Артур Конан Дойл

Этюд в багровых тонах

Вступительная статья и примечания кандидата филологических наук, доцента А. П. Краснящих

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», 2016

* * *

Быть Конан Дойлом

Можно сколь угодно долго рассуждать о вреде массовой литературы, бичевать дурновкусие публики и пугать всех приближающимся эстетическим апокалипсисом, а все равно твои дети и дети твоих детей начнут с того, что прочтут всего Дюма, Жюля Верна и Конан Дойла, а уж потом – кто в двадцать, кто в тридцать, а кто и на закате жизни – возьмутся за Джойса, Пруста и «Записки Мальте Лауридса Бригге». А если и не возьмутся – что ж, литература, искусство – только часть (лучшая или нет – можно спорить) жизни, мира; а мир, как всегда, куда больше нуждается в просто честных и порядочных людях, чем в профессиональных читателях. Массовая же литература, особенно та, что еще так не называлась и смело смотрела вперед, не боясь быть непонятой, не услышанной «широким потребителем», как раз и учит понятиям чести, порядочности, благородству. Учит как умеет – бесхитростно и часто безыскусно: на первом месте – интрига и крепко сбитые, запоминающиеся образы; а стиль, красота языка… этим ведь можно и пожертвовать, бог с ним. О'кей, соглашается массовый читатель, кому он нужен, этот стиль, мне – нет. Давай драйв. И писатель дает, все сильнее и сильнее веря, что успех – единственное мерило литературного мастерства, а сама литература – это шоу, только шоу и ничего кроме шоу.

I

Конан Дойлу с собой повезло: он не считал себя ни выдающимся, ни каким бы то ни было значительным писателем. Мастеровым – да, хорошим ремесленником от литературы, но не больше. Больше – это Вальтер Скотт, Эдгар По, Стивенсон – вершины. Учителя, основоположники жанров, в которых он попеременно работал и которые сделал сверхпопулярными: исторический роман, детектив, хоррор, мистика, приключения. Кроме того – фантастика, социально-бытовой роман, пьесы, путевые очерки, роман воспитания, драматургия, путевые очерки, автобиография, публицистика, труды по спиритизму; в семидесятитомном наследии Конан Дойла – четыре сборника стихов, военные хроники, пятьсот лекций на злободневные и военные темы, автопародии и даже либретто оперетты. Проблема, если это действительно проблема, а не обычное явление в искусстве, в том, что почти все это не пережило своего автора, а то и появилось на свет уже мертворожденным для литературы. Даже исторические романы, которыми Конан Дойл гордился и которые писал «для вечности», ничего нового в литературу не добавили – по сравнению с тем же Вальтером Скоттом. Самый любимый, «Белый отряд» («Я никогда не создам ничего лучше!»), выдержавший при жизни Конан Дойла пятьдесят переизданий и включенный в обязательную школьную программу по английской литературе, – и тот со временем канул туда же, куда канули произведения всех других, писавших «под» Вальтера Скотта.

Парадоксально, но самыми жизнеспособными оказались те вещи Конан Дойла, которым он сам явно не уготавливал вечности: сбегающиеся в циклы рассказы, повести о приключениях профессора Челленджера, бригадира Жерара, Шерлока Холмса. Последнего, принято думать, Конан Дойл с определенного момента невзлюбил (мы чуть позже не-много поспорим об этом), полагая, что тот исковеркал ему литературную карьеру. Бедный Конан Дойл: в глазах миллионов нынешних фанов-«шерлокианцев» он всего-навсего литературный агент доктора Ватсона.

Задира и хвастун Челленджер; хвастун, рубака и любимец женщин Жерар; эстет, жаждущий приключений мысли, и тоже порядком хвастун Холмс – тип, хорошо известный в литературе и которого литературе не будет хватать всегда. Хвастовство – вообще очень важная черта характера, сюжетообразующая (да и, если уж на то пошло, вся литература в целом, любой созидающий акт, вся жизнь – это тоже род хвастовства: смотрите, что я могу). Но дело, конечно, не только в вызывающем улыбку образе хвастуна – несомненной удаче Конан Дойла; образ был бы неполон, если бы конандойловские герои не были способны на подвиг и не совершали его во имя… да чего угодно: науки, своей страны, победы над врагом. Самый главный робин гуд из них, разумеется, Шерлок Холмс: он идет на подвиг просто так, потому что бездействие вызывает у него глубокую депрессию. Все знают: для Холмса распутать преступление – это полдела, надо восстановить справедливость, а вопрос, платежеспособен ли клиент, вообще при этом не имеет никакого значения.

Интересно, знал ли Конан Дойл, создавая пятьдесят шесть рассказов и четыре повести о приключениях Шерлока Холмса, что на самом деле пишет не рассказы и повести, а сказки? Современные городские сказки, где вместо дремучего леса – зловещий, туманный, полный затаившейся угрозы Лондон. Искусственное освещение, скоростной транспорт, радио, телефон, кинематограф – все это появилось в конце девятнадцатого века и воспринималось тогдашним современником, пусть и горожанином до мозга костей, как нечто нематериальное, не вполне реальное, сказочное. Уж слишком резко научно-технический прогресс совершил скачок. Откуда-то из мрака, куда никогда не проникает свет газовых фонарей, вылазят сказочные чудовища, принимающие на время облик бандитов, грабителей, заговорщиков, и никому, даже всему Скотленд-Ярду, с ними не совладать. Одна надежда на сказочного героя, живущего на Бейкер-стрит, 221 – Б и обладающего магической силой – силой мысли (а какая иная сила может быть более действенной в эпоху научно-технической революции?).

Первым, кто если не понял, то уж точно почувствовал сказочность приключений Шерлока Холмса, был Корней Чуковский: «‹…› Шерлок Холмс обладает почти чудодейственной мыслительной силой ‹…›», «Эта наблюдательность кажется почти сверхъестественной ‹…›», «Все эти догадки (Шерлока Холмса – А. К.) подтвердились. Вначале они казались читателю чудом ‹…›».

Сказка… Неоромантики – а именно по их ведомству проходит Конан Дойл в школьных и вузовских учебниках всего мира – были жутко увлечены сказками. «Новая тысяча и одна ночь» (1882) Стивенсона. Две «Книги джунглей» (1894, 1895) Киплинга. А «Копи царя Соломона» (1885) и «Дочь Монтесумы»(1893)Хаггарда, «Каприз Олмейера» (1895), «Лорд Джим» (1900), «Сердце тьмы» (1902) Конрада? А формально не неоромантик, но по существу – еще и какой! – Оскар Уайльд, писавший самые что ни на есть сказки классические?

Считается, что неоромантикам было тошно наблюдать окружающую действительность – серо-серую, донельзя приземленную, погрязшую в буржуазном меркантилизме. Отсюда, из этого неприятия духовного убожества и мелочности человека, – и поэзия дальних странствий, жажда риска и приключений, и воспевание героического прошлого, и – главное – тоска по яркой, сильной, волевой личности, человеку с большой буквы. Да, это верно. В цикле о Шерлоке Холмсе сильная волевая личность постоянно действует: кого-то выслеживает, от кого-то прячется, стреляет, дерется, бежит. Но свои главные подвиги Шерлок Холмс совершает в тиши кабинета на Бейкер-стрит, уйдя в себя, разматывая нить запутанного преступления. Путешествие мысли, показывает Конан Дойл, может быть не менее увлекательным, чем путешествие в экзотические страны. И даже не менее опасным. Заключительная, самая важная часть каждого рассказа, каждой повести о Шерлоке Холмсе – это всегда отчет сыщика-консультанта о проделанном его мыслью путешествии, где компас – дедуктивный метод – указывает путь логике. Вот что придумал для нас Конан Дойл. Придумал ли?

II

Вначале был По… На самом деле это не совсем так. Вначале был Видок. Авантюрист экстра-класса, бывший каторжник и полицейский информатор Франсуа Эжен Видок основал в 1833 году в Париже первое в Европе частное «Бюро расследований» и набрал туда в качестве работников своих приятелей по уголовному миру. Предприятие оказалось настолько успешным, что парижская полиция – кроме шуток – осталась без работы. Потом Видок написал четыре книги воспоминаний, моментально завоевавших бешеную популярность – их читали повсюду, в том числе и в Америке, в том числе и Эдгар По, создавший – впоследствии – новеллы «Убийство на улице Морг» (1841), «Тайна Мари Роже» (1942), «Золотойжук» (1843)и «Похищенное письмо» (1845) – первые в мире детективные произведения. Так в литературе появился новый жанр. Название ему дадут чуть позже, сам же По называл свои сюжеты «логическими». В трех из четырех «логических» новелл действует сыщик-любитель Ш.-Огюст Дюпен, в «Золотом жуке» сыщика зовут Вильям Легран. Дюпен – интеллектуал-эксцентрик, делит кров с компаньоном, который является рассказчиком.

Дюпен – дьявольски (или божественно) умен; безымянный рассказчик – донельзя наивен, логические построения Дюпена для него как магия, откровение. Расследует преступление Дюпен не ради денег или славы, а исключительно чтобы развлечь себя. Знакомый образ, не правда ли?

«Логические» новеллы По начинаются с того, что Дюпен знакомится с обстоятельствами таинственного и запутанного преступления, далее – размышляет и выдвигает несколько равно правдоподобных версий происшедшего, а рассказчик-помощник участвует в их обсуждении и таким образом, конечно, вместе с уже попавшим на крючок интриги читателем, включается в соперничество с мэтром за истину. Затем – чтобы проверить свои логические построения – детектив выходит из дома, куда-то идет, что-то такое (читатель с компаньоном недоумевают) делает, потом возвращается к себе, усаживается поудобнее в любимом кресле, и вот заключительный аккорд – долгожданный отчет о проделанном мыслью гения путешествии в дальние страны, где царят коварство, ложь и предательство. Все это подается в форме лекции, тоном не без превосходства и насмешки, словно заносчивый профессор обращается с кафедры к туго соображающим студентам.

И наконец, загадка, которую разгадывает сыщик. В «Убийстве на улице Морг» Дюпен раскрывает преступление, кото рое произошло в комнате, откуда никто не выходил. В «Золотомжуке» Легран занят расшифровкой кода. В «Похищенном письме» Дюпен додумывается до гениального открытия, что лучше всего спрятано то, что лежит на самом видном месте. Первый тип интриги Конан Дойл использует в «Пестрой ленте», второй – в «Танцующих человечках», третий – в «Скандале в Богемии», – а потом, варьируя и миксуя, в том или ином виде повторит еще не раз.

А если учесть и то, что у По уже были не только сыщик-аналитик с напарником-повествователем, но и профессионально беспомощный, хоть и хорохорящийся не к месту полицейский префект (да-да, протоЛестрейд, протоГрегсон), то какие согласиться с Александром Куприным, сказавшим: «Но Конан-Дойль, заполонивший весь земной шар детективными рассказами, все-таки умещается вместе со своим Шерлоком Холмсом, как в футляр, в небольшое гениальное произведение Э. По – «Преступление на улице Морг»». И, стало быть, заслуга Конан Доила и весь секрет сверхпопулярности Шерлока Холмса лишь в количестве, а не в литературном качестве его приключений? То есть напиши Эдгар По не три новеллы о Дю пене, а шестьдесят, или убей Конан Дойл в 1893 году Шерлока Холмса навсегда, – и вся слава, лавина подражаний, сиквелов и экранизаций достались бы сыщику-любителю из Сен-Жерменского предместья, а не сыщику-консультанту с Бейкер-стрит? В среде литературоведов и исследователей творчества Конан Доила принято отвечать на этот деликатный вопрос крайне осторожно и уклончиво. «Да, Эдгар По многое подсказал ‹…› детективному жанру. Однако Конан Дойл не был просто подражателем ‹…›. Он с талантом и размахом продолжал его поиски ‹…›, а главное, придал этому жанру форму развитую и законченную. В ряду знаменитых детективов ‹…› Шерлок Холмс, бесспорно, самое выразительное лицо, наиболее живой характер ‹…›». Илидажетак: «Принято считать, что Конан Дойл заимствует одну находку у По, другую – у Габорио, а третью – еще у кого-то. Но за этими рассуждениями мы забываем о том, что ‹…› он изобрел «загадочную отгадку», «таинственный ключ»».

Как бы то ни было, Конан Дойл учился мастерству не у одного По. По – отец детектива, если был отец, то должна быть и мать. Матерью детектива называли американскую писательницу Анну Кэтрин Грин. «Дочь юриста, она до тонкостей знала процедуру следствия <… >, а бурное воображение позволяло ей выдумывать страшные тайны и изощренные преступления. ‹…› Влияние Анны Кэтрин Грин особенно заметно в ранних рассказах о Холмсе: разделение повествования на собственно детективную часть и ретроспективу жизни главных героев ‹…› – типичногриновскийприем». Кстати, сам термин «детектив» придумала тоже Грин, и она же придумала первую в литературе женщину-сыщика – Вайолет Стрэндж (которая, согласно моральным нормам эпохи, посещает клиентов только в сопровождении своего брата).

И конечно, прославленный сыщик Лекок – точнее, его создатель, французский писатель Эмиль Габорио, автор «уголовных» (так они тогда назывались) романов «Дело Леру» (1866), «Преступление в Орсивале» (1867), «Рабы Парижа» (1868). «Лекок не только был мастером переодеваний, но применял научные методы – например, пользовался гипсовыми слепками, чтобы получить отпечатки ног преступника. Презрение Лекока к главе службы безопасности Жевролю предвосхищает стиль отношений между Шерлоком Холмсом и инспектором Лестрейдом ‹…›, адобродушный, но недалекий отец Абсент, товарищ Лекока, восхищающийся его умениями, возможно, стал прототипом доктора Ватсона». Уже в самой первой «холмсианской» вещи Конан Дойла, «Этюде в багровых тонах» (1887), и Лекоку, и Дюпену достается от сыщика с Бейкер-стрит: «Наверняка вы считаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент, – заметил он. – Но лично я считаю Дюпена посредственностью. ‹…› Да, не спорю, Дюпен обладал определенным аналитическим даром, но уж никак не был таким феноменом, каким его видел По». И далее: «Лекок – жалкий дилетант ‹…›. У него была только одна положительная черта – его энергия. ‹…› Перед Лекоком стояла задача выяснить личность заключенного. Я бы с этим справился за сутки. У Лекока на это ушло где-то полгода». Сурово, да?

По и Грин – американцы, Видок и Габорио – французы. Был ли Конан Дойл первым автором детективов в английской литературе? И да, и нет, но скорее – да. До него из англичан подходы к детективному сюжету совершали Чарльз Диккенс и Уилки Коллинз. Тогда это называлось «сенсационным» романом.

Любопытно, что, когда диккенсовский «Барнеби Радж» – историко-приключенческий роман с детективной интригой – по частям публиковался в журнале на протяжении 1840–1841 гг., По за несколько месяцев до завершения публикации написал на него рецензию, один в один предсказав, как и чем кончится дело. Говорят, что Диккенс, прочитав ее, воскликнул: «Этот По, должно быть, сам сатана!» В одном из последующихроманов, «Холодном доме» (1853), Диккенс показывает, как инспектор Баккет распутывает по ниточке преступление, а в оставшейся незаконченной «Тайне Эдвина Друда» (1870) – самом детективном из всех романов Диккенса – заглавный герой неожиданно исчезает после расторжения помолвки, и в его убийстве подозревают соперника (кстати, в 1928 году Конан Дойл – уже давно спиритуалист – вызвал дух Диккенса, и тот сказал, что всегда надеялся, что он – Конан Дойл – завершит его произведение, пустив своего Шерлока Холмса по следу пропавшего героя).

Что касается Уилки Коллинза, то кто же не помнит его нашумевших и до сих пор любимых читателями «Женщины в белом» (1860) и «Лунного камня» (1868) – романов, которые при определенном угле зрения можно запросто считать детективными (многие так и делают). «Однако ни Диккенс, ни Коллинз не писали детективов в собственном смысле слова, «сенсационный» роман с загадочной интригой строился принципиально иначе: расследование преступления не стояло во главе угла и сыщик не был главным героем». Хотите – спорьте.

Из воспоминаний сэра Артура хорошо известно, что новеллами Эдгара По он увлекался еще в отрочестве. «Позднее он признавал, что ни один писатель, кроме Маколея и Скотта (а до них – Жюля Верна и Майн Рида. – А. К), так не отвечал его вкусам и литературным пристрастиям, как Эдгар Аллан По ‹…›». На всю жизнь По остался для Конан Дойла литературным кумиром номер один: «Он всегда утверждал, что Эдгар Аллан По – величайший мастер рассказа всех времен и народов».

По скончался в 1849 году в нищете и, в общем, безвестности. Как писателя По открыла сначала Европа, а потом уже состоялось его триумфальное посмертное возвращение на родину – в качестве классика национальной литературы. Бывают странные сближения судеб: с Конан Дойлом все вышло наоборот. Первой – как писателя – его открыла Америка, а уж за ней – родная Англия. Более того, именно благодаря Америке мы имеем не только «Этюд в багровых тонах», но и продолжение приключений Шерлока Холмса. После «Этюда» Конан Дойла увлекли новые замыслы: исторические романы «Мика Кларк» и «Белый отряд», к тому же английская критика на появление «Этюда» никак не отреагировала, почти не заметила его. А заокеанской публике и рецензентам, наоборот, детектив о приключениях Шерлока Холмса пришелся по вкусу, и в 1889 году главный редактор филадельфийского «Липпинкоттс мэгэзин», приехавший в Лондон открывать британскую версию своего журнала, пожелал встретиться с двумя молодыми английскими писателями – Конан Дойлом и Оскаром Уайльдом. Конан Дойла издатель попросил написать для журнала повесть с продолжением приключений Шерлока Холмса – так появился «Знак четырех», который и вышел в 1890 году. Оскар Уайльд написал «Портрет Дориана Грея» – свое, как мы теперь знаем, вершинное произведение.

III

Кому интересна тема «Конан Дойл и спиритуализм», пусть обратится к его трудам. Их у него немало: «Новое откровение» (1918), «Жизненно важное послание» (1919), «Спиритизм и рационализм» (1920), «Скитания спирита» (1921), «История спиритуализма» (1926), – и там есть все ответы на вопросы вроде «как создатель Шерлока Холмса стал мистиком, верящим в существование духов?».

Часто пишут, что его спиритуалистские работы – это совсем другой Конан Дойл; что крепкий здравый рассудок писателя подкосила смерть близких людей: сына Кингсли, брата Иннеса, двух племянников, зятя, брата жены, – погибших на Первой мировой и после нее кто от пули, кто от болезни; что Конан Дойла обманули, а он дал себя обмануть, и даже что… Но почему бы человеку не верить в то, во что ему хочется?

О чем говорится в книгах Конан Дойла по спиритуализму? Во-первых, покинувшие этот мир души в ином мире тоже обладают телом, и каждое выглядит так, словно находится в расцвете сил. Во-вторых, в потустороннем мире есть все, что и в земном, только оно нематериально: состоит из чистой сущности, эфира, газа, – и жизнь после смерти похожа на нашу. Но она лучше, чем наша, потому что дурные качества и черты после смерти сходят на нет, остается только хорошее – и оно в человеке (душе) развивается. В-третьих, боль, страдания, болезни, инстинкты, хлопоты – ничего этого по ту сторону жизни нет, и уже ничто не отвлекает от духовных поисков, все заняты творчеством и интеллектуальным самосовершенствованием. Четвертое и самое главное – на том свете души тоже живут семьями: ждут, ищут, встречают своих земных возлюбленных, родственников и детей и уже не расстаются с ними никогда. И пятое: контакт человека с духом не опасен ни для одного, ни для другого. Наоборот, вполне полезен.

Сказка? Да, сказка. А Шерлок Холмс не сказка? Попробуйте сказать, что его нет, тем, кто пишет письма на Бейкер-стрит.

Конечно же, Конан Дойла обвинили в манипулировании чувствами тех, кто потерял близких в Первой мировой; конечно же, все газеты называли его выжившим из ума маразматиком; конечно же, искали коммерческую подоплеку в его вере и обвиняли во лжи и фальши.

А Конан Дойл искренне верил. Верил, потому что знал. Знал, потому что получил доказательства. «В темноте высветилось лицо моей матушки, умиротворенное, счастливое, слегка склоненное набок, с закрытыми глазами. Моя жена, сидевшая справа, и дама, сидевшая слева от меня, обе видели ее так же отчетливо….В другой раз ко мне явился мой сын. Его беседу со мной слышали шесть человек, засвидетельствовавших это затем своей подписью. Беседа велась его голосом и касалась вещей, неизвестных медиуму….С помощью того же медиума, но в другой раз вернулся мой брат, генерал Дойл. Он рассуждал о здоровье своей вдовы. Она была датчанка, и он хотел, чтобы она обратилась к одному копенгагенскому массажисту, назвал его имя. Я навел справки и установил, что такой человек действительно существует. Откуда пришло это знание? Кто был так кровно заинтересован в здоровье этой женщины? Если это не был ее покойный муж, тогда кто же?»

Чтобы поделиться со всеми своим открытием, своей верой, Конан Дойл пишет статьи, издает книги, ездит с лекциями по всему миру и на все это тратит свои деньги. А вот что касается морали… да, тут есть моральная проблема, но она шире и глубже, чем вопрос: благородно ли обнадеживать человека, дошедшего до последних пределов отчаяния, таким вот способом, при помощи медиумов? Но, представим, некто вдруг получает доказательства, что то, что все привычно считают фокусом, дешевым трюком, самое что ни на есть реальное явление, за которым стоят четкие законы природы. Честно ли будет воспользоваться плодами этого открытия в своих, сугубо личных целях и не поделиться с другими людьми? Даже заранее зная, что девять десятых отвергнут твое приношение и объявят тебя мошенником или безумцем? Безусловно, Конан Дойл отдавал себе отчет, на что он идет, когда на весь мир объявил о том, что поддерживает спиритуалистическое учение; и безусловно – как бы мы ни относились к его взглядам – это был смелый поступок.

К чести читателей и почитателей Конан Дойла, не все после этого от него отвернулись. Многие захотели и попытались понять писателя. «После публикации в 1918 году «Нового откровения», а в следующем году «Жизненно важного послания» журналистские нападки на Конан Дойла еще более участились. Если его литературный престиж приводил неофитов к вере, он же превращал писателя в естественный объект презрения, изливаемого прессой на его детище – спиритическое движение. В еженедельной литературной колонке лондонского «Санди экспресс» Джеймс Дуглас дал, кажется, самую честную, хотя и довольно предвзятую оценку новым взглядам Конан Дойла, озаглавив ее: «В своем ли уме Конан Дойл?» Дуглас признавался, что испытывал легкое презрение, берясь за одну из парапсихологических книг Конан Дойла, но, читая, несколько засомневался: «В его писаниях много крепкого здравого смысла. В этом здоровом теле здоровый ум». Дальше он пишет, что талант Конан Дойла – писателя и историка, его прозорливость в таких вещах, как подводная война, нельзя отбросить просто так. «Невозможно согласовать это с утверждением, что его рассуждения о смерти – бред сумасшедшего и ничего больше. Он заслужил право быть выслушанным, и, наверное, несправедливо отказывать ему в этом. Да, в спиритизме море, океаны лжи и глупости, но, возможно, есть и зерно правды»».

Учтем также, что переход Конан Дойла к спиритуализму произошел не в одночасье – раз, и агностик становится мистиком, – что писатель шел к спиритической вере всю жизнь – сомневаясь и ища доказательства. Те, кто пишет о морально сломленном под тяжестью страданий человеке, на старости лет давшем себя увлечь какой-то псевдонаучной галиматьей, забывают или вовсе не знают о том, что самые первые спиритические сеансы, в которых участвовал Конан Дойл, относятся не к периоду Первой мировой войны и не к двадцатому веку вообще, а еще к 1887 году, когда начинающий писатель вместе со своим другом, архитектором Боллом, на протяжении полугода, с января по июль, при помощи опытного медиума вызывали духов, общались с ними, получали от них послания и вели подробные протоколы этих бесед. В записной книжке Конан Дойла в рубрике «Прочесть за ближайший год» в то время появился список книг по спиритуализму – семьдесят четыре наименования, – которые он, как и планировал, не просто прочитал, но тщательнейшим образом проштудировал. Как видим, интерес Конан Дойла к этому вопросу был давним, а подход – вполне научным: за пять лет до первых спиритических опытов молодой врач навсегда порвал с католичеством и объявил себя агностиком, а науку – единственным способом познания мира.

Вера во всесокрушающие познавательные возможности разума всегда неплохо уживалась с непреходящим интересом к потустороннему миру в личности не только Конан Дойла – человека, но и Конан Дойла – писателя. Мистические рассказы в его творчестве чередуются с рассказами и повестями о строгом логике и приверженце здравого смысла Шерлоке Холмсе, и уже в паузе между двумя первыми произведениями о нем, «Этюде в багровых тонах» и «Знаке четырех», обнаруживается опубликованная в 1889 году мистическая повесть «Тайна Клумбера»: «Почти в каждой главе мы сталкиваемся с невероятными проявлениями паранормального: астральные проекции, прозрения, сверхчувственное восприятие и даже превращение материи, описываемое как способность «химическим путем разделять предмет на атомы и вновь сводить к изначальной форме»».

На этом тему «Конан Дойл и спиритуализм» можно завершить, но вы, я же вижу, ждете от меня историю о посмертном явлении писателя своим почитателям и сторонникам. Не стану вас разочаровывать. В тот вечер, 13 июля 1930 года, лондонский концертный зал «Альберт-Холл» собрал, еле вместил, десять тысяч человек. Все они пришли, чтобы из первых рук получить доказательства посмертной жизни: уж кто-кто, а Конан Дойл просто не может не воспользоваться таким случаем и не явиться с того света своим приверженцам, чтобы окончательно рассеять их сомнения. Или может?

«Он здесь! Он здесь!» – закричала распорядительница церемонии миссис Роберте, известный медиум, когда напряжение от ожидания достигло предела и некоторые, самые нетерпеливые, направились к выходу. Затем подошла к вдове и сыновьям Конан Дойла и передала им послание от него. Что именно, никто, кроме семьи писателя, не услышал. Присутствующим оставалось довольствоваться выражением лица леди Конан Дойл и ее сыновей и верить или не верить в то, что миссис Роберте на самом деле общалась с духом писателя. Что же касается самой вдовы, то «до конца дней она отказывалась повторить услышанное и ограничивалась заявлением, что не сомневается в том, что это слова мужа. «Я также твердо уверена в этом, – сказала она корреспонденту в описываемый вечер, – как в том, что сейчас разговариваю с вами». Все заметили, с каким непритворным волнением она слушала медиума. Лицо ее сияло, взгляд был устремлен в некую точку в конце зала. Потом она смахнула влагу со щеки и отвернулась».

Сговор, правда, обман, самообман – каждый решает для себя самостоятельно, чем был этот вечер в «Альберт-Холле»; ясно одно: мир сверхъестественного – такая штука, веря в которую, очень легко можно стать объектом чьего-либо жульничества или розыгрыша. Сам же Конан Дойл – наверное, наиболее радикальный спиритуалист своего времени – везде искал доказательства присутствия невидимых сущностей и, конечно, легко попадал на удочку мошенников и шутников. Об одном из таких случаев, ставшим известным всему миру, и следует рассказать напоследок. Он тоже характеризует писателя как человека искреннего, но, увы, довольно наивного и простодушного.

Началось все с того, что однажды в йоркширской деревне Коттингли шестнадцатилетняя Элси Райт попросила у отца фотокамеру, чтобы со своей младшей кузиной, как она выразилась, «поснимать фей». Отец посмеялся, но камеру дал. Каково же было его удивление, когда на проявленных снимках он действительно увидел свою дочь в окружении маленьких крылатых фигурок. Два года фотографии фей лежали в семейном альбоме, пока волею случая не попали в руки создателя Шерлока Холмса. Писатель – дьявол любит такие совпадения – как раз заканчивал статью для журнала, она называлась «Данные о феях». Отдадим должное здравому рассудку Конан Дойла: перед тем, как опубликовать фотографии и объявить во всеуслышание, что они подлинные и что феи, стало быть, на самом деле существуют, он отдал снимки на экспертизу. И она не обнаружила ни следов ретуширования, ни двойной экспозиции, ни рисованных фигур или бумажных моделей. В общем, фотографии были признаны подлинными. Сенсация. Все газеты трубят о феях из Коттингли, и к девочкам один за другим едут медиумы, эксперты околовсяческих наук, просто любопытствующие – чтобы увидеть фей своими глазами и пообщаться с ними – некоторые, как рассказывают сами, небезрезультатно. Конан Дойл в 1922 году публикует книгу «Пришествие фей», в которой пишет: «Невозможно представить себе последствия того, что, как мы доказали, на нашей планете живет народ, быть может, столь же многочисленный, как человеческая популяция, ведет на свой странный лад свою странную жизнь и от нас отличается только длиной излучаемых волн…» И все это – на полном серьезе, давшем газетам повод публиковать злорадные отзывы с заголовком «Одураченный» и карикатуры, где верзила Конан Дойл водит хороводы с крошками-феями. От писателя отвернулись даже его «товарищи по оружию» – спириты, – считавшие, что этой своей историей с феями он подрывает авторитет спиритуалистического движения.

Постепенно все сошло на нет и позабылось. А через шестьдесят лет, полвека спустя после смерти Конан Дойла, восьмидесятиоднолетняя Элси Хилл, урожденная Райт, и ее семидесятипятилетняя кузина Фрэнсис признались в розыгрыше: феи – всего-навсего куклы. Могло ли быть иначе?

IV

Вышедшее в 1965 году биографическое исследование о Конан Дойле, написанное американским критиком Д. П. Вудом, называется «Человек, ненавидевший Шерлока Холмса». Это стало расхожим местом в холмсоведении – говорить о том, что писатель не любил своего главного персонажа, тяготился его присутствием в своей жизни и писал продолжения его приключений исключительно радиденег. Равно как заявлять, что ранний «Шерлок Холмс» – это да, а поздний становится все схематичнее и схематичнее, фантазия автора оскудевает, а образ прославленного сыщика все больше напоминает некогда свежую и красивую, а теперь высохшую розу.

Конечно, во многом такое мнение сложилось благодаря признаниям самого Конан Дойла, говорившего: «Я написал о нем куда больше, чем намеревался, но мое перо подталкивали добрые друзья, которым все время хотелось узнать, что было дальше. Вот и получилось, что из сравнительно небольшого зернышка вымахало чудовищное растение». Или: «Я не хочу быть неблагодарным Холмсу, который во многом был мне хорошим другом, и если я уставал от него, то происходило это из-за того, что образ его не допускал никаких контрастов. Он является счетной машиной, и любой дополнительный штрих просто снижает эффект». Или еще честнее по отношению к себе: «‹…› мне думается, что, если бы я никогда не брался за Холмса, затмившего мое более серьезное творчество, я занимал бы сейчас в литературе более значительное место». Да, Шерлок Холмс шел с Конан Дойлом бок о бок всю его литературную жизнь, от начала и до конца, результатом чего явились четыре детективные повести: «Этюд в багровых тонах» (1887), «Знак четырех» (1890), «Собака Баскервилей» (1902), «Долина страха» (1915) – и пятьдесят шесть рассказов-расследований, собранных в пять сборников: «Приключения Шерлока Холмса» (1892), «Записки о Шерлоке Холмсе» (1894), «Возвращение Шерлока Холмса» (1905), «Его прощальный поклон» (1917) и «Архив Шерлока Холмса» (1927). Похоронив своего создателя, Шерлок Холмс продолжил свой путь в литературе в одиночку, вернее – с другими, известными и малоизвестными, писателями, отлично осознающими, что рассказ или роман с участием детектива с Бейкер-стрит – беспроигрышный ход для книги, которую изголодавшаяся по своему любимцу публика купит непременно.

Можно сколь угодно ругать книги о Шерлоке Холмсе за отсутствие стиля и схематизм сюжета, за примитивность литературной техники и самодовлеющую интригу, за то и за это, а главное – за то, что автор везде идет на поводу у публики, которой хочется, чтобы ее развлекали и только (а Конан Доил и не скрывал, что эти книги написаны им в «другой, более непритязательной манере», чем остальные, и «под заказ»), но невозможно отрицать одного: с образом самого Шерлока Холмса писатель угадал. И не просто угадал: Шерлок Холмс вошел в литературу, как кинжал в ножны – на свое место, которое было пустым и ждало именно его. Появился в нужное время – ни часом раньше, ни часом позже: в самый раз. По-этому все, кто был до него – дюпены и лекоки – выглядят предтечей, а те, кто после – патер Браун, мисс Марпл, комиссар Мегрэ – последователями. Навсегда.

Известно, что мать успеха – своевременность. Поторопившегося еще не ждут, опоздавший приходит к шапочному разбору. Поздневикторианская эпоха с ее сциентизмом и неоромантизмом была именно тем временем, когда должен был появиться Шерлок Холмс. Вот он и появился.

А теперь внимание: появившись в свое время, он мог там и остаться, не перешагнув его границ; последующие, другие эпохи его могли и не принять. Но, как мы теперь видим, Шерлок Холмс был рожден для вечности.

Есть такие герои в литературе: Одиссей, Иисус Христос, король Артур, Фауст, Дон Кихот, Гамлет, Дон Жуан – появившись, они потом уже никогда не умирают, а навечно поселяются в ней, заставляя все новые и новые поколения писателей по-своему излагать истории их судеб. И тогда получаются «Каменный гость», «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура», «Улисс», «Возвращение Дон Кихота», «Мастер и Маргарита», «Доктор Фаустус», «Розенкранц и Гильденстерн мертвы». Секрет живучести этих героев – в их характерах, наделенных общечеловеческими и вневременными чертами, настолько художественно обобщенными, что кажется – все про тебя: они живут твоей жизнью и каждый раз решают те же, что и ты, проблемы. А главное – то, что им постоянно, из века в век, приходится совершать свой выбор между правдой и ложью, долгом и чувством, жизнью и смертью, наконец, и именно это делает их характеры сложными и противоречивыми, то есть неисчерпаемыми, открытыми для будущих интерпретаций.

Парадокс Конан Дойла в том, что написанные им книги о Шерлоке Холмсе – да, непритязательны и схематичны, но образ главного героя получился при этом глубоким, сложным и разносторонним. Загадка? Эту загадку подметили и пытались решить еще современники писателя. Роберт Андерсон – никакой не литератор, а шеф уголовного сыска Скотленд-Ярда – написал в 1903 году: «Чарльз Рид ‹…› как-то сказал, что у писателя нет лучшего способа подтвердить свой талант, чем создать новый художественный тип. Если так, автору «Приключений Шерлока Холмса» должно принадлежать одно из первых мест среди современных прозаиков. Успех сэра Артура Конан Доила тем удивительнее, что в его герое нет абсолютно ничего такого, что очаровывало бы или отвращало читателя. Шерлок Холмс нам интересен, но он не возбуждает ни любви, ни ненависти и не толкает нас на благородные, прекрасные, великодушные поступки. Однако имя его вошло в язык, и в этом смысле он бессмертен».

«Ни любви, ни ненависти» – все верно, но что же тогда? Симпатия, более глубокое, интимное чувство. Фауст, Гамлет, даже Иисус, если ты не христианин, тоже не вызывают ни любви, ни ненависти, но ближе нам, чем те герои, которых мы обожаем или на дух не переносим. Шерлок Холмс – сноб, эгоцентрик, заявляющий о своем презрении к мирозданию с первых же страниц, но всегда готов помочь человеку, попавшему в беду, и до конца сражаться со злом и несправедливостью. Ради чего? Получается, что ради самой справедливости и ради человека, которого он в грош не ставит. Скажите, мог ли такой характер кануть в бездну непритязательной литературы и не стать в один ряд с Фаустом и Дон Жуаном?

И еще: сколько необходимо было написать произведений о Шерлоке Холмсе, чтобы его характер окончательно выкристаллизовался и навсегда остался в литературе – все шестьдесят, как в итоге, или хватило бы и трети этого, как сначала планировал сам автор?

Написав после повестей «Этюд в багровых тонах» и «Знак четырех» шесть рассказов о приключениях лондонского сыщика, которые после публикации в журнале «Стрэнд» наконец-то сделали писателя знаменитым и, кроме известности, принесли ему немалый гонорар: по тридцать пять фунтов стерлингов за рассказ, – Конан Дойл устал от своего героя, и когда редакция попросила новых «шерлокхолмсовских» вещей, отказал. «Стрэнд» продолжал упрашивать: читатели хотели еще, – и Конан Дойл дал себя уговорить, подняв планку гонорара до пятидесяти фунтов за рассказ. За несколько недель он написал пять новых историй о Шерлоке Холмсе, решив, что в следующем, шестом, поставит финальную точку в судьбе героя. «Я собираюсь убить Холмса в шестом рассказе и навсегда с ним покончить. Он отвлекает меня от более важных вещей», – признавался Конан Дойл в письме матери. Не получилось: мать писателя, которой образ благородного сыщика очень полюбился, возмутилась: «Не делай этого! Ты не имеешь права!» – и что бы не только словом, но и делом повлиять на его решение, сама предложила ему следующий «шерлокхолмсовский» сюжет, в котором герой оставался жив и здоров. «Он все еще жив, благодаря твоему заступничеству», – ответил матери Конан Дойл.

Вскоре все двенадцать рассказов вышли отдельной книжкой, а гонорар за нее позволил писателю навсегда отказаться от медицинской практики и посвятить всего себя литературе. Но не Шерлоку Холмсу, а настоящей, «серьезной»: историческим романам «Изгнанники: История двух континентов» и «Великая тень» и семейной повести «Приключения в загородном доме». И вероятно, Конан Дойл никогда больше не вернулся бы мыслями к своему герою, если бы «Стрэнд», тиражи которого благодаря Шерлоку Холмсу росли и росли, не начал снова упрашивать. Когда же Конан Дойл, чтобы это выглядело так, будто не он отказал, а журнал сам отказался, запросил неслыханный по тем временам гонорар: тысячу фунтов за двенадцать новых рассказов, – «Стрэнд» согласился не торгуясь.

Деньги – это прекрасно, но есть еще писательская репутация, а прославиться на весь мир только как автор «Шерлока Холмса» – значило навсегда распрощаться с надеждой остаться в литературе «серьезным» писателем. И в заключительном, двенадцатом рассказе нового цикла – «Последнем деле Холмса» – Конан Дойл все-таки расправился со своим героем, руками профессора Мориарти столкнув Шерлока Холмса в Рейхенбахский водопад. Все, это место – «достойно стать могилой бедному Шерлоку, пусть даже я похороню вместе с ним свой банковский счет». «Убил Холмса», – с облегчением напишет Конан Дойл в своем дневнике.

Назаддороги не было, и теперь на протяжении десяти лет Конан Дойлу предстоит оправдываться перед публикой за свой поступок. Например, так: «Бедняга Холмс погиб навеки. Я получил такую его передозировку, что ощущаю по отношению к нему примерно то же самое, что к pate de foi gras, которым как-то объелся, – меня до сих пор тошнит от одного его имени». Или так: «Меня часто ругают за то, что я умертвил этого джентльмена, но я считаю это не убийством, а самозащитой, ибо, не лиши я его жизни, он наверняка убил бы меня».

А оправдываться было перед кем: разъяренная публика негодовала и готова была линчевать писателя. В редакцию несчастного «Стрэнда», и так после публикации «Последнего дела Холмса» потерявшего двадцать тысяч подписчиков, посыпались письма с оскорблениями и угрозами; в лондонском Сити все чаще и чаще можно было видеть молодых людей с черными лентами на шляпах – в знак траура по любимому герою; говорили, что даже члены королевской семьи переживают смерть Холмса как потерю близкого человека. Массовый психоз? И в это самое время у Конан Дойла умирает отец, а у жены диагностируют скоротечную чахотку. Реальное человеческое горе – и какой-то безумный карнавал с панихидой по бумажному человечку. Нет, Конан Дойл всегда подозревал, что публика… гм… мягко говоря, не слишком умна, но не до такой же степени! Если б он мог, он убил бы Шерлока Холмса снова и снова.

Как же так получилось, что через десять лет Конан Дойл воскресил Холмса? Деньги – свидетельствуют все как один биографы писателя, проклятое золото мира, способное совратить даже такого невольника чести, каким был Конан Дойл. Особенно если у невольника большая семья и большие траты. А тут американский журнал «Кольерс уикли», предлагающий двадцать пять тысяч долларов (довольно значительный даже по нашим временам гонорар, а для 1903 года вообще невероятный, баснословный) за шесть новых рассказов о Шерлоке Холмсе; тридцать тысяч, если рассказов будет восемь, и сорок пять тысяч за тринадцать. Но обязательное условие: Шерлок Холмс должен быть именно воскрешен, а вся эта история с его как бы гибелью – как-то внятно объяснена.

«Им овладел какой-то холодный цинизм. ‹…› Есличитателям этого хочется, он отныне будет выдавать только тщательно отделанную ремесленную продукцию и будет получать за нее столько, сколько эти ненормальные издатели готовы платить. Он может даже увлечься этим занятием, но только весьма поверхностно. Главное, что в ближайший год, или около того, замыслил он создать новый роман из средневековья в пару к «Белому отряду», где собирался наглядно показать публике ее заблуждения», – пишет Джон Диксон Карр.

«Согласен. А. К Д.» – ответил писатель американскому журналу. Так появился цикл из тринадцати новых рассказов, составивших сборник «Возвращение Шерлока Холмса». Конан Дойл знал, на что шел: реанимировав своего демона-героя, он отныне навечно становился его заложником. Заложником ли? И все ли дело в деньгах?

«Возвращение» было написано подозрительно быстро: за год, с октября 1903 по декабрь 1904 года (впоследствии Конан Дойл выдавал публике не более одного рассказа в год), – словно было подготовлено заранее и только и ждало своего часа…

«Эмма Бовари – это я», – сказал Гюстав Флобер, и все его поняли не так. «Если Холмс и существует, то, должен признаться, – это я сам и есть», – поделился в 1918 году с американским журналистом Хейдоном Коффином, больше похожий на доктора Ватсона Конан Дойл, только его тоже не услышали. В 1903 году Конан Дойл был одним из самых знаменитых, самых читаемых писателей в мире и известен отнюдь не только благодаря Шерлоку Холмсу. Какой резон ему, человеку небедному, недавно получившему из рук короля рыцарское звание, благополучно похоронившему Шерлока Холмса десять лет назад, пережив при этом публичную порку со стороны читателей, – когда страсти утихли и все смирились с тем, что любимый герой мертв, возвращаться к нему? Незачем. Разве что если он – Шерлок Холмс – никогда не умирал.

А он и не умирал. «Бесхолмсовское» десятилетие Конан Дойла на самом деле никогда не было «бесхолмсовским». Умерев для всех, Холмс продолжает присутствовать в творчестве Конан Дойла – призраком, почти незаметно: в образах других героев, в их поступках и интонации, в сюжетных перипетиях, при внимательном чтении напоминающих нам о нем. «Весной 1898 года перед поездкой в Италию он (Конан Дойл – А. К) закончил три рассказа, открывающих в «Стрэнде» новую серию «Рассказов у камелька»: «Охотник за жуками», «Человек с часами» и «Исчезнувший экстренный поезд». В последнем из них Шерлок Холмс, хоть и не названный, присутствует как бы «за кулисами». Имеющий глаза да увидит.

А порой главный герой Конан Дойла не выдерживал и представал перед публикой собственной персоной – во всем своем великолепии. Как это было в пьесе «Шерлок Холмс», поставленной в 1899 году, и в повести «Собака Баскервилей», написанной в 1901–1902 годах.

Как-то Конан Дойл уже намеревался показать героев «шерлокхолмсовского» цикла театральному зрителю и переписал для сцены «Этюд в багровых тонах». Ничего не получилось: пьеса «Ангелы тьмы» вышла слабенькой, автор положил ее «в стол» и навсегда забыл о ней. Почему? Может быть потому, что Шерлок Холмс в ней вообще не появляется: «Ангелы тьмы» повествуют об американском периоде жизни доктора Ватсона, о его работе врачом в Сан-Франциско, одевушке, которую он любил до встречи с Мэри Морстен.

Теперь же, в конце 1897 года, Конан Дойл переложил на язык театра рассказы «Скандал в Богемии» и «Последнее дело Холмса» и назвал пьесу так, какдолжен был назвать – «Шерлок Холмс». С британскими постановщиками как-то не сладилось, зато американские – и кто! – знаменитый актер Уильям Джиллет, чье имя прогремело на всех театральных подмостках Старого и Нового света, – как всегда, самые пылкие поклонники Шерлока Холмса, выразили бурное желание увидеть прославленного сыщика на сцене. Правда, для этого Шерлока Холмса необходимо было женить. И вообще переписать детективную пьесу, превратив ее в мелодраму (Джиллет предлагал это сделать сам).

Женить Шерлока Холмса! Это все равно что женить Иисуса Христа или Гамлета. Но Конан Дойл почему-то соглашается, равнодушно машет рукой: «Можете женить его, можете убить, делайте с ним, что хотите». Не потому ли, что ему хочется увидеть своего демона на сцене, живого и невредимого? (Между прочим, хотя Джиллет и перекроил пьесу до неузнаваемости, ему удалось создать весьма жизнеспособное творение. И кстати, знаменитую фразу, без которой теперь немыслим образ Холмса: «Элементарно, Ватсон», – придумал тоже Джиллет. И не только это: Джиллет обогатил образ Шерлока Холмса множеством мелких, но существенных деталей, вроде плаща-крылатки и трубки из тыквы-горлянки, которые с тех пор прочно ассоциируются именно с великим сыщиком. И – раз уж зашла речь о джиллетовской постановке – как-то в ней одну из второстепенных ролей сыграл начинающий актер Чарли Чаплин.)

Что же касается «Собаки Баскервилей», написанной в то же «бесхолмсовское» десятилетие, то сначала в этой «готической» повести Шерлока Холмса и в помине не было. Он появился в ней самовольно. «Первоначально, как Конан Дойл признавался Дж. Е. Ходдеру Уильямсу ‹…›, ему и в голову не приходило использовать Шерлока Холмса. Но вскоре, когда он стал сводить воедино все детали, стало ясно, что надо всем этим должен стоять некий вершитель судеб. «И тогда я подумал, – говорил он Ходдеру Уильямсу, – зачем мне изобретать такой персонаж, когда у меня есть Холмс?»»

С одной стороны – «меня тошнит от одного его имени», с другой – «Шерлок Холмс – это я», а посередине – автор, любящий своего героя так, как, уверен он, не способен любить, понять ни один читатель. Писать очередной рассказ о Холмсе на потребу публике – значит предать его, себя. Как в такой ситуации поступит человек чести? Убьет своего героя, чтобы не слышать, как его имя затирает толпа.

Вот возможный ответ на вопрос, на самом ли деле ненавидел Конан Дойл Шерлока Холмса.

И в завершение темы – о недоразумениях, несовпадениях и нестыковках в «шерлокхолмсовском» цикле. Об этом тоже много говорят. В «Этюде в багровых тонах» Ватсон рассказывает, что был ранен в плечо, а в следующем произведении, «Знаке четырех», оказывается, что в ногу. Везде, кроме рассказа «Человек с рассеченной губой», Ватсона зовут Джоном; а здесь жена называет его Джеймсом. Вообще, если выстроить все приключения Холмса в хронологическом порядке, то обнаруживается, что Ватсон женился не один раз, а шесть – иначе не объяснить, как он в нужный момент каждый раз оказывался на Бейкер-стрит, а не жил у себя дома, с Мэри.

Есть в «шерлокиане» и промахи, касающиеся области специальных знаний. Еще первые читатели поставили автору на вид, что лошадей на ипподромах тренируют и купают по утрам, а не по вечерам, как написано в рассказе «Серебряный», и что по следу колес велосипеда невозможно узнать, в какую сторону он ехал – вопреки тому, что написано в рассказе «Случай в интернате».

Анахронизмов и нестыковок в «шерлокхолмсовском» цикле тоже много. Некоторые из них приводит Александр Шабуров в статье «Живее всех живых. Заметки о Шерлоке Холмсе»: «Письмо, посланное Холмсу мисс Мэри Морстен 7 июля, пришло почему-то «осенним вечером». Это при том, что по британской почте можно было сверять часы. 24 апреля 1891 года Холмс говорит Ватсону: «Вы, я думаю, ничего не слышали о профессоре Мориарти. Гениально и непостижимо!» А ведь они имели удовольствие неоднократно беседовать о профессоре еще в январе 1888 года – в «Долине страха»! После схватки с профессором Мориарти 4 мая 1891 года Великий детектив исчезает и возвращается лишь в ночь на 1 апреля 1894-го, однако события, описанные Ватсоном в «Вистериа-лодж», происходят в марте 1894 года.

8 том же году полковника Морана казнят за убийство, но в 1902 году Холмс заявляет, что он еще жив! Орхидеи, которые доктора Ватсона просит сорвать жена Стэплтона в «Собаке Баскервилей», в октябре в Англии не цветут. И это только цветочки!.. Змея в «Пестрой ленте» (по утверждению серпентологов) не способна спускаться и подниматься по свободно висящему шнуру. Если собаку Баскервилей намазать фосфором, то она а) потеряет нюх и б) тут же все с себя слижет. А у андаманского аборигена из «Знака четырех» ну никак не могло быть «копны всклокоченных волос» вследствие обычая этой народности брить себе голову».

Но разве станешь отвлекаться и перепроверять факты, когда тебе диктует вдохновение: вперед, вперед без остановки!

К тому же Конан Дойл не реалист, он неоромантик и сказочник. А в сказках своя логика, своя система время исчисления и свои законы природы. Сказочный мир принимают целиком – со всей его небывальщиной и чудесами. Да, сам Шерлок Холмс – олицетворение здравого смысла и жесткой, непогрешимой логики, но воспринимается он как сказочный герой. Если применять к его образу те же методы логики, какими он пользуется в своих расследованиях, то он развалится на части и мы увидим, что Шерлока Холмса быть не могло, потому что таких людей не бывает в природе.

Правда жизни и правда искусства: тридцатилетний студент Гамлет, лермонтовская гривастая львица, развесистая клюква Дюма-отца… Гете, найдя нестыковку в «Макбете», объясняет это так: «‹…› Шекспир всякий раз заставляет своих персонажей говорить то, что наиболее уместно, действенно и хорошо в данном случае, пренебрегая тем, что их слова вступают в мнимое противоречие со сказанным ранее или позднее. ‹…› Свои творения он видел живыми, подвижными, быстро протекающими перед взором и слухом зрителя, которые, однако, нельзя настолько удержать в памяти, чтобы подвергнуть их мелочной критике. Ему важно было одно: моментальное впечатление». Отнесите эти слова и к Конан Дойлу.

Остается добавить, что сам писатель никогда и не скрывал собственных промахов. Хотя при этом отлично сознавал, что великолепие вымысла в искусстве куда ценнее голой правды факта. «Помнится, я сочинил и повествование о Новой Зеландии ‹…›. Один новозеландский критик отметил, что я указал, будто описанная мной ферма отстоит от города Нельсона ровно на девяносто миль ‹…›, а в таком случае она находится на дне Тихого океана милях в двадцати от берега. Подобные небольшие ляпсусы порой случаются. Иной раз аккуратность необходима, а порой все построено на идее, и место действия совершенно несущественно».

V

Конан Дойл знал, что писателей на том свете судят как всех людей, а не за то, как и что они написали. И всегда, в любой ситуации старался быть Конан Дойлом – человеком чести – и, как Шерлок Холмс, приходить на помощь тем, кто попал в беду.

Артур Игнатиус Конан Дойл родился 22 мая 1859 года в Эдинбурге, в семье ирландских католиков. Его дед по отцу в двадцатилетнем возрасте перебрался из Дублина в Лондон и со временем прославился как художник: портретист и шар жист. Его называют родоначальником политической карикатуры. Четверо его сыновей также стали художниками. Отец писателя, Чарльз Олтемонт Дойл, когда ему было девятнадцать, навсегда покинул Лондон и осел в Эдинбурге, где получил работу младшего инспектора в Шотландском строительном управлении. Через три года он женился на внучке своей домохозяйки, Мэри Фоули.

Артур был четвертым из десяти детей Чарльза и Мэри Дойл. Второе имя – Конан – он, как и его старшая сестра Анна, получил от крестного отца – двоюродного деда, жив шего в Париже.

«‹…› склонность к сочинительству идет у меня <…> от матери. ‹…› Если я что-нибудь и помню со времен моего раннего детства, так это ее увлекательные рассказы ‹…›. Я убеждаюсь, оглядываясь на прошлое, что именно стремление воспроизвести эти рассказы детства дало толчок к развитию моей собственной фантазии».

Чарльз Дойл – талантливый, но сильно пьющий художник (он закончит свои дни в психиатрической лечебнице) – был неспособен содержать свое многодетное семейство, и когда Артуру исполнилось девять, заботу о его образовании взяли на себя его состоятельные дяди. Ему пришлось покинуть дом, Шотландию и уехать в Англию. Два года он учился в подготовительной школе Ходцер-хауз, потом пять – в Стоунихерст-колледже, мужской привилегированной школе для детей католиков в графстве Ланкашир.

В то время монахи-иезуиты давали лучшее среднее образование в Европе, но и наказывали нещадно своих воспитанников за малейшую провинность. «Меня били чаще других, но не потому, что я отличался каким-то особым злонравием, а потому, что натура моя‹…› восставала против угроз и находила извращенный поводдля гордости, показывая, что силой ее нельзя усмирить. И я совершал самые озорные и возмутительные поступки, просто чтобы показать, что дух мой не сломлен».

Крикет и чтение – вот что скрашивало будущему писателю суровость стоунихерстских лет. Страсть к спорту во всех его разновидностях станет определяющей чертой характера этого человека. Капитан стоунихерстской команды, капитан портсмутского крикетного клуба, «один из надежнейших защитников футбольной ассоциации в Хэмпшире», велосипедные, потом – автомобильные гонки, боксерский ринг, гольф, бильярд, регби, парусная регата, полеты на воздушных шарах и самых первых самолетах – спорт значил в жизни Конан Дойла не меньше, чем литература, писательство.

Что же до литературного таланта, то в Конан Дойле он впервые был замечен в пять лет. Первое произведение было посвящено описанию охоты на бенгальского тигра: сверкали сабли, гремели выстрелы. Потом, в Стоунихерсте, «в сырые, пасмурные дни зимних каникул меня сажали на стол, а вокруг на полу, уткнувшись подбородками в кулаки, сидели на корточках мальчики. И я до хрипоты рассказывал им о злоключениях моих героев – неделю за неделей эти несчастные сражались, рубились, стонали от ран во имя развлечения моей маленькой компании».

Но главный герой появится в жизни Конан Дойла в 1876 году, когда он станет студентом медицинского факультета Эдинбургского университета. Эдинбургский университет славился на весь мир своей медицинской школой, а его самой замечательной личностью был тридцатидевятилетний доктор Джозеф Белл, кумир студентов, не пропускавших ни одной его лекции. При диагностировании больного доктор Белл демонстрировал чудеса наблюдательности. Благодаря собственному методу дедуктивного анализа он с ходу определял, где живет, чем занимается, женат или холост пациент и еще десятки мельчайших деталей, помогавших как можно ближе подобраться к диагнозу болезни. Конан Дойл зарекомендовал себя способным студентом: в конце второго курса доктор Белл назначил его своим секретарем.

К студенческим годам относятся и первые литературные опыты Конан Дойла: короткие рассказы «Тайна Сасасской долины», «Подлинная история о привидениях Горсторпской усадьбы» и «Американская повесть». Это «страшные», мистические истории о невероятных происшествиях. «Тайна Сасасской долины» была опубликована в октябре 1879 года в журнале «Чемберс», правда, в довольно урезанном виде: при публикации редактор выбросил из нее всю «чертовщину». За этот рассказ начинающий писатель получил первый в своей жизни гонорар: три фунта три шиллинга.

В феврале 1880 года, чтобы заработать деньги на последний год обучения, Конан Дойл нанялся корабельным врачом на китобойное судно «Надежда» и семь месяцев провел в Арктике, охотясь на тюленей и китов. Через год Конан Дойл отправляется в четырехмесячное плавание – тоже в качестве корабельного врача – к берегам Западной Африки.

Романтика дальних стран сменяется прозой будней в Плимуте, а потом в Саутси – пригороде Портсмута. Конан Дойл открывает врачебную практику. Пациентов у него мало, и все свободное время он отдает писательству. Его рассказы публикуются в журналах. Первый роман – «История Джона Смита» – потерялся при пересылке и так никогда и не был найден.

В 1885 году Конан Дойл защищает диссертацию и становится доктором медицины. В том же году он женится на сестре своего пациента – Луизе Хокинс.

Второй роман – «Торговый дом Герлдстон» – начатый зимой 1884-го и законченный через два года, не заинтересовал издателей.

В январе 1889 родилась Мэри – первая из пяти детей Конан Дойла. Через год, оставив Мэри на попечение бабушки, Конан Дойл с женой едут на четыре месяца в Вену, где он, решив специализироваться как окулист, посещает лекции по глазным болезням.

Возвращаются супруги Дойл не в Саутси, а в Лондон. Доктор Конан Дойл снова открывает практику, на этот раз как офтальмолог. Однако ни один пациент не прибегнул к его услугам. Конан Дойл принимает давно назревавшее решение: оставить медицину, чтобы посвятить себя литературе. В 1891 году, благодаря Шерлоку Холмсу, он уже может себе это позволить.

В ноябре 1892-го родился сын Аллейн Кингсли, а в следующем году у Луизы, жалующейся на боль в боку и кашель, открылся туберкулез.

Конан Дойл борется за жизнь жены. Окружает ее заботой и вниманием, следит за ее состоянием и неотлучно ухаживает за ней. Ему удается спасти ее: Луиза проживет еще тринадцать лет, и все эти годы он будет рядом с ней. Даже когда в 1897-го влюбится – очень сильно – в Джин Лекки, не оставит больную жену и не оскорбит ее изменой. Десять лет платонических отношений с Джин увенчаются свадьбой, но уже после смерти Луизы в 1906 году.

Любовь к Джин стала для Конан Дойла серьезным испытанием. О том, как писатель прошел его, рассказывает Джон Диксон Карр: «Конан Дойл, конечно, не был святым…. И все же, зная его происхождение, воспитание и убеждения, нам нетрудно предсказать, как он должен был себя повести…. Он был женат на женщине, к которой испытывал глубочайшую привязанность и уважение и которая тем более имела на него все права, что была немощна. Он поклялся себе, что никогда не причинит ей боли, и сдержал свое слово».

Из написанного им в 1890-е годы наибольший интерес для литературы представляют во многом автобиографический роман «Загадка Старка Монро»; серия рассказов о приключениях бригадира Жерара; имевшая огромный успех пьеса «Ватерлоо»; любимый самим писателем, первый в истории литературы роман о боксе «Родни Стоун» и наконец самая светлая и душевная книга писателя – повесть «Дуэт со вступлением хора».

Свой, к тому времени уже сформировавшийся писательский метод Конан Доил определял так: «Первейшая задача романиста – плести интригу. Если интриги нет, чего ради писать?»

Интрига – для книг. В жизни Конан Дойл всегда выбирал прямой и честный путь. В 1899 году, когда началась англо-бурская война, писатель объявил своей семье, что идет добровольцем. Его не взяли: возраст, лишний вес. Тогда он записался в полевой госпиталь.

Скольких солдат спас доктор Конан Дойл на той войне – неизвестно. Художник Мортимер Мемпес писал: «Д-р Конан Дойл работал, как лошадь, пока ему, буквально насквозь пропитанному заразой, не приходилось мчаться на холмы за глотком свежего воздуха. Это один из тех людей, кто делает Англию великой».

Однако Конан Дойл послужил родине не только скальпелем, но и пером. Война еще официально не закончилась, как издательство «Смит и Элдер» выпустило его публицистический труд «Великая бурская война». Через два года эту книгу дополнила «Война в Южной Африке: ее причины и ведение».

В 1902 году Артур Конан Дойл стал сэром Артуром: был пожалован рыцарским званием. Которого он, впрочем, не хотел принимать. «Вся моя работа для страны покажется мне оскверненной, если я приму так называемую «награду». Может быть, это гордыня, может быть, глупость, но я не могу пойти на это. Звание, которым я более всего дорожу, – это звание доктора, достигаемое самопожертвованием и целеустремленностью. Я не снизойду до иного звания». Мать настояла, приведя решающий аргумент: отказ от награды оскорбит корону; и Конан Дойл, не в силах возразить, сдался.

Однако быть Конан Дойлом – это значит быть не только доктором Ватсоном, но и Шерлоком Холмсом. После того как вышли первые книги о лондонском сыщике, на Конан Дойла обрушился поток писем со всего мира: его просили помочь в том или ином запутанном деле, сулили огромные гонорары. За такие дела Конан Дойл не брался никогда, зато не отказывал тем, кто попал в беду, но не имел денег нанять профессионального детектива.

О делах Джорджа Идалджи и Оскара Слейтера, которые станут самыми знаменитыми в его шерлокхолмсовском списке (первое из них ляжет в сюжет романа известного современного британского писателя Джулиана Барнса «Артур и Джордж» (2005)), Конан Дойл тоже узнал из газет. Джорджа Идалджи – молодого юриста, полуангличанина-полуиндийца, – несмотря на алиби и шаткость улик, обвинили в том, что он калечил скот, и приговорили к семи годам каторжных работ. Через три года его выпустили, но обвинение при этом снято не было. Идалджи не мог устроиться на работу, вернуться к нормальной жизни, да и вообще – его имя, пока не нашли настоящего преступника, было запятнанным. Ему оставалось только одно: рассылать письма в газеты с просьбой о помощи.

Конан Дойл посвятил делу Идалджи восемь месяцев напряженного труда, отложив все свои дела и войдя в немалые расходы. Писатель провел расследование, собрал недостающие в деле факты, провел несколько экспертиз и опубликовал ряд статей, в которых, оправдывая невиновного, обвинял суд в фабрикации дела, подтасовке фактов и в расизме. Статьи Конан Дойла стали сенсацией и вызвали большую общественную реакцию. Министерство внутреннихдел выразило готовность пересмотреть дело Идалджи и создало комиссию, но, увы, для того, чтобы снова дать делу ход, не было соответствующего юридического механизма – апелляционного суда.

На этом Конан Дойл не останавливается: ему начинают приходить письма с угрозами от настоящего преступника, а он продолжает расследование до полного оправдания Идалджи. В конце концов ему удалось установить личность преступника и – помогая одному человеку, ты помогаешь всем – добиться учреждения в Великобритании апелляционного суда.

Оскар Слейтер – немецкий иммигрант – был обвинен в убийстве пожилой дамы и приговорен к смертной казни, позже замененной на пожизненное заключение. Как и в случае с Идалджи, доказательства в деле Слейтера были хлипкими, свидетели путались и меняли показания, но другого кандидата в обвиняемые у суда не было. И снова Конан Дойл с полной самоотдачей взялся восстанавливать справедливость: анализировать факты, выстраивать линию защиты, писать статьи, чтобы своим именем и авторитетом привлечь общественность к фигуре несчастного. И в этот раз, в конце концов, он выиграет дело, только потратит на него куда больше времени: восемнадцать лет.

Когда разразилась Первая мировая, пятидесятипятилетний писатель в первые же дни обратился в военное министерство. Ему, естественно, отказали, но и сидеть сложа руки он не мог.

«Не получив разрешения пойти на войну, Конан Дойл нашел другие способы добиться, чтобы его голос был услышан. ‹…› Конан Дойл без промедления собрал группу в сто двадцать гражданских лиц. Отряд Конан Дойла первым получил право формирования добровольческих отрядов и стал называться: Шестой Королевский суссекский волонтерский батальон». Это была первая в истории Англии кампания добровольческого резерва.

На фронт Конан Дойлу удалось попасть только в 1916 году. В качестве наблюдателя и хроникера. Результатом этой поездки стала публицистическая книга «На трех фронтах», вышедшая в июне 1916-го, – объективный отчет о том, что он видел собственными глазами. С этого же года начинает выходить и шеститомная «История действий английских войск во Франции и Фландрии».

Однако по-прежнему, несмотря на столь активное участие в жизни своей страны, Конан Дойл и в XX веке остается прежде всего писателем, беллетристом. В 1905-ом он закончил исторический роман «Сэр Найджел» («Это моя абсолютная вершина!» – написал он матери) – книгу-спутник «Белого отряда»; в 1912 и 1913 годах выходят научно-фантастические повести «Затерянный мир» и «Отравленный пояс»; он продолжает писать повести и рассказы из «шерлокхолмсовского» цикла, пьесы и многое другое.

Не иссяк источник вдохновения и в 1920-е. И пыл борьбы за справедливость тоже не угас. Первого июля 1930 года, за шесть дней до смерти, старый и больной, собрав оставшиеся силы, «Конан Дойл последний раз вышел на позиции. В течение нескольких последних месяцев он боролся против старинного закона, который назывался «Закон против ведовства», был принят еще при Якове I, а ныне реанимирован как инструмент против преследования медиумов. ‹…› Конан Дойл попросил министра внутренних дел Дж. Р. Клайнса принять его. Джин сопровождала мужа в министерство и, сжимая в кулаке пузырек с нюхательной солью, озабоченно смотрела, как муж с трудом подымается с кресла и начинает читать заготовленную речь».

А. П. Краснящих.

Этюд в багровых тонах

Часть I

(Из воспоминаний доктора Джона X. Ватсона, бывшего полкового лекаря.)

Глава I

Мистер Шерлок Холмс

В 1878 году я, получив степень доктора медицины в Лондонском университете, отправился в Нетли[1], чтобы пройти дополнительный курс, обязательный для всех военных врачей. По окончании я был зачислен в Пятый нортумберлендский стрелковый полк[2] на должность младшего хирурга. В то время наш полк базировался в Индии, но, еще до того, как я успел прибыть в расположение, началась Вторая афганская война[3], так что, высадившись в Бомбее, я узнал, что мой корпус ушел далеко в тыл противника и к тому времени уже находился в самом сердце вражеской территории. Однако я, как и многие другие офицеры, оказавшиеся в подобном положении, решил все же последовать за своим полком. Без особых приключений мне удалось добраться до Кандагара[4]. Там я нашел свою часть[5] и без промедления приступил к исполнению новых обязанностей.

Во время этой военной кампании многие снискали себе славу героев и заслужили повышение в звании, но только не я. Для меня это были сплошные беды и неудачи. Из моей бригады меня перевели к беркширцам[6], так что в роковой битве при Майванде[7] я участвовал уже вместе с ними. Там я и получил ранение в плечо; пуля, выпущенная из длинноствольного джезайла[8], раздробила кость и задела подключичную артерию. Я бы попал в руки беспощадных гази[9], если бы не верный Мюррей, мой ординарец, который не оставил меня в беде. Он мужественно взвалил меня на спину вьючной лошади и сумел доставить в расположение британцев.

Меня, измученного болью и ослабевшего от бесконечных тягот армейской жизни, вместе с другими ранеными эшелоном отправили в главный госпиталь в Пешаваре[10]. Там я немного подлечился и оправился настолько, что уже мог без посторонней помощи перемещаться по палатам и даже выходил на веранду, но тут меня сразил брюшной тиф, проклятие наших индийских владений. Несколько месяцев моя жизнь висела на волоске, но когда я все же преодолел болезнь и стал постепенно идти на поправку, медицинская комиссия, приняв во внимание мое ужасное истощение и общую слабость организма, пришла к выводу, что меня необходимо как можно скорее отправить домой, в Англию. Итак, на военно-транспортном корабле «Оронтес» я отплыл к родным берегам и спустя месяц высадился в Портсмуте[11]. Здоровье мое было безвозвратно потеряно, но правительство выделило мне пенсию, чтобы последующие девять месяцев я мог заниматься его восстановлением.

В Англии у меня не было ни родных, ни близких знакомых, поэтому, чувствуя себя вольной птицей (вернее, вольной ровно настолько, насколько позволял доход в одиннадцать шиллингов и шесть пенсов в день), я, естественно, направился в Лондон – Мекку для всех бездельников и лентяев Империи. В столице я остановился в одной из частных гостиниц на Стрэнде и какое-то время прожил там в бесцельной праздности, тратя деньги намного более свободно, чем следовало бы в моем положении. В конце концов состояние моих финансовых дел стало таким тревожным, что передо мной встал выбор: либо покинуть Лондон и уехать куда-нибудь в деревню, либо в корне поменять образ жизни. Выбрав второй путь, я начал с того, что решил первым делом переселиться из гостиницы в какое-нибудь менее престижное, но и не такое дорогое место. Тот день, когда это решение окончательно сформировалось у меня в голове, я решил отметить походом в бар. Когда я уже стоял у двери «Крайтериена», кто-то похлопал меня по плечу. Обернувшись, я увидел молодого Стамфорда, который был у меня ассистентом, когда я еще работал в Бартсе. Для одинокого человека встретить знакомое лицо в лондонском муравейнике – великая радость. Хоть закадычными друзьями мы со Стамфордом никогда не были, я тепло приветствовал его, и он, в свою очередь, похоже, тоже был рад встрече. От избытка чувств я пригласил его пообедать со мной в ресторане, и мы тут же взяли экипаж и отправились в «Холборн».

– Ватсон, чем вы все это время занимались? – спросил Стэмфорд, рассматривая меня с нескрываемым любопытством, когда мы тряслись по запруженным лондонским улицам. – Вы высохли как щепка и загорели как папуас.

Я в общих чертах описал ему свои приключения и закончил рассказ, как раз когда мы подъехали к ресторану.

– Вот ведь не повезло! – сочувственно покачал головой Стэмфорд, выслушав меня до конца. – И чем вы теперь собираетесь заняться?

– Хочу подыскать себе жилье, – ответил я. – Пытаюсь найти ответ на вопрос, можно ли найти в Лондоне приличные комнаты за разумную цену?

– Странно, – заметил мой попутчик. – Сегодня вы уже второй человек, от которого я слышу эти слова.

– А кто был первым? – поинтересовался я.

– Один мой приятель. Он работает в химической лаборатории при нашей больнице. Сегодня он все утро жаловался, что нашел прекрасные комнаты, но для него они дороговаты, а найти компаньона никак не получается.

– Надо же! – воскликнул я. – Так если он действительно ищет компаньона, чтобы жить в одной квартире и платить пополам, то я именно тот человек, который ему нужен. Да и мне было бы гораздо интереснее жить с соседом, чем одному.

Молодой Стэмфорд как-то странно посмотрел на меня поверх бокала с вином.

– Да, но вы не знаете Шерлока Холмса, – сказал он. – Может статься, что вам не захочется делить с ним кров.

– Что же в нем такого плохого?

– Я не говорил, что в нем есть что-то плохое, просто он немного… странноват. Он, пожалуй, слишком увлечен отдельными областями науки, но, насколько мне известно, Холмс – вполне порядочный человек.

– Надо полагать, он учится на медицинском факультете? – сказал я.

– Нет… Я понятия не имею, чем он вообще занимается. Он неплохо разбирается в анатомии и отлично знает химию, но, по-моему, никогда не посещал никаких систематических занятий по медицине. Его знания весьма неупорядоченны и обрывочны, но этих знаний у него столько, что он мог бы заткнуть за пояс многих профессоров.

– И что же, вы так ни разу у него и не спросили, для чего он изучает химию?

– Нет. Холмс не из тех людей, которые любят поболтать, хотя, если ему что-то интересно, он может быть довольно разговорчив.

– Думаю, мне стоит с ним встретиться, – сказал я. – Если уж и снимать квартиру с кем-нибудь, так уж лучше пусть это будет человек науки со спокойным характером. Я еще недостаточно окреп, чтобы переносить много шума или суматоху. В Афганистане этого было столько, что мне хватит на всю оставшуюся жизнь. Как бы мне встретиться с этим вашим другом?

– Он наверняка сейчас сидит в лаборатории, – сообщил мой собеседник. – Холмс или не вылезает из нее сутками, или не бывает там месяцами. Если хотите, можем прокатиться туда после обеда.

– Конечно! – воскликнул я, и наш разговор перешел на другие темы.

Когда мы, покинув «Холборн», направились к больнице, Стэмфорд снабдил меня еще некоторыми подробностями о джентльмене, с которым я собирался делить крышу над головой.

– Только меня не винить, если вы с ним не сойдетесь, – сказал он. – Мне о Холмсе не известно ничего, кроме того, что я знаю о нем по встречам в лаборатории, да и там мы с ним видимся не так уж часто. Вы сами захотели с ним встретиться, так что вся ответственность на вас.

– Если уж мы действительно не уживемся, то нам ничто не помешает разъехаться, – сказал я. – Что-то мне кажется, Стэмфорд, – я с подозрением посмотрел на попутчика, – что вы уж слишком активно отстраняетесь от этого дела. Неужели у этого парня такой уж несносный характер? Или проблема в чем-то другом? Говорите прямо.

– Бывают вещи, которые трудно выразить словами, – засмеялся Стэмфорд. – Мне, например, кажется, что Холмс уж чересчур увлечен наукой… Он какой-то бездушный, что ли. Такое впечатление, что он мог бы подсыпать своему другу в еду какой-нибудь недавно открытый растительный алкалоид[12], нет, не по злобе, конечно, просто из научного любопытства, чтобы понять, какое это произведет воздействие на организм. Впрочем, надо сказать, что Холмс так же охотно и сам принял бы яд. Похоже, его главное увлечение в жизни – это точные, достоверные знания.

– По-моему, это отлично.

– Да, но это может переходить границы. Когда дело доходит до избиения мертвецов палками в прозекторской, это уже выглядит довольно странно.

– Избиения мертвецов?

– Да, чтобы выяснить, какие кровоподтеки могут образоваться на теле после смерти. Я сам видел, как он этим занимался.

– Так вы точно знаете, что он не учится на медицинском факультете?

– Да. Одному Богу известно, что он изучает. Однако мы уже почти пришли. Вам лучше самому составить о нем мнение.

Мы свернули на узкую улочку и вошли в небольшую дверь, которая вела в один из флигелей громадного здания больницы. Здесь я был не впервые, так что мне не нужно было показывать дорогу, когда мы поднимались по массивной каменной лестнице и шли по бесконечному коридору с побеленными стенами вдоль одинаковых серых дверей. В конце от коридора отделялось неприметное ответвление с низким сводчатым потолком, которое и вело в химическую лабораторию.

Это огромное помещение было сплошь забито химической посудой. Низкие широкие столы щетинились ретортами, пробирками и маленькими бунзеновскими горелками[13] с подрагивающими голубыми язычками пламени. В комнате находился лишь один студент. Он сидел в дальнем углу, низко наклонившись над одним из столов, и явно был поглощен работой. Услышав наши шаги, он обернулся и, узнав моего попутчика, вскочил со стула и огласил лабораторию радостным криком:

– Нашел! Нашел!

С торжествующим видом студент бросился нам навстречу с пробиркой в руке.

– Представляете, мне все-таки удалось найти реагент, который осаждается только гемоглобином и ничем иным!

Наверное, на его лице не отразилось бы большей радости, если бы он открыл золотоносную жилу.

– Доктор Ватсон, мистер Шерлок Холмс, – представил нас друг другу Стэмфорд.

– Здравствуйте, – радушно приветствовал меня молодой человек пожатием руки, которое оказалось крепче, чем можно было ожидать. – Надо полагать, вы недавно из Афганистана.

– Да, а как вы догадались? – опешил я.

– Пустяки, – усмехнувшись, бросил он. – Гемоглобин, вот что сейчас важно. Вы, конечно, понимаете, какое значение имеет мое открытие.

– Несомненно, это весьма важно для химии, – сказал я. – Нос практической точки зрения…

– Что вы, для судебной медицины это самое практичное из открытий нескольких последних лет! Разве вы не понимаете, что это дает возможность безошибочно распознавать кровь? Вот смотрите. – Холмс нетерпеливо схватил меня за рукав и потащил к столу, за которым работал до нашего прихода. – Давайте возьмем немного свежей крови, – с этими словами он вонзил длинную булавку себе в палец. Выступившую каплю крови он собрал химической пипеткой. – Сейчас я растворю это ничтожное количество крови в литре воды. Вы видите, что в результате вода осталась такой же прозрачной и ничем не отличается от обычной чистой воды, верно? Соотношение крови к воде не более чем один к миллиону. Но я абсолютно уверен, что сейчас мы увидим характерную реакцию.

Говоря это, Холмс бросил в сосуд несколько белых кристалликов, после чего добавил пару капель прозрачной жидкости. Тут же содержимое сосуда окрасилось в коричневатый цвет и на дно стеклянной банки опустился бурый осадок.

– Ха-ха! – торжествующе вскричал Шерлок Холмс и даже захлопал в ладоши, ликуя, как ребенок, получивший новую игрушку. – Что вы на это скажете?

– Весьма любопытно, – заметил я.

– Прекрасно! Замечательно! Старый метод с гваяковой смолой[14] был весьма неудобен и давал большую погрешность. Как и изучение частиц крови через микроскоп – оно вообще применимо только в том случае, когда пятна крови свежие. Если им несколько часов, микроскопическое исследование бесполезно. Теперь же не имеет значения, насколько стара кровь. Если бы мой метод был открыт раньше, сотни людей, которые сейчас спокойно разгуливают на свободе, были бы привлечены к ответственности за свои преступления.

– Да, действительно, – пробормотал я.

– Для очень многих уголовных дел именно этот пункт имеет решающее значение. Иногда подозреваемого задерживают через несколько месяцев после того, как было совершено преступление. Предположим, при обследовании его одежды и вещей были обнаружены пятна бурого цвета. Что это? Следы крови, грязи, ржавчины или капли сока, наконец? Этот-то вопрос и ставил в тупик большинство экспертов. А почему? Потому что не существовало способа точно установить их природу. С появлением метода Шерло ка Холмса это будет проще простого.

Сверкая глазами, он приложил руку к сердцу и поклонился, должно быть представил себе рукоплещущую толпу.

– Вас, очевидно, следует поздравить, – заметил я, несколько удивившись его воодушевлению.

– В прошлом году во Франкфурте рассматривалось дело фон Бишофа. Если бы тогда существовал мой метод, его бы наверняка повесили. А Мэйсон из Брэдфорда! А знаменитый Мюллер, а Лефевр из Монпелье или Сэмсон из Нового Орлеана! Я могу перечислить десятки дел, в которых это открытие сыграло бы решающую роль.

– Вы, похоже, настоящий ходячий справочник преступлений, – рассмеявшись, вставил Стэмфорд. – Вам нужно издавать газету на эту тему. Назовите ее «Криминальные новости вчерашнего дня».

– Это было бы весьма интересное издание, – вскользь заметил Шерлок Холмс, заклеивая пластырем ранку на пальце. – Нужно быть осторожным, – сказал он и с сияющим лицом повернулся ко мне. – Я часто имею дело с ядами.

Он протянул вперед руку, и я увидел, что вся она усеяна маленькими кусочками пластыря и кожа на ней была неестественного белого цвета – явно от воздействия какой-то сильной кислоты.

– Однако мы пришли не просто так, – перешел к делу Стэмфорд. Он уселся на высокий табурет на трех ножках и носком ботинка подтолкнул мне второй такой же. – Мой друг подыскивает себе жилье, и, поскольку вы жаловались, что не можете найти соседа по квартире, я решил вас познакомить.

Судя по лицу Шерлока Холмса, перспектива жить со мной под одной крышей его обрадовала.

– Я уже присмотрел квартиру на Бейкер-стрит, – сказал он. – Она вполне подойдет нам обоим. Надеюсь, вы ничего не имеете против запаха крепкого табака?

– Я и сам курю сигары, – ответил я.

– Прекрасно. Я постоянно вожусь с химическими реактивами и иногда провожу опыты. Это не доставит вам неудобств?

– Никоим образом.

– Так… Какие у меня еще недостатки? Иногда я впадаю в хандру и не разговариваю по нескольку дней. Но когда такое происходит, не думайте, что я чем-то обижен. Просто не трогайте меня, и скоро я приду в норму. А в чем можете признаться вы? Двум молодым мужчинам всегда лучше знать отрицательные черты друг друга, если они собираются жить вместе.

От такого вопроса я рассмеялся.

– У меня щенок бульдога[15], – сказал я. – И я не люблю шума, потому что у меня расшатаны нервы. Еще я имею привычку просыпаться посреди ночи, и к тому же страшно ленив. У меня есть и другие отрицательные черты, но они проявляются, только когда я здоров, так что на сегодняшний день это все.

– А игру на скрипке вы не относите к шуму? – с тревогой в голосе спросил Холмс.

– Все зависит от скрипача, – ответил я. – Если скрипач хорош, слушать его – наслаждение. Если плох…

– Отлично, – засмеялся он. – Думаю, можно считать, что мы договорились… Конечно, если вас устроит квартира.

– Когда можно на нее посмотреть?

– Заезжайте за мной сюда завтра в полдень. Съездим вместе на Бейкер-стрит и все уладим, – ответил он.

– Хорошо… Завтра ровно в полдень, – сказал я, и мы пожали друг другу руки.

Оставив Шерлока Холмса в химической лаборатории, мы пошли пешком к моей гостинице.

– Кстати. – Я вдруг остановился и повернулся к Стамфорду. – Как, черт возьми, он догадался, что я вернулся из Афганистана?

Мой попутчик загадочно улыбнулся.

– Это его конек, – сказал он. – Многие хотели бы знать, как он обо всем догадывается.

– Ага! Здесь попахивает загадкой! – воскликнул я, потирая руки. – Это интригует. Я очень благодарен вам за то, что вы нас познакомили. В конце концов, ведь «подлинное познание всего человечества – это познание одного человека»[16].

– В таком случае, лучшего объекта для познания вам не найти, – сказал мне на прощание Стэмфорд – Только Холмс – крепкий орешек. Бьюсь об заклад, что он уже знает о вас больше, чем вы о нем. Всего доброго.

– Всего доброго, – ответил я и зашагал дальше к гостинице, размышляя о своем новом знакомом.

Глава II

Искусство делать выводы

Как и было условлено, мы с Шерлоком Холмсом встретились на следующий день ровно в полдень и, не откладывая дела в долгий ящик, сразу же поехали смотреть квартиру в доме номер 221 – Б на Бейкер – стрит[17], о которой он говорил во время нашей первой встречи. В квартире были две уютные спальни и просторная общая гостиная с двумя большими окнами, обставленная удобной мебелью[18]. Апартаменты показались нам подходящими во всех отношениях, а плата, если делить на двоих, оказалась столь незначительной, что мы тут же договорились о найме. В тот же вечер я перевез свои вещи из гостиницы, Шерлок Холмс привез несколько коробок и чемоданов на следующее утро. Еще пару дней ушло на то, чтобы разобрать и разместить в квартире наше имущество. Покончив с этой непростой работой, мы наконец смогли расслабиться и стали обживать свой новый дом.

Холмс оказался не самым худшим соседом. Шума он не создавал и придерживался постоянного распорядка дня. Почти не бывало такого, чтобы он ложился спать после десяти, а завтракал и уходил Холмс рано утром, еще до того, как я просыпался. Иногда он весь день проводил в химической лаборатории, иногда в прозекторской, а бывало, что просто гулял, и, что интересно, похоже, в самых глухих районах Сити[19]. Иногда Шерлок Холмс уходил в работу с головой, и тогда ничто не могло сравниться с его энергичностью, но бывало, что его охватывала какая-то непонятная хандра, и тогда он мог целый день пролежать на диване в гостиной, не произнося ни слова и даже не шевелясь. В такие дни я замечал в его глазах такое умиротворенное, отсутствующее выражение, что заподозрил бы своего соседа в употреблении какого-нибудь наркотика, если бы не знал, насколько он сдержан в своих желаниях.

Шли недели, и мой интерес к этому человеку вместе с намерением разобраться в его целях и взглядах на жизнь постепенно становились глубже и острее. Даже внешний вид Холмса способен был привлечь внимание случайного наблюдателя. Росту в нем было более шести футов[20], а благодаря необычайной поджарости он казался и того выше. Взгляд у него был острый, пронизывающий, кроме тех периодов оцепенения, о которых я уже упоминал. Узкий ястребиный нос придавал его лицу оттенок настороженности и решительности. К тому же у Холмса был квадратный выступающий подбородок, характерный для людей уверенных в себе и энергичных. Руки Шерлока Холмса постоянно были в чернильных пятнах и следах от химикатов, но, несмотря на это, он обладал необычайной точностью движений, в чем я не раз имел возможность убедиться, наблюдая за тем, как он управляется со своими хрупкими алхимическими приборами.

Меня, вероятно, можно посчитать докучливым любителем совать нос в чужие дела, если я признаюсь, какой интерес вызвал у меня этот человек и как часто я пытался пробиться сквозь стену молчаливой замкнутости, которой Холмс окружил все, что касалось его самого. Но, прежде чем читатель вынесет мне приговор, я хочу напомнить, какой бесцельной была моя жизнь и сколь мало меня окружало такого, на что я мог бы обратить свое внимание. Здоровье не позволяло мне выходить на улицу, кроме тех дней, когда погода была исключительно благоприятной, к тому же у меня не было друзей, которые навещали бы меня и нарушали однообразие моего существования. В данных обстоятельствах я по-настоящему обрадовался тайне, которая ореолом окружала моего соседа, и проводил значительную часть своего времени в попытках разгадать ее.

Медицину Холмс не изучал. Как-то раз он сам в ответ на мой прямой вопрос подтвердил предположение Стамфорда относительного этого пункта. Никаких книг, которые обычно штудируют желающие получить ученую степень в науке или какой-либо другой области, в его руках я не видел. Но в то же время его интерес к определенным дисциплинам был очевиден, хотя кое в чем познания Холмса были поразительно узки и ограничены. Нет сомнения, что никто не стал бы так отдаваться работе или добиваться такой скрупулезной точности в деталях, если бы перед ним не стояла определенная цель. Те, кто занимается чтением бессистемно, редко отличаются особым вниманием к малозначительным деталям прочитанного. Никто не забивает себе голову мелочами, если на то нет серьезных оснований.

Невежество Холмса было так же примечательно, как и его эрудиция. О современной литературе, философии и политике он не знал ровным счетом ничего. Однажды, когда я процитировал Томаса Карлейля[21], Шерлок Холмс с самым простодушным видом поинтересовался, кто это такой и чем он известен. Впрочем, мое изумление достигло предела, когда я случайно узнал, что мой сосед не знаком с теорией Коперника[22] и строением Солнечной системы. Я просто не мог взять в толк, как это образованный человек девятнадцатого века может не знать, что Земля вращается вокруг Солнца.

– Вы, кажется, удивлены, – улыбнулся Холмс, видя мое изумление. – Теперь, когда вы мне об этом сообщили, я постараюсь как можно быстрее это забыть.

– Забыть?

– Видите ли, – пояснил он, – я считаю, что мозг человека изначально чем-то похож на маленький пустой чердак, и вы сами должны выбирать, чем его заполнить. Дурак тащит в него все, что попадается ему на глаза, и в результате знания, которые могут оказаться полезными, теряются среди ненужного хлама. В лучшем случае, чтобы до них добраться, приходится разгрести целую кучу мусора. Человек вдумчивый очень внимательно выбирает то, что поместить на своем чердаке. Там у него хранятся только те инструменты, которые необходимы ему для работы, но их у него много, и все они содержатся в идеальном порядке. Неправильно думать, что стенки этой небольшой комнатки эластичны и могут расширяться до любых размеров. Рано или поздно наступает такой момент, когда, для того чтобы запомнить что-то новое, приходится забыть кое-что из того, что вы знали раньше. Поэтому чрезвычайно важно не забивать память ненужными знаниями, которые мешают сохранять необходимые.

– Но это же Солнечная система! – не унимался я.

– Что Солнечная система? – нетерпеливо оборвал меня Холмс. – Вы говорите, что мы вращаемся вокруг Солнца. Если бы мы вращались вокруг Луны, для меня и моей работы это точно так же не имело бы никакого значения.

Я уже хотел спросить, что это у него за работа такая, но что-то подсказало мне, что в данную минуту этот вопрос был бы не к месту. Позже я обдумал этот короткий разговор и сделал кое-какие выводы. Холмс сказал, что ему не нужны знания, не относящиеся к его работе. Следовательно, все имеющиеся у него знания ему необходимы. Я перечислил в уме все известные мне темы, в которых у него были самые глубокие познания. Я даже взялся за карандаш и принялся составлять список. Закончив, я не смог удержаться от улыбки. Вот как выглядел сей документ:

ШЕРЛОК ХОЛМС – познания и умения.

1. Литература – отсутствуют.

2. Философия – отсутствуют.

3. Астрономия – отсутствуют.

4. Политика – незначительные.

5. Ботаника – отрывочные. Хорошо знаком со свойствами белладонны[23], опиума и ядов вообще. С садоводством не знаком совершенно.

6. Геология – практические, но ограниченные. На глаз различает разные виды почв. После прогулок показывает мне пятна грязи на брюках и по их цвету и консистенции определяет, из каких они районов Лондона.

7. Химия – глубокие.

8. Анатомия – точные, но бессистемные.

9. Криминальная хроника – огромные. Похоже, знает в деталях каждое преступление, совершенное в нашем веке.

10. Хорошо играет на скрипке.

11. Отлично фехтует и боксирует.

12. Прекрасно знает английские законы.

Перечитав составленный список, я в отчаянии швырнул его в камин.

«Если бы только, сопоставив все эти сведения, я разобрался, что движет этим парнем, я смог бы понять род занятий, для которых нужен именно такой набор познаний и навыков, – подумал я. – Нет, пожалуй, это слишком сложно. Можно даже не браться».

Вижу, что я упомянул об умении Холмса играть на скрипке. Действительно, с этим инструментом он управлялся превосходно, но его странности проявлялись даже здесь. То, что он мог сыграть даже довольно сложные партии, было мне хорошо известно: однажды по моей просьбе Холмс исполнил «Песни» Мендельсона[24] и кое-что еще из любимых мною вещей, но, оставаясь один, он редко музицировал и вообще извлекал из скрипки звуки похожие на музыку. По вечерам, откинувшись на спинку кресла, Шерлок Холмс закрывал глаза и начинал монотонно водить смычком по струнам, положив скрипку поперек колена. Иногда у него получались довольно громкие и заунывные звуки. Иногда – яркие и веселые. Нет сомнения в том, что они отражали его мысли, но помогала ли музыка мыслительному процессу, или же Холмс играл просто потому, что у него возникало такое желание, я был не в силах понять. Я мог бы потребовать прекратить это издевательство над инструментом, если бы мой сосед каждый раз не заканчивал свои соло быстрым попурри из моих любимых произведений, очевидно, в качестве небольшой компенсации за испытание моего терпения. Первую неделю или около того у нас не было посетителей, и я уже начал подумывать, что мой сосед такой же нелюдим, как и я, но потом выяснилось, что у него довольно много знакомых, причем из самых разных слоев общества. Среди них был один невысокий парень с крысиным лицом землистого цвета и маленькими черными глазками, которого мне представили как мистера Лестрейда. В течение одной недели он побывал у нас три или четыре раза. Однажды утром к нам зашла девушка, одетая по последней моде. Она провела в нашей квартире около получаса или даже больше. В тот же день, только чуть позже, к нам наведался седовласый джентльмен весьма потертого вида, похожий на еврея – уличного торговца. Мне показалось, что он был крайне возбужден. Следом за ним явилась пожилая женщина в стоптанных башмаках. Был случай, когда мой сосед долго беседовал с совершенно седым гостем, а в другой раз – с вокзальным грузчиком в вельветиновой[25] форме. Кто бы из этой пестрой компании ни появлялся в нашем доме, Шерлок Холмс неизменно просил меня оставить его наедине с посетителем в гостиной, и мне приходилось уходить в свою комнату. Впрочем, мой сосед всегда извинялся за причиненные мне неудобства.

– Мне приходится использовать эту комнату в качестве рабочего кабинета, – говорил он. – Все эти люди – мои клиенты.

У меня появился еще один шанс задать прямой вопрос относительно рода его деятельности, но тактичность вновь помешала мне вызвать его на нежелательную откровенность. Я посчитал, что у Холмса есть причины не распространяться на эту тему, но оказалось, что я ошибался, поскольку вскоре он сам завел об этом разговор.

Четвертого марта (у меня были основания запомнить эту дату) я проснулся несколько раньше обычного и застал Шерлока Холмса дома. Он завтракал. Наша домовладелица уже привыкла, что я встаю поздно, поэтому на столе меня не ждали ни завтрак, ни кофе. Со свойственным всем мужчинам беспочвенным раздражением я вызвал ее звонком и сообщил, что уже проснулся и жду завтрака. После этого взял со стола журнал, собираясь с его помощью скоротать время. Мой сосед молча дожевывал гренки. Один из заголовков был обведен карандашом, и я, естественно, пробежал статью глазами.

В ней под несколько претенциозным названием «Книга жизни» рассказывалось о том, как много может узнать внимательный человек, наблюдая за всем, что его окружает.

Меня поразило, как в этом сочинении сплелись воедино удивительная проницательность автора и полнейшая нелепость рассматриваемой им темы. В рассуждениях была логика и здравый смысл, но выводы показались мне чересчур натянутыми и раздутыми. Автор статьи пытался убедить читателя в том, что по выражению лица, малейшему движению мускулов или взгляду можно определить самые потаенные мысли человека, и опытного специалиста обмануть невозможно: его выводы будут такими же верными, как теоремы Евклида. Для неподготовленного человека это может выглядеть настолько необычно, что, если ему не объяснить, каким образом наблюдатель пришел к своим выводам, он может счесть того колдуном.

«По капле воды, – говорилось в статье, – логик может сделать вывод о существовании Атлантического океана или Ниагарского водопада, ни разу в жизни не видев и не слышав ни о первом, ни о втором. Так и вся наша жизнь представляет собой одну гигантскую цепь, о сущности которой можно судить, имея перед глазами лишь одно из звеньев. Как и любой другой вид искусства, искусство делать выводы и анализировать постигается долгим и упорным изучением, но ни один смертный не в состоянии прожить так долго, чтобы достичь в этом искусстве совершенства. Прежде чем углубляться в являющиеся наиболее сложными моральные и психологические аспекты данного вопроса, наблюдателю следует обратиться к решению более простых задач. Для начала можно попытаться, глядя на постороннего человека, определить, чем он занимается, где работает, что пережил. Хоть данное упражнение может на первый взгляд показаться легкомысленным, оно обостряет наблюдательность, помогает понять, на что нужно обращать внимание и как это правильно делать. Ногти, рукава, обувь, пузыри на коленях, мозоли на указательном и большом пальцах, выражение лица, воротник сорочки – любое из перечисленного может дать исчерпывающую информацию о роде деятельности человека. Соединенные воедино, эти факторы дают способному наблюдателю почти полную гарантию безошибочности выводов».

– Какая несусветная чушь! – воскликнул я и швырнул журнал обратно на стол. – Ничего более глупого мне читать не приходилось.

– О чем вы? – спросил Шерлок Холмс.

– Вот об этом, об этой статье, – сказал я и, усаживаясь за завтрак, ткнул ложечкой для яиц в сторону журнала. – Вижу, вы тоже это читали, раз там стоит ваша пометка. Не спорю, написано интересно, но статейки подобного рода меня раздражают. Наверняка все это теории какого-нибудь бездельника, который от нечего делать сидит в своем кабинете в уютном кресле и сочиняет всякие несуществующие парадоксы. К чему все это? Его бы следовало посадить в вагон третьего класса подземки, вот тогда я бы посмотрел, как он стал бы определять профессии попутчиков. Я бы поставил тысячу против одного, что у него ничего не выйдет.

– И проиграли бы, – спокойно обронил Шерлок Холмс. – Что же касается статьи, это я ее написал.

– Вы?

– Да, меня привлекает искусство наблюдать и делать выводы. Теории, которые я изложил в статье и которые показались вам такими оторванными от жизни, на самом деле имеют удивительно широкое практическое применение… Настолько практическое, что с их помощью я зарабатываю себе на хлеб насущный.

– Как это? – непроизвольно вырвалось у меня.

– Скажем так, это моя профессия. Возможно, во всем мире я единственный, кто занимается этим делом. Я сыщик-консультант, если вы понимаете, что это значит. Здесь в Лондоне полным-полно сыщиков, и государственных, и частных. Когда эти господа заходят в тупик, они обращаются ко мне, и я направляю их по нужному следу. Когда они предоставляют мне все собранные по делу улики, мне обычно удается, используя свои познания в истории преступлений, расставить все точки над «i». Все противозаконные деяния схожи, так что, если имеешь в своем распоряжении подробности тысячи подобных дел, согласитесь, было бы странно не разобраться в тысяча первом. Лестрейд – хороший сыщик. Последнее дело о подлоге оказалось ему не по зубам, поэтому он и приходил сюда.

– А ваши остальные посетители?

– В основном их направляют ко мне частные сыскные агентства. Все эти люди столкнулись с неприятностями и хотят, чтобы я помог им разобраться. Я выслушиваю их рассказ, а они – мои комментарии, после чего я кладу в карман вознаграждение.

– Вы хотите сказать, – продолжал удивляться я, – что, не покидая своей комнаты, вы способны разгадать загадку, которая ставит в тупик других сыщиков, хотя они обладают той же информацией, что и вы?

– Именно. Чаще всего я полагаюсь на свою интуицию. Но попадаются и случаи посложнее. Тогда мне приходится вылезать из берлоги, чтобы взглянуть на все своими глазами. Видите ли, я располагаю обширными знаниями в определенных областях, которые и использую для решения задач, что значительно упрощает дело. Правила построения выводов, изложенные в статье, которая вызвала у вас такое негодование, для моей работы бесценны. Наблюдение и анализ вошли для меня в привычку. Во время нашей первой встречи вас удивило, когда я упомянул, что вы недавно вернулись из Афганистана.

– Наверное, вам кто-то об этом рассказал.

– Ничего подобного. Я пришел к выводу, что вы были в Афганистане. Мысли у меня в голове несутся с такой скоростью, что я вижу конечный результат логической цепочки, даже не задумываясь о промежуточных звеньях. Но тем не менее эти звенья существуют. В вашем случае они складывались в такой последовательности: «Этот джентльмен выглядит как врач, но имеет выправку военного. Значит, он военный врач. Недавно он вернулся из тропиков, поскольку у него смуглое лицо, и это не его естественный оттенок кожи, так как на запястьях кожа светлая. Этот человек пережил физические страдания и перенес болезнь, о чем явно свидетельствует изможденное лицо. Был ранен в левую руку: держит ее осторожно и неестественно, как бы оберегая. Где в тропических широтах английский армейский врач мог так измучиться и получить ранение в руку? Разумеется, только в Афганистане». Раскручивание цепочки не заняло и секунды. Потом я упомянул о вашем возвращении из Афганистана, чем и удивил вас несказанно.

– Мда-а, теперь, после ваших объяснений, все действительно кажется очень просто, – улыбнулся я. – Вы напомнили мне Дюпена из рассказов Эдгара Аллана По. Однако я не представлял себе, что такие люди встречаются не только на страницах книг, но и в жизни.

Шерлок Холмс встал и раскурил трубку.

– Наверняка вы считаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент, – заметил он. – Но лично я считаю Дюпена посредственностью. Его фокус с угадыванием мыслей друга и произнесением своевременного замечания после пятнадцатиминутного молчания кажется мне дешевым трюком, рассчитанным на броский эффект, к тому же весьма неглубоким. Да, не спорю, Дюпен обладал определенным аналитическим даром, но уж никак не был таким феноменом, каким его видел По.

– А вы читали Габорио? – поинтересовался я. – Лекок соответствует вашему представлению о настоящем сыщике?

Шерлок Холмс презрительно фыркнул.

– Лекок – жалкий дилетант, – отрезал он. – У него была только одна положительная черта – его энергия. Эта книга вывела меня из себя. Перед Лекоком стояла задача выяснить личность заключенного. Я бы с этим справился за сутки. У Лекока на это ушло где-то полгода. Из этой книги вышел бы хороший учебник о том, как не следует вести себя сыщикам.

Надо сказать, меня возмутило, что к двоим из моих любимых литературных персонажей отнеслись так пренебрежительно. Я отошел к окну и стал смотреть на оживленную улицу. «Парень он, конечно, очень умный, – подумал я, – но и зазнайства ему не занимать».

– В наши дни уже не бывает настоящих преступлений и действительно умных преступников, – сокрушенно вздохнул Шерлок Холмс. – Для нашей профессии мозги уже не нужны. Я знаю, что мог бы стать знаменитостью, потому что нет и никогда не было такого человека, который вложил бы в изучение преступлений столько же энергии и природного таланта, сколько вложил в это дело я. И что в результате? Мне не на чем совершенствоваться. Сплошная мелочь, топорно сработанные преступления, в которых мотивы настолько очевидны, что их разглядит даже любой полицейский из Скотленд-Ярда[26].

Его надменная манера вести разговор начала уже порядком меня раздражать, поэтому я решил, что лучше сменить тему.

– Интересно, что там ищет этот парень? – сказал я, кивнув в направлении высокого плечистого мужчины простоватого вида, который медленно шел по противоположной стороне улицы, внимательно всматриваясь в номера на стенах домов. В руках он сжимал большой голубой конверт, который, очевидно, и должен был доставить по нужному адресу.

– Вы имеете в виду этого отставного сержанта морской пехоты? – спросил Шерлок Холмс, подойдя к окну.

«Самонадеянный позер! – продолжал мысленно негодовать я. – Знает ведь, что его нельзя проверить».

Не успел я это подумать, как человек, за которым мы наблюдали, заметив номер над крыльцом нашего дома, перебежал через дорогу. Через секунду раздался громкий стук в дверь, потом снизу послышался густой мужской голос и тяжелые шаги, поднимающиеся по лестнице. Дверь распахнулась.

– Письмо мистеру Шерлоку Холмсу, – сказал вошедший и протянул конверт моему другу.

Мне показалось, что подвернулся удобный случай сбить с зазнавшегося сыщика спесь. Наверняка он не думал, что все так обернется.

– Позвольте спросить, дружище, – обратился я к незнакомцу самым вкрадчивым голосом. – Кем вы работаете?

– Курьером, сэр, – грубовато произнес он. – Форму я пока отдал в починку.

– А кем вы были до этого? – спросил я, злорадно поглядывая на своего соседа.

– Сержантом, сэр. Королевский полк легкой морской пехоты. Ответ будете передавать? Нет? Хорошо, сэр.

Он щелкнул каблуками, попрощался на военный манер, вскинув руку, и вышел из комнаты.

Глава III

Тайна Лористонского сала

Признаюсь, став свидетелем такого наглядного примера практического применения теории моего товарища, я был ошеломлен. Моя оценка его аналитических способностей возросла неимоверно. Конечно, где-то в глубине сознания у меня еще теплилось подозрение, что все это было подстроено заранее, специально чтобы поразить меня, хотя какие цели мог преследовать Шерлок Холмс, втягивая меня в эту игру, оставалось за пределами моего понимания. Когда я перевел на него глаза, он уже успел прочитать письмо, его взгляд сделался отсутствующим, тусклым, что свидетельствовало о напряженной умственной работе.

– Как вам удалось это вычислить? – спросил я.

– Вычислить что? – раздраженно бросил Холмс.

– Ну как? То, что он – отставной сержант морской пехоты.

– У меня сейчас нет времени заниматься пустяками, – резко ответил мой сосед, но тут же с улыбкой добавил: – Прошу прощения за грубость. Вы прервали нить моих умозаключений… Но, пожалуй, даже вовремя. Так что, вы действительно не догадались, что этот мужчина – сержант морской пехоты?

– Нет, не догадался.

– Понять мне это было проще, чем сейчас объяснить вам, как именно я это понял. Если вас попросить объяснить, почему дважды два четыре, вы тоже столкнетесь с определенными трудностями, хотя вы вполне уверены в правильности результата. Даже через улицу я смог разглядеть большой голубой якорь, вытатуированный у него на тыльной стороне ладони. Это навело на мысль о море. Военная выправка и моряцкие бакенбарды. Значит, военный моряк. Вел себя он уверенно, как человек, который осознает собственную важность и привык давать указания. Вы не могли не обратить внимания на то, как он держал голову и размахивал тростью. Солидный, уважаемый мужчина средних лет. Его лицо… В общем, все эти признаки и указали мне на то, что он сержант.

– Просто поразительно! – воскликнул я.

– Ничего особенного, – скромно сказал Холмс, хотя по его лицу было видно, что мое удивление и нескрываемое восхищение ему приятны. – Я только что жаловался, что у нас перевелись настоящие преступники. Похоже, я ошибался… Взгляните!

Он передал мне письмо, доставленное курьером.

– Боже мой! – вскричал я, пробежав глазами записку. – Это ужасно!

В послании говорилось:

«Дорогой мистер Шерлок Холмс!

Сегодня ночью в доме номер три в Лористонском саду за Брикстон-роуд было совершено преступление. Наш патрульный примерно в два часа заметил в доме свет и, поскольку этот дом пустует, решил, что там что-то происходит. Он увидел, что дверь открыта, вошел в прихожую здания, из которого вывезена вся мебель, и обнаружил на полу тело прилично одетого мужчины. В кармане у мужчины лежали визитные карточки с надписью «Енох Джей Дреббер, Кливленд, Огайо, США». Следов ограбления нет. Непонятно, что послужило причиной смерти. Мы не знаем, как он попал в пустой дом. Все это дело представляется мне настоящей загадкой. Если у вас есть возможность, приезжайте по этому адресу, до двенадцати часов я буду там. В ожидании вашего ответа я пока оставляю здесь все status quo[27]. Если не сможете приехать, представлю более детальный отчет позже и буду очень благодарен, если вы поделитесь со мной соображениями по этому делу.

Искренне ваш, Тобиас Грегсон».

– Грегсон – самый умный из сыщиков Скотленд-Ярда, – заметил мой друг. – Он и Лестрейд – единственные светлые головы среди дураков. И тот, и другой сноровисты и энергичны, но обоим не хватает… выдумки, души, если хотите. Они привыкли действовать по старинке, к тому же точат зубы друг на друга. Знаете, они ревнивы, как девицы на выданье. Будет довольно смешно, если их обоих бросят на это дело.

Меня поразило, как спокойно он перемывает косточки своим коллегам-сыщикам.

– Нельзя терять ни секунды! – вскричал я. – Давайте я вызову вам кеб.

– Я не уверен, что поеду туда. Должно быть, я самый большой лодырь на свете… иногда бываю, потому что могу быть и довольно активным.

– Но почему? Ведь это как раз такой случай, которого вы дожидались.

– Дорогой друг, мне-то что от этого? Предположим, я распутаю это дело. Можете быть уверены, что все лавры будут пожинать Грегсон, Лестрейд и компания. Такова участь неофициального лица.

– Но он просит вас о помощи.

– Да. Грегсон понимает, что как сыщик он во сто крат хуже меня, и не боится мне в этом признаться. Только он скорее отрежет себе язык, чем расскажет об этом кому-нибудь другому. Но, если уж вам так хочется, можно и съездить. Проведу свое собственное параллельное расследование. Ничего не заработаю, так хоть посмеюсь над ними. Решено! Едем!

Холмс порывисто набросил пальто, что говорило о том, что энергичное начало возобладало в нем над безразличием.

– Надевайте шляпу, – велел он.

– Вы хотите, чтобы я поехал с вами?

– Да, если у вас нет других занятий.

Через минуту мы уже неслись в двуколке к Брикстон-роуд.

Утро было туманным, облачным, крыши домов окутывала серая дымка, похожая на зеркальное отражение грязных улиц внизу. Но мой друг пребывал в самом прекрасном расположении духа. Он всю дорогу рассуждал о кремонских[28] скрипках и о различиях между инструментами работы Страдивари и Амати. Я же сидел молча, поскольку пасмурная погода и не располагающий к веселью повод нашей поездки вогнали меня в тоску.

– Вас, похоже, не сильно интересует дело, которым вам предстоит заняться, – наконец заговорил я, прервав музыкальный экскурс Холмса.

– Я пока не располагаю фактами, – простодушно ответил он. – Непростительная ошибка строить теории, не имея на руках всех улик. Это может повлечь за собой неправильные выводы.

– Сейчас у вас появятся факты, – сказал я, махнув рукой в сторону показавшейся впереди улицы. – Это Брикстон-роуд А вот, если не ошибаюсь, и тот самый дом.

– Да, это он и есть. Кучер, остановите!

До дома оставалось еще ярдов сто, но Холмс настоял на том, чтобы дальше мы пошли пешком.

Всего в Лористонском саду было четыре дома, два обитаемых и два пустующих. Дом номер три выглядел неприветливо, даже зловеще. Он таращился на дорогу тремя рядами мрачных окон, черных и унылых. На замызганных стеклах то тут, то там катарактой выделялись приклеенные бумажки с надписью «Сдается». Редкий садик лишь кое-где давал о себе знать чахлой растительностью между домами и дорогой. Его пересекала узкая дорожка, представляющая собой раскисшую желтоватую смесь глины и гравия. Благодаря дождю, не прекращавшемуся всю ночь, вокруг было ужасно сыро. Сад окаймляла трехфутовая кирпичная стена с деревянной решеткой наверху. Тут же, прислонившись к ней плечом, стоял дюжий констебль[29], вокруг которого небольшой группкой толпились зеваки. Они с любопытством поглядывали в сторону дома, вытягивали шеи, надеясь рассмотреть, что происходит внутри.

Я думал, что Шерлок Холмс сразу направится к дому и с жаром примется за изучение обстоятельств загадочного дела, но он повел себя совершенно иначе. С безразличным видом, который в данных обстоятельствах я уже готов был принять за откровенный цинизм, он не спеша походил по тротуару, окинул взглядом землю, посмотрел на небо, потом на дома на противоположной стороне и на деревянную решетку. Покончив с осмотром, Холмс медленно двинулся по тропинке, точнее, по траве, растущей вдоль тропинки, к дому, при этом сосредоточенно всматриваясь в размокшую землю. Два раза остановился, причем один раз улыбнулся и удовлетворенно хмыкнул. На мокрой глинистой земле было множество следов, но я не мог понять, как он надеется что-то разобрать в этой каше, если все уже было перемешано снующими туда-сюда полицейскими. Впрочем, однажды я уже убедился, какой поразительной наблюдательностью обладал этот человек, поэтому не сомневался, что он видит под ногами много такого, что от меня было скрыто.

У дверей дома нас встретил высокий бледный мужчина с пшеничными волосами и записной книжечкой в руках. Завидев моего спутника, он бросился к нему, на ходу протягивая руку.

– Спасибо, что приехали! – воскликнул мужчина. – Я распорядился, чтобы тут ничего не трогали и оставили все как было.

– Кроме этого, – Холмс указал на истоптанную дорожку. – Стадо бизонов и то меньше бы наследило. Но я полагаю, Грегсон, прежде чем допустить такое, вы сами все там осмотрели и сделали собственные выводы?

– У меня было столько работы в доме, – уклончиво ответил сыщик. – Тут присутствует мой коллега, мистер Лестрейд. Я понадеялся, что он за этим проследит.

Холмс покосился на меня и многозначительно поднял брови.

– Если уж делом занимаются сразу два таких специалиста, как вы и Лестрейд, то привлекать к расследованию кого-то третьего, по-моему, просто не имеет смысла, – сказал он.

Грегсон, приняв замечание Холмса за чистую монету, довольно потер руки.

– Мне кажется, мы тут уже сделали все, что можно было сделать, – повеселевшим голосом сказал он. – Но преступление это необычное, а вы, я знаю, как раз такие и любите.

– Вы приехали в кебе?

– Нет, сэр.

– А Лестрейд?

– Тоже нет.

– Тогда давайте взглянем на комнату, – удивил нас нелогичным переходом Холмс и устремился внутрь дома. Сбитый с толку Грегсон пошел следом за ним.

Короткий запущенный коридорчик, с полом из голых досок, вел в кухню и кабинеты. В коридоре было две двери. Одна из них явно не открывалась как минимум несколько месяцев, вторая же вела в столовую, где и произошло загадочное событие. Туда-то Холмс и направился, а я последовал за ним с тяжелым чувством, которое всегда охватывало меня в присутствии смерти.

Это была большая квадратная комната, которая из-за полного отсутствия мебели казалась еще просторнее. На стенах – аляповатые бумажные обои в пятнах плесени. Кое-где они отсырели и кусками отваливались от стен, обнажая желтую штукатурку. Прямо напротив двери находился пышный, облицованный искусственным белым мрамором камин, казавшийся в этой пустой комнате чужеродным предметом. Бросалась в глаза недогоревшая красная восковая свеча на углу каминной полки. Единственное окно здесь было таким грязным, что проникающий через него свет казался серым и призрачным, обесцвечивая все вокруг. Впечатление усиливалось еще и тем, что все в доме было покрыто толстым слоем пыли.

Но все это я рассмотрел потом. В ту секунду мое внимание было привлечено к одиноко распростершемуся на дощатом полу страшному мертвому телу. Застывшие глаза были раскрыты и устремлены в выцветший потолок. Это был мужчина немного за сорок, среднего телосложения, широкоплечий, с жесткими вьющимися черными волосами и короткой, едва начавшей отрастать бородкой. На нем был добротный сюртук из плотной ткани, жилет, светлые брюки и сияющие белизной накладной воротничок и манжеты. Рядом с ним на полу я заметил начищенный до блеска цилиндр. Мужчина лежал, широко раскинув руки со стиснутыми кулаками, хотя нижние конечности его были крепко переплетены. Все это говорило о том, что он умирал в мучениях. Неподвижное лицо мертвеца было сведено судорогой от такого ужаса и, как мне показалось, ненависти, каких мне еще не доводилось видеть. Эта ужасная маска – низкий лоб, приплюснутый нос и сильно выступающая нижняя челюсть – делали его похожим на большую обезьяну. Неестественная поза только подчеркивала сходство. Я видел смерть в разных ее проявлениях, но никогда еще она не являлась мне в таком ужасном обличье, как в этом темном и грязном доме, находившемся рядом с одной из главных магистралей лондонского предместья.

Лестрейд, тощий и как всегда похожий на хорька, стоял рядом с дверью. Он поздоровался с нами, когда мы вошли.

– Это преступление наделает много шума, – заметил он. – Я такое вижу в первый раз, а я, знаете ли, стреляный воробей.

– И никаких зацепок? – спросил Грегсон.

– Ни единой, – уверенно ответил Лестрейд.

Шерлок Холмс подошел к трупу, присел и внимательно осмотрел тело.

– Вы уверены, что на теле нет повреждений? – спросил он, покосившись на многочисленные пятна и лужицы крови, которые были здесь повсюду.

– Совершенно! – одновременно воскликнули оба сыщика.

– Что ж, значит это кровь второго… Вероятно, убийцы, если здесь имело место убийство. Это напоминает мне дело о смерти фон Янсена в тридцать четвертом. Вы помните это утрехтское[30] дело, Грегсон?

– Нет, сэр.

– Покопайтесь в архивах… Очень вам советую. Ничто не ново в этом мире. Нечто подобное обязательно уже случалось раннее.

Пока Холмс говорил, его руки летали над телом, что-то ощупывали, прижимали, расстегивали, отворачивали, хотя в глазах сохранялось все то же отстраненное выражение, о котором я уже упоминал. Обследование прошло так быстро, что можно было только догадываться, насколько тщательным оно было. Наконец Холмс понюхал губы мертвеца и осмотрел подошвы лакированных кожаных туфель.

– Его не двигали? – спросил он.

– Нет, только слегка приподнимали, осматривая.

– Ну все, можно увозить в морг, – сказал Холмс. – Все, что можно было, я выяснил.

Грегсон сделал знак рукой, и в комнату вошли четверо полицейских. Они переложили труп на принесенные с собой носилки и вынесли. Когда приподнимали тело, откуда-то выпало и покатилось по деревянному полу кольцо. Лестрейд подобрал его и удивленно поднес к глазам.

– Что же это?! Выходит, здесь побывала женщина?! – воскликнул он. – Это женское обручальное кольцо.

Он протянул в нашу сторону раскрытую ладонь, на которой лежал маленький золотой кружочек. Все мы подошли к инспектору и стали рассматривать колечко, которое, несомненно, когда-то украшало пальчик невесты.

– Это усложняет дело, – нахмурился Грегсон. – Хотя его и так простым не назовешь.

– Вы полагаете? – обронил Холмс. – Ладно, хватит любоваться кольцом. Вы нашли что-нибудь в карманах у жертвы?

– Да, все лежит там, – сказал Грегсон и указал на горку предметов на одной из нижних ступенек лестницы. – Золотые часы, номер 97163, изготовленные Баро, Лондон. Золотая цепочка, очень тяжелая и массивная. Золотой перстень с масонской[31] эмблемой. Золотая булавка… в виде головы бульдога, глаза выполнены из рубинов. Визитница из русской кожи с карточками на имя Еноха Джей Дреббера из Кливленда, что соответствует инициалам Е. Д. Д. на носовом платке. Кошелька не было, но в карманах было найдено семь фунтов и тринадцать шиллингов[32]. Карманное издание «Декамерона» Боккаччо[33] с надписью «Джозеф Стэнджерсон» на титульном листе. Два письма… Одно на имя Е. Д. Дреббера, второе адресовано Джозефу Стэццжерсону.

– Адрес указан?

– Американская фондовая биржа, Стэнд… до востребования. Оба письма от пароходной компании «Гийон» и касаются отплытия из Ливерпуля. Совершенно очевидно, что этот бедняга собирался плыть в Нью-Йорк.

– Вы уже начали поиски этого Стэнджерсона?

– Сэр, я это сделал первым делом, – не без гордости сказал Грегсон. – Я сразу же разослал объявления во все газеты, и один из моих людей отправился на американскую биржу. Но он еще не вернулся.

– С Кливлендом связались?

– Сегодня утром телеграфировали.

– И как вы сформулировали запрос?

– Мы просто указали обстоятельства и написали, что будем рады любой информации, которая может оказаться полезной следствию.

– Может быть, какие-нибудь детали, которые показались вам особенно важными, вы оговорили отдельно?

– Я спросил про Стэнджерсона.

– И все? Это, по-вашему, ключ к раскрытию преступления? Или вы собираетесь еще раз телеграфировать?

– Я все сказал, сэр, – обиженным тоном произнес Грегсон.

Шерлок Холмс усмехнулся и уже хотел было что-то сказать, но тут в переднюю вбежал Лестрейд, который, пока мы разговаривали, сходил еще раз в комнату. Сыщик довольно и весьма энергично потирал руки.

– Мистер Грегсон, – объявил он, – я только что сделал важнейшее открытие. Если бы не я, никто бы ничего не заметил!

Глаза маленького человечка прямо-таки сияли от самодовольства, он был ужасно рад, что сумел обскакать своего коллегу, и явно с трудом сдерживал ликование.

– Вот, посмотрите! – воскликнул Лестрейд и, не дожидаясь нас, снова скрылся в комнате. Все последовали за ним. После того как из комнаты вынесли ее страшного обитателя, здесь стало намного легче дышать. – Встаньте сюда! Мне пришло в голову внимательно осмотреть стены. И что я вижу…

Лестрейд чиркнул спичкой по подошве ботинка и поднес ее к стене.

– Вот, полюбуйтесь! – торжествующе сказал он.

Я уже упоминал, что в комнате обои кое-где отстали от стен. В углу, на который указал Лестрейд, со стены свисал довольно большой кусок, а на его месте желтел квадрат оголившейся грубой штукатурки. Там кроваво-красными буквами было написано одно слово: «RACHE».

– Как вам такое? – вскричал детектив с видом конферансье, объявляющего неожиданный номер. – Надпись не заметили, потому что это самый темный угол во всей комнате. Никому просто не пришло в голову сюда заглянуть. Убийца написал это своей кровью. Видите этот след от капли крови, которая стекла по стене? Теперь мы знаем, что это не самоубийство. Почему надпись сделана именно в этом углу, спросите вы? Я отвечу. Видите на камине свечу? В момент совершения убийства он горел, и эта часть стены была наоборот самой освещенной во всей комнате!

– Ну хорошо, вы заметили надпись, но в чем же заключается ваше открытие? Вы догадались, что означает это слово? – спросил Грегсон, как будто не замечая возбуждения, охватившего его коллегу.

– Ну конечно! Тот, кто это писал, хотел изобразить на стене женское имя Рейчел[34], но не успел закончить, потому что его или ее спугнули. Помяните мои слова, когда дело будет раскрыто, выяснится, что в нем замешана женщина по имени Рейчел. Можете смеяться сколько душе угодно, мистер Шерлок Холмс. Вы, конечно, очень умны и проницательны, но даже вам не обойтись без такой старой ищейки, как я.

– Прошу прощения! – сказал мой друг, который неожиданно и громко рассмеялся, чем, судя по всему, задел самолюбие маленького человечка. – Конечно же, надо отдать вам должное, вы первый из нас обнаружили эту надпись, которая, как вы совершенно точно заметили, судя по всему, была сделана тем вторым, кто был здесь вчера ночью. Я пока еще не успел осмотреть всю комнату, но теперь, с вашего разрешения, этим и займусь.

Холмс достал из кармана рулетку, большое круглое увеличительное стекло на ручке и стал стремительно и бесшумно передвигаться по комнате, иногда останавливаясь, опускаясь на колени, один раз даже улегся на пол лицом вниз. Похоже, Холмса так захватило это занятие, что он даже забыл о нашем присутствии, потому что, не умолкая ни на секунду, что-то бормотал себе под нос, то и дело оглашая комнату радостными восклицаниями, вздохами, присвистами и азартными выкриками, свидетельствующими о том, что дело продвигается успешно, точно в соответствии с его расчетами. Мне он в ту минуту показался удивительно похожим на хорошо натасканную чистокровную гончую, которая носится по лесу, подвывая от нетерпения, пока снова не возьмет след. Больше двадцати минут Шерлок Холмс продолжал свои исследования, самым тщательным образом замеряя расстояния между какими-то отметинами на полу, которые я, как ни старался, так и не смог разглядеть. Несколько раз он прикладывал рулетку и к стенам. Я уже перестал надеяться, что смогу понять, что он там хотел высмотреть. В одном месте Холмс чрезвычайно осторожно поднял с пола комок серой пыли и положил его в отдельный пакетик. К начертанному на стене слову Шерлок Холмс приступил в самую последнюю очередь. Каждая буква была тщательно изучена через увеличительное стекло с максимальным вниманием. Покончив со словом, он удовлетворенно кивнул и спрятал в карман рулетку и лупу.

– Говорят, что гений – это терпение, – с улыбкой произнес он. – Это ужасное определение, но к работе детектива оно подходит полностью.

Грегсон с Лестрейдом наблюдали за работой своего коллеги-любителя с интересом, но и с некоторым презрением. Они явно не понимали того, что уже начало постепенно доходить до меня: любые действия Шерлока Холмса направлены на достижение совершенно определенных практических целей.

– Ну и что вы скажете? – в один голос спросили они.

– Знаете, мне не хочется лишать вас славы своим вмешательством, – с нескрываемой насмешкой заметил мой друг. – По-моему, вы и сами прекрасно справляетесь и не нуждаетесь в посторонней помощи. Если вы посчитаете нужным держать меня в курсе того, как продвигается ваше расследование, я буду рад оказать вам любую помощь, которая в моих силах. А пока я хотел бы побеседовать с констеблем, который обнаружил тело. Не могли бы вы назвать мне его имя и адрес?

Лестрейд заглянул в свою записную книжечку.

– Джон Рэнс, – прочитал он. – Сейчас он как раз не надежурстве. Его адрес Кеннингтон-парк Гейт, Одли-Корт, дом сорок шесть.

Холмс записал адрес.

– Пойдемте, доктор, – сказал он. – Проведаем этого молодца. Вам я могу дать один совет, – Шерлок Холмс повернулся к двум детективам. – Здесь было совершено убийство, и убийца – мужчина. Ищите человека ростом не ниже шести футов, в расцвете лет, у которого непропорционально маленькие для его роста ступни. Он носит тяжелые ботинки с квадратными носками и курит трихинопольские сигары[35]. Сюда он приехал вместе с жертвой в четырехколесном экипаже, в который была запряжена лошадь с тремя старыми и одной новой подковой на правом переднем копыте. Скорее всего, у убийцы красное лицо и очень длинные ногти на правой руке. Это не все приметы, но и они могут помочь вам.

Лестрейд и Грегсон недоверчиво переглянулись.

– Если вы знаете, как выглядит убийца, может быть, вы расскажете еще и как было совершено убийство? – спросил Грегсон.

– Отравление, – бросил Холмс и направился к двери. – Да, вот еще что, Лестрейд, – он остановился у двери и обернулся. – «Rache» по-немецки – «месть», так что не стоит тратить время на поиски мисс Рейчел.

Глава IV

Что поведал Джон Рэнс

Когда мы покинули Лористонский сад, был час дня. Мы с Шерлоком Холмсом зашли на ближайший телеграф, там он составил и отослал длинную телеграмму. Потом Холмс остановил кеб и назвал извозчику адрес, который дал нам Лестрейд.

– Самые ценные показания те, которые получены из первых рук, – сказал мой друг, когда мы тронулись в путь. – Вообще-то это дело для меня уже не представляет загадки, но все равно стоит собрать всю доступную информацию.

– Вы меня поражаете, Холмс, – сказал я. – Не может быть, чтобы вы были настолько уверены в своих выводах. Наверняка вы хотели просто покрасоваться перед сыщиками.

– Нет, ошибка исключена, – ответил он. – Когда мы приехали туда, я первым делом обратил внимание на следы кеба, которые остались рядом с тротуаром, хотя до вчерашней ночи дождя не было целую неделю. Чтобы оставить такие глубокие отпечатки, экипаж должен был простоять там всю ночь. Кроме того, там были и отпечатки копыт лошади. Контур подковы на одном из копыт просматривался намного четче, чем на остальных трех, значит эта подкова новая. Поскольку кеб стоял там, когда начался дождь, но наутро его уже не видели (это я выяснил у Грегсона), напрашивается вывод, что и убийца, и жертва приехали туда вместе.

– Да, пожалуй, – согласился я. – А как вы догадались о росте убийцы?

– Проще простого. В девяти случаях из десяти рост человека можно определить по длине его шага. Достаточно просто произвести некоторые подсчеты. Мне нет смысла сейчас утомлять вас цифрами. И в саду на мокрой земле, и в доме на пыльном полу было достаточно отпечатков подошв этого типа, чтобы определить длину его шага. К тому же у меня была отличная возможность проверить свои выводы. Когда человек пишет на стене, он инстинктивно поднимает руку на уровень глаз. Когда я увидел, что надпись сделана на высоте чуть больше шести футов, я окончательно убедился, что был прав.

– А возраст? – спросил я.

– Человек, который в состоянии без труда перескочить четыре с половиной фута, вряд ли окажется дряхлым стариком. Это длина лужи в саду на дорожке к дому, которую он перепрыгнул. Лакированные туфли обошли ее вокруг, а ботинки с квадратными носками просто перемахнули. В том, что я говорю, нет никакой тайны. Я просто применяю в обычной жизни некоторые из тех принципов наблюдения и дедукции, которые я отстаивал в своей статье. Что-нибудь еще вам непонятно?

– Длина ногтей и трихинопольские сигары.

– Надпись на стене была сделана указательным пальцем, смоченным в крови. Благодаря увеличительному стеклу я заметил, что рядом с буквами остались небольшие царапины, которые не могли бы там появиться, если бы у того, кто это написал, ногти были коротко подстрижены. С пола я подобрал немного пепла, темного, в виде хлопьев. Такой пепел дают только трихинопольские сигары. Видите ли, я специально изучал различные виды сигарного пепла… Даже написал монографию на эту тему. Могу с гордостью сказать, что я невооруженным взглядом различаю пепел как сигар, так и табака любых существующих производителей. Именно такие мелочи и отличают истинно талантливого сыщика от таких горе-профессионалов, как Грегсон и Лестрейд.

– А как вы узнали, что у убийцы красное лицо?

– А вот это было уже не так очевидно, хотя я совершенно уверен, что моя догадка окажется верной. Но пока еще рано об этом говорить.

Я провел рукой по лбу.

– Голова идет кругом. Чем больше думаешь об этом деле, тем загадочнее оно кажется, – заметил я. – Что заставило двоих мужчин – если второй был мужчиной, конечно – приехать ночью в этот пустой дом? Куда подевался кучер, который их привез? Как одному удалось заставить другого принять яд? Откуда взялась кровь? Какова причина убийства, если это не было ограбление? Как туда попало женское кольцо? И самое главное, зачем, прежде чем уйти, второй написал на стене немецкое слово «RACHE»? Должен признаться, я не в силах увязать все эти факты воедино.

Холмс одобрительно кивнул.

– Вы сейчас удивительно точно изложили все самые скользкие моменты этого дела, – сказал он. – Многое еще остается непонятным, хотя общая картина мне совершенно ясна. Что касается открытия бедного Лестрейда, то это всего лишь уловка, дешевая попытка направить следствие по ложному следу. Убийца хотел навести полицию на мысль о социалистах и тайных обществах. Надпись была сделана не немцем. «А», если вы заметили, написана на немецкий манер, но настоящие немцы всегда пишут обычную латинскую букву, поэтому можно суверенностью сделать вывод, что слово написано не немцем, а неумелым имитатором, который к тому же несколько перестарался. Он рассчитывал, что сыщики заглотнут наживку. Но я вам больше ничего не буду рассказывать, доктор. Вы же знаете, что если фокусник заранее объяснит свой трюк, никому не будет интересно на него смотреть. Я тоже не хочу раскрывать вам все методы своей работы, иначе вы станете считать меня самым обычным человеком.

– Такого не будет никогда! – горячо воскликнул я. – Вы возвели метод дедукции в ранг настоящей науки.

Мой друг прямо-таки зарделся от этих слов и от того, как искренне они были произнесены. Я давно заметил, что он радуется, когда хвалят его аналитические способности, как девушка, которой отпускают комплименты по поводу ее красоты.

– Могу вам еще кое-что сказать, – не удержался он. – Лакированные туфли и ботинки с квадратными носками приехали туда в одном кебе и к дому шли вместе, как закадычные друзья… может быть, даже под руку. Оказавшись внутри, они ходили по всей комнате… вернее, ходили ботинки, а туфли стояли на одном месте. Все это я определил по следам на пыльном полу. Расхаживая, убийца все сильнее возбуждался, это видно по тому, как увеличивался его шаг. Он все время говорил и постепенно довел себя до состояния бешенства. Потом случилась трагедия. Я рассказал вам все, что известно мне на данную минуту. Все остальное – лишь предположения и догадки. Впрочем, это и так неплохо для начала. Нам нужно поторапливаться, я хочу успеть на концерт оркестра Халле[36] – послушать Неруду-Норман.

Пока мы разговаривали, наш кеб громыхал по бесконечным грязным мостовым и унылым переулкам. Посреди самых глухих и мрачных трущоб мы неожиданно остановились.

– Одли-Корт, – извозчик указал на узкую щель между двумя кирпичными стенами. – Я вас здесь подожду.

Одли-Корт выглядел негостеприимно. Тесный проход вывел нас в миниатюрный квадратный дворик, вымощенный плитняком. Вокруг громоздились серые угрюмые дома. Мы прошли мимо стайки чумазых детишек, мимо развешенного на веревках выцветшего белья и подошли к дому номер сорок шесть. На двери красовалась медная табличка с выгравированной фамилией хозяина: Рэнс. Спросив мистера Джона Рэнса, мы узнали, что констебль отдыхает. Нас провели в маленькую гостиную – подождать, пока он спустится.

Наконец появился хозяин дома, явно недовольный тем, что его подняли с постели.

– Я все написал в отчете в управлении, – сказал он.

Холмс достал из кармана полсоверена[37] и задумчиво покрутил его в пальцах.

– Нам показалось, что лучше услышать рассказ из ваших уст, – сказал мой друг.

– О, я с удовольствием сообщу вам все, что знаю. – При виде золотого кружочка констебль переменился в лице.

– Просто расскажите своими словами, как все происходило.

Рэнс опустился на набитый конским волосом диван и напряженно сдвинул брови, как будто стараясь припомнить мельчайшие подробности.

– Начну с самого начала, – сказал он. – Смена у меня с десяти вечера до шести утра. На моем участке все было спокойно, только в одиннадцать в «Белом олене» была драка. В час ночи пошел дождь, и я встретил Гарри Мерчера… он на Холланд-грув дежурит… Ну, мы постояли с ним немного на углу Генриетта-стрит, поболтали о том о сем. Потом… около двух… дай, думаю, пройдусь по Брикстон-роуд, проверю, все ли там тихо. Только зря я туда ходил, потому что грязи там по колено, да и не было ни души, лишь раза два кеб мимо меня проехал. В общем, иду это я себе, думаю, что хорошо бы сейчас джина стаканчик пропустить для согрева, как вдруг вижу, в пустом доме свет в окне горит. Я-то знаю, что в обоих этих домах в Лористоне никто не живет, потому что хозяин там никак канализацию не починит. Последний квартирант умер от брюшного тифа. В общем, удивился я сильно, что там свет в окне горит, подумал, что-то тут неладно. Когда подошел к двери…

– Остановились и вернулись к калитке, – перебил его Шерлок Холмс. – Почему вы пошли обратно?

Рэнс подпрыгнул от удивления и ошеломленно уставился на моего друга.

– Да, так и было, сэр, – помолчав, сказал он. – Хотя ума не приложу, как вы об этом узнали. Понимаете, когда я подошел к двери, там было тихо, и вокруг никого, ну я и подумал, что хуже не будет, если я туда сунусь не один, а с кем-нибудь. Я ведь не боюсь никого, кто ходит по эту сторону могилы, но вдруг это тот последний жилец дома, который от тифа помер, пришел проверить, починили ли трубы? В общем, испугался я порядком, поэтому и вернулся к калитке, думал, может, фонарь Мерчера увижу, да позову его. Только ни Мерчера я не увидел, ни кого другого.

– На улице никого не было?

– Ни души, сэр, даже собак не было. Потом я все ж таки набрался смелости и вернулся к дому. Открыл дверь. Внутри было тихо, поэтому я пошел в комнату, в которой горел свет. Оказалось, это свеча на камине догорает… красная… В ее свете я и увидал…

– Да, мне известно, что вы увидели. Вы несколько раз обошли комнату, подошли к телу, присели, потом направились кдвери в кухню и попытались ее открыть, после этого…

Джон Рэнс вскочил с дивана. Его глаза округлились от страха и подозрения.

– Откуда вы знаете? Где вы там прятались?! – вскричал он. – Что-то вам уж слишком много известно.

Холмс рассмеялся и бросил на стол визитную карточку.

– Нет, нет, я не убийца, – сказал он. – Я один из охотников, а не волк. Мистер Грегсон и мистер Лестрейд вам это подтвердят. Прошу вас, продолжайте. Что вы делали потом?

Рэнс сел на диван, но виду него все еще был озадаченный.

– Я пошел обратно к калитке и стал свистеть в свисток.

Прибежал Мерчер и еще двое.

– На улице по-прежнему никого не было?

– Да, можно сказать, никого.

– Что вы имеете в виду?

Лицо констебля расплылось в улыбке.

– Можете мне поверить, я видел много пьяниц в своей жизни, – сказал он. – Но чтобы так напиваться!.. Был там один забулдыга, он даже не мог стоять ровно, держался рукой за решетку на стене и распевал во всю глотку какую-то песню про новое платье Коломбины[38] или что-то в этом духе. Если бы не стена, он бы свалился в грязь.

– Каков он был с виду?

Джона Рэнса, похоже, начало раздражать подобное внимание к этим совершенно не относящимся к делу мелочам.

– С виду пьян как сапожник, – сказал он. – Ночевать ему в участке, если бы у нас не было дел поважнее.

– Лицо… одежда… вы что-нибудь рассмотрели? – нетерпеливо перебил его Холмс.

– А то как же, мы же с Мерчером его даже к стенке прислонили, чтоб он в грязь не свалился… Высокий такой парень, рожа у него красная, подбородок был замотан…

– Достаточно! – вскричал Холмс. – Что с ним случилось потом?

– Не знаю, нам было не до него, – вконец разозлился полицейский. – Я думаю, ничего с ним не случилось, вернулся домой и отсыпается.

– Во что он был одет?

– В коричневое пальто.

– У него в руке не было хлыста?

– Хлыста? Вроде как не было.

– Наверное, он не взял его с собой, – пробормотал мой товарищ. – После этого мимо вас не проезжал кеб?

– Нет.

– Вот вам полсоверена. – Холмс положил на стол монету и поднялся. – Боюсь, Рэнс, вы всю жизнь будете ходить в констеблях. Голова дана для того, чтобы думать, а не в качестве украшения. Этой ночью вы могли заработать сержантские нашивки. Человек, который вчера был у вас в руках, – ключ к разгадке этой тайны. Именно его мы и разыскиваем. Можете не спорить, это так и есть. Пойдемте, доктор.

Мы вместе вышли из комнаты, оставив нашего осведомителя в скептическом расположении духа, но с несколько подпорченным настроением.

– Безмозглый тупица! – горячился Холмс, когда мы возвращались к себе. – Подумать только, иметь такой шанс и не воспользоваться им!

– Мне до сих пор не все понятно. Действительно, внешность этого человека подходит под описание второго участника ночных событий, которое выдали, но зачем ему нужно было возвращаться в дом? Ведь преступники так себя не ведут.

– Господи, кольцо! Он возвращался за кольцом! Если не удастся выйти на его след, нужно будет ловить его на кольцо. Он клюнет, доктор… Ставлю два к одному, что я поймаю его. Знаете, а я вам благодарен. Если бы не вы, я бы пропустил самое изящное из дел, которые мне приходилось распутывать. Давайте воспользуемся словом из лексикона художников и назовем его этюдом. Этюд в багровых тонах. Убийство багровой нитью вплетается в бесцветный клубок человеческой жизни, и наш долг распутать этот клубок, отделить багровую нить от остальных. Теперь – обедать и на концерт Неруды-Норман. Ее чувство темпа и владение смычком великолепны. Как там звучит эта вещица из Шопена, которую она так восхитительно играет: тра-ла-ла-лира-лира-лэй.

Откинувшись на спинку сиденья кеба, этот детектив-любитель принялся выводить рулады, я же задумался над тем, до чего многосторонним бывает человеческий разум.

Глава V

Кого к нам привело объявление

Утренний променад оказался слишком тяжелым испытанием для моего еще не окрепшего организма, так что ближе к полудню я чувствовал себя как выжатый лимон. Когда Холмс в одиночку отправился на концерт, я лег на диван и попытался задремать. Не получилось. Мой мозг был слишком возбужден всем происшедшим, так что в голову лезли самые необычные мысли и предположения. Стоило мне закрыть глаза, как мне тут же виделось страшное обезьяноподобное лицо убитого мужчины. Это лицо произвело на меня такое жуткое впечатление, что я поневоле начал испытывать чувство благодарности к тому, кто избавил мир от этого субъекта. Если по внешности можно судить о характере человека, то Енох Джей Дреббер из Кливленда был воплощением зла самого порочного характера. Однако я понимал, что законы равны для всех и порочность жертвы не может оправдать убийцу.

Чем больше я думал, тем маловероятнее мне казалось предположение моего друга об отравлении. Я припомнил, как Холмс обнюхивал губы жертвы, наверняка что-то навело его на эту мысль. Но, с другой стороны, если это не отравление, что же тогда послужило причиной смерти? Ведь на теле не было ни ран, ни следов удушения. И кроме того, чьей это кровью был забрызган весь пол? Следов борьбы не наблюдалось, и у жертвы не было оружия, которым он мог бы ранить противника. Я почувствовал, что, пока не будут найдены ответы на все эти вопросы, забыться сном не удастся ни мне, ни Холмсу. Его невозмутимый и самоуверенный вид убедил меня в том, что у него уже имеется версия, объясняющая все эти факты. Но о том, что это за версия, я не имел ни малейшего представления.

Холмс вернулся очень поздно, настолько поздно, что я догадался, что он успел побывать не только на концерте. Ужин был на столе как раз к его приходу.

– Это было восхитительно, – сказал Холмс, садясь за стол. – Помните, что по поводу музыки говорил Дарвин? Человечество научилось музицировать и воспринимать музыку намного раньше, чем говорить. Может быть, именно поэтому она имеет на нас такое воздействие. Очевидно, у нас в душах живут воспоминания о тех далеких временах, когда мир только начинал развиваться.

– Довольно смелое обобщение, – заметил я.

– Если человек хочет толковать процессы, охватывающие природу, его идеи и должны быть такими же всеобъемлющими, как сама природа, – ответил он. – Но что случилось? На вас лица нет. Это происшествие на Брикстон-роуд так расстроило вас?

– Честно говоря, да, – сказал я. – Хотя после Афганистана мои нервы могли бы быть и покрепче. В Майванде у меня на глазах рубили на куски моих товарищей, и то я не терял самообладания.

– Понимаю. Просто дело в том, что покров тайны стимулирует ваше воображение. Когда у вас не работало воображение, вы и не испытывали страха. Вечернюю газету читали?

– Нет.

– В ней довольно подробное описание этого происшествия. Не упомянуто только о том, что когда тело перекладывали на носилки, на пол упало женское обручальное кольцо. И очень хорошо, что они об этом не упомянули.

– Почему?

– Взгляните на это объявление, – сказал он. – Утром, когда мы вышли из дома на Брикстон-роуд, я разослал его во все газеты.

Холмс бросил на стол передо мной газету и указал, куда смотреть. Это было самое первое объявление в рубрике «Находки». «Сегодняутром на Брикстон-роуд, – говорилось в нем, – между таверной «Белый олень» и Холландгрув было найдено золотое обручальное кольцо. Обращаться на Бейкер-стрит 221-Б сегодня между 8 и 9 часами вечера. Спросить доктора Ватсона».

– Прошу прощения, что воспользовался вашим именем, – сказал Холмс. – Если бы я указал свое, кто-нибудь из этих болванов мог бы меня узнать и стал совать нос куда не следует.

– Ничего, – ответил я. – Только, если кто-нибудь обратится, кольца-то у меня нет.

– Ошибаетесь, есть, – усмехнулся он и протянул мне кольцо. – Это вполне подойдет. Почти не отличить.

– И кто, по-вашему, должен откликнуться на объявление?

– Человек в коричневом пальто, кто же еще… Наш краснолицый друг в ботинках с квадратными носками. Не придет сам, значит, пришлет помощника.

– Но он может посчитать, что это слишком опасно.

– Вовсе нет, если я правильно себе представляю суть этого дела. А у меня есть основания полагать, что этот человек пойдет на все, чтобы вернуть колечко. Я думаю, что он уронил его, когда наклонился над телом Дреббера, и сразу этого не заметил. Выйдя из дома, преступник обнаружил, что кольцо исчезло, и поспешил обратно, но там уже находилась полиция. Опять же по его вине: он забыл потушить свечку на каминной полке. Ему пришлось притвориться пьяницей, чтобы не вызвать подозрения своим появлением у калитки. А теперь поставьте себя на его место. Задним числом он мог решить, что кольцо выпало у него из кармана, когда он выходил на дорогу. Как он поступит в такой ситуации? Естественно, кинется просматривать в вечерних газетах объявления о находках. И естественно, не сможет не заметить мое. Он обрадуется. С чего бы ему заподозрить здесь ловушку? В его глазах не может быть никакой связи между найденным кольцом и убийством. Он придет. Обязательно. Не пройдет и часа, как мы его увидим.

– И что тогда?

– О, тут вы можете положиться на меня. У вас есть оружие?

– Мой армейский револьвер и несколько патронов к нему.

– Лучше будет почистить его и держать наготове. Это отчаянный человек. Хоть я и рассчитываю застать его врасплох, нужно быть готовым ко всему.

Я отправился в свою комнату и последовал совету моего друга. Когда я вернулся с заряженным револьвером в гостиную, со стола уже было убрано, а Холмс предавался своему любимому занятию – терзал скрипичные струны.

– Интрига закручивается, – сказал он, увидев меня. – Я только что получил ответ на свою американскую телеграмму. Мои суждения подтверждаются.

– То есть? – вырвалось у меня.

– Нужно будет купить новые струны для скрипки, – уклонился от ответа мой друг. – Спрячьте пистолет в карман. Когда придет преступник, разговаривайте спокойно. Остальное предоставьте мне. Не смотрите на него слишком напряженно, а то вспугнете.

– Уже восемь. – Я посмотрел на часы.

– Да, он явится с минуты на минуту. Приоткройте дверь. Так достаточно. Теперь вставьте ключ в замочную скважину с нашей стороны. Благодарю вас. Вчера на блошином рынке я купил интереснейшую старинную книгу… «De Jure inter Gentes»[39]… изданную на латинском языке в Льеже[40] в 1642 году. Когда был напечатан этот томик в коричневом переплете, голова Карла[41] еще крепко сидела на плечах.

– Кто издатель?

– Какой-то Филипп де Крой. На титульном листе сохранилась почти выцветшая чернильная надпись «Ex Libris Guliolmi Whyte»[42]. Интересно, что за человек был этот Уильям Вайт? Судя по почерку, какой-нибудь дотошный адвокат семнадцатого века. А вот, кажется, и наш гость.

В дверной звонок коротко позвонили. Холмс вскочил и бесшумно передвинул свое кресло ближе к двери. Мы услышали, как по коридору прошла служанка, потом щелкнула задвижка на входной двери.

– Доктор Ватсон здесь живет? – раздался четкий, но довольно сиплый голос. Ответа служанки мы не расслышали, но входная дверь захлопнулась и кто-то стал подниматься по лестнице. Причем шаги были какие-то неуверенные, шаркающие. Я заметил, что лицо моего друга удивленно вытянулось, когда он вслушивался в них. Тот, кого мы ждали, медленно прошел по коридору. В дверь негромко постучали.

– Войдите! – крикнул я.

Вслед за моим приглашением дверь отворилась, но вместо злобного громилы в гостиную прихрамывающей походкой вошла очень старая, вся в морщинах женщина.

На какое-то время ее, похоже, ослепил яркий свет. Сделав реверанс, она замерла на месте и стала щуриться на нас подслеповатыми глазами, нервно шаря в кармане дрожащими пальцами. Я взглянул на своего друга, но его лицо сделалось таким несчастным, что мне пришлось собрать всю силу воли, чтобы сохранить спокойствие.

Старуха извлекла из кармана вечернюю газету и ткнула пальцем в наше объявление.

– Я по этому объявлению, джентльмены, – сказала она и снова сделала реверанс. – Это вы нашли золотое колечко на Брикстон-роуд? Это моей девочки, Салли, она все-то годик как замуж вышла. Муж ее стюардом на корабле плавает. Вернется вот, а она без кольца. Что он подумает? Страх один! Характер-то у него и так не сахар, а уж когда выпьет!.. Если вам все обрассказать надо, я могу. Она ведь вчера в цирк пошла с…

– Это ее кольцо? – спросил я и показал кольцо.

– Слава тебе господи! – всплеснула руками старуха. – Вот Салли-то обрадуется! Ее это колечко, ее.

– Позвольте узнать ваш адрес, – сказал я и взял в руки карандаш.

– Хаундсдитч[43], Дункан-стрит, тринадцать. Далеко от вас-то.

– Чтобы добраться от Хаундсдитч к любому из цирков, не нужно выходить на Брикстон-роуд, – напряженным голосом вставил Холмс.

Старуха повернулась и внимательно посмотрела на него маленькими воспаленными глазками.

– Джентльмен спросил мой адрес, – прошамкала она. – Салли-то моя живет в Пекхэме, на Мэйфилд-стрит, в доме номер три.

– А ваша фамилия?

– Сойер моя фамилия… ее – Деннис. Супруга ее Томом Деннисом зовут. Так вообще он мужчина ничего, порядочный, умный… пока в плавании. И на корабле его уважают. Но когда он на берег сходит, сразу кдевкам-то и бежит, или по кабакам шляется…

– Вот ваше кольцо, миссис Сойер, – прервал я ее излияния, повинуясь сигналу Холмса. – Я не сомневаюсь, что оно принадлежит вашей дочери, и очень рад, что могу вернуть его законной владелице.

Мне еле удалось спровадить рассыпавшуюся в благодарностях старуху. Как только за ней закрылась дверь и послышались шаркающие шаги вниз по лестнице, Шерлок Холмс вскочил и бросился в свою комнату. Через пару секунд он появился вновь, но был уже в длинном просторном пальто и шарфе.

– Я пойду за ней, – торопливо бросил он. – Она наверняка заодно с убийцей и выведет меня к нему. Дождитесь меня.

Не успела за нашей посетительницей захлопнуться входная дверь, как Холмс слетел вниз по лестнице. Выглянув в окно, я увидел, как старуха ковыляет на другую сторону улицы, а ее преследователь не сводит с нее глаз, держась на расстоянии.

– Одно из двух, – подумал я. – Либо вся его теория ошибочна, либо сегодня тайна будет разгадана.

Холмс мог и не просить меня дожидаться его, поскольку я понял, что не смогу заснуть, пока не узнаю, чем закончилось его приключение. Из дома он вышел около девяти. Я понятия не имел, когда он вернется, но засел с трубкой за «Vie de Boheme»[44] Анри Мюрже[45], надеясь, что шелест страниц отвлечет меня от тревожного ожидания. В десять часов я услышал торопливые шаги – это в свою комнату прошла служанка, очевидно, собираясь ложиться спать. В одиннадцать за моей дверью раздалась более степенная поступь квартирной хозяйки, которая направлялась к себе, скорее всего с той же целью. Было уже почти двенадцать, когда мой обострившийся слух уловил, как в замочной скважине щелкнул ключ моего друга. С первого взгляда на Холмса я понял, что на этот раз ему не повезло. На его лице боролись веселье и досада. Наконец верх взяла веселость, и он беззаботно рассмеялся.

– Только бы в Скотленд-Ярде об этом не узнали! – воскликнул он и плюхнулся в кресло. – Я столько раз над ними подтрунивал, что они мне этого не спустили бы. Я могу смеяться только потому, что знаю, что все равно рано или поздно отыграюсь.

– Что, что же произошло?

– Ладно уж, и вы посмейтесь надо мной. Эта заботливая матушка какое-то время ковыляла по улице, потом начала хромать, как будто натерла ногу. Наконец вовсе остановилась и кликнула проезжающий мимо кеб. Я решил, что нужно подойти поближе, чтобы услышать адрес, но оказалось, что можно было и не рисковать, она назвала его так громко, что было, наверное, слышно и на другой стороне улицы. «Езжай в Хаундсдитч, на Дункан-стрит, к тринадцатому дому», – крикнула она, когда умостилась на сиденье. Все это выглядело довольно естественно, и я, ничего не подозревая, уселся на задок кеба, чтобы прокатиться вместе с ней. Это особое искусство, которым просто обязан владеть каждый сыщик. В общем, ехали мы без остановкидо самой Дункан-стрит. Я спрыгнул, когда мы подъезжали к тринадцатому дому, и пошел дальше по улице, изображая обычного прохожего, который вышел прогуляться перед сном. Я видел, как кеб остановился. Извозчик даже соскочил с козел и открыл дверцу кеба, чтобы бедной старушке удобней было выходить. Но оттуда никто не вышел! Когда я приблизился, извозчик озадаченно смотрел на пустое сиденье и при этом сыпал такими отборными ругательствами, которых я еще в жизни не слышал. В кебе никого не было, и, боюсь, этот парень очень не скоро получит свои честно заработанные деньги. Когда мы вместе с ним обратились за разъяснениями в тринадцатый дом, оказалось, что там проживает весьма почтенный обойщик по имени Кезвик и ни про каких Сойеров или Деннисов там никогда и слыхом не слыхивали.

– Неужели вы хотите сказать, – изумленно воскликнул я, – что эта немощная старуха, которая с трудом стояла на ногах, выпрыгнула из движущегося кеба, и ни вы, ни извозчик этого не заметили?!

– Старуха! Как бы не так! – уже раздраженно сказал Шерлок Холмс. – Это мы с вами немощные старухи, потому что дали обвести себя вокруг пальца. Это наверняка был молодой мужчина, и к тому же весьма проворный, да еще и отличный актер. Просто удивительная находчивость! Наверняка он заметил слежку и таким образом отделался от меня. Это доказывает, что тот, кого мы ищем, вовсе не так одинок, как мне казалось раньше. У него есть друзья, готовые ради него пойти на риск. Но доктор, у вас усталый вид! Послушайтесь моего совета, ложитесь спать.

Я и вправду очень устал за день, поэтому охотно подчинился его указанию. Я оставил Холмса в кресле у тлеющего камина и потом еще долго слушал тихую, печальную мелодию, которую мой друг играл на скрипке. Я понимал, что это странное дело не дает ему покоя.

Глава VI

Тобиас Грегсон показывает, на что способен

На следующий день все газеты пестрели заголовками о «Брикстонской загадке», как окрестили это дело журналисты. В каждой был подробный отчет о происшедшем, а некоторые даже посвятили этой теме свои передовицы. Из них я узнал для себя кое-что новое. До сих пор я храню у себя многочисленные выписки и вырезки из газет, относящиеся к этому делу. Вот краткое изложение некоторых из них.

«Дейли телеграф»[46] отмечала, что в истории преступлений мало найдется случаев, которые были бы столь же загадочны, как это. Немецкое имя жертвы, полное отсутствие мотивов убийства, зловещая надпись на стене, – все указывало на то, что преступление было совершено политическими эмигрантами и революционерами. Социалисты имеют весьма разветвленную сеть организаций в Америке, и убитый, несомненно, каким-то образом нарушил их неписаные законы, за что и был выслежен и казнен. Упомянув германский фемгерихт[47], aqua tofana[48], карбонариев[49], маркизу де Бренвилье[50], теорию Дарвина[51], принципы Мальтуса[52] и убийства на Рэтклифф-хайвей, автор закончил статью критикой правительства и призывом внимательнее присматриваться к иностранцам, приезжающим в Англию.

«Стандарт»[53] посетовала на то, что всплеск подобных проявлений беззакония обычно приходится на правление либерального правительства. Причину этого «Стандарт» усматривала в нестабильности, вызывающей брожение в умах масс и, как следствие, упадок всевозможных авторитетов и неуважение к закону. Убитый американец несколько недель прожил в «Метрополе», потом снимал меблированный номер в пансионе мадам Шарпантье на Торки-террас на юге Лондона, в районе Камберуэлл. В поездках его сопровождал личный секретарь, мистер Джозеф Стэнджерсон. Они попрощались с хозяйкой дома во вторник, четвертого числа сего месяца, и отправились на вокзал Юстон, сказав, что собираются сесть на экспресс до Ливерпуля. Впоследствии их видели вместе на платформе. Больше о них ничего не было известно, до тех пор пока тело мистера Дреббера не было обнаружено в пустом доме на Брикстон-роуд, улице, которая находится в совершенно другом районе города. Как оно туда попало и что явилось причиной смерти, пока остается загадкой. Также ничего не известно и о местопребывании мистера Стэнджерсона. К счастью, над делом работают лучшие сыщики Скотленд-Ярда, мистер Лестрейд и мистер Грегсон, которые, несомненно, скоро прольют свет на это загадочное преступление.

«Дейли ньюс»[54] подчеркнула, что это преступление относится к разряду политических. Деспотизм и непримиримое отношение к либерализму, характерные для континентальных правительств, привели к тому, что к нашим берегам хлынул поток людей, которые могли бы стать образцовыми гражданами, если бы не их суровое прошлое. В кругу этих людей существует строжайший кодекс чести, любое нарушение которого карается смертью. Необходимо приложить все усилия, чтобы найти секретаря, Стэнджерсона, и подробно выяснить, какой образ жизни вел убитый. Большим шагом к раскрытию преступления стало то, что наконец был установлен адрес, по которому проживал мистер Стэнджерсон… И эта заслуга целиком принадлежит мистеру Грегсону из Скотленд-Ярда.

Мы с Шерлоком Холмсом читали эти статьи за завтраком, и моего друга они, похоже, порядком позабавили.

– Ну, что я вам говорил! Что бы ни случилось, стричь купоны будут Лестрейд с Грегсоном.

– Кто знает, как все повернется!

– Да бросьте вы, им все равно. Если убийцу поймают, это произойдет «благодаря их усилиям»; если ему удастся ускользнуть, это будет «вопреки ихусилиям». В любом случае они остаются в выигрыше, а я в проигрыше. Что бы они ни делали, на них всегда будут смотреть как на героев. «Un sot trouve toujours un plus sot qui l'admire»[55].

– Что это? – воскликнул я, так как в эту секунду в прихожей и на лестнице раздался топот множества ног, сопровождаемый громкими недовольными возгласами нашей хозяйки.

– Это бейкерстритское подразделение оперативного отдела полиции, – мрачно усмехнулся мой товарищ. Не успел он закрыть рот, как в нашу гостиную ворвалась орава грязных уличных оборвышей.

– Смирно! – по-военному крикнул Холмс, и все шестеро гаврошей[56] выстроились в линию и замерли, словно изваяния. – В следующий раз пришлете Виггинса с рапортом, остальные пусть ждут у входа. Ну что, Виггинс, нашли?

– Нет, сэр, не нашли, – отозвался один из мальчишек.

– Плохо. Впрочем, я особенно и не надеялся. Продолжайте работать, пока не найдете. Вот ваш гонорар, – он вручил каждому по шиллингу. – Можете идти. В следующий раз жду вас с лучшим результатом.

Холмс махнул рукой, и мальчишки крысиной стайкой бросились вниз по лестнице. В следующую секунду их голоса были слышны уже на улице.

– От одного такого оборванца больше проку, чем от дюжины полицейских, – заметил мой друг. – При виде официального представителя власти да еще в форме люди обычно закрываются в себе и молчат как рыбы. Но эти мальцы куда хочешь пролезут, услышат и разузнают все. К тому же все они смышленые ребята, им не хватает только организованности.

– Вы наняли их для брикстонского дела? – спросил я.

– Да, они должны мне помочь кое-что выяснить. Это лишь вопрос времени. О, я вижу, сейчас нас будут изумлять последними новостями! Вон идет Грегсон, довольный как кот. Наверняка он направляется к нам. Да, подходит к нашей двери. Вот и он.

В эту секунду бешено зазвонил дверной колокольчик, и снова на нашей лестнице раздались торопливые шаги. Это светловолосый инспектор, перепрыгивая через три ступеньки, взбежал к нашей гостиной и распахнул дверь.

– Дружище, – закричал он, хватая Холмса за вяло протянутую руку, – поздравьте меня! Я полностью распутал это дело, теперь уж мне все ясно как божий день.

Мне показалось, что по лицу моего друга скользнула тревожная тень.

– Вы хотите сказать, что напали на след убийцы? – спросил он.

– Ха-ха! Какой там след! Мы сцапали преступника! Сейчас он сидит у нас в отделении под замком.

– И кто же это?

– Артур Шарпантье, младший лейтенант Королевского флота, – победоносно объявил Грегсон, при этом важно надулся и потер пухлые руки.

Шерлок Холмс облегченно вздохнул и позволил себе улыб нуться.

– Сядьте, Грегсон, возьмите сигару, – сказал он. – Нам с Ватсоном чрезвычайно любопытно узнать, как вам это удалось. Хотите виски с содовой?

– Не откажусь, – с готовностью кивнул сыщик. – Последние день или два меня совершенно вымотали. Не в физическом смысле, конечно, я имею в виду психологически. Вы должны понять меня, мистер Шерлок Холмс, мы же с вами люди, работающие головой.

– Весьма польщен, – холодно обронил Холмс. – Лучше расскажите, как же вы добились таких успехов.

Детектив удобно умостился в кресле и не спеша, явно наслаждаясь моментом триумфа, раскурил сигару. Потом неожиданно хлопнул себя по ноге и сложился пополам от смеха.

– Самое смешное то, – ему с трудом удавалось вставлять слова между приступами хохота, – что этот болван Лестрейд… который считает… себя таким умным… пошел по совершенно неправильному пути! Он ищет секретаря Стэнджерсона, который к преступлению-то вообще не имеет никакого отношения. Не сомневаюсь, что Лестрейд его уже поймал.

Эта мысль показалась Грегсону такой забавной, что он засмеялся пуще прежнего, даже закашлялся.

– А как же вы вышли на след?

– Сейчас! Сейчас расскажу, – наконец стал успокаиваться он. – Доктор Ватсон, разумеется, это строго между нами. Во-первых, нам пришлось выяснить прошлое нашего американца. Кое-кто закинул бы крючок в виде объявления в газете и стал дожидаться, пока на него клюнет рыбка, кое-кто понадеялся бы на то, что политические партии заходят поделиться информацией, но Тобиас Грегсон так работать не привык. Помните цилиндр рядом с телом жертвы?

– Помню, – отозвался Шерлок Холмс. – Изготовлено в мастерской «Джон Андервуд и сыновья» на Камберуэлл-роуд, сто двадцать девять.

Грегсон тут же переменился в лице. Он изумленно уставился на Холмса.

– Не думал, что вы на это обратили внимание. Вы там побывали? – осторожно спросил он.

– Нет.

– Ха! – Лицо Грегсона снова расцвело. – Не стоит отмахиваться от шанса, который подбрасывает тебе судьба. Даже если это какая-нибудь мелочь.

– Для великого разума не существует мелочей, – нравоучительно произнес Холмс.

– Да. В общем, я поехал к этому Андервуду и спросил у него, продавал ли он цилиндр такого размера и вида. Он заглянул в свои книги и сразу же наткнулся на нужную запись. Эта шляпа была выслана мистеру Дребберу, проживающему в пансионе Шарпантье на Торки-террас. Так я узнал его адрес.

– Умно… Весьма умно! – еле слышно пробормотал Шерлок Холмс.

– Потом я наведался к мадам Шарпантье, – продолжил детектив. – Видели бы вы, как она побледнела, как затряслась от волнения. С ней была ее дочь… Очень милая девушка. Когда я стал задавать вопросы, у мадемуазель Шарпантье покраснели глаза и задергались губы. Естественно, я это заметил и сразу же заподозрил, что тут дело нечистое. Вам, мистер Шерлок Холмс, наверняка знакомо это ощущение, когда ты явно чувствуешь, что напал на верный след… Когда тебя начинает колотить от волнения. «Вы слышали о смерти вашего жильца, мистера Еноха Джей Дреббера из Кливленда?» – спросил я у них. Мать кивнула, но продолжала молчать как рыба. А вот дочь расплакалась. У меня уже не было сомнений, что этим двоим что-то известно. «В котором часу мистер Дреббер вышел из вашего дома и направился на вокзал?» – продолжал спрашивать я. «В восемь часов, – ответила мадам Шарпантье и глубоко вздохнула, чтобы избавиться от волнения. – Его секретарь, мистер Стэнджерсон, сказал, что есть два поезда, один в девять пятнадцать, а другой в одиннадцать. Мистер Дреббер хотел успеть на первый». – «После этого вы его не видели?»

Когда я задал этот вопрос, женщина прямо-таки переменилась в лице. Лицо у нее стало белым, как бумага. Прошло несколько секунд, прежде чем мадам Шарпантье смогла ответить. И то она произнесла лишь короткое «Да», причем глухим, неестественным голосом.

Потом на какое-то время повисла тишина, но после заговорила дочь, на этот раз уже спокойно.

«Ложь еще никогда не доводила до добра, мама, – сказала она. – Будем откровенны с этим джентльменом. Да, мы видели мистера Дреббера еще один раз». – «Да простит тебя Господь! – выкрикнула тут мадам Шарпантье и даже всплеснула руками. Потом опустилась в кресло. – Ты погубила своего брата». – «Артур хотел бы, чтобы мы говорили только правду», – твердо сказала девушка. «Расскажите-ка мне все, что знаете, – сказал я. – Недосказанность хуже, чем молчание. К тому же вы не знаете, что известно нам». – «Это ты во всем виновата! – закричала на дочь мадам Шарпантье, но потом повернулась ко мне и сказала: – Я сама вам все расскажу, сэр. Только не подумайте, что я так переживаю, потомучто мой сын как-то замешан в этом ужасном преступлении. Артур ни в чем не виноват. Я боюсь лишь того, что в ваших глазах и в глазах других он может выглядеть преступником. Но этого просто не может быть, ведь у него такой характер прекрасный, такая профессия, а предки какие!» – «Лучше вам рассказать обо всем, что знаете, и в мельчайших деталях, – сказал я ей тогда. – Если ваш сын, как вы говорите, ни в чем не виноват, ему от этого хуже не будет». – «Алиса, оставь нас наедине, – велела она дочке, и та ушла. – Итак, сэр, – начала мадам Шарпантье, – я вообще-то не собиралась вам ничего рассказывать, но раз уж моя бедная дочь проболталась, у меня нет выбора. Я расскажу вам все и постараюсь не упустить ни малейшей детали». – «Вы приняли правильное решение», – сказал я. «Мистер Дреббер прожил у нас почти три недели. Они с мистером Стэнджерсоном, это его секретарь, путешествовали по континенту. У них на чемоданах были бирки со словом «Копенгаген», стало быть, последнюю остановку они сделали там. Стэнджерсон был мужчина тихий, даже замкнутый, прямая противоположность своего хозяина – у того были дурные привычки и прескверный характер. В первую же ночь у нас мистер Дреббер напился и стал буянить. Да и потом после двенадцати я его трезвым никогда не видела. Наши служанки на него очень жаловались, он постоянно к ним приставал и фамильярничал. Но хуже всего то, что скоро он стал вести себя подобным образом и с моейдочерью, Алисой. Несколько раз мистер Дреббер позволял себе делать такие намеки, которые она по своей наивности, слава Богу, еще не понимает. Однажды он даже схватил ее и обнял… Тогда его секретарь не выдержал и сделал ему замечание». – «Почему же вы терпели все это? – спросил я ее. – Вы же, наверное, имеете право выселить постояльца, когда захотите».

Вопрос мой, очевидно, попал в самую точку, потому что мадам Шарпантье тут же покраснела.

«Я бы выставила их в первый же день, – сказала она, – да только платили они фунт в день с каждого… это четырнадцать фунтов в неделю. А времена сейчас тяжелые… В общем, не поборола я искушения. Я ведь вдова, а знаете, сколько стоило сына на флот устроить? На деньги я и польстилась, терпела, сколько могла. Но последняя выходка переполнила чашу терпения, я и указала ему на дверь. Ну, он собрал вещи и съехал». – «Что было дальше?» – «У меня от сердца отлегло, когда их не стало. Сын как раз сейчас дома на побывке, но я ничего ему не рассказывала, потому что характер у него вспыльчивый и в сестре своей он души не чает. Когда я закрыла за ними дверь, у меня будто камень с души свалился. Но увы, не прошло и часа, как раздался звонок в дверь. Мне доложили, что это вернулся мистер Дреббер. Он был очень возбужден, к тому же успел порядком набраться. Он ворвался в комнату, где сидели мы с дочерью, и начал что-то там нести про пропущенный поезд. Потом он уставился на Алису и прямо у меня на глазах предложил ей уехать с ним. «Ты уже совершеннолетняя, – сказал мистер Дреббер, – запретить тебе никто не может. Денег у меня навалом, можем тратить их вместе. Про свою старушку не думай. Давай уедем прямо сейчас. Будешь жить как принцесса». Бедная Алиса так испугалась, что шарахнулась от него в сторону, но он схватил ее за руку и стал тащить к двери. Я закричала, тут же прибежал Артур, мой сын. Что там произошло, не знаю, потому что от страха я сжалась в комок и зажмурилась, слышала только страшные ругательства и шум драки. Когда я все-таки подняла голову, я увидела Артура, он стоял в дверях с палкой в руке и смеялся. «Вряд ли этот тип решится снова сюда сунуться, – сказал он. – Пойду-ка я за ним, посмотрю, куда он направляется». Артур схватил шляпу и выбежал на улицу. На следующий день мы узнали о загадочной смерти мистера Дреббера».

Последние слова дались миссис Шарпантье ох как нелегко. Она то и дело вздыхала и всхлипывала. К тому же вдова говорила так тихо, что я иногда с трудом разбирал слова. Хорошо, что я все записывал стенографическим способом, теперь можно не бояться ошибки.

– Поразительная история, – сказал Шерлок Холмс и зевнул, прикрывшись рукой. – Что же было потом?

– Когда миссис Шарпантье закончила, – продолжил рассказ Грегсон, – я понял, что все дело зависит от одного-единственного обстоятельства. Я посмотрел на нее по-особому (этот мой взгляд безотказно работает, когда я разговариваю с женщинами) и спросил, в котором часу ее сын вернулся домой. «Не знаю», – ответила она. «Не знаете?» – «Не знаю. У Артура свой ключ, он сам открыл дверь». – «Когда онпришел, вы уже спали?» – «Да». – «А во сколько вы легли?» – «Около одиннадцати». – «Выходит, вашего сына не было дома по меньшей мере два часа?» – «Выходит, так».

– «А может быть, четыре или даже пять часов». – «Да». – «Чем он занимался в это время?» – «Не знаю», – сказала она и побелела как полотно.

Естественно, все остальное было делом техники. Я установил местонахождение лейтенанта Шарпантье, прихватил с собой парочку полицейских и арестовал его. Представляете, когда я положил руку ему на плечо и сказал, чтобы он следовал за нами, он мне заявил: «Надо полагать, вы арестовываете меня по подозрению в убийстве этого выродка Дреббера». Мы еще даже не успели сказать, почему пришли за ним, и то, что он сам упомянул об этом, весьма подозрительно.

– Да, крайне подозрительно, – обронил Холмс.

– При нем даже была та палка, о которой упоминала его мать. Тяжеленная такая, твердая орясина из дуба.

– Так как же, по-вашему, происходило дело?

– Я считаю, что Артур Шарпантье следил за Дреббером до самой Брикстон-роуд. Там они снова сцепились, и Дреббер получил смертельный удар палкой, вероятно, в живот, поэтому-то на теле и не было следов. Ночь была сырая, на улицах никого. Шарпантье затащил мертвое тело в пустой дом. Что же касается свечи, крови, надписи на стене и кольца, все это – наивные попытки направить следствие по ложному следу.

– Грегсон, да вы просто молодец! – одобрительно воскликнул Холмс. – Право, Грегсон, вы растете прямо на глазах. Из вас выйдет отличный сыщик.

– Да, должен признать, я и впрямь довольно ловко распутал этот клубок, – не без гордости согласился детектив. – Правда, этот молодой человек захотел сделать заявление. Он сообщил, что какое-то время преследовал Дреббера, но тот его заметил, взял кеб и улизнул. По пути домой Шарпантье якобы встретил старого корабельного товарища и долго бродил с ним по городу. Когда его попросили назвать адрес этого товарища, он не смог дать вразумительного ответа. По-моему, все отлично сходится. Больше всего меня радует то, что Лестрейд с самого начала направился по ложному следу. Вот я посмеюсь, когда он… Ба! Да вот и он сам!

И действительно, в гостиную вошел Лестрейд, за разговором мы, должно быть, не услышали, как он поднимался по лестнице. Однако выглядел он не самоуверенным и раскованным как обычно, а наоборот – взволнованным и напряженным. Некоторая неаккуратность одежды усиливала это впечатление. Очевидно, он явился к Шерлоку Холмсу за консультацией, потому что при виде коллеги смутился и замер в нерешительности. Несколько секунд Лестрейд стоял посреди комнаты и мял шляпу, пока наконец не заговорил:

– Дело это весьма необычное… И очень запутанное.

– Вы действительно так считаете, мистер Лестрейд? – тут же торжествующе вскричал Грегсон. – Я так и думал, что вы придете к такому заключению. Вам удалось найти секретаря, мистера Джозефа Стэнджерсона?

– Секретарь, мистер Джозеф Стэнджерсон, – мрачно промолвил Лестрейд, – был убит сегодня в шесть часов утра в частной гостинице «Холидей».

Глава VII

Туман рассеивается

Все мы были буквально ошеломлены важной и неожиданной вестью, которую принес Лестрейд. Грегсон вскочил с кресла и залпом допил виски с содовой. Я молча посмотрел на Шерлока Холмса. Он сидел, плотно сжав губы и сдвинув брови к самой переносице.

– Стало быть, и Стэнджерсон, – пробормотал он. – Дело усложняется.

– Его и прежде нельзя было назвать простым, – проворчал Лестрейд, усаживаясь в кресло. – У вас тут, похоже, военный совет.

– А вы… а вы точно знаете, что он убит? – нерешительно спросил Грегсон.

– Я только что из его номера, – сказал Лестрейд. – Я первый обнаружил, что произошло.

– Точку зрения Грегсона на это дело мы уже знаем. – Холмс поднял глаза на Лестрейда. – Может быть, теперь вы поделитесь с нами, что видели и что предпринимали?

– Почему бы нет? – охотно согласился Лестрейд и поуютнее устроился в кресле. – Признаюсь честно, я считал, что именно Стэнджерсон был заинтересован в смерти Дреббера. Но последний поворот событий показал, что я ошибался. Я так увлекся своей версией, что полностью сконцентрировал силы на том, чтобы выяснить, что сталось с секретарем. Вечером третьего числа, примерно в полдевятого, их видели вместе на вокзале Юстон. В два часа ночи Дреббера обнаружили мертвым на Брикстон-роуд. Мне не давал покоя вопрос: чем занимался Стэнджерсон с восьми тридцати до времени совершения убийства и что делал после. Я по телеграфу отправил в Ливерпуль его приметы и предупредил, чтобы там обращали особое внимание на американские корабли. Потом я стал прочесывать все гостиницы и меблированные комнаты в районе Юстона. Видите ли, я решил, что если Дреббер со своим спутником расстались, то последний, скорее всего, не стал бы далеко ехать, а подыскал бы себе комнату на ночь где-нибудь возле вокзала, чтобы утром ближе было возвращаться.

– Они могли заранее договориться о месте встречи, – заметил Холмс.

– Оказалось, что так и было. Я весь вчерашний вечер ходил по гостиницам, но все попусту. Сегодня я продолжил поиски с самого раннего утра и где-то около восьми зашел в «Холидей», это на Литтл-Джордж-стрит. Когда я спросил, не проживает ли здесь мистер Стэнджерсон, мне тут же ответили, что да, проживает.

«Вы, должно быть, тот джентльмен, которого он ожидает? – спросили меня. – Он дожидается вас уже два дня». – «Где он?» – спросил я. – «У себя в номере, наверху, наверное, еще спит. Он просил разбудить его в девять». – «Я не стану ждать девяти, поднимусь прямо сейчас», – сказал я.

Мне казалось, что мое внезапное появление застанет Стэнджерсона врасплох и он от неожиданности о чем-нибудь проболтается. Тамошний чистильщик обуви вызвался проводить меня до номера на втором этаже в конце узкого коридора. Чистильщик довел меня до самой двери и пошел обратно, но тут я увидел нечто такое, от чего мне, ищейке с двадцатилетним стажем, сделалось дурно. Из-под двери вытекал ручеек крови, который струился по проходу и заканчивался небольшой лужей у плинтуса с другой стороны коридора. Я даже вскрикнул. На крик прибежал чистильщик. Увидев кровь, он сам чуть не лишился чувств. Дверь была заперта изнутри, но мы вместе навалились плечами и вышибли ее. Окно в комнате было раскрыто, под ним, скрючившись, лежал человек в ночной рубашке. Он был мертв, причем умер он довольно давно, потому что его конечности уже успели окоченеть. Когда мы перевернули его, чистильщик сразу узнал в нем того джентльмена, который, снимая у них номер, назвался Джозефом Стэнджерсоном. Причиной смерти послужил проникающий удар острым предметом в левый бок. Похоже, было задето сердце. А теперь самое странное. Что, по-вашему, мыувидели над телом?

Еще до того как прозвучал ответ Шерлока Холмса, я почувствовал, как у меня от ужаса все похолодело внутри.

– Слово «RACHE», написанное кровью.

– Верно, – преисполненным благоговейного страха голосом тихо сказал Лестрейд, и все мы на какое-то время замолчали.

Действия неизвестного убийцы выглядели последовательными, но необъяснимыми, и оттого казались еще более ужасными. Когда ядумал об этом преступлении, мне становилось не по себе, хотя могу сказать, что даже на поле боя я никогда не терял присутствия духа.

– Убийцу видели, – продолжил Лестрейд. – Мальчик, разносящий молоко, направляясь в молочную, проходил мимо переулка, который заканчивается тупиком за зданием гостиницы. Он заметил, что лестница, которая обычно лежала там на земле, была приставлена к стене и вела к одному из окон на втором этаже. Пройдя немного дальше, мальчик обернулся и увидел, как по ней спускается человек. Он спускался так открыто и спокойно, что мальчишка решил, будто это кто-то из служащих гостиницы, плотник или столяр. Он не стал его рассматривать, удивился только, что тот работает в такую рань. Мальчику показалось, что этот мужчина был высоким, с красным лицом, и на нем было длинное коричневое пальто. Должно быть, после убийства незнакомец еще какое-то время пробыл в комнате. Мы обнаружили следы крови в раковине, где он мыл руки, и на постельном белье, о которое он вытер нож.

Услышав описание убийцы, в точности совпадающее с предположением Холмса, я взглянул на своего друга. Но на лице его не отразилось ни восторга, ни удовлетворения.

– Вы не обнаружили в номере ничего такого, что могло бы помочь установить личность преступника? – спросил он.

– Ничего. В кармане у Стэнджерсона был бумажник Дреббера, но, похоже, у них это было принято, потому что финансами всегда занимался секретарь. Там было восемьдесят с лишним фунтов, но ничего не пропало. Не знаю, каковы мотивы этих убийств, но это явно не ограбление. Никаких бумаг или документов в карманах у жертвы не было, только телеграмма, отправленная из Кливленда около месяца назад: «Дж. X. в Европе». Имя отправителя указано не было.

– Больше ничего? – уточнил Холмс.

– Ничего существенного. На кровати – книга, которую убитый читал на ночь перед сном, в кресле – его трубка. Что еще? – напряг память Лестрейд. – На столе стоял стакан воды, на подоконнике лежала маленькая жестяная коробочка, в ней – две какие-то таблетки.

Шерлок Холмс возбужденно вскочил с кресла.

– Последнее звено! – ликующе вскричал он. – Дело раскрыто.

Оба сыщика изумленно уставились на него. Уверенным голосом мой товарищ пояснил:

– Теперь я держу в руках все нити, из которых состоял этот клубок. Конечно, кое-что еще предстоит уточнить, но все основные факты, с того момента, когда Дреббер и Стэнджерсон расстались на вокзале, до обнаружения тела последнего я представляю себе так же четко, как если бы видел все собственными глазами. И я вам это докажу. Скажите, вы не могли бы как-нибудь принести мне те таблетки?

– А они и сейчас при мне. – Лестрейд достал из кармана маленькую белую коробочку. – Я взял их, бумажник и телеграмму, чтобы отнести в полицейский участок. Вообще-то таблетки я захватил случайно, не придавая им значения.

– Дайте, – протянул руку Холмс. – Скажите, доктор, – он повернулся ко мне, – это похоже на обычные таблетки?

Действительно, на обычные пилюли, которые врачи прописывают своим пациентами, они похожи не были. Это были матово-серые кружочки, которые почти просвечивались на свету.

– Учитывая их легкость и прозрачность, можно сделать вывод, что они растворимы в воде, – высказал я свое мнение.

– Именно! – воскликнул Холмс. – А теперь не могли бы вы принести того несчастного больного терьера, которого наша хозяйка хотела вчера усыпить из жалости.

Я спустился на первый этаж, взял собаку на руки и принес в нашу гостиную. По сдавленному дыханию и мутным глазам было видно, что конец пса уже близок. Седая шерсть свидетельствовала о том, что он давно отжил свой собачий век. Я положил его на подушке на ковер.

– Сейчас я разделю одну из этих таблеток пополам, – сказал Холмс и, вооружившись перочинным ножом, воплотил слова в дело. – Одну из половинок мы положим обратно в коробочку для будущего исследования, а вторую поместим в бокал. Теперь нальем в него чайную ложку воды.

Как видите, наш друг, доктор Ватсон, совершенно прав. Таблетка тут же начала растворяться.

– Это, конечно, весьма занимательный опыт, – тоном человека, который подозревает, что его выставляют на посмешище, сказал Лестрейд, – но я не понимаю, какое отношение это имеет к смерти мистера Джозефа Стэнджерсона.

– Терпение, мой друг, терпение! Скоро вы убедитесь, что отношение самое непосредственное. Теперь я добавлю в бокал немного молока, чтобы микстура выглядела аппетитнее, и дадим ее собаке. Как видите, пес спокойно проглотил ее.

Холмс перелил содержимое бокала в блюдце и поставил его перед терьером, который тут же слизал белую жидкость. Шерлок Холмс действовал так уверенно, что все мы молча воззрились на животное в ожидании какого-нибудь неожиданного эффекта. Но ничего не происходило. Пес продолжал лежать на своей подушке и все так же тяжело дышал. Содержимое блюдца не изменило состояние терьера ни в лучшую, ни в худшую сторону.

Холмс вынул из кармана часы. Минута шла за минутой, но ничего не происходило. Выражение энтузиазма на лице моего друга сменилось сначала некоторым удивлением, потом досадой и раздражением. Он покусывал губы, барабанил пальцами по столу, в общем, вел себя как человек, снедаемый крайним нетерпением. Он так разволновался, что мне даже стало его жалко, но оба детектива иронически улыбались и явно не были огорчены неудавшимся опытом Холмса.

– Не может быть такого совпадения! – не выдержав, вскочил он и принялся нервно расхаживать по комнате. – Это просто невозможно! Я подозревал, что Дреббер был отравлен при помощи таблеток, и вот они обнаруживаются после смерти Стэнджерсона! Но оказывается, что они совершенно безвредны. Что это значит? Не может быть, чтобы все мои выводы оказались ошибочными. Это исключено! Но этой бедной собаке хуже-то не становится. А, я понял! Я понял!

Обрадовано вскрикнув, Холмс бросился к столу, на котором стояла коробочка, разрезал пополам вторую таблетку, растворил одну половинку в воде, снова добавил молока и поставил блюдце с этой смесью под нос собаке. Бедное создание едва успело опустить язык в жидкость, как по его телу прошла судорога, и оно рухнуло замертво, словно пораженное молнией.

Шерлок Холмс шумно выдохнул и вытер со лба пот.

– Надо быть увереннее в себе, – сказал он. – Мне стоило бы знать, что если факт идет вразрез с целой цепочкой логических выводов, то наверняка он имеет другое толкование. Одна из таблеток в этой коробочке содержала в себе смертельный яд, а вторая была совершенно безвредна. Мне следовало бы об этом догадаться еще до того, как они были найдены.

Последнее замечание меня просто поразило. Если бы я уже не привык доверять каждому слову своего друга, я бы посчитал, что у него не все в порядке с головой. Однако перед нами лежал мертвый пес, и это доказывало, что догадки Холмса совершенно верны. Я вдруг почувствовал, что туман, которым было окутано это дело у меня в голове, начинает потихоньку рассеиваться, и где-то в глубине сознания забрезжил робкий огонек истины.

– Вам это кажется странным, – продолжал Холмс, – потому что в самом начале расследования вы не поняли важность того единственно верного ключа к разгадке всей тайны, который был у вас перед носом. Мне же это удалось, и все, что происходило после, служило лишь подтверждением моей догадки, более того, было ее логическим продолжением. Поэтому то, что запутывало дело и ставило вас в тупик, для меня служило лишним доказательством правильности моих выводов и построений. В нашем деле нельзя ставить знак равенства между необычностью и загадочностью. Самое заурядное преступление порой оказывается очень сложным, и именно потому, что в нем нет никаких особенностей, ничего такого, за что можно было бы зацепиться и начать строить выводы. Это дело было бы несоизмеримо сложнее раскрыть, если бы тело жертвы было найдено не в доме, а где-нибудь на улице и без всех этих броских, outre[57] необычностей, которые придали ему характер таинственности. На самом деле эти странности не усложнили дело, а наоборот намного упростили.

Мистер Грегсон, который, слушая эту пространную тираду, нетерпеливо ерзал на месте, наконец не выдержал.

– Послушайте, мистер Холмс, – воскликнул он, – мы все знаем, что вы человек незаурядного ума, а ваши методы достаточно эффективны! Но сейчас нам нужны не ваши рассказы и поучения. Речь идет о задержании преступника. Я-то не тратил времени на болтовню, а делал дело, хоть и, как оказалось, ошибался, потому что молодой Шарпантье не мог быть причастным ко второму убийству. Лестрейд подозревал секретаря, Стэнджерсона, но вышло, что и он шел по ложному следу. Вы же изъясняетесь какими-то непонятными намеками, хотя явно знаете больше, чем мы. Настало время спросить прямо: что вам известно об этом деле? Вы можете назвать имя убийцы?

– Я согласен с Грегсоном, сэр, – вставил Лестрейд. – Мы попытались решить эту задачу, но у нас не вышло. За время, пока я нахожусь в этой комнате, вы уже несколько раз повторили, что теперь вам все понятно. Пора бы уже вам и с нами поделиться.

– Чем позже будет задержан убийца, – заметил и я, – тем больше у него шансов совершить новое злодеяние.

Подвергнувшись такому дружному давлению, Холмс явно заколебался. Он продолжал расхаживать по комнате, свесив голову на грудь и насупив брови, что свидетельствовало о напряженной работе мысли.

– Убийств больше не будет, – неожиданно остановился он и окинул нас взглядом. – В этом можно не сомневаться. Вы спросили, могу ли я назвать имя убийцы. Да, могу. Однако мало просто знать имя, гораздо труднее будет поймать этого человека. Но я надеюсь, что очень скоро мне удастся это сделать. У меня есть определенный план. В этом деле нужно быть предельно осторожным, поскольку наш противник – человек проницательный, ему нечего терять, и вдобавок у него есть сообщник, такой же умный, как и он сам. Шанс изловить убийцу существует до тех пор, пока он не догадывается, что кто-то сумел докопаться до истины. Если у него возникнут малейшие подозрения, он тут же изменит имя и растворится среди четырех миллионов жителей нашего огромного города. Не хочу вас обидеть, но я считаю, что преступник и его сообщник не по зубам полицейским служащим, именно поэтому я и не обращался к вам за помощью. Разумеется, если мне не удастся воплотить в жизнь свой план, я готов понести ответственность в полной мере. Пока что могу обещать, что, как только у меня появится возможность обратиться к вам, не боясь, что это навредит моему плану, я это сделаю.

Ни обещание Холмса, ни нелестные намеки в адрес уголовной полиции особой радости у Грегсона и Лестрейда не вызвали. Первый покраснел до корней своих пшеничных волос, а маленькие глазки второго заблестели от любопытства и возмущения. Но никто из них не успел ничего сказать в ответ, потому что в этот миг раздался стук в дверь и нашему взору явил свою скромную и нелицеприятную персону предводитель оравы уличных беспризорников, юный Виггинс.

– Сэр, – сказал он, убирая со лба прядь грязных волос, – внизу вас ждет кеб.

– Молодец, – похвалил его Холмс. – Почему в Скотленд-Ярде не пользуются этой новой моделью? – обратился он к сыщикам, доставая из выдвижного ящика стола стальные наручники. – Пружина в этой конструкции работает изумительно, они защелкиваются моментально.

– И на старую модель пока никто не жаловался, – произнес Лестрейд. – Дайте нам только добраться до преступника.

– Что ж, замечательно, – улыбнулся Холмс. – Я думаю, кебмен поможет мне с чемоданами. Виггинс, попросите его подняться.

Я удивился. Мой компаньон говорил так, словно собирался куда-то ехать, хотя до этого ни словом не обмолвился ни о какой поездке. В углу стояла небольшая дорожная сумка. Холмс вытащил ее на середину комнаты и, опустившись на колени, стал возиться с застежками. Как раз в эту минуту в гостиную вошел кебмен.

– Кебмен, не могли бы вы помочь мне с этим замком? – сказал Холмс, не поднимая головы.

Парень скорчил недовольную мину, но все же подошел и протянул к сумке руки. В ту же секунду раздался резкий щелчок, звякнул металл, и Холмс вскочил на ноги.

– Господа! – сверкая глазами, вскричал он. – Позвольте представить вам мистера Джефферсона Хоупа, это он убил Еноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона.

На все это ушло не больше секунды… Я даже не успел понять, что происходит. Но до сих пор я прекрасно помню выражение триумфа на лице Шерлока Холмса, его громкое восклицание, а также дикие, широко раскрытые от удивления глаза кебмена, который уставился на наручники, которые словно по волшебству оказались у него на запястьях. На какое-то время мы все словно превратились в статуи. Но тут плененный кебмен, взревев, вырвался из рук Холмса и бросился к окну. Он успел вышибить плечом стекло и раму, но Грегсон, Лестрейд и Холмс разом накинулись на обезумевшего человека и вцепились в него, как охотничьи собаки в оленя. Кебмена оттащили от окна, и началась ужасная свалка. Он боролся так отчаянно, что несколько раз ему удавалось сбросить с себя нас четверых. Казалось, что силы ему придает какой-то припадок неистовства. Разбитое стекло изрезало ему руки и лицо, но большая потеря крови нисколько не уменьшила его сопротивление. Только когда Лестрейду удалось схватить кебмена за шею и слегка придушить, он понял, что силы неравны. Но даже после этого мы не чувствовали себя в безопасности до тех пор, пока не связали его по рукам и ногам. Только после этого мы смогли перевести дыхание и утереть пот.

– Внизу стоит его кеб, – сказал Шерлок Холмс. – На нем и отвезем этого молодца в Скотленд-Ярд. А пока, джентльмены, – улыбнулся он, – хочу объявить, что с нашей маленькой тайной покончено. Теперь можете спрашивать. Я готов ответить на любые ваши вопросы.

Часть II

Глава I

Великая соляная пустыня

В самом сердце огромного Североамериканского континента раскинулась безводная неприветливая пустыня, которая много лет служила преградой на пути продвижения цивилизации. Все пространство от Сьерра-Невады до Небраски и от Йеллоустоун-ривер на севере до Колорадо на юге[58] занимает унылая и безмолвная территория. Но даже в этом безрадостном месте природа нашла способ проявить фантазию, разбросав по мрачной равнине высокие горы и накрыв их верхушки шапками снега. По извилистым каньонам здесь протекают бурные реки, есть и бескрайние поля, которые зимой белы от снега, а летом окрашиваются в серый цвет от соляной пыли. Однако все это выглядит одинаково неприветливо и тоскливо.

На этой бесплодной земле не живут люди. Племена поуни или черноногих[59] иногда пересекают ее в поисках новых мест для охоты, но даже самые отчаянные смельчаки стремятся как можно скорее выбраться отсюда, чтобы снова оказаться среди прерий. Где-то в низких кустах прошмыгнет койот, по небу медленно пролетит величавый гриф, да по темному ущелью протопает гризли в надежде отыскать хоть что-нибудь съестное среди голых скал, – вот и все обитатели здешних мест.

Во всем мире не сыскать такого унылого вида, который открывается с северного склона Сьерра-Бланка. Кругом, насколько хватает глаз, простирается огромная, плоская как стол равнина в щербинах соляных пятен и редких зарослей чапарали[60]. Горизонт топорщится длинной грядой неровных горных вершин, белых от снега. Но на всем этом огромном пространстве не увидишь ничего живого; здесь нет ничего, что наводило бы на мысль о жизни. В стальном небе не пролетит птица, ничто не шелохнется на пустой серой земле. Но самое главное, здесь царит тишина. Как ни прислушивайся, пустыня не отзовется ни звуком, ни тенью звука. Тишина. Абсолютная, всепоглощающая тишина.

Выше говорилось, что ничто в этой местности не наводит на мысль о жизни. Это не совсем так. Если присмотреться, со Сьерра-Бланка можно разглядеть извилистую дорогу, которая уходит в глубь пустыни и теряется где-то вдали. Дорога эта проложена колесами фургонов и ногами многих искателей приключений. Вдоль дороги виднеются белые точки, которые сверкают на ярком солнце, выделяясь на фоне выходящих из-под земли слоев серой солевой пыли. Подойдите, рассмотрите их хорошенько! Это кости. Некоторые огромные и прочные, другие небольшие и хрупкие. Первые – бычьи, вторые – человеческие. На полторы тысячи миль растянулся этот страшный караван из останков тех, кто не выдержал испытания дорогой.

Четвертого мая одна тысяча восемьсот сорок первого года на эту картину взирал одинокий странник. Выглядел он так, словно был порождением самой пустыни. Глядя на него, трудно было определить его возраст. Ему могло быть лет сорок, а могло быть и за шестьдесят. Изможденное лицо туго обтягивала коричневая и сухая как пергамент кожа, из-за чего отчетливо проступали все кости. Длинные и спутанные темные волосы и борода были в белых пятнах. Глаза запали и горели неестественным блеском, а рука, которой странник сжимал ружье, мало чем отличалась от руки скелета. Он стоял, опершись на оружие, но даже в таком состоянии высокий рост и широкая грудь указывали на то, что это человек сильный и выносливый. Худое лицо, одежда, мешковато болтающаяся на иссохшем теле… Понятно, почему он выглядел как дряхлый старик. Этот человек умирал… умирал от голода и жажды.

Больших трудов ему стоило спуститься вниз по склону ущелья и подняться на это небольшое плато в надежде увидеть хоть какой-нибудь источник воды. Но взору открылась лишь безбрежная соляная пустыня, окаймленная цепочкой неровных скал, на которой не было видно ни травы, ни деревьев, которые указали бы на наличие в этих краях влаги. Пустыня не оставила надежды на спасение. Странник обвел помутившимся взглядом широкий горизонт с востока на запад, посмотрел на север и понял, что его скитаниям пришел конец и что здесь, на этом голом утесе он и умрет.

– Что ж, какая разница где? Здесь или на пуховом матрасе через двадцать лет… – пробормотал он и сел в тени огромного валуна.

Прежде чем опуститься на землю, странник отшвырнул бесполезное ружье и снял с левого плеча большой узел, скрученный из серого платка. Похоже, поклажа была слишком тяжела для обессилевших рук, потому что мужчина отпустил ее, не донеся до земли, и узел довольно грузно шлепнулся на камни. Тут же из свертка раздался негромкий крик и показалось маленькое испуганное личико с необьжновенно яркими карими глазками и два крошечных, усеянных родинками сжатых кулачка.

– Больно же! – укоризненно произнес тонкий детский голосок.

– Я не хотел, – виновато проговорил мужчина, развязывая платок и помогая выбраться из него девочке лет пяти. В ее наряде (красивое розовое платьице с маленьким льняным фартучком и прелестные туфельки) чувствовалась заботливая рука матери. Девчушка была бледна и очень устала, но пухленькие ручки и ножки указывали на то, что она страдала меньше своего спутника.

– Ну что, все еще болит? – озабоченно спросил мужчина, видя, как она потирает затылок через густые золотистые локоны.

– Поцелуй, и все пройдет, – серьезно сказала девочка и повернулась к нему ушибленным местом. – Так мама делала. А где мама?

– Мамы нет, но я думаю, ты уже скоро с ней встретишься.

– А почему она со мной не попрощалась? – спросила девчушка. – Она всегда говорила мне до свидания, даже когда уходила к тете на чай. А теперь ее нет уже три дня. Тут так сухо. У нас не осталось ни воды, ни покушать?

– Нет, солнышко, у нас ничего не осталось. Нужно немного потерпеть, и все будет хорошо. Положи-ка голову мне на плечо, вот так, тебе будет намного удобнее. Не так-то легко говорить, когда у тебя губы словно два куска сухой кожи. Сдается мне, лучше рассказать тебе все как есть. Что это у тебя там?

– Какие красивые штучки! Ух ты! – возбужденно воскликнула девочка, подняв два куска слюды, и принялась их рассматривать. – Когда придем домой, я подарю их братику Бобу.

– Скоро ты увидишь вещи куда красивее, – пообещал мужчина. – Надо чуток подождать. Но я хотел рассказать тебе про… Помнишь, как мы уходили с реки?

– Конечно.

– Понимаешь, мы думали, что скоро выйдем к другой реке. Но где-то просчитались. То ли с компасом напутали, то ли с картой, в общем, к реке мы не вышли. Вода закончилась. Осталось совсем чуть-чуть, тебе хватит разок напиться, но мне…

– Нечем будет умыться, да? – вздохнула девочка, глядя на его грязное лицо.

– Да, и жажду утолить тоже. И потом я, как мистер Бендер (он первый не выдержал), и индеец Пит, а за ним миссис Макгрегор и Джонни Хоунс, а потом и твоя мать…

– Так мама тоже умерла! – закричала девочка, уткнулась лицом в фартучек и горько заплакала.

– Да, они все погибли, остались только ты и я. Потом я подумал, что, может быть, в этих краях есть вода, взвалил тебя на плечо, и мы пошли дальше вдвоем. Только, сдается мне, ошибся я. Теперь нам надеяться не на что!

– Что, мы тоже умрем? – Девочка подняла на спутника заплаканное личико и шмыгнула носом.

– Вроде того.

– Что же ты раньше не сказал-то? – радостно рассмеялась она. – Вот я испугалась! Конечно, раз мы скоро умрем, значит, я скоро и маму увижу.

– Конечно, милая моя.

– И ты тоже. Я расскажу ей, какой ты ужасно хороший. Я знаю, она встретит нас у ворот рая с большим кувшином воды и целой корзинкой гречишных пирожков, горячих, поджаренных с обеих сторон, как мы с Бобом любили. А скоро уже?

– Не знаю… Должно быть, скоро. – Мужчина не сводил глаз с горизонта на севере. У самого основания небесного свода показались три точки, которые, приближаясь, стремительно увеличивались в размерах. Очень скоро они приняли форму трех больших коричневых птиц. Подлетев, птицы стали кружить над головами странников и наконец уселись на скалы, высившиеся вокруг. Это были грифы, американские стервятники, вестники смерти.

– Смотри, индюки! – весело закричала девчушка, показала пальцем на зловещие фигуры и захлопала в ладоши, чтобы они взлетели. – Скажи, а это Бог создал эту землю?

– Ну конечно, кто же еще, – удивился неожиданному вопросу ее спутник.

– Нет, он создал землю в Иллинойсе, он создал Миссури[61], – продолжила девочка, – а здесь землю делал, наверное, кто-то другой. Потому что здесь не такхорошо получилось. Забыли налить воду и посадить деревья.

– Ты не хочешь помолиться? – неуверенным голосом спросил мужчина.

– Но ведь еще не вечер, – сказала девочка.

– Это не важно. Не важно, когда молиться, Он все равно услышит. Давай ту, которую ты читала каждый вечер в своем фургоне, когда мы ехали по прерии.

– А почему ты сам не помолишься? – удивленно спросила малышка.

– Не помню я молитв, – ответил он. – Последний раз я молился, когда был ростом в половину этого ружья. Но, должно быть, это никогда не поздно. Ты произноси молитву вслух, а я буду повторять за тобой.

– Тогда нам нужно встать на колени, – сказала девочка и начала расстилать на камнях платок. – Ты должен вот так сложить руки. Чтобы лучше читалось.

Если бы кто-нибудь кроме грифов наблюдал за ними в эту минуту, он бы подивился такой картине. На узком сером платке, тесно прижавшись друг к другу, сидели два странника, ребенок и бывалый, закаленный дорогой путешественник. И кукольное детское личико, и изможденное костлявое лицо мужчины были запрокинуты вверх, к безоблачной голубой выси, в искренней мольбе, обращенной к тому великому и всемогущему существу, которое взирает с небес и видит все и всех. Голоса, один тонкий и звонкий, второй густой и хриплый, взывали к милосердию и просили о прощении. Закончив молиться, мужчина и девочка опять уселись в тени валуна. Скоро девочка заснула, склонив голову на широкую грудь своего защитника. Какое-то время он сидел неподвижно, охраняя ее сон, но потом природа взяла свое. Три дня и три ночи он не позволял себе ни отдыха, ни сна. Усталые глаза начали закрываться, голова стала медленно опускаться все ниже и ниже, пока, наконец, наполовину седая борода не смешалась с золотистыми локонами его маленькой спутницы и мужчина не погрузился в глубокий сон без сновидений.

Если бы странник продержался без сна еще каких-нибудь полчаса, его глазам предстала бы удивительная картина. Далеко, у самого горизонта соляной пустыни, показалось облачко пыли, поначалу едва заметное, но постепенно становившееся все выше и шире, пока не превратилось в настоящую густую тучу, и тогда стало понятно, что его причиной может быть лишь одно – передвижение огромного скопления живых существ. В местах более плодородных наблюдатель пришел бы к выводу, что это движется одно из стад бизонов, которые пасутся в прериях. Но в этой безводной местности это было решительно невозможно. В вихре пыли, приближающемся к одинокой скале, на которой предавались отдыху двое измученных странников, сквозь дымку начали проступать силуэты вооруженных всадников и крытые парусиной закругленные крыши фургонов. Загадочное явление оказалось большим караваном, держащим путь на Запад. Но каким удивительным был этот караван! Когда его авангард достиг скалы, хвост каравана все еще был неразличим и терялся за горизонтом. Казалось, что всю бескрайнюю пустыню разделила на две части гигантская река, состоящая из фургонов и телег, мужчин, скачущих верхом и мужчин, идущих пешком, бесчисленныхженщин, несущих на себе тяжеленные свертки со скарбом, и детей, устало бредущих рядом с фургонами и высовывающихся из-под белых навесов. Это не был обыкновенный отряд переселенцев, скорее, какой-то народ в силу неких обстоятельств вынужден был искать себе новые земли для поселения. Такое скопление людей нарушило идеальное безмолвие пустыни гулом, грохотом и шумом голосов, скрипом колес, ржанием лошадей. Но даже этот шум был не в состоянии разбудить двух странников, спящих на скале.

Во главе колонны скакал десяток мужчин с хмурыми решительными лицами. Они были в грубых темных одеждах, у каждого было ружье. Достигнув скалы, они остановились и стали держать совет.

– Братья, к источникам нужно поворачивать направо, – сказал один, гладко выбритый мужчина с грубым разрезом рта и сильной проседью в волосах.

– Направо от Сьерра-Бланка… Значит, нужно добраться до Рио-Гранде[62], – возразил другой.

– Не бойтесь остаться без воды! – воскликнул третий. – Тот, кто смог высечь воду из скал, не оставит свой народ.

– Аминь! Аминь! – ответил на это дружный хор голосов. Они уже хотели продолжить путь, когда один из самых молодых и зорких мужчин удивленно воскликнул и показал вверх на возвышающийся над ними зубчатый утес. На его вершине на фоне серых камней ярко выделялась розовая точка. Тут же всадники натянули поводья, выхватили пистолеты, сдернули с плеч ружья, и на помощь авангарду галопом прискакали несколько десятков всадников.

– Краснокожие! – зашумел отряд.

– Здесь не может быть много индейцев, – сказал старший из мужчин, судя по всему, главный. – Мы уже покинули землю поуни, другие племена живут только за большими горами.

– Позволь мне сходить и узнать, что это, брат Стэнджерсон, – обратился к нему один из отряда.

– Я тоже пойду! И я! – подхватили другие голоса.

– Оставьте лошадей внизу, мы будем ждать вас здесь, – велел старший. В считанные секунды молодые люди спешились, привязали коней и стали взбираться по крутому склону, на верху которого находился заинтересовавший их предмет. Они передвигались проворно и бесшумно, к тому же уверенно и ловко, как опытные разведчики. Те, кто остался внизу, наблюдали, как они перебирались с камня на камень, пока наконец не достигли вершины. Первым на скалу поднялся тот молодой человек, который и поднял тревогу. Неожиданно те, кто следовал за ним, заметили, как он всплеснул руками, словно увидел нечто поразительное. Когда и они поднялись наверх, картина, открывшаяся их глазам, произвела на них такое же впечатление.

На небольшом плато, которым заканчивался отвесный склон, одиноко стоял огромный валун. Под камнем, прислонившись к нему спиной, сидел человек с длинной бородой и резкими чертами лица, необыкновенно худой. По его расслабленной позе и ровному дыханию было понятно, что он спит. Рядом с ним лежала девочка. Она обвила своими ручками коричневую жилистую шею мужчины, склонив голову ему на грудь. Золотистые волосы малышки рассыпались по его вельветовой куртке. Розовые губки девочки были приоткрыты и обнажали ровный ряд белоснежных зубов. На детском личике играла безмятежная улыбка. Странно было видеть пухлые белые ножки малышки, в чистых белых носочках и изящных туфельках с блестящими застежками, рядом с длинными тощими конечностями ее спутника. На каменном выступе над их головами сидели три грифа, которые выжидательно посматривали на спящих. При виде непрошеных гостей птицы всполошились, разочарованно вскрикнули хриплыми голосами, тяжело поднялись в воздух и полетели прочь.

Крики мерзких птиц разбудили спящих. Проснувшись, они начали удивленно оглядываться по сторонам. Мужчина с трудом поднялся и посмотрел вниз на равнину, которая была совершенно пустой, когда им овладел сон, но теперь кишела людьми и животными. Он какое-то время ошалело взирал на это столпотворение, потом, не веря своим глазам, провел костлявой рукой по лицу.

– Наверное, это бред, – пробормотал он.

Девочка тоже поднялась, подошла к мужчине и взялась за полу его куртки. Она ничего не говорила, только с характерной детской непосредственностью крутила головой из стороны в сторону.

Отряд всадников быстро убедил заблудившихся, что это не галлюцинация. Один из них схватил девочку и усадил себе на плечо, двое других взяли под руки ее измученного спутника и повели к фургонам.

– Меня зовут Джон Ферье, – рассказал мужчина по дороге. – Мы с этой малышкой – единственные, кто выжил. Остальные девятнадцать человек умерли от жажды и голода и остались лежать там, на юге.

– Это ваш ребенок? – спросил кто-то.

– Теперь, должно быть, мой, – взволновался мужчина. – Она будет моей дочерью, потому что я спас ее. Никто не заберет ее у меня. С этого дня она Люси Ферье. Но кто вы такие? – Он окинул взглядом крепких парней с загорелыми лицами. – Похоже, вас тут целая тьма.

– Почти десять тысяч, – веско сказал один из юношей. – Мы – гонимые дети Божьи… избранники ангела Морония.

– Никогда про такого не слышал, – пробормотал странник. – Он, как видно, не очень-то разборчив.

– Не святотатствуйте, – строго сказал другой молодой человек. – Мы верим в священные писания на египетском языке, начертанные на золотых листах, которые были вручены святому Джозефу Смиту[63] в Пальмире. Мы идем из Иллинойса, из города Наву, где основали свой храм. Мы ищем место, свободное от жестокости и безбожия, и когда найдем, обоснуем там новое поселение, даже если это место будет находиться в самом сердце пустыни.

При слове «Наву», что-то, очевидно, шевельнулось в памяти Джона Ферье.

– Понятно, – сказал он. – Вы мормоны[64].

– Мы мормоны! – в один голос воскликнули молодые люди.

– Так куда вы направляетесь?

– Мы не знаем. Господь указует нам путь через пророка. Вам нужно пойти к нему, он решит, что с вами делать.

К этому времени они уже спустились к основанию скалы. Их тут же обступила толпа пилигримов: бледные кроткие женщины, крепкие веселые детишки и мужчины с открытыми, но напряженными лицами. Когда мормоны увидели, что их товарищи ведут с собой маленькую девочку и едва державшегося на ногах изможденного мужчину, со всех сторон раздались крики удивления и сочувствия. Однако молодые люди, которые вели спасенных, не остановились. В сопровождении толпы единоверцев они дошли до фургона, который заметно отличался от остальных огромными размерами и яркой, почти карнавальной раскраской. В фургон были впряжены шесть лошадей, хотя остальные повозки тянули по две, самое большее по четыре лошади. Рядом с кучером сидел человек. С виду ему не могло быть больше тридцати лет, но крупная голова и гордый взгляд выдавали лидера. Он был поглощен чтением книги в коричневом переплете, но, когда к фургону приблизилась толпа, отложил книгу в сторону и внимательно выслушал отчет о происшедшем. После этого мужчина повернулся к спасенным странникам.

– Мы можем взять вас с собой, – торжественным голосом провозгласил он, – только в том случае, если вы примете нашу веру. Мы не потерпим волков в нашем стаде. Лучше уж пусть ваши кости украсят собой эту величественную пустыню, чем выяснится, что вы станете червоточиной, из-за которой сгниет весь плод. Согласны ли вы присоединиться к нам на этих условиях?

– Да я с вами на любых условиях пойду! – вскричал Ферье так горячо, что седовласые старейшины заулыбались. Лишь предводитель сохранил строгое и неприступное выражение лица.

– Уведите его, брат Стэнджерсон, – приказал он. – Накормите, напоите, и про ребенка не забудьте. Вам поручается обучить этого человека нашей вере. Мы и так уже потратили много времени. Вперед! Вперед, к Сиону[65]!

– К Сиону, к Сиону! – дружно подхватили мормоны, и этот призыв волной прокатился по бесконечному каравану, передаваемый из уст в уста, пока не растворился вдали. Защелкали кнуты, заскрипели колесами огромные фургоны, и караван тронулся с места. Старейшина, которому препоручили двух спасенных странников, усадил их в свой фургон, где их уже ждала еда.

– Пока оставайтесь здесь, – велел он. – Через пару дней окрепнете, наберетесь сил. Тем временем не забывайте, что отныне и навсегда вы одной веры с нами. Так сказал Бригам Янг[66], это значит, что таково желание Джозефа Смита, а он – глас Божий.

Глава II

Цветок юты

Здесь вы не найдете рассказа об испытаниях и лишениях, выпавших на долю мормонов на пути к их земному раю. Во всей истории человечества мало сыщется примеров подобного упорства и целеустремленности, которые проявили они, пройдя от берегов Миссисипи до западных отрогов Скалистых Гор. Жестокость людей и диких зверей, голод, жажда, усталость и болезни, все невзгоды, какие только природа подбрасывала им во время великого переселения, были преодолены с истинно англо-саксонским упрямством. Все же столь длительное путешествие и бесчисленные ужасы дороги измотали даже самых стойких из них. Не было ни одного, кто не пал бы на колени и не вознес благодарственную молитву Господу, когда перед странниками предстала огромная девственная долина, именуемая Юта, и с уст предводителя слетели слова, что это и есть земля обетованная, которая отныне будет принадлежать только им.

Янг скоро доказал, что может быть умелым руководителем и пламенным лидером. Были нарисованы карты и составлены планы города, который должен был вскоре вырасти на этом месте. Каждой семье было выделено хозяйство в строгом соответствии с ее потребностями и возможностями. Каждый занимался своим делом: торговец торговал, ремесленник производил товары. Город стремительно рос, словно по волшебству появлялись все новые улицы и площади. Земля засаживалась растениями, орошалась, осушалась, удобрялась, так что уже следующим летом вся долина заколосилась золотой пшеницей. В этом странном поселении ладилось буквально все. Огромный храм, который заложили мормоны в самом центре города, постепенно становился все выше и массивнее. От первого проблеска рассвета и до самого последнего лучика заката не смолкал стук молотков и визг пил вокруг памятника, который переселенцы воздвигли в честь Его, того, кто вывел их на святую землю и помог преодолеть все препятствия.

Двое спасенных странников, Джон Ферье и маленькая девочка, разделившая с ним судьбу и сделавшаяся его дочерью, вместе с мормонами проделали великий путь до конца. Путешествовала маленькая Люси Ферье в фургоне Элдера Стэнджерсона в компании с его тремя женами и сыном, норовистым и упрямым мальчуганом двенадцати лет. Быстро, как и подобает ребенку, оправившись от смерти матери, Люси очень скоро стала любимицей женщин и полностью приспособилась к жизни на колесах. Тем временем окрепнувший Ферье проявил себя умелым проводником и неутомимым охотником. Он так быстро завоевал уважение своих новых товарищей, что в конце пути никто не стал возражать против того, чтобы предоставить ему участок земли такого же размера и такой же плодородный, как и у любого другого поселенца, за исключением самого Янга и четырех главных старост: Стэнджерсона, Кэмбелла, Джонстона и Дреббера.

На выделенной земле Джон Ферье поставил добротный бревенчатый дом, который с годами оброс таким количеством пристроек, что превратился в настоящий просторный особняк. Ферье был человеком практичным и основательным, за любое дело брался энергично и обязательно доводил до конца, к тому же у него были золотые руки. Заложенная от природы выносливость позволяла ему с утра до ночи трудиться на своем участке, поэтому его хозяйство процветало. Через три года он уже жил лучше соседей, через шесть лет стал довольно обеспеченным человеком, а через девять превратился в богача. Прошло еще три года, и уже мало кто мог сравниться с ним по достатку во всем Солт-Лейк-Сити[67]. От великого озера до далекого хребта Уосатч не было имени более известного, чем Джон Ферье.

Его единоверцев тревожило лишь одно. Джон Ферье наотрез отказывался связывать себя отношениями с представительницами прекрасного пола, подобно своим соседям. Никакие доводы и уговоры на него не действовали. Он не считал своим долгом объяснять свое упорство и твердо придерживался принятого решения. Одни объясняли это жадностью и нежеланием делиться нажитым богатством с кем бы то ни было, другие обвиняли Ферье в лицемерном пренебрежении законами новой религии. Были и такие, кто поминал некое любовное приключение и светловолосую девушку, якобы томящуюся в ожидании где-то на атлантическом побережье. Но, как бы то ни было, Ферье продолжал хранить обет безбрачия. Во всем остальном он безоговорочно следовал религиозным нормам молодого поселения и даже снискал себе славу ортодокса и ревнителя.

Люси Ферье росла в бревенчатом доме и во всем помогала своему приемному отцу. Чистый горный воздух и целительный аромат сосновых деревьев заменили девочке мать и няню. Годы шли, и Люси становилась все выше, сильнее, щеки наливались румянцем; ее походка была упругой и грациозной. Многие путники, проходившие по дороге, которая вилась высоко в горах над фермой Ферье, начинали испытывать душевное волнение, глядя на гибкую девичью фигурку посреди пшеничного поля или встречая Люси верхом на одном из отцовских мустангов, с которыми она управлялась с легкостью и изяществом истинной дочери Запада. Постепенно бутон превратился в цветок, и когда отец Люси сделался богатейшим из фермеров, она приобрела славу красивейшей девушки на всем тихоокеанском побережье.

Однако ее отец не был первым, кто заметил превращение ребенка в женщину, что случается довольно часто. Это таинство столь неуловимо и постепенно, что его невозможно отнести к определенной дате. И меньше всего об этом догадывается сама девица, пока оттенок мужского голоса или прикосновение руки не заставит ее сердце учащенно забиться и она с гордостью и страхом не поймет, что в ней просыпается что-то новое, большое. Мало есть людей, которые не смогли бы вспомнить тот день или воскресить в памяти то пустячное событие, которое возвестило о начале их новой жизни. В случае с Люси Ферье это событие мало того что оказалось роковым для нее самой, оно еще и повлияло на судьбу многих людей.

Было теплое июньское утро и Святые последнего дня[68] были заняты трудами насущными, как пчелы, чей улей они избрали своим символом. Поля и улицы города наполнились обычным деловитым шумом. По пыльным горным дорогам тянулись караваны тяжело груженных мулов. Они шли на Запад, ибо к тому времени Калифорния уже подхватила золотую лихорадку, и дорога, по которой старатели пересекали американский континент с востока на запад, проходила через Город Избранных. Кроме того, по тем же тропам с дальних пастбищ гнали стада овец и волов, шли уставшие переселенцы. И люди, и лошади были одинаково измотаны бесконечной дорогой. Сквозь эту пеструю толчею с уверенностью опытного наездника мчалась на горячем мустанге Люси Ферье. От быстрой езды ее лицо раскраснелось, длинные каштановые волосы развевались за спиной. Она скакала в город с поручением от отца и по привычке мчалась во весь дух, не задумываясь над тем, что в горах это может быть опасно. В ту минуту мысли девушки занимало лишь отцовское задание. Путники в пыльных сапогах и пропитанных потом куртках провожали ее удивленными взглядами. Даже невозмутимые индейцы в кожаных одеждах с явным восхищением рассматривали прекрасную бледнолицую девицу.

Люси почти уже въехала в город, когда дорогу ей преградило огромное стадо быков, которое человек пять-шесть пастухов перегоняли с равнины. Девушка, горевшая желанием как можно скорее выполнить поручение отца, попыталась с ходу преодолеть досадное препятствие и, завидев место, где быки шли не так густо, направила туда лошадь. Увы, не успела Люси углубиться в стадо, как длиннорогие животные с налитыми кровью глазами окружили ее со всех сторон, и прекрасная наездница оказалась в плотном движущемся кольце. Обращаться со скотом было для Люси делом привычным, поэтому она не испугалась, а попыталась пробиться через гурт, направляя лошадь между огромными животными. К несчастью, рога одного из быков то ли случайно, то ли намеренно угодили в бок мустангу, отчего тот бешено взвился на дыбы, яростно заржал и стал прыгать и брыкаться так, что удержаться на нем смог бы только самый искусный наездник. Положение было крайне опасным. Прыгая, взбесившийся мустанг снова и снова напарывался на рога быков, отчего впадал в еще большее неистовство. Девушка изо всех сил старалась удержаться в седле, поскольку падение означало бы страшную смерть под копытами громадных неуправляемых животных. Перед лицом опасности Люси начала терять самообладание, у нее закружилась голова, руки уже не так крепко держали пово дья. Облако пыли и пар, поднимающийся над мечущимися животными, не давали ей дышать. Люси чувствовала, что вот-вот выпадет из седла, но тут где-то рядом с ее локтем раздался ободряющий голос, и в тот же миг сильная загорелая рука схватила испуганную лошадь за уздечку, потащила за собой через стадо и вскоре вывела на свободное место.

– Надеюсь, вы не ранены, мисс? – вежливо осведомился голос.

Люси наконец посмотрела на смуглое, энергичное лицо своего спасителя и беззаботно рассмеялась.

– Вообще-то я ужасно струсила, – простодушно призналась она. – Кто бы мог подумать, что Пончо так испугается стада коров!

– Слава Богу, вы удержались в седле! – воскликнул молодой человек, а это был именно молодой человек, высокого роста, в грубой охотничьей куртке, с длинным ружьем за плечом. Он сидел верхом на крепкой лошади чалой масти. – Вы, должно быть, дочь Джона Ферье, – сказал он. – Я видел, как вы выезжали из его дома. Когда увидите отца, спросите, помнит ли он Джефферсона Хоупа из Сент-Луиса. Если он – тот Ферье, о котором я думаю, они были очень дружны с моим отцом.

– Почему бы вам самому не съездить к нему и не спросить? – опустив глаза, предложила Люси.

Молодому человеку эта мысль, похоже, понравилась, его глаза весело заблестели.

– Съезжу! – сказал он. – Только мы два месяца проторчали в горах, так что я сейчас не в лучшей форме для визитов. Придется мистеру Ферье принимать меня таким, какой я есть.

– Я думаю, ему есть за что вас благодарить. И мне тоже, – ответила девушка. – Отец во мне души не чает. Если бы быки растоптали меня, он бы этого не перенес.

– Я тоже, – обронил молодой человек.

– Вы? Не думаю, что для вас это так важно. Вы даже не наш друг.

От этих слов мужественное загорелое лицо молодого охотника сделалось таким кислым, что Люси Ферье громко рассмеялась.

– Да нет, я не то хотела сказать! – воскликнула она. – Ну конечно, теперь вы наш друг. Обязательно приезжайте в гости. Но теперь мне нужно ехать, у меня поручение от отца. До свидания!

– До свидания, – отозвался Хоуп, приподнял широкополое мексиканское сомбреро и склонился над поданной изящной рукой.

Девушка развернула мустанга, хлестнула его плеткой и скрылась из виду на широкой дороге в клубящемся облаке пыли.

Молодой Джефферсон Хоуп тоже двинулся в путь со своими товарищами, только в отличие от них теперь ехал молча, повесив голову. Компания долгое время провела среди гор Невады, где молодые люди искали месторождения серебра, и теперь возвращалась в Солт-Лейк-Сити, чтобы раздобыть средства на разработку нескольких жил, которые им удалось обнаружить. До сего дня Джефферсон, как и все его товарищи, думал только о деле, но происшествие на дороге направило его мысли совершенно в другое русло. Образ прекрасной девушки, чистой и легкой, как горный бриз, врезался в его буйное, горячее как вулкан сердце. Когда Люси скрылась из виду, Джефферсон Хоуп понял, что в его жизни наступил переломный момент и что теперь он уже не сможет думать ни о чем другом. Торговля серебром и все остальные насущные вопросы отошли для него на второй план. Любовь, вспыхнувшая в его сердце, не была внезапным и быстротечным юношеским увлечением, напротив, это была дикая, огненная страсть мужчины, наделенного сильной волей и железным характером. Хоуп привык доводить до конца все, за что брался. Джефферсон дал себе клятву, что и сейчас добьется своего, если только человеческое терпение и упорство – не пустые слова.

Тем же вечером он нанес визит Джону Ферье и после этого стал ездить на его ферму так часто, что сделался там своим. Джон, который практически не выезжал из долины и был постоянно занят работой, последние двенадцать лет был почти лишен возможности следить за событиями, происходящими в мире, и Джефферсон Хоуп с готовностью взялся восполнить этот пробел, причем делал это так, чтобы вызвать интерес не только у Джона Ферье, но и у его дочери. Когда-то Хоуп был старателем в Калифорнии и знал множество историй о том, как зарабатывались и пускались на ветер целые состояния в те счастливые дни всеобщего безумства. Еще ему довелось побывать разведчиком, траппером[69], искателем месторождений серебра, скотоводом на ранчо. Где бы ни затевалось очередное приключение, Джефферсон Хоуп был тут как тут. Вскоре он очень сдружился со старым фермером, который при каждом удобном случае восхищался его достоинствами. В такие минуты Люси отмалчивалась, но яркий блеск глаз и вспыхивающий на щеках румянец указывали на то, что молодое сердце красавицы уже не принадлежит ей самой. Простодушный отец, возможно, всего этого и не замечал, но от глаз того, кто стал причиной волнения, эти симптомы, естественно, не укрылись.

Стоял жаркий летний вечер, когда на дороге, ведущей к ферме, показалось облако пыли. Через какую-то минуту у самых ворот Джефферсон Хоуп резко осадил скакуна и спрыгнул на землю. Люси, дожидавшаяся в дверях, бросилась ему навстречу. Он привязал поводья к забору и пошел по дорожке, ведущей к дому.

– Люси, я уезжаю, – сказал Хоуп, взяв ее за руки, и нежно посмотрел в глаза. – Я не прошу тебя ехать со мной сейчас, но когда я вернусь за тобой, ты согласишься уехать со мной?

– И когда же это случится? – засмеялась она, но щеки ее зарделись.

– Через пару месяцев. Я приеду и попрошу твоей руки, дорогая. Никто не сможет помешать нам быть вместе.

– А отец? – спросила она.

– Он уже согласился, но при условии, что наши рудники заработают в полную мощность. Об этом можешь не беспокоиться.

– Ах, конечно, я согласна. Раз вы с отцом обо всем уже договорились, значит, все будет хорошо, – прошептала Люси, прижимаясь щекой к его горячей груди.

– Слава Богу! – воскликнул Джефферсон охрипшим голосом, наклонился и поцеловал ее. – Значит, решено. Ну, ладно, долгие проводы – лишние слезы. Ребята ждут меня у каньона. До встречи, моя любимая… До встречи. Через два месяца я вернусь, и мы снова будем вместе. Жди.

Хоуп отстранился от нее, вскочил на коня и понесся по дороге галопом, не оборачиваясь, словно боялся, что решительный настрой покинет его, если он хоть раз взглянет на ту, которую оставлял. Люси же стояла у ворот и провожала его глазами до тех пор, пока он не скрылся из виду. Потом она пошла домой, чувствуя себя самой счастливой девушкой во всей Юте.

Глава III

Джон Ферье разговаривает с пророком

Три недели прошло с того дня, когда Джефферсон Хоуп с товарищами покинул Солт-Лейк-Сити. Сердце Джона Ферье сжималось от горечи, когда он представлял себе, как молодой человек вернется и заберет у него приемную дочь. Однако ему достаточно было взглянуть на светящееся, счастливое лицо Люси, чтобы в очередной раз убедиться, что он принял верное решение. В глубине души Ферье всегда был уверен, что ни за что на свете не позволит дочери стать женой мормона. Подобные браки он вообще не считал браками, для него это был сплошной позор и унижение. Каковы бы ни были его взгляды на остальные догматы мормонов, в отношении этого Джон Ферье был непоколебим. Однако ему приходилось держать свое мнение при себе, поскольку в те времена на Святой Земле иметь взгляды, идущие вразрез с общепринятыми, было опасно.

Весьма опасно. Настолько опасно, что даже самые праведные мормоны, обсуждая вопросы религии, переходили на сдавленный шепот, ибо, если хоть что-нибудь из их слов могло быть понято неверно, это привело бы к неминуемому и скорому возмездию. Жертвы преследований теперь сами сделались преследователями, причем самого жестокого толка. Ни севильская инквизиция[70], ни немецкий фемгерихт, ни тайные итальянские общества не сумели создать столь ужасной карательной машины, которая распростерла свои крылья над штатом Юта.

Невидимость и таинственность, которой было окутано все, связанное с этой организацией, делало ее еще более ужасной. Она казалась вездесущей и всесильной, но в то же время оставалась невидимой и неслышимой. Люди, рискнувшие пойти против Церкви, пропадали бесследно, и никто не знал, где их искать и что с ними произошло. Жены ждали дома мужей, дети – отцов, но никто не возвращался, чтобы поведать о таинственном судилище. Одно неосторожное слово или необдуманный поступок, и человек попросту исчезал. И никто не догадывался о природе этой ужасной силы, держащей весь штат в стальном кулаке. Неудивительно, что люди жили в постоянном страхе и даже в открытом поле не решались высказывать вслух мучавшие их сомнения.

Поначалу неуловимая и жестокая десница карала лишь тех упорствующих еретиков, которые, однажды приняв мормонскую веру, впоследствии захотели либо отказаться от нее, либо извратить ее законы. Но вскоре власть ее распространилась и на другие сферы. Мормонам стало не хватать взрослых женщин. Доктрина о многоженстве при нехватке незамужних женщин выглядела довольно нелепо. Вскоре по долине поползли странные слухи: люди перешептывались об убитых иммигрантах и лагерях, обстрелянных из ружей в тех районах, где индейцев отродясь не водилось. Но вот в гаремах старейшин новые женщины появлялись постоянно. Правда, никто и никогда не видел, чтобы они радовались или хотя бы улыбались. Женские глаза всегда были полны слез, на лицах без труда читалось выражение тоски и неимоверного ужаса. Запоздалые путники, возвращаясь с гор, рассказывали о случайных встречах с бандами вооруженных людей в масках, которые по ночам шли куда-то крадучись, совершенно бесшумно. Эти неясные слухи и рассказы постепенно приобретали плоть и кровь, подкреплялись все новыми и новыми фактами, пока наконец не стали элементом действительности и не приобрели определенное название. Даже сегодня на отдаленных западных ранчо словосочетания «Общество Данитов» и «Ангелы мщения»[71] вызываютужас, произносить их вслух считается плохой приметой.

Чем больше люди узнавали об этом страшном обществе, тем глубже проникал ужас в их сердца. Никто не знал, кто состоит в организации, для которой не существовало таких понятий, как жалость или пощада. Имена тех, кто чинил зверства во имя религии, хранились в строжайшем секрете. Друг, которому ты между делом признавался в том, что пророк или его действия вызывают у тебя сомнения, мог оказаться одним из тех, кто, вооружившись винтовками и тесаками, придет ночью требовать страшного искупления. Поэтому сосед боялся соседа, и никто не осмеливался говорить о том, что его на самом деле тревожило больше всего.

Однажды утром Джон Ферье собирался выходить из дому, чтобы съездить на пшеничное поле, когда услышал, как во дворе щелкнула щеколда. Подойдя к окну, он увидел, что по дороге от ворот к дому идет тучный светловолосый мужчина.

У Ферье кольнуло в сердце, поскольку это был не кто иной, как сам великий Бригам Янг. Забеспокоившись, поскольку Джон Ферье знал, что подобный визит не сулит ничего хорошего, он поспешил кдвери, чтобы выйти навстречу и поприветствовать главу всех мормонов. Тот, впрочем, принял его приветствия довольно прохладно и молча со строгим лицом проследовал за хозяином дома в гостиную.

– Брат Ферье, – сказал Бригам Янг, усевшись в кресло и внимательно посмотрев на фермера из-под белесых ресниц. – Истинно верующие были тебе добрыми друзьями. Мы подобрали тебя, когда ты умирал от голода в пустыне. Разделили с тобой кусок хлеба и в целости и сохранности доставили в Обетованную равнину. Здесь мы дали тебе землю, и под нашим покровительством ты сделался богатым человеком. Разве это не так?

– Так, – согласился Джон Ферье.

– И за все это мы просили тебя лишь об одном: принять в свое сердце истинную веру и жить в соответствии с ее традициями и канонами. Ты дал слово, что исполнишь нашу просьбу, но, если верить тому, что говорят люди, нарушил свое обещание.

– Да чем же я его нарушил? – удивленно всплеснул руками Ферье. – Разве не отдаю я десятину? Разве не хожу в храм? Разве не…

– Где твои жены, брат Ферье? – Янг посмотрел по сторонам. – Позови их, чтобы я мог поздороваться с ними.

– Да, я не женат, – сказал Ферье. – Но ведь женщин сейчас мало, да и женихов поинтереснее меня вокруг полно. К тому же я живу не один. Мне помогает дочь.

– Как раз о твоей дочери я и хочу поговорить, – сказал предводитель мормонов. – Она выросла, стала настоящим цветком Юты. У многих достойных людей она вызывает интерес.

Джон Ферье чуть не застонал.

– Правда, про нее ходят слухи, которым лично я не верю… что она якобы обручена с каким-то язычником. Конечно, это всего лишь досужие вымыслы. Что гласит тринадцатое правило Кодекса святого Джозефа Смита? «Да станет каждая дева истинной веры женою одного из избранных, ибо, выйдя замуж за язычника, совершит она грех великий». Памятуя об этом, возможно ли, чтобы ты, приверженец истинной веры, принудил дочь преступить закон?

Джон Ферье не ответил, лишь стал нервно поигрывать хлыстом.

– Этим и будет испытана твоя вера… Так постановил Священный Совет Четырех. Девушка молода, и мы не хотим принуждать ее выходить за старика. И лишать ее права выбора тоже не собираемся. Мы, старейшины, имеем достаточное количество телушек[72], но и детей своих мы тоже должны обеспечить. У Стэнджерсона есть сын, и у Дреббера есть сын. И каждый из них с радостью примет твою дочь в свой дом. Пусть она выберет одного из них. Они молоды, богаты и не отступают от истинной веры. Что ты на это скажешь?

Какое-то время Ферье продолжал хмуро молчать.

– Дайте нам время, – наконец произнес он. – Моя дочь еще слишком молода… Рано ей еще думать о замужестве.

– У нее месяц на то, чтобы определиться с выбором. – Янг поднялся с кресла. – В конце этого срока она должна будет дать ответ.

В дверях он обернулся и, сверкнув глазами, громогласно изрек:

– И тебе, и твоей дочери, Джон Ферье, лучше было бы навсегда остаться на Сьерра-Бланка, чем осмеливаться противиться воле Священного Совета Четырех!

Пригрозив рукой, Бригам Янг вышел за дверь, и Ферье услышал, как захрустела галька на дорожке под его тяжелыми шагами.

Ферье все еще сидел, упершись локтями в колени, и размышлял над тем, какими словами рассказать обо всем дочери, когда на его руку легла мягкая нежная ладонь. Подняв глаза, он увидел Люси. С первого взгляда на ее бледное испуганное лицо Джон Ферье понял, что она слышала их разговор.

– Я не подслушивала, – ответила девушка на его молчаливый вопрос. – Но он так громко говорил, что было слышно по всему дому. О отец, что же нам делать?

– Не думай о плохом. – Ферье прижал дочь к себе и ласково провел широкой грубой ладонью по ее каштановым волосам. – Что-нибудь придумаем. Тебе ведь этот парень все так же нравится?

В ответ она лишь всхлипнула и стиснула его руку.

– А то как же, конечно! Можно было и не спрашивать. Джефферсон – славный малый. К тому же христианин, не то что эти пустобрехи здесь. Завтра в Неваду отправляется экспедиция старателей, я пошлю ему с ними весточку. Опишу, в какой ловушке мы оказались. Насколько я знаю этого молодого человека, он примчится сюда быстрее, чем сообщение по электротелеграфу.

Такое сравнение развеселило Люси, она даже рассмеялась сквозь слезы.

– Конечно, он приедет и посоветует, что нам делать. Но я боюсь за тебя, отец. Тут ведь… такое рассказывают! Будто бы со всеми, кто противится воле пророка, происходят всякие страшные вещи.

– Но мы же еще не противились ему, – ответил отец. – Бояться нужно будет потом, когда поступим по-своему. У нас впереди еще целый месяц. Потом, я думаю, нам нужно будет дать деру из Юты.

– Что, насовсем?

– Вроде того.

– А как же ферма?

– Заберем сколько сможем денег, остальное придется бросить. Знаешь, Люси, я уже не первый раздумаю об этом. Не могу я пресмьжаться, мне тошно смотреть, как эти ребята лижут пятки своему пророку, будь он неладен! Я свободно рожденный американец и не умею унижаться. А учиться мне уже поздно. Если Бригам Янг явится и начнет заявлять права на мою ферму, то у него есть неплохие шансы побегать наперегонки с картечью.

– Но нас не отпустят, – возразила его дочь.

– Надо дождаться Джефферсона, мы с ним все уладим. А пока, солнышко, нечего изводить себя всякими мыслями, и глазки утри, а то Хоуп приедет, увидит тебя и подумает, что это я тебя обижаю. Бояться-то нечего, нам и правда ничто не угрожает.

Слова утешения звучали очень убедительно, но Люси не могла не заметить, что тем вечером отец запирал двери на ночь тщательнее обычного, а после долго и внимательно чистил свой старый ржавый дробовик, который висел в его спальне на стене.

Глава IV

Побег

На следующий после разговора с пророком день, утром, Джон Ферье отправился в Солт-Лейк-Сити. Там он разыскал старого знакомого, который собирался ехать в Неваду, и попросил его передать письмо Джефферсону Хоупу. В письме Ферье сообщил о нависшей над ними опасности и просил молодого человека как можно скорее вернуться. После этого настроение Джона Ферье немного улучшилось, и он с легким сердцем поехал домой.

Приближаясь к своей ферме, он с удивлением заметил, что к обоим столбам ворот привязаны лошади. Войдя в дом, он еще больше удивился, когда увидел в собственной гостиной двух молодых людей. Один, с длинным бледным лицом, в расслабленной позе сидел в кресле-качалке, задрав ноги на печку. Второй, дюжий парень с бычьей шеей и грубыми, тяжелыми чертами лица, стоял у окна, засунув руки в карманы, и насвистывал популярный среди местной молодежи церковный гимн. Когда хозяин дома вошел, оба молодых человека кивнули, и тот, который сидел в кресле, начал разговор.

– Вы, вероятно, нас не знаете, – сказал он. – Это – сын старейшины Дреббера, а я Джозеф Стэнджерсон. Я встречался с вами в пустыне, когда рукой Божьей вы были направлены в лоно истинной Церкви.

– Со временем это произойдет со всеми люди на земле, – гнусавым голосом добавил второй молодой человек. – Господь никого не забудет.

Джон Ферье молча кивнул. Он и так догадался, кем были его гости.

– По совету отцов, – продолжил Стэнджерсон, – мы пришли просить руки вашей дочери. Ей и вам остается только выбрать одного из нас. Поскольку у меня всего четыре жены, а у брата Дреббера семь, мне кажется, что мое предложение для вас должно быть более заманчивым.

– Постой, постой, брат Стэнджерсон! – воскликнул его товарищ. – Дело не в том, сколько у кого жен, а кто сколько жен может содержать. Мой отец уже передал мне свои мельницы, так что я богаче.

– Но это пока, – снисходительно улыбнулся первый. – Когда Всевышний призовет к себе моего отца, мне перейдут его дубильная мастерская и кожевенная фабрика. К тому же я старше тебя и положение у меня повыше.

– Все равно решать невесте, – ухмыльнулся молодой Дреббер и самодовольно посмотрел на свое отражение в оконном стекле. – Посмотрим, кто ей понравится больше.

Джон Ферье, слушая этот диалог, яростно сжимал кулаки, но молчал. В ту минуту ему больше всего хотелось пройтись хлыстом по спинам наглых юнцов.

– Слушайте-ка, вы, – наконец произнес он, сделав шаг вперед. – Когда моя дочь захочет вас видеть, можете приходить, но до тех пор чтоб духу вашего здесь не было.

Оба молодых мормона недоуменно уставились на него, они-то думали, что спор о невесте должен казаться и ей, и ее отцу наивысшей честью.

– Есть два способа убраться из этого дома, – яростно закричал Ферье, – либо через дверь, либо через окно! Вы какой выбираете?

Он приближался с таким страшным видом, что оба гостя поспешно бросились вон из комнаты. Старый фермер вслед за ними подошел к двери.

– Когда решите, дайте мне знать, – насмешливо бросил он им вдогонку.

– Ты за это заплатишь! – выкрикнул Стэнджерсон, белый от гнева. – Ты пошел против пророка и Совета Четырех. Жалеть будешь до конца своих дней.

– Тяжела десница Господня, – подхватил молодой Дреббер. – Она обрушится на тебя всей тяжестью и раздавит, как букашку!

– Я вам сейчас покажу, кто кого первый раздавит! – взбешенно закричал Ферье и бросился бы наверх за ружьем, если бы в этот миг его за руку не схватила Люси. Прежде чем он освободился, мормоны вскочили в седла и во всю прыть понеслись прочь, оставляя за собой облако пыли.

– Молокососы! Какие наглецы! – горячился Ферье, вытирая пот со лба. – Мне лучше видеть тебя в могиле, девочка моя, чем женой одного из них.

– Да, отец! – горячо воскликнула она. – Но скоро приедет Джефферсон.

– Да, уже недолго ждать. И чем скорее он вернется, тем лучше, потому что мы не знаем, что они будут делать дальше.

И действительно, сейчас было то самое время, когда старому, но крепкому фермеру и его приемной дочери больше всего был нужен кто-нибудь способный помочь советом или делом. За всю историю поселения еще никто не осмеливался ослушаться воли старейшин. Если даже самые незначительные нарушения в Городе Избранных карались столь жестоко, к каким же последствиям приведет открытое неповиновение? Ферье прекрасно понимал, что ни богатство, ни положение не спасут его. Не раз уже люди столь же богатые и столь же известные исчезали, а их состояния переходили Церкви. Джон Ферье не был трусом, но страшная и, хуже того, неведомая угроза, нависшая над ними, не могла не сказаться на его душевном спокойствии. Любую опасность он готов был встретить лицом к лицу, но что делать, когда у опасности нет лица, когда не знаешь, чего ждать? От этого становилось жутко. Однако от дочери он скрывал свой страх и, как мог, старался делать вид, что все хорошо, но от ее глаз не укрылась перемена, происшедшая в его настроении.

Джон Ферье не сомневался, что в скором времени Янг в той или иной форме выразит свое возмущение подобным поведением, и не ошибся, хотя и никак не мог ожидать, что это произойдет именно так. Проснувшись на следующее утро, Ферье с удивлением обнаружил прямо у себя на груди приколотый к одеялу маленький квадратный листок бумаги. На нем большими неровными буквами было написано: «У тебя двадцать девять дней, чтобы одуматься. Потом…» Многоточие в конце записки было страшнее любой угрозы. Как это предупреждение попало в его комнату, Джон Ферье не мог даже предположить, поскольку слуги спали в пристройке, а в доме все двери и окна были надежно заперты. Записку он скомкал и выбросил, дочери ничего говорить не стал, но происшествие это отложилось неприятным осадком у него в душе. Двадцать девять дней – срок, явно совпадающий с тем, который отвел ему Янг. Какой силой и мужеством нужно обладать, чтобы вступить в противостояние с врагом, наделенным столь загадочными способностями! Рука, приколовшая к одеялу записку, могла пронзить сердце Ферье, и он бы умер, даже не узнав, кто его убийца.

Следующий день начался с еще более жуткого происшествия. Когда сели завтракать, Люси, вскрикнув от удивления, показала вверх. В самой середине потолка, очевидно, при помощи горящей палки было начертано число 28. Для девушки смысл этого послания остался загадкой, а отец не стал ей ничего объяснять. Вечером старый фермер вооружился ружьем и всю ночь просидел, прислушиваясь к малейшему шуму. Ничего подозрительного он не услышал и не увидел, но наутро обнаружил на входной двери нарисованную краской большую цифру 27.

И так каждый день неизменно, как приход утра, в доме то тут, то там обнаруживались оставленные невидимыми врагами указания на то, сколько осталось дней до истечения месяца жизни в безопасности. Иногда роковые цифры появлялись на стенах, иногда на полу, несколько раз обнаруживались на небольших листовках, пришпиленных к воротам сада или забору. Джон Ферье, как ни старался, так ни разу и не смог увидеть, каким образом появляются эти послания. Каждое утро при виде очередного числа его охватывал почти суеверный страх. Фермер потерял покой и осунулся. Его взгляд сделался блуждающим, как у загнанного животного. Теперь ему оставалось надеяться только на скорейшее возвращение из Невады юного охотника.

Число двадцать скоро сменилась пятнадцатью. Потом дошло до десяти, но от Джефферсона Хоупа по-прежнему не было известий. Цифры становились все меньше, а он все не возвращался. Если на дороге, ведущей к ферме, появлялся всадник, или раздавался окрик извозчика, понукающего своих лошадей, старый фермер бросался к воротам, надеясь, что это наконец пришла помощь. В конце концов, когда счет оставшихся дней дошел до трех, Ферье отчаялся и перестал надеяться на спасение. Без помощи, почти не ориентируясь в горах, окружающих поселение, он был бессилен. Все более-менее наезженные дороги находились под постоянным наблюдением и тщательно охранялись. Никто не мог проехать по ним, не имея на то разрешения Совета. Казалось, спасения ждать уже неоткуда. Но старик по-прежнему был решительно настроен скорее распрощаться с жизнью, чем допустить то, что он считал позором для своей дочери.

Вечером того дня, когда на стене дома красовалась двойка и до истечения отпущенного времени оставался лишь один день, Джон Ферье сидел в гостиной, погруженный в мысли о своей судьбе, и безо всякой надежды обдумывал планы выхода из страшной ситуации. Что ждет их с дочерью? В воображении роились всевозможные неясные страхи. А Люси… Что будет с ней, когда его не станет? Неужели действительно нет никакого способа вырваться из опутавшей их невидимой паутины? Ферье уткнулся в сложенные на столе руки и горько вздохнул от бессилия.

Что это? Ему послышался какой-то звук, похожий на царапанье… Тихий, но хорошо различимый в ночной тишине звук, идущий со стороны двери. Ферье неслышно прокрался в переднюю и стал прислушиваться. Несколько секунд было тихо, потом звук повторился. Кто-то явно тихонько царапал по дверной створке. Может быть, это явился ночной убийца, чтобы привести в исполнение приговор таинственных судей? Или кто-то из присных пророка рисует на двери единицу, символ того, что наступил последний день отсрочки? И тут что-то надломилось в душе Джона Ферье, он почувствовал, что больше не выдержит этого постоянного мучительного напряжения, уж лучше смерть! Подскочив к двери, он рывком открыл задвижку и распахнул дверь.

На пороге никого не было. Ночь была необыкновенно светлой, на небе ярко горели звезды. Взгляд фермера уперся в небольшой сад с забором и воротами, но ни там, ни на дорожке не было видно ни души. Облегченно вздохнув, Ферье стал смотреть по сторонам, пока случайно не взглянул вниз, где к своему изумлению увидел человека, лежащего на земле лицом вниз с неестественно согнутыми руками и ногами.

Это зрелище произвело на фермера такое впечатление, что он отпрянул в сторону и, упершись спиной в стену, схватился за горло, чтобы сдержать крик. Его первой мыслью было, что этот лежащий на земле человек – труп или раненый, но тут распростертая фигура пришла в движение. Не отрываясь от земли и извиваясь словно змея, человек проворно и бесшумно вполз в открытую дверь.

Оказавшись в доме, странный человек вскочил на ноги, захлопнул дверь и повернулся к Ферье. Потерявший дар речи фермер узнал эти огненные глаза и решительное выражение лица. Это был Джефферсон Хоуп.

– Господи Боже! – выдохнул Джон Ферье, глядя на нежданного гостя. – Как же ты меня напугал! Чего это ты?

– Дайте поесть. Я двое суток ничего не ел и не пил, – прохрипел тот и жадно набросился на остывшее мясо и хлеб, оставшиеся на столе после ужина хозяина дома. – Как Люси, держится? – спросил Хоуп, утолив голод.

– Да. Она не знает об опасности, – ответил фермер.

– Хорошо. За домом следят со всех сторон. Поэтому мне и пришлось пробраться сюда ползком. Как они ни хитры, а до охотника вашо[73] им далеко.

Теперь, когда рядом был преданный союзник, Джон Ферье воспрянул духом. Он схватил крепкую руку молодого человека и радостно стиснул.

– Ты настоящий мужчина! – воскликнул он. – Не каждый решился бы прийти сюда, чтобы разделить наши трудности.

– Это вы точно сказали, – ответил молодой охотник. – Я вас уважаю, но если бы дело касалось вас одного, я бы дважды подумал, прежде чем сунуть голову в это осиное гнездо. Я делаю это из-за Люси, и надеюсь, что, пока с ней ничего не случилось, одним из рода Хоупов в штате Юта не станет меньше.

– Что нам делать?

– Завтра ваш последний день, так что действовать нужно прямо сейчас, иначе ваша песенка спета. В Орлином ущелье я оставил мула и двух лошадей. Сколько у вас денег?

– Две тысячи долларов золотом и пять бумажками.

– Этого хватит. И у меня столько же. Нам нужно будет пробиться через горы к Карсон-Сити[74]. Будите Люси. Хорошо еще, что слуги спят не в доме.

Пока Ферье готовил дочь к предстоящему путешествию, Джефферсон Хоуп сложил всю еду, которую нашел, в небольшой мешок, наполнил водой глиняный кувшин, поскольку по собственному опыту знал, как редко в горах встречаются источники. Как только он закончил, вернулся фермер с дочерью, которая была полностью одета и готова отправиться в путь. Влюбленные обменялись теплым, но быстрым приветствием, так как каждая секунда была дорога и им предстояло много работы.

– Нужно выходить немедленно, – тихо, но решительно произнес Джефферсон Хоуп, как человек, осознающий опасность, но готовый встретиться с ней лицом к лицу. – За парадной и задней дверью наблюдают, но, если действовать осторожно, можно уйти через боковое окно и дальше через поле. Если доберемся до дороги, останется пройти две мили до ущелья, где я оставил лошадей. К рассвету мы уже будем в горах.

– А если нас остановят на дороге? – спросил Ферье.

Хоуп похлопал себя по животу, где из-под блузы проступала рукоятка револьвера.

– Если их окажется слишком много, двоих или троих подонков мы заберем с собой, – криво усмехнулся он.

Свет в доме не горел, и Ферье осторожно выглянул в окно, выходившее на поле, которое когда-то принадлежало ему и которое он собирался навсегда оставить. Но он уже давно приучал себя к мысли, что когда-нибудь это случится, мысли о чести и счастье дочери всегда перевешивали в нем жалость об утраченном богатстве. И деревья, безмятежно шелестящие листвой, и широкая нива, все казалось таким спокойным, что трудно было поверить, что где-то там прячутся безжалостные убийцы. Но все же решительное выражение на бледном лице молодого охотника доказывало, что, пробираясь к дому, он имел возможность очень хорошо убедиться в этом.

Ферье взял сумку с золотом и банкнотами, Джефферсон Хоуп – мешок с провизией, которую удалось собрать, а Люси – узелок со своими вещами. Они медленно и очень аккуратно открыли окно, дождались, пока на луну наползет темное облако, отчего ночь сделалась почти непроглядной, и потом один за другим выскользнули в небольшой сад. Затаив дыхание и пригнувшись, беглецы прошмыгнули к забору и стали пробираться вдоль него, пока не подошли к тому месту, где через пролом был ход к кукурузному полю. Но тут молодой человек обхватил своих спутников за плечи и прижал к земле. Они замерли, молча и дрожа от страха.

К счастью, жизнь в прериях научила Джефферсона Хоупа быть чутким, как рысь. Едва они успели припасть к земле, как в нескольких ярдах от них раздалось заунывное уханье горной совы и словно в ответ ему еще одно, но уже с другого места. В тот же миг в проломе, прямо перед ними показался неясный темный силуэт. Человек опять издал жалобный сигнал, и из тени вышел его подельник.

– Завтра в полночь, – сказал первый, который, похоже, был главнее. – Когда козодой прокричит три раза.

– Хорошо, – отозвался второй. – Передать брату Дребберу?

– Передай, и пусть он скажет остальным. Девять к семи!

– Семь к пяти! – ответил второй, и фигуры разошлись в разные стороны. Их последние слова, очевидно, были каким-то паролем и отзывом. Как только их шаги стихли, Джефферсон Хоуп вскочил, помог Люси и Ферье пробраться через лаз, и беглецы пустились со всех ног через поле. Юноша подхватывал Люси, когда ее покидали силы, и, не останавливаясь ни на секунду, увлекал дальше.

– Быстрее! Быстрее! – то и дело поторапливал он своих спутников. – Мы пересекли линию часовых. Теперь все зависит от скорости. Быстрее!

Оказавшись на дороге, они помчались еще быстрее. Лишь раз кто-то встретился им на пути, и они скользнули в поле, сумев остаться незамеченными. На подступах к городу молодой охотник свернул на узкую неровную тропинку, которая уходила в горы. Впереди на фоне темного неба замаячили два остроконечных пика. Теснина между ними и была Орлиным ущельем, где беглецов ждали лошади. Повинуясь инстинкту, Джефферсон Хоуп безошибочно находил дорогу между огромными валунами, лежащими на дне давно высохшей реки, пока наконец не вышел к месту, скрытому от посторонних глаз горными отрогами, где были привязаны верные животные. Девушку посадили на мула, старика Ферье, который держал в руках сумку с деньгами, – на одну из лошадей, сам Джефферсон Хоуп взял вторую лошадь под уздцы и повел по опасной крутой тропе.

Для человека, не привыкшего к природе в ее самых диких проявлениях, это был нелегкий путь. С одной стороны вздымался гигантский утес высотой в тысячу футов или даже больше, черный и мрачный. На его неровных склонах возвышались длинные базальтовые колонны, похожие на ребра какого-то циклопического окаменевшего чудовища. По другой стороне было совершенно невозможно пройти из-за нагромождения валунов и осколков камней. Между ними и пролегала извилистая тропа, которая местами становилась настолько узкой, что путникам приходилось перестраиваться и продвигаться дальше гуськом. К тому же со всех сторон торчали острые камни, так что проехать здесь мог только опытный всадник. Однако, несмотря на все опасности и трудности, на душе у беглецов было радостно, потому что каждый шаг отдалял их от смертельной опасности.

Но вскоре выяснилось, что они все еще находились на земле, где царят законы Святых. Когда беглецы доехали до самого глухого места на пути, девушка удивленно вскрикнула и показала куда-то вверх. На нависшей над тропой скале на фоне неба четко вырисовывалась фигура одинокого дозорного. Как только беглецы обратили на него внимание, и он заметил их. Первозданную тишину ущелья нарушил по-военному строгий окрик:

– Кто идет?

– Путники. Мы едем в Неваду, – покричал в ответ Джефферсон Хоуп и положил руку на ружье, висевшее у седла.

Им хорошо было видно, как часовой взялся за оружие, словно ответ его насторожил.

– Кто разрешил? – спросил он.

– Совет Четырех, – ответил Ферье. Долго прожив среди мормонов, он отлично знал, что это высшая инстанция, на которую можно сослаться.

– Девять к семи, – крикнули сверху.

– Семь к пяти, – быстро крикнул в ответ Джефферсон Хоуп, вспомнив отзыв, услышанный в саду.

– Проходите с Богом, – разрешил часовой.

За постом дорога сделалась шире, так что лошадей можно было пустить рысью. Оглянувшись, путники увидели, что часовой провожает их взглядом, опершись на ружье. Они знали, что только что миновали последний рубеж Страны Избранных. Впереди их ждала свобода.

Глава V

Ангелы мщения

Всю ночь они ехали по узким ущельям и заваленным камнями горным тропам. Несколько раз небольшой отряд сбивался с пути, но Хоуп снова находил нужную дорогу. Когда рассвело, их взору открылась удивительно красивая картина первозданной природы. Повсюду вокруг до самого горизонта торчали заснеженные горные пики, словно выглядывающие из-за плеча друг у друга. Склоны гор были такими крутыми, что лиственницы и сосны как будто висели прямо над головами путников, и казалось, что достаточно легкого дуновения ветра, чтобы деревья сорвались и обрушились людям на головы. И это была не пустая иллюзия, поскольку бесплодная равнина внизу вся была завалена деревьями и камнями. Один раз путники даже стали свидетелями такого падения, когда прямо за ними с высоты сорвался огромный валун и с глухим рокотом, эхом разнесшимся по безмолвным ущельям, покатился вниз, испугав уставших лошадей так, что те понеслись галопом.

Когда на востоке из-за горизонта показалось солнце, белые верхушки скал начали вспыхивать одна за другой, как праздничные огни, пока все вокруг не озарилось ярким алым сиянием. Величественное зрелище наполнило сердца беглецов восторгом, и они продолжили путь с удвоенной энергией. На берегу бурной горной реки, которая вытекала из ущелья, они остановились, напоили лошадей и наскоро позавтракали. Люси с отцом были бы рады отдохнуть подольше, но Джефферсон Хоуп был непреклонен.

– Они уже идут по нашему следу, – говорил он. – Все зависит от того, сумеем ли мы оторваться от них. Если доберемся до Карсона, сможем отдыхать всю оставшуюся жизнь.

Весь день они пробирались сквозь лабиринт ущелий и вечером подсчитали, что теперь от врагов их отделяет никак не меньше тридцати миль[75]. На ночь путники устроились под выступом скалы, который укрыл их от пронизывающего ветра. Прижавшись друг к другу, чтобы хоть как-то согреться, беглецы на несколько часов забылись сном. Но еще до того, как начало светать, они уже снова были на ногах и продолжили путь. Погони видно не было, и Джефферсон Хоуп начал уже думать, что им удалось ускользнуть от страшной организации, врагами которой они стали. Но не знал он, какие на самом деле длинные у нее руки и что уже очень скоро стальная хватка защелкнется и раздавит непокорных храбрецов.

На второй день поспешного бегства незначительные запасы провизии, которые им удалось захватить с собой, начали подходить к концу. Но это не обеспокоило молодого охотника, поскольку ему и раньше не раз приходилось добывать себе еду в горах при помощи ружья. Подыскав укром ное место, Хоуп сложил в кучу несколько сухих веток и развел костер, у которого могли погреться его спутники, ведь сейчас они находились на высоте пяти тысяч футов над уровнем моря и здесь было очень холодно. Привязав лошадей и попрощавшись с Люси, Джефферсон Хоуп закинул за плечо ружье и отправился на охоту. Отходя, он оглянулся: старик и девушка сидели, съежившись у яркого огня, чуть поодаль неподвижно стояли животные. Потом их заслонили скалы.

Несколько миль охотник шел по ущельям, но ничего не нашел, хотя отметины на стволах деревьев и другие знаки указывали на то, что в этих местах много медведей. После двух или трех часов безуспешных поисков он конце концов начал задумываться, не повернуть ли обратно, но тут, случайно посмотрев вверх, увидел такое, от чего его сердце радостно затрепетало. На вершине одной из скал где-то в трехстах или четырехстах футах над ним стояло животное, формой тела похожее на овцу, только голову его украшала пара огромных рогов. Снежный баран (а именно так зовется это животное), очевидно, выполнял функции дозорного при стаде, которое охотнику не было видно. К счастью, баран смотрел в другую сторону и не заметил человека. Джефферсон Хоуп бесшумно лег, положил ружье на камень и, прежде чем нажать на спусковой крючок, долго и внимательно целился. Когда грянул выстрел, животное высоко подпрыгнуло, потом еще какую-то секунду продержалось на краю обрыва и наконец полетело вниз в долину.

Добыча оказалась слишком тяжелой для охотника, он не смог бы унести всю тушу, поэтому отрезал заднюю ногу и часть бока. Взвалив мясо на плечо, Хоуп, не теряя ни минуты, поспешил в обратном направлении, так как уже начинало смеркаться. Но, не пройдя и сотни шагов, он понял, что перед ним возникла неожиданная трудность. Увлеченный охотой, он так далеко ушел от знакомых ущелий, что теперь не так-то просто было найти дорогу обратно. В долину, в которой оказался Джефферсон Хоуп, сходились несколько совершенно одинаковых с виду ущелий. Он углубился в одно из них, но, пройдя около мили, наткнулся на горный ручей, которого никогда раньше не видел. Пришлось возвращаться и идти по другой теснине, но с тем же результатом. Темнело очень быстро, и уже почти наступила ночь, когда охотник наконец вышел на знакомое место. Но даже там не сбиться с пути было не так-то просто, потому что луна еще не взошла и на дне глубокого ущелья было довольно темно. Сгибаясь под тяжестью добычи, не чувствуя под собой ног от усталости, Джефферсон Хоуп шел вперед, успокаивая себя мыслью, что каждый шаг приближает его к Люси и что еды теперь хватит им до конца пути.

Он уже дошел до того места, где был вход в ущелье, в котором он оставил девушку и ее отца. Даже в темноте охотник узнал очертания скал, окружавших долину. Должно быть, думал он, Люси и Ферье волнуются, ведь его не было почти пять часов. Предвкушая радость встречи, он поднес ко рту руки и громко крикнул, давая знать о своем возвращении. Радостное «эге-гей» эхом прокатилось по безжизненным ущельям. Хоуп остановился и прислушался, надеясь услышать ответ. Но ответа не последовало, лишь его собственный крик продолжал отражаться от бесконечного множества унылых скал. Охотник крикнул еще раз, уже громче, и снова его спутники, которых он оставил совсем недавно, не дали о себе знать ни звуком. Холодный, смутный страх вкрался в его сердце, и Джефферсон Хоуп бросился бежать, бросив по дороге драгоценную добычу.

За углом его взору предстала площадка, на которой он разводил огонь. На месте костра еще тлела зола, но огонь явно не поддерживали после того, как он ушел. Все было погружено в мертвую тишину. Тревожное подозрение обернулось горькой реальностью. Охотник подбежал к кострищу. Здесь не осталось ни одного живого существа: ни животных, ни старика, ни девушки. Нетрудно было догадаться, что за время его отсутствия произошло что-то ужасное и непредсказуемое… нечто такое, что забрало их всех, не оставив следа.

У Джефферсона Хоупа, потрясенного таким ударом, все закружилось перед глазами. Ему пришлось упереться в землю прикладом ружья, чтобы удержаться на ногах и не упасть. Но он был не из тех людей, которые легко поддаются отчаянию, поэтому быстро оправился от временного бессилия.

Взяв из кострища тлеющую, наполовину обгоревшую головешку, Хоуп раздул на ней огонь и стал осматривать остатки небольшого лагеря. Повсюду были следы лошадей, что указывало на то, что большая группа всадников налетела на стоянку и, судя по направлению следов, повернула обратно, к Солт-Лейк-Сити. Но кого они повезли с собой? И старика и девушку или?.. Джефферсон Хоуп почти заставил себя думать, что обоих его спутников сейчас везут в логово Святых, но в эту секунду он увидел такое, от чего мороз пошел у него по коже. В нескольких шагах от места стоянки была насыпана небольшая куча красноватой земли. Раньше здесь ее не было, так что ошибки быть не могло: это свежая могила. Когда молодой охотник приблизился к ней, он увидел, что в холмик воткнута раздваивающаяся на конце ветка, на которую была нанизана бумажка. Надпись была короткой, но исчерпывающей:

«Джон Ферье,

Из Солт-Лейк-Сити,

Умер 4 августа 1860 года»

Значит, еще крепкий, полный сил старик, которого Хоуп оставил совсем недавно, теперь был мертв и лежал в этой могиле. Безумными глазами охотник посмотрел вокруг, нет ли рядом второй могилы, но ничего похожего не увидел. Выходит, Люси схватили и повезли обратно, чтобы отправить в гарем одного из сынков старейшин. Подумав об этом и о том, что он бессилен помешать этому, Джефферсон Хоуп пожалел, что не лежит рядом со старым фермером в темной могиле.

Но снова деятельная натура взяла верх над апатией, которую рождает отчаяние. Что ж, когда у тебя отнимают все, остается одно – месть. Джефферсон Хоуп был безгранично терпелив, настойчив и мстителен. Очевидно, он перенял эти качества у индейцев, среди которых жил. Стоя над потухшим костром, он почувствовал, что заглушить его горе может только страшная и безжалостная месть, исполненная его собственными руками. Отныне, решил Хоуп, вся его сила воли и неудержимая энергия будут направлены на это. С побледневшим суровым лицом он вернулся к тому месту, где бросил добычу, потом раздул тлеющий огонь и поджарил себе мяса, ровно столько, чтобы хватило на несколько дней. Завернул его в узел и, даже не отдохнув, пошел обратно в горы по следам ангелов мести.

Пять дней Джефферсон Хоуп, сбивая ноги в кровь, шел по горным ущельям, которые еще совсем недавно преодолевал в противоположном направлении верхом на лошади. По ночам он находил укромное место и ложился прямо на голые камни, чтобы на несколько часов забыться сном, но всегда просыпался и продолжал путь намного раньше рассвета. На шестой день он достиг Орлиного ущелья, с которого началось их злополучное путешествие. Отсюда уже были видны дома Святых. Превозмогая смертельную усталость, Хоуп оперся на ружье, поднял яростно сжатый кулак и погрозил безмолвному городу, широко раскинувшемуся в долине внизу. Присмотревшись повнимательнее, охотник увидел, что на главных улицах вывешены флаги и другие символы торжества. Задумавшись над тем, что бы это могло значить, он услышал цокот копыт и увидел приближающегося всадника. Когда всадник подъехал настолько, что можно было различить его лицо, Джефферсон Хоуп узнал в нем мормона по имени Каупер, с которым не раз работал, поэтому окликнул его, думая разузнать что-нибудь о судьбе Люси Ферье.

– Я Джефферсон Хоуп, – сказал он. – Ты должен меня помнить.

Мормон воззрился на него в полном недоумении… И действительно, трудно было узнать в этом изможденном, грязном путнике с совершенно белым лицом и горящими глазами молодого жизнерадостного охотника, каким когда-то был Джефферсон Хоуп. Однако когда Каупер наконец-то удостоверился, что перед ним действительно стоит Хоуп, его изумление превратилось в испуг.

– Ты с ума сошел! – воскликнул он. – Тебе нельзя здесь быть. Разговаривая с тобой, я рискую жизнью. Совет Четырех принял решение объявить тебя вне закона за то, что ты помог семье Ферье сбежать.

– Плевать мне на Совет и на его решения, – горячо сказал Хоуп. – Я хочу поговорить с тобой, Каупер. Прошу тебя во имя всего, что тебе дорого, ответь на мои вопросы. Мы же всегда были друзьями. Ради всего святого, не отказывайся.

– Что ты хочешь узнать? – с сомнением в голосе произнес мормон и беспокойно посмотрел по сторонам. – Спрашивай скорее. Ты же знаешь, здесь у гор есть уши, а у деревьев глаза.

– Что с Люси Ферье?

– Вчера вечером ее выдали замуж за младшего Дреббера. Что ты, парень, держись! У тебя, я вижу, совсем сил не осталось.

– Не обращай внимания, – еле слышно проговорил Хоуп. Он побледнел как полотно и медленно осел на камень. – Замуж, говоришь?

– Да, вчера… поэтому и флаги на Доме собраний вывесили. Младший Дреббер с младшим Стэнджерсоном все никак не могли решить, кому она достанется. Они оба были в отряде, который гнался за вами, но именно Стэнджерсон застрелил отца Люси, поэтому у него шансов вроде как было больше, но совет поддержал Дреббера, поэтому пророк ему ее и отдал. Вот только, думаю я, ни у кого она долго не задержится. Я вчера видел Люси, и у нее в глазах была смерть. Она была больше похожа на призрака, чем на женщину. Ну что, все?

– Да, я узнал все, что хотел, – сказал Джефферсон Хоуп, вставая с камня. Его бледное суровое лицо было словно высечено из куска мрамора, только глаза полыхали зловещим огнем.

– Куда ты теперь?

– Не важно, – ответил он и, забросив ружье за плечо, двинулся вдоль узкого ущелья в горы – прибежище диких животных, ни одно из которых не было столь лютым и опасным как он сам.

Предсказание мормона исполнилось полностью. То ли ужасная смерть отца была тому причиной, то ли брак, к которому ее принудили силой, но бедная Люси начала чахнуть и через месяц умерла. Ее недалекий муж, который женился на ней в основном ради того, чтобы прибрать к рукам состояние семейства Ферье, не слишком горевал об утрате. Люси оплакивали его остальные жены. По заведенному у мормонов обычаю перед погребением им полагалось всю ночь просидеть у тела. Когда ночь начала отступать и забрезжил рассвет, они все еще сидели, окружив гроб тесным кольцом, когда, к их невыразимому ужасу и изумлению, с грохотом распахнулась дверь и в комнату ворвался человек, диким выражением лица и изорванной одеждой напоминающий безумца. Не сказав ни слова и даже не взглянув на забившихся в угол женщин, он подошел к белой неподвижной фигуре, в которой когда-то обреталась чистая душа Люси Ферье, наклонился и благоговейно припал губами к ее холодному лбу. Потом приподнял ее руку и снял с пальца обручальное кольцо.

– Она не будет похоронена с этим! – страшным хриплым голосом закричал мужчина и, прежде чем успели поднять тревогу, бросился вон из комнаты, сбежал вниз по лестнице и скрылся. Все это произошло так стремительно и тем, кто находился в тот миг в комнате, показалось настолько странным, что они с трудом могли убедить себя и других, что там действительно побывал незнакомец. Им бы и не поверили, если бы не тот неоспоримый факт, что кружочек золота исчез с пальца бывшей невесты.

Несколько месяцев Джефферсон Хоуп подобно дикому зве рю бродил по горам, одержимый жаждой мщения. В городе стали поговаривать о странном человеке, который обитал где-то в горах и иногда заходил в предместья. Однажды в доме Стэнджерсонов в окно со свистом влетела пуля и расплющилась прямо над головой у хозяина. В другой раз, когда Дреббер проходил по горной дороге, на него сверху обрушился огромный валун и наверняка раздавил бы его в лепешку, если бы он в последнюю секунду не бросился на землю. Молодые мормоны скоро сообразили, что, а вернее, кто стоит за этими происшествиями, и стали выезжать в горы с вооруженным отрядом, чтобы схватить или убить безжалостного мстителя, но безуспешно. Тогда им пришлось прибегнуть к иным мерам предосторожности: теперь они выходили из дому только в светлое время суток и в сопровождении охраны. Вокруг их жилищ были расставлены часовые. Впрочем, со временем напряжение несколько поутихло, поскольку ничего не происходило. Враг не давал о себе знать, и мормоны стали надеяться, что время остудило его жажду мщения.

На самом деле все было наоборот. Твердый характер охотника не позволил ему отступиться от своего замысла, и теперь жажда мщения завладела им полностью, вытеснив все другие помыслы. Но он не потерял головы. Хоуп понимал, что даже его закаленный организм не выдержит подобного постоянного напряжения. Жизнь без крыши над головой и бесконечная нехватка здоровой пищи отнимали у него силы. Если он сдохнет в горах, как собака, кто доведет до конца его дело? А если продолжать такую жизнь, смерть неизбежна. Тогда он понял, что с такими врагами нужно играть по их правилам. Скрепя сердце Хоуп вернулся в Неваду на старые шахты, чтобы там поправить здоровье и поднакопить достаточно денег, и иметь возможность преследовать врагов, не подвергая риску свою жизнь.

Он рассчитывал, что на все это у него уйдет не больше года, но непредвиденные обстоятельства заставили Хоупа задержаться в шахтах почти на пять лет. Однако и через пять лет сердце его точно так же горело жаждой мести, как и в тот день, когда он стоял над могилой Джона Ферье. Изменив внешность и имя, Джефферсон Хоуп вернулся в Солт-Лейк-Сити. Ему было безразлично, что будет с ним после того, как он покарает виновных. Но там его ждали неприятные новости. Несколько месяцев назад в рядах избранных произошел раскол, некоторые из молодых последователей учения Джозефа Смита восстали против власти старейшин, и в результате определенное количество оппозиционеров покинуло Юту и было вычеркнуто из списка мормонов. Дреббер и Стэнджерсон были в их числе, и никто не знал, куда они направились. Люди говорили, что Дребберу удалось перевести большую часть своего имущества в денежные активы, поэтому из Солт-Лейк-Сити он уехал богатым человеком, в то время как его товарищ, Стэнджерсон, остался сравнительно бедным. Было совершенно непонятно, где их теперь искать.

В такой ситуации у многих, даже у самых упорных, опустились бы руки, но только не у Джефферсона Хоупа. В его сердце ни на секунду не угасла жажда мщения. Вооруженный скудными сведениями, которые удалось добыть, он стал ездить из города в город по всем Соединенным Штатам. Перебиваясь случайными заработками, всю свою энергию Хоуп направлял на то, чтобы напасть на след врагов. Годы шли, его черных волос коснулась седина, но он упорно продолжал скитаться по американским просторам, как настоящая гончая собака, думая лишь об одной цели, за которую готов был положить жизнь. Наконец упорство Хоупа было вознаграждено. Всего лишь случайно увиденное в окне лицо, – но его жизнь перевернулась, отныне он знал, что в городе Кливленде, в штате Огайо, находится человек, на которого он охотится. Домой, в жалкую квартирку на окраине города, Джефферсон Хоуп вернулся уже с готовым планом осуществления мести. Однако случилось так, что и Дреббер, выглянув в окно, узнал бродягу, проходящего мимо его дома, а в его глазах увидел свою смерть. Дреббер тут же направился к мировому судье, прихватив с собой Стэнджерсона, который теперь стал его личным секретарем, и заявил, что им угрожает опасность в лице старого врага, который питает к ним ненависть на почве ревности. В тот же вечер Джефферсон Хоуп был схвачен и, так как у него не нашлось поручителей, задержан на несколько недель. Когда его наконец освободили, он нашел дом Дреббера покинутым. Ему удалось лишь выяснить, что Дреббер вместе с секретарем отправился в Европу.

И снова планы мстителя были расстроены, и снова накопившаяся ненависть толкнула его на продолжение поисков. Однако на то, чтобы плыть через океан, нужны были деньги, поэтому Хоупу пришлось временно наняться на работу и откладывать на поездку каждый доллар. Наконец, собрав сумму, достаточную, чтобы не умереть с голоду, Джефферсон Хоуп переехал в Европу, где продолжил поиски по тому же сценарию, что и в Америке. Он ездил из города в город, брался за любую работу, которую предлагали, даже самую грязную, но перехватить беглецов все никак не удавалось. Когда он прибыл в Санкт-Петербург, мормоны уже уехали в Париж; добравшись туда, Хоуп выяснил, что они только что отбыли в Копенгаген. Но и поездка в столицу Дании ничего не дала, поскольку, приехав туда, Хоуп выяснил, что они всего несколько дней назад перебрались в Лондон. Только там ему наконец удалось их настичь. О том, что случилось в столице Великобритании, лучше всего может поведать сам старый охотник, поэтому давайте вернемся к дневникам нашего знакомого, доктора Ватсона, который слово в слово записал его рассказ.

Глава VI

Из воспоминаний

Джона Ватсона, полкового лекаря (продолжение)

Несмотря на столь яростное сопротивление, наш пленник личной неприязни к нам, очевидно, не испытывал, поскольку, уразумев, что изменить что-либо уже не в его силах, совершенно спокойно, даже приветливо улыбнулся и выразил надежду, что никого не поранил во время борьбы.

– Надо полагать, теперь вы отправите меня в полицейский участок, – обратился он к Шерлоку Холмсу. – Мой кеб стоит внизу на улице. Если вы развяжете мне ноги, я сам спущусь. Я уже не такой легкий, как раньше.

Грегсон и Лестрейд обменялись насмешливыми взглядами, но Холмс, похоже, сразу же поверил пленнику на слово и развязал полотенце, которым были стянуты его лодыжки. Тот встал и размял ноги, как будто снова хотел почувствовать свободу. Помню, что, глядя на него, я тогда подумал, что мне не часто приходилось видеть людей такого могучего телосложения. Темное от загара лицо плененного мужчины было столь решительным и энергичным, что производило не меньшее впечатление, чем его физическая сила.

– Знаете, если место начальника полиции сейчас свободно, вы достойны занимать его как никто другой, – сказал он, с нескрываемым восхищением глядя на моего соседа по квартире. – Заметив, что вы идете по моему следу, мне надо было бы вести себя осторожнее.

– Будет лучше, если вы поедете со мной, – обратился Холмс к детективам.

– Я могу править лошадью, – вызвался Лестрейд.

– Прекрасно! Тогда Грегсон сядет рядом со мной. Вы, доктор, тоже можете присоединиться, раз уж вас так заинтересовало это дело.

Я с радостью согласился, и мы все вместе спустились к кебу. Пленник не пытался сбежать. Он со связанными руками первым зашел в собственный кеб, за ним последовали и мы. Лестрейд забрался на козлы, стегнул лошадь и с ветерком доставил нас на место.

В полицейском участке мы прошли в тесный кабинет, где чопорный инспектор с землистым лицом с видом уставшего от рутинной работы человека записал имена задержанного и тех, в убийстве кого он обвинялся.

– Задержанный предстанет перед судом в течение недели, – механическим голосом произнес он. – Мистер Джефферсон Хоуп, хотели бы вы что-нибудь заявить? Однако обязан вас предупредить, что ваши слова будут внесены в протокол и в дальнейшем могут быть использованы против вас.

– Джентльмены, – медленно заговорил наш пленник, – я хочу рассказать вам все.

– Может быть, лучше будет сделать это на суде? – спросил инспектор.

– Суда может и не быть, – сказал на это Хоуп. – Не удивляйтесь. Я не собираюсь сводить счеты с жизнью. Вы врач? – перевел он взгляд на меня.

– Да, – кивнул я.

– Тогда приложите руку вот сюда, – улыбнулся Хоуп и указал на свою грудь, что ему не так-то легко было сделать, учитывая, что на нем были наручники.

Я выполнил его просьбу и тут же почувствовал чрезвычайно сильное и неровное биение внутри. Казалось, что его грудная клетка содрогается и вибрирует, как стены какого-нибудь хлипкого здания, внутри которого работает мощная машина. Благодаря тому, что в кабинете было очень тихо, я даже услышал звук, похожий на гудение, исходящий из того же источника.

– Черт возьми! – воскликнул я. – Да у вас аневризма[76] аорты!

– Вот именно, – ничуть не смутился он. – Я на прошлой неделе сходил к врачу, и он сказал, что мое сердце выдержит еще разве что несколько дней. Оно уже много лет так себя ведет, и с каждым годом все хуже и хуже. Я надорвал его в горах Солт-Лейка, когда недоедал и не давал себе отдыхать. Но мое дело сделано, и мне теперь все равно, когда я умру. Я только желаю, чтобы кто-нибудь кроме меня знал, как все было. Не хочу, чтобы меня запомнили, как обычного убийцу.

Инспектор и оба детектива наскоро посовещались между собой, стоит ли разрешать ему рассказывать о себе.

– Как вы считаете, доктор, – спросил хозяин кабинета, – у него действительно так плохо с сердцем?

– Хуже не бывает, – ответил я.

– В таком случае, я считаю, что наш долг в интересах правосудия выслушать его рассказ, – громко объявил инспектор. – Сэр, вы можете приступать к рассказу, но еще раз напоминаю, что ваши слова будут внесены в протокол.

– Если позволите, я сяду, – сказал пленник и опустился на стул. – Из-за этой аневризмы я очень быстро устаю, да и наша потасовка полчаса назад сил мне не прибавила. Я уже стою одной ногой в могиле, поэтому не стану вам лгать. Все, что я вам скажу, – абсолютная правда, и мне все равно, как вы используете то, что сейчас услышите.

С этими словами Джефферсон Хоуп откинулся на спинку стула и приступил к своему удивительному рассказу. Говорил он спокойно, даже монотонно, как будто речь шла о самых банальных вещах. За точность изложения я ручаюсь, поскольку имел возможность свериться с записной книжкой Лестрейда, где рассказ задержанного был записан слово в слово.

– Для вас не имеет большого значения, почему я ненавидел этих мерзавцев, – начал Хоуп. – Достаточно того, что они погубили двух людей… Отца и дочь… За что и поплатились своей жизнью. Они совершили преступление слишком давно, и ни один судне стал бы рассматривать это дело, если бы я решил предъявить официальное обвинение. Но только я знал, что они действительно виновны, поэтому решил сам стать им судьей, прокурором и палачом. Вы бы и сами так поступили, если бы оказались на моем месте и если вы настоящие мужчины.

Это было двадцать лет назад. Девушка, о которой я говорю, была моей невестой, но ее насильно выдали замуж за того самого Дреббера, отчего ее сердце не выдержало и она умерла. Когда она лежала в гробу, я снял с ее пальца обручальное кольцо и поклялся себе, что, умирая, этот выродок будет видеть это самое кольцо и думать о преступлении, за которое покаран. Я не расставался с этим кольцом. Вместе с ним я выслеживал Дреббера и его подельника на двух континентах, пока наконец не нашел их. Они надеялись, что у меня не хватит терпения и я все брошу, но просчитались. Если завтра я умру (что вполне вероятно), то умру с мыслью о том, что свое предназначение в этом мире я выполнил, и выполнил неплохо. Благодаря мне двоими негодяями на земле стало меньше. Мне больше нечего желать и не на что надеяться.

Они были богаты, а я беден, поэтому мне не так-то просто было за ними гоняться. Когда я приехал в Лондон, в кармане у меня не было ни гроша, так что мне пришлось подыскать себе работенку, чтобы не умереть с голоду. Я с детства привык иметь дело с лошадьми, поэтому пошел в службу проката кебов, и скоро меня приняли. Из заработков полагалось каждую неделю отдавать определенную сумму хозяину, остальное шло мне в карман. Правда, редко когда там было много денег, но я кое-как сводил концы с концами. Труднее всего было научиться ориентироваться в городе, потому что я видел много запутанных городов, но этот – настоящий лабиринт. Хорошо, что у меня всегда с собой карта. Если мне попадались какие-нибудь крупные гостиницы или вокзалы, тут уж я дорогу всегда находил.

Я не сразу вычислил, где обитают эти господа. Я обошел все отели и пансионы и все-таки нашел их. Они снимали комнаты в Камберуэлле[77], на той стороне Темзы. Как только я нашел их, я понял, что им от меня уже никуда не деться. Я отпустил бороду, так что, если бы мы случайно встретились, узнать меня они не могли. Я решил не спускать с них глаз, пока не подвернется случай сделать свое дело. На этот раз они не должны были от меня уйти.

А упустить я их мог в любую минуту. Куда бы они ни направлялись, я всегда следовал за ними. Иногда на кебе, иногда на своих двоих, но на кебе было лучше, потому что так они наверняка бы от меня не ушли. Только очень рано утром или глубокой ночью я мог хоть что-то зарабатывать, поэтому скоро задолжал своему хозяину. Но меня это не слишком волновало, потому что те, кого я искал, были у меня в руках.

Но они тоже оказались очень хитрыми. Наверное, эти псы почуяли неладное, потому что перестали выходить на улицу по одному и в темное время суток. Я две недели наблюдал за ними и ни разу не видел их порознь. Дреббер почти не бывал трезвым, но Стэнджерсон постоянно был начеку. День и ночь я следил за ними, но удобного случая все не выпадало. Я не отчаивался, потому что чувствовал, что время почти настало. Я боялся только того, что эта штука у меня в груди не выдержит, лопнет раньше времени, и моя работа останется невыполненной.

И вот, как-то раз вечером, я ездил туда-сюда по Торкитеррас, это улица, на которой они жили, так называлась, и увидел, как к двери их дома подкатил кеб. Сначала его загрузили багажом, потом вышли Дреббер со Стэнджерсоном, сели в него и уехали. Я поехал за ними, стараясь держаться подальше, чтобы меня не заметили. Я тогда очень разволновался, потому что подумал, что они собираются переезжать. Они доехали до Юстонского вокзала и сошли. Я оставил со своим кебом какого-то мальчишку и пошел за ними на платформу. Мне удалось услышать, как они спрашивали насчет поезда до Ливерпуля. Дежурный ответил им, что ливерпульский поезд только что ушел, а следующий будет лишь через несколько часов. Стэнджерсон, похоже, разозлился, а Дреббер наоборот, даже обрадовался. В вокзальной толкучке мне удалось приблизиться к ним настолько, что я слышал буквально каждое их слово. Дреббер сказал, что он должен кое-куда съездить, закончить одно дельце. Но его дружок стал протестовать, начал напоминать ему, что они договорились все время держаться вместе. Дреббер сказал, что дело у него личное и он должен ехать один. Что на это ответил Стэнджерсон, я не расслышал, но после его слов Дреббер пришел в ярость. Он закричал Стэнджерсону, что тот всего лишь его слуга и работает на него, за что и деньги получает, и чтобы он не забывался и не указывал ему, что делать. Секретарь видимо решил, что переубеждать Дреббера бесполезно, и сказал, что будет ждать его в гостинице «Холидей», если он опоздает на последний поезд. На это Дреббер ответил, что вернется на вокзал до одиннадцати, и пошел к выходу.

Наконец настал миг, которого я так долго ждал. Мои враги были у меня в руках. Вместе они могли противостоять мне, но когда они разошлись, – все! Оба были в моей власти! Но я не стал пороть горячку. Я уже давно все спланировал, к тому же месть не приносит удовлетворения, если обидчик не успевает понять, кто и за что нанес ему удар. Я продумал, как сделать так, чтобы тот, кому я мщу, узнал, за какой свой старый грех он расплачивается. Мне помогла случайность. За несколько дней до этого один джентльмен, которого я возил на Брикстон-роуд выбирать дом, обронил у меня в экипаже ключ. Тем же вечером он нашел меня, и я вернул ему ключ, но успел предварительно сделать слепок и изготовить дубликат. Таким образом у меня появилось единственное место в этом большом городе, где никто бы меня не потревожил в самый неподходящий момент. Но как заманить туда Дреббера? Этим вопросом я и занялся.

С вокзала он пошел пешком, заглянул в пару рюмочных, в последней просидел почти полчаса. Когда он оттуда вышел, походка у него была шатающаяся, в общем, было видно, что он порядком набрался. Прямо передо мной стоял экипаж, Дреббер в него влез, и они поехали. Я от них не отставал, нос моей лошади всю дорогу был буквально в каком-то ярде от его извозчика. Мы проехали через мост Ватерлоо, потом долго петляли по улицам и наконец, чему я очень удивился, снова оказались на Террас, с которой он уезжал. Я никак не мог понять, зачем это ему понадобилось туда возвращаться, но не стал отставать. Я остановил свой кеб ярдах в ста от дома. Дреббер вошел в дом, а его экипаж укатил своей дорогой. Будьте добры, дайте мне стакан воды. От рассказа у меня пересохло в горле.

Я налил ему воды, и Хоуп выпил стакан до дна.

– Спасибо, – он вернул мне стакан. – Так вот, я ждал его минут пятнадцать или около того, но потом из дома донесся такой шум, будто там началась драка. В следующую секунду дверь распахнулась и на пороге появились двое, один из них был Дреббер, второй – какой-то молодой парень, которого я никогда раньше не видел. Этот парень держал Дреббера за воротник, и когда они оказались у лестницы, так наподдал ему коленом под зад, что тот вылетел носом на улицу. «Пес шелудивый! – закричал ему вдогонку парень и даже тростью своей пригрозил. – Я тебя научу, как честную девушку оскорблять!» Парень так разошелся, что я подумал, что он сейчас проломит Дребберу голову своей дубинкой. Но этот трус со всех ног бросился наутек, как заяц. Он добежал до самого угла, но тут увидел мой кеб и заскочил в него. «Вези в гостиницу «Холидей»», – велел он мне.

Как только Дреббер оказался у меня в кебе, у меня от радости так заколотилось сердце, что я испугался, что оно не выдержит. Я ехал медленно, соображая, как лучше поступить. Я мог вывезти Дреббера за город и там, на какой-нибудь проселочной дороге поговорить с ним последний раз по душам. Я уже почти настроился так и сделать, когда он сам помог мне. Ему вдруг страшно захотелось выпить, поэтому он велел мне ехать к какому-нибудь кабаку. Когда я остановился, он сказал, чтобы я ждал, а сам вошел внутрь. Пробыл он там до закрытия, а когда вышел, еле на ногах держался, так что я понял, что партия уже выиграна.

Только не думайте, что я собирался спокойно порешить его. Дреббер того заслуживал, но я не мог заставить себя так поступить. Я давно решил, что предоставлю ему шанс остаться в живых, если он, конечно, захочет им воспользоваться. За время долгих скитаний по Америке мне однажды довелось поработать сторожем и уборщиком в лаборатории колледжа в Йорке. Один раз профессор читал там лекцию про яды и показывал студентам один, как он это назвал, алкалоид; ондобыл его из какого-то яда для стрел, которым пользуются индейцы в Южной Америке, и яд этот такой сильный, что его мельчайшее зернышко вызывает мгновенную смерть. Я заметил пузырек, в котором хранился этот препарат, и, когда все разошлись, отлил немного себе. Фармацевт из меня никудышный, поэтому я просто пропитал этим веществом несколько маленьких легкорастворимых таблеток и каждую положил в отдельную коробочку с такой же таблеткой, только без яда. Я решил, что, когда настанет мой час, мои господа вынут из коробочек по таблетке, а я проглочу оставшиеся. Это будет так же опасно, как и стреляться через платок, только не так шумно. С того дня я не расставался с этими коробочками, и вот настало время воспользоваться ими.

Был уже почти час ночи, погода ужасно испортилась, поднялся сильный ветер, лило как из ведра. Но на душе у меня прямо-таки сияло солнце и пели птички. Я так радовался, что готов был кричать от счастья. Если бы кому-то из вас, джентльмены, пришлось, как мне, в один прекрасный день понять, что сейчас осуществится то, о чем ты мечтал долгие двадцать лет, вы бы меня поняли. Я закурил сигару, чтобы успокоить нервы, но руки у меня все равно дрожали, и в висках от возбуждения стучало, как молотком. Пока я ехал, мне казалось, что я вижу, как мне из темноты улыбаются старый Джон Ферье и красавица Люси. И я видел их лица так же отчетливо, как вас сейчас, джентльмены. Всю дорогу, пока я ехал до дома на Брикстон-роуд, они стояли у меня перед глазами по обе стороны лошади.

Вокруг не было ни души, и тишина стояла полная, только слышно было, как дождь капает. Я посмотрел в окошко на Дреббера. Его так развезло, что он заснул прямо у меня в кебе. Я подергал его за плечо. «Пора выходить», – сказал я. «Хорошо, хорошо», – проворчал он.

Думаю, Дреббер решил, что мы приехали к гостинице, которую он называл, потому что он кое-как выбрался из кеба и молча пошел следом за мной по тропинке, ведущей через сад к дому. Мне пришлось поддерживать его, чтобы он не свалился, потому что его все еще качало. Мы подошли к дому, я открыл дверь и пропустил его вперед. Клянусь вам, джентльмены, всю дорогу перед нами шли и отец с дочерью!

«Темно тут, как в аду», – сказал Дреббер, заходя в гостиную. «Сейчас станет светлее, – сказал я и зажег спичкой восковую свечу, которую захватил с собой. – Итак, Енох Дреббер, – я повернулся к нему и поднес свечу к лицу, чтобы ему было лучше видно. – Узнаешь меня?»

Несколько секунд он всматривался в меня пьяными глазами, но потом они округлились от ужаса, и он весь затрясся, так что я понял, что мормон меня узнал. Он побагровел и отступил на шаг. Я заметил, что на лбу у Дреббера выступил пот, было даже слышно, как у него застучали зубы. Тут я привалился спиной к двери и рассмеялся, громко, от души. Я всегда подозревал, что месть будет сладкой, но не думал, что испытаю при этом такую радость.

«Пес поганый! – сказал я ему. – Я за тобой гонялся от Солт-Лейк-Сити до Санкт-Петербурга, но тебе всегда удавалось уйти. Теперь этой игре пришел конец, потому что кто-то один из нас не доживет до следующего дня».

Дреббер все отходил от меня, когда я говорил, и по его лицу я понял, что он считает меня сумасшедшим. А я тогда и был сумасшедшим. В висках у меня как будто отбойный молоток барабанил. Если бы из носа у меня не пошла кровь, меня точно хватил бы удар.

«Что ты теперь думаешь о Люси Ферье?! – воскликнул я, закрыл дверь и помахал у него перед носом ключом. – Ты долго ждал расплаты, но ее час наконец настал».

У этого труса задрожали губы, когда я говорил. Он стал бы умолять о пощаде, если бы не знал, что это бесполезно. «Тыубьешь меня?» – промямлил он. «Никакогоубийства не будет, – ответил я. – Разве убить бешеную собаку – это убийство? Разве в тебе проснулась жалость, когда ты оттаскивал мою бедную невесту от отца, убитого у нее на глазах, чтобы бросить в свой мерзкий гарем?» – «Я не убивал ее отца!..» – закричал он.

«Но ты погубил несчастную девушку, – перебил его я и ткнул ему в нос коробочку. – Пусть Господь Бог рассудит нас. В одной таблетке смерть, в другой – жизнь. Выбирай и глотай. Я проглочу вторую. Посмотрим, есть ли в этом мире справедливость, или все зависит от случайности».

Дреббер отшатнулся и начал упрашивать о пощаде, пока я не приставил к его горлу нож. Только тогда он подчинился. Я проглотил вторую таблетку, и мы минуту, или даже больше, стояли и молча смотрели друг на друга, не зная, кому из нас суждено умереть, а кому – остаться в живых. Никогда я не смогу забыть, как изменилось его лицо, когда он почувствовал боль. Я захохотал и поднес к его лицу обручальное кольцо с пальца Люси. Все произошло буквально за секунду, потому что действие алкалоида почти мгновенно. Дреббер скривился от боли, выбросил вперед руки, покачнулся, потом захрипел и повалился на пол. Я перевернул его ногой и приложил руку к груди, чтобы услышать, не бьется ли его сердце. Сердце не билось. Он умер!

У меня из носа текла кровь, но я не обращал на это внимания. Не знаю, почему я решил что-то написать ею на стене. Может быть, мне тогда показалось, что это запутает полицию. Мне было так хорошо и легко. Я вспомнил, что в Нью-Йорке как-то нашли труп одного немца, над которым было написано «RACHE». Тогда все газеты писали, что в его убийстве, наверное, замешаны тайные организации. Ну, я и решил, что то, что поставило в тупик ньюйоркцев, должно поставить в тупик и лондонцев. Поэтому я обмакнул палец в собственную кровь, нашел удобное место на стене и написал то же самое. Потом я вышел из дома и направился к своему кебу.

Погода была такая же ужасная, и вокруг по-прежнему никого не было. Я уже отъехал на какое-то расстояние, когда опустил руку в карман, в котором всегда носил колечко Люси, и обнаружил, что его там нет. Меня точно молниейударило, ведь это была единственная вещь, которая осталась у меня в память о ней. Я решил, что, наверное, оно выпало из кармана, когда я наклонялся над Дреббером, развернул лошадь и поехал обратно. Остановился на соседней улице и ринулся к дому… потому что готов был пожертвовать всем чем угодно, только бы вернуть кольцо. Так вот, подбежал я к воротам, а мне навстречу выходит полицейский. Пришлось мне притвориться пьяным в стельку, чтобы он ничего не заподозрил.

Вот так Енох Дреббер встретил свою смерть. Мне оставалось только сделать то же самое со Стэнджерсоном, чтобы поквитаться за Джона Ферье. Я знал, что Стэнджерсон дожидается своего дружка в «Холидей», поэтому весь день крутился вокруг гостиницы, но он так и не вышел. Наверное, он что-то заподозрил, когда Дреббер не приехал, как они договаривались. Этот Стэнджерсон всегда был хитрой лисой, но думая, что он сможет спастись от меня, если не будет выходить из дому, он глубоко ошибался. Я скоро выяснил, где окно его спальни, и на следующее утро, очень рано, когда только-только начало светать, взял одну из лестниц, которые лежали на заднем дворе гостиницы, приставил к стене и влез в его номер. Я разбудил Стэнджерсона и сказал, что настало время расплатиться за жизнь, которую он отнял много лет назад. Я описал ему, как умер Дреббер, и тоже предложил выбрать одну из таблеток. Но, вместо того, чтобы воспользоваться шансом, Стэнджерсон вскочил с кровати и вцепился мне в горло. Защищаясь, я ударил его ножом в сердце. Все равно он бы умер, потому что судьба никогда не позволила бы ему выбрать безопасную таблетку.

Мне мало что остается добавить, да и устал я сильно. Я еще день-два поработал, собираясь скопить деньжат, чтобы вернуться в Америку. Я стоял без дела во дворе, где наши ребята отдыхают и чистят кебы, когда туда прибежал оборванный мальчишка и спросил, есть ли здесь извозчик по имени Джефферсон Хоуп, его кеб, мол, заказан по адресу Бейкер-стрит 221-Б. Я ничего такого не заподозрил и поехал по указанному адресу, зашел в дом, и в ту же секунду вот этот молодой человек защелкнул у меня на руках стальные браслеты и меня упаковали, как теленка. Вот и вся история, джентльмены. Вы можете называть меня убийцей, но я считаю себя таким же вершителем правосудия, как и вы.

Рассказ Хоупа был таким захватывающим, и говорил он так увлеченно, что все поневоле притихли и не прерывали его вопросами. Даже у профессиональныхдетективов, которые знают все о природе преступлений, история этого человека вызвала немалый интерес. Когда он замолчал, на несколько минут воцарилась тишина, лишь Лестрейд шуршал карандашом, внося последние заметки в свою записную книжку.

– У меня остался лишь один вопрос, – наконец заговорил Шерлок Холмс. – Кто ваш помощник, который приходил за кольцом по моему объявлению?

Наш пленник лукаво подмигнул моему другу и сказал:

– Я могу раскрыть все свои секреты, но не стану подставлять других. Увидев в газете ваше объявление, я подумал, что это может быть ловушка, а может быть, и правда кто-то нашел мое колечко. Один мой товарищ вызвался сходить и выяснить это. Думаю, вы не станете спорить, что он провел вас довольно ловко.

– Несомненно, – искренне согласился Холмс.

– Ну что ж, джентльмены, – серьезно сказал инспектор. – Мы обязаны действовать в рамках закона. В четверг задержанный предстанет перед судом, ваше присутствие также обязательно. Ну а пока он посидит у меня.

Инспектор позвонил в колокольчик, и двое полицейских вывели Джефферсона Хоупа из кабинета. Мы же с Шерлоком Холмсом вышли из участка, взяли кеб и поехали обратно на Бейкер-стрит.

Глава VII

Заключение

Всех, кто принимал участие в этом деле, предупредили, что слушание состоится в четверг, но, когда четверг наступил, нам так и не пришлось давать показания. Судия более высокой категории взял дело в свои руки, и Джефферсон Хоуп предстал перед судилищем более строгим и справедливым, чем любой людской суд. Вечером того же дня, когда Хоуп был схвачен, его аневризма лопнула, и наутро его нашли на полу камеры мертвым. На лице его застыла счастливая улыбка, как будто, умирая, он думал о том, что прожил жизнь не зря и полностью исполнил свое предназначение.

– Его смерть станет ударом для Грегсона с Лестрейдом, – заметил Холмс, когда мы вечером следующего дня обсуждали это дело. – Теперь им не удастся выставить себя героями.

– Не понимаю, какое они вообще имеют отношение к его задержанию, – пожал плечами я.

– К сожалению, совершенно не важно, что ты сделал в этом мире, – горько вздохнул мой товарищ. – Важно то, что о тебе думают люди. Но ничего, – помолчав, уже более веселым тоном добавил он. – Я рад, что столкнулся с этим делом. Это лучшее из дел, которые мне приходилось распутывать. Хоть оно и было чрезвычайно простым, я вынес для себя несколько бесценных уроков.

– Простым! – поразился я.

– Да, вряд ли его можно определить как сложное. – Мое удивление, похоже, позабавило Шерлока Холмса. – И доказательством его простоты служит то, что я без посторонней помощи, применив лишь самые обычные методы дедукции[78], сумел задержать преступника в течение трех дней.

– Да, действительно, – не мог не согласиться я.

– Я вам уже объяснял, что чем необычнее кажется дело, тем проще его раскрыть. Распутывая подобные дела, главное – суметь представить себе причинно-следственные связи в обратном порядке. Это весьма действенный метод, и весьма несложный, но им мало кто пользуется. В повседневной жизни полезнее продумывать события наперед, поэтому метод обратного продумывания забывается. На каждого человека, способного мыслить аналитически, приходится пятьдесят таких, кто мыслит синтетически.

– Признаюсь, я не совсем вас понимаю, – сказал я.

– Я на это и не рассчитывал. Попробую объяснить. Большинство людей, если описать цепочку событий, в состоянии определить, что будет в конце. То есть они могут сопоставить причины событий и вывести из них следствие. Но есть и такие люди, которые, если описать им следствие, могут в голове вывести последовательность событий, которые и привели к такому результату. Именно такую способность я подразуме ваю, говоря об обратном продумывании, или аналитическом мышлении.

– Ясно, – сказал я.

– Наше дело как раз и было из разряда таких, в которых налицо результат, а все остальное нужно домыслить самому. Теперь, если позволите, я опишу вам ход моих рассуждений. Начнем с самого начала. К дому я, как вы знаете, подошел пешком и не зная о предстоящем деле ровным счетом ничего. Естественно, я начал с того, что осмотрел мостовую удома. На ней, как я уже объяснял, я обнаружил явственные следы кеба, которые могли появиться там только ночью, это подтвердили свидетели. То, что это был именно кеб, а не частный экипаж, я определил по расстоянию между колесами. Обычные лондонские кебы намного уже господских карет.

Это было первое звено цепи. Потом я медленно направился по дорожке, ведущей через сад к дому, которая, к счастью, оказалась немощеной, что значительно упростило задачу. На глинистой земле прекрасно отпечатываются все следы. Вам, несомненно, эта тропа показалась не более чем длинной истоптанной полосой грязи, но для моего тренированного глаза каждый отпечаток на ней имел значение. Не существует в сыщицком деле искусства более важного и более забытого, чем умение читать следы. Хорошо, что я всегда очень серьезно относился к этому и благодаря большой практике умение распознавать следы стало моей второй натурой. Вся тропинка была истоптана полицейскими, но были видны и отпечатки ног двух мужчин, которые первыми прошли через сад. То, что они прошли по дороге первыми, определить было несложно, потому что в некоторых местах их следы были полностью затоптаны другими. Таким образом я получил второе звено, рассказавшее мне о том, что ночных посетителей было двое, один очень высокий (об этом я заключил по длине его шага), второй – элегантно одетый, если судить по небольшим изящным отпечаткам его ботинок.

Последнее заключение было подтверждено, когда мы вошли в дом. Мужчина в элегантных ботинках лежал там на полу, то есть убийство совершил высокий, если, конечно, убийство имело место. На теле трупа не было ран, но его испуганное лицо говорило о том, что он знал, что умрет.

У тех, кто умирает от болезней сердца или по каким-либо другим естественным причинам, никогда не бывает на лице испуганного выражения. Обнюхав губы трупа, я уловил легкий кисловатый запах и заключил, что его силой заставили принять яд. Опять же, выражение ненависти и страха на лице несчастного подсказало мне, что его именно заставили. Я пришел к такому выводу методом исключения, потому что никакая иная версия не объясняла факты. Насильственное введение яда в организм в криминалистике дело не новое. Любой токсиколог[79] знаком с делами Дольского в Одессе и Летурье в Монтпилиере[80].

И тут перед нами встает вопрос о мотивах преступления. Ограбление не было целью убийцы, поскольку ничего не взяли. Тогда что же, политика или женщина? Этот вопрос мне и нужно было решить. С самого начала я склонялся ко второй версии. Убийцы, выполняющие политические заказы, стараются сделать свое дело как можно быстрее и исчезнуть, но в нашем случае убийство было тщательно продумано, убийца очень волновался, он оставил следы по всей комнате, то есть пробыл там довольно долго. Раз убийца проявил такую заинтересованность в деле, скорее всего, это преступление было совершено по личным мотивам, а не политическим. Когда обнаружилась надпись на стене, я только укрепился в своем мнении. Это явно было сделано, чтобы пустить расследование по ложному следу. Ну а когда нашлось кольцо, все стало на свои места. Убийца с его помощью напомнил жертве о некой мертвой или исчезнувшей женщине. Именно поэтому я и спросил Грегсона, оговаривал ли он какие-то особые детали из прошлого мистера Дреббера в телеграмме в Кливленд. Если помните, он ответил отрицательно.

Потом я провел тщательный осмотр всей комнаты, который подтвердил мои выводы относительно роста убийцы и дал мне информацию о трихинопольской сигаре и длине его ногтей. К тому времени я уже понял, что кровь, которая была на полу, пошла у него из носа от волнения – следов борьбы не было. Капли крови совпадали с его следами. У здоровых людей от эмоционального возбуждения кровь из носа идет редко, разве только у очень полнокровных. Поэтому я рискнул предположить, что преступник – крепкий мужчина с красным лицом. В дальнейшем мои выводы подтвердились.

Когда мы вышли из дома, я сделал то, о чем не подумал Грегсон. Я телеграфировал главе кливлендской полиции и попросил его выяснить обстоятельства брака Еноха Дреббера. Его ответ поставил точку. Он сообщил, что Дреббер уже обращался к властям с просьбой защитить его от старого соперника, некоего Джефферсона Хоупа, и этот самый Хоуп в настоящее время находится в Европе. Для меня загадка была решена. Все, что оставалось сделать, это поймать преступника.

Я сразу понял, что человек, который зашел в дом вместе с Дреббером, сам привез его на кебе. Следы на мостовой свидетельствовали о том, что лошадь отошла от того места, где кеб остановился, а это было бы невозможно, если бы она была под присмотром. Куда же мог отлучиться кебмен? Только в дом. К тому же ни один здравомыслящий человек не станет совершать заранее спланированное преступление в присутствии третьего лица, которому наверняка нельзя доверять. И наконец, если предположить, что один человек вознамерился следить за передвижениями другого по всему Лондону, более надежного способа, чем сделаться кебменом не существует. Все это и привело меня к заключению, что Джефферсона Хоупа следует искать среди извозчицкой братии столицы. Если он был кебменом, не было никаких оснований предполагать, что он сменил место работы. Представьте себя на его месте. Зачем внезапными переменами привлекать к себе лишнее внимание? Лучше хотя бы временно продолжать выполнять свои обычные обязанности. Нет никаких причин думать, что он жил здесь под вымышленным именем. Зачем менять себе имя в стране, в которой тебя и так никто не знает? Поэтому я созвал свой сыскной отряд из уличных беспризорников, дал им задание систематически обходить всех владельцев служб проката кебов в Лондоне, пока не будет найден интересующий меня человек. В том, как они прекрасно справились с заданием и как скоро я смог этим воспользоваться, вы совсем недавно имели возможность убедиться. Убийство Стэнджерсона было полной неожиданностью, но предотвратить его в любом случае было невозможно. Благодаря ему, как вы знаете, мне в руки попали таблетки, о существовании которых я уже и так догадывался. Видите, все расследование – не более чем непрерывная цепочка логических рассуждений.

– Поразительно! – воскликнул я. – Я считаю, что люди должны узнать о ваших заслугах! Опубликуйте отчет об этом деле или что-нибудь в этом роде. Если не хотите сами, это сделаю я.

– Делайте что хотите, доктор, – пожал плечами Холмс. – Вот взгляните! – Он протянул мне газету. – Что вы на это скажете?

Это была сегодняшняя «Эхо», и заметка, на которую он указал, была посвящена как раз нашему делу.

«Со смертью Джефферсона Хоупа, – говорилось в ней, – публика лишилась возможности стать свидетелем расследования скандального убийства господ Еноха Дреббера и Джозефа Стэнджерсона, в котором обвинялся покойный. Возможно, что теперь подробности этого дела так никогда и не всплывут, хотя из надежных источников нам стало известно, что причиной этого преступления была старая вражда, замешанная на мормонизме и некой романтической истории. Обе жертвы в молодости состояли в обществе Святых Последнего Дня. Хоуп, бывший заключенный, также вырос в Солт-Лейк-Сити. Если дело и не вызовет резонанса, то, по крайней мере, послужит наглядным примером умелой и слаженной работы нашей сыскной полиции и напомнит всем иностранцам, что, прежде чем воспользоваться гостеприимством британской земли, следует сперва уладить свои конфликты на родине. Ни для кого не секрет, что заслуга в поимке опасного преступника целиком принадлежит известным сыщикам, господам Лестрейду и Грегсону, которые являются гордостью Скотленд-Ярда. Убийцу схватили в квартире некоего мистера Шерлока Холмса, начинающего детектива-самоучки, который также проявил определенные способности при расследовании этого дела. Если он продолжит работать с такими признанными мастерами сыскного дела, возможно, со временем и ему передастся частичка их таланта. Ожидается, что в ближайшем будущем заслуги офицеров будут должным образом вознаграждены».

– Разве, когда мы начинали, я не говорил, что этим все и закончится?! – весело воскликнул Холмс. – Вот вам результат нашего «Этюда в багровых тонах»: их заслуги будут вознаграждены!

– Не берите в голову! – ответил я. – Все факты записаны в моих дневниках, и общественность узнает о вашей истинной роли в этом деле. Пока что я посоветую вам наслаждаться осознанием успеха. Как говорил римский скряга:

«Populus me sibilat, at mihi plaudo,

Ipse domi simul ac nummos contemplar in area»[81].

Новые посетители Бейкер-стрит

Шерлок Холмс методом дедукции дознается о городах Бордера и о ярмарке в помощь сбора средств на восстановление моста

– Довольно с нас средневековья и путешествий, – заявил редактор, внеся правки в свой экземпляр и отдав распоряжения насчет большого субботнего издания «Ярмарочной книги». – Нам нужно что-нибудь современное. Почему бы не вставить пару слов от «Шерлока Холмса»?

Редакторское слово – закон, во всяком случае, они так думают. «Шерлок Холмс»! Да это все равно что интервьюировать человека на Луне. Но не стоит сообщать редакторам все, что у вас на уме. Не имея иных возражений, я заверил редактора, что встречусь с «Шерлоком Холмсом», но прибавил, что для этого мне придется съездить в Лондон.

– Лондон! – презрительно фыркнул Большой Человек. – И вы еще называете себя журналистом? Вы слыхали о таких вещах, как телеграф, телефон или фонограф? Лондон! Или вам не известно, что все журналисты должны быть дипломированными членами Института выдумки и про сто обязаны уметь пользоваться даром воображения? При помощи последнего брались интервью у людей, которые находились в сотнях миль от интервьюера, причем иногда даже без их согласия и ведома. Подготовьте тематическую статью к субботнему выпуску. Всего доброго.

Я был отпущен с заданием, которое мне предстояло выполнить во что бы то ни стало. Что ж, мой дар воображения, вероятно, ждало суровое испытание.

Мой растерянный взгляд привлек знакомый дом на Слоун-стрит. Дверь была закрыта, занавески задернуты. Но я вошел. Двери – не преграда для человека, наделенного воображением. Комнату заливал мягкий свет электрической лампы. «Шерлок Холмс» сидит за столом, доктор Ватсон стоит рядом и собирается уходить на ночь. Шерлок Холмс, как недавно было показано одним известным журналом, это ярко выраженный фритрейдер, в то время как доктор Ватсон – умеренный сторонник политики протекционизма, который, как изящно выразился лорд Гошен[82], скорее спрячет свои невзгоды за башней мартело, чем признается в них. Холмс:

– И когда я увижу вас снова, Ватсон? Расследование «Загадок потайного шкафа» продолжится в Эдинбурге в субботу. Не хотите ли съездить в Шотландию? Возможно, там вы узнаете что-нибудь интересное, из чего позже может получиться неплохой рассказ.

– Мне очень жаль, – ответил доктор Ватсон, – я бы с радостью поехал с вами, но планы не позволяют мне этого сделать. Впрочем, именно в субботу я буду иметь удовольствие провести некоторое время в славном обществе шотландцев. Я тоже еду в Шотландию.

– А, значит, вы все же решили отправиться в Бордер[83]?

– Как вы узнали?

– Обычная дедукция, мой дорогой Ватсон.

– Объясните.

– Видите ли, когда человек чем-то поглощен, это рано или поздно проявляется. Во время наших с вами многочисленных споров о фискальном вопросе от меня не укрылось, что вы заняли позицию, враждебную по отношению к определенной школе мысли, и несколько раз вы высказывались о проведении «так называемых» реформ, как вы их определили, которые, по вашим словам, не явились следствием естественного движения от народа или самого народа, а были проведены исключительно благодаря давлению представителей политики манчестерской школы, которая так нравится толпе. Как-то раз вы обмолвились о «Хазе и Майнчестере», которые «перевернули мир с ног на голову». Слово «Хаз» запомнилось мне, но после разговоров со многими пишущими людьми, так ничего не узнав о происхождении данного слова, читая одну провинциальную газету, я совершенно случайно наткнулся на это выражение, которое, по словам автора, является описанием того, как жители Хоика относятся к продвижению реформы. «Хаз и Майнчестер» указали мне путь. Значит, подумал я, Ватсон кое-что знает о Хоике. Данный вывод подтвердился, когда я услышал, как вы в минуты рассеянности напеваете какую-то странную песню о норвежеском боге Торе. Я опять навел справки и, написав одному своему другу, который живет на юге, раздобыл экземпляр «Тирибеса»[84]. Всё это неспроста, рассудил я. Но чем так привлекает Хоик Ватсона?

– Изумительно, – сказал Ватсон. – И…

– Да, и когда вы назвали попытки германского правительства помешать развитию канадской торговли путем повышения тарифного барьера «гнилыми сливами», а потом, в гостиной, попросили нашу общую знакомую спеть «Славные, славные парни»[85], мое любопытство разыгралось настолько, что я просмотрел текст этой старой баллады и обнаружил, что в ней упоминается один небольшой городок неподалеку от Хоика. Я увидел проблеск света. Вас занимал не только Хоик, но и Галашилс, для меня это было очевидно. Оставалось ответить на вопрос: почему?

– Пока все понятно. Что же дальше?

– Дальше было интереснее. Например, рассказывая вам о шагах, которые привели к аресту подрядчика из Норвуда по отпечатку его пальца, я с безмерным удивлением увидел, что вы мои объяснения не слушаете, а напеваете приятную – должен сказать, весьма приятную, Ватсон, – песенку, «Лесные цветы»[86]. Я опять обратился к специалисту в этом вопросе, и узнал от него, что эта милая, хоть и трагическая песня имеет непосредственное отношение к Селкерку. Стоит ли напоминать, какой неожиданный интерес у вас вызвали Общественные выезды[87], и как дотошно вы изучали жизнь Якова IV, особенно его участие во Флодденской битве. Все эти вещи многое говорят дисциплинированному разуму мыслителя. Хоик, Галашилс и Селкерк. Каков смысл этого сочетания? Меня охватило желание разгадать эту загадку, Ватсон, поэтому в тот вечер, когда мы обсуждали «Трагедию разделенного дома», после того, как вы ушли, я заказал целую гору табаку, завернулся в плащ и провел ночь в раздумьях. Когда утром вы вернулись, вопрос был решен. Все свидетельства указывали на одно: вы намерены принять участие в парламентских выборах. У вас на уме города Бордера.

– Они у меня в сердце, Холмс, – вставил Ватсон.

– И куда вы едете в субботу, Ватсон?

– В Селкерк, буду там открывать ярмарку.

– В помощь сбора средств на восстановление моста?

– Да! – удивленно ответил Ватсон. – Но как вы узнали? Я никогда не упоминал об этом при вас.

– На словах – нет, но действия ваши показали ход ваших мыслей.

– Это невозможно!

– Объясню. Неделю назад вы пришли ко мне домой и попросили посмотреть «Песнидревнего Рима» Маколея. (Вам известно, что я большой поклонник работ Маколея и имею все его сочинения.) Бегло просмотрев книгу, вы взяли ее с собой. Когда через день-два вы вернули ее, в ней осталась бумажная закладка на «Песне Горация», и я заметил на закладке едва различимую надпись, сделанную карандашом, в которой отмечалось, что последняя строфа оказалась очень уместной. Как вы знаете, Ватсон, вся эта песня посвящена защите моста. Позвольте напомнить вам, как чудесно вы цитировали:

Когда мужчина чистит доспехи

И подравнивает плюмаж на шлеме,

Когда челнок в женских руках

Весело бегает по ткацкому станку,

В горе и в радости

Продолжает звучать рассказ о том,

Как мужественно защищал Гораций мост.

После всего этого мог ли я, человек смертный, не подумать, что вы сами вознамерились совершить подобный подвиг?

– Вы совершенно правы!

– Что ж, до свидания, Ватсон, рад буду снова увидеть вас после субботы. Когда поедете в Бордер, вспомните слова Горация: «Дано ль погибнуть краше, чем пред лицом врагов?» Впрочем, эти слова всего лишь пример. Удачной поездки, и успехов с мостом!

Как Ватсон учился «фокусам»

Ватсон начал наблюдать за компаньоном, как только тот сел завтракать. Холмс поднял глаза и поймал его взгляд.

– О чем думаете, Ватсон? – спросил он.

– О вас.

– Обо мне?

– Да, Холмс. Я думал о том, насколько незамысловаты все эти ваши фокусы, и до чего удивительно, что общество продолжает питать к ним интерес.

– Согласен с вами, – кивнул Холмс. – Припоминаю, я и сам, бывало, высказывался в этом смысле.

– Постичь ваш метод, – строго продолжил Ватсон, – не составляет труда.

– Несомненно, – с улыбкой ответил Холмс. – Быть может, покажете пример этого метода в действии?

– Охотно, – с готовностью согласился Ватсон. – Могу сказать, что сегодня утром вы были очень заняты.

– Блестяще! – воскликнул Холмс. – Откуда вы это узнали?

– Вы человек очень аккуратный, но сегодня забыли побриться.

– Поразительно! Какое тонкое наблюдение! – восхитился Холмс. – Ватсон, я не знал, что вы такой хороший ученик. Подметил ли ваш орлиный глаз что-нибудь еще?

– Да, Холмс. У вас есть клиент по фамилии Барлоу, и в его деле вы не достигли успеха.

– Боже мой, а это вы откуда узнали?

– Я заметил его фамилию на конверте его письма. Прочитав письмо, вы застонали и с хмурым видом сунули его в карман.

– Превосходно! Вы очень наблюдательны. Еще что-нибудь?

– Боюсь, Холмс, вы ввязались в финансовые спекуляции.

– А это еще почему, Ватсон?

– Раскрыв газету, вы сразу заглянули на финансовую страницу и издали громкий заинтересованный возглас.

– Невероятно. Есть другие наблюдения?

– Да, Холмс. Вы надели черный пиджак вместо халата, и это говорит о том, что вы с минуты на минуту ждете какого-то важного посетителя.

– Это еще не всё?

– Я уверен, что мог бы еще что-нибудь рассказать, но я привел этих несколько примеров лишь для того, чтобы показать, что в мире есть люди, не менее умные, чем вы.

– А есть и менее умные, – заметил Холмс. – Признаю, таких людей немного, но они есть, и, боюсь, мой дорогой Ватсон, я вынужден причислить вас к их числу.

– Что вы имеете в виду, Холмс?

– Мой дорогой друг, к сожалению, ваши выводы оказались не столь безупречны, как хотелось бы.

– Вы хотите сказать, что они неверны?

– Самую малость. Давайте рассмотрим их по порядку: я не побрился, потому что послал бритву точильщику. Пиджак я надел, потому что утром, к несчастью, встречаюсь со своим дантистом, которого зовут Барлоу, и в письме – подтверждение встречи. Рядом с финансовой страницей находится страница, посвященная крикету, и я заглянул на нее, чтобы узнать, сохранил ли Суррей свои позиции против Кента. Но не отчаивайтесь, Ватсон, и не бросайте это занятие. Все это незамысловатые фокусы, и вы, несомненно, скоро научитесь им.

Благотворительная ярмарка

– На вашем месте я бы непременно взялся за это, – неожиданно произнес Шерлок Холмс.

Я вздрогнул от неожиданности, потому что секунду назад мой компаньон завтракал, сосредоточив внимание на газете, которая лежала на столе рядом с кофейником. Взглянув на него, я увидел, что он смотрит на меня с довольным и одновременно вопросительным видом, который обычно появлялся на его лице, когда он думал, что сказал нечто значимое.

– За что? – спросил я.

Улыбнувшись, он снял с каминной полки персидскую тапку и достал из нее достаточно табаку, чтобы набить свою старую глиняную трубку, которой неизменно заканчивал завтрак.

– Характерный для вас вопрос, Ватсон, – заметил он. – Надеюсь, вы не обидитесь, если я скажу, что своей репутацией человека проницательного я обязан исключительно тому чудесному фону, который вы в своем лице создаете для меня. Вы слыхали о том, как некоторые дебютантки стремятся взять себе в компаньонки женщин попроще? Здесь есть некоторое сходство.

Наша долгая жизнь под одной крышей на Бейкер-стрит наделила нас тем особым доверием, которое позволяет многое говорить друг другу без обид. Но, должен признать, меня неприятно кольнуло его замечание.

– Я, может быть, и беспросветный тупица, – ответил я, – но готов признать, что не понимаю, как вы сумели узнать, что меня… меня…

– Попросили помочь с организацией ярмарки для Эдинбургского университета?

– Именно. Письмо только что попало мне в руки, и пока я с вами об этом не говорил.

– Тем не менее, – сказал Холмс, откидываясь на спинку кресла и соединяя перед собою кончики пальцев, – я даже рискну предположить, что целью организации ярмарки является расширение университетского крикетного поля.

Я посмотрел на него таким изумленным взглядом, что он затрясся от беззвучного смеха.

– Дело в том, дорогой Ватсон, что вы просто идеальный объект для наблюдения. – Вы всегда совершенно непосредственны и мгновенно реагируете на внешние раздражители. Мысли ваши могут протекать медленно, но они всегда очевидны, и за завтраком мне их прочитать было проще, чем заголовок в «Тайме», которая лежит передо мной.

– Буду рад узнать, как вы пришли к своим заключениям, – промолвил я.

– Боюсь, моя любовь к пояснениям нанесла серьезный вред моей репутации, – сказал Холмс. – Но в данном случае цепочка логических выводов настолько очевидна, что все равно не принесла бы мне лавров. Вы вошли в комнату с задумчивым видом человека, который ведет некий внутренний спор. В руке вы держали единственное письмо. Вчера вечером вы ушли к себе в прекрасном расположении духа, поэтому было понятно, что именно это письмо стало причиной произошедшей с вами перемены.

– Это очевидно.

– После объяснения вам все кажется очевидным. Я, естественно, задался вопросом: что могло быть в этом письме такого, что произвело на вас подобное впечатление? Конверт вы держали лицевой стороной ко мне, и на нем я заметил тот самый имеющий форму щита герб, который видел на вашей старой университетской крикетной кепке. Стало понятно, что это послание из Эдинбургского университета или из какого-нибудь связанного с ним клуба. Дойдя до стола, вы положили конверт рядом с тарелкой адресом вверх после чего подошли к камину и посмотрели на фотографию в рамке, которая стоит на левой стороне полки.

Меня поразило, насколько точно он запомнил мои передвижения.

– Что дальше? – поинтересовался я.

– Я начал с того, что взглянул на адрес и даже с шести футов мне не составило труда определить, что это неофициальное послание. На это указало использование слова «доктор» в адресе, ведь вы, как бакалавр медицины, не имеете права на эту ученую степень. Мне известно, как педантично относятся официальные лица в университетах к употреблению титулов, и это наблюдение дало мне возможность сказать с уверенностью, что письмо не официальное. Когда вы вернулись к столу и, развернув письмо, дали мне возможность увидеть, что письмо не написано от руки, а напечатано, у меня впервые возникла мысль о ярмарке. До этого у меня было подозрение, что это какое-то политическое сообщение, но при нынешнем застое на политической арене это кажется маловероятным.

Когда вы вернулись к столу, на вашем лице все еще сохранялось прежнее выражение, это означало, что рассматривание фотографии не изменило ход ваших мыслей, еле довательно, сама фотография должна была иметь какое-то отношение к занимавшему вас вопросу. Поэтому я обратил внимание на снимок, и сразу же увидел, что на нем изображены вы в составе команды по крикету Эдинбургского университета на фоне игрового поля. Мои небольшие познания в жизни крикетных клубов говорят о том, что наряду с церквями и кавалерийскими частями это наиболее погрязшие в долгах организации. Когда после вашего возвращения к столу я увидел, что вы достали свой карандаш и стали чертить на конверте линии, мне стало понятно, что вы обдумываете какие-то улучшения, которые можно было бы осуществить с помощью ярмарки. На вашем лице по-прежнему была написана нерешительность, поэтому я счел возможным прервать ваши размышления советом все же принять участие в столь полезном деле.

Я невольно улыбнулся необычайной простоте его объяснения.

– О да, это было действительно проще простого.

Мое замечание, похоже, ему не понравилось.

– Могу добавить, – сказал он, – что вас попросили в качестве помощи написать что-нибудь в их газету, и что вы уже решили, что сегодняшний случай будет темой вашей статьи.

– Но как!.. – поразился я.

– Это было проще простого, – спокойно ответил он. – Предлагаю вам самому найти ответ на ваш вопрос. А тем временем, – прибавил он, поднимая газету, – я, с вашего позволения, продолжу чтение этой в высшей степени увлекательной статьи о деревьях Кремоны и о том, какие преимущества они дают местным производителям скрипок. Это один из тех небольших отвлеченных вопросов, которые порой привлекают мое внимание.

Коллеги доктора Ватсона

Дело леди Сэннокс

О романе между Дугласом Стоуном и леди Сэннокс прекрасно знали как в светских кругах, в которых блистала она, так и в научном сообществе, члены которого почитали его одним из достойнейших своих коллег. Вот почему, когда однажды утром было объявлено, что леди приняла обет монашества и навсегда удалилась в монастырь, чтобы никогда больше не выйти за его стены, это известие вызвало столь широкий интерес. А когда сразу вслед за тем грянула весть о том, что лакей знаменитого хирурга, человека стальных нервов, зайдя утром в его спальню, обнаружил, что его хозяин сидит на кровати с блаженной улыбкой на лице, засунув обе ноги в одну штанину бриджей, и великий мозг его по интеллекту немногим превышает котелок с кашей, – все это не могло не взбудоражить людей, которые и не думали, что их ко всему привычные, притупившиеся нервы все еще способны на подобное волнение.

Дуглас Стоун в свое время был одним из самых знаменитых людей в Англии. Хотя выражение «в свое время», пожалуй, не очень подходит к этому случаю, потому что, когда все это случилось, ему было всего лишь тридцать девять. Те, кто знал его лучше всего, не сомневались, что, хоть он и приобрел имя как хирург, в любом другом начинании он добился бы успеха еще быстрее. Он мог бы завоевать славу как военный и мог достичь вершин как исследователь, мог бы проложить себе дорогу наверх в зале суда и мог выстроить ее из камня и железа, если бы стал инженером. Ему было написано на роду стать великим человеком, потому что он мог мыслить о том, что никому другому было не под силу, и мог делать то, о чем другие не могли даже подумать. В хирургии ему не было равных. О его выдержке, прозорливости и интуиции ходили легенды. Снова и снова его скальпель рубил смерть под корень, проходя при этом на таком мизерном расстоянии от самих истоков жизни, что ассистенты его становились такими же бледными, как пациенты. Его энергия, его смелость, его безграничная самоуверенность… не о них ли до сих пор жива память к югу от Марилебон-роуд и к северу от Оксфорд-стрит?

Недостатки его были такими же великолепными, как и достоинства, только гораздо более колоритными. Какие бы огромные доходы ни имел Дуглас Стоун (во всем Лондоне только двое его коллег зарабатывали больше, чем он), роскошь, в которой он жил, была несравненно выше. В глубине его сложной души мощно пульсировала страсть, которой он приносил в жертву все блага, которые давала ему жизнь. Его полноправными хозяевами были зрение, слух, осязание и вкус. Изысканные букеты старых вин, тончайшие экзотические ароматы, изгибы и оттенки изящнейших фарфоровых изделий в Европе – вот во что он обращал золото, стекающееся к нему бурными потоками. А потом им овладела внезапная сумасшедшая страсть к леди Сэннокс. Единственного разговора, в течение которого было брошено два откровенных взгляда и произнесено шепотом одно слово, хватило, чтобы в его сердце вспыхнул пожар. Она была первой красавицей Лондона, единственной женщиной, достойной его. Он считался одним из самых привлекательных мужчин в столице, но не был для нее единственным. Она обожала все новое и была любезна со всеми мужчинами, которые добивались ее расположения. Это могло быть причиной, а могло стать и следствием того, что лорд Сэннокс, ее муж, выглядел на пятьдесят лет, тогда как в действительности ему было всего лишь тридцать шесть.

Лорд этот – тихий, спокойный, ничем не примечательный человек, с тонкими губами и тяжелыми веками, больше всего любил копаться в своем саду и был типичным домоседом. Когда-то давно его прельщало актерское ремесло, он даже арендовал театр в Лондоне, на подмостках которого и познакомился с мисс Мэрион Доусон, которой предложил руку, сердце, а также свой титул и треть всего графства в придачу. Но после свадьбы это его раннее увлечение стало для него ненавистным, и даже во время домашних представлений его друзьям не удавалось уговорить его блеснуть тем талантом, которым он, по его же убеждению, когда-то обладал. Теперь ему несравненно большее удовольствие доставляло возиться с лопатой и лейкой среди своих орхидей и хризантем.

Многих занимал вопрос, был ли он начисто лишен наблюдательности, или же все дело заключалось в банальной трусости. Знал ли он о шалостях своей жены и мирился с ними или же его нужно было считать просто слепым дураком? Эту тему обсуждали за чаем в уютных маленьких гостиных и, дымя сигарами, в эркерах клубов. Резкими и недвусмысленными были отзывы мужчин о его поведении. Лишь один человек мог сказать о нем доброе слово, но он был самым немногословным из тех, кто собирался в курительных комнатах. Этот человек, который учился с лордом Сэнноксом в одном университете, однажды видел, как он объезжал лошадь, и это произвело на него неизгладимое впечатление.

Но после того, как Дуглас Стоун занял место фаворита, все сомнения относительно осведомленности или неведения лорда Сэннокса навсегда остались в прошлом. Стоун был не из тех людей, которые юлят или прикрывают свои поступки благовидными предлогами. Как и подобало его взрывной своенравной натуре, он презирал осторожность и малодушие. Скандал приобрел огласку. Научное общество потребовало вычеркнуть его имя из списка своих вице-президентов. Двое близких друзей Стоуна призывали его одуматься и вспомнить о карьере. Он послал к черту их всех и потратил сорок гиней на браслет, который подарил леди. Он бывал в ее доме каждый вечер, а она ездила в его карете днем. Ни одна из сторон не делала попыток скрыть отношения, но однажды произошло одно небольшое событие, которое прервало их.

Тянулся унылый зимний вечер, холодный и ненастный. Ветер завывал в трубах и громыхал оконными рамами. Каждый новый шквал с силой швырял в окна водную пыль, на короткий миг заглушая негромкое журчание стекающих с крыши ручейков и барабанную дробь падающих на подоконники капель. Дуглас Стоун, покончив с ужином, сидел в кресле перед камином в своем кабинете. Рядом на малахитовом столике стоял бокал отменного порто[88]. Прежде чем поднести бокал к губам, он смотрел через него на горящую лампу и взглядом истинного connoisseur наблюдал за крошечными частичками осадка, которые плавали в его густых рубиновых глубинах. Огонь, судорожно танцующий в камине, то и дело бросал блики на его мужественное четко очерченное лицо, на широко открытые серые глаза, на пухлые, но в то же время крепкие губы, на мощную квадратную челюсть, в четких уверенных обводах и мягкости (свидетельствующей о скрытой любви к чувственным наслаждениям) которой просматривалось что-то древнеримское. Двигая плечами, чтобы удобнее устроиться в кресле, он улыбался. И у него был повод радоваться, потому что в тот день, не послушав совета шестерых коллег, он сделал сложнейшую операцию, которая в мировой медицинской практике до него проводилась лишь дважды и результаты которой вопреки всем ожиданиям оказались блестящими. Никто другой в Лондоне не обладал достаточной смелостью, чтобы пойти на такое, и должными навыками, чтобы успешно претворить в жизнь задуманное.

Однако он обещал леди Сэннокс встретиться с ней в тот вечер, а была уже половина девятого. Его рука протянулась к звонку, чтобы приказать готовить карету, но тут он услышал приглушенный стук дверного молоточка. Через секунду в коридоре зазвучали шаги и громко хлопнула дверь.

– Вас хочет видеть посетитель, он ждет в приемной, – объявил дворецкий.

– Пациент?

– Нет, сэр, я думаю, его послали привезти вас.

– Уже слишком поздно, – раздраженно воскликнул Дуглас Стоун. – Я не поеду.

– Вот его карточка, сэр.

Дворецкий подал карточку на золотом подносе, который когда-то подарила его хозяину супруга премьер-министра.

– Гамиль Али, Смирна. Хм! Наверное, турок.

– Да, сэр, он очень похож на иностранца, сэр. И он ужасно взволнован.

– И что? У меня на сегодня назначена встреча. Я должен ехать в другое место. Ну да ладно, поговорю с ним. Ведите его сюда, Пим.

Через несколько секунд распахнулась дверь и дворецкий провел в комнату невысокого дряхлого вида мужчину со скрюченной спиной. Посетитель часто моргал и вытягивал вперед шею, как делают люди, страдающие сильной близорукостью. Лицо у него было смуглое, а лицо и борода – черные как уголь. В одной руке он держал белый муслиновый тюрбан с красными полосками, в другой – небольшой замшевый мешочек.

– Добрый вечер, – сказал Дуглас Стоун, когда дворецкий закрыл дверь. – Я полагаю, вы говорите по-английски?

– Да, сэр. Я из Малой Азии, но говорю по-английски, только не очень быстро.

– Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы я пошел с вами.

– Да, сэр. Я очень бы хотел, чтобы вы осмотрели мою жену.

– Я бы мог наведаться к вам утром, но сейчас мне нужно ехать на одну встречу, так что сегодня вечером я не смогу увидеться с вашей женой.

Ответ турка был необычным. Он потянул за шнурок, которым был завязан замшевый мешочек, и высыпал на стол горку золотых монет.

– Здесь сто фунтов, – сказал он. – И я обещаю вам, что все дело не займет у вас больше часа. У двери ждет кеб.

Дуглас Стоун посмотрел на часы. К леди Сэннокс можно поехать и через час, это еще не будет слишком поздно. Он, бывало, приезжал к ней и позже. К тому же такой большой гонорар! Кредиторы в последнее время начали давить все сильнее, так что шанс упускать было нельзя. Решено, он поедет.

– Что с вашей женой?

– О, это такая печальная история! Такая печальная! Вы, верно, никогда не слыхали об альмохадских[89] кинжалах?

– Никогда.

– Это старинные восточные кинжалы очень необычной формы, с ручкой, похожей на то, что вы называете стременем. Понимаете, я торгую древностями и всякими диковинными вещами, поэтому и приехал из Смирны в Англию. На следующей неделе я возвращаюсь обратно. Я привез с собой много товара, но кое-что осталось непроданным, в том числе, к сожалению, и один такой кинжал.

– Хочу напомнить вам, сэр, – нетерпеливо перебил его хирург, – что у меня сегодня встреча. Прошу вас, сосредоточьтесь на том, что имеет отношение к делу.

– Это имеет отношение к делу, вы увидите. Сегодня в комнате, где я храню свои товары, моей жене стало плохо, она упала и порезала нижнюю губу об этот проклятый альмохадский кинжал.

– Все ясно, – сказал Дуглас Стоун и поднялся с кресла. – Вы хотите, чтобы я зашил рану.

– Нет-нет, все намного хуже. Эти кинжалы отравленные.

– Отравленные?

– Да, и ни на Востоке, ни на Западе нет такого человека, который может определить, что это за яд, и найти противоядие. Мне об этом хорошо известно, потому что занятие свое я унаследовал от отца, и мы много знаем об этом отравленном оружии.

– Каковы симптомы отравления?

– Глубокий сон, через тридцать часов – смерть.

– Если вы говорите, что противоядия не существует, за что же вы хотите заплатить мне такую большую сумму?

– Лекарства не излечат отравленного, но нож может.

– Каким же образом?

– Яд впитывается медленно. Первые несколько часов он остается в ране.

– Тогда, может быть, будет достаточно просто хорошенько промыть порез?

– Порез не больше змеиного укуса. Рана крошечная, но смертельная.

– Значит, необходимо иссечение?

– Да. Если яд попадет в палец – отрежь его. Так всегда говорил мой отец. Но подумайте только, что поранила моя жена. Это просто ужасно!

У человека, для которого такие страшные вещи – каждодневная работа, способность сопереживать притупляется. Дугласа Стоуна этот случай уже заинтересовал, поэтому он лишь отмахнулся от слабых возражений мужа.

– Похоже, это единственный выход, – без тени сочувствия произнес он. – Лучше лишиться губы, чем жизни.

– Да, да, я знаю, что вы правы. Что ж, это кисмет[90], и нужно смириться. Меня ждет кеб. Вы поедете со мной и сделаете это.

Дуглас Стоун достал из ящика рабочего стола футляр с бистури, валик ваты и марлевый компресс и положил все это в карман. Если он хотел увидеться сегодня с леди Сэннокс, времени терять больше было нельзя.

– Я готов, – сказал он, надевая пальто. – На улице холодно, не хотите бокал вина на дорогу?

Турок отпрянул, протестующе замахав рукой.

– Вы забываете, что я мусульманин и верный последователь пророка, – воскликнул он. – Но скажите, что это за зеленая бутылочка, которую вы положили в карман?

– Это хлороформ.

– Нам это тоже запрещено. Там ведь есть спирт, и мы подобными вещами не можем пользоваться.

– Вы что же, хотите, чтобы я делал вашей жене операцию без наркоза?

– Ах, она, несчастная, ничего не почувствует. Яд уже начал действовать, она крепко спит. К тому же я дал ей нашего опиума. В Смирне делают хороший опиум. Но идемте скорее, сэр, прошел уже целый час.

Как только они вышли из дома в темноту, в лицо им хлестнул мощный порыв ветра с дождем. Лампа, висевшая на руке мраморной кариатиды[91] в коридоре, качнулась и погасла. Из-за сильного ветра Пиму, дворецкому, чтобы закрыть тяжелую дверь, пришлось навалиться на нее плечом. Двое мужчин, ничего не видя под ногами, пошли в сторону ярких желтых огней, которые указывали на то место, где стоял кеб, и через минуту уже мчались по улицам города.

– Далеко ехать? – поинтересовался Дуглас Стоун.

– О, нет. У нас маленький тихий домик рядом с Юстон-роуд.

Хирург нажал на пружинку в своем карманном репетире[92] и прислушался к тихому звону. Была четверть десятого. Он подсчитал в уме расстояние и время, которое займет такая несложная операция. Выходило, что к леди Сэннокс он попадет не позже десяти. В тумане за окошком проносились тусклые огоньки газовых фонарей, изредка проплывали ярко освещенные витрины магазинов. Дождь барабанил по кожаной крыше кеба, колеса шуршали по лужам, расплескивали воду и грязь. В темноте напротив светлым пятном маячил тюрбан его спутника. Хирург нащупал в кармане и приготовил иглы, лигатуры[93] и зажимы, чтобы не тратить времени на это по прибытии. От нетерпения он ерзал на сиденье и постукивал носком о пол. Наконец кеб замедлил ход и остановился. В ту же секунду Дуглас Стоун выскочил из экипажа, а за ним и торговец из Смирны.

– Можете подождать, – крикнул он кебмену.

Это был мрачный дом на узкой захламленной улице. Хирург, который хорошо знал Лондон, осмотрелся по сторонам, но не увидел ничего, что могло бы помочь определить, что это за место: ни магазина, ни движения, ничего, кроме двух рядов однообразных серых домов с плоскими фасадами. Две полосы мокрых блестящих тротуаров и два потока воды, которые, журча, неслись по канавам к канализационным решеткам, где завивались в водовороты и с гулом уходили под землю. Выцветшая дверь передними была вся в пятнах. Свет, который шел из мутного окошка над ней, позволял разглядеть, что она покрыта толстым слоем пыли и въевшейся грязи. Наверху в одном из окон спальни слабо мерцал желтый огонек. Торговец громко постучал, и, когда он поднял свое смуглое лицо к свету, Дуглас Стоун увидел, что оно перекошено от волнения. Отъехала в сторону задвижка, дверь открылась, и на порог вышла престарелая женщина, держа одной узловатой рукой свечку, а другой прикрывая ее робкое пламя от ветра.

– Все хорошо? – с тревогой в голосе спросил торговец.

– Она в том же состоянии, в каком вы ее оставили, сэр.

– Она не разговаривала?

– Нет, она спит.

Торговец вошел, и Дуглас Стоун последовал за ним по узкому коридору, удивленно озираясь по сторонам. Ни линолеума, ни половика под ногами не было, впрочем, как и вешалки для шляп. Везде, куда он смотрел, была пыль, под потолком гирляндами свисала спутанная паутина. Когда он поднимался следом за старухой по лестнице, его уверенные шаги громким эхом разносились по всему погруженному в тишину дому. Ковра на ступенях не было.

Дверь в спальню находилась на второй лестничной площадке. Сначала в комнату вошла старуха, потом Дуглас Стоун, сразу за ним – торговец. Здесь, по крайней мере, были какие-то вещи, даже в избытке. Турецкие ларцы, инкрустированные столики, боевые кольчуги, странной формы трубки, необычное оружие – все это громоздилось на полу, сваленное по углам в кучи. На прибитой к стене полочке горела единственная небольшая лампа. Дуглас Стоун взял ее и, внимательно выбирая путь между беспорядочно расставленными предметами, прошел к стоящему в углу дивану, на котором лежала одетая по-турецки женщина, в парандже и с чадрой на лице. Нижняя часть лица была открыта, и хирург увидел неровный порез, который шел вдоль нижней губы.

– Простите, но чадру поднимать нельзя, – сказал турок. – Вы знаете, какие у нас на Востоке обычаи.

Но хирург думал не о чадре. Для него это была не женщина. Для него это был интересный случай. Он наклонился и внимательно осмотрел рану.

– Следов раздражения нет, – сказал он. – Можно отложить операцию до тех пор, когда появятся локальные симптомы.

Муж, не в силах справиться с волнением, вскричал, ломая себе руки:

– О сэр! Сэр! Все это слишком серьезно! Нельзя медлить! Вы не знаете, с чем имеете дело. А я знаю, и поверьте мне: операция необходима! Только ножом можно спасти ее.

– И все же я бы подождал, – сказал Дуглас Стоун.

– Довольно! – сердито вскричал турок. – Важна каждая минута, я не могу вот так стоять и наблюдать, как умирает моя жена. Мне остается поблагодарить вас и, пока не поздно, обратиться к другому хирургу.

Дуглас Стоун заколебался. Лишаться сотни фунтов не хотелось, но, если он откажется от этого случая, деньги, разумеется, придется вернуть. К тому же, если выяснится, что турок был прав, и женщина умрет, он окажется в очень неприглядном положении в глазах коронера.

– Вы сами раньше уже сталкивались с воздействием этого яда? – спросил он.

– Да.

– И утверждаете, что операция необходима?

– Клянусь всем святым.

– Но уродство может быть страшным.

– Я понимаю. Такие губы уже будет не так сладко целовать.

Дуглас Стоун резко повернулся к мусульманину. Это были необыкновенно грубые слова. Но у турка своя манера говорить и думать, да и времени на споры не было. Дуглас Стоун достал из футляра бистури и провел по длинному острому лезвию указательным пальцем. Потом подвинул лампу поближе к дивану. Через прорезь в чадре на него смотрели два темных глаза. Зрачки были настолько сужены, что их почти не было видно.

– Вы дали ей очень сильную дозу опиума.

– Да, хорошую дозу.

Он снова посмотрел на устремленные прямо на него неподвижные затуманенные глаза. Однако на какой-то миг ему показалось, что в них блеснула живая искра, губы женщины задрожали.

– Она не совсем без сознания.

– Может быть, лучше начать операцию побыстрее, пока она не чувствует боли?

Та же мысль пришла в голову и хирургу. Он захватил раненую губу щипцами и двумя быстрыми движениями отрезал от нее широкий лоскут в виде буквы V. Женщина взвилась на диване. Видно, она хотела закричать, но из ее горла вырвался лишь страшный громкий булькающий звук. Чадра слетела с ее лица, и он узнал его. Несмотря на уродливо выпирающую верхнюю губу и поток крови, хлынувшей на подбородок из раны, он узнал это лицо. Продолжая кричать, женщина схватилась за ужасающий разрез. Дуглас Стоун с ножом и щипцами в руках опустился на пол перед диваном. Комната завертелась у него перед глазами, ему показалось, что голова его раскололась где-то за ухом. Если бы в ту секунду на этих двоих смотрел человек со стороны, он бы сказал, что лицо доктора было страшнее. Каким-то боковым зрением он, словно во сне, или так, будто наблюдал за происходящим из театральной ложи, увидел волосы и бороду турка, которые легли на столик рядом с диваном, и лорда Сэннокса, который прислонился к стене, держась рукой за бок и беззвучно смеясь. Крики женщины прекратились, обезображенная голова снова упала на подушку, но Дуглас Стоун все так же сидел неподвижно, а лорд Сэннокс продолжал тихо посмеиваться.

– Эта операция для Мэрион была действительно необходима, – наконец заговорил он. – Не в прямом, в нравственном смысле. В нравственном, вы понимаете?

Дуглас Стоун уперся головой в край дивана и стал теребить бахрому на покрывале. Его хирургический нож со звоном упал на пол, но он все еще держал щипцы и кое-что другое.

– Я уже давно хотел преподнести ей небольшой урок, – совершенно спокойным голосом продолжал лорд Сэннокс. – Записка, которую вы отправили ей в среду, попала ко мне. Вот она, у меня в кармане. Мне пришлось сильно потрудиться, чтобы воплотить в жизнь свою задумку. Между прочим, эту царапину нанес ей я, причем безобидным кольцом с печаткой. – Он внимательно посмотрел на своего продолжавшего молчать спутника, сунул руку в карман и взвел курок маленького револьвера. Но Дуглас Стоун все также перебирал нити бахромы. – Видите, ваше свидание все же состоялось, – добавил лорд Сэннокс.

И после этих слов Дуглас Стоун захохотал. Хохотал он долго и громко. А вот лорд Сэннокс уже не смеялся. Нечто похожее на страх заставило его лицо вытянуться и напрячься. Он вышел из комнаты, стараясь ступать как можно тише. За дверью его ждала старуха.

– Позаботьтесь о хозяйке, когда она придет в себя, – сказал лорд Сэннокс.

Потом он вышел на улицу. Кеб стоял у двери, и кучер поднес руку к шляпе.

– Джон, – сказал лорд Сэннокс, – сначала отвезешь домой доктора. Я думаю, ему придется помочь спуститься вниз. Скажешь его дворецкому, что ему стало плохо во время операции.

– Хорошо, сэр.

– А потом можешь отвезти леди Сэннокс домой.

– А как же вы, сэр?

– Я несколько ближайших месяцев поживу в гостинице «Ди Рома» в Венеции. Проследи, чтобы письма направлялись туда. И передай Стивенсу, пусть в понедельник шлет на выставку все пурпурные хризантемы и телеграфирует мне о результатах.

Лот номер 249

Может оказаться, что об отношениях между Эдвардом Беллингемом и Вильямом Монкхаусом Ли, а также о причинах того страха, который пережил Аберкромби Смит, истинной и окончательной правды мы так никогда и не узнаем. Да, существуют подробные и четкие записи самого Смита о тех событиях, подтвержденные показаниями Томаса Стайлза (слуги), многоуважаемого Пламптри Петерсона, студентов и преподавателей Олд-колледжа и других людей, которые стали свидетелями тех или иных эпизодов в этой цепочке поразительных событий. И все же, по большому счету, наше представление о том, что произошло, основывается на словах именно Смита. Но большинство скорее согласится с тем, что разум человека, каким бы здравым он ни казался, имеет определенный изъян, некий дефект в работе, чем признает, что среди белого дня в таком знаменитом оплоте знаний и просвещения, как Оксфордский университет, может случиться нечто такое, что выходит за границы естественного. Однако только когда мы задумываемся над тем, насколько узка и туманна та дорожка, по которой движется мироздание; над тем, какой темной кажется она нам, несмотря на светоч науки, находящийся в руках человечества; когда мы начинаем замечать, как из окружающей ее тьмы впереди начинают проступать очертания великих и страшных перекрестков, – только тогда мы понимаем, что лишь очень смелый и чрезмерно уверенный в себе человек может усомниться в существовании тех странных боковых дорог, на которые способен свернуть человеческий разум.

В Оксфорде на одном из крыльев колледжа, который мы назовем Олд, есть угловая башенка. Она настолько стара, что возраста ее уже никто точно и не назовет. Тяжелая арка, которая обрамляет отрытую дверь, прогнулась вперед под тяжестью лет, серые, изъеденные лишайником каменные блоки оплетены плющом и ветвями ивы, словно руками матери, которая, слегка наклонившись, обнимает их, защищая от ветра и непогоды. За дверью начинается каменная винтовая лестница, которая проходит через две площадки и обрывается на третьей, ступени ее истерты и избиты ногами многих поколений искателей знаний. Жизнь, словно вода, стекала по этому каменному винту и, как и положено воде, оставила после себя на его ступенях эти гладкие желоба. От облаченных в длинные одежды строгих ученых эпохи Плантагенетов до жизнерадостных юношей последующих эпох, каким же полноводным и бурливым был тот поток молодой английской жизни, что оставил этот след! А что осталось сейчас от всех тех надежд, стремлений и потраченных сил, кроме покосившихся старых камней с полустертыми надписями во дворах старинных церквей, да, быть может, нескольких пригоршней пыли в сгнивших гробах? Но здесь все еще стоит эта башня со старинной лестницей и серой каменной стеной, на которой можно различить выбитый щит с поясом, косым крестом и множеством других геральдических символов – причудливая тень, оставшаяся от давно ушедших дней.

В месяце мае года тысяча восемьсот восемьдесят четвертого три молодых человека занимали комнаты, которые выходили на три разных площадки старой лестницы. Каждая комната делилась на кабинет и спальню, а из двух помещений в самом низу башни одно было превращено в склад угля, а во-втором жил слуга или, как его называли здесь, джип[94] Томас Стайлз, в чьи обязанности входило прислуживать трем студентам. Справа и слева были расположены лекционные залы и кабинеты, поэтому обитатели старой башни могли наслаждаться некоторым уединением, что делало эти апартаменты предметом зависти для думающих об учебе студентов. Вот кто сейчас занимал эти комнаты: Аберкромби Смит наверху, Эдвард Беллингем под ним и Вильям Монкхаус Ли над нижними помещениями.

Было десять часов вечера, по-осеннему светлого и чистого. Аберкромби Смит сидел с бриаровой трубкой во рту, откинувшись на спинку своего кресла, умостив вытянутые ноги на решетку перед камином. С другой стороны камина в точно таком же кресле и в такой же расслабленной позе сидел его старый школьный товарищ Джефро Хасти. Оба были в легких спортивных фланелевых костюмах, потому что весь вечер провели на реке, хотя не только костюмы, а и лица их, открытые и серьезные, свидетельствовали о том, что этим молодым людям привычнее проводить время на природе, чем сидеть дома, что разум и склонности их от природы устремлены в сторону всего мужественного и здорового. И действительно, Хасти был загребным[95] в команде своего колледжа, а Смит – еще лучшим гребцом, но приближающийся экзамен уже бросил тень на его лицо и заставил отдавать работе все время, кроме нескольких часов в неделю, которых требовала забота о здоровье. Беспорядочная куча медицинских книг на столе, разложенные тут и там кости, муляжи и анатомические иллюстрации указывали не только на размах, но и на область науки, которую он изучал, в то время как пара деревянных рапир и боксерские перчатки над камином давали понять, каким образом он с помощью Хасти поддерживал себя в хорошей физической форме, тратя на это минимум времени. Они прекрасно знали друг друга, настолько, что могли, вот как сейчас, молча сидеть рядом в том умиротворяющем безмолвии, которое служит доказательством истинной проверенной дружбы.

– Наливай себе виски, – наконец произнес Аберкромби Смит, выпустив очередной клуб дыма. – Шотландский в кувшине, ирландский в бутылке.

– Нет, спасибо, у меня скоро гонка, а я во время подготовки не пью. Сам-то будешь?

– Да нет, мне еще кучу всего прочитать надо, так что я пока воздержусь.

Хасти кивнул, и снова наступила спокойная тишина.

– Кстати, Смит, – некоторое время спустя спросил Хасти, – ты уже познакомился с кем-нибудь из своих соседей?

– Когда встречаемся, киваем друг другу. Не больше.

– Хм! Я бы на этом и остановился. Мне кое-что известно о них обоих. Не много, но и этого достаточно. Не думаю, что на твоем месте я бы стал заводить с ними дружбу. Нет, о Монкхаусе Ли ничего дурного я сказать не могу.

– Это тот, худой?

– Да. Он парень воспитанный, достойный. Не думаю, что у него есть какие-нибудь скрытые грехи. Но, познакомившись с ним, ты неизбежно должен будешь познакомиться и с Беллингемом.

– Это который толстый?

– Да, толстый. И я, со своей стороны, предпочел бы с ним вообще не связываться.

Аберкромби Смит поднял брови и посмотрел на своего друга.

– Ив чемжедело? – спросил он. – Пьет? Картежник? Буянит? Что-то раньше ты не был таким поборником добропорядочности.

– Э, да ты явно ничего не знаешь об этом человеке, иначе бы не спрашивал. Понимаешь, в нем есть что-то отталкивающее, мерзкое, как в рептилии. Когда я его вижу, у меня всегда тошнота подступает к горлу. Я бы назвал его человеком тайных пороков… Человеком с черной душой. Хотя он далеко не дурак. Говорят, на своем факультете он один из лучших студентов, которые когда-либо учились в колледже.

– И что он изучает? Классическую филологию или медицину?

– Восточные языки. Тут он сущий дьявол. Прошлым летом Чиллингворт как-то встретил его в Египте у вторых порогов[96]. Он рассказывал, что с арабами Беллингем вел себя так, словно родился и всю жизнь прожил среди них. С коптами он разговаривал на коптском, с евреями – на иврите, а с бедуинами – на арабском. И все они готовы были целовать полы его сюртука. В тех краях в горах живут старики-пустынники. Они сидят на скалах и, если замечают случайного путешественника, наблюдают за ним хмурыми взглядами и плюют ему вслед. И вот, когда туда забрел этот Беллингем, он только сказал им пять слов, и они тут же попадали перед ним лицом в землю и стали тянуть к нему руки. Чиллингворт говорит, что никогда такого не видел. А сам Беллингем, кажется, принял это как должное. Прошелся между ними с важным видом и что-то еще сказал, словно пожурил. Неплохо для простого студента Олда, да?

– А почему ты говоришь, что нельзя познакомиться с Ли без Беллингема?

– Потому что Беллингем помолвлен с его сестрой Эвелин. Неземное создание, Смит! Я хорошо знаю всю их семью. Видеть рядом с ней это животное просто отвратительно. Жаба и голубка – вот кого они мне всегда напоминают.

Аберкромби Смит улыбнулся и вытряхнул пепел из трубки, постучав о решетку камина.

– Теперь все понятно, старина, – сказал он. – Да ты, оказывается, ревнивец! Отелло! Признайся, в этом все дело, а?

– Ну, я знаю ее еще с тех пор, когда она пешком под стол ходила, и мне бы не хотелось, чтобы ей что-то угрожало. А с ним это очень даже возможно. Он и с виду настоящий зверь, и характер у него такой же мерзкий и злой. Помнишь, из-за чего они с Лонгом Нортоном поссорились?

– Нет. Ты все время забываешь, что я первокурсник.

– Это случилось прошлой зимой. Знаешь бечевник[97] у реки? Так вот, как-то раз шли по этому бечевнику несколько человек, Беллингем впереди, и навстречу им вышла старуха, торговка с рынка. В тот день шел дождь (ну, ты представляешь, во что превращаются там поля после дождя), и дорога проходила между рекой и огромной лужей, чуть ли не такой же ширины, как сама река. И что, ты думаешь, сделал этот мерзавец? Он не только не уступил дорогу бедной старухе, но еще и толкнул ее в сторону. Она вместе со своим товаром полетела в лужу и вымазалась в грязь с ног до головы. Конечно же, это был чудовищный поступок, поэтому Лонг Нортон, добрейшей души человек, и то не выдержал и сказал ему, что он об этом думает. В общем, слово за слово, закончилось все тем, что Нортон приложил его пару раз своей тростью. Случай этот наделал чертовски много шума, и можешь себе представить, как теперь Беллингем смотрит на Нортона, когда они встречаются. Подожди-ка, Смит, что, уже почти одиннадцать?

– Ничего страшного. Не спеши. Выкури еще трубку.

– Не в том дело. У меня же режим! Я тут сижу, треплю языком, когда давно уже спать должен. Я возьму у тебя череп? Вильяме мне мой уже месяц не отдает. И еще слуховые косточки[98], если они тебе не нужны. Спасибо. Нет, сумки не надо, я его так, под рукой понесу. Спокойной ночи, дружище, и не забывай, что я про твоего соседа говорил.

Когда Хасти со своей анатомической добычей под мышкой ушел и его цокающие шаги стихли на винтовой лестнице, Аберкромби Смит швырнул трубку в корзину для бумаг и, придвинув кресло поближе к лампе, углубился в чтение внушительных размеров книги в зеленой обложке с цветными картами того таинственного царства наших внутренностей, несчастными и беспомощными властителями которого мы являемся. Хоть студент и учился в Оксфорде на первом курсе, в медицине он не был новичком, поскольку до этого четыре года работал в Глазго и Берлине. Предстоящий экзамен должен был наконец принести ему диплом врача. Твердый рот, широкий лоб, четко очерченное, немного грубоватое лицо – все это выдавало в нем человека, который, если и не был от природы талантлив, обладал такой силой воли, таким упорством, что мог превзойти иного ярко выраженного гения. Человека, который не спасовал, живя среди шотландцев и северных немцев, не так-то легко сбить с пути. В Глаз го и Берлине Смит добился уважения и теперь намерен был снискать себе такую же славу здесь в Оксфорде, если только этому могли способствовать упорный труд и старание.

Примерно час он просидел за чтением, минутная стрелка шумных переносных часов с ручкой наверху, которые стояли на краю стола, уже почти догнала часовую на отметке двенадцать, когда уши студента неожиданно уловили какой-то звук, свистящий, даже скорее шипящий, похожий на громкий вдох очень взволнованного человека. Смит оторвался от книги и прислушался. Ни сбоку, ни над ним никого не было, поэтому шипение это наверняка донеслось из комнаты его соседа снизу, того самого, о котором Хасти так нелестно отзывался. Смит знал его только как обрюзгшего, бледного и молчаливого человека, прилежного студента, чье окно светилось желтым светом даже после того, как Смит тушил свою лампу. То, что они оба частенько зарабатывались допоздна, образовало некую духовную связь между ними. Когда время переваливало за полночь, Смиту было приятно осознавать, что кто-то рядом с ним так же мало значения придает сну, как он сам. Даже сейчас, когда он подумал о соседе, на душе у него потеплело. Вообще-то Хасти был добрым, но немного грубоватым и толстокожим парнем. Ему не хватало воображения и чуткости. Он не мог смириться со всем, что не совпадало с его представлением о том, каким должен быть настоящий мужчина. Если человек не походил на выпускника привилегированной частной школы, он лишался расположения Хасти. Как это часто бывает с людьми крепкого телосложения и отменного здоровья, он был склонен приписывать статной фигуре благородный дух и видеть слабость характера в том, что на самом деле было слабостью кровотока. Смит, наделенный более трезвым взглядом на жизнь, знал об этой привычке своего друга, поэтому и сейчас, когда мысли его обратились к соседу снизу, решил, что не стоит слишком уж серьезно относиться к его предостережению.

Странный звук не повторялся, поэтому Смит решил снова вернуться к работе, но вдруг ночную тишину разрезал надсадный крик, истошный вопль человека, который не помнит себя от страха или волнения. Смит вскочил с кресла и выронил книгу. Он обладал крепкими нервами, но в этом неожиданном безотчетном крике было нечто такое, отчего его всего обдало холодом и по телу пошли мурашки. В голову ему тут же полезли тысячи самых невероятных объяснений того, что могло стать причиной этого крика в такое время и в таком месте. Что же делать? Бежать вниз или лучше подождать?

Как свойственно всем англичанам, Смит ненавидел шум и суету, к тому же он так мало знал своего соседа, что не чувство вал себя вправе вмешиваться в его дела. На какое-то время он замер в нерешительности, и тут на лестнице послышались торопливые шаги и в его комнату ворвался неодетый и бледный как смерть юный Монкхаус Ли.

– Спускайтесь скорее вниз! – выпалил он. – Беллингему плохо.

Аберкромби Смит сбежал по ступеням следом за ним в комнату этажом ниже и, хоть и был необычайно взволнован, не смог, переступив порог, не оглянуться в изумлении по сторонам. Такого он еще не видел. Это помещение больше походило на музей, чем на рабочий кабинет. За тысячами странных египетских и восточных диковинок не было видно стен и даже потолка. Выбитые на каменных плитах высокие угловатые фигуры с оружием в руках словно шествовали вдоль стен. Выше были расставлены статуи с головами быков, аистов, кошек и сов, изображения увенчанных змеями царей с миндалевидными глазами, странные жукоподобные божества, вырезанные из синего египетского лазурита[99]. Гор, Исида и Осирис[100] выглядывали из каждой ниши, смотрели с каждой полки, а под потолком в двух петлях висел истинный сын Древнего Египта – огромный нильский крокодил с открытой пастью.

В центре этой удивительной комнаты стоял большой квадратный стол, заставленный склянками всех размеров и заваленный бумагами и высушенными листьями какого-то красивого, похожего на пальму растения. Все эти разнообразные предметы были сдвинуты в сторону, чтобы освободить место для деревянной коробки, которая раньше стояла у стены, на что указывало пустое пространство на ней. Мумия, страшная черная высохшая фигура, напоминающая обожженную голову, насаженную на сучковатый куст, была наполовину вытащена из своего ложа и перевешивалась через его край, упираясь крюковатой рукой и костлявой ладонью в стол. Тут же на столе, прислоненный к стенке саркофага, стоял старинный пожелтевший папирусный свиток, а передним в деревянном кресле сидел сам хозяин комнаты. Его голова была откинута назад, широко раскрытые глаза в ужасе взирали на висевшего над ним крокодила, посиневшие пухлые губы с шумом ловили воздух.

– О Боже! Он умирает! – в растерянности вскричал Монкхаус Ли.

Ли был худым красивым юношей с кожей оливкового оттенка и очень темными глазами. Скорее похожий на испанца, чем на англичанина, он кельтским порывистым характером сильно отличался от по-саксонски спокойного и уравновешенного Аберкромби Смита.

– Нет, похоже, он всего лишь в обмороке, – возразил студент-медик. – Ну-ка помогите. Берите его за ноги… Теперь на диван… Сбрасывайте этих деревянных идолов на пол. Что у него тут творится! Нужно расстегнуть ему воротник и дать воды. Думаю, скоро он придет в себя. Чем это он тут занимался?

– Не знаю. Я услышал крик и побежал наверх. Я ведь его хорошо знаю. Спасибо, что помогли.

– Да у него сердце стучит, как кастаньеты, – констатировал Смит, приложив руку к груди Беллингема. – Мне кажется, он потерял сознание, чего-то сильно испугавшись. Брызните на него водой! Вы только посмотрите, какое у него лицо!

И действительно, лицо его выглядело странно, даже отталкивающе, так как и цвет его, и очертания были в равной степени неестественными. Белое, но не просто бледное от страха, оно напоминало белый лист бумаги. Толстый Беллингем производил такое впечатление, будто раньше он был намного толще, поскольку кожа его, покрытая морщинами, свисала дряблыми складками. На голове топорщились колючим ежиком темные волосы, по бокам торчали мясистые морщинистые уши. Все еще открытые светло-серые глаза с расширенными зрачками выпирали из орбит, неподвижные, словно остекленели от ужаса. Когда Смит рассмотрел своего соседа, ему по-казалось, что еще никогда он не видел, чтобы на лице человека столь отчетливо проступали признаки порочности его натуры, и ему опять вспомнилось предостережение, услышанное от Хасти час назад.

– Черт возьми, что могло его так напугать? – спросил он.

– Эта мумия.

– Мумия? Каким образом?

– Не знаю. В ней есть что-то отвратительное и жуткое. Хоть бы он с ней расстался! Такое ведь не первый раз происходит. Прошлой зимой случилось то же самое. Я тогда нашел его в таком же состоянии и тоже рядом с этой жуткой вещью.

– И зачем она ему нужна?

– Он человек со странностями, понимаете? Это его конек. Об этих штуках он знает больше, чем кто-либо в Англии. Но, честное слово, лучше бы он занимался чем-нибудь другим! О, смотрите, смотрите, он приходит в себя.

Бескровные щеки Беллингема начали понемногу розоветь, веки вздрогнули, как паруса после полного штиля. Он сжал, потом разжал пальцы, шумно, не разжимая зубов, вздохнул и, внезапно дернув головой, диковато осмотрелся по сторонам. Когда взгляд его упал на мумию, он вскочил с дивана, схватил папирусный свиток, положил его в ящик стола, закрыл ящик на ключ, после чего нетвердой походкой вернулся к дивану.

– В чем дело? – спросил он. – Что вам нужно?

– Вы страшно закричали и потеряли сознание, – сказал Монкхаус Ли. – Если бы наш друг сверху не спустился, я вообще не знаю, что бы я с вами делал.

– А, это Аберкромби Смит, – Беллингем окинул его взглядом. – Спасибо, что пришли. Но какой же я дурак! Боже мой, какой же я дурак!

Он закрыл лицо руками и принялся истерично хохотать.

– Слушайте! Прекратите! – Смит схватил его за плечи и сильно встряхнул. – У вас нервы в полном беспорядке. Вам нужно прекратить эти ночные эксперименты с мумиями, если не хотите свихнуться. Вы и сейчас еще как на иголках.

– Посмотрел бы я на вас, – пробормотал Беллингем, – если бы вы увидели…

– Что?

– Нет, ничего. Я хотел сказать, что, когда сидишь ночью рядом с мумией, это довольно сильно действует на нервы. Но, я думаю, вы совершенно правы. В последнее время я стал слишком много работать. Однако со мной уже все в порядке. Нет-нет, не уходите, прошу вас. Останьтесь еще на пару минут, пока я не приду в себя окончательно.

– В комнате очень душно, – заметил Ли, распахивая окно и впуская прохладный ночной воздух.

– Это бальзамическая смола[101], – сказал Беллингем. Он взял со стола один из сухих похожих на ладонь листьев и поднес его к трубке горящей лампы. Из листа завитками пошел густой дым, и комната наполнилась резким едким запахом. – Это священное растение… Его используют жрецы, – заметил он. – Вы знаете какие-нибудь восточные языки, Смит?

– Нет. Ни одного слова.

Подобный ответ, похоже, успокоил египтолога.

– Да, кстати, – продолжил он, – а сколько прошло времени между тем, как вы спустились, и тем, как я пришел в себя?

– Не много. Всего минуты четыре-пять.

– Я так и предполагал, – глубоко вздохнул он. – Однако какая странная штука – обморок. Когда ты без сознания, ты полностью теряешь чувство времени. По своим собственным ощущениям я не мог бы сказать, сколько это продлилось, несколько секунд или несколько недель. Вот этого джентльмена на столе забальзамировали во времена одиннадцатой династии[102], это примерно сорок веков назад, но, если бы он вдруг смог говорить, он бы сказал, что всего лишь на секунду закрыл глаза. Это замечательная мумия, Смит.

Смит подошел к столу и профессиональным взглядом окинул черное искореженное тело. Лицо, хоть и изменило цвет, прекрасно сохранилось, даже два маленьких, размером с орех глаза все еще были видны в глубине черных про валов орбит. Тугая покрытая пятнами кожа обтягивала кости, на уши спадала спутанная копна черныхжестких волос. Над иссохшей нижней губой по-крысиному торчали два острых передних зуба. Руки мумии были согнуты в локтях, а голова тянулась вверх на тонкой длинной шее, и в ее позе чувствовалась такая застывшая энергия, что тошнота подступила к горлу Смита. Просматривались тонкие ребра, обтянутые пергаментной кожей, и впалый свинцово-серый живот с длинным разрезом на том месте, где оставил свою отметину бальзамировщик. Только ноги ее были обмотаны желтой материей. На теле и внутри саркофага виднелись многочисленные маленькие веточки мирры[103] и кассии[104].

– Его имени я не знаю. – Беллингем провел рукой по усохшей голове. – Дело в том, что внешний саркофаг с надписями утерян. Лот номер 249 – так теперь его зовут. Видите, это написано на его коробке. Под этим номером его продавали на аукционе, на котором я его купил.

– А при жизни он был весьма примечательным парнем, – заметил Аберкромби Смит.

– Он был великаном. Длина мумии – шесть футов семь дюймов[105], и в тех местах, где он жил, его бы считали гигантом, потому что его раса никогда не была рослой. А попробуйте, какие у него мощные шишковатые кости. Не думаю, что кто-нибудь рискнул бы с ним связываться.

– Может быть, эти руки помогали закладывать камни в пирамиды, – предположил Монкхаус Ли, с отвращением глядя на загнутые грязные когти мумии.

– Нет. Этого парня выдержали в соляном растворе и забальзамировали по всем правилам. С обычными строителями так не поступали. Их просто засыпали солью или заливали битумом[106]. Подсчитано, что бальзамирование одного тела стоило примерно семьсот тридцать фунтов на наши деньги. Наш друг был по меньшей мере знатен. Как вы считаете, Смит, что означает эта небольшая надпись рядом с его ступней?

– Я уже говорил, что не владею восточными языками.

– В самом деле? Я думаю, это имя бальзамировщика. Наверное, он был очень добросовестным трудягой. Интересно, что-нибудь из того, что сделано в наши дни, сохранится четыре тысячи лет?

Говорил Беллингем непринужденно и быстро, но Аберкромби Смит видел, что сильный страх все еще не покидает его. Руки его дрожали, нижняя губа подергивалась, и, куда бы он ни поворачивался, взгляд его неизменно возвращался к страшному компаньону. Однако, несмотря на страх, в голосе и поведении его сквозило торжество. Глаза его сияли, по комнате он расхаживал бодрым пружинящим шагом, с таким видом, словно он только что с трудом справился с суровым испытанием, которое, впрочем, только приблизило его к намеченной цели.

– Вы что, уже уходите? – воскликнул он, когда Смит поднялся с дивана.

Похоже, перспектива остаться в одиночестве вернула его страхи, он даже протянул руку, чтобы удержать соседа.

– Да, мне нужно идти. Меня ждет работа. Вы уже оправились, но, мне кажется, с вашими нервами вам следует изучать что-нибудь более приятное.

– О, обычно я не теряю хладнокровия. Я имел дело с мумиями и раньше.

– В прошлый раз вы тоже потеряли сознание, – напомнил ему Монкхаус Ли.

– Да, да, это верно. Что ж, пожалуй, мне нужно принимать что-нибудь успокоительное или полечить нервы электричеством. Но вы же еще останетесь, Ли?

– Как скажете, Нед.

– Хорошо, тогда я спущусь к вам и переночую на вашем диване. Спокойной ночи, Смит. И прошу прощения, что побеспокоил вас своей глупостью.

Они пожали руки, и студент-медик, поднимаясь по неровным спиральным ступенькам, услышал щелчок ключа в замке и шаги двух его новых знакомых, отправившихся на нижний этаж.

Вот при каких необычных обстоятельствах состоялось знакомство Эдварда Беллингема и Аберкромби Смита, знакомство, которое, по крайней мере, последний не имел желания поддерживать. Однако у Беллингема его не слишком приветливый сосед, похоже, вызвал симпатию, и он до того настойчиво пытался сблизиться с ним, что отделаться от него, не прибегая к откровенной грубости, не представлялось возможным. Дважды он забегал, чтобы поблагодарить Смита за помощь и еще много раз после того заходил к нему с разными книгами, бумагами и по прочим мелким вопросам, которые могут возникнуть у живущих по соседству холостяков. Как вскорости выяснил Смит, он был человеком широко начитанным, придерживался в общем католических взглядов на жизнь и обладал феноменальной памятью. Да и манерами он обладал настолько приятными и обходительными, что через определенное время его отталкивающая внешность переставала замечаться. Для утомленного подготовкой к экзамену Смита египтолог оказался довольно приятным собеседником, и через какое-то время он уже начал ждать его визитов с нетерпением и даже сам стал ходить к нему в гости.

Беллингем, несомненно, был умным человеком, однако студенту-медику показалось, что в его поведении присутствуют некоторые признаки безумия. Иногда он неожиданно начинал выражать свои мысли возвышенным высокопарным тоном, который никак не вязался с простоватым поведением.

«Как поразительно осознавать, – восклицал он, – что человеку подвластно управлять силами добра и зла… Что он способен быть либо добрым ангелом, либо демоном мщения». О Монкхаусе Ли он как-то сказал: «Ли – славный малый, честный человек, но ему не хватает силы, напористости. Он неподходящий партнер для человека, занятого великим делом. Для меня он неподходящий партнер».

Выслушивая подобные намеки и недомолвки, Смит лишь поднимал брови, качал головой и отпускал наполненные медицинской мудростью замечания относительно работы по ночам и нехватки свежего воздуха.

В последнее время у Беллингема появилась привычка, которая (Смит это знал) часто свидетельствует о приближающемся ослаблении мозга. Он начал разговаривать с самим собой. В поздние часы, когда у него наверняка не могло быть посетителей, Смит слышал доносящийся с нижнего этажа приглушенный монотонный голос соседа, даже шепот, тем не менее прекрасно слышный в ночной тишине. Эти монологи раздражали и отвлекали студента, и он несколько раз поднимал эту тему во время разговоров с Беллингемом. Однако в ответ на обвинения тот начинал злиться и заявлял, что по ночам не произносит ни слова. Правда, почему-то раздражало его это намного сильнее, чем можно было бы ожидать.

Если бы Аберкромби Смит хоть немного не доверял своим ушам, ему бы не пришлось далеко ходить за подтверждением того, что слух его не обманывает. Тома Стайлза, маленького сморщенного старика, прислуживавшего обитателям башни с давних времен, также серьезно беспокоило происходящее.

– Прошу прощения, сэр, – однажды утром, убираясь в верхней комнате, сказал он, – как вы считаете, с мистером Беллингемом все в порядке?

– В порядке, Стайлз?

– Я имею в виду, с его головой, сэр.

– А почему вы спрашиваете?

– Ну, не знаю, сэр, в последнее время у него сильно изменились привычки. Это уже не тот человек, каким он был раньше, хотя, позвольте мне говорить откровенно, в отличие от мистера Хасти или вас, сэр, он никогда мне не казался достойным джентльменом. У него появилась эта ужасная привычка разговаривать с самим собой. Странно, что вас это не тревожит. Я уж и не знаю, как с ним быть, сэр.

– Не понимаю, какое вам до этого дело, Стайлз.

– Ну, понимаете, мистер Смит, мне ведь не все равно. Может быть, я и позволяю себе лишнее, но ничего не могу с собой поделать, сэр. Я ведь к моим молодым джентльменам как к детям родным отношусь. Порой чувствую себя и отцом их и матерью. Ежели что случится да понаедут родственники, мне ж за все отвечать придется. Но мистер Беллингем, сэр… Мне бы очень хотелось знать, что это иногда расхаживает по его комнате, когда он уходит и запирает дверь на ключ.

– Послушайте, вы говорите чепуху, Стайлз.

– Может статься и так, сэр, да только я не раз слышал это своими собственными ушами.

– Глупости, Стайлз.

– Хорошо, сэр. Если я буду вам нужен, звоните.

Аберкромби Смит не придал значения болтовне старика, но через несколько дней произошел один случай, который произвел на него неприятное впечатление и заставил вспомнить его слова.

Как-то довольно поздно вечером к нему поднялся Беллингем. Он увлек его занимательным рассказом о пещерных гробницах в Бени-Гассане, деревушке, расположенной в Верхнем Египте, когда Смит, отличавшийся отменным слухом, отчетливо услышал, как на расположенной под ним лестничной площадке открылась дверь.

– Кто-то только что вошел или вышел из вашей комнаты, – заметил он.

Беллингем вскочил и на миг замер, в его взгляде сомнения было не меньше, чем испуга.

– Я закрыл ее на ключ. Да, кажется, закрыл, – неуверенно произнес он. – Никто не мог открыть дверь.

– Позвольте, но я слышу, кто-то поднимается к нам по лестнице, – сказал Смит.

Беллингем бросился вон из комнаты, громыхнул дверью, выбежал на лестницу и поспешил вниз. Смит услышал, как примерно на полпути его шаги замерли, и ему показалось, что раздался шепот. Через секунду дверь на нижнем этаже хлопнула, в замке щелкнул ключ и Беллингем, с капельками пота на бледном лице, взбежал по ступеням наверх и снова вошел в комнату.

– Все в порядке, – сказал он, устало усаживаясь в кресло. – Это все глупый пес. Он сам открыл дверь. Не знаю, как я мог забыть запереть ее.

– Не знал, что выдержите собаку, – промолвил Смит, внимательно всматриваясь в растревоженное лицо соседа.

– Да, уже давно. Нужно от этого пса избавиться. От него одни неприятности.

– Да, наверное, раз вам так тяжело удержать его в комнате. Я всегда полагал, что для этого вообще необязательно запирать дверь на ключ, достаточно просто закрыть ее.

– Я просто не хочу, чтобы старик Стайлз как-нибудь выпустил его. Это довольно дорогая собака, понимаете, было бы неприятно, если бы пес сбежал.

– А я тоже люблю собак, – сказал Смит, продолжая краешком глаза наблюдать за соседом. – Может, покажете мне своего питомца?

– Конечно, только, боюсь, сейчас не получится. У меня на сегодня назначена встреча. Эти часы правильно идут? О, тогда я уже на четверть часа опаздываю. Надеюсь, вы простите меня.

Он подхватил свою кепку и поспешно вышел из комнаты. Смит явственно услышал, что, несмотря на назначенную встречу, он вошел в свою комнату и запер за собой дверь на ключ.

Этот разговор отставил неприятный осадок в душе студента-медика. Беллингем солгал, причем солгал так откровенно и нескладно, что не оставалось сомнения в его старании во что бы то ни стало скрыть правду. Смит точно знал, что у его соседа нет никакой собаки. Кроме того, он не сомневался, что шаги, которые донеслись с лестницы, не были шагами животного. Но если это была не собака, то что же? Тут ему вспомнился рассказ старого Стайлза о том, что в отсутствие Беллингема в его комнате кто-то ходит. Может быть, это женщина? Смиту это показалось наиболее вероятным. Узнай об этом университетские власти, для Беллингема это могло означать позор и исключение, что в некоторой степени могло объяснить его волнение и ложь. И все же у него не укладывалось в голове, как старшекурснику удавалось скрывать у себя в комнате женщину и почему об этом не стало известно сразу же. Каково бы ни было объяснение, что-то во всем этом заключалось неприятное, и Смит, снова принимаясь за чтение, твердо решил пресечь дальнейшие попытки сближения со стороны его учтивого, но непонятного соседа. Однако в ту ночь ему не довелось спокойно поработать. Как только он вспомнил, над чем работал, когда его прервали, с лестницы донеслись тяжелые быстрые шаги, словно кто-то поднимался, переступая через три ступеньки, и в комнату, облаченный в блейзер[107] и легкие фланелевые брюки, ворвался Хасти.

– Все корпишь? – сказал он, падая в любимое кресло. – Ну ты и работяга! Наверное, если бы случилось землетрясение и от Оксфорда камня на камне не осталось, ты бы все так же спокойно сидел среди руин и читал свои книги. Но я ненадолго. Три затяжки, и я ухожу.

– Какие новости? – спросил Смит, указательным пальцем забивая в свою бриаровую трубку щепотку «птичьего глаза».

– Ничего особенного. Вилсон из первокурсников заработал семьдесят очков против одиннадцати. Говорят, он будет играть вместо Бадцикомба, тот совсем форму потерял. Раньше-то он был неплохим боулером, а сейчас? Сплошные «большие отскоки».

– А если его средним правым? – предложил Смит с той серьезностью, которая охватывает любого студента университета, когда речь заходит о крикете.

– Разве что на хорошем поле, там, где нужно ногами работать. У него руки короткие. На мокрой траве он когда-то давал жару. О, между прочим, ты слышал про Нортона?

– А что с ним?

– На него напали.

– Напали?

– Да, когда он сворачивал с Хай-стрит в сотне ярдов от ворот Олда.

– Но кто…

– А вот это самое интересное. Правильнее было бы сказать не «кто», а «что». Нортон клянется, что это был не человек, и, знаешь, судя по царапинам у него на горле, я бы с ним согласился.

– Мы что, уже до привидений докатились? – Ученый муж презрительно пыхнул трубкой.

– Нет, я этого не говорил. Я думаю, если у какого-нибудь циркача недавно сбежала большая обезьяна и если эта зверюга сыщется в наших краях, есть повод передавать дело в суд. Нортон ходит по этой улице каждый вечер примерно в одно и то же время. У дороги там растет большое дерево, старый вяз из сада Рэйни. Нортон думает, что это существо на него спрыгнуло оттуда. Во всяком случае, его чуть не задушили двумя руками, которые, по его рассказу, были сильными и крепкими, как стальные тиски. Он ничего не видел, кроме этих жутких рук, которые все сильнее и сильнее сжимались на его горле. Из последних сил он закричал, на крик прибежало несколько человек, это существо перескочило стену, как кошка, и скрылось. Рассмотреть его так и не удалось. Нортона все это изрядно потрясло. Я ему посоветовал съездить на море развеяться.

– Скорее всего, это какой-нибудь грабитель-душитель, – сказал Смит.

– Очень может быть. Хотя Нортон это отрицает. Правда, его словам нельзя слишком уж доверять. У этого грабителя должны быть очень длинные ногти, и, судя по тому, как он перемахнул через стену, этот парень – настоящий гимнаст. Кстати, твой прекрасный соседушка обрадовался бы этой новости. Он ведь не в ладах с Нортоном, и, насколько мне известно, Беллингем не из тех людей, которые легко прощают обиды. Но что это с тобой? Ты побледнел. Тебе об этом что-то известно, дружище? А ну, признавайся.

– Нет, ничего, – коротко ответил Смит.

Однако он действительно вздрогнул, как человек, которому в голову вдруг пришла неприятная мысль.

– Ты выглядишь так, словно я сказал что-то задевшее тебя за живое. Кстати, ты ведь, кажется, уже успел познакомиться с мистером Б., после того как я к тебе в прошлый раз заходил, не так ли? Мне юный Монкхаус Ли что-то такое рассказывал.

– Да, я немного его знаю. Он пару раз заходил ко мне.

– Ну что ж, ты достаточно большой и страшный, чтобы самому о себе позаботиться. Он не из тех людей, с которыми лично я хотел бы быть знаком, хотя, конечно же, он очень умен и все такое. Да ты и сам скоро все поймешь. Вот Ли другое дело. Он парень что надо. Ну да ладно, мне пора, старина. В среду состязания на приз вице-канцлера[108], я гребу против Маллинза, так что приходи. На всякий случай напоминаю заранее, может, до того дня больше не увидимся.

Упрямый Смит отложил трубку и снова взялся за книги, но, несмотря на все желание, не мог сосредоточиться на работе. Мысли его постоянно норовили обратиться к тому человеку, который жил этажом ниже, и к той тайне, которую хранила в себе его комната. Потом ему подумалось о необычном нападении, о котором рассказал Хасти, и о неприязни, которую питал Беллингем к пострадавшему. Две эти мысли настойчиво крутились вместе в его голове, как будто между ними существовала некая тесная и скрытая связь. И все же подозрение было настолько смутным, что выразить его словами было невозможно.

– Чтоб его! – вскричал Смит и швырнул учебник патологии через всю комнату. – Надо же, потерял из-за него целый вечер! Да одного этого достаточно, чтобы в будущем держаться от него подальше!

Следующие десять дней студент-медик полностью посвятил подготовке к экзамену. Никого из своих соседей снизу он не хотел ни видеть, ни слышать. В то время, когда к нему обычно заглядывал Беллингем, он запирал наружную дверь и решительно отказывался открывать ее, когда слышал стук. Однако однажды утром, когда он, спускаясь по лестнице, проходил этаж Беллингема, дверь соседа распахнулась и на лестничную площадку решительной походкой, сверкая глазами, с горящими от гнева щеками вышел Монкхаус Ли. Сразу за ним показался Беллингем, его жирное нездоровое лицо тряслось от едва сдерживаемой ярости.

– Глупец! – прошипел он. – Вы еще об этом пожалеете!

– Очень может быть! – вскричал молодой человек. – Но запомните, все кончено! Я не хочу больше об этом слышать!

– Но выдали слово!

– Свое слово я сдержу и не стану никому ничего рассказывать. Но я лучше увижу Эву в могиле! Все кончено раз и навсегда. Она сделает так, как я ей скажу. Мы больше не хотим вас видеть.

Смит, ставший невольным свидетелем этой перепалки, поспешил вниз, не желая быть втянутым в спор. Очевидно, между ними произошла какая-то серьезная ссора и Ли собирался отменить помолвку своей сестры. Смиту вспомнилось сравнение с жабой и голубкой, и он даже обрадовался, что подобный союз не состоится. Когда Беллингем был охвачен сильными чувствами, на его лицо было неприятно смотреть. Он не был тем человеком, которому можно было бы поручить заботу о молодой девушке. По дороге Смит размышлял, что могло стать причиной ссоры и исполнения какого обещания Беллингем требовал у Монкхауса Ли.

В тот день должен был пройти поединок между Хасти и Маллинзом, и людской поток катился к берегам Айсис, чтобы посмотреть состязание в гребле. С неба ярко светило майское солнце, и желтая тропинка стала полосатой от черных теней высоких вязов. По обе стороны дороги чуть поодаль серели освященные веками здания колледжей, седовласые матери, наблюдающие высокими многостворчатыми окнами за своими юными жизнерадостными питомцами, в головы которых они вкладывали знания и разум. Облаченные в черное профессора, чопорные руководители кафедр и факультетов, бледные ученые, загорелые молодые спортсмены в соломенных шляпах, белых пуловерах или разноцветных блейзерах, – все спешили к голубой реке, которая змеится через оксфордские луга.

Чутье старого гребца подсказало Аберкромби Смиту точку, с которой лучше всего наблюдать за тем местом, где начнется основная борьба, если, конечно же, дело дойдет до борьбы. Вдалеке он услышал глухой шум, ознаменовавший начало гонки, который быстро перерос в приближающийся рокот, гром бегущих ног и крики мужчин в лодках внизу. Мимо него, громко дыша, промчалась группа легко одетых молодых людей, и ему удалось, вытянув шею, рассмотреть за ними Хасти, который уверенно и ровно работал веслом, делая тридцать шесть ударов в минуту, и его отстающего на целый корпус противника, который резкими толчками пытался догнать Хасти на сорока ударах. Смит поддержал друга криком, потом посмотрел на свои карманные часы и уже хотел идти обратно, но тут почувствовал прикосновение к плечу и увидел, что рядом с ним стоит юный Монкхаус Ли.

– Я увидел вас здесь, – застенчиво, как бы извиняясь, произнес он, – и решил поговорить. У вас не найдется полчаса? Это мой коттедж. Я снимаю его с Харрингтоном, он в Кингсе[109] учится. Давайте зайдем, выпьем по чашечке чаю.

– Вообще-то мне нужно возвращаться, – сказал Смит. – К экзамену готовлюсь. Но с удовольствием зайду на минуту. Я бы и не выходил сегодня, но Хасти мой друг.

– И мой тоже. Он отлично гребет, не правда ли? У Маллинза нет шансов. Но пойдемте в коттедж. Не скажу, что там очень уютно, однако летом в нем прекрасно работается.

Это был небольшой белый домик с зелеными дверьми и ставнями и легкой деревянной решеткой у крыльца. Он стоял ярдах в пятидесяти от берега реки. Главная комната была кое-как превращена в кабинет: сосновый стол, некрашеные полки, заставленные книгами, на стене несколько дешевых олеографий[110]. Через минуту на спиртовке закипела вода, и на подносе были принесены чайные принадлежности.

– Садитесь сюда. Попробуйте сигарету, а я пока налью вам чаю, – сказал Ли. – Я знаю, насколько вы заняты, поэтому очень благодарен вам за то, что зашли. Я хотел сказать, что на вашем месте я бы как можно скорее сменил жилье.

– Что?

Смит замер с горящей спичкой в одной руке и незажженной сигаретой в другой.

– Да, это может показаться очень странным, и самое худшее то, что я не могу назвать вам причину, поскольку связан клятвой… суровой клятвой, но я имею право сказать, что Беллингем – опасный сосед. Лично я намерен на время перебраться сюда.

– Опасный! Но что вы имеете в виду?

– Ах, это как раз то, что я не имею права говорить. Но отнеситесь серьезно к моему совету, переезжайте. Мы с ним сегодня очень сильно повздорили. Вы наверняка слышали это, когда спускались по лестнице.

– Я видел, как вы выходили из его комнаты.

– Он страшный человек, Смит. Да-да, страшный. У меня не осталось в этом никаких сомнений после того вечера, когда он потерял сознание… Ну, вы помните, когда сами спускались к нему. Сегодня я решил поговорить с ним о его недостатках, но он наговорил мне такого, от чего у меня волосы встали дыбом, к тому же еще хотел, чтобы я присоединился к нему. Я человек не очень религиозный, но, знаете, у меня ведь отец священник, поэтому я считаю, что существуют определенные границы, за которые нельзя выходить. Слава Богу, что я раскусил его сейчас, когда еще не слишком поздно. Он ведь собирался породниться с моей семьей.

– Это, конечно, очень интересно, Ли, – сдержанно произнес Аберкромби Смит, – но вы либо сильно преувеличиваете, либо многого недоговариваете.

– Я просто предупредил вас.

– Если существует какая-то реальная угроза, никакое обещание не должно вас останавливать. Если бы я узнал, что какой-нибудь мерзавец собирается взорвать динамитом дом, никакие клятвы не помешали бы мне остановить его.

– Но я не могу остановить его. Все, что я могу – это предупредить вас.

– Не сказав, чего мне стоит бояться.

– Беллингема.

– Но это же несерьезно! Почему я должен бояться его или вообще кого-нибудь?

– Я не могу этого сказать. Я могу только умолять вас уехать оттуда. Там вам грозит опасность. Я не хочу сказать, что Беллингем хочет причинить вам зло, но это может случиться. Сейчас рядом с ним оставаться опасно.

– Возможно, я знаю больше, чем выдумаете, – сказал Смит, внимательно всматриваясь в мальчишеское простодушное лицо Монкхауса Ли. – Предположим, я скажу, что Беллингем живет не один в своей комнате.

В страшном волнении Монкхаус Ли вскочил со стула.

– Так вам все известно? – вскричал он.

– Женщина.

Ли со вздохом опустился на свое место.

– Я обещал молчать, – тихо произнес он, – и не имею права рассказывать.

– Как бы то ни было, – сказал, вставая из-за стола, Смит, – я не хочу по непонятной причине покидать комнату, которая меня полностью устраивает. Согласитесь, с моей стороны было бы несколько малодушно бросать все свои пожитки и бежать куда глаза глядят только потому, что, по вашим словам, Беллингем может мне чем-то угрожать. Я, пожалуй, все-таки рискну и останусь, и уже пять часов, так что прошу меня извинить.

Он коротко попрощался с молодым студентом и направилсядомой, ощущаявдуше недовольство и удивление, как любой сильный, лишенный излишней впечатлительности мужчина, узнавший о том, что ему грозит неопределенная призрачная опасность.

Как бы ни был занят Аберкромби Смит, он всегда позволял себе одну небольшую поблажку. Дважды в неделю, во вторник и в пятницу, он проходил полторы мили от Оксфорда до особняка Фарлингфорд, резиденции доктора Пламптри Петерсона, близкого друга его старшего брата Фрэнсиса. Поскольку доктор был холостяком, довольно состоятельным, и имел прекрасный винный погреб и еще лучшую библиотеку, дом его являлся идеальным местом отдыха для совершающего пешие прогулки. И вот два раза в неделю студент-медик покидал Оксфорд, шел неспешным шагом по темным проселочным дорогам и проводил часок в уютном кабинете Петерсона, за бокалом старого портвейна обсуждая с ним последние университетские слухи и новости медицины или хирургии.

На следующий после разговора с Монкхаусом Ли день в четверть девятого, в то время, когда он обычно уходил к своему другу, Смит закрыл свои ученые книги и встал из-за стола. Однако, когда он уже взялся за дверную ручку, взгляд его случайно упал на одну из тех книг, которые давал ему почитать Беллингем. Тут же легким уколом дала о себе знать совесть: книгу надо было вернуть. Каким бы неприятным ни был этот человек, нельзя было выставлять себя передним невежей. Взяв книгу, Смит спустился вниз и постучал в дверь соседа. Ответа не последовало, но, взявшись за ручку, он обнаружил, что дверь не заперта. Обрадованный тем, что ему удастся избежать разговора с Беллингемом, Смит зашел в комнату и положил на стол книгу, снабдив ее своей карточкой.

Лампа горела вполсилы, но этого света было вполне достаточно Смиту, чтобы хорошо рассмотреть комнату. Со времени его прошлого визита обстановка комнаты почти не изменилась: фриз, звероголовые боги, крокодил под потолком, заваленный бумагами и сухими листьями стол. Саркофаг стоял, прислоненный к стене, но мумии нигде видно не было. Ничто здесь не указывало на присутствие второго обитателя, и Смит, покидая комнату, подумал, что, пожалуй, был несправедлив к Беллингему. Если бы у него были какие-нибудь неблаговидные тайны, он бы не стал уходить, оставляя незапертой дверь.

На винтовой лестнице было темно, как в шахте. Смит шел медленно, чтобы не потерять равновесие на неровных ступенях, когда вдруг ощутил, что в темноте мимо него что-то проскользнуло. Послышался легкий звук, колыхнулся воздух, где-то около локтя мелькнула светлая точка, однако все это случилось так быстро идо того незаметно, что он даже не мог с уверенностью сказать, не почудилось ли все это ему. Он остановился и прислушался, но кроме шелеста ветра в ветвях плюща не услышал ничего.

– Это вы, Стайлз? – крикнул он.

Ответа не последовало, все было тихо. Пожалуй, это был сквозняк – в стенах старой башни полно трещин и щелей. И все же Смит готов был поклясться, что тот звук, который он услышал рядом с собой, больше всего походил на шаги. Он вышел на квадратный, окруженный со всех сторон зданиями дворик, все еще обдумывая это происшествие, когда к нему через ровно подстриженный газон бросился какой-то человек.

– Смит, это ты?

– А, Хасти, привет!

– Господи, идем скорее! Молодой Ли утонул! Мне Харрингтон из Кингса рассказал. Доктора нет дома, может, ты поможешь! Скорее, скорее, он, может быть, еще жив.

– У тебя бренди есть?

– Нет.

– Нужно захватить. Я сейчас сбегаю к себе, у меня на столе фляга.

Смит взбежал по лестнице, перепрыгивая через три ступени, схватил флягу и ринулся вниз, но, пробегая мимо комнаты Беллингема, увидел нечто такое, что заставило его остановиться и замереть в изумлении.

Дверь, которую он, уходя, закрыл за собой, теперь была открыта, и прямо за ней, освещенный тусклым светом лампы, стоял саркофаг. Три минуты назад он был пуст, Смит мог бы поклясться в этом. Но теперь в нем находилось худое тело его страшного обитателя, которое неподвижно стояло, устремив черное иссушенное лицо кдвери. Фигура была безжизненна, но, когда Смит всмотрелся в крошечные глаза на дне глубоких черных глазниц, ему показалось, что в них блеснула живая искорка, какой-то едва различимый признак разума. Это настолько его поразило, что он совершенно забыл о том, зачем возвращался, и продолжал стоять и смотреть на жуткую тощую фигуру, пока донесшийся снизу крик его друга не заставил его вздрогнуть и прийти в себя.

– Давай же, Смит! – прокричал Хасти. – Он ведь там умереть может. Скорее! Наконец-то, – добавил он, когда студент-медик снова вышел на двор. – Придется устроить забег на короткую дистанцию. Это почти в миле отсюда, и нам нужно уложиться в пять минут. Человеческая жизнь больше, чем какой-нибудь спортивный приз, стоит того, чтобы побегать.

И друзья бросились в ночь. Они мчались, не останавливаясь, до тех пор, пока, задыхаясь и чуть не падая с ног, не добежали до маленького коттеджа у реки. Молодой Ли, весь мокрый и безвольный, словно поднятое со дна водное растение, лежал на диване. В черных волосах его была зеленая речная тина, вокруг свинцово-серых губ хлопьями висела белая пена. Рядом с ним, стоя на коленях, его товарищ Харрингтон растирал ему руки, пытался вернуть тепло в закоченевшее тело.

– Думаю, он еще жив, – сказал Смит, приложив руку к его груди. – Поднесите к его губам часы. Да, стекло слегка затуманилось. Хасти, бери его за одну руку и делай, как я. Скоро мы его откачаем.

Десять минут, не произнося ни слова, они наполняли воздухом и опорожняли легкие бесчувственного юноши, а потом тело его содрогнулось, губы затрепетали, веки дрогнули и раскрылись. Трое студентов радостно зашумели.

– Давай, просыпайся, старина. Ну и заставил ты нас поволноваться!

– Вот, сделайте глоток. Во фляге бренди.

– Он пришел в себя, – сказал его компаньон Харрингтон. – Господи, как же я испугался! Я сидел тут, читал, а он вышел прогуляться к реке. Потом я услышал крик и всплеск. Я выбежал, и к тому времени, пока нашел его и сумел выудить из воды, жизнь уже почти покинула его. Симпсон с хромой ногой не мог за врачом идти, поэтому бежать пришлось мне. Ужине знаю, что бы я без вас дел ал. Вот так, дружище, садись.

Монкхаус Ли приподнялся на руках и обвел комнату ничего не понимающим взглядом.

– Что со мной? – спросил он. – Я был в воде… Ах да, я вспомнил.

Глаза его наполнились страхом, и он закрыл руками лицо.

– Как вы туда упали?

– Я не падал.

– Как же вы оказались в воде?

– Меня столкнули. Я стоял на берегу, что-то подошло ко мне сзади, схватило и, как пушинку, швырнуло в реку. Я ничего не слышал и не видел. И все-таки я знаю, что это было.

– Я тоже, – прошептал Смит.

Ли вскинул на него удивленные глаза.

– Так вы узнали! – воскликнул он. – Помните мой совет?

– Да, и начинаю думать, что воспользуюсь им.

– Не знаю я, парни, о чем это вы толкуете, – заговорил Хасти, – но на вашем месте, Харрингтон, я бы уложил Ли в постель. Когда он наберется сил, у вас еще будет время все обсудить. Ну а мы с тобой, Смит, теперь, я думаю, можем оставить его. Я возвращаюсь в колледж, если тебе в ту же сторону, по дороге можем поговорить.

Однако на обратном пути они почти не разговаривали. Голову Смита переполняли мысли о происшествиях того вечера: исчезновение мумии из комнаты его соседа, шаги, которые он услышал рядом с собой на лестнице, возвращение, поразительное, необъяснимое возвращение этого вселяющего ужас чудовища, а теперь еще и это нападение на Ли, второе нападение на неугодного Беллингему человека. Все это крутилось у него в голове, смешиваясь с воспоминаниями о тех необычных обстоятельствах, при которых произошло их знакомство, и десятками других, не таких значительных происшествий, которые и раньше заставляли его ощущать неприязнь к своему соседу. То, что раньше было лишь неясным подозрением, смутной фантастической догадкой, неожиданно обрело форму и предстало передним неоспоримым железным фактом, не вызывающим ни тени сомнения. Но как такое могло быть? Это же невозможно! Неслыханно! Это выходило за рамки всего, что было известно человечеству о природе вещей! Любой человек со стороны, даже друг, который сейчас шел рядом с ним, просто сказал бы, что его подвели глаза, что мумия все это время находилась на месте, что молодой Ли споткнулся и упал в реку, как спотыкаются и падают в реку все остальные люди, и что при больной печени лучше всего помогают пилюли синего цвета. Он почувствовал, что и сам сказал бы то же самое, если бы к нему обратился кто-нибудь с подобным рассказом. И все же Смит готов был поклясться, что у Беллингема на уме было убийство и что в руках его находилось такое орудие, которым за всю печальную историю преступности еще не пользовался никто.

Хасти свернул на дорожку, ведущую к его дому, отпустив на прощание пару едких и выразительных замечаний относительно необщительности друга, и Аберкромби Смит направился через квадратный дворик к входу в башню, преисполненный отвращения и к ней самой, и ко всему, что находилось внутри нее. Он твердо намерился последовать совету Ли и как можно скорее подыскать себе новое жилье. Разве может человек спокойно готовиться к экзамену, если он вздрагивает и прислушивается к каждому шуму, доносящемуся с нижнего этажа? Идя по газону, он заметил, что свет в комнате Беллингема все еще горит. Когда он, поднимаясь по лестнице, проходил мимо его комнаты, открылась дверь, и из нее выглянул сам хозяин. Жирным зловещим лицом он напоминал огромного раздутого паука, который только что закончил плести смертоносную сеть.

– Добрый вечер, – сказал он. – Не хотите зайти?

– Нет, – резко вскричал Смит.

– Нет? Как всегда заняты? А я хотел поговорить с вами о Ли. Кажется, с ним что-то случилось? Как жаль юношу!

Лицо его было серьезным, но глаза насмешливо поблескивали. От внимания Смита это не укрылось, и за это он готов был вцепиться ему в горло.

– Вам будет еще больше жаль, когда вы узнаете, что Монкхаус Ли прекрасно себя чувствует и ему ничто не угро жает, – зло сказал он. – Ваши дьявольские уловки на этот раз не сработали. Не делайте вид, что не понимаете, о чем я говорю. Я знаю все.

Беллингем сделал шаг назад и прикрыл дверь, как бы пытаясь защитить себя от разозленного студента.

– Вы сошли с ума, – сказал он. – Что вы несете? Вы что, хотите сказать, что я имею какое-то отношение к тому, что произошло с Ли?

– Да! – загремел Смит. – Вы и тот мешок с костями, который стоит у вас за спиной. Это ваших рук дело. Вот что я вам скажу, господин Б., у нас уже не сжигают на кострах таких, как вы, но виселицы еще не отменили, и, клянусь Богом, если кто-нибудь в этом колледже умрет, пока вы находитесь здесь, я сделаю все, чтобы вы туда отправились. Тогда вы поймете, что ваши грязные египетские штучки в Англии не пройдут!

– Вы сумасшедший. Буйнопомешанный! – вскричал Беллингем.

– Хорошо. Только запомните, что я вам сказал, потому что я слов на ветер не бросаю.

Дверь захлопнулась, и охваченный злостью Смит пошел наверх в свою комнату, где заперся на ключ и провел половину ночи, куря свою старую бриаровую трубку и размышляя над странными событиями этого вечера.

Наутро от соседа не было никаких новостей, зато днем зашел Харрингтон сообщить, что Ли уже почти полностью оправился. Весь день Смит был занят работой, но вечером решил сходить к своему другу доктору Петерсону, к которому собирался еще вчера. Прогулка по свежему воздуху и дружеская беседа должны успокоить расшатавшиеся нервы.

Когда он спускался по лестнице, дверь Беллингема была закрыта, но, отойдя на некоторое расстояние от башни, Смит обернулся и увидел, что свет в комнате соседа горит, а сам он стоит у окна и, прижавшись лицом к стеклу, всматривается в темноту. Как хорошо, что хотя бы несколько часов можно побыть вдалеке от этого человека. Смит, с наслаждением вдыхая чистый весенний воздух, прибавил шаг.

На западе между двух готических башенок висел полумесяц, отчего посеребренная улица украсилась их ажурной тенью. Дул легкий свежий ветер, и по небу торопливо плыли легкие пушистые облака. Олд-колледж расположен на окраине города, поэтому через каких-нибудь пять минут Смит уже шел по дороге, обсаженной с обеих сторон кустами Оксфордширлейн, оставив позади дома и вдыхая майские запахи.

Ведущая к дому его друга дорога была уединенной, и по ней мало кто ходил. Хоть было еще не поздно, Смит не встретил на ней ни души. Бодрым шагом он дошел до калитки, за которой начиналась длинная посыпанная гравием подъездная дорога к Фарлингфорду. Впереди в темной листве приветливо блеснули красные огоньки окон. Смит взялся за железную задвижку и оглянулся на дорогу, по которой только что прошел. По ней что-то стремительно приближалось.

Темная, полусогнутая, почти неразличимая во мраке фигура, не издавая ни звука, крадучись двигалась в тени кустов. Пока он на нее смотрел, она успела сократить расстояние между ними на двадцать шагов и продолжала приближаться, не сбавляя хода. Наконец он различил тощую шею и два глаза, которые до конца дней будут преследовать его во снах. Смит развернулся и, закричав от ужаса, бросился со всех ног по дорожке за калиткой. Вот они, спасительные красные окна, уже совсем близко! Смит был отличным бегуном, но так, как в ту ночь, он еще не бегал никогда.

Тяжелая створка калитки захлопнулась у него за спиной, однако он услышал, как она снова раскрылась перед его преследователем. Он, словно безумный, несся вперед, не различая под ногами дороги, но отчетливо слышал позади себя быстрый топот ног и, оглянувшись, увидел, что жуткая фигура с горящими глазами мчится за ним длинными тигриными прыжками, вытянув вперед одну тонкую руку. Впереди замаячила узкая полоса света – слава Богу, дверь не заперта. Но топот за спиной был уже совсем близко. Кажется, у самого плеча раздался хриплый гортанный звук. Издав вопль, Смит влетел в прихожую, захлопнул дверь, задвинул засов и, едва не теряя сознания, повалился на стул.

– Господи Боже, Смит! Что случилось? – вскричал Петерсон, выглянувший на шум из кабинета.

– Дайте бренди!

Петерсон на секунду исчез и появился снова со стаканом и графином.

– Да, это вам, похоже, поможет, – сказал он, когда его гость выпил залпом то, что ему налили. – Вы бледны как полотно.

Смит поставил стакан, встал и глубоко вдохнул.

– Мне уже лучше, – сказал он. – Так страшно мне еще никогда не было. Если позволите, я сегодня у вас заночую, потому что снова выйти на эту дорогу я смогу себя заставить, наверное, только днем. Это слабость, я знаю, но ничего не могу с собой поделать.

Петерсон окинул своего гостя удивленным взглядом.

– Конечно, оставайтесь, если хотите. Я скажу миссис Барни, чтобы она приготовила постель. А откуда вы пришли?

– Давайте подойдем к окну, из которого видно порог. Я хочу, чтобы вы увидели то, что видел я.

Они поднялись к окну в коридоре на втором этаже, откуда хорошо просматривалась залитая ярким лунным светом дорожка, ведущая к дому. На ней и на газонах по сторонам от нее – никого. Все было тихо и мирно.

– Честное слово, Смит, – заметил Петерсон, – хорошо, что я вас давно знаю. Что, черт побери, могло вас так напугать?

– Я расскажу. Но куда же оно могло деться? А, смотрите, смотрите! Вон, на повороте дороги, прямо за калиткой!

– Да, вижу, и не нужно мне руку выкручивать. Да, там кто-то прошел. Кажется, мужчина, похоже, очень худой и высокий… Очень высокий. Но что с ним? И что с вами? Вы все еще дрожите как осиновый лист.

– Просто я чуть не попал в руки этому дьяволу. Давайте спустимся в кабинет, и я вам все расскажу.

Так он и сделал. Приветливо светила лампа, на столике рядом с креслом стоял бокал вина, и Смит, глядя на дородную фигуру сидящего напротив друга, свежего, с румяным лицом, рассказал по порядку обо всех событиях, важных и незначительных, из которых складывалась эта поразительная история. От той ночи, когда он обнаружил Беллингема без сознания перед саркофагом, до того страшного происшествия, которое случилось час назад.

– Вот такая чертовщина, – сказал он в конце. – Все это кажется ужасным и невероятным, но это правда.

Доктор Пламптри Петерсон какое-то время озадаченно молчал.

– Никогда в жизни не слышал ничего подобного! – наконец произнес он. – Вы поведали мне факты, а как вы это все объясняете?

– Вы можете сами сделать выводы.

– Но сначала я хочу услышать ваши. У вас уже было время все это обдумать, у меня – нет.

– Ну, может быть, некоторые частности еще остаются под вопросом, но общий смысл, мне кажется, вполне ясен. Этот Беллингем, изучая восточную культуру, завладел каким-то дьявольским секретом, с помощью которого он может временно оживлять мумию, возможно, только эту конкретную мумию. Это он и пытался сделать в ту ночь, когда лишился сознания. Несомненно, Беллингем испытал потрясение, когда чудовище зашевелилось, даже несмотря на то, что он ожидал этого. Вы ведь помните, какими были его первые слова, когда он очнулся? Он назвал себя дураком. В следующий раз он уже не так волновался, поэтому сумел довести дело до конца, не падая в обморок. Жизнь, которую он вкладывает в это создание, скорее всего, непродолжительна, потому что я несколько раз видел мумию в саркофаге, и она была не живее, чем этот стол. Мне кажется, оживление мумии – процесс весьма сложный. Когда ему это впервые удалось, естественно, он подумал, что можно использовать ее в своих целях. Она ведь способна мыслить и очень сильна. С какой-то целью он посвятил в свою тайну Ли, но Ли, как и подобает христианину, не захотел иметь с этим ничего общего. Они поссорились, и Ли пригрозил Беллингему, что раскроет своей сестре глаза на то, какой он человек. Тогда Беллингем решил помешать ему и почти добился успеха, пустив по следу Ли эту тварь. До этого он уже опробовал свои силы на Нортоне, с которым у него были давние счеты. Лишь по счастливой случайности эти двое не погибли. Потом, после того как я призвал его к ответу, у него появилась очень веская причина избавиться и от меня, пока я не успел обо всем рассказать кому-нибудь еще. Он хорошо знает мои привычки, знает, куда я хожу, поэтому и решил не откладывать дело в долгий ящик. Я чудом из бежал смерти, Петерсон. Вполне могло статься так, что вы нашли бы меня утром на пороге своего дома. Я никогда не считал себя нервным человеком и до сегодняшнего вечера не думал, что боюсь смерти.

– Дорогой мой, вы принимаете все это слишком близко к сердцу, – сказал его друг. – Заработались, нервы начинают пошаливать, вот вы и делаете из мухи слона. Как такое существо может разгуливать по улицам Оксфорда, даже по ночам оставаясь незамеченным?

– Его видели. Город напуган слухами о сбежавшей обезьяне. Все только об этом и говорят.

– Да, все это действительно просто поразительно, но все же, дружище, признайте, что каждому из этих происшествий можно дать более прозаическое объяснение.

– Что, даже тому, что случилось сегодня со мной?

– Конечно. Вы выходите из дому вечером, нервы у вас напряжены, все мысли крутятся вокруг этой вашей теории. За вами увязывается какой-нибудь тощий, умирающий от голода оборванец и, видя, что вы пускаетесь наутек, отваживается преследовать вас. Остальное – плод ваших страхов и фантазий.

– Нет, Петерсон. Все было не так. Не так!

– Теперь о том, как вы увидели пустой саркофаг, а через несколько секунд в нем оказалась мумия. Вы же говорите, что лампа в комнате горела неярко. Особенно внимательно присматриваться к саркофагу причин у вас не было, поэтому, вероятнее всего, в первый раз вы просто не заметили внутри него это существо.

– Нет, нет. Это совершенно исключено.

– Ли же просто свалился в реку, а на Нортона напал душитель. Несомненно, ваши обвинения против Беллингема очень серьезны, но, если вы с ними обратитесь в полицию, он просто рассмеется вам в лицо.

– Я знаю. Поэтому и хочу взять дело в свои руки.

– Вот как?

– Да. Я чувствую долг перед обществом. И, кроме того, я должен это сделать ради своей же безопасности. Конечно, можно просто уехать, но, согласитесь, позволить этой твари выжить себя из колледжа было бы довольно унизительно. Я уже решил, что буду делать. Но вначале могу ли я воспользоваться вашими перьями и бумагой?

– Разумеется. Все, что вам нужно, вон на том столике у стены.

Аберкромби Смит положил перед собой пачку чистых листов, и следующие два часа его перо безостановочно и торопливо бегало по бумаге, исписывая страницу за страницей, в то время как его друг, сидя в кресле, терпеливо и с любопытством наблюдал за его работой. Наконец, удовлетворенно вздохнув, Смит встал, сложил в нужном порядке листы, взял последний из них и положил его перед Петерсоном.

– Будьте добры, засвидетельствуйте, – сказал он.

– Засвидетельствовать? Но что?

– Мою подпись и дату. Дата – самое важное. Петерсон, от этого может зависеть моя жизнь.

– Дорогой Смит, вы говорите вздор. Настоятельно советую вам ложиться спать.

– Напротив, никогда еще я не говорил так обдуманно. И я обещаю лечь спать, как только вы подпишете.

– Но что это?

– Здесь описано все, о чем я вам сегодня рассказывал. Я хочу, чтобы вы это засвидетельствовали.

– Хорошо, – сказал Петерсон и поставил свою подпись под подписью друга. – Пожалуйста. Но для чего это нужно?

– Я попрошу вас сохранить эти бумаги и предъявить их в том случае, если меня арестуют.

– Арестуют? За что?

– За убийство. Не исключено, что это произойдет. Я хочу быть готовым к любому развитию событий. У меня есть только один выход, и я намерен воспользоваться им.

– Ради Бога, не нужно опрометчивых действий!

– Поверьте, любые другие действия будут еще более опрометчивыми. Я надеюсь, что вам не придется больше из-за меня беспокоиться, но мне будет спокойнее на душе, если я буду знать, что у вас хранятся бумаги, в которых я описал мотивы своих действий. Ну а теперь я готов внять вашему совету и отправиться на боковую. Утром я хочу быть в лучшей форме.

Аберкромби Смит был опасным врагом. Медлительный и уравновешенный в обычной жизни, в те минуты, когда было необходимо действовать, он менялся совершенно. Для достижения поставленных перед собой целей он использовал те самые решительность и уверенность в своих силах, которые отличали его в работе и учебе. Смит решил отложить надень подготовку к экзамену, однако не сомневался, что день этот не будет потрачен зря. Не сказав своему гостеприимному хозяину ни слова о своих планах, уже в девять часов утра он был на пути в Оксфорд.

На Хай-стрит он зашел к оружейнику Клиффорду и купил крупнокалиберный револьвер и коробку патронов центрального боя. Шесть из них он зарядил в гнезда барабана и, сняв оружие с предохранителя, положил его в карман сюртука. После этого он зашел к Хасти. Мускулистый гребец завтракал, на столе перед ним стоял прислоненный к кофейнику последний выпуск «Спортинг таймс»[111].

– О, доброе утро, Смит, – приветствовал он приятеля. – Выпьешь кофе?

– Нет, спасибо. Я хочу, чтобы ты пошел со мной, Хасти, и сделал то, что я тебя попрошу.

– О чем речь, конечно.

– И захвати с собой тяжелую трость.

– Ого! – не без удивления воскликнул Хасти. – У меня есть охотничий хлыст, которым можно свалить с ног быка.

– Хорошо. И еще кое-что. У тебя есть набор ампутационных ножей. Дай мне самый длинный.

– Вот, держи. Я вижу, ты на тропу войны вышел. Что-нибудь еще?

– Нет, этого достаточно. – Смит положил нож во внутренний карман сюртука и направился к двери. – Мы с тобой люди не робкого десятка, Хасти, – сказал он по дороге. – Я думаю, что сам сумею справиться с этой работой, но ты мне нужен для подстраховки. Я собираюсь потолковать с Беллингемом, и, если бы мне пришлось иметь дело с ним одним, я бы, разумеется, не стал к тебе обращаться. Но, если вдруг ты услышишь мой крик, поднимайся наверх и бей хлыстом из всех сил. Ты все понял?

– Хорошо. Я поднимусь, если услышу твой крик.

– Так, оставайся здесь. Это может занять некоторое время, но никуда ни шагу, пока я не спущусь.

– Можешь на меня рассчитывать.

Смит поднялся по лестнице, открыл дверь в комнату Беллингема и вошел. Беллингем сидел за столом и сосредоточенно писал. Рядом с ним, среди экзотических восточных вещиц, возвышался прислоненный к стене саркофаг с биркой «Лот 249». Внутри находился его страшный обитатель, застывший в угрожающей позе. Смит неторопливым внимательным взглядом окинул комнату, прикрыл за собой дверь, повернул торчащий в замочной скважине ключ, вытащил его и положил в карман. Потом прошел через всю комнату к камину, чиркнул спичкой и зажег огонь. Беллингем молча наблюдал за его движениями, на его раздутом лице читалось не только удивление, но и еле сдерживаемая ярость.

– Я вижу, вы здесь чувствуете себя как дома, – наконец заговорил он.

Смит не торопясь сел, положил свои часы на стол, достал из кармана револьвер, взвел курок и опустил его себе на колени. Потом вытащил ампутационный нож и бросил его на стол перед Беллингемом.

– Итак, – холодно произнес он. – От вас требуется всего лишь разрезать эту мумию. Приступайте.

– Только и всего? – насмешливо бросил Беллингем.

– Только и всего. Мне сказали, что закон не может вас покарать, но у меня есть свой закон, который все поставит на свои места. Если через пять минут вы не приступите к работе, клянусь Создателем, я прострелю вам голову!

– Вы собираетесь убить меня?

Беллингем привстал, лицо его сделалось бледным как мел.

– Да.

– Почему?

– Я хочу положить конец тому злу, которое вы творите. Одна минута прошла.

– Нов чем я виноват?

– Я это знаю, и вы это знаете.

– Что за вздор!

– Две минуты прошло.

– Но назовите причины. Вы сумасшедший… Опасный для окружающих. Я не обязан портить свою собственность. Это бесценная мумия.

– Вы должны ее разрезать и сжечь.

– Я не буду этого делать.

– Четыре минуты прошло.

Смит взялся за револьвер и устремил на Беллингема холодный непреклонный взгляд. Когда секундная стрелка часов почти завершила круг, он поднял оружие и положил палец на спусковой крючок.

– Хорошо, хорошо! Я сделаю это! – закричал Беллингем.

Торопливым жестом он схватил со стола нож и принялся кромсать мумию отточенным лезвием, часто оглядываясь на своего страшного гостя и смотрящее прямо на него дуло. Сухое тело мумии под острым лезвием хрустело и потрескивало, от каждого удара в воздух поднималось густое облако желтой пыли, и давно высохшие благовония и втирания медленно оседали на пол. Неожиданно с сухим треском хребет мумии развалился, и фигура рухнула на пол беспорядочной кучей коричневых конечностей и кусков тела.

– Теперь в огонь! – скомандовал Смит.

Пламя взметнулось вверх и загудело, когда в него легли сухие, похожие на хворост останки. В небольшой комнате сделалось жарко, как в паровозной топке, лица мужчин покрылись потом, но один из них все так же продолжал работать, а второй не сводил с него глаз. Густой жирный дым повалил от огня, и воздух наполнился тяжелым запахом жженой смолы и паленых волос. Через четверть часа от лота номер 249 осталось только несколько хрупких обугленных обломков костей.

– Надеюсь, теперь вы удовлетворены? – прорычал Беллингем, обратив на своего мучителя полные ненависти и страха маленькие серые глаза.

– Нет. Я хочу избавиться от всех ваших материалов. Никаких дьявольских фокусов больше не будет. Все эти листья – в огонь! Они тоже могут иметь отношение к этому делу.

– Что теперь? – спросил Беллингем, когда и листья поглотило пламя.

– А теперь свиток папируса, который в ту ночь был у вас на столе. Я думаю, он в выдвижном ящике вашего стола.

– Нет! Нет! – закричал Беллингем. – Его нельзя сжигать! Послушайте, вы не понимаете, на что идете! Он уникален, в нем содержатся знания, которых больше нет нигде.

– В огонь!

– Послушайте, Смит, я готов поделиться с вами этими знаниями. Я научу вас всему, что там написано. Или подождите, позвольте мне хотя бы сделать с него копию.

Смит подошел к столу и повернул ключ в ящике. Достав желтый ветхий рулон, он швырнул его в камин и придавил каблуком. Беллингем вскрикнул и попытался выхватить свиток из огня, но Смит оттолкнул его и не отходил от огня до тех пор, пока папирус не превратился в бесформенную серую кучку пепла.

– Ну вот, господин Б., – сказал он, – я вырвал ваши ядовитые зубы. Если решите взяться за старое, вы обо мне еще услышите. А теперь позвольте откланяться, потому что мне еще нужно заниматься.

Таков рассказ Аберкромби Смита о тех удивительных событиях, которые произошли в оксфордском Олд-колледже весной 1884 года. Поскольку Беллингем сразу же после случившегося покинул университет и последний раз его видели в Судане, нет никого, кто мог бы опровергнуть его заявление. Но мудрость людская ничтожна, а природа хранит в себе еще бесчисленное множество тайн, и разве кому-нибудь под силу усмирить те темные силы, которые могут стать подвластны жаждущим их?

Идеальный сыщик

Есть книги, которые можно перечитывать многократно. Есть книги, которые хочется перечитывать. Есть книги, которые не прочитать невозможно. Есть книги… Нет, вот так: есть КНИГИ, которые идут с нами по жизни.

И не потому, что они открывают новые горизонты, хотя и без таких книг не обойтись. Не потому, что повествуют о красоте человеческой души, хотя без таких сюжетов душа становится беднее. Не потому, что рассказывают о предметах, которые так бы и остались нам неведомы, хотя без таких произведений стал бы беднее наш разум.

Но есть книги, которые обращаются к этому самому нашему разуму, приглашая его вместе со своими героями открыть тайну, разгадать загадку, приоткрыть завесу неведомого. Именно в этом и заключен секрет успеха детективного жанра – вместе с героями читатель участвует в расследовании, а не является лишь сторонним наблюдателем.

И основоположником именно такого детектива стал сэр Артур Конан Дойл. Именно его Шерлок Холмс приглашает читателя участвовать в расследовании, именно его доктор Ватсон совершает те же ошибки и не видит тех же очевидных подсказок, которые совершил бы и не увидел читатель.

Сам сэр Артур Конан Дойл в представлениях не нуждается: о его многогранности, удивительном литературном таланте и повествовательном даре детально рассказано в предисловии. Не менее интересными личностями предстают главные герои серии его детективных романов.

Итак, Шерлок. Человек широчайших знаний, своеобразных вкусов, редкой организованности ума. При этом достаточно скромный, не любящий громкой славы и даже избегающий ее, удовлетворенный тем, что его усилия послужили торжеству истины. Достаточно привлекательная личность – и просто по-своему привлекательный человек. И его почти полная противоположность – доктор Джон Ватсон. Во всем, в чем силен Шерлок, он слаб, во всем, в чем Холмс слаб, он силен и вполне уверен в собственных знаниях и силах. Можно было бы сказать, что этот тандем – своего рода образцовый сыщик: он знает, как расследовать, и может объяснить свои действия.

Согласитесь, уважаемый читатель, именно этого иногда не хватает каждому из нас – понимания, что нужно делать, и умения объяснить, зачем мы делаем то или иное. Такова еще одна хитрость сэра Артура – не только вовлечь читателя в расследование, но и объяснить, зачем следует предпринимать то или иное действие.

Написанные сто лет назад, романы и рассказы сэра Артура известны всему миру. Они неоднократно переводились, экранизировались и находили сценическое воплощение. Казалось бы, здесь все уже открыто и опубликовано. Но, к счастью, это не совсем так. Да, известны и переведены многие крупные произведения, но небольшие рассказы, которые по соображениям цензуры или по своеобразной логике составителей доныне оставались малоизвестными, сейчас переводятся и публикуются. Ведь в них точно так же, как в известных вещах, проявляются грани своеобразного таланта прекрасного дуэта Холмса и Ватсона. Мы собрали эти рассказы в рубрику «Новые посетители Бейкер-стрит».

Известно, что не только доктор Ватсон, но и его коллеги сталкивались в своей практике с непонятными и загадочными происшествиями. Эти рассказы, безусловно отвечающие всем канонам детективного жанра, приглашающие нас взглянуть на деятельность семейных врачей с неожиданной точки зрения, мы предлагаем уважаемому читателю в рубрике «Коллеги доктора Ватсона».

Мы приглашаем вас в мир, может быть, уже известный, но всегда по-своему новый… Надеемся, что книги этой серии доставят вам подлинное удовольствие.

Ваш составитель

Сноски

1

Нетли – город в графстве Хэмпшир на юге Англии. (Здесь и далее примеч. А. П. Краснящих, если не указано иное.)

2

Нортумберленд – графство на северо-востоке Великобритании.

3

Вторая англо-афганская война проходила в 1878–1880 годах и окончилась установлением Великобританией полного контроля над афганской внешней политикой. Первая англо-афганская война (1838–1840) – принесла Великобритании поражение; третья (1919) – завершилась победой Афганистана и признанием со стороны британского правительства его независимости.

4

Кандагар – город на юге Афганистана, центр одноименной провинции.

5

Историческая неточность. «Ватсон никак не мог догнать 5-й стрелковый полк в Кандагаре, потому что этот полк никогда там не квартировал. Полк был частью войск Пешаварской долины и использовался в Хай-берском проходе, Базарной долине, в Ланди-Котал и Джелалабаде на северных территориях. Уж скорее он мог присоединиться к 66-му (Беркширскому) полку, хотя, оставаясь с ними, он не попал бы в Афганистан по крайней мере еще год, поскольку беркширцы отбыли из Бомбея в Кандагар только в начале 1880 года» (Чернов С. Бейкер-стрит и окрестности (мир Шерлока Холмса. Краткий путеводитель для авторов и читателей). – М.: Форум, 2007. – С. 163).

6

Беркшир – графство на юго-востоке Великобритании.

7

Битва при Майванде – 27 июля 1880 года у местечка Майванд в восьмидесяти километрах от Кандагара афганцы под предводительством Аюб-хана разгромили двухсполовинойтысячную бригаду генерала Джорджа Берроуза.

8

Джезайл – афганский капсюльный или кремневый мушкет.

9

Гази (от араб, «газа» – воевать) – участник газавата, т. е. «священной войны» мусульман против «неверных».

10

Пешавар – город в Пакистане, недалеко от границы с Афганистаном.

11

Портсмут – город и порт на юге Великобритании, у пролива Ла-Манш. А. Конан Дойл прожил в Портсмуте – точнее, в его пригороде Саутси – восемь лет (1882–1890), держа там частную врачебную практику.

12

Алкалоиды (от ср. – век. лат. alkali – щелочь – и греч. eidos – вид) – азотсодержащие химические соединения в основном растительного происхождения. Оказывают физиологическое действие на организм животных и человека, преимущественно на нервную систему, благодаря чему применяются в медицине. Алкалоидами являются кофеин, морфин, эфедрин и др.

13

Бунзеновская горелка – немецкий физик Роберт Вильгельм Бунзен (1811–1899) изобрел газовую горелку (1855), названную его именем.

14

Гваяковая смола (росный ладан) получают из древесины ядра гваякового дерева (гваякума), растущего в тропических лесах Латинской Америки. Использовалась как реактив на гемоглобин.

15

Один из типичных ляпсусов А. Конан Дойла. Больше Джон Ватсон об этом щенке никогда не вспомнит и в доме миссис Хадсон поселится без него.

16

Афоризм английского поэта Александра Попа (1688–1744). (Примеч. пер.)

17

При жизни А. Конан Дойла Бейкер-стрит насчитывала восемьдесят четыре дома. Дом 221 на ней появился в 1930 году, когда в нее влились сначала Йорк-стрит, потом Аппер-Бейкер-стрит. «О том, имел ли сам Дойл в виду какой-то конкретный дом, когда в 1886 году помещал своего героя на Бейкер-стрит, практически ничего не известно. Единственное прямое указание имеется в воспоминаниях сэра Гарольда Морриса (1876–1967) «Взгляд назад» (1960). Сэр Гарольд утверждал, что однажды Конан Дойл обратился кего отцу, известному врачу-дерматологу доктору Малколму Моррису (1849–1927), с которым обсуждал многие детали задуманной им серии детективных рассказов о Шерлоке Холмсе, с вопросом о наиболее подходящем лондонском районе для проживания героев, и тот сказал: «Почему бы не поместить его и Уотсона на Бейкер-стрит, в дом 21, где мой дед Джон Моррис жил после отставки из Бомбейской гражданской службы?» По утверждению сэра Гарольда, Конан Дойлу понравилась идея насчет Бейкер-стрит, и он отправился взглянуть на № 21. ‹…› Полагая, что жильцы могут возражать, если он даст дому настоящий адрес и поселит там своего детектива, Дойл добавил цифру 2 перед номером дома и сделал гостиную о двух окнах, а не о трех, как это было в действительности» (Чернов С. Бейкер-стрит и окрестности… – С. 15–16). «Буква «б» (сокращение от «бис» (от лат. bis – дважды – А. К)), по утверждению автора классическиххолмсианских книг Майкла Харрисона («По стопам Шерлока Холмса» и «Лондон Шерлока Холмса»), указывала на то, что квартира Холмса и Уотсона располагалась над магазином или конторскими помещениями, имевшими отдельный вход» (там же. С. 23).

18

В последующих произведениях шерлокианы герои А. Конан Дойла будут говорить о гостиной как о маленькой комнатке.

19

Сити (City, англ. city – город) – исторически сложившийся деловой и культурный центр Лондона.

20

То есть Шерлок Холмс был довольно высоким человеком: больше 1 метра 83 сантиметров (в 1 футе 0,3048 метра).

21

Томас Карлейль (1795–1881) – английский публицист, историк и философ, автор книг «Сартор Резартус» (1834), «Прошлое и настоящее» (1843), «История французской революции» (в 3-хтомах, 1837), «Современные памфлеты» (1850) и др. В работе «Герои, почитание героев и героическое в истории» (1840) сформулировал концепцию «культа героев», согласно которой историю творят великие личности, а не массы. О том, что имя Т. Карлейля возникло в повести А. Конан Дойла неслучайно (а также о том, что в первом произведении шерлокианы писателю – в плане общности интересов – еще ближе образ доктора Ватсона, свободно цитирующего Т. Карлейля, нежели Холмса, ничего о нем не знающего), можно судить по письму, написанному А. Конан Дойлом за полтора месяца до начала работы над «Этюдом в багровых тонах» и направленному в редакцию портсмутской газеты «Хэмпшир пост», где оно и было опубликовано 29 января 1886 года. Письмо А. Конан Дойла было ответом на большую статью, напечатан-ную несколькими днями ранее этой газетой. В статье критически оценивалась личность Т. Карлейля и особенно его человеческие качества. А. Конан Дойл счел своим долгом вступиться за покойного философа. Вот выдержки из его письма: «Не было еще в истории литературы скандала более мелочного и вызывающего глубочайшее сожаление, чем те нападки, которым подвергся Карлейль сразу же после своей кончины. Смел ли кто при жизни шепнуть против него хоть слово? Но вот старый лев испускает дух, и стая шакалов от мала до велика набрасывается на его бездыханный труп!»; «Главный грех Карлейля состоял в том, что он говорил правду; из всех проступков этот в нашем мире прощается наименее охотно»; «Выутверждаете, будто Карлейль жаловался нудно и всегда на одно и то же. Согласимся же, что последовательность – не порок. Далее Вы утверждаете, что влияние его идей падает. Трудно вообразить себе нечто более далекое от истинного положения дел. Влияние Карлейля не просто возрастает: только оно практически и определяет сегодня взгляды нового поколения. И спустя триста лет Карлейль будет возвышаться над авторами Викторианской эпохи точно так же, как Шекспир высится над своими елизаветинскими современниками. Впрочем, ответ на вопрос об истинной ценности учений Карлейля способно дать только время. Сесть за это письмо меня вынудили нападки личного свойства. Подобно мухам, липнущим к наименее аппетитным частям мясной туши, критики облюбовали себе относительно темные уголки великого разума. Строгость, с какой они его судят, может ввести в заблуждение человека, не изучавшего обсуждаемый предмет самостоятельно. В надежде свести вероятность этого к минимуму я и рискнул побеспоить Вас этим длинным письмом». (Конан-Дойль А. Карлейль: философ и личность // Конан-Дойль А. Уроки жизни.: Пер. с англ. – М.: Аграф, 2003. – С. 62–65.)

22

Согласно теории польского астронома Николая Коперника (1473–1543), в центре Солнечной системы находится Солнце, а не Земля, как было принято считать до этого; Земля же и другие планеты Солнечной системы вращаются вокруг Солнца. Гелиоцентрическая теория изложена Коперником в работе «Об обращениях небесных сфер» (1543), запрещенной католической церковью с 1616 по 1828 год.

23

Белладонна – многолетнее травянистое растение семейства пасленовых. Содержит алкалоид атропин, использующийся в медицине.

24

«Песни без слов» (1829–1845) – фортепианный цикл немецкого композитора Феликса Мендельсона-Бартольди (1809–1847).

25

Вельветин – то же, что и вельвет.

26

Скотленд-Ярд (в переводе с англ. «Шотландский двор») – Лондонское центральное полицейское управление, расположенное в том же месте, где когда-то находилось шотландское посольство в Англии (официальное объединение Англии и Шотландии произошло в 1707 году)

27

Status quo – латинское выражение, в переводе – «существующее положение». В данном случае: как есть; нетронутым.

28

Кремона – итальянский город, в котором было развито производство смычковых музыкальных инструментов. Наибольшего мастерства в их изготовлении достигла знаменитая семья Амати. Родоначальник – Андреа Амати (ок. 1520 – ок. 1580) был создателем скрипки классического типа. Особенно высоко ценятся инструменты, сделанные его внуком – Николо Амати (1596–1684) – и учеником последнего Антонио Страдивари (1644–1737), сыновья которого – в свою очередь – тоже стали известными мастерами.

29

Констебль – низший полицейский чин в Великобритании (примерный аналог российского городового).

30

Утрехт – город в Нидерландах, административный центр одноименной провинции.

31

Масоны (полное название – франкмасоны, от франц. francs-masons – «вольные каменщики») – члены тайного религиозно-этического и общественно-политического движения, возникшего в Англии в начале XVIII века и затем распространившегося по всему Старому и Новому свету. Основываясь на традициях цехов (братств) средневековых каменщиков, масоны стремились создать тайную всемирную организацию с целью объединения человечества в религиозном братском союзе. Проповедь нравственного самоусовершенствования сопровождалась у масонов специальными обрядами. В знак принадлежности к определенной ложе (ячейке) и к братству масонов в целом они носили застежки, броши, кольца и т. п. с характерной эмблемой: строительный циркуль и наугольник.

32

До введения в Великобритании десятичной монетной системы (1971) в одном фунте стерлингов было 240 пенсов; ныне – 100 пенсов.

33

Сборник новелл итальянского писателя Джованни Боккаччо (1313–1375) «Декамерон» (1350–1353, опубл. 1470) проникнут духом свободомыслия, неприятием церковной морали и жизнерадостным юмором.

34

По-английски имя Рейчел пишется Rachel. (Примеч. пер.)

35

Трихинопольские сигары – крепкие дешевые (в отличие от гаванских – по которым можно узнать человека обеспеченного и со вкусом) индийские сигары. Трихинополь (Тричинополи) – искаженное от Тируччираппалли – город на юге Индии, где возделывался табак одноименного сорта. С 1801 года в британском владении.

36

Оркестр Халле – один из ведущих симфонических оркестров Великобритании. Основан в 1857 году в Манчестере немецким пианистом и дирижером Чарльзом Халле (1819–1895). Вилма Неруда-Норман (1839–1911) – чешская скрипачка. В 1888 году вышла замуж за Чарльза Халле.

37

Соверен и полсоверена – английские золотые монеты в один фунт и полфунта стерлингов соответственно.

38

Коломбина – пришедший из фольклора традиционный персонаж итальянской комедии дель арте; позже – во французской традиции – возлюбленная Арлекина.

39

«Международное право» (лат.). (Примеч. пер.)

40

Льеж – город в Бельгии.

41

Имеется в виду английский король Карл I Стюарт, казненный в 1649 году. (Примеч. пер.)

42

«Из книг Уильяма Байта» (лат.). (Примеч. пер.)

43

Хаундсдитч – административный район Лондона.

44

«Сцены из жизни богемы» (фр.). (Примеч. пер.)

45

Анри Мюрже (1822–1861) – французский писатель. Упомянутый роман вышел в 1851 году.

46

«Дейли телеграф» – лондонская газета. Выходит с 1855 года.

47

Тайный средневековый германский суд.

48

Aqua Tofana (лат. «вода Теофании») – яд, названный по имени применявшей его отравительницы Теофании ди Адамо, казненной в Палер мо в 1633 году.

49

Карбонарии (итал. carbonari – угольщики) – члены тайного общества, возникшего в начале XIX века в Италии и затем распространившегося во Францию, Швейцарию и на Балканы. Изначально карбонарии боролись за национальное освобождение Италии от австрийского господства, потом возглавляли революции в Сицилии, Пьемонте и др. Для структуры общества карбонариев, как и для масонов, характерны сложная иерархия, обрядовость и специфическая символика.

50

Мария Мадлен де Бренвилье из корыстных побуждений отравила своего отца и двух братьев и была казнена в Париже в 1676 году.

51

Теория Дарвина – теория эволюции живого на Земле от простейших форм к человеку, сформулирована английским естествоиспытателем Чарльзом Робертом Дарвином(1809–1882) в работах «Происхождение видов путем естественного отбора» (1859), «Происхождение человека и половой отбор» (1871) и в др.

52

Принципы теории английского священника и экономиста Томаса Роберта Мальтуса (1766–1834) изложены им в труде «Опыт закона о народонаселении» (1798). Согласно сформулированному Т. Р. Мальтусом надысторическому закону, рост народонаселения происходит в геометрической, а рост средств существования – лишь в арифметической прогрессии, что неминуемо ведет к безработице и обнищанию низших классов общества. Естественное регулирование численности народонаселения, по Мальтусу, происходит посредством войн, голода, эпидемий и т. п.

53

«Стандарт» – полное название – «Ивнинг стандарт». Крупнейшая ежедневная лондонская вечерняя газета консервативного направления. Основана в 1827 году.

54

«Дейли ньюс» – ежедневная лондонская газета; отражала взгляды либеральной интеллигенции. Основана Ч. Диккенсом в 1846 году. В 1930 году слилась с «Ньюс кроникл».

55

«Глупец глупцу всегда внушает восхищение» (франц.). Из трактата Буало «Поэтическое искусство». (Примеч. пер.)

56

Гаврош – один из героев романа «Отверженные» (1862) французского писателя Виктора Мари Гюго (1802–1885) – живущий на улице, бесстрашный и энергичный подросток, участник республиканского восстания в Париже в 1832 году. Здесь: беспризорники, сорвиголовы.

57

Странных, сенсационных (фр.). (Примеч. пер.)

58

Сьерра-Невада – горный хребет в системе Кордильер на юго-западе США, Небраска – штат на севере США. Йеллоустоун – река в США, правый приток Миссури. Название Колорадо носят плато в горном массиве Кордильеры, две реки на юге и штат на западе в США. По всей видимости, здесь имеется в виду одна из рек.

59

Поуни, черноногие – индейские народности.

60

Чапарали – невысокие засухоустойчивые кустарники. (Примеч. пер.)

61

Иллинойс – штат на севере США, Миссури – река, правый приток Миссисипи.

62

Рио-Гранде – река на юге США.

63

Джозеф Смит(1805–1844) – основатель мормонской церкви, автор «Книги Мормона», в которой изложил религиозные положения мормонской веры.

64

Мормоны («Святые последнего дня») – члены религиозной секты, в основе учения которой лежат по-своему понятые и интерпретированные христианские доктрины. «Решение Конан Дойла включить историю мормонов в сюжет повести может быть непонятно современному читателю. Однако, когда Конан Дойл приступал к работе, в газетах часто писали о мормонах, об их аморальной жизни – особенно о практике многоженства. Конан Дойл, видимо, немало прочел на эту тему ‹…›» (Сташауэр Д. Рассказчик: Жизнь Артура Конан Дойла… – С. 22).

65

Сион – священный холм в Иерусалиме, где, согласно Библии, находилась резиденция Давида, царя Израильско-Иудейского государства в конце XI века – около 950 года до н. э., а также стоял храм Яхве. Здесь: земля обетованная, долгожданная.

66

Бригам Янг(1801–1877) – глава мормонов после смерти Джозефа Смита.

67

Солт-Лейк-Сити – город на западе США, административный центр штата Юта. Основан в 1847 году мормонами, стал их религиозным центром.

68

Святые последнего дня – самоназвание мормонов. (Примеч. пер.)

69

Траппер – охотник на пушного зверя в Северной Америке. Чаще всего пользовался для этого западнями (англ. trap – западня, ловушка).

70

Инквизиция (от лат. inquisition – розыск) – в католической церкви XIII–XIX веков судебное полицейское учреждение для борьбы с еретиками. Широко практиковала шпионаж, доносы, пытки, казни. Осужденные обычно приговаривались к сожжению на костре.

71

В 1859 году Бригам Янг в интервью американскому журналисту Хорэсу Грили на вопрос об этой тайной организации мормонов ответил: «Я ничего не знаю о подобной группе, о подобных людях либо организации. Я слышу о них только в клеветнических измышлениях наших недругов». До сих пор неясно, существовало ли «Общество Данитов» на самом деле или было выдумкой желтой прессы.

72

Гебер С. Кэмбелл в одной из своих проповедей использует это ласковое слово, упоминая о сотне своих жен. (Примеч. автора.)

73

Вашо – индейская народность. Любопытно, что вожди племен вашо подобно мормонам практиковали многоженство.

74

Карсон-Сити – столица американского штата Невада.

75

В 1 миле 1 километр 609 метров.

76

Аневризма (от греч. aneurysma – расширение) – местное расширение просвета артерии вследствие повреждения или изменения ее стенок.

77

Камберуэлл – район Лондона, в прошлом – предместье.

78

Дедукция (от латинского deductio – выведение) – рассуждение по законам логики, когда мысль движется от общего к частному и каждое ее последующее звено является выводом из предыдущего.

79

Токсикология (гр. toxikon – яд и logos – слово, понятие, учение) – раздел медицины, изучающий свойства и действия ядов на организм и изыскивающий средства лечения, а также предотвращения отравлений.

80

Монтпилиер – столица американского штата Вермонт.

81

«Пусть их освищут меня, говорит, но зато я в ладоши Хлопаю дома себе, как хочу, на сундук свой любуясь». (Гораций. Сатиры, 1, строки 66–67.) (Примеч. пер.)

82

Джордж Иоахим Гошен – английский финансист и государственный деятель немецкого происхождения. (Примеч. пер.)

83

Область Шотландии на границе с Англией. (Примеч. пер.)

84

Одна из так называемых шотландских «Приграничных баллад». Полное название «Teribusye teri odin». Считается, что выражение «Teribusye teri odin» служило боевым кличем жителей города Хоика во время битвы при Флоддене (1513). В настоящее время предположение, что текст баллады как-то связан с именами богов Тора и Одина, считается ошибочным. (Примеч. пер.)

85

Песня на стихи Роберта Бернса. (Примеч. пер.)

86

Старинная шотландская песня, воспевающая поражение шотландцев в битве при Флоддене. (Примеч. пер.)

87

Ежегодный праздник, отмечаемый в шотландских городах района Скоттиш-Бордерс. Традиция конныхвыездов берет начало в XIII–XIV веках, когда местные лорды отправляли специальных людей объезжать территории, чтобы предотвратить вторжение англичан, других кланов или разбойников. (Примеч. пер.)

88

Порто – сорт белого и красного португальского вина.

89

Альмохадских… – Альмохады – название династии и берберийского феодального государства (1121/1122–1269) в Северной Африке.

90

Кисмет – в исламе – то, что предназначается каждому человеку Аллахом; судьба. Араб, «наделение».

91

Кариатида (от гр. karyatides – карийские девы) – скульптурное изображение стоящей женской фигуры, которое служит опорой балки в здании или образно выражает эту функцию.

92

Репетир (от фр. repeter – повторять) – старинные часы, отбивающие время при нажатии кнопки.

93

Лигатура (ср. – лат. ligatura от лат. ligare – связывать) – в данном случае – шелковая или др. нить, завязываемая вокруг кровеносного сосуда и оставляемая в ране после его перевязки.

94

Джип – слуга, состоящий при колледже в университетах Кембриджа и Дарема. Возможно, от англ. gypsy – цыган – или от устар. gippo – поваренок.

95

Загребной – гребец, сидящий ближе других к корме.

96

Между египетским городом Асуаном и суданской столицей Хартумом на реке Нил насчитывается шесть крупных водопадов – порогов.

97

Бечевник – береговая полоса вдоль рек и озер.

98

Слуховые косточки – комплекс из трех мелких косточек возле барабанной перепонки, улавливающих, усиливающих и передающих звуки.

99

Лазурит (ляпис-лазурь) – синий или зеленовато-голубой минерал, ценный поделочный камень.

100

Верховные боги египетской мифологии: Осирис – бог умирающей и воскресающей природы, покровитель и судья мертвых; Исида – сестра и супруга Осириса, богиня плодородия, воды и ветра, волшебства, мореплавания, охранительница умерших, изображалась женщиной с головой или рогами коровы; Гор – сын Осириса и Исиды, бог солнца, покровитель власти фараона, изображался в виде сокола или человека с головой сокола.

101

Бальзамическая смола – растительные вещества, которыми пропитывали ткани трупов в Древнем Египте для препятствия разложению.

102

Одиннадцатая династия (всего было тридцать) фараонов правила в Древнем Египте приблизительно в 2160–2000 гг. до н. э.

103

Мирра (гр. myrrha) – ароматическая смола из тропических деревьев рода коммифора.

104

Кассия – род тропических многолетних трав, кустарников или небольших деревьев.

105

Шесть футов семь дюймов – т. е. два метра (1 фут – 0,3048 м).

106

Битум (от лат. bitumen – горная смола) – преимущественно черного цвета твердые или смолоподобные смеси углеводородов и их кислотных, сернистых и азотистых производных.

107

Блейзер – свободного покроя пиджак (чаще из тонкого сукна или габардина) с накладными карманами. Англ. blazer – из to blaze – сверкать, быть ярким.

108

Вице-канцлер – выборная должность, глава администрации в британскихуниверситетах. Соответствует должности проректора в наших вузах.

109

Кингс-Кдлледж – один из кембриджских колледжей, основан в 1441 г. королем (отсюда и название) Генрихом VI.

110

Олеография (от лат. oleum – масло – и гр. grapho – пишу) – способ многокрасочной литографии, применявшийся в конце XIX в. и имевший целью не только точно воспроизвести тона картины, но и передать на бумаге своеобразный характер поверхности масляной живописи – мазки кисти, структуру полотна; а также репродукция, напечатанная таким способом.

111

«Спортинг таймс» – еженедельная английская газета, посвященная спорту (преимущественно лошадиным бегам). Основана в 1865 г., прекратила существование в 1932 г.

Content

Артур Конан Дойл
Этюд в багровых тонах

Быть Конан Дойлом

I

II

III

IV

V

Этюд в багровых тонах

Часть I (Из воспоминаний доктора Джона X. Ватсона, бывшего полкового лекаря.)

Глава I Мистер Шерлок Холмс

Глава II Искусство делать выводы

Глава III Тайна Лористонского сала

Глава IV Что поведал Джон Рэнс

Глава V Кого к нам привело объявление

Глава VI Тобиас Грегсон показывает, на что способен

Глава VII Туман рассеивается

Часть II

Глава I Великая соляная пустыня

Глава II Цветок юты

Глава III Джон Ферье разговаривает с пророком

Глава IV Побег

Глава V Ангелы мщения

Глава VI Из воспоминаний Джона Ватсона, полкового лекаря (продолжение)

Глава VII Заключение

Новые посетители Бейкер-стрит

Шерлок Холмс методом дедукции дознается о городах Бордера и о ярмарке в помощь сбора средств на восстановление моста

Как Ватсон учился «фокусам»

Благотворительная ярмарка

Коллеги доктора Ватсона

Дело леди Сэннокс

Лот номер 249

Идеальный сыщик

Сноски