется «агрессивный дебют». Она прекрасно знала, что делала — давила на больное место.

— Вы не спрашивали у своей клиентки о ее роли в этом происшествии?

— Ты же не можешь винить мать в смерти женщины, которую она видела только один раз. — Ее тон давал понять, что абсурдность этой мысли не вызывала сомнений. — Она же не ведьма, да? — Сьюзен откинулась на спинку кушетки и затянулась, следя за моей реакцией.

Мне стало страшно. Обе они действительно могли убедить в этом кого угодно. Букет из олеандра и белладонны легко превратится в лавровый венок.

— Но я действительно вижу в этом ее вину, Сьюзен.

— Объясни. — Она переложила сигарету в левую руку, а правой писала в блокноте.

— Моя мать делала все, что могла, лишь бы Клер исчезла из моей жизни, — сказала я. — Клер была хрупкая и ранимая, а мать точно знала, куда бить.

Сьюзен затянулась, прищурилась в дыму.

— Зачем это было ей?

Оторвавшись от стены, я подошла к вешалке со шляпами наверху. Мне стало невмоготу смотреть на Сьюзен, и еще больше невмоготу чувствовать на себе ее взгляд — прикидывающий, оценивающий. Я надела старую шляпу и посмотрела на себя в зеркало.

— Потому что Клер любила меня. — Это была соломенная шляпа с вуалью. Я опустила ее.

— Ты думаешь, что она ревновала, — сказала Сьюзен покровительственным тоном, выпуская дым, как осьминог свою защитную струю.

— Она ужасно ревновала. — Я поправила вуаль и подогнула края шляпы. — Клер хорошо относилась ко мне, и я ее тоже любила. Мать не могла этого вынести. Она не обращала на меня особенного внимания, когда имела такую возможность, но если это делал кто-то еще, он становился ей поперек горла.

Положив локти на колени, она наклонилась вперед, уперла взгляд в пожелтевший потолок. Я слышала тихое щелканье у нее в голове, перенастройку механизма, поворачивание моих слов так и сяк, поиск собственной выгоды.

— Но какая мать не ревновала бы? — сказала наконец Сьюзен. — Видя, как дочь растет, обожая другую женщину, а? Честно говоря? — Она потянулась к пепельнице, круглый зад был похож на вишню.

Я смотрела на нее сквозь вуаль. Хорошо, что она не видит моих глаз, страха в них.

— Честно говоря, она убила Клер. Столкнула ее со скалы, понятно? Может быть, по закону это не подлежит наказанию, но не пытайтесь всучить мне свою новую приукрашенную ерунду. Она убила Клер, убила Барри. Давайте начнем с этого.

Сьюзен вздохнула и опустила ручку. Сунула в пепельницу окурок.

— Ты крепкий орешек, да?

— А вы — адвокат, который собирается выпустить из тюрьмы убийцу. — Я сняла шляпу и бросила ее на стул. Белый кот испугался и убежал из комнаты.

— На процессе от нее просто отказались. Это зафиксировано в записи. — Сьюзен ударила ребром одной ладони по другой. Я представила, как в суде она поясняет свои слова жестами для тех, у кого плохой слух. — Общественный защитник ничего не потрудился сделать в ее оправдание. — Короткий обличающий палец с красным ногтем. — Господи, она была под действием препаратов, едва могла говорить! В деле есть всё — доза и прочее. И никто не сказал ни слова. Версия обвинения подтверждается только косвенными доказательствами и уликами. — Скрещенные руки, как жест рефери в баскетболе. Сьюзен только разошлась, но с меня было достаточно.

— А вам до этого какое дело? — оборвала я ее самым сухим и равнодушным тоном, на какой только была способна.

— Правосудие не свершилось, — решительно сказала она. Мысленно я уже видела Сьюзен на ступеньках суда перед съемочной группой.

— Свершилось, — сказала я. — Вслепую, может быть, с помощью процессуальных ошибок, но оно совершилось. Знаю, это большая редкость. Чудо нашего времени.

Сьюзен откинулась на спинку кушетки, словно моя реплика отняла у нее весь праведный гнев. По улице проехала машина с включенным радио, изрыгая оглушительное кантри. Сьюзен тут же посмотрела в окно на темно-зеленый «ягуар», поблескивающий у обочины. Убедившись, что его не угнали, она обернулась ко мне.

— Астрид, — медленно, устало, — когда молодежь так цинична, мысль о будущем этой страны приводит меня в отчаяние.

Ничего смешнее я уже давно не слышала. В последнее время вокруг было мало чего веселого, но эти слова звучали странно по любым меркам.

Усталость вдруг исчезла с ее лица, как раньше решимость бороться за справедливость. Теперь передо мной был умный и хладнокровный стратег, почти не уступающий самой Ингрид Магнуссен.

— Барри Колкер мог умереть от сердечной недостаточности, — спокойно сказала она. — Вскрытие не привело к однозначному заключению. У него был лишний вес, он употреблял наркотики, разве не так?

— Что бы вы ни говорили, — вспомнились слова матери: «правда — это то, что я говорю», — на самом деле вам нужно, чтобы я солгала в ее пользу. Давайте начнем с этого и посмотрим, есть ли у нас повод для разговора.

Сьюзен медленно улыбнулась яркими губами, отводя черные кудри с лица. Словно немного стыдясь себя, но и с облегчением — теперь ей не нужно было так настойчиво впаривать мне все это.

— Поехали, прокатимся, — сказала она.

За темными стеклами «ягуара» я устроилась очень уютно, окутанная, как мехом, запахом кожи и денег. Радио было настроено на джазовую волну из Лонг-Бич, играла легкая композиция с флейтой и электрогитарой. Мы проехали по Риппл-стрит, мимо детского сада без лицензии, мимо пекарни, мимо большого плаката с эффектом оптической иллюзии на Клиауотер, повернули на Флетчер, потом в Глендейл, направо к бульвару Силвер-Лейк, помчались по берегу озера. В сине-зеленых волнах покачивались чайки. Засуха окружила озеро бетонным воротником, но в замкнутом мирке «ягуара» было всего шестьдесят восемь градусов. Какое это удовольствие — ехать в машине богатой женщины. В разреженный воздух полилась еще одна песня, я тут же узнала ее. «Найма» Колтрейна.

Закрыв глаза, я представила, что еду в машине с Оливией, а не с адвокатом матери. Представила ее темные руки, профиль, шарф вокруг головы в стиле Грейс Келли. Какая драгоценная минута. Все остальное перестало существовать, исчезло в один миг, остался только запах тонких духов, звуки фортепьяно из дома у дороги. Я жадно ловила их, пока Сьюзен парковала машину на дальнем берегу, откуда были хорошо видны сине-зеленые переливы воды, живописные склоны холмов. Сьюзен приглушила музыку, но я все еще слышала саксофон Колтрейна.

— Я хочу, чтобы ты разобралась — в чем она виновата? — Она обернулась ко мне. — Я имею в виду, с твоей точки зрения. В убийстве или в том, что была плохой матерью? В том, что она не была с тобой, когда это было необходимо?

Миниатюрная женщина, кудри на тон темнее, чем следовало бы, тушь слегка смазалась от жары. Ее усталость была наиграна, но в ней чувствовалась доля правды. Слова, как и многие вещи, часто оказываются беспомощны. Я пожалела, что мне нечем ее нарисовать. Сьюзен Д. Вэлерис постепенно превращалась в карикатуру на саму себя. Нет, сейчас она была вполне узнаваема, но лет через пять, через десять она будет похожа на себя только издалека. Вблизи ее внешность станет утрированной, пугающе неестественной.

— Ведь ты хочешь наказать ее за паршивое исполнение родительских обязанностей, а не за убийство? — Сьюзен нажала на кнопку, окно приоткрылось, и она потянулась за сигаретами. — В самом деле, что тебе Барри Колкер, какой-то бойфренд матери. У нее было их множество, ты не могла так привязаться к нему.

— Но он умер, — сказала я. — Вы же сами ругали меня за цинизм.

Сьюзен зажгла сигарету, выдохнула в сторону оконной щели, но машина все равно наполнилась дымом.

— Нет, Колкер здесь ни при чем. Ты на нее злишься за то, что она тебя бросила. Вполне естественно. Прошло шесть трудных лет, и, как любой ребенок, ты валишь вину на всемогущую мать. Мысль о том, что она тоже может быть жертвой, тебе в голову не приходила.

За окном, в некондиционированной реальности, протрусил мимо краснолицый бегун-любитель, таща на поводке усталого сеттера.

— Это то, чем вы будете защищаться, если я скажу на суде всю правду?

Старичок неспешно бежал вниз по улице, пес порывался обнюхать придорожные кусты.

— Что-нибудь вроде того, — сказала она. Это были первые честные слова, которые я услышала от Сьюзен с тех пор как пожала ее маленькую руку. Вздохнув, она сбросила пепел на улицу. Ветер задул его обратно, Сьюзен отряхнула костюм. — Астрид. Да, она не похожа на телевизионных мамаш, на Барбару Биллингсли в фартуке и бусах, но она тебя любит. Больше, чем ты можешь себе представить. И сейчас ей действительно нужна твоя вера в нее. Если бы ты слышала, как она говорит о тебе, как волнуется за тебя, как она хочет снова вернуться к дочери.

Вспомнилось ее воображаемое путешествие со мной, ее лицо, магия ее слов. Я колебалась — может быть, это правда. Мне хотелось расспросить эту женщину, что мать обо мне говорила, услышать, что мать думает обо мне, но я боялась показывать ей такую брешь в защите. Бобби Фишер учил поступать иначе.

— Она все что угодно скажет, чтобы ее выпустили.

— Поговори с ней. Я могу это устроить. Просто послушай, что она скажет, Астрид, — настаивала Сьюзен. — Шесть лет — немалый срок. Люди меняются.

Мои минутные сомнения улетучились. Я точно знала, насколько изменилась Ингрид Магнуссен, — у меня были ее письма. Я читала их день за днем, страница за страницей, носясь по волнам. Мы всё знали о ее материнской нежности и заботе, я и белый кот. Но сейчас действительно кое-что изменилось. В первый раз за всю мою жизнь матери было что-то нужно от меня, я получила власть помочь ей или отказать, и других возможностей у нее не было. Я сняла фильтр с окошка кондиционера, подставив лицо струе холодного воздуха.

Мать нуждалась во мне. Смысл этого выражения впитывался в мозг очень медленно, так это было невероятно. Если я настою на своем и скажу, что она убила его, опишу нашу поездку в Тихуану, охапки олеандра, белладонны и прочей отравы, кипящие в кастрюле, ей никогда не выбраться. А если я солгу, скажу, что Барри был параноиком, что он был помешан на ней, он был сумасшедшим, расскажу, что при первом свидании со мной она была накачана лекарствами и даже не узнала меня, мать может выиграть апелляцию, состоится новый процесс и она будет разгуливать на свободе еще до того, как мне исполнится двадцать один.

Преподобный Томас не одобрил бы эмоции, переполнившие меня в ту минуту, но их сладость была непреодолима. Я могла приставить ей к горлу ее собственный нож! Я могла просить что угодно, могла ставить условия. «Что мне с этого будет?» — вопрос, который я научилась задавать без всякого смущения после нескольких месяцев у Рины. Какова моя доля? Можно приклеить ценник и к собственной душе. Осталось только сообразить, за сколько ее продавать.

— О'кей, — сказала я, — устройте это.

Сьюзен сделала последнюю затяжку, выбросила сигарету на улицу, подняла стекло. Теперь она была сама деловитость.

— Может быть, тебе нужно что-нибудь, карманные деньги?

Как я ее ненавидела. Все, что случилось со мной за эти шесть лет, для Сьюзен ничего не значило. Я была просто очередная деталь в ее схеме, вставшая точно на место. Она даже не верила, что моя мать безвинно страдает. Ей важно было только присутствие телекамер на ступеньках суда. И еще имя. Сьюзен Д. Вэлерис, под красными губами на экране. Известность и реклама стоят дорого.

— Я возьму пару сотен.

Солнце бросало на реку уже угасающие лучи, я шла вдоль берега, сунув руки в карманы. Пик Болди окрасился розовым. Деньги Сьюзен хрустели у меня в кулаке. Я брела на север, мимо мастерской водопроводчика, склада пекарни, мимо двора скульптора у поворота на Клиауотер-стрит, плакат с оптическим эффектом выглядел как настоящая французская деревня. Вдоль забора заметалась собака, широкие доски дергались, когда она с лаем и рыком бросалась на них. Над колючей проволокой было видно, что за забором стоял шест с заготовкой, фигурой из металлических планок, медленно качающейся на ветру. Подобрав отколовшийся от набережной кусок бетона, я бросила его в воду. Он упал между ивами, поднялся шквал свистящих крыльев. Болотные птицы. Это все-таки случилось — меня опять затягивает в мир матери, в ее тень. А я только-только начала чувствовать свободу.

Я закашлялась сухим кашлем, всю весну мучившим меня из-за курения травы и постоянной сырости в Ринином доме. Спустившись к воде, я опустила пальцы в поток. Настоящий, холодный. Вода с горных вершин. Хорошо было прижимать ледяные пальцы ко лбу, там, где должен был быть третий глаз. Помоги мне, река.

А что, если ее выпустят? Если она придет прямо к дому на Риппл-стрит? Скажет: «Я вернулась. Собирай вещи, Астрид, мы уезжаем». Смогу ли я ей сопротивляться? Я представила мать в белой рубашке и джинсах, в которые ей разрешили переодеться при аресте. «Идем», — сказала она тогда. Вот мы стоим на крыльце у Рины, смотрим друг на друга. Ничего кроме этого просто невозможно было вообразить.

Неужели она и сейчас в каждой моей косточке, в каждой мысли?

Сидя у воды, я смотрела, как река бежит, катит камешки, думала, сколько километров они катились, чтобы оказаться в этих бетонных берегах. Поток журчал чисто и мелодично, пах свежей водой. О матери я больше не хотела думать. Я слишком устала. Лучше думать о том, как ивы, пальмы и трехгранные тополя пробивают себе путь сквозь бетон, вырастая прямо на искусственных укреплениях, как река освобождается от бетонной рубашки. На берег вынесло волной немного ила, семечко упало в него, проросло. Маленькие корешки потянулись к земле. И вот здесь уже кусты, деревья, птицы.

Мать однажды написала стихотворение о реках. Они как женщины, говорилось там. Начинаются маленькими девочками, ручейками в ярких цветочках. Потом взрослеют, превращаются в стремительные потоки, прокладывают себе тропы в граните, бросаются со скал, бесстрашные, неудержимые. Потом раздаются, становятся спокойными и деловитыми, по широким плавным поворотам плывут товары и разный мусор. Но в темных глубинах бессознательного растут огромные сомы, достигающие размеров баржи. Раз в сто лет случаются бури, реки берут обратно свои слова, изменяют брачным обетам и затопляют берега. Наконец они выдыхаются, опустошенные родами, и превращаются в обширные болота, примыкающие к морю.

К этой реке не подходил ни один из образов матери. Она текла живо, но тихо, не обращая внимания на исписанные краской берега и заборы — «18-я улица», «Роскос», «Жабтаун», она не сдавалась вопреки всему, хранила секрет выживания. Эта река была девушкой, такой, как я.

Посреди крохотного лесочка поблескивала синими боками в серо-зеленой листве палатка. Барри называл такие «„Хилтон“ здесь и сейчас». Я знала, чья эта палатка. Высокого худого вьетнамского ветерана в неизменном камуфляже, он всегда был там утром, когда я шла в Маршаллскую школу, — пахло кофе, от плиты поднимался пар. Потом я видела его на бульваре Глендейл, возле заколоченной досками части испанского рынка, он играл в покер с друзьями, сидя в теньке.

У потрескавшихся бетонных берегов росла дикая горчица, и я решила собрать Ивонне букет. Что такое сорняк, в самом деле? Растение, которое никто не сажал? Семечко, упавшее с пальто прохожего, то, что никому не принадлежит? Или то, что растет в неположенном месте? Разве это не просто слово, ярлык, окруженный соответствующими суждениями — «бесполезный», «бессмысленный», «ненужный»?

Восхититься «ягуаром», назвать красивой японскую ширму, которой две тысячи лет, может каждый. Лучше быть ценителем заброшенных рек, цветущей горчицы и радужных переливов на шее уличного голубя. Я вспомнила ветерана с кастрюлей на плите, старушку, которая кормит голубей за «Кентукки фрайед чикен». А как же продавец божьих коровок, синева его глаз под черными прядями с прожилками седины? Ивонна, я, Ники, Пол Траут, может быть, даже Сергей и Сьюзен Д. Вэлерис, почему бы и нет? Что такое каждый из нас, если не пучок сорной травы? Кто может измерить ценность человека? Какова, например, ценность четырех вьетнамских ветеранов, играющих в покер по вечерам возле рынка на бульваре Глендейл? Может, весь мир зависит от них, может быть, это мойры или музы. Сезанн нарисовал бы их углем, Ван Гог изобразил бы себя среди них.

Ночью мне опять приснился тот старый сон: серые парижские улицы, каменный лабиринт, окна, заложенные кирпичом. В этот раз там были еще толстые стеклянные двери с изогнутыми ручками «ар нуво», все они были заперты. Я должна была найти мать. Спускалась ночь, из подвалов выходили темные фигуры. Я звонила во все квартиры, открывали женщины, похожие на нее, улыбались, некоторые даже называли меня по имени. Но ее не было.

Наконец я увидела дверь и поняла, что она там. Колотя в толстое стекло, я кричала, просила мать впустить меня. Дверь вдруг подалась, и, вбежав, я увидела в окно, как она уезжает со двора в маленьком красном автомобиле. На ней было афганское пальто с бахромой и большие темные очки поверх невидящих глаз, мать откинулась на сиденье и расхохоталась. Я бежала за ней с криком и плачем.

Ивонна долго трясла меня за плечи. Положила к себе на колени мою голову, ее длинные каштановые волосы окутали нас, словно шаль. Живот у нее был теплый и твердый, как диванный валик. Сквозь мягкие пряди пробивались цветные полоски света от детского ночника-карусельки, который я подобрала в последнем мусорном рейде.

— Каких только кошмаров мы не видели. — Она гладила мою мокрую щеку. — Все пересмотрели, наверное. Надо оставить пару-тройку еще кому-нибудь.

30

Родильное отделение Уэйт-Мемориал-Хоспитал напоминало все школы, в которые я ходила. Шершавые стены, выкрашенные в цвет испорченных зубов, шкафчики в коридоре, линолеум с темно- и светло-коричневыми квадратами, полосатая звукоизоляционная плитка. Только крики, вырывающиеся в коридор, не вписывались в знакомую картину. Мне стало страшно. Я не роженица, повторяла я мысленно, идя за Ивонной по коридору. Сейчас я должна была сидеть на третьем уроке, изучая что-то сложное и абстрактное, надежно спрятавшееся под обложками книг. Но в жизни все может случиться.

Я принесла часы, полотенце, теннисные мячики, которыми нас учили пользоваться в школе матерей, но Ивонна не хотела ничего делать. Только сосала марлю, смоченную в воде, просила меня протереть ей лицо льдом, спеть что-нибудь. И я пела своим тусклым хрипловатым голосом песни из мюзиклов, которые смотрела у Майкла, — «Камелот», «Моя прекрасная леди». Пела «О Шенандоа, как мне услышать…», которую слышала от Клер на берегу Маккензи. А вокруг нас за белыми занавесями кричали женщины с узких больничных кроватей, бранились, стонали, на десяти языках звали матерей. Такие же звуки должны были раздаваться в пыточных камерах инквизиции.

Рина надолго не задержалась. Привезла нас в больницу, отвела в отделение, подписала бумаги. Как только она начинала мне нравиться, всегда происходило что-нибудь такое.

— Мама, — хныкала Ивонна, слезы лились по ее лицу.

Когда подошли схватки, она сжала мне руку. Шел уже десятый час с тех пор, как мы приехали, медсестры два раза сменялись. Рука у меня была в синяках от ладони до плеча.

— Только не уходи, — шептала она.

— Не уйду.

Я кормила ее ледяными стружками. Пить Ивонне не разрешали — вдруг придется давать наркоз. Им не хотелось, чтобы ее вырвало в маску. Ее и без маски вырвало, я держала мешочек под подбородком. Флюоресцирующая лампочка укоризненно замигала.

Медсестра посмотрела на монитор, ощупала Ивонну, проверяя раскрытие. Только восемь сантиметров. Полное раскрытие было десять, и нам снова и снова говорили, что пока ничего сделать нельзя. Сейчас шло «движение по родовым путям», самый тяжелый период. Ивонна лежала в белой футболке и зеленых гетрах, лицо желтое, мокрое от пота, грязные спутанные волосы. Я вытерла испачканный рвотой подбородок.

— Спой мне песенку, — прошептала она искусанными губами.

— «Если придется расстаться с тобой, — пела я ей в ухо, обвешанное серебряными колечками, — это будет не летом…»

На узкой больничной кровати она казалась огромной. К животу был прикреплен датчик монитора, но я не смотрела на экран. Я видела ее лицо.

Оно напоминало портрет Фрэнсиса Бэкона, сходство с чем-то человеческим то проступало, то таяло на нем, стараясь не исчезнуть совсем в спутанном клубке боли. Я отвела от лица слипшиеся волосы и стала переплетать косички.

Как велика женская отвага, думала я, распутывая пряди снизу вверх. Решиться пройти через такое. Я никогда не смогу. Волны, полоски боли, начинающиеся в животе и ползущие дальше, по всему телу. Словно внутри Ивонны раскрывался стальной лотос с зазубренными краями.

Тело, думала я, упрямый, жестокий факт. Философу, который сказал, что люди мыслят и поэтому существуют, было бы полезно провести час в родильном отделении Уэйт-Мемориал-Хоспитал. Вся его философия изменилась бы.

Сознание со всеми своими высокими мыслями, прекрасными устремлениями и верой в собственную значительность так тонко, тоньше паутины. Смотрите, как легко оно срывается, как исчезает при первой же вспышке боли. Задыхаясь на узкой постели, Ивонна стала почти неузнаваемой, распадаясь на пучки нервов, горячие ткани, полости, воды, часы, тикающие в крови. По сравнению с мощным древним телом человеческая личность — облачко, призрачный дым. Тело — единственная реальность. Мне больно, поэтому я существую.

Вошла сестра, посмотрела на монитор, измерила раскрытие, кровяное давление. Все ее действия были жесткими, формальными. В прошлую смену у нас была Конни Хонг, мы ей доверяли, она улыбалась и осторожно щупала Ивонну теплыми пухлыми руками. Когда эта Мелинда Миик мяла ее, Ивонна жалобно хныкала. Я боялась ее деловитых, костлявых пальцев. Наверняка она поняла, что мы из приемной семьи, что Ивонна не сможет забрать ребенка, и решила, что за свою безответственность мы заслужили каждую секунду этих страданий. Ей лучше было стать чиновником в исправительном учреждении. Я пожалела, что здесь нет матери, — она сумела бы избавиться от Мелинды Миик. Она и во время схваток могла бы плюнуть в это лицо с поджатыми губами, сказать, что удавит ее проводом от монитора.

— Больно, — прошептала Ивонна.

— Никто не обещал, что ты пойдешь на пикник, — сказала Мелинда. — Надо дышать.

Ивонна старательно вдыхала и выдыхала, ей хотелось всем нравиться, даже этой сестре с кислым лицом.

— Разве нельзя ей что-нибудь дать? — спросила я.

— У нее все прекрасно, — сухо отрезала Мелинда. В треугольных глазах мелькнула скрытая злоба.

— Крысы застиранные, — донеслось из-за простыни, — жалеют для бедных свои паршивые лекарства!

— Пожалуйста… — Ивонна схватилась за край белой куртки Мелинды. — Я вас умоляю…

Сестра аккуратно сняла с себя ее руку, положила Ивонне на живот.

— У тебя уже восемь сантиметров. Скоро конец.

Ивонна всхлипнула несколько раз, тихо и безнадежно. Она слишком устала, чтобы заплакать. Я погладила ее по животу.

Никто ни разу не говорил, какая это отчаянная борьба. Теперь я понимала, почему женщины раньше нередко умирали при родах. Чаще всего причина была не в инфекциях, не в кровотечениях. Просто они сдавались. Переставали думать о том, родится ребенок или нет. Они знали, что, если не умрут сейчас, им придется пройти через то же самое год спустя, потом еще через год, и еще. Я понимала, что женщина может бросить все попытки, как усталый пловец, погрузиться с головой, набрать воды в легкие. Медленно массируя Ивонне шею и плечи, я думала — не сдавайся, я не позволю тебе исчезнуть под водой. Если бы только мать была здесь. Она выбила бы из Мелинды все необходимые лекарства, это уж точно.

— Mamacita, ай! — вскрикнула Ивонна.

Почему она звала свою мать? Она же ее ненавидела. Ивонна не видела мать уже шесть лет, с того дня, как та заперла ее вместе с братом и сестрами в бербанкской квартире, ушла на вечеринку и не вернулась. Ивонна рассказывала, что мать давала своим дружкам «покататься паровозиком» на ней, когда ей было одиннадцать. Я даже не понимала, что это означает. Групповуха, сказала она. А сейчас звала маму.

И не только Ивонна. Все родильное отделение звало своих матерей. «Мама, мамочка, мамуля!» Даже те, с кем рядом сидели мужья. Девять часов назад, когда мы только пришли, женщина с голосом, который словно окунули в крепкую щелочь, то кричала на мужа, то звала маму. Взрослая женщина всхлипывает, как ребенок: «Мамочка…» Тогда мне было неловко за нее. Теперь я понимала больше.

Взяв Ивонну за руку, я подумала о своей матери, о том, как семнадцать лет назад она рожала меня. Она тоже звала маму? Я представила, как она кричит на отца, называет его никчемным, лживым, тупым, пока он не уходит пить пиво, оставив ее с хозяйкой квартиры холодным ноябрьским утром. Мать рожала меня дома, врачей она терпеть не могла. Ее крики и брань, наверно, сотрясали тишину тесной улочки возле пляжа в Венисе, пугали мальчишек, катающихся на роликах, а хозяйка квартиры курила гашиш и шарила в ее кошельке. Но неужели она тоже кричала «мамочка, помоги мне»? Я представила ее мать, о которой почти ничего не знала; у нас была только одна ее фотография. Карин Торвальд, возможно, имевшая какие-то запутанные генеалогические связи с норвежским королем Олафом, актриса и алкоголичка. Она читала наизусть шекспировские монологи, когда кормила кур во дворе, и однажды утонула в коровьем пруду — моей матери было тринадцать. Все-таки я не могла представить, чтобы она кого-то звала.

Потом мне стало ясно, что они звали вовсе не своих собственных матерей, этих немощных существ, этих жертв обстоятельств, наркоманок, шопоголичек, мастериц домашней выпечки. Роженицы звали не тех, кто их бросил, кто не смог помочь им примерить на себя женственность, кто давал своим дружкам «покататься паровозиком» на них. Не любительниц «Бинго», страдающих нервными расстройствами, неспособных выйти за рамки пресловутых супружеских обязанностей. Не тех, кто вечно жалуется и читает цветные журналы, не тех, кто хочет все контролировать, не тех, кто спрашивает: «А что мне с этого будет?» Не женщин, которые готовят ужин, глядя в телевизор, и тайком красят волосы, чтобы выглядеть моложе на десять лет. Они имеют в виду не своих матерей, которые над мойкой с посудой жалеют о том, что вообще вышли замуж, и врут в травмопункте, что упали со стула. Не тех, кто сидит в тюрьме и учит, что одиночество — нормальное человеческое состояние, с ним надо смириться.

Они звали настоящую, родовую мать, Великую Утробу, богиню глубокого сострадания, способную подъять всю эту боль, избавить их от нее. Им нужна была та, кто сама приносит плоды, огромная и щедрая, как поле, мифическая женщина с широчайшими бедрами, большая и обволакивающая, как гигантская кушетка. Та мать, которая течет в нас вместе с кровью, до того необъятная, что можно спрятаться внутри, утонуть в ней, упасть на дно и успокоиться. Они звали ту, кто будет дышать за них, когда они больше не смогут дышать, бороться за них, убивать за них, умирать.

Ивонна сидела, вытаращив глаза, и придерживала дыхание. Именно этого ей нельзя было делать.

— Дыши, — сказала я ей на ухо. — Пожалуйста, Ивонна, не сдавайся.

Она попыталась, несколько раз неглубоко вздохнув, но это было так больно. Ивонна упала обратно на подушку, она слишком устала, чтобы сражаться дальше. Все, что она могла сейчас, — стиснуть мне руку. И я подумала о ребенке, запертом у нее внутри, о том, что она была так же связана со своей матерью, а та — со своей, и так дальше, назад, поколение за поколением. Длинная цепь катастроф, которая привела Ивонну в эту больницу, в этот чудовищный день. И не только ее. Интересно, каким будет мое собственное наследие.

— Лучше бы я умерла, — прошептала Ивонна в цветастую наволочку, которую я принесла из дома.

Ребенок родился через четыре часа. Девочка, пять тридцать два пополудни. Близнец по гороскопу. На следующий день мы уехали домой. Рина встретила нас у приемного отделения, в палату войти она отказалась. Мы подошли к прозрачному окошку в боксе для новорожденных, но девочку уже унесли. Рина не согласилась бы взять ее домой даже на неделю или две. «Сразу уйти, — самое разумное, — говорила она Ивонне еще до родов. — В этой игре только проигрываешь. Можно привязаться».

Рина была права, думала я, толкая к выходу кресло с Ивонной, хотя она меньше всего беспокоится о приемной дочери, просто не хочет стать приемной бабушкой. Своих детей у Рины не было, и она никогда их не хотела. «Что мне с этого будет?» «От детей меня просто тошнит, — говорила она Ивонне, — постоянные вопли, кормежки, какашки… Хочешь рожать — подумай хорошенько».

На больничной стоянке из машины выскочила Ники с воздушными шариками, протянула их Ивонне, обняла ее. Мы помогли ей забраться на заднее сиденье. Ивонна до сих пор была очень усталой, едва могла ходить. В левой ноге защемило нерв. Врач ее разрезал, болели швы. От нее пахло чем-то кислым, как от старухи. Вид у Ивонны был такой, будто ее только что сбила машина. Рина старалась даже не смотреть на нее. Я села рядом с Ивонной на потертом заднем сиденье, она прислонилась ко мне, положила голову на плечо.

— Спой «Мишель», — прошептала она.

Машина дернулась, поехала, скрипя и позвякивая. Я взяла ее за руку, положила другую ей на лоб, как Ивонна любила, и тихонько запела своим хрипловатым голосом: «Michelle, ma belle…»

Песня успокаивала ее. Ивонна положила голову поудобнее и задремала, сунув в рот большой палец.

Неделя шла за неделей, но Сьюзен не звонила и ничего не сообщала о свидании с матерью. Получив мое согласие, она тут же пропала. Прошел май, потом июнь. Я сидела у реки, глядя, как цапли и болотные птицы ловят рыбу в прозрачном потоке. В Маршаллской школе сегодня был выпускной день, но я не видела причин идти туда. Мать тоже не пошла бы, даже если бы была на свободе. Ее интересовали только те церемонии, которые она устраивала сама. Пусть это все пройдет тихо и незаметно, как день рождения немолодой женщины.

По правде говоря, мне было страшно, так страшно, что я боялась даже говорить об этом, как будто утром приняла кислоту. Ужас мог открыть пасть и проглотить меня целиком, как акула-молот. Что будет дальше? Я не поступала ни в Йель, ни в Школу искусств, я шла в никуда. Раскрашивала номерные таблички, спала с вором. Он сказал, что я могу переезжать к нему, в любое время. Может быть, я научусь взламывать замки, угонять машины. Почему у матери должна быть монополия на преступления?

Глядя, как мимо течет вода, как цапли прихорашиваются, блестя своими пуговичными глазами, я думала о том, что сказал на последнем уроке мистер Делгадоу. Историю изучают для того, сказал он, чтобы понять, почему мы пришли к той ситуации, в которой находимся сейчас, понять, как она складывалась. С теми, кто не знает своей истории, можно делать что угодно. Именно так образуются тоталитарные системы, сказал он.

Кто я на самом деле? Душа, оккупированная тоталитарным государством матери, историю моей жизни хотят переписать так, как ей нужно. Множество фактов потеряно, я начала собирать некоторые из них, идя вверх по течению, к истокам. У меня появился тайник с осколками памяти в обувной коробке. Там был лебедь, белый деревянный лебедь с длинными черными ноздрями, такой же, как на дымчатом стекле в ванной Клер. Я сидела на этом лебеде и журчала для Энни. На полу лежали деревянные фигурки, шестиугольники, я играла ими, складывала домики и цветочки. Линолеум на кухне был желтый с красными и черными крапинками. Еще были корзины с бельем. Порошки, запах сушилки. Солнечный свет сквозь закрытые жалюзи. Мой палец, продетый в колечко на веревке от лебедя.

Кто такая Энни? Подруга? Нянька? Почему меня приучала к горшку она, а не мать? Что стояло за лебедем и желтым линолеумом? Там были другие дети, вспомнила я, по утрам они уходили в школу. Еще была большая коробка карандашей. Мы жили с этой женщиной, или мать оставляла меня у нее?

И Клаус, этот смутный силуэт. Мой отец. «Мы шире собственной биографии». Где и когда он оставил меня? Мне хотелось узнать, как они встретились, как полюбили друг друга, почему разошлись. Их совместная жизнь виделась мне полем боя с белыми камнями, с воронками, поросшими травой. В этой войне я потеряла все и до сих пор не могла узнать, что у них случилось. А годы наших с матерью путешествий? Почему мы никогда не могли вернуться домой?

Я легла спиной на бетонный склон. Это было лучшее место, чтобы смотреть на небо. Бетонные берега заслоняли его грязные края, подернутые смогом, и оставалась только самая лучшая часть, центр, огромная чаша бесконечной синевы. Она затягивала меня, и я не сопротивлялась. Это не был холодный голубой цвет арктического утра, горевший в глазах матери, это была теплая, нежная, жалеющая синева, чистейший и яркий цвет. Небо Рафаэля. Если не видеть горизонт, легко поверить, что это чаша. Меня гипнотизировала ее совершенная округлость.

Послышались шаги. Ивонна. Тяжелая походка, длинные волосы, как поток воды. Я опять легла, она села рядом со мной.

— Ложись. Смотри, какое потрясающее небо.

Ивонна легла рядом, сложив руки на животе, так же, как во время беременности, хотя под ними уже не было ребенка. Она стала тише, меньше, чем раньше, как высохший лист. В синеве пролетела стая голубей, синхронно мелькая белым и серым на крыльях, будто давали сигналы флажками. Интересно, знают ли они, куда направляются, когда летят вот так, стаей?

Я взяла ее за руку. Все равно что держать в ладони свою собственную ладонь. У Ивонны были распухшие, искусанные губы. Казалось, мы обе медленно плывем в небе, отрезанные от будущего и прошлого. Разве этого не достаточно? Стая голубей — уже достаточно. Можно жить без истории. Может быть, мне стоит бросить эту нитку рассыпавшихся бус, обувную коробку с осколками памяти. Сколько ни находи пропавших кусков, это только сказка, и ничего больше. Почему вместо этого нельзя взять, скажем, цаплю? Никакой сказки, просто длинноногая птица.

Если бы можно было остановить время. И реку, и небо.

— Ты когда-нибудь хотела себя убить? — спросила Ивонна.

— Некоторые говорят, что когда ты вернешься, ты начнешь с того самого места, где остановилась.

Я взяла ее руку в свои. Какая нежная кожа. Ивонна пахла отчаянием, как металл под дожем.

— Я думала, сегодня у тебя выпуск.

— Да. Что там делать? Маршировать по сцене друг за другом, как утки в тире?

Ивонна вздохнула.

— На твоем месте я бы очень гордилась.

— На моем месте ты была бы мной, — улыбнулась я. — Какой бы я ни оказалась.

Миссис Луан Дэвис предложила мне Сити-колледж, я могла перевестись в любое время, но уже не верила в это. Будущее нельзя было выковать из тех обломков, что у меня остались, как мифический меч Зигфрида. Будущее стало белым туманом, в котором я исчезну, не выделяясь в белесой мгле ярким платьем из шуршащей тафты. Нет матери, чтобы направить меня, дать ориентир.

Одна из выпускниц сейчас произносит в школе прощальную речь. Об «увлекательном будущем, которое ждет каждого из нас». Что, если бы она сказала правду? «Половина из вас уже достигла в жизни всего, на что они способны. Оглядитесь вокруг, сейчас вы на вершине. Остальные уйдут не намного дальше — стабильная работа, отдых на Гавайях, переезд в Финикс, Аризона. Многие ли сделают что-нибудь действительно ценное? Напишут пьесу, нарисуют картину, которую повесят в музее, изобретут новый способ лечения герпеса? Двое из нас или трое? А многие ли найдут настоящую любовь? Примерно столько же. Многие ли получат образование? Хорошо, если хоть один. Остальные будут идти на компромиссы, искать причины, сваливать вину на кого-то или что-то и носить эту мысль на груди, как кулон».

Я заплакала. Мне было ясно, что все могло быть гораздо лучше — я могла заключить соглашение, довести что-нибудь до конца, найти человека, который помог бы мне. Сейчас мои одноклассники получают на сцене свои награды, национальные стипендии, свидетельства об отличном окончании. Как я стала такой пропащей? Мама, почему ты выпустила мою ладошку в переполненном автобусе, почему у тебя в руках было столько пакетов? Время стало как океан, я плыла по нему на спине черепахи, и ни одного паруса не было на горизонте.

— Знаешь, как смешно, — сказала Ивонна, — я думала, что ты отвратительная, что мы терпеть друг друга не сможем. Когда ты пришла, я подумала, кому нужна эта белобрысая фифа? Кого она из себя воображает, принцессу Диану? Помню, я сказала Ники: только такой нам и не хватало, подруга, такая нам нужна просто позарез. Но сейчас, знаешь, это так и есть. Ты нужна нам.

Она сжала мне руку. У меня была Ивонна, была Ники. Было это небо Рафаэля. Было пятьсот долларов, аквамарин покойной Клер и будущее, сданное в утиль. Что еще нужно девушке?

Этим летом мы наменяли много товара на рынках от Онтарио до Санта-Фе. Рина где-то достала целый рулон бумаги для контактного копирования с зеброидными полосками, и я красила ею табуретки, посуду, коробки «для хранения предметов». Когда они кончились, покрасила больничный стул-горшок, несколько палок — для жизнерадостных старичков. Коты прятались.

«Витрина» — было новое слово, навязшее у Рины в зубах.

— Надо сделать витрину!

Столовый набор, выкрашенный под зебру и покрытый специальным лаком, был уже продан. Рина получила за него четыреста долларов, сотню дала мне. Накануне она сказала, что я могу оставаться, сколько хочу, только надо платить за комнату и стол, как Ники. Для Рины это была большая любезность, но я испугалась до смерти.

На ярмарке возле школы Фэйрфакс мы натянули над товаром синий тент, чтобы покупательницы могли рассматривать все, что мы продавали, без риска получить солнечный удар. Они плыли мимо, как рыбки, пробующие налет на кораллах, а мы, как мурены, терпеливо ждали, пока они подплывут поближе.

— Бенито хочет, чтобы я переехала к нему, — сказала Ивонна, когда Рина занималась клиенткой, поправляя на ней шляпу и расписывая, как это ей идет.

— Ты же не дура, — сказала Ники.

Ивонна мечтательно заулыбалась — она опять была влюблена. Я не видела причин ее отговаривать. В последнее время я вообще перестала пытаться понять, что хорошо, что плохо, что важно, что — нет.

— На вид он неплохой парень, — сказала я.

— Тебя много людей просили разделить с ними жизнь? — спросила Ивонна Ники.

— Эти люди просто хотят регулярно трахаться, — парировала та. — Или им надоело возиться с бельем и посудой.

Мы с Ивонной пили из одной кружки «Спортивный коктейль для русских» — водку, слабо разведенную фруктовым пуншем «Гаторейд». Рина теперь употребляла этот напиток целыми днями. Вдруг она подошла к нам с клиенткой, дочерна загорелой женщиной, взгромоздила на складной столик раскрашенный под зебру саквояж.

— Это наша художница. — Рина зажгла очередную черную сигарету. — Астрид Магнуссен. Запомните имя. Со временем ваш саквояж будет стоить миллионы.

Женщина улыбнулась и пожала мне руку. Я старалась не дышать на нее запахом спортивного коктейля. Рина торжественно вручила мне несмываемый маркер, и я расписалась на дне саквояжа. Иногда жить с Риной было все равно что каждый день принимать кислоту. Художница. Книжка о буддизме, которую я подобрала в один из первых мусорных рейдов, говорила, что добродетели приобретаются любой хорошо сделанной работой. Не важно, что именно вы делаете, важно целиком отдаваться тому, чем вы занимаетесь в данную минуту. Я окинула взглядом раскрашенные под зебру стол и стулья, полосатый саквояж, исчезающий в толпе. Они хорошо смотрелись. Мне нравилось раскрашивать их. Если бы я всю жизнь занималась только этим, моя жизнь имела бы смысл? Буддисты считают, что между контактными аппликациями, дзен-каллиграфией, операциями на мозге и литературой нет по большому счету никакой разницы. Для дао все это равноценно, если сделано с одинаковым настроением.

— Лентяйки, — сказала Рина, — вы должны общаться с клиентами, повышать уровень продаж.

Заметив, что парень в шортах и кепке смотрит на полосатые стулья, она включила улыбку и пошла его завлекать, хотя он был еще в пятидесяти футах от нас.

Ники допила спортивный коктейль, состроила гримасу и налила еще, пока Рина охотилась за клиентом.

— Чего не выпьешь, чтобы заторчать.

— Когда ты едешь? — спросила я Ивонну.

— Завтра, — тихо качнулся занавес темных волос.

Погладив их, я заправила прядь за ее маленькое ухо с множеством гвоздиков и колечек. Ивонна посмотрела на меня из-под челки, улыбнулась. Я обняла ее.

— Астрид! — Она вдруг расплакалась. — Я не знаю… как ты думаешь, мне ехать или нет? Ты всегда знаешь, что надо делать…

Застигнутая врасплох, я прыснула и плюхнулась на высокий «директорский» стул.

— Я?! Когда я вообще что-нибудь знала?

— Ну вот, а я думала, ты никогда не врешь. — Она тоже засмеялась, прикрывая ладошкой рот, чтобы закрыть свои испорченные зубы. Может, Бенито женится на ней. Может быть, сводит ее к стоматологу. Может быть, просто будет обнимать и любить. А кто сказал, что не будет?

— Я без тебя буду скучать, — сказала я Ивонне. Не в силах говорить, она кивнула, улыбаясь и плача.

— Господи, я выгляжу, наверно, как лахудра, — сказала наконец Ивонна, вытирая со щек серые ручейки туши.

— Ты выглядишь как «Мисс Америка». — Я обняла ее. — Знаешь, когда надевают корону. Она плачет, смеется и ходит по подиуму.

Ивонна засмеялась уже совсем весело. Ей нравилась «Мисс Америка», мы смотрели ее недавно и курили траву; Ивонна воткнула в волосы пыльные искусственные цветы и ходила туда-сюда по гостиной, подражая механической вихляющей походке королевы красоты.

— Если мы поженимся, ты будешь подружкой невесты.

У нее в глазах светился белый свадебный торт с маленькими женихом и невестой на верхушке, многослойный, с глазурью, со взбитым кремом. И платье, пышное, как торт, белые цветы на машине, оглушительные гудки.

— Буду, спасибо.

Я представила эту свадьбу — ни одного гостя старше восемнадцати, и каждый думает о будущей жизни в духе лирических песен. Мне стало грустно.

— Ты обязательно встретишься со своим парнем, — сказала Ивонна, словно стараясь смягчить удар. — Не волнуйся, он дождется тебя.

— Конечно.

На самом деле я знала — никто никого не ждет.

На следующий день Ивонна положила в сумку немного одежды, свою лошадь и радио, но фотографию актера оставила на комоде. Рина дала ей пачечку денег, перевязанную резинкой. Мы все вышли на крыльцо и сидели там, пока не появился Бенито на своем темно-сером «катлассе». Ивонна уехала.

31

Город лежал в августовской духовке обкуренный, парализованный, отупевший от жары. Тротуары трескались под солнцем. Картина полной капитуляции. Воздух был словно хлорированный, тяжелый и враждебный, как атмосфера мертвой планеты. Но большой олеандр на нашем дворе цвел пышно, словно свадебный букет, ночное небо было полно огромных звезд. Это напоминало мне о матери.

Сьюзен до сих пор не звонила. Много раз я хотела сама позвонить ей и назначить встречу, но понимала, что этого делать нельзя. Как партия в шахматы: сначала внезапность, потом выжидание. Я не побегу за ней с просьбами и криками, я расставлю фигуры и продумаю защиту.

В августе я просыпалась очень рано, чтобы успеть глотнуть свежего воздуха. Стояла на крыльце и смотрела на гигантский олеандр — ствол его был высотой с целое дерево. Стоит только поджечь зажигалкой ветку, поджарить на ней зефирину цветка, и тебе конец. А мать фунтами варила цветы и листья, когда делала зелье для Барри. Интересно, почему олеандры такие ядовитые? Они могут расти в жесточайших условиях, хорошо переносят жару, засуху, отсутствие ухода и выбрасывают тысячи глянцевых цветов. Зачем им яд? Разве олеандры не могут быть просто горькими? Они же не змеи, они даже не едят тех, кого убивают. Мать медленно опускала цветы в кипяток, процеживала варево, как свою ненависть… Может быть, яд был в самой почве, в земле Лос-Анджелеса — ненависть, жестокость, на которые мы не обращаем внимания, а растение копит их в своих тканях. Может быть, олеандр не источник отравы, а сам ее жертва.

К восьми на улице стало слишком жарко. Я вошла в дом и стала собирать обед в школу для Таши, новой девочки, которая спала теперь на месте Ивонны. Тринадцать лет, учится в школе Кинг-Джуниор, сейчас в группе «Д» летнего класса для отстающих. Мрачная и неразговорчивая, со шрамом поперек верхней губы, он только-только начал заживать. Вздрагивает, если кто-нибудь рядом с ней делает резкое движение.

— Все будет замечательно, — сказала я, намазывая ей сандвичи с арахисовой пастой и повидлом. — Я посмотрю.

Мы с ней доехали в машине Ники до Томас-Старр-Кинг-Джуниор, Таша вышла, а я смотрела, как она идет к двери, маленькая, испуганная, позвякивая ключами на рюкзачке. Я чувствовала, что не в силах исправить ее жизненный сценарий, который обозначился уже сейчас. Может ли человек спасти другого человека? Таша обернулась и помахала мне. Я помахала в ответ. Пока она не вошла в школу, я не уехала.

Дорогая Астрид!

Сегодня исполнилось шесть лет. Шесть лет назад я вошла в ворота этой своеобразной школы. Как у Данте: «Nel mezzo del cammin di nostra vita / Mi ritrovai per una selva oscura / Che la diritta via era smarrita».[67] Третий день столбик на градуснике не опускается ниже ста десяти. Вчера одна из заключенных перерезала горло другой краем консервной банки. Лидия порвала мое стихотворение о мужчине с татуировкой-змеей, выглядывающей из джинсов. Я заставила ее все склеить, но ты даже представить не можешь, чего это стоило. Кроме тебя, это моя самая близкая и давняя знакомая за всю жизнь. Лидия уверена, что я люблю ее, хотя я не даю никакого повода. Она обожает мои стихи со строчками о ней, считает их публичными признаниями.

Любовь. Из словарей следует исключить это слово. Сплошная размытая неточность. Что за любовь, какая любовь? Сентиментальность, фантазия, тоска, вожделение? Одержимость, всепоглощающая потребность? Единственный случай, когда это слово бывает вполне уместным и не требует уточнений — если речь идет о любви очень маленького ребенка. Потом он тоже становится личностью и, следовательно, усложняется.

— Ты меня любишь? — спрашивала ты из кроватки. — Ты меня любишь, мама?

— Конечно, — отвечала я. — А теперь спи. Любовь — сказка на ночь, старый плюшевый медвежонок с отвалившимся глазом.

— Ты меня любишь, carita?[68] — спрашивает Лидия, заламывая мне руку, возя лицом по жесткому покрывалу, кусая за шею. — Ну, скажи, сучка.

Любовь — игрушка, символ, надушенный носовой платок.

Скажи, что ты меня любишь, — приставал Барри.

— Я люблю тебя, — говорила я. — Я люблю тебя, я люблю тебя.

Любовь — чек, который можно подделать, по которому можно получить наличные. Любовь — платеж, пришедший вовремя.

Лидия лежит на своем краю койки, изгиб ее бедра похож на гребень волны в мелководье — яркая бирюза, Плайя дель Кармен, Мартиника. Она листает новый «Сэлебритиз», я дала денег на подписку. Лидия говорит, для нее это связь с большим миром. Я не вижу смысла восхищаться кино, которое не смотрю, статьи на политические темы меня не трогают, их авторам нечем нарушить глубокую тишину тюрьмы.

Время приобрело для меня совершенно новое качество. Какая разница, год прошел или два? Я испытываю какую-то извращенную жалость к женщинам, которые все еще находятся внутри временного ряда, заперты в нем, следят, сколько месяцев прошло, сколько дней. Меня отрезали от времени, освободили, и я живу среди столетий. Писатели шлют мне книги — Иосиф Бродский, Марианна Мур, Паунд. Я думаю, не выучить ли мне китайский.

— Ты не была в Гуанохуато? — спрашивает Лидия. — Туда сейчас едут все звезды.

Гуанохуато, Астрид. Помнишь? Я знаю, ты помнишь. Мы ездили с художником Алехандро, не путай с поэтом Алехандро из Сан-Мигеля. Не знаю, как поэт — мой испанский был недостаточно хорош, чтобы судить о стихах, — а вот художник Алехандро был ужасный. Ему вообще не надо было ни писать, ни рисовать, лучше бы просто сидел на стуле, брал умеренную плату за погляд и молчал, красавчик. Такой застенчивый, никогда не смотрел мне в глаза, если что-нибудь говорил. Разговаривал с моей рукой, со ступней, с изгибом шеи. Только умолкнув, поднимал глаза. И весь трепетал, когда мы занимались любовью. Комната была душная, пахла геранью.

Но с тобой он совершенно не стеснялся, помнишь? У вас были такие долгие посиделки — заговорщицкие, голова к голове. Я чувствовала себя лишней. Он учил тебя рисовать. Рисовал тебе что-нибудь, а потом ты за ним повторяла: lamesa, labotilla, lasmujeres.[69] Я пыталась учить тебя писать стихи, но ты всегда так упрямо отмахивалась. Почему ты не хотела ничему учиться у меня?

Жалко, что мы уехали из Гуанохуато. Лучше бы мы остались там насовсем.

Твоя мать.

Художник Алехандро. Его пальцы, выводящие линии, движения смуглой руки. Плохой художник? Мне это никогда не приходило в голову, как и то, что она могла чувствовать себя лишней. В Гуанохуато мать была прекрасна, носила белое платье и римские сандалии с высокими завязками. Когда она их снимала, я трогала оставшиеся на коже перекрестья. Дома были сливочно-желтые и коричневатые, отель со ставнями на окнах, дверь с затейливым узором выходила на мощеную дорожку. Тонкие стены, было слышно, что говорили вокруг. Когда мать курила траву, приходилось выдыхать дым сквозь балконную дверь. Комната странная, горчичного цвета, в высоту больше, чем в ширину. Матери нравилась эта комната, она считала, в таких хорошо думать. На улице дрались шайки мариачи, каждую ночь доносилась музыка, мы слушали ее, лежа в постелях под сетками.

— Ну что? — спросила Рина. — Ее выпускают?

— Нет, — сказала я.

Помню, как мы уезжали из Сан-Мигель-де-Альенде в игрушечном «ситроене» Алехандро, его белая рубашка резко оттеняла медную кожу. Неужели мать признавалась, что сделала ошибку? Если бы только она была способна на такое. Чистосердечное признание. Тогда я могла бы солгать для нее, договориться с адвокатом, встать на трибуну и поклясться без тени сомнения, что она никогда… Наверно, это было самое большее, на что мать была способна в смысле признания ошибки или вины.

Я тоже хотела бы, чтобы мы навсегда остались в Гуанохуато.

Потом уехала Ники. Она собиралась петь в группе из Торонто, которую отыскал Вернер. «Поехали со мной», — сказала она, складывая сумки в свой автомобильчик. Я протянула ей саквояж, раскрашенный под зебру. Обе мы улыбались, чтобы не расплакаться. Ники дала мне листок с адресами и телефонами, но я знала, что они бесполезны. Пора привыкнуть — люди уезжают, и ты больше никогда их не видишь.

Через неделю Рина привезла в комнату Ники двух новых девочек, Шану и Ракель, двенадцати и четырнадцати лет. Шана страдала эпилепсией, Ракель не умела читать, осталась на второй год в седьмом классе. Новая партия брошенных детей в секонд-хенде Рины Грушенки.

Пришел сентябрь с волнами пожаров. Огонь бушевал в Анджелес-Крест, в Малибу, в Алтадине, захватил весь Сан-Габриэль, добрался до Сан-Горгонио. Эти огненные недели были словно горящим обручем, сквозь который город должен был проскочить в безмятежную октябрьскую синеву. В «Жаб-тауне» на этой неделе три раза стреляли — произошло нападение на бензоколонку, убили приезжего, случайно заехавшего на своем автомобиле в тупик мрачной вангоговской ночью, безработный муж-электрик застрелил жену после домашней ссоры.

Именно в эти дни, в пору огня и олеандра, Сьюзен наконец позвонила. «У меня было много работы с другим процессом, — объяснила она, — но все остается в силе. Я оформила тебе свидание на послезавтра».

Меня тянуло заартачиться, отказаться от своих слов, заявить, что я не могу послезавтра, придумать еще какой-нибудь предлог, но все-таки я согласилась. Вряд ли я буду когда-нибудь больше готова к этому, чем сейчас.

Белесым утром, уже сдавшимся на милость горячему кнуту ветра и карающей жаре, за мной приехала Камил Бэррон, ассистентка Сьюзен, и мы с ней проделали долгий путь во Фронтеру. Сели за оранжевый столик под тентом, взяв из автомата по банке ледяной газировки; мы прикладывали их то ко лбу, то к щекам. Сейчас должна была выйти мать. Пот стекал у меня по спине, между грудей. У Камил в узком бежевом платье был усталый, но стойкий вид, волосы по краям модной короткой стрижки потемнели от пота. Хорошо, что она не заводила разговоров со мной. Она была только девочка на посылках.

— Смотрите, идет, — сказала Камил.

Мать стояла у ворот и ждала, когда их откроют. Тонкая, крепкая, она и сейчас выглядела прекрасно. Светлые волосы были собраны сзади в узел, скрепленный карандашом. Полтора года. Я встала. Мать шла к нам осторожными шагами, щурясь от солнца, выбившиеся прядки у висков колыхались на ветру, как дым. Несколько новых морщин прочертили загорелую кожу; мать постепенно становилась худой и жилистой, словно белый колонист в Кении. Но она не изменилась за это время так сильно, как я.

Войдя под навес, она остановилась, но я не сделала ни одного движения навстречу. Пусть смотрит, какой я теперь стала. Зеленая кислотная майка с «тракторной» молнией, разводы темных теней, подводка на глазах, каскад серебряных колец в каждом ухе. Полные женские ноги, обтянутые юбкой с блошиного рынка, — Сергею нравилось откидывать ее мне на плечи, — бедра, потяжелевшие груди. Босоножки с высокой платформой, взятые напрокат у Рины для такого случая. Уже не розовая девочка в изящных туфлях, не обеспеченная сирота. Теперь я одна из девушек Рины. Я могла бы сойти за любую, катящуюся прямиком во Фронтеру. Только не за ту милашку, которая попалась на чеках. Мать уже ничего не сможет у меня отобрать. Хватит.

Впервые она не улыбнулась, увидев меня за оранжевым столиком. Шок исказил ее лицо. Я была рада это видеть. Камил вяло смотрела на тент мимо наших голов, потом поднялась и ушла в бетонное здание для посетителей, оставив нас одних.

Мать взяла меня за руку. Я не сопротивлялась.

— Когда я выйду отсюда, мы с тобой все наверстаем, — сказала она. — Я постараюсь дать тебе все, что могу. Даже через два-три года тебе будет нужна мать, разве не так?

Она держала меня за руку, стояла совсем рядом. Словно какой-то инопланетянин говорил сейчас ее губами. Что она в этот раз пытается мне навязать?

— Кто сказал, что ты выйдешь отсюда?

Мать уронила мою руку, отошла на шаг. Аквамариновые глаза стали тусклыми, как дроздовые яйца.

— Я обещала только поговорить с тобой, а не свидетельствовать в твою пользу. Я хочу предложить тебе сделку.

Дроздовые яйца стали пепельного цвета.

— Какую сделку? — Она облокотилась на подпорку тента, сложив руки поверх джинсового платья, того самого, в котором я видела ее последний раз полтора года назад. Сейчас оно стало на два тона светлее.

— Обмен, — сказала я. — Где ты хочешь сесть, здесь или под деревьями?

Мать повернулась и пошла к своему любимому месту во дворике для свиданий, под большими белоствольными смоковницами. Мы сели спиной к охране на жесткую, выжженную солнцем траву, оставлявшую отпечатки на голых икрах. Мать грациозно подобрала ноги, как принцесса на лужайке. Сейчас я была выше и шире ее, не такая изящная и прекрасная, но твердая и большая, как кусок необработанного мрамора. Я повернулась в профиль к матери — не было сил смотреть ей в лицо, произнося такие слова. Мне не хватало мужества, ее горькое удивление могло оглушить.

— Сделка такая. Есть некоторые вещи, которые я хочу знать. Ты мне расскажешь о них, а я сделаю то, что ты хочешь.

Мать сорвала одуванчик, сдула белые пушинки.

— Или?

— Или я скажу правду, а ты останешься гнить здесь до самой смерти.

Под ней зашуршала трава. Когда я снова посмотрела на мать, она лежала на спине, разглядывая то, что осталось от одуванчика.

— У Сьюзен есть множество способов опровергнуть твое свидетельство.

— Но оно тебе необходимо. Ты сама это прекрасно знаешь, что бы Сьюзен ни говорила.

— Кстати, ты отвратительно выглядишь. Девка из мотеля у Сансет, пятнадцатидолларовый отсос на стоянке.

— Я могу одеться как угодно. Если хочешь, приду в белых гольфах.

Мать катала одуванчик между ладоней.

— Только я могу подтвердить, что у Барри была к тебе нездоровая привязанность. Что он преследовал тебя. Я могу заявить, что он угрожал тебе самоубийством, имитировал его раньше, чтобы наказать тебя за разрыв. — Вспомнились ее мутные глаза по ту сторону проволочной сетки. — Только я могу рассказать, какой ты была обдолбанной после ареста. В первый раз я пришла к тебе, и ты даже не узнала меня. До сих пор тошнит, когда вспоминаю.

— Если я соглашусь на этот допрос? — Она щелчком выбросила одуванчик.

— Да.

Сбросив теннисные туфли, мать водила по траве босыми ступнями. Вытянула ноги, вальяжно оперлась на локти, словно на пляже.

— Раньше в тебе была некая тонкость. — Она смотрела, как ступни сходятся вместе и стукаются подушечками. — Прозрачность какая-то. Ты стала грубой, закрытой.

— Кто был мой отец?

— Мужчина.

— Клаус Андерс, второго имени нет, — сказала я, колупая царапину. — Художник. Сорок лет. Место рождения — Копенгаген, Дания. Как вы познакомились?

— На пляже в Венисе. — Она не отрывала взгляда от своих узких ступней, шевелящихся пальцев. — На одной из тех вечеринок, которые летом бывают каждый день. У него было много травы.

— На снимке вы как брат с сестрой.

— Он был гораздо старше. — Мать перевернулась на живот. — Клаусу было сорок, он рисовал биоморфные абстракции. Тогда это уже устарело. — Она перебирала сухую траву, как короткие волосы. — У него все было устаревшим — идеи, увлечения. Обыкновенная посредственность. Не знаю, что я в нем нашла.

— Все ты знаешь. Хватит вешать лапшу.

Мать вздохнула. Я утомляла ее. Ну и что?

— Астрид, это было очень давно. Как минимум несколько жизней назад. Я уже другой человек.

— Врешь. Ты точно такая же.

Минуту она молчала. Раньше я никогда так не разговаривала с ней.

— Какой ты еще ребенок. — Мать боролась с раздражением. Никто больше не заметил бы этого, но я видела, что кожа вокруг ее глаз стала тоньше, нос на миллиметр острее. — Приняла мою карикатуру всерьез.

— Так поправь меня. Что ты в нем нашла?

— Легкость, наверное. У него все было просто. Однозначно, материально. Он легко заводил знакомства, всем говорил «дружище». — Мать слегка улыбнулась, перебирая траву, словно просматривала папку. — Большой, симпатичный, все запросто. И ничего не хотел от меня.

Да, это должно быть правдой. Мужчина, которому было от нее что-то надо, никогда не стал бы привлекательным для матери. Для нее было важно только собственное желание, собственное горение.

— И что потом?

Мать рванула пучок травы, бросила в сторону.

— Мы что, обязательно должны продолжать? Это очень старая кинохроника.

— Я хочу ее посмотреть.

— Он рисовал, а больше торчал или напивался. Ходил на пляж. Тут почти нечего сказать — он был посредственностью. Не то чтобы он шел в никуда, скорее уже пришел.

— А потом ты забеременела.

Убийственный взгляд.

— Я не забеременела. Это слово можешь оставить своим полуграмотным подружкам. Я решила, что рожу тебя. Ключевое слово — «решила». — Она распустила волосы, вытащила из них траву. Шелк-сырец в мелкой сетке солнечных пятен. — Чем бы ты ни забивала себе голову на этот счет, случайностью ты не была совершенно точно. Ошибкой — да, может быть, но не случайностью.

«Девичьи ошибки и женские наваждения…»

— Почему именно он?

— Мне же нужен был кто-нибудь, разве нет? Он был красивый, добрый. Мысль о детях не вызывала у него отвращения. Вуаля.

— Ты его любила?

— Я не хочу касаться любви, этого семантического крысиного гнезда. — Мать выпрямила длинные стройные ноги, поднялась, отряхнула платье. Оперлась о дерево, скрестила для устойчивости руки. — У нас был довольно жаркий секс. Из-за этого на многое закрываешь глаза.

На белом стволе рядом с ее головой было нацарапано «Мона 76».

Глядя снизу вверх на эту женщину, мою мать, которую я знала очень близко и при этом не знала совсем, которая всегда жила на грани исчезновения, я думала — нельзя сейчас дать ей уйти.

— Ты трепетала перед ним. Я прочла твой дневник.

— Трепет — не то слово, которое здесь уместно. — Теперь она смотрела на дорогу. — Трепет подразумевает некий духовный аспект. Я предпочла бы другое выражение, с более приземленными коннотациями.

— Потом родилась я.

— Потом родилась ты.

Я представила их вместе: оба светловолосые, он со своей распахнутой улыбкой, наверно, обкуренный до полной невменяемости, она, уютно обернутая полукольцом его крупной руки.

— Он меня любил?

Мать рассмеялась. Ироничные запятые стали постоянной рамкой ее твердых губ.

— Он сам был еще ребенком. Клаус любил тебя, как маленький мальчик любит домашнюю черепаху или железную дорогу. Мог пойти на пляж и часами играть с тобой, катать на волнах. А мог посадить тебя в манеж и отправиться с друзьями пить пиво, хотя должен был в это время смотреть за ребенком. Однажды я пришла домой, а там был пожар. Его краски, кисти, загрунтованные холсты быстро разгорелись, дом почти весь заполыхал в каких-нибудь пять минут. Его не было поблизости. На твоей кроватке уже тлел матрас, чудо, что ты не сгорела заживо. Соседка услышала твой крик.

Манеж, огонь… я старалась вспомнить. Точно помню запах красок, грунтовки, он мне всегда нравился. Но запах огня, этот всепроникающий аромат тревоги, всегда был связан у меня только с матерью.

— И нашей пляжной идиллии пришел конец. Я устала от его посредственности, от его вечных извинений. Те небольшие деньги, которые у нас были, зарабатывала я. Он жил за мой счет, у нас больше не было дома. И я сказала ему, что все кончено. Он был готов, можешь не сомневаться, слез по этому поводу пролито не было. Так кончается сага об Ингрид и Клаусе.

Но я думала только о большом добром мужчине, качающем меня на волнах вверх и вниз. Казалось, я почти помню. Щекочущие касания волн, лепет, смех. Запах моря, его глубокий гул.

— Он когда-нибудь приходил посмотреть на меня?

— Зачем тебе эта никчемная история? — Она оттолкнулась от дерева, села на корточки, чтобы смотреть мне в глаза. На лбу блестели бусины пота. — Тебя это только ранит, Астрид. Я хотела защитить тебя от всего, что связано с ним. Двенадцать лет я стояла между тобой и бессмысленными артефактами чужого прошлого.

— Моего прошлого.

— Господи, ты же была младенцем! — Она опять встала, расправила платье. — Не примеривай то время на сегодняшнюю себя.

— Он приходил?

— Нет. Так тебе легче? — Она подошла к забору, крупной сетке, и стала смотреть на дорогу, на пыль и мусор, гоняемый ветром, оседающий в траве с противоположной стороны. — Раз или два он отыскивал меня, спрашивал, все ли у тебя хорошо. Но я в недвусмысленных выражениях дала ему понять, что его присутствие в нашей жизни более нежелательно. Как это и было на самом деле.

Клаус, его безмятежное лицо, длинные светлые волосы. Он не хотел ранить меня. Мать могла бы дать ему шанс.

— Ты никогда не думала, что мне может быть нужен отец?

— В древности никаких отцов не было. Женщины совокуплялись с мужчинами в полях, во время празднеств, и девять месяцев спустя рождались дети. Отцовство — сентиментальный миф, как День святого Валентина. — Она повернулась ко мне. Аквамариновые глаза горели на ее загорелом лице, как зашторенные окна, скрывающие преступление. — Я удовлетворила твое любопытство? Или есть другие вопросы?

— И он больше ни разу не пришел? — тихо спросила я, молясь, чтобы это оказалось неправдой, чтобы было что-то еще, хоть кусочек, хоть черточка. — Никогда тебе не звонил, не хотел повидаться со мной?

Мать опять подошла, села рядом, обняла меня, прижалась виском к моему виску. Так мы сидели, наверно, минуту.

— Он звонил один раз, когда тебе было… я не знаю, семь или восемь лет. — Она гладила меня по волосам, перебирала пряди. — Приезжал из Дании в Лос-Анджелес с женой и двумя маленькими детьми. Предложил встретиться в парке — я должна была сидеть там на скамейке, играя с тобой, чтобы он мог на тебя посмотреть.

— Мы пошли в парк? — Мне просто хотелось подольше остаться в ее объятиях.

— Это было слишком безвкусно. Как эпизод из плохого кино. Я послала его подальше.

Он звонил, он хотел увидеть меня, а она отказала. Не спрашивая меня, даже ни говоря ни слова. Горло сжалось, словно от курения трубки. Я поднялась, обошла ствол, прислонилась к нему с другой стороны. Матери почти ничего не было видно с ее места, но я слышала, что она говорит:

— Ты сама захотела все знать. Не надо переворачивать камни, если боишься смотреть на тварей, живущих под ними.

— Ты знаешь, где он сейчас?

— Последнее, что я слышала — он купил ферму где-то в Дании, на островах. На Эрё, кажется. — Заглянув за дерево, я увидела, как она играет со своими теннисными туфлями, надев их на руки. — Весьма живописная, говорят, но, если только его жена не понимает что-нибудь в сельском хозяйстве, я уверена, что они уже обанкротились. — Мать повернула голову как раз вовремя, чтобы встретиться глазами со мной, и улыбнулась своей понимающей полуулыбкой, совсем не похожей на широкую улыбку Клауса. Эта полуулыбка означала, что она прочла мои мысли. — Ты собираешься снизойти до своего давно исчезнувшего отца и его новой семьи? Не удивляйся, если в твою честь не заколют упитанного тельца.

— Все лучше, чем ты и твои новые дети.

Порыв ветра принес запах расплавленного асфальта.

— А-а-а… — Она опять откинулась на траву, подложила руки под голову. — Я им говорила, что ты вряд ли их встретишь с распростертыми объятиями. Но они нежные создания, идеалистки. Решили, что надо дать тебе шанс. Они так гордились этой статьей. Кстати, тебе понравилось?

— Я ее выкинула.

— Жалко.

С дерева вдруг вспорхнули вороны, мы слушали, как их резкие крики удаляются к тюрьме. По дороге проехал грузовик, огромный, с рекламными надписями, с двойными задними колесами. Из приоткрытого окошка неслось идиотски-веселое кантри. Как в Гуанохуато, подумала я и поняла, что мать думает то же самое. Моя майка не впитывала пот, он стекал струйками и скапливался на поясе юбки. Ощущения были такие, словно я перехожу вброд мелкую речку.

— Расскажи мне об Энни.

— Почему ты все время цепляешься за прошлое? — Она резко поднялась, собрала волосы в узел, проткнула его карандашом. Голос повышенный, тон раздраженный. — Зачем тебе эта пачка заплесневелых газет в гараже какого-нибудь старика?

— Прошлое никуда не исчезает. Оно длится до сих пор. Кто такая Энни?

Ветер шевелил плотные глянцевые листья смоковницы, больше не было ни звука. Мать обхватила голову растопыренными пальцами, словно отжимала волосы, выходя из воды.

— Соседка. Сидела с детьми, стирала чужое белье.

Запах стирки, корзины с бельем, сидение в корзине с другими детьми, игра в лодку. Шестигранные фигурки. Они были желтые, мы возили их по кухонному полу.

— Как она выглядела?

— Низенькая, болтливая. — Мать прикрыла глаза рукой. — Носила сандалии на деревянной подошве.

Хлопанье деревянных подошв по линолеуму. Желтый линолеум с разноцветными пятнами, прохладный, если прижаться к нему щекой. Ее ноги. Голые загорелые ноги в обрезанных старых джинсах. Но лица я не помнила.

— Темная или светлая?

— Темная. Прямые волосы с короткой челкой.

Совсем не помню, какие у нее были волосы.

Только ноги. Еще голос, я вспомнила, как она целыми днями подпевала радио.

— А где была ты?

Минуту мать молчала. Провела рукой по лбу, по глазам.

— Неужели ты это помнишь?

Все, что она знала обо мне и не хотела рассказывать, все воспоминания были заперты в этой изящной черепной коробке, напоминающей свод старинной церкви. Мне хотелось расколоть этот череп, вычерпать ложкой мозг, как яйцо всмятку.

— Представь себе мою тогдашнюю жизнь, хоть на пять минут, — тихо сказала она, складывая ладони лодочкой, словно держа передо мной эту жизнь в ореховой скорлупе. — Представь, насколько я была не готова стать матерью маленького ребенка. Навязанная архетипическая роль, вечная самоотверженная женственность. Ничто не могло быть более чуждо мне. Я привыкла следовать своим запросам и склонностям, пока они не придут к логическому завершению. Привыкла всегда иметь время для творчества, для размышлений, привыкла к свободе. Тогда я почувствовала себя заложницей. Ты понимаешь, до какого отчаяния я дошла?

Я не хотела ничего понимать, но вспомнила Кейтлин, тянущую меня за футболку, не отпускающую, кажется, никогда: «Асси, сок! Сок!» Вспомнила ее деспотическую требовательность. По другую сторону забора молодая женщина у стойки администратора смотрела за таким же малышом, подметающим веткой бетонные ступеньки, шаркающим по ним упрямо и бесконечно, словно в наказание.

— Но дети все такие. Ты что, думала, я буду тебя развлекать? Что мы с тобой будем обмениваться мнениями о поэзии Бродского?

Мать села, скрестив ноги, уронила ладони на колени.

— Я думала, что мы с Клаусом будем жить долго и счастливо, как Адам и Ева в виноградном шалаше. Я исполняла архетипическую роль. Я лишилась своего долбаного ума.

— Просто ты любила его.

— Да, я любила его, ты довольна? — закричала она мне в лицо. — Я любила его, думала, что ребенок укрепляет семью и прочий вздор, а потом у нас появилась ты, и однажды утром я проснулась замужем за никчемным, слабым, эгоистичным человеком, которого терпеть не могла. А ты, ты только требовала, требовала, требовала — «мама! мама! мама!», — в конце концов я была готова швырнуть тебя об стену.

Меня затошнило. Нетрудно было в это поверить, представить себе. Я видела это все даже слишком ясно. И понимала, почему она никогда не рассказывала мне об этом — легко было удержаться.

— И ты оставила меня у соседки.

— Я не собиралась надолго тебя оставлять. Попросила ее посидеть с тобой только остаток дня, чтобы поехать на пляж с друзьями. Одно цеплялось за другое, у них были свои друзья в Энсенаде, и я поехала с ними. Это было замечательно, Астрид, невероятно. Свобода! Ты не представляешь себе. Можно сидеть в ванной, сколько хочешь. Спать после обеда. Весь день заниматься любовью, ходить на пляж и не думать каждую секунду: «Где Астрид? Что она делает? Куда еще залезла?» И ты уже не висела на мне круглосуточно, не канючила «мама-мама-мама», вцепившись в меня, как паук.

Она вздрогнула. Она до сих пор с отвращением вспоминала касания моих пальцев. У меня голова закружилась от ненависти. Вот моя мать, женщина, вырастившая меня. Разве у меня мог быть когда-то хоть один шанс?

— Сколько тебя не было? — Голос звучал тускло, безжизненно даже в моих собственных ушах.

— Где-то год, — тихо сказала она. — Плюс-минус несколько месяцев.

И я не сомневалась. Каждая клетка моего тела кричала, что это правда. В памяти всколыхнулись все ночи, когда я ждала ее возвращения, ловила звук ключа в замке. Неудивительно. Неудивительно, что меня пришлось насильно отрывать от нее, когда я пошла в школу. Неудивительно, что я всегда боялась — мать не вернется домой, бросит меня. Ведь она уже так поступала.

— Но ты задаешь не тот вопрос, Астрид. Не спрашивай, почему я ушла. Спроси, почему я вернулась.

Проехал грузовик с четырьмя лошадьми в прицепе. До нас долетел лошадиный запах, над перегородкой мелькнули блестящие крупы, и я вспомнила день скачек, Гордость Медеи.

— Тебя надо было стерилизовать.

Она вдруг вскочила и припечатала меня ладонями к стволу. В ее глазах стояло море, окутанное туманом.

— Я могла бросить тебя там, но не сделала этого. Ты что, не понимаешь? Раз в жизни я поступила правильно. Ради тебя.

Теперь я должна была простить ее, но было слишком поздно. Я не стала произносить свою реплику в этой сцене.

— Вранье. Ради себя, — сухо сказала я.

Ей хотелось дать мне пощечину, но было нельзя. Свидание тут же прервали бы.

— Раньше ты никогда такой не была, — сказала мать. — Ты стала твердокаменная. Сьюзен рассказывала мне, но я думала, это только поза. Ты потеряла себя, Астрид, свою мечтательность и нежность.

Глядя ей прямо в лицо, я не давала матери отвести взгляд. Роста мы были одинакового, но я стала более плотная, крепкая, в честном бою я, наверно, могла бы взять над ней верх.

— Я думала, тебе понравится. Разве не это ты ненавидела в Клер? Не ее нежность? Будь сильной, повторяла ты, я презираю слабых.

— Да, я хотела, чтобы ты была сильной, но невредимой. Я не хотела такого разрушения. Ты словно дом, в который попала бомба. Ты пугаешь меня.

Я улыбнулась. Мне нравилось, что я ее пугаю. Невероятно — мы поменялись местами.

— Тебя? Великую Ингрид Магнуссен, богиню сентябрьских пожаров, Святую Санта-Ана, вершительницу жизни и смерти?

Мать протянула руку, чтобы потрогать мое лицо, как слепая, но не смогла дотронуться до меня. Я сожгла бы ее, если бы она это сделала. Рука осталась в воздухе, неуверенно покачиваясь перед моим лицом.

— Астрид, ты единственная светлая часть моей жизни. Когда я вернулась к тебе, мы уже не расставались никогда, ни разу до этого…

— До убийства, ты имеешь в виду.

— Нет, до этого. До того, как ты стала… сейчас. — Ее попытка дотянуться до меня растаяла, словно закатное зарево. — Когда я вернулась, ты узнала меня. Я вошла, ты сидела у двери на полу. Ты подняла голову, улыбнулась и протянула руки, чтобы я взяла тебя. Будто ждала.

Мне хотелось выжечь эту минуту синим огнем ацетиленовой сварки. Сжечь и развеять по ветру пепел, чтобы его пылинки никогда больше нельзя было соединить.

— Я всегда ждала тебя, мама. Это постоянная черта моей жизни — ожидание. Вернешься ты или забудешь, что привязала меня у магазина, потеряла в автобусе?

Рука опять потянулась ко мне. Хоть и робко, но на этот раз она коснулась волос у моей щеки.

— А сейчас?

— Нет. — Я отбросила ее руку. — Больше не жду. С тех пор как Клер показала мне, что значит быть любимой.

Теперь у матери был усталый вид, каждый день ее сорока девяти лет отпечатался на лице. Она подняла свои теннисные туфли.

— Я выполнила свои обязательства по контракту? Или ты хочешь узнать что-то еще?

— Ты раскаивалась когда-нибудь в том, что сделала?

Ее глаза стали горькими, как белладонна.

— Ты спрашиваешь о раскаянии? Позволь сказать тебе о нем пару слов, дорогая. Ему нет конца. Невозможно найти начало цепочки, которая привела нас от одного события к другому. Надо ли раскаиваться во всей цепочке целиком или в каждом звене по отдельности, словно их можно разъединить? Раскаиваться ли в начале, которое привело к такому плохому концу, или в самом конце? Ты даже приблизительно не можешь оценить, сколько времени я посвятила размышлениям на эту тему.

Я никогда не думала, что однажды услышу, как моя мать, Ингрид Магнуссен, признаётся, что она в чем-то раскаивается. Теперь она стояла передо мной, дрожа от этого признания, и у меня не было слов. Все равно что увидеть, как река поворачивает вспять.

Мы стояли и смотрели на пустую дорогу.

— Что ты собираешься делать, когда выйдешь отсюда? — спросила я. — Куда поедешь?

Мать вытерла с лица пот воротником платья. Из кирпичного административного здания выходили секретари, помощники, служащие, охранники. Сгибались на горячем ветру, придерживали юбки, шли обедать в какие-нибудь симпатичные «Коко'з» и «Денни'з» с хорошими кондиционерами. Увидев нас с матерью, они сбивались в группки и вполголоса о чем-то говорили. Было заметно, что она уже стала знаменитостью. Мы смотрели, как они заводят машины. Я знала, что мать представляет себя на их месте, с ключами в руке, с ногой на педали газа, представляет стрелку бензомера на отметке «ПОЛНЫЙ». Она вздохнула.

— Когда Сьюзен все закончит, я стану идолом домохозяек, как Тетя Джемайма или поваренок Пиллсбери.[70] У меня будет выбор между преподавательскими должностями в разных университетах. Куда ты хочешь поехать, Астрид? — Она улыбнулась мне, словно протягивая морковку. Хотела напомнить, какой конец доски прибит к борту и все такое.

— С этим покончено.

— Ты же не сможешь пробиться одна, — сказала мать. — Тебе нужна среда, некий контекст. Нужны люди, инвестиции в будущий успех. Бог знает что еще. Посмотри на меня. Мне пришлось попасть в тюрьму, отсидеть шесть лет, чтобы добиться признания.

Машины захрустели по гравию. Камил вышла из помещения для посетителей, показывая на часы. Свидание заканчивалось. Я чувствовала себя вымотанной, опустошенной. Новооткрытая правда ничего мне не дала. Последняя надежда исчезала. И мне хотелось, чтобы ей стало так же больно, как мне. Очень сильно хотелось.

— Ну, как тебе нравится моя сила и твердость? — сказала я. — Готовность пойти на все, чтобы добиться своего? Я и глазом не моргну, даже когда буду лгать на процессе. Теперь я стала как ты, разве нет? Смотрю на мир и спрашиваю, что мне с чего будет.

Мать покачала головой, рассматривая свои босые загорелые ступни.

— Если бы я могла все вернуть, я бы это сделала, Астрид. — Она подняла глаза. — Ты должна мне поверить.

Эти глаза, поблескивающие на солнце, были точно такого же цвета, как бассейн, где мы плавали вместе в лето ее ареста. Мне хотелось снова погрузиться туда, окунуться в них.

— Тогда откажись от моего свидетельства. Скажи, что не хочешь, чтобы я была такой. Скажи, что пожертвуешь всей оставшейся жизнью, чтобы вернуть меня прежнюю.

Ее синий взгляд скользнул к дороге, той самой вожделенной дороге, о которой мечтают все женщины во Фронтере. К дороге, ради которой она однажды уже бросила меня. Ее волосы были как дым на ветру. Над головой билась листва, как боксер, колотящий грушу в плотном горячем воздухе, пахнущем жжеными ветками и коровьим навозом. Мать прижала ладони к глазам, скользнула по щекам, к подбородку. Смотрела на дорогу во все глаза. Она казалась потерянной, запертой в ловушке своего стремления туда, ищущей несуществующий выход, потайную дверь.

Вдруг меня охватила паника. Я чувствовала, что сделала ошибку, — так, играя в шахматы с Рэем, я иногда спустя секунду после хода понимала: он неверен. Это был вопрос, который я не могла себе позволить, камень, который нельзя было переворачивать. Я знала, что таится под ним, и не хотела видеть эту омерзительную безглазую тварь.

— Слушай, забудь об этом. Сделка есть сделка. Оставим все как есть.

Ветер щелкнул в воздухе своим горячим кнутом, я представила фонтан невидимых искр, запах пепла. Кажется, мать меня не слышала. Она была неподвижна, как дагерротип, со скрещенными поверх вылинявшего платья руками.

— Я скажу Сьюзен, — медленно произнесла мать, — чтобы она оставила тебя в покое.

Понимая, что эти слова не мерещатся мне, я все-таки не верила. Что-то должно было произойти, убедить меня.

Мать подошла ко мне, обняла, прижалась щекой к волосам. Я почувствовала запах фиалок, хотя знала, что этого не может быть.

— Если ты станешь прежней, хоть в чем-нибудь, я отдам что угодно, — сказала она мне на ухо.

Широкие жесткие ладони гладили мои волосы. Это было откровение, большего я и желать не могла. Возможность остановить солнце.

32

В год, когда шел повторный процесс по делу матери, февраль был пронизывающе холодным. Я жила в Берлине с Полом Траутом, сданную-пересданную квартирку на четвертом этаже старого дома в восточной части города нашли для нас друзья. В ней сыпалась штукатурка, топить приходилось углем, но у нас почти всегда хватало денег на ее оплату. С тех пор, как комиксы Пола стали настольной книгой братства студентов художественных школ по всей Европе, у нас в каждом городе находились друзья. Они передавали нас друг другу, как эстафетные палочки, переселяя из пустого дома в одном городе в съемную квартиру в другом или в постель на кухонном полу в третьем.

Берлин мне нравился. Мы с этим городом понимали друг друга. Мне нравилось, что они оставили нетронутой разбомбленную церковь Кайзера Вильгельма, как памятник трагедии. Здесь никто ничего не забывал. В Берлине людям приходилось преодолевать прошлое, строить на руинах, жить среди них. Не то что в Америке, где мы тщательно соскребаем с земли все следы, думая, что можно каждый раз начинать все заново. Мы еще не успели понять, что на свете не существует такой вещи, как чистый холст.

Я стала поглядывать в сторону художественной композиции — результат моей жизни с Риной Грушенкой. У меня появилась навязчивая страсть к выброшенным вещам, блошиным рынкам, сокровищам со свалок и отчаянному торгу на шести языках. Эти обломки, выброшенные на берег волной времени, нашли свое место в моих работах вместе с обрывками немецкого, поклонением Настоящим Вещам и двадцатью четырьмя образцами звериного помета. У наших друзей, студентов Hochschule der Kunste,[71] был преподаватель Оскар Шайн, которому нравились мои работы. Он разрешал мне посещать занятия в качестве нелегальной студентки, «невидимки», и хлопотал о моем официальном зачислении, чтобы я могла со временем получить диплом. Но мой текущий статус в каком-то извращенном смысле устраивал меня — я и сейчас оставалась приемным ребенком. Hochschule der Kunste была немецкой копией Калифорнийского института искусств, — студенты с забавными стрижками и безвкусными рисунками, — но все-таки это был определенный контекст, как сказала бы мать. Мои одногруппники знали нашу с Полом историю. Мы были бездомные одаренные дети, жившие на мои чаевые официантки и выручку от продажи на той же уличной толкучке раскрашенных зеркал заднего вида. Они завидовали нам. «Мы вольные птицы» — голос Рины до сих пор звучал у меня в ушах.

В этом году я помешалась на чемоданах и саквояжах. Месяцами охотилась за ними на блошином рынке возле Тиргартена, прицениваясь и торгуясь, — сейчас, после воссоединения, их продавали тысячами. Кожаные чемоданы с желтыми целлулоидными ручками, дорожные кофры, футляры для дамских шляп. Раньше никто в Восточном Берлине их не выбрасывал, потому что заменить было нечем, а теперь добропорядочные жители покупали новые, привозные, с выдвижными ручками и колесиками. Старые продавались очень дешево. Все торговцы в палатках блошиного рынка на улице 17-го Июня знали меня в лицо. Они называли меня Handkofferfraulein, чемоданница.

В своих чемоданах я делала маленькие алтари. Тайные портативные музеи. Перемещение — наше современное состояние, как любил повторять Оскар Шайн. Он очень хотел купить один из моих чемоданов, но я не продавала, хотя мы с Полом жили в очевидной нищете. С чемоданами я расстаться не могла. Вместо продажи я сделала для Оскара другой, персональный, и подарила на день рождения. Там была Луиза Брукс в роли Лулу, деньги времен инфляции — банкноты по сто тысяч марок, рельсы детской железной дороги, синие, изогнутые, как вены, на дне болото из черной пластики с отпечатком огромного ботинка. Внутрь этого отпечатка я залила зеленоватый чистящий гель. Сквозь легкую рябь на нем виднелись портреты Гёте, Шиллера и Рильке.

Всю зиму я сидела на полу в углу квартиры с глиной и клеем, смолами и растворителями, красками, проволоками, нитками и пакетами с выброшенными вещами, не снимая пальто и перчаток без пальцев. Очень трудно было решить — то ли работать с открытыми окнами, чтобы дым выветрился, то ли с закрытыми, чтобы было тепло. Я делала по-разному. Иногда моя вера в будущее крепла, иногда ее не оставалось совсем, и все мои мысли и чувства были только в прошлом.

Я создавала собственный музей. В нем были все — Клер и Оливия, моя мать и Старр, Ивонна и Ники, Рина, Амелия Рамос, Марвел. «Музей Астрид Магнуссен». Когда я уезжала в Нью-Йорк искать Пола, пришлось оставить у Рины все мои сувениры и коробочки, всё, кроме четырех книг матери и драгоценностей — кольца с аквамарином, аметиста и краденого бриллианта на цепочке, — плюс восемьсот долларов наличными. Перед отъездом Сергей сунул мне в карман бумажку с именем и адресом русского скупщика на Брайтон-Бич, Ивана Иванова: «По-английски он не очень-то говорит, но деньги предложит хорошие». «Феникс должен сгореть, чтобы вновь воспрянуть», — повторяла я про себя в автобусной поездке через всю страну с единственной путеводной нитью — адресом магазина комиксов на Сент-Марк-плейс.

Сейчас я вновь собрала все вместе, в новом музее. Здесь, в углу комнаты, в холодном северном городе, я воссоздала свою жизнь.

Вот Рина, коричневый кожаный чемодан с подкладкой из рельефного зеленого бархата с полулежащей голой фигуркой и головой белого кота из кусочка заячьего меха. Крышка забита кукольной мебелью, посередине веер из фальшивых долларов. Ники — чемоданчик с наклейками, выкрашенный в розовый и покрытый лаком, с металлической отделкой, как барабан. Внутри были кнаквурсты из набитых пенорезиной презервативов. Для Ивонны я нашла детский чемоданчик, выложила его пуховым одеяльцем. Внутри — натянутые гитарные струны и куколки, запутавшиеся в них. Еще я подыскивала для нее музыкальную шкатулку, которая играла бы «Мишель».

Бирюзовый чемодан Марвел. Ко дну был приклеен белый гравий, лампочка на батарейке сигналила «SOS» по азбуке Морзе. Мне помог ее сделать один из студентов. Игрушечные девушки-солдатики — таких раздавали на премьерах американских фильмов — ползли по-пластунски, лежали между камней со своими АК-47. На рукавах у них я нарисовала крохотные свастики. В крышке был небольшой телеэкран, где сияла развенчанная «Мисс Америка» со слезами из бесцветного лака на припудренном лице.

Старр и Рэй были в одном матерчатом саквояже с потрескавшимися кожаными вставками, бледно-коричневый цвет чередовался с линялой шотландкой. Когда открывали крышку, вырывался сильный запах сырого дерева и «Обсессион». Напротив яркой кофточки с выпуклыми формами я прикрепила перекрещенные полоски клетчатой шерстяной ткани. В крышке распускалась роза, по краям она была цвета моего детского платья, внутри лепестков темнела, как вагина. Над ней светился бледно-зеленым фосфором Иисус. Внутренние края чемодана были отделаны стружками, взятыми у местного краснодеревщика, кудрявыми, как пуделиная шерсть. На дне была маленькая гробница с кусочками свинца — пуль в Европе достать было невозможно, пришлось сделать так. В другом углу был стеклянный террариум, змея, свернувшаяся на желтом песке, разбитое стекло и лежащие в нем детские очки в проволочной оправе.

Как Берлин, я несла в себе вину и разрушение, причиняла горе другим и сама страдала от него. Я уже никогда не смогу показать на кого-нибудь пальцем, чтобы этот палец не повернулся ко мне же в упреке-бумеранге.

Оливия Джонстоун — зеленый шляпный футляр под крокодиловую кожу, пахнущий «Ма Грифф». Дагмар, продавщица в парфюмерном отделе универсального магазина «Вертхайм», разрешала мне брать ватки с образцами духов, я клала их в баночки из-под фотопленки. Внутри я свила гнездо из коричневых и черных чулок, окружавших карнавальную маску из перьев и круглую чашу с белым океаном. На поверхности плавало резиновое кольцо, тоже белое.

Все они были тут. Коробка для школьного завтрака с купленными на блошином рынке открытками, изображающими аристократию findesiecle,[72] представляла Амелию Рамос. Внутри был парик из крашеных черных волос с модной светлой прядью, сквозь который торчали изящные вилки зубцами вверх, как умоляюще воздетые руки.

И Клер. Я сделала ей мемориал в дорожном чемоданчике тридцатых годов из белой кожи с красной отделкой. Он стоил пятьдесят марок, но зато обивка внутри была из красновато-коричневого шелка с разводами, похожего на дерево. Как похороны в деревянном гробу. На внутренней стороне крышки я приклеила кусочки выкрашенной в белый цвет виниловой пластинки, напоминающие крылья бабочек. В каждом отделении дорожного чемоданчика был свой секрет. Маленькая рыба в маленьком сачке. Горсть розовых таблеток. Нитка жемчуга. Кусочек папоротника, высушенный на картоне. Листик розмарина. Фотография Одри Хепберн в «Двое на дороге». А в одном отделении — двадцать семь названий слез. Роса несчастья, горькие алмазы, griefhoney, die Tranen, eau dedouleur, los rios del corazon. Именно этот чемодан хотел купить Оскар Шайн.

Все мои матери. Как волшебницы, созванные на крещение в сказке, все они преподнесли мне подарки. Мне достались щедрость Оливии, ее умение разбираться в мужчинах, искренность и нежность Клер. Если бы не Марвел, как могла бы я проникнуть в тайны типичной американской семьи? Если бы не Ники, научилась бы я когда-нибудь смеяться? А Ивонна, mi hermosa,[73] подарила мне настоящую мать, родовую, не ту, что сидит за колючей проволокой, — ту, что живет где-то внутри. Рина украла у меня гордость, но дала взамен нечто большее — научила собирать брошенные вещи, составлять из обломков то, что можно починить и перепродать.

Теперь они все живут во мне, я вылеплена всеми руками, через которые прошла, — неважно, равнодушными или любящими. У Амелии Рамос, этой эстетствующей сучки, я научилась стоять за себя, трясти прутья решетки, пока не получу то, что мне нужно. Старр пыталась убить меня, но это она купила мне первые туфли на каблуках, заставила задуматься о существовании Бога. От кого я могла теперь отказаться?

И синий саквояж с белой ручкой, первый и последний зал «Астридкунстхалле». Отделанный светлым шелком, по краям испачканным красным, надушенным фиалковыми духами.

Я сидела в сгущающихся сумерках серой берлинской зимы на потертом ковре, закапанном красками, — подарке друзей-студентов. Сумерки, любимые часы моей матери. В Берлине зимой становится темно уже к четырем, здесь не бывает бесконечного вечернего полумрака, как на западе, прибой не лижет песок. Я открыла крышку.

От запаха ее фиалок мне всегда становилось грустно. Бутылочка с подкрашенной водой точно такого цвета, как наш бассейн на Голливудском бульваре. Сидя перед алтарем матери, я наклеивала на прозрачный пластик кусочки бумаги с разными линиями, смотрела на свет, как они складываются в рисунок, в ее профиль. По дну саквояжа тянулась колючая проволока с вплетенными в нее буквами, лежал веер карт таро с королевой жезлов наверху. С крышки свешивались стеклянные висюльки, я водила по ним пальцем, слушала нежный звон и представляла, как жаркой летней ночью ветер перебирает китайские колокольчики на старом эвкалипте.

Мы переписывались пару раз в месяц, используя магазин комиксов как почтовый ящик. Иногда ее адвокат посылала мне немного денег через Хану Груен из Кельна — мать называла это гонорарами от публикаций, но на самом деле это были, наверно, подношения поклонников. Я написала ей, что не хочу ничего знать о ее подготовке к процессу. Ее письма пестрели названиями колледжей и университетов, где ей предлагали преподавать, — Амхерст, Стэнфорд, Смит. Манящий пряник зеленых университетских городков. Я воображала себя преподавательской дочкой, спешащей на велосипеде к началу занятий. Можно будет наконец надеть пальто из верблюжьей шерсти, познакомиться с соседкой по комнате, научиться играть в волейбол — за все уже уплачено. Какое спокойствие, защищенность. Все заранее решено за меня, можно будет снова стать ребенком, начать сначала. Ты уверена, Астрид, что не хочешь вернуться домой?

Я тронула острие колючей проволоки, позвенела висюльками. Красота и безумие, взвешенные на весах ночи.

Вечером я забралась под пуховое одеяло, полностью одетая — не спать, просто согреться. Рядом жужжал обогреватель, издавая знакомый запах жженых волос. Оконные стекла замерзли, от моего дыхания шел пар. Играла кассета, группа «Фламинго», наши друзья давно просили познакомить их с певицей, Ники Колетт. Через месяц она приезжает на концерт во Франкфурт, мы уже купили билеты — будет повод побеситься. На Рождество я получила письмо от Ивонны, она сейчас жила в Хантингтон-Бич с бывшим матросом по имени Герберт, у них родился сын, Герберт-младший.

Хотелось есть. Я ждала Пола, он должен был купить чего-нибудь по дороге домой после встречи с издателем насчет нового альбома. Он пытался найти кого-нибудь, кто дешево напечатает книгу и выплатит ему процент от выручки. Последний его немецкий издатель умер осенью от передозировки, оставив нас опять неприкаянными. Но он успел продать двести экземпляров, совсем неплохо.

Пол вернулся около девяти, скинул ботинки и забрался под одеяло. В руках у него был масляный пакет из турецкого кафе. Желудок заурчал. Пол бросил газету поверх одеяла.

— Угадай, кто там?

Это был завтрашний выпуск «Интернешнл Геральд Трибьюн», пахнущий типографской краской. Я пробежала глазами первую страницу. Хорватия, ОПЕК, звонок о заложенной в «Ла Скала» бомбе. Развернув газету, я увидела: «Поэтесса оправдана после девяти лет заключения». Мать улыбалась своей полуулыбкой, как королевская особа, вернувшаяся из изгнания, — счастливая, но все-таки не доверяющая народу. Она обошлась без меня на процессе. Она была свободна.

Пока Пол ел сандвич с кебабом, бросая обратно в пакет листья салата, я быстро прочла статью. Шок был гораздо сильнее, чем я ожидала. Защита строилась на том, что Барри совершил суицид, замаскировав его под убийство. Я ужаснулась — это сработало?! Слова матери о том, как она рада восстановленной справедливости, как она мечтает принять ванну, как она от всего сердца благодарит присяжных. Она рассказывала о предложениях, которые получила еще в тюрьме, — преподавать в университете, издать автобиографию, выйти замуж за миллионера — производителя мороженого, попозировать для «Плейбоя», — и собиралась принять их все.

Пол протянул мне фалафель,[74] я покачала головой. Есть вдруг расхотелось.

— Оставим на потом.

Он бросил пакет у кровати. Все вопросы светились в его темно-карих глазах, ему не надо было говорить ни слова.

Положив голову ему на плечо, я смотрела на синий квадрат телеэкрана, мигающий за морозными цветами на нашем окне, в квартире через дорогу. Я хотела понять, что она сейчас чувствует. В Лос-Анджелесе был полдень. Яркий солнечный февраль, как с открытки. Я представила ее в номере отеля — любезность Сьюзен Д. Вэлерис, — роскошная комната, заставленная букетами от поклонников. Сейчас она проснется на чистых простынях, примет вожделенную ванну и сядет писать стихотворение, глядя на зимние розы. Потом, может быть, поговорит с несколькими журналистами, возьмет напрокат автомобиль и поедет на пляж. Найдет там светлоглазого молодого человека с песком в волосах и займется с ним любовью, пока он не заплачет, пораженный красотой их постельного танца. Что еще можно делать, когда тебя оправдали после убийства?

Вряд ли можно было надеяться, что она разбавит свое ликование минутами горьких раздумий и начнет соизмерять с этим триумфом его цену. Такого от нее нельзя было ждать. Но я видела ее раскаяние, и оно относилось не к Барри или кому-то еще, это был подарок, не включенный в цену триумфа, которую она не могла сейчас даже осознать. Он мог быть тяжким, как траур, неизбежным, как могила. Неважно, сколько зла она причинила мне, неважно, как она была порочна, как жестоко ошибалась, — несомненно, мама любила меня.

Я думала о ней, стоящей лицом к лицу с присяжными, не прикрытой пешечным строем моей лжи. Королева осталась без защиты, но сумела выиграть партию.

Пол вынул из пакета у кровати щепотку табака, как прядь волос, свернул сигарету, зажег, чиркнув спичкой о ящик, служащий нам столиком.

— Хочешь пойти позвонить ей?

У нас не было денег на телефон. Оскар Шайн разрешал нам звонить из своей квартиры.

— Слишком холодно.

Пол курил, роняя пепел на грудь. Я повернулась, сдула серые крошки. Какой длинный путь мы прошли вместе, Пол и я. Из квартиры на Сент-Марк-плейс в пустующий дом на южной окраине Лондона, потом брошенная баржа в Амстердаме, теперь Зенефельдерштрассе. Хорошо бы у нас появились друзья в Италии или Турции. С тех пор, как уехала из Лос-Анджелеса, я до сих пор не могла согреться.

— Ты когда-нибудь хотел вернуться домой? — спросила я Пола.

— Это век бездомных, Астрид. — Он смахнул пепел с моего лица. — Вернуться домой невозможно.

Было понятно без слов — он боялся, что я уеду. Стану американской студенткой — трехразовое питание, соккер, хоккей на траве, — бросив его со своей приютской сумкой в руках. Это был выбор. С одной стороны — фрау Акер и плата за квартиру, мой кашель, Пол, бегающий по издателям. С другой — хорошо отапливаемая комната, будущий диплом, нормальная еда, кто-то, заботящийся обо мне.

Я никогда не говорила Полу, что иногда чувствовала себя очень старой. Слишком тяжелой была наша теперешняя жизнь. Раньше я не могла позволить себе таких мыслей, но как было избежать их сейчас, когда мать освободили? И Оскар Шайн все чаще спрашивал, нельзя ли встретиться со мной наедине, поужинать, поговорить о выставке. Пока мне удавалось отделываться от него, но я не знала, сколько еще смогу продержаться. Он нравился мне — большой, неуклюжий, как медведь, с серебристой бородкой. Опять я хотела лечь под папашу. Если бы не Пол, это произошло бы много месяцев назад. Но Пол был больше, чем мой парень. Он был — я сама.

А сейчас мать звала меня — мне не нужен был телефон, чтобы это понять. Я слышала ее голос, кровь у меня в жилах шептала ее имя.

Глядя на фотографию, где мать махала объективу на ярком калифорнийском солнце, я чувствовала — в эту минуту она едет на машине. Катается, дышит ветром, готовая начать все сначала, — насколько она все-таки американка, что бы ни говорила. Вот моя жизнь, разложенная в чемоданах у стенки, — формы, которые я принимала, разные девочки, которыми я была. Теперь я могу стать дочерью Ингрид Магнуссен в Стэнфорде или Смите, отвечающей на вопросы ее новых детей. «Это твоя мама? — с завистливым придыханием. — Какая она?» Теперь я легко с этим справилась бы, научившись извлекать выгоду из своего горького прошлого — невзначай демонстрируя шрамы, подчеркивая, когда нужно, свое приютское одиночество. Навыки были отточены еще на Джоан Пилер. Меня легко принимались опекать, делали предметом щедрой благотворительности, домашней любимицей, и я не сопротивлялась. Разве для того я столько прошла, чтобы оказаться на речном дне среди ржавых автомобильных обломков?

Снова стать ее дочерью. Я играла этой мыслью, как ребенок платком, пропуская меж пальцев. Снова раствориться в потоке ее словесной музыки. Эта идея соблазняла больше, чем любой мужчина. Разве и впрямь уже поздно вернуться в детство, нырнуть обратно в горн сентябрьских пожаров, переплавиться в ее огне? Расти, не нося в себе груза памяти? «Феникс должен сгореть…»

Как я смею об этом думать? Я, которую стремление оторваться от ее тени, самостоятельно дышать, так далеко завело — даже в эту Европу, пахнущую жжеными волосами от обогревателей.

Лежа в объятиях Пола, я вспоминала, как прошлым летом мы ездили в Данию, искали Клауса Андерса. Он оказался в Копенгагене. Жил с женой и детьми в обшарпанной квартирке, пахнущей грунтовкой для холста и кислым молоком. Мы зашли около трех, он открыл дверь в старом индийском халате, испачканном красками. Его жена была на работе, перед телевизором на кушетке сидели девочка и мальчик, мои брат и сестра по отцу от его третьего или четвертого брака. У девочки в волосах было клубничное варенье, малышу нужно было сменить подгузник, и мне стало ясно, что цепь несчастий так же легко может разрастаться в стороны, как вверх и вниз.

До нашего прихода Клаус рисовал биоморфную абстракцию, что-то вроде разношенного волосатого ботинка. Достав «Карлсберг» из холодильника, он усадил нас, спросил о матери. Я пила пиво, предоставляя Полу вести разговор. Мой отец. Его правильный лоб, датский нос, точно такой же, как у меня. Журчащий голос с акцентом, смеющийся, даже когда он о чем-нибудь сокрушался. Человек, ничего не принимающий всерьез, и меньше всего — самого себя. Он обрадовался, что я стала художницей, не удивился, что мать сидит в тюрьме, пожалел, что мы раньше не встречались. Он даже хотел наверстать упущенное время, звал нас пожить у них: на кушетке есть место, я буду помогать с маленькими. Он был немолодой — шестьдесят один год — и такой скучный.

Сидя в его гостиной и мысленно осуждая его, его перепачканных детей, неумолкающий телевизор, продавленную кушетку, поцарапанный столик с липкими кружочками от чашек, я понимала мать. На стенах висели холсты, изображающие что-то вроде кораллового мозга, рака толстой кишки. Мы ели хлеб с сыром, клубничное варенье из большой банки. Я дала ему адрес магазина комиксов. Впервые мне хотелось отвернуться от прошлого, поскорее выйти из комнаты.

Потом мы пошли в бар возле университета, и я тяжело, оглушительно напилась. По дороге на вокзал меня вырвало, Пол втащил меня в последний поезд на Берлин.

Сейчас мы лежали рядом, держась за руки, переплетаясь пальцами. Вот моя большая белая рука, широкая, ледяная, на кончиках пальцев сложными завитками отпечаталась неповторимая оригинальность. Вот руки Пола, черные от въевшегося графита, пахнущие табаком и кебабом. Ладони у нас одинаковые, но его пальцы длиннее дюйма на два. У Пола прекрасные руки. Я иногда думала — если у нас будут дети, пусть они унаследуют их.

— Как твои дела с издателем?

— Представь себе, он хочет предоплаты. Наличными.

Наши руки поворачивались то так, то по-другому, мы рассматривали их с разных сторон. Кончики его пальцев касались моего запястья. Гладя бугорки у него на ладони, я думала, что меньше чем через день могу оказаться в Штатах. Стать такой, как мать, как Клаус. Вот мое наследство — навык сбрасывать прошлую жизнь, словно змеиную кожу, изобретать новую правду для каждой новой страницы, нравственная амнезия.

Но это низость. Лучше голодать. Я знаю, как это бывает — не так уж тяжело.

Я обвела взглядом нашу квартиру: стены в разводах от дождевой воды, случайная мебель, картонный ящик у кровати, найденный в парке, тяжелая пыльная штора, отгородившая крохотную кухоньку. Стол, на котором Пол рисовал, его разноцветные ручки, бумага. И мои чемоданы, выстроившиеся у стены, занявшие собой полкомнаты. Наша жизнь. «Феникс должен сгореть», — сказала мать. Я пыталась ощутить пламя, но холод мешал мне.

— Можно продать музей, — сказала я.

Пол гладил шрамы у меня на руке, бледную кружевную татуировку.

— Ты же сказала Оскару, что не продашь.

Я пожала плечами. Все равно никогда не найти конца тому, что лежит в этих чемоданах и саквояжах, в этих женщинах и мужчинах, тому, что они значили для меня. Эти алтари — только начало. Внутри этих чемоданов есть другие, потом еще, я пока даже не начинала их открывать. «Хочешь помнить кого-то — вот и помни».

Пол вздрогнул от холода, когда я запустила руки под его шерстяную фуфайку, купленную недавно на блошином рынке, дал мне отогреть пальцы на своих жестких ребрах. Когда мы обнялись, мурлыча друг другу в шею, «Геральд Трибюн» соскользнула с толстого одеяла и пестрым ворохом упала на пол, зарывая мать в других заголовках, новостях, событиях, людях. Мы с Полом сняли свитера и джинсы, но фуфайки и носки оставили. Я знала, что делаю выбор: эта комната, чемоданы, Пол. Вот моя жизнь, рок, а не грех, написанный огнем на камне.

Потом я лежала, рассматривая световой узор на испорченных дождями стенах — цветы, птичьи лапы, нарисованные пробившимся сквозь обледенелые стекла светом фонаря. Рядом спал Пол, нахлобучив подушку на голову — результат жизни в приемных семьях. Выбравшись из-под одеяла, я натянула ледяные негнущиеся джинсы, свитер, и поставила чайник на плитку. Чего бы я ни дала за чашку крепчайшего кофе Оливии, такого черного, что даже сливки не осветляли его. Я свернула себе сигарету и стала ждать, пока закипит вода.

В Калифорнии сейчас три часа дня. Я никогда не признаюсь Полу, как мне хотелось бы оказаться там, проехаться с матерью в белом открытом «мустанге» по пляжу солнечным, остро пахнущим полынью февральским днем, перекинуться несколькими словами с вышедшим из воды незнакомцем, потрогать нитку ракушечных бус на его крепкой шее. Если рассказать Полу, как мне не хватает Лос-Анджелеса, он сочтет меня сумасшедшей. Но я скучала по этому отравленному месту, этому гулагу брошенных детей, архипелагу Раскаяния. Мне и сейчас не хватало его, не хватало горячего ветра с запахом креозота и лаврового сумаха, шелеста эвкалипта, ночей с неправильными созвездиями. Вспомнилась разрушенная голубятня за домом у Сент-Эндрю-плейс, о которой мать когда-то написала стихотворение. Как она удивлялась, что голуби не улетают, хотя проволочная сетка давно развалилась. Но я понимала их. Там было их место, их тень под палящим солнцем, грустный зов ветра сквозь щели в досках. Где бы ни оказались голуби, они будут возвращаться — как последние кусочки мозаики, просящиеся на место.

Чайник засвистел. Я заварила кофе, добавила сгущенного молока из банки. Напротив нашей квартиры светились окна — старик у телевизора пьет мятный шнапс, парень моет посуду, женщина рисует, — а на другом боку земного шара мерцает Калифорния, пряча рваный край века в солнечном дне, пахнущем любовью и убийством. В квартире под нами ритмичными высокими трелями заплакал младенец.

Я приложила ладонь к стеклу с морозными узорами, она растопила лед, оставляя четко очерченное окошко в темноту. Но все мысли были о том, как свет льется в комнату сквозь белые шторы, о том, как пахнет океан, полынь и свежее белье. Со двора доносились голоса, музыка, где-то играла поцарапанная пластинка Дитрих с песней из «Голубого ангела», но в ушах у меня стоял только крик красноплечих ястребов, шорох ящериц на песке, сухое пощелкивание пальмовых веток, почти неслышные вздохи осыпающихся розовых лепестков. В темном окошке, растопленном ладонью на стекле, виднелось мое размытое отражение, но там было и лицо матери, ее беседа с ущербной луной над непостижимым городом. Мне хотелось услышать, что она говорит, хотелось опять почувствовать запах горящей полночи, задохнуться тем ветром. Это была тайна, навязчивая, как популярный мотив, глубокая, как любовь к тому, кто никогда со мной не будет. Куда бы я ни поехала, мой компас указывал на запад. Я всегда буду знать, который час в Калифорнии.

Примечания

1

Горячий сезонный ветер, характерный для климата Южной Калифорнии, дует из внутренних пустынь к Тихому океану.

2

Венис — восточный пригород Лос-Анджелеса на берегу Тихого океана. Создавался по идеям и на средства табачного магната Эббота Кинни, решившего построить город по образцу итальянской Венеции, для чего было проложено более 32 км каналов.

3

Район Лос-Анджелеса.

4

Индонезийский музыкальный инструмент и способ исполнения.

5

Парк и знаменитый ипподром в Калифорнии.

6

Базальтовая плита с надписями на древнеегипетском и древнегреческом языках, высеченными около 196 г. до н. э. Обнаружена в 1799 г. офицером армии Наполеона близ г. Розетта в дельте Нила.

7

Средневековый индуистский храм, одно из крупнейших в мире религиозных сооружений.

8

Сеть бакалейных магазинов; славится качественными винами по низким ценам.

9

Детский праздничный набор, подвешенный в глиняном горшке, который ребенок должен найти с завязанными глазами и разбить (исп. — pinata).

10

Скажите, пожалуйста, у вас есть ДМСО? (исп.)

11

Магический инструмент, доска для общения с духами.

12

Охранные войска прибыли согласно вашему предписанию, мой фюрер (нем.). Schutzstaffel часто сокращается как SS.

13

Неоавангардистский вариант абстрактного искусства, основанный на оптическом эффекте.

14

Сеть обувных магазинов.

15

Китайский черный чай из грубого крупного листа, «подкопченный» в дыму сосновых опилок, сосновой хвои и шишек.

16

Малышка (фр.).

17

Дядя Эрни — похотливый тип, персонаж рок-оперы «Томми» группы «The Who» (1969).

18

Чарлз Мэнсон — основатель кружка сатанистов, так называемой «семьи», совершил вместе со своими «детьми» ряд жестоких убийств в 1960-е гг.

19

Тюрьма штата Калифорния.

20

Перевод А. Штейнберга.

21

Противопехотная мина, содержащая два заряда, первый из которых выбрасывает вверх второй, разрывающийся примерно на уровне пояса.

22

Военная награда.

23

Огромный собор из более 12 000 кусков зеркального стекла в городе Гарден-Грув, Калифорния.

24

Синее небо (исп.).

25

Как ее зовут? Дочка еще красивее (исп.).

26

Светло-синие (исп.).

27

Цыпленок (исп.).

28

Мексиканское блюдо, небольшие кусочки тушеной свинины или маринованной говядины.

29

Бананы (исп.).

30

Жареная фасоль (исп.).

31

Радость, веселье (нем.).

32

Апельсиновый растворимый напиток.

33

Имеется в виду традиционное для ку-клукс-клана сжигание деревянных крестов во дворах чернокожих — метод устрашения.

34

Традиционные конные состязания, которые проводятся в итальянском городе Сиене.

35

Суп из стручков бамии.

36

Семья Йокум — персонажи серии комиксов, созданной в 1934 г. художником А. Каппом, жители вымышленного захолустного городка Собачий Угол.

37

Перевод Г. Кружкова.

38

Особая расцветка ткани и т. п.; по названию города в Ренфрушире, в Шотландии.

39

Есть, так точно (нем.).

40

Задницах (исп.).

41

Здесь: подруга (исп.).

42

Сказочная девочка, героиня пьесы Дж. Барри «Питер Пэн».

43

Здесь: дура (исп.).

44

Закусочные, где подают пупусу — популярную в странах Латинской Америки лепешку из кукурузной муки с белым сыром и ветчиной.

45

Смоляные ямы в центральной части Лос-Анджелеса, обнесенные изгородью.

46

Итальянское блюдо, ветчина сырого копчения со специями.

47

Высшая школа строительства и художественного конструирования, учебное заведение и одновременно художественные мастерские, призванная положить конец раздельному существованию искусства, ремесел и промышленности. Основана немецким архитектором В. Гропиусом в 1919 г. в Веймаре.

48

Оплошность (фр.).

49

«Гамлет», перевод М. Вронченко.

50

Фешенебельный отель в Нью-Йорке в 1897–1929 гг., на месте которого был построен небоскреб Эмпайр-стейт-билдинг.

51

Популярный антидепрессант.

52

Природный амфитеатр в Лос-Анджелесе на склоне Голливудских холмов, встроен в дно каньона.

53

Фантастический город, где живут и правят люди с лягушачьими головами, мутанты, оставшиеся после ядерной катастрофы, из фильма Р. Дж. Кайзера и Д. Дж. Джексона «Переполох в городе жаб».

54

Испанское ругательство.

55

Колбаска из грубоизмельченной говядины и жирной свинины (от нем. Knackwurst).

56

Сэм Спейд — сыщик, персонаж детективных романов Д. Хэммета.

57

Мурно — режиссер фильмов о мафии.

58

«Нью-Отани», «Бонавентур» — гостиницы в Лос-Анджелесе.

59

Доченька (иcп.).

60

Чуваков (исп. сленг).

61

Религия неоязыческого ведьмовства.

62

«Здесь» (фр.).

63

«Бутылку молока» (фр).

64

«Где твоя мама?» (фр.)

65

«Сейчас придет» (фр.).

66

Приставала, надоеда, букв. — йод (исп. сленг).

67

«Земную жизнь пройдя до половины / Я очутился в сумрачном лесу, / Утратив правый путь во тьме долины» (Данте, «Божественная комедия», песнь первая. Перевод М. Лозинского).

68

Дорогая (исп.).

69

Стол, сапожок, женщины (исп.).

70

«Ожившие» рекламные персонажи, представляющие продукты разных компаний.

71

Высшая школа искусств в Берлине.

72

Конца века (фр.), т. е. декадентскую.

73

Моя красавица (исп.).

74

Восточное блюдо — лепешки из турецкого горошка, лука, петрушки, чеснока, булгура.

Content

Джанет Фитч
Белый олеандр

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

Примечания