Майкл Корда

Роковая женщина

Маргарет — с любовью,

Дику Снайдеру — дружески,

также с благодарностью

Джони Эванс — за ее

неослабевающий энтузиазм и ободрение

и Линн Несбит — за всегдашнюю

поддержку.

Кто из вас без греха, первый брось в нее камень.

От Иоанна, 8.7.

Пролог

— Если отец девушки так дьявольски богат, почему она тогда торчит в этой паршивой дыре?

Мартин Букер чувствовал себя слишком усталым, чтобы сразу отвечать на вопрос пилота. Кроме того, он был юристом. И потому никогда не говорил, не обдумав сначала своих слов как следует.

Пейзаж внизу представлялся Букеру изображением поверхности Марса — пыльное, бесплодное, голое пространство: тянувшаяся бесконечными милями пустыня лишь время от времени прерывалась зубчатыми скалистыми горами, а затем снова шли мили однообразной пустыни. С высоты десяти тысяч футов невозможно было разглядеть хоть какие-то признаки жизни, а единственное заметное движение создавали взметавшиеся порой облака пыли.

Хотя на нем были темные очки — пилот настоял, чтобы он обязательно приобрел их перед вылетом из Найроби, — солнечные лучи ослепляли.

Это казалось чудом современной техники, но менее каких-то двадцати четырех часов назад он был еще в Нью-Йорке — свежий номер «Уолл-стрит джорнэл» лежал в кейсе даже неразвернутым. Он был измучен и изнемогал от жажды, у него тупо ныли мышцы и жутко болела голова, наконец, к его великому унижению, он чувствовал дискомфорт в урчащем желудке. Он, конечно, надеялся, что эти его страдания — всего лишь следствия полета, но, положа руку на сердце, не мог себя в этом убедить.

— Следовало знать ее отца, чтобы это понять, — произнес он наконец, возвысив голос, чтобы перекрыть шум двигателей. Честно говоря, думал он, это лишь одна часть правды. Следовало знать всю их проклятую семейку и всю ее историю, начиная с того самого дня, когда молодом бухгалтер по имени Кир Артур Баннермэн увидел вдруг для себя шанс разбогатеть и, ухватившись за него, создал одно из величайших состояний Америки.

И, конечно, надо было знать саму девушку.

Букер знал девушку. Или думал, что знал, по крайней мере. Он даже любил ее когда-то, может быть, любил и теперь. Она тоже любила его, в этом он был уверен.

Мог бы он поклясться в этом перед судом? — спросил он себя. Но как большинство вещей, которые действительно имеют значение в жизни, суд присяжных не принял бы его слова во внимание. Не было ни депозитов, ни письменных свидетельств, ни каких-либо иных документов, которые можно было бы представить в качестве доказательств его заявления. На юридическом факультете Гарварда не читают лекций по чувствам. Закон бесстрастен и потому не подчиняется эмоциям, да и он сам тоже, возможно, поэтому он ее и потерял…

Он безуспешно старался представить себе, что Сесилия Алдон Баннермэн живет уже много лет где-то здесь. Букер был на ее выпускном балу. Журнал «Вог» назвал ее «Дебютанткой года». Она была единственной девушкой, из тех, кого он знал по Радклиффу, у которой был собственный «мерседес». Доход с ее трастового фонда, которым Букер теперь управлял, позволял ей жить комфортно, даже экстравагантно, и там, где она пожелает.

— Меня не волнует, кто ее отец, но она — совершенно ненормальная, если хотите знать мое мнение.

Букер знать мнение пилота не хотел. Заслонившись ладонью, он взглянул в иллюминатор на зеленую переливающуюся полосу на дальнем горизонте.

— Что это? — крикнул он, скорее из желания сменить тему, чем из любопытства.

— Озеро Туркана. Его еще называют озером Рудольф — или Нефритовым морем. Мы почти на месте.

Пилот сделал крутой вираж и стал снижаться над озером. Его размеры изумили Букера, когда он смог определить их более четко. На дальнем берегу виднелась горная гряда.

— Оттуда течет река Омо, — выкрикивал пилот. — Здесь встречаются Кения, Судан и Эфиопия. Край света, черт бы его брал.

Местность показалась Букеру еще менее гостеприимной, чем пустыня, которую они только что перелетели.

Он вспоминал Сесилию на скачках в Девоне — высокую, угловатую девушку, напряженно покусывающую губы, когда она выводила своего чистокровного гунтера на последний заезд под вежливые аплодисменты разряженной публики. «Мать девочки тоже прекрасно ездила на лошади, — вспомнил он слова тетки Сесилии Кэтрин, — она говорила с ним через открытую дверцу своего сделанного по особому заказу довоенного «роллс-ройса», который упорно именовала «универсал» на английский манер. — Все девочки Баннермэнов были хорошими наездницами, — добавила она. И затем, после паузы: — А мужчины держались в седле словно мешки с углем».

Букер не умел ездить верхом. Он даже лошади вблизи не видел, пока не встретил Сесилию. Он спросил себя, не сложилось бы все у них по-иному, если бы он научился верховой езде, И со вздохом решил — вероятно, нет.

Желудок Букера стиснуло, когда летчик резко сбросил высоту. Перед ними простиралось озеро. На взгляд Букера, цветом оно больше напоминало консервированный гороховый суп, чем нефрит.

— Ищите на озере судно, — сказал пилот. — Это единственный способ определить посадочную полосу.

Вперившись в иллюминатор, Букер заметил впереди точку на воде и указал на нее. Под ними на якоре стоял большой рыбацкий траулер — точнее, нечто, очертаниями напоминавшее Букеру траулер, но полностью покрытое каким-то сероватым веществом, словно бы его окунули в разведенный гипс и дали засохнуть. Пилот снизил самолет до уровня мачт, а затем резко спикировал к берегу. Сотни птиц снялись с траулера и на миг беззвучно взмыли в горячий воздух, а затем снова спустились на свои насесты.

— Чертовы ооновцы хотели научить племя туркана коммерческой ловле рыбы, — сказал пилот и хохотнул. — Прислали сюда команду норвежских рыбаков. Доставили по частям траулер. Собрали его на месте. На нем теперь столько птичьего дерьма, что было бы даже удивительно, если б оно не воняло…

Птичьи выделения, подумал Букер. Он был в пути двадцать четыре часа для того, чтобы лицезреть гуано!

— В озере есть рыба?

— Оно просто кишит рыбой, черт возьми. Все крупные, погань — на два, три фунта. С этим нет проблем. Но они забыли, что до Найроби нет ни одной дороги, даже самой паршивой. Нет места, где можно было бы выловленную рыбу сбывать!

— Значит, норвежцы уехали домой и бросили судно?

— Нет, они все еще здесь, бедолаги. Пытаются построить хладокомбинат для заморозки рыбы, но, честно говоря, уже утратили к нему всякий интерес. Это Африка, приятель… Ну, прибыли. Дом, милый дом…

Внезапно перед ними возникла пыльная посадочная полоса, обозначенная по краям пустыми ржавыми бочками из-под дизельного масла. На дальнем ее конце на ярком солнце поблескивал сарай из рифленого железа. Рядом возвышалась мачта, с которой безжизненно свисал флаг Объединенных Наций. Множество голых черных детишек, возникших словно ниоткуда, бежало по площадке, размахивая руками.

На уровне земли жара в одно мгновенье стала невыносимой. Букер, в костюме-тройке, обливался потом, даже пилот в рубашке с короткими рукавами весь взмок.

— Здесь, должно быть, как в духовке, — сказал Букер.

— Сто двадцать градусов по Фаренгейту, — по крайней мере, днем.

— А ночью?

— Сто двадцать. Всегда сто двадцать, днем или долбаной ночью. Садимся!

Шасси достигли земли, подняв под крыльями тучи пыли. Завизжали тормоза, и пилот, переключив зажигание, указал на детей, носившихся вокруг самолета.

— Когда-нибудь один из этих маленьких ублюдков угодит под пропеллер. Это единственный способ заставить всех здешних хоть что-то усвоить.

Он выключил двигатели и потянулся мимо Букера, чтобы открыть дверь. Это было все равно, что распахнуть дверь плавильной печи, подумал Букер, вспоминая свой визит на сталелитейный завод, которым семья Баннермэнов владела в Питтсбурге. Жара ударила его подобно ядерному взрыву. Она вмиг высушила пот на всем его теле и вызвала такую слабость, что он едва не упал, выбираясь наружу.

— Крепись, парень! — пилот, выпрыгнув вслед за ним, проводил Букера в тень навеса, где тот остановился на миг перевести дыхание. Внутри находился пыльный «лендровер» с открытым капотом. Рядом высокий бородатый блондин с яркими голубыми глазами вытирал ветошкой грязные руки. Он был в коротких шортах и сандалиях, и Букеру, даже в его теперешнем состоянии, не составило особого труда догадаться, что это и есть один из тех несчастных норвежцев.

— Ну как, Карл, — бодро заговорил пилот, явно невосприимчивый к жаре, — подбросишь нас до лагеря беженцев?

Выражение лица норвежца, и без того меланхоличное, затуманилось еще больше. Он отрицательно покачал головой.

— Машине капут, — сказал он. — Я думал, может, вы привезли запчасти.

— Ладно. Не бери в голову. Они там слышали, что прилетел самолет. Кто-нибудь приедет.

— Возможно. Но они очень заняты.

— Насколько далеко лагерь? — спросил Букер. Он лелеял надежду на автомобиль, возможно, даже с кондиционером, на бутылку холодного пива. На сотню футов от воды берег озера был покрыт слоем гниющей под яростным солнцем разлагающейся рыбы, и вонь ошеломляла.

Перспектива ожидания казалась невыносимой. Земля обжигала даже в тени, сквозь подошвы прочных черных туфель. Неожиданно он почувствовал зуд и обнаружил, что его руки сплошь покрыты множеством зеленых мелких мух, а потом осознал, что они еще и на его лице. Он попытался было смахнуть их, но мухи налетели еще пуще, деловито облепляя веки и ноздри.

— Озерные мухи, — объяснил норвежец. — Они кусаются не очень больно. Лагерь примерно в десяти километрах. — Он небрежно указал рукой на видневшиеся вдали скалы. — За этой грудой камней.

Букер с трудом представлял себе, как вообще хоть кто-то мог отважиться жить «за этой грудой камней», не то что целое поселение.

— Лагерь большой? — спросил он в надежде, что в таком случае там может оказаться помещение с душем или хотя бы с кондиционером.

— Большой, — ответил норвежец. — Несколько гектаров. Там тысячи людей живут в палатках — те, кому повезло, конечно.

— В палатках? Тысячи людей? Откуда?

— Они перешли границу Уганды. Там, в Уганде, засуха, племенные войны, поговаривают, даже каннибализм. Кенийцы не хотят их здесь терпеть, поэтому согнали в лагерь. Если они попытаются двинуться оттуда, племя туркана убьет их всех. Здесь едва хватает пищи и воды самим туркана, так что не надо их винить в жестокости. — Он выглянул из-под руки. — Похоже, вам повезло.

Вдали, между двумя скальными выступами, Букер увидел — или подумал, что видит, — клуб пыли. Устремив туда свой взгляд так пристально, что у него даже заболели глаза, он разглядел черную точку, которая затем начала увеличиваться с каждой минутой. К горькому разочарованию Букера, к ним приближался открытый джип. При мысли о том, что в нем предстоит проехать десять километров, у него заныло сердце.

— Карл, пива для нас не найдется? — спросил пилот.

Норвежец скорбно покачал головой.

— До следующего самолета — нет. В любом случае, генератор тоже капут. Нету льда.

Джип промчался по взлетной полосе, сопровождаемый ордой голых, тощих, как стервятники, детей. Букер не понимал, как они могут бегать по такой жаре. Сам он с трудом мог даже стоять.

Джип остановился, и оттуда вышла женщина. Как только Букер увидел ее, он внезапно ожил: он словно бы снова оказался в Кайаве холодным осенним утром и, стоя на лестнице, смотрел, как Сесилия и ее отец садятся на коней, чтобы возглавить охоту с гончими по огромному лугу, а кругом, насколько в состоянии видеть глаз, тянутся земли Баннермэнов — округлые пестрые холмы, пылающие в ярком свете красным и рыжим…

Тогда она была в черной амазонке и высокой шляпе с вуалью — женщинам Баннермэнов полагалось ездить по-дамски даже на псовой охоте в Кайаве. Это была одна из великого множества «особенностей», что отличали Баннермэнов от других людей — даже от других богатых людей.

Она всегда была худой — среди Баннермэнов вообще не было толстых, словно лишний вес не являлся проблемой для тех, кто принадлежит их классу и состоянию. Сейчас она еще больше похудела, а ее кожа запылилась и была залеплена мошками. На ней были брюки цвета хаки и бледно-голубая рубашка, мокрая от пота. На голову был накинут капюшон, вроде тех, что носят в наиболее либеральных монашеских орденах, создавая некий религиозный эффект. На рукаве у нее была повязка с красным крестом.

Он подошел к краю навеса, чтобы она могла сразу его увидеть, судорожно соображая, каким образом сообщить ей печальное известие. Около двух дней он не думал почти ни о чем другом, но теперь, когда он был здесь, все заготовленные фразы показались ему нелепыми. Да и необходимости в этом не было: она наверняка сама обо всем догадается, как только его увидит.

Она остановилась в нескольких футах, все еще на солнцепеке. Прикусила губу точно так же, как во время соревнований в Девоне, когда она выиграла Резервный чемпионат, или в тот день, когда они расстались.

— Мартин! — сказала она тем ровным голосом, что он так хорошо помнил, который казался посторонним совершенно лишенным эмоций, но всегда неуловимо трепетавшим от усилий скрыть свои чувства — которые, как предполагалось, не должны быть присущи Баннермэнам. — Это отец?

Букер кивнул. Он надеялся, что сумел придать своему лицу достаточно скорбное выражение, несмотря на залепившую его мошкару. Сам он не скорбел по Баннермэну, как и большинство людей — но знал, что Сесилия не входит в их число.

— Он болен, Мартин? Он зовет меня?

Букер откашлялся. Ему хотелось бы поговорить с ней без посторонних, чтоб их не слушали пилот и норвежец, но он не мог заставить себя выйти на солнцепек. Он чувствовал, что выглядит нелепо — без сомнения, он был единственным человеком на сотни миль вокруг, который был одет в темно-синий костюм-тройку и держал под мышкой черный кожаный кейс.

— Сеси, он умер, — наконец мягко сказал он.

Он решил не говорить о смерти Баннермэна больше, чем это необходимо. Должно пройти достаточно времени, чтобы Сеси узнала все подробности. Сейчас неподходящий момент.

Мгновение они стояли, глядя друг на друга в молчании, затем Букер выступил на солнцепек и обнял ее, когда она разрыдалась. Она была последней из детей Артура Алдона Баннермэна, кто узнал об его смерти. И единственной, кто заплакал.

Посол Соединенных Штатов в Венесуэле Роберт Артур Баннермэн получил известие о смерти отца двумя днями раньше, в Каракасе, хотя и ему не сразу сообщили, при каких конкретно обстоятельствах это произошло. Позднее он сумел оценить иронию ситуации.

Его не было в резиденции, когда поступило трагическое сообщение. В его обычае было покидать посольство в шесть часов вечера, если не было назначено официальных приемов, с категорическим указанием не беспокоить его, разве что в крайнем случае. Но в отношениях между Соединенными Штатами Америки и Республикой Венесуэла редко возникали напряженные ситуации, что, собственно, и было одной из причин, по которой Роберта Баннермэна направили на этот пост.

Были и другие причины, хотя ни одна из них не включала в себя особые таланты Роберта Баннермэна в области дипломатии. Каждый победивший кандидат в президенты от республиканской партии чувствовал естественную потребность «сделать что-нибудь» для семьи Баннермэнов, которая никогда не отказывалась поддерживать даже самых, казалось бы, бесперспективных кандидатов в президенты от этой партии. Для многих людей Баннермэны являлись даже почти синонимом республиканской партии, во всяком случае, ее богатого интернационального крыла с Восточного побережья. Артур Баннермэн, отец посла, много лет назад хотел сам представлять свою партию на выборах, однако менее аристократичные республиканцы острили, что он надеялся принять корону короля Артура по одобрении съезда, и, конечно, трудно было представить, как он продирается сквозь сито первичных выборов или заключает сделки с жующими сигары политиками.

Баннермэны, как Лоджи, Кэботы и Сальтонсталлы, симпатизируя республиканской партии, все-таки держались от нее в стороне, поскольку подозревали, и вполне обоснованно, что взаимностью они не пользуются.

И все же верность Артура Баннермэна — и его давнее разочарование — требовала какого-то вознаграждения, и, поскольку он владел несколькими тысячами акров земли в Венесуэле, казалось наиболее логичным назначить его старшего сына послом в этой стране.

Это был не тот пост, которого желал бы Роберт Баннермэн, и не тот, который, по мнению его отца, хоть отчасти ему подходил, но он принял его — в какой-то степени из соображений, что «положение обязывает», а в основном, потому, что чувствовал — наконец он получит хоть что-то, после двух безуспешных и настойчивых попыток занять кресло в Сенате. Кроме того, это было предложение, от которого было трудно отказаться, если он вынашивал честолюбивые планы сделать блестящую политическую карьеру — а было хорошо известно, что он нацелил глаз на место губернатора штата Нью-Йорк, — тема, которой президент коснулся слегка уклончиво, когда предложил Роберту место посла.

— В конце концов, Боб, — сказал президент, сверкнув белоснежными зубами, — у вас есть внешность, деньги, громкое имя… кроме того, вы можете связываться с Кайавой через Олбани каждый день по полчаса… прекрасная должность, и вы можете ее занять.

Роберт Баннермэн болезненно скривился, когда президент назвал его «Боб», но постарался скрыть это. Как и его отец, он не позволял, чтобы кто-нибудь сокращал его имя и вообще он ненавидел фамильярность, однако вряд ли он мог сделать замечание самому президенту.

Роберт разделял взгляды президента относительно своих достоинств. Он был привлекателен — и знал это. Его фамилия была знаменита, хотя он давно усвоил, что в политике это далеко не всегда гарантирует успех. Когда умрет его отец, он будет контролировать одно из крупнейших состояний в Америке. А пока что ему оставались ощутимые долги за финансирование своих предвыборных кампаний за место в Сенате, и должность посла в стране, чья столица чем-то напоминала ему Майами.

Он сразу же оценил выгоды своего нового положения, У американцев сохранились нелепые представления об аморальности огромных состояний, но в Венесуэле богачи подобным комплексом неполноценности никогда не страдали. Они купаются в роскоши, живут для собственного удовольствия и не платят налогов, не испытывая при этом ни малейших угрызений совести. Это было общество, как по мерке скроенное для красивого, богатого сорокалетнего разведенного мужчины, интересы которого сводились к поло, гольфу и легендарному успеху у женщин.

Когда в полночь в посольстве заработал факс, личного помощника посла бросило в пот. Он, конечно, знал, где найти посла Баннермэна — это входило в его служебные обязанности. Но он также знал и то, что лучшим способ вызвать гнев посла — потревожить его во внеурочное время. Однако это его долг, напомнил себе молодой человек. Он подошел к факсу и, оторвав только что присланное сообщение, положил его в карман. Затем он спустился вниз, чтобы вызвать машину посольства.

Многоэтажное здание на Авенида Генералиссимо Хименес, созданное в модернистском стиле, характеризовалось смелыми изломами линий и контрастными сочетаниями различных материалов — бетона, мрамора и черного стекла. Располагалось оно в одном из роскошнейших частных садов города. Такого рода сооружение вполне уместно выглядело бы в Лос-Анджелесе или Майами, если не обращать внимания на то, что подъездная дорожка к нему была блокирована стальными воротами, за которыми находился контрольно-пропускной пункт, армированное железо и пуленепробиваемые окна которого скрывали вооруженную охрану. Правящий класс Венесуэлы предпочитал не рисковать, когда дело касалось их собственной безопасности. Они хранили деньги в Швейцарии или Нью-Йорке и превращали свои дома в крепости. «После нас хоть потоп», — могло бы служить их национальным девизом.

При виде дипломатических номеров охранник нажал на кнопку, и ворота открылись. Машина проехала по дорожке между рядами освещенных прожекторами пальм и фонтанов и остановилась перед мраморным крыльцом.

Автомобиль посла и его личного шофера нигде не было видно. Большинство каракасского бомонда знало, что он снимает здесь роскошную квартиру, но сам он старался не афишировать этот факт. Он всегда приезжал сюда в обычном незаметном «седане», а не в официальном лимузине, и без полицейского эскорта. Это повергало в ужас службу безопасности посольства, но Баннермэн настаивал, что их обязанность — защищать его, не вмешиваясь при этом в его личную жизнь.

Помощник посла вбежал в вестибюль и, не обращая внимания на швейцара в форме, вошел в лифт и надавил кнопку четырнадцатого этажа. Когда двери беззвучно раздвинулись, он шагнул на толстый плюшевый ковер коридора и позвонил в дверь, на которой не было номера. Ответа не было. Он снова позвонил. И после долгого-долгого ожидания услышал наконец клацанье дверного глазка.

— Какого черта ты здесь делаешь? — спросил посол. Его голос был приглушен запертой дверью, но не настолько, чтобы скрыть раздражение.

Молодого человека бросило в жар. Он был не в силах сообщить печальное известие через дверь — в этом было что-то неправильное.

— У меня для вас срочное сообщение, господин посол, — прошептал он, по возможности плотно приблизив лицо к двери.

— Срочное? От госсекретаря? Я вчера разговаривал с этим проклятым придурком, и он, похоже, даже не знал, где находится Венесуэла!

— Это личное, сэр.

— Личное? О чем, черт побери?

— Думаю, вам лучше прочесть его самому.

— Ну, ладно.

Послышалось звяканье цепочек и открываемых замков, затем дверь отворилась, позволив вошедшему охватить взглядом шикарное холостяцкое гнездышко Роберта Баннермэна и самого посла, облаченного только в полотенце, обернутое вокруг бедер. Он недовольно взирал на молодого человека.

— Лучше, чтоб это оказалось важным, — мрачно сказал он. — Давай.

— Роберт, дорогой! — неожиданно воскликнул красивый высокий женский голос — вероятно, из спальни. — Что-нибудь случилось?

— Ничего, милая. Записка. Я только на минуту.

Зашуршал шелк и внезапно пахнуло дорогими духами. Следом за Робертом возникла прелестная молодая женщина в мужском халате и с растрепанными белокурыми волосами.

— Мой муж вернулся из Парижа раньше времени?! — испуганно спросила она. — Скажи мне правду!

— Нет-нет, уверен, что ничего подобного, — ответил посол, разворачивая лист бумаги.

— Но это не плохие известия, дорогой?

При слабом освещении трудно было поручиться со всей ответственностью, но молодой человек был почти уверен, что это была жена Маноло Гусмана-и-Перейра, нефтяного магната, имевшего огромное влияние на нынешнее правительство. Если так, а более внимательный взгляд подтвердил, что это так — посол пошел на дипломатический риск. Помощник содрогнулся, представив себе последствия, которые возникнут, если Гусман когда-нибудь узнает, что американский посол спит с его женой.

Выражение лица посла могло выражать что угодно, но только не скорбь.

— Семейные дела, — сказал он женщине. — Ничего, что бы касалось тебя, дорогая.

Вернув прочитанный лист помощнику, он отрывисто произнес: — Возвращайся и пошли телеграмму моей бабушке. Сообщи ей, что я буду дома завтра вечером. — Он уже закрыл дверь, но затем снова слегка приоткрыл ее: — И не стой здесь с открытым ртом, парень. В чем дело?

— Я просто хотел сказать, сэр, что очень сожалею…

Посол Баннермэн кивнул.

— Конечно, — сердито буркнул он. — Спасибо. Это, разумеется, огромная трагедия. Но жизнь должна продолжаться.

Дверь захлопнулась перед носом молодого человека. Он услышал, как закрываются замки и звякают цепочки. Потом услышал — или подумал, что услышал — громкий смех, через несколько мгновений сменившийся стоном наслаждения, после чего сеньора Гусман взвизгнула с притворным негодованием:

— Ах, Роберт, грубиян, подожди, по крайней мере, пока мы вернемся в постель!

Просто для того, чтобы убедиться, что он не передал послу ошибочное сообщение, молодой человек развернул бумагу и перечитал текст. Но никакой ошибки не было.

Артур Алдон Баннермэн умер от сердечного приступа в возрасте шестидесяти четырех лет.

В сообщении не было сказано, где и при каких обстоятельствах это произошло.

Патнэм Баннермэн Второй, младший брат посла, узнал о смерти отца ранним утром, направляясь в Центральный парк для своей утренней пробежки.

Он не был прирожденным энтузиастом бега, и хотя в юности у него отмечали большие способности ко всем видам спорта, которые присущи молодым людям его класса, он был лишен тем не менее того яростного духа соперничества, сделавшего его старшего брата легендой в Гротоне и Гарварде. Из двух братьев Патнэм был выше ростом и имел более выраженное атлетическое сложение, но именно Роберт нанес тот знаменитый удар, закрывший счет на последней секунде матча Гарварда против Йеля, и стал считаться одним из лучших в стране игроков в поло.

Даже сейчас, в тридцать шесть лет, Патнэм все еще обладал крепкими мускулами, которые не требовалось укреплять физическими упражнениями, но, в отличие от старшего брата, он начал набирать вес — не много, но достаточно, чтобы каждое утро выбегать на пробежку в парк в старом, еще студенческом спортивном костюме и в точно таких же старых спортивных тапочках, с полотенцем на шее. Он не захотел приобретать себе пижонские кроссовки, предпочитая думать, что он «тренируется», а не «просто бегает», однако для чего он тренируется, было неясно даже ему самому.

Он постоял под навесом у подъезда дома на Сентрал-Парк Вест, вдыхая холодный утренний воздух и пытаясь убедить себя, что наслаждается жизнью. Он не любил рано вставать, если в этом не было необходимости, но он уже стольким людям рассказал о своих утренних пробежках и кроме того стал настолько лучше себя чувствовать, что теперь просто полагал себя обязанным проделывать это ежедневно.

Хотел бы он теперь, чтобы эта идея никогда не приходила ему в голову — потом он подумал, что спортивные брюки уже стали слишком узки ему в поясе, глубоко вздохнул, сделал несколько приседаний, чтобы размяться, и заметил, что швейцар с любопытством наблюдает за ним из натопленного вестибюля. Патнэм помахал ему — он гордился, что со всеми поддерживает хорошие отношения, — несколько секунд пробежал на месте, дабы продемонстрировать свои благие намерения, а затем двинулся к таверне Грина, откуда обычно начинал свою пробежку.

Он свернул за угол, улыбнулся, миновав женщину, прогуливавшую собак, пунктуальную, как обычно, с полдесятком лабрадоров и золотистых ретриверов, и напомнил себе, как делал это каждый день, что с нее можно было сделать отличный снимок, потом задержался на Шестой улице у светофора. Глянул на заголовки «Нью-Йорк таймс» за стеклянным окошком газетного киоска-автомата на углу, где стоял ожидая, когда зажжется зеленый свет, и окаменел.

Чтобы разглядеть первую полосу, ему пришлось нагнуться. Стекло было грязным — кто-то уже нацарапал на нем фломастером: «Уберите богачей с наших загривков», — но все же можно было распознать, что на него с газетной страницы смотрит до боли знакомое лицо отца, сияя улыбкой, которая, как верили многие некоторое время назад, способна была привести его в Белый дом, если бы только он достаточно сильно этого захотел.

В те времена фотография отца на передовицах центральных газет была обычным явлением и как правило сопровождалась статьями о Фонде Баннермэна в разделе «Искусство и досуг». Но теперь Пат (так Патнэма называли в семье) знал лишь одну причину, по которой фотография могла появиться на первой полосе.

До него дошло, что вчера он не прослушал сообщений на автоответчике — эта мысль мелькнула у него, когда он ложился спать, но он сознательно отмахнулся от нее.

Пат машинально потянулся туда, где должен быть карман, но, конечно, на спортивном костюме его не было. Он не брал с собой денег на пробежку — только ключ, висящий на шнурке вокруг шеи. Он подумал, что может занять тридцать центов у собачницы, но она уже исчезла за углом.

Мгновение он размышлял об анекдотической ситуации — Баннермэн вынужден стрелять мелочь у прохожих! Он оглядел улицу, но никого не было видно, даже швейцар куда-то ушел. Попытался открыть дверцу автомата, но та была прочно заперта. Пнул ее. Снова ничего не произошло — все было предусмотрено именно для таких случаев.

— Черт! — выдохнул он. Обхватив автомат руками, он приподнял его и удивился, как это тяжело сделать. Он сжал автомат в своих медвежьих объятиях и, пригнув колени, приподнял его до уровня плеч. Пыхтя от напряжения, Патнэм бросил автомат на тротуар, и стеклянная дверь разбилась, вывалив на улицу имеющиеся в нем экземпляры «Таймс». Таксист притормозил посмотреть что происходит и, бросив из окна единственный взгляд на потного, краснолицего, небритого мужчину, разбивающего уличный газетный автомат, под визг шин поспешил прочь от возможных неприятностей.

Пат, подняв экземпляр «Таймс», побежал к дому.

— У меня не было с собой ни единого траханого цента, — пояснил он привратнику, который вернулся в вестибюль, привлеченный шумом на улице.

— Парень, я ничего не видел.

Пат кивнул. Что ему нравилось в Нью-Йорке, где вообще мало что может понравиться, — так это то, что здесь никто никогда ничего не видит и не слышит. Он не знал фамилий своих соседей, а если они знали его, то никогда не показывали виду. Это была одна из причин, по которой он жил в Вест-Сайде, к великому ужасу своих родственников, ибо для большинства из них Центральный парк ничем не отличался от бедных кварталов Калькутты или Бейрута.

Он быстро проглядел заметку в лифте. Об обстоятельствах смерти не было ни слова. «Представитель семьи» — Пат догадывался, что это дядя Корди — просто сообщал, что Артур Баннермэн умер от сердечного приступа. Подробности о похоронах будут опубликованы позже.

Пат глянул на яростно мигавший автоответчик, без сомнения сигналивший о новом потоке звонков, которые требовали, чтобы он вернулся в лоно семьи. От этой мысли он облился холодным потом.

Он вышел на кухню, налил себе стакан апельсинового сока и сел, чтобы дочитать статью. Он знал, что с ним творится — старое знакомое желание потянуть время, промедлить, избежать до последней минуты встречи с семьей и мучительный дискомфорт от напоминания, что он к ней принадлежит. Он уже переживал это тысячи раз — когда его исключили из Гротона, когда он сбежал из военного училища, когда он стал первым из Баннермэнов, провалившимся в Гарварде.

Конечно, это никогда по-настоящему не срабатывало — во всяком случае, надолго: неважно, как далеко он убегал, семья всегда настигала его. Он взглянул на висевшие на стене фотографии — это были его собственные снимки, воспоминания о тех днях, когда он считал, что делает нечто значительное: морской пехотинец с лицом, искаженным от горя и ужаса, закрывает плащом убитого товарища; вьетнамская семья смотрит, как американский солдат сжигает их хижину — в их глазах отражается пламя; бульвар в Сайгоне, совершенно пустой, за исключением единственного тела в центре, лежащего бездыханным рядом с разбитым велосипедом… они были мгновениями своего рода любовного экстаза, напоминая о возбуждении, которое он некогда испытал и не изведает вновь.

Его отец поддерживал войну, поддерживал полностью, верил в нее, даже после того как все уже поняли, что единственное, что нужно сделать — это быстрее похоронить мертвых и уйти домой, но он сам, и это, возможно, было гораздо хуже, видел все это ближе, чем кто-либо, и все равно любил. Словно это нарочно дожидалось его — кульминация мятежного десятилетия, логическое завершение всех тех безумных лет — катастроф на мотоциклах, изгнаний из школ, беснований на рок-концертах и экспериментов с наркотиками. Он и его поколение сделали профессию из того, чтоб искушать судьбу, и судьба поймала их — в Кхе Шане и Дананге, в цитадели Хью и Кровавом Треугольнике. Однажды он пришел домой в майке с лозунгом «Рожденный терять». Отец — в тот день на лице старика не было и тени улыбки — зарычал: «Сними эту проклятую тряпку — ни один Баннермэн не скажет такого о себе!»

Открыв вторую страницу, он нашел там окончание статьи и снова сложил газету. В конце колонки его внимание привлек короткий абзац:

«Сотрудники “Скорой помощи” сообщили, что представитель семьи обратился в больницу в 9 часов вчера вечером, после того как у миллиардера-филантропа случился сердечный приступ на квартире его приятельницы, но к моменту приезда врачей мистер Баннермэн уже был мертв.

“Мы прибыли на Западную 68-ю улицу через двенадцать минут после того, как был принят звонок, — заявил водитель. — Это даже раньше обычного срока. Задержки не было. Он просто был уже мертв».

Пат закрыл глаза и подумал о бегстве. Процентов от трастового фонда было более чем достаточно, чтобы обеспечить ему год безбедной жизни за границей. Если поторопиться, то через пару часов он уже будет на пути в Мексику или Европу и останется там, пока все не утрясется. Потом он вспомнил о Сеси, и понял, что не сделает этого. Он немного посидел на кухне, оснащенной дорогой техникой, которой он никогда не пользовался, пытаясь разобраться в своих чувствах. Что вызвала в нем смерть отца? Испытывал ли он скорбь? Он не был уверен. Он очень страдал после смерти матери — убежал от этой скорби в джунгли, но это скорее усилило его боль, чем облегчило. Но постепенно с годами в нем стало расти безразличие к любой смерти вообще, словно смерть утратила свою власть над ним и была уже не способна потрясти его. Почти все, кто был наиболее значителен для его поколения, были мертвы — Дженис, Элвис, Отис Реддинг, Ленни Брюс, Джек и Бобби, Мартин Лютер Кинг[1]. Ни разу со времени последней стоянки Кастера[2] в Литтл Бигхорне не умирало так много американцев, так мало этим доказав.

Он видел, как умирает Бобби Кеннеди, сквозь видоискатель своего «никона», нажимая и нажимая на спуск, в нем отключилось все, кроме фотографа — истинного профессионала — и он любил Бобби так сильно, как мог бы заставить себя полюбить любого политика, к ярости брата и отца, ненавидевших весь клан Кеннеди.

Он прошел в спальню в поисках подходящей одежды — лучше это, думал он, чем, нажав кнопку автоответчика, услышать знакомые ненавистные голоса, сообщающие — с различной степенью самодовольства и настойчивости — о семейной трагедии, и подробно расписывающие, в чем состоит его собственная роль в предстоящей церемонии.

Есть ли у него приличная белая рубашка? — гадал он. Прошло столько лет с тех пор, как он надевал ее последний раз. Кажется, припомнил он, последняя была подарена девушке, которая любила спать в мужских рубашках. Надо будет прикупить пару белых рубашек на пути в Кайаву — он отказывался считать ее «домом», — и черный галстук. Затем, когда Пат счищал пыль с простых черных ботинок того фасона, который одобрил бы и его отец — с прямым носком и пятью ушками, — до него внезапно дошло, что смутило его в заметке «Таймс». Мысль о том, что Артур Баннермэн имел «приятельницу» в Вест-Сайде была нелепа. Насколько знал Пат, его отец никогда не бывал нигде западнее Пятой авеню, за исключением редких обязательных официальных вечеров в Линкольн-центре, который он спонсировал, как и многие другие институты.

Пат никак не мог представить себе обстоятельств, которые привели бы отца в Вест-Сайд, чтобы умереть там в трех кварталах от квартиры Пата. Женщина? Это, конечно, допустимо, но те женщины, с которыми общался Артур Баннермэн, жили на Саттон Плейс или Пятой авеню, а не в Вест-Сайде, в стандартном, как все вокруг, доме из красного кирпича. И как, спросил себя Пат, «представитель семьи» догадался, что нужно позвонить в больницу?

Он стащил с себя спортивный костюм и перекрутил пленку автоответчика. Первые три послания были от Жизель, его практически бывшей подружки — как раз те, которые он собирался игнорировать. В двух первых его умоляли перезвонить ей, а в третьем, естественно, посылали к черту. Следующие сообщения, со все возрастающим раздражением, были от Корди де Витта, требующего, чтобы он позвонил «немедленно», но поторопиться Пата заставило именно последнее сообщение на пленке. Голос, без сомнения, принадлежавший брату Роберту, произнес: «Загляни в чертовы газеты, если еще не сделал этого, придурок, а потом чеши в Кайаву как можно быстрее, пока я не прислал за тобой морскую пехоту».

Пат принял душ, оделся и менее чем через час его серебристый «Порше 930 Турбо» уже маневрировал среди других машин на Вест-Сайд Хайвей, где всегда было интенсивное движение.

Он был уже в Таконике, за чертой графства Датчесс, когда вдруг вспомнил, что так и не купил себе белую рубашку.

— Прекрати ерзать, Кортланд.

Кортланд Кросс де Витт, подавив вздох, выпустил из рук цепочку золотых часов. Убрал руки за спину, чтоб их не было видно, и посмотрел в окно. Ему хотелось оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Перед ним до реки Гудзон тянулись низкие покатые лесистые холмы — пять тысяч акров земли, принадлежавших Артуру Алдону Баннермэну — покойному Артуру Алдону Баннермэну, напомнил он себе.

Дед Артура, Кир, приобрел эти земли и дал своему поместью имя Кайава — по названию индейского племени, которое когда-то обитало здесь до того, как было вытеснено голландцами. Он послал во Францию за архитекторами, чтобы они спроектировали дом, в Италию за каменотесами, чтобы те выстроили его, в Англию за ландшафтными архитекторами и садовниками, чтобы те придали ему естественное обрамление. То, что получилось в результате, напоминало многократно увеличенное французское шато XVII века и на многие годы стало одной из самых больших частных резиденций в Соединенных Штатах.

Это был один из самых знаменитых домов Америки. Когда король Георг VI и королева Елизавета приезжали с визитом к Рузвельтам в Гайд-Парк, королевская чета выразила желание повидать Кайаву, и по приезде они пили чай в этой самой комнате, хоть и без миссис Рузвельт, ибо Патнэм Баннермэн, сын Кира, ненавидел Франклина Делано Рузвельта и его «новый курс» и часто публично называл своего соседа-президента «величайшим мошенником и лицемером со времен Понтия Пилата».

Где-то за золотистыми холмами, блестя под осенним солнцем после легкого утреннего дождика, паслось призовое стадо породы Черный Энгус от домашней фермы, а дальше тянулись стойла и паддоки конюшен Кайавы, где было выращено два победителя Кентуккского Дерби («Тройная Корона» всегда ускользала от Баннермэнов, как бы в доказательство, что за деньги нельзя купить все). Еще дальше была церковь в готическом стиле, выстроенная Патнэмом Баннермэном I, как говорили — в попытке искупить грехи своего отца, разбойничьего барона.

И в этот момент, сообразил де Витт, без сомнения, копают могилу для Артура Баннермэна. Штат Кайавы был так велик, что включал в себя и всевозможных ремесленников, даже таких, на которых давно не было большого спроса, причем секреты мастерства многих из них передавались от отца к сыну. Где-то в поместье был каретник, а также шорник, кузнец, каменщик. Были ли среди них и могильщики, спросил он себя, или кто-то просто выполнял эту неприятную обязанность, когда в этом возникала необходимость? Эта мысль расстроила де Витта, который был почти ровесником своему усопшему шурину.

Его внимание вновь вернулось к старой женщине, сидящей напротив, вместе с покорным признанием того, что Элинор Баннермэн, возможно, будет распоряжаться его похоронами точно так же, как сейчас распоряжалась похоронами собственного сына.

Под ее взглядом он подавил желание расслабить галстук и засунуть руки в карманы. Глаза Элинор Баннермэн лучше всего можно было описать, как пронизывающие, хотя это слово было справедливо лишь отчасти.

Кортланд много лет назад выучился читать в них, и в данный миг они выражали нетерпение и ярость. Она уже давно похоронила мужа, сына и внука, но никто из родных ни разу в жизни не видел ее слез.

В ее возрасте — в этом году ей исполнилось восемьдесят шесть, ничто не могло смутить этот повелительный взор. Она не только сохранила всю свою твердость, размышлял Кортланд, но и от остальных требует того же. Хотя он был шести футов трех дюймов ростом, старший партнер видной юридической фирмы, и сейчас — очень богатый человек, он стоял перед ней как нашаливший ребенок, стараясь не ерзать.

Его теща была вряд ли выше пяти футов двух дюймов, возможно ниже, но держалась так, что редко кто счел бы ее маленькой. Она сидела на изящной софе в стиле Людовика XV, аккуратно сложив руки на сдвинутых коленях, одетая в костюм от Шанель со столь плотной вышивкой, что трудно было понять, как она выдерживает такую тяжесть. Ее седые волосы были уложены в прическу, не менее изысканную, чем у Марии Антонетты, на которой, в лучах утреннего солнца, сверкали бриллианты. Тяжелое ожерелье, огромный старомодный браслет, напоминающий усыпанный драгоценностями наручник, по три перстня на каждой руке, алмазные серьги, размером с грецкий орех — ее дневные украшения, как она их называла, лишь малая часть сказочной коллекции, создававшейся годами.

Раз в год в лимузине прибывал служащий от Картье, чтобы почистить ее бриллианты, и оставался для этого на неделю, равно как и тот, кто регулярно приезжал из Нью-Йорка осматривать сотни антикварных часов, ибо Элинор Баннермэн настаивала, чтобы все они звонили одновременно. Единственный стандарт, который она знала, было совершенство, и она не принимала ничего другого, вот почему обстоятельства смерти сына показались ей личным оскорблением.

Кортланд де Витт был женат на Элизабет Баннермэн, старшей из двух дочерей Элинор, почти сорок лет, но сознавал, что никогда не был в состоянии соответствовать стандартам совершенства, установленным тещей. Единственное утешение, что ее дети и внуки были не лучше. Он подумал о Кэтрин, своей свояченице, о Пате, младшем сыне Артура, о бедной Сеси, которая в далекой Африке отчаянно старалась изгнать демонов богатства Баннермэнов среди голодающих угандийцев. И откашлялся.

— Как я сказал… — Его голос раскатился громом, голос юриста, которым он в молодости взбадривал даже самых сонных присяжных. Он снова откашлялся и приглушил его до более естественного тона, прежде, чем она успела напомнить ему, что не глухая. По правде говоря, она не страдала абсолютно никакими старческими недомоганиями, что весьма раздражало де Витта, поскольку он сам был немало им подвержен, хоть и был на двадцать лет моложе. — …Как я сказал, думаю, нам придется смириться с неизбежным.

— Смириться? О чем ты говоришь? Нам угрожает позорный скандал. Я спрашивала, что нужно сделать, чтобы его предотвратить.

— Я как раз об этом, Элинор. Не думаю, что мы сможем его предотвратить. К тому времени, когда меня уже вызвали, бедный Артур был уже мертв.

— Тогда зачем ты позвонил в больницу?

— Я не знал, что он мертв. Мне сказали только, что у него сердечный приступ. В конце концов, он мог оказаться и жив…

— Тебе следовало поехать туда самому.

— Я не врач. Первой моей мыслью было оказать ему помощь. Когда я приехал на квартиру, полиция и «скорая» были уже там. Конечно, когда полицейские услышали фамилию, они набежали целым стадом — был даже инспектор. Им не составило особого труда понять, что Артур умер уже час или два назад.

— Но разве ты не способен был управиться с ними? Когда дядя Джон умер в Гарвард-Клубе, мой муж позвонил мэру Ла Гуардиа и сказал: «Джон Алдон отошел во сне». И мэр приказал полицейским так и записать. Нужно быть твердым с этими людьми.

Де Витт зашарил по карманам, затем осознал это и остановился. Он жаждал закурить сигару, но в присутствии Элинор это было исключено. В Кайаве сигары допускались только после обеда, когда Элинор и другие дамы, если таковые там присутствовали, оставляли мужчин выпить бренди. Де Витт помнил смерть дяди Джона даже слишком хорошо. Джон ушел от жены после жестокой ссоры и снял комнату в Гарвард-Клубе, где напился в баре до одурения, а потом поднялся в номер и уснул прямо в ванне, оставив открытым кран с горячей водой. К несчастью, из-за беспечности истопника, пошел слишком крутой кипяток и Джон Алдон просто-напросто сварился.

— Богатство больше не вызывает надлежащего уважения, — мягко сказал он. — Кроме того, существовали и другие… деликатные… проблемы. Видите ли, Артур был одет уже после того, как умер. Полиция не могла не заметить это, когда осматривала тело.

Он сделал паузу. Казалось, не было необходимости сообщать Элинор, что трусы на Артуре были задом наперед, а пуговицы на рубашке застегнуты неправильно. Инспектор, крепкий мужчина с внешностью боксера и пронзительными глазами детектива сообщил это, когда они вышли в ванную, дымя сигарой, которую де Витт ему предложил. «Вам никогда не удастся это скрыть, — прошептал он. — Здесь эти молодые копы. Они захотят увидеть свои имена во всех этих траханых газетах. И еще два этих типа из «скорой» — они тоже не заткнутся. Побегут продавать эту историю в «Нью-Йорк пост», как только отвезут труп в морг. — Он стряхнул пепел с сигары в унитаз. — Бедняга, думал, что кончает, да кончился сам».

К счастью, Элинор Баннермэн не спрашивала о деталях. Подобно адвокату, она понимала, что не нужно задавать вопрос, если не уверена, что тебе понравится ответ.

— Мы можем скрыть это от прессы?

— Честно говоря, вряд ли. Завтра у газетчиков будет урожайный день. «Любовное гнездышко миллиардера». И тому подобное. И боюсь, это только начало. Кто-нибудь додумается спросить, можно ли было спасти Артура, если бы девушка сразу позвонила в «скорую».

— А почему она не позвонила?

— Запаниковала. Она очень молода. Артур — прости меня, Элинор, умер в ее постели. Или, возможно, умирал. Она попыталась скрыть то, что случилось — перенесла его в гостиную и натянула на него одежду. Возможно, она думала о его репутации.

— Или о своей. Она будет откровенничать с прессой?

— Нет, в этом я уверен. — На миг Кортланд де Витт поднялся на цыпочки, чтобы немного размять мускулы. Несмотря на жар от камина — Элинор Баннермэн ненавидела, когда в комнате холодно, — его бил озноб. Он заставил себя продолжать. — Есть более серьезная проблема, — сказал он, собирая все свое мужество.

— Более серьезная, чем то, что мой сын умер в постели какой-то шлюшки? Что еще у тебя на уме?

Де Витт уставился на ковер перед собой, словно старался запомнить орнамент. Он чувствовал, как отвага, если она и была, быстро испаряется.

— Ну, она не совсем шлюха, Элинор… — осторожно произнес он, вытащив руки из карманов и потирая их.

Брови Элинор, выщипанные и уложенные в две изящные тонкие дуги, были своего рода маленьким произведением искусства; казалось даже, что они были созданы старыми мастерами, настолько мало они напоминали обычные человеческие брови. Элинор осторожно приподняла их. Она явно не собиралась помогать ему выкручиваться.

Де Витт попытался выдержать ее взгляд, но не преуспел. Он посмотрел на гобелен, который Кир Баннермэн перекупил у Фрика, фламандский шедевр пятнадцатого века, изображавший изгнание из Эдемского сада, затем снова на Элинор. Выражение лица его тещи, казалось, в точности отражало лицо ангела с огненным мечом.

— Дело в том, — выговорил он наконец, — что девушка утверждает, будто они были женаты.

Часть первая

Первый камень

Глава первая

Наконец она осталась одна. Собственная квартира в Нью-Йорке, бывшая для нее когда-то одним из самых блистательных и недостижимых мечтаний, сегодня казалась ей холодной и враждебной.

Ее никогда не грабили, хотя квартирные взломы были главной темой разговоров ее соседей, здесь был Вест-Сайд Манхэттена, в конце концов, поэтому она знала множество людей, у которых побывали незваные гости, и большинство из них утверждало, что они пережили своего рода эмоциональное изнасилование, обнаружив, что в их квартире рылся кто-то чужой. Место, где ты считал себя в безопасности, единогласно утверждали они, таковым больше не являлось, и ты уже никогда не сочтешь его безопасным вновь.

Теперь Элизабет Александра Уолден очень хорошо понимала это чувство, хотя все ее имущество было на месте. Неистребимая сигарная вонь повисла в воздухе, мебель была сдвинута, а ковер испещряли грязные следы, полупустой кофейник стоял на антикварном китайском лакированном столике, где, конечно, теперь останется пятно, и скомканные упаковки от полароидной пленки валялись на полу. Везде, где натыкался ее взгляд, пепельницы были не просто полны, а переполнены.

Она спросила себя, будет ли она чувствовать себя лучше, если приберется, и, решив, что нет, все равно принялась это делать, в точности так, как ожидала бы от нее мать. Горожане могут позволить себе роскошь предаваться скорби, но фермеры держат свои чувства в узде и скрывают их от посторонних.

Она усвоила это с четырех лет, когда, упав, разбила в кровь коленки. Отец поднял ее, вытер слезы и торжественно произнес: «Дочери фермеров не плачут, Лиззи». Она знала, что он в этом уверен — ее отец всегда свято верил во все, что говорил, хотя он никогда не говорил много. С тех пор она чувствовала себя виноватой всякий раз, когда плакала. Она не плакала даже на его похоронах.

Сегодня, с горечью сказала она себе, отец был бы ею доволен. Она удержалась от слез, несмотря на то, что понимала, как их отсутствие шокирует всех — полицейских, Кортланда де Витта, даже врачей. От нее ждали слез. Она упрямо отказалась подчиниться.

Несколько часов она жаждала, чтобы они убрались из ее квартиры со своей экипировкой, своими камерами, своими вопросами и уверенностью, едва скрывая обвинительный тон, будто это она каким-то образом ответственна за смерть Артура Баннермэна. Теперь она едва ли не хотела, чтоб они вернулись. Все, что угодно — или почти все — лучше, чем быть здесь одной, не в силах заплакать.

В поисках цели, которую она сразу осознала как неверную, она принялась разгребать завалы — вымыла пепельницы, отполировала лакированную столешницу, пока не исчезли все отметины, кроме кольца, оставленного проклятым кофейником, пропылесосила ковер.

Когда-то она снимала квартиру в Виллидже вместе с девушкой, которая имела привычку преодолевать эмоциональные кризисы, оклеивая обоями все пространство квартиры, имеющееся в наличии. Иногда она могла работать ночь напролет, в молчании, безответно, как ребенок, страдающий аутизмом, полностью поглощенная выравниванием кусочков бумаги внутри кухонных шкафов или створок чуланов. Александра съехала, когда она уже добралась ванной, оклеив там стены почти до потолка. Но только теперь Алекса впервые поняла, что скрывается за подобной бессмысленной деятельностью.

Она понятия не имела, сколько времени, однако догадывалась, что рассвет уже недалек. Она должна была быть измучена, но вместо этого, движимая какой-то маниакальной, бесцельной энергией, взбивала подушки, двигала мебель туда-сюда, даже начистила серебряную рамку, в которую была заключена единственная фотография, где она и Артур Баннермэн были вместе.

Фотография была сделана на балу в Метрополитен-музее и, к сожалению, в кадр попало еще несколько человек. Артур Баннермэн рядом с ней, но слегка в стороне, как будто намеревался сохранить между ними на публике определенную дистанцию. Его руки были глубоко засунуты в карманы смокинга — возможно, чтобы удержаться от желания обнять ее, и он смотрел прямо в камеру. В тот момент, когда его сфотографировали, на лице его было слабо заметное раздражение.

Всякий, увидевший фотографию, решил бы, что они — абсолютно чужие друг другу, и именно это, без сомнения, он и хотел продемонстрировать. Что огорчало, но эта фотография — все, что у нее было, кроме его подарков, и все, что теперь будет, думала она, протирая тряпочкой стекло.

Потом она позволила себе взглянуть на телефон на антикварном столике, купленный после стольких колебаний. Она была слишком дочерью своего отца, чтобы с легкостью тратить деньги, даже если те вдруг неожиданно свалились ей с неба.

Более чем когда-либо в этот момент она жаждала поговорить с кем-нибудь, с любым, кто мог бы предложить ей утешение и понимание, вместо того, чтобы задавать слишком много вопросов. Список тех, на кош можно было надеяться, отметила она, был не так велик, а посреди ночи становился еще короче. Она подумала о матери, но вот уж чего следовало от той ожидать, так это много вопросов, и на большинство из них трудно было ответить.

Сколько бы ни было сейчас времени, ее мать наверняка уже проснулась, даже если учитывать, что в Иллинойсе на целый час раньше, чем здесь. На молочных фермах жизнь вращается вокруг домашнего скота, тот, кто не доит коров в три часа утра летом, или в четыре зимой, не может быть фермером. Даже сейчас, когда в этом не было нужды, мать каждый день вставала в три, шла на кухню, чтобы сварить себе чашку кофе, и выпивала ее в одиночестве, сидя за большим, выскобленным сосновым столом, напротив того места, где отец Алексы ранним утром усаживался в чистом комбинезоне — он верил, что день надо встречать чистым, какая бы грязная ни предстояла работа — свежевыбритый и весь в нетерпении начать дойку.

Александра старалась придумать, как поделикатней сообщить матери, что она овдовела, но поскольку она еще ей не рассказала, что вышла замуж, это было затруднительно и не облегчалось обстоятельством, что Артур был более чем вдвое старше ее самой — и даже много более, гораздо старше, чем ее мать.

Она почти слышала голос матери, задающий вопросы, которые сперва казались наивными и невинными, но всегда безжалостно приводившие к истине. Мать Александры многим соседям в графстве Стефенсон представлялась далекой от реальной жизни, казалась такой даже в юности, но за этим удивленным выражением больших наивных голубых глаз и общим впечатлением избалованной южной красавицы, не способной взглянуть фактам в лицо, она была, как хорошо знала Алекса, так же крепка как гвоздь, и вдвое его острее. То, что она не желала знать, она предпочитала не слышать, но скрывать что-либо от нее было невозможно.

Алекса догадывалась, что тут же скажет мать: «Не знаю, Лиз, что бы подумал твой отец» — ритуальная фраза, даже сейчас, шесть лет спустя спустя после его смерти, позволявшая ей не говорить, что думает она. Алекса давно прекратила думать о себе как о «Лиз», «Лиззи», или даже «Элизабет». Теперь Элизабет (или, что хуже, Лиз) казалась ей другим человеком, отличным от нее самой, и это делало общение с матерью еще более затруднительным. Алексу учили «никогда не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня» — извечный девиз всех фермерских семей, но с тех пор, как она переехала в Нью-Йорк, она выучилась многому другому, и помимо прочего — откладывать то, что возможно. Ей следовало позвонить матери, и чем скорее, тем лучше, но в данный момент не было настроения.

Она взяла телефон, набрала номер и прислушалась к сигналу. Послышалось клацанье, пауза, а потом примерно тридцать секунд звучала песня Мадонны «Материальная девушка». Саймон Вольф менял музыкальный сигнал на автоответчике по крайней мере дважды в неделю, словно чтобы продемонстрировать свое отношение к вещам. «Мы живем в материальном мире, и я — материальная девушка», — пропела Мадонна с чувством, которое Саймон, несомненно, разделял, затем собственный голос Саймона — нейтральный, ничего не выражающий, предложил оставить свое имя и адрес. Это было типично для Саймона — не сказать, что его нет, или он скоро вернется, даже не назвать своего имени.

Саймон не считал, что нужно говорить кому-либо больше, чем абсолютно необходимо. Он был из тех людей, что не только избегают вносить номер своего телефона в справочник, но и даже уничтожают конверты со старых писем, перед тем, как их выбросить, будто кто-то на самом деле может заглянуть в мусорный ящик и узнать их адрес.

— Саймон, это я, — быстро сказала она после гудка. Казалось, прошло уже очень много времени, а никакого ответа, кроме шипения ленты, по-прежнему не было. Она нервно терла пыльной тряпкой кожаную поверхность стола. Неужели он спит? Но даже при нормальных обстоятельствах он был ярко выраженной «совой», для кого четыре часа утра все равно что поддень. Или он просто не желает с ней разговаривать? Это, конечно, возможно, но вряд ли. Если Саймон чем-либо и наслаждался, так это своим участием в чужих драмах. Дайте ему разрыв, развод или попытку самоубийства, и он без промедлений примчится к вашей двери в любое время суток.

Наконец она услышала, как он взял трубку. В отдалении играло нечто, напоминающее музыкальную заставку какого-то фильма. Мысленно она представила, как он лежит в махровом халате на огромной постели, непрестанно переключаясь с одного кабельного канала на другой или прокручивая видеозапись, в ожидании рассвета, после чего он уснет на два-три часа, — в большем он, по-видимому, не нуждался. Спальня Саймона представляла собой игротеку высоких технологий, и один из друзей Саймона как-то сказал, что она выглядит как японская торговая выставка. На стене напротив постели располагался гигантский телеэкран, игровые столики напоминали контрольные панели космического корабля. Потолок был зеркальный, стены обтянуты черной кожей, мебель отделана хромом, стеклом и нержавеющей сталью. Здесь было слишком много всего: эротические скульптуры, хитро подсвеченные потайными галогеновыми лампами, вращались на пьедесталах, голограммы мерцали на фоне темных стен, модернистские произведения искусства мигали неоном.

— Ради Бога, Саймон, это Алекса! — нетерпеливо сказала она.

Последовала пауза.

— Ты одна? — его голос был даже более осторожным и отстраненным, чем тот, что прозвучал на автоответчике.

— Они давно ушли, Саймон. Я ждала, что ты позвонишь.

— С ума сошла? Насколько я знаю, трубку мог взять полицейский. С тобой все в порядке?

В порядке ли? Внешне, пожалуй, да. Она сумела прибраться в квартире, не так ли? Она не сломалась, не наглоталась таблеток, но все равно не способна была заставить себя дотронуться до постели, не то что лечь в нее, и не могла даже подумать о будущем, которое так или иначе станет настоящим в тот миг, когда взойдет солнце.

— Алло? Ты еще здесь?

— Извини. Нет, я не в порядке.

— Что случилось?

— Это было ужасно. Можно подумать, что это я убила его! Никто даже не выслушал меня — даже деверь Артура.

— Де Витт? Да, этот тип холоден как рыба. Они поверили в твой рассказ?

На миг она вздрогнула, вспомнив панику, которая охватила ее при звонке в дверь, понимая, что это вызванная ею полиция, но было уже поздно изменить то, что она сделала, дабы подтвердить свою историю.

— Нет, — сказала она. — Дежурные копы, те, что прибыли первыми, может, и поверили бы, но я думаю, что врачи не обманывались ни секунду. Потом приехал инспектор с парой детективов. Он тоже понял, что случилось. Я прочла это по его глазам.

— Забудь его глаза. Он сказал что-нибудь?

— Он не обвинял меня прямо, нет, если ты это имеешь в виду. Но из тех вопросов, что он мне задавал, я заключила: именно так он думает.

— Не беспокойся, о чем он думает. Копам платят за то, чтоб они предполагали самое худшее. Они спрашивали тебя, был ли кто-нибудь еще в квартире?

— Да. Снова и снова.

— И что ты сказала?

— Ответила — нет, я была одна.

— Хорошая девочка. — Он сделал паузу. Она услышала какие-то клацающие звуки и поняла, что он пультом дистанционного управления переключает каналы телевизора. — Конечно, — продолжал он, — я никогда не думал, что они купятся на это. И предупреждал тебя.

Она промолчала. Это было истинной правдой.

— По правде, меня ставит в тупик, что ты так заботилась о распроклятой репутации Баннермэна. Не многие пошли бы на такой риск ради старика. Эту сторону твоего характера я никогда полностью не понимал. Все время забываю, что ты приехала со Среднего Запада.

— Я тебе говорила. Я любила его.

— Да, знаю, — нетерпеливо перебил он. Разговоры о любви всегда раздражали Саймона, отрицающего, что это чувство вообще существует на самом деле, а если и да — что в нем есть хоть какой-то смысл. Он любил заявлять с некоей гордостью, что сам никогда не испытывал подобного чувства, однако совершенно счастлив. — Мы с тобой это обсуждали. Все просто. Баннермэн являл собой образ отца — привлекательный пожилой человек, изумительно богатый… элементарная психология, хрестоматийный случай для любого фрейдиста…

Она с трудом заставляла себя слушать. Саймон мог без устали разглагольствовать о чувствах других людей, ощущая себя при этом чуть ли не профессором психологии.

Большей частью того, что она узнала о жизни нового по приезде в Нью-Йорк, она была обязана ему, но не думала, что когда дело коснется любви, он способен ее чему-либо научить. Когда-то они были любовниками (слово, которое Саймон употреблял исключительно в физическом смысле) и из этого она тоже вынесла значительный опыт, в основном печальный. Однако она не держала на него за это зла.

— Саймон, я не нуждаюсь в лекции, — сказала она. — Не сегодня.

— Так плохо?

Его тон был таким сочувственным, будто он собирался немедленно приехать к ней и броситься утешать. О Саймоне можно сказать все, что угодно, подумала она, — и большинство знакомых могли бы наговорить о нем кучу гадостей, — но ему нельзя отказать в интуиции. Возможно, из-за того, что у него так мало проявляются собственные эмоции, он очень легко различает их у других. Прирожденный манипулятор, он всегда был остро внимателен к различным проявлениям человеческой натуры, даже когда его личные интересы не были напрямую связаны с этим, и прекрасный слушатель, учитывая, что он живет в таком городе, где большинство преуспевающих людей слишком заняты разговорами о себе, чтобы расслышать в ответ хоть одно слово.

— Так плохо. Хуже некуда. — Она мгновение помолчала. Когда заговорила вновь, голос ее стал тише и настойчивей, — Саймон, я не могу здесь оставаться, — почти прошептала она.

— Что?

— Я не могу оставаться здесь одна! — повторила она, сознавая, что голос ее дрожит от подступающей истерики, а она не в силах с нею справиться. — Думала, что смогу. Все было в порядке, пока я занималась уборкой, но как только перестала это делать, поняла, что должна немедленно уйти отсюда.

— Успокойся. Утром почувствуешь себя лучше. Поверь.

— Саймон, я не могу ждать до утра.

Он вздохнул.

— Саймон, я хочу приехать к тебе. Ты можешь отдать мне свободную спальню. Или я могу спать на софе. Пожалуйста! — Она сделала паузу. — Саймон, я не хочу быть одна.

— Эй, успокойся. Я понимаю. Просто не думаю, что это хорошая мысль.

— Да почему это плохая мысль?! У тебя там кто-то есть? Я не думаю, что это так, Господи помилуй!

— Нет-нет, не в этом дело. Ты выглядывала в окно?

— Конечно, нет. Зачем?

— Так погляди! Уверен, что перед твоей дверью расположилась толпа репортеров.

У нее пересохло в горле. Она отложила трубку, подошла к окну и отодвинула штору. Подъезд дома разглядеть было невозможно, но на тротуаре напротив топталось по меньшей мере с десяток мужчин и женщин, включая и репортеров из теленовостей с мини-камерами и фотоаппаратами. Она почувствовала себя как загнанный зверь. Вернулась и подняла трубку.

— Ты прав, — сказала она приглушенно, словно репортеры снаружи могли услышать ее.

— Конечно, прав. Ты — сенсация! Мой совет — оставайся дома.

Мгновение она обдумывала эти слова и отвергла их. Если она что-то и узнала о Саймоне за два года работы у него, так это то, что он пойдет на все, лишь бы его имя не попало в газеты. И ее имя тоже, поскольку она работала на него. Большинство людей его круга тратило массу сил, чтобы быть упомянутыми хотя бы на шестой странице «Пост» или в колонке сплетен Лиз Смит. Саймон прилагал столько же усилий, чтобы избежать любого упоминания о себе и своих делах даже в разделе бизнеса «Нью-Йорк таймс». Толпа репортеров действовала на него так, будто это была толпа линчевателей.

У нее не было никакого желания, выйдя из подъезда, попасть под лавину вопросов и вспышки камер, но это все равно лучше, чем сидеть здесь, похороненной заживо в квартире, где лишь несколько часов назад Артур Баннермэн умер в ее объятиях.

— Самое большее, что они могут сделать — это задавать мне вопросы, — сказала она более уверенно, чем это чувствовала. — И нет законов, по которым я обязана им отвечать. Я не собираюсь сидеть, забившись здесь в угол, поэтому могу пройти через них.

— Приди в себя. Сейчас четыре часа долбаного утра. Ты никогда не поймаешь такси. А если поймаешь, они увяжутся за тобой.

Алекса без труда распознала осторожную ноту как отдаленный сигнал тревоги. Совсем недавно Саймон выскользнул ради нее из своей скорлупы безопасности, несмотря на весь здравый смысл, сейчас же он почему-то колебался. Она удержалась от порыва закричать на него, понимая, что из этого не выйдет ничего хорошего и будет только хуже.

— Что-нибудь придумаю. Оторвусь от них в парке, если понадобится.

Он рассмеялся.

— В парке? В это время ночи там же зона боевых действий! — Саймон был из тех нью-йоркцев, кто гордился романтической репутацией своего города, полного опасностей, настоящих или воображаемых, и прогулку на два квартала от Пятой авеню он воспринимал как героическое приключение. Его квартира была оборудована всякого рода сигнальными устройствами против взлома не хуже, чем ракетная база, он занимался боевыми искусствами и имел разрешение на ношение оружия. Насколько знала Алекса, он ни разу в жизни не был в Центральном парке, но вполне естественно, что именно его считал «зоной боевых действий».

— Со мной будет все в порядке, Саймон. Головорезы пошли домой и легли спать, когда головы резать стало некому. У них, как и у всех людей, рабочий день когда-нибудь да заканчивается.

— Ради Бога, Алекса! Твой любовник был одним из богатейших людей Америки. К утру весь этот чертов мир узнает, что он умер в твоей постели. Люди подумали бы так, даже если бы это не было правдой. За двадцать четыре часа ты будешь прославлена прессой, дорогая. Хочешь ты этого или нет?

— Он не был моим любовником, Саймон.

— А кем же тогда?

Она сделала глубокий вдох.

— Он был моим мужем.

Саймон замолчал. На миг ей показалось, что связь прервалась. Затем до нее донеслись слабые звуки песни Отиса Реддинга «Постарайся быть немного нежнее». Вероятно, Саймон переключился с какого-то фильма, который смотрел, пока разговаривал с ней — верный признак того, что он сосредоточился, а его глаза закрыты, чтобы лучше соображать. Сознание, что ей наконец удалось потрясти его, доставляло ей своего рода удовольствие.

— Что это значит — «мужем»? — спросил он.

— Это значит, что мы поженились.

— Ты меня дурачишь?

— Нет.

— Когда, Христа ради?

— Вчера.

Она слышала его дыхание, прерывающее Отиса Реддинга.

— Тогда какого черта ты молчала?

Это был хороший вопрос. Она не гордилась своим поведением в последние несколько часов. Было неразумно настаивать на том, чтобы одеть Артура и перенести его в гостиную — хотя она чувствовала — он бы не захотел, чтобы его нашли обнаженным в ее постели. Для него являлось необходимостью сохранять чувство собственного достоинства несмотря ни на что, и сама мысль о том, чтобы умереть, занимаясь любовью с женщиной, годившейся ему во внучки, показалась бы ему шуткой в дурном вкусе, независимо, был он на ней женат или нет. Даже Саймон, которому она позвонила, как только обрела дар речи, понимал это. Еще более неразумно было сохранять тайну брака после его смерти. Обещание есть обещание, и она никогда не нарушала слова, данного Артуру. Но смерть, разумеется, освобождала ее от обязательства, которое было уже невозможно выполнить.

— Артур хотел держать все в тайне, пока у него не будет случая сообщить родным, — сказала она. — Они все думали собраться вместе на его шестьдесят пятый день рождения, видишь ли, и вот тогда Артур…

— Ясно. — Он явно не был убежден. — Де Витт знает?

— Никто не знает. Ну, судья. И его секретарь, И шофер Артура — он был свидетелем.

— Тебе лучше уехать оттуда, — сказал Саймон. Она отметила, что все его колебания мгновенно исчезли. — Чем скорее, тем лучше.

— А как насчет репортеров?

— Иди напролом. Не отвечай ни на какие вопросы. Просто иди. Дай мне… скажем, двадцать минут. Я буду ждать тебя на автостоянке за Таверной.

Его тон был резким, но дружелюбным. Алекса без особого труда догадалась, что в качестве вдовы покойного Артура Алдона Баннермэна она устраивает его гораздо больше, чем как незамужняя героиня завтрашней скандальной статьи на первой полосе. Это было обидно, но не очень, и она предпочла не обращать внимания на быструю душевную перемену Саймона. Его эгоизм был инстинктивным, настолько естественным, что невозможно было обижаться на него долго. В любом случае она не в том положении, чтобы с ним ссориться. Ей был нужен друг и союзник, даже если мотивы его поступков не совсем бескорыстны. Она позволила себе лишь слегка съязвить.

— А ты не беспокоишься, что нас будут преследовать?

Он пропустил это мимо ушей.

— Я заведу их в Гарлем, даже в Бронкс, оторвусь от них на тамошних улицах, а потом вернусь в Ист-Сайд.

Решая разнообразные практические проблемы, Саймон был до невероятности изобретателен, особенно если это обещало какие-то приключения, так как единственным, чего он по-настоящему боялся, была скука.

— Надень кроссовки, — посоветовал он. — Первым делом утром позвонишь де Витту. Необходимо, чтобы он услышал новости от тебя.

— Не понимаю, зачем… — начала Алекса, не вполне уверенная, что хотела бы начинать первый день своего вдовства со столкновения с Кортландом де Виттом, чьего поведения по отношению к ней она не собиралась прощать, но Саймон был уже на взводе — встал и побежал, как любил говорить он о себе.

— Двадцать минут, начиная с этой, — оборвал он ее и повесил трубку.

Она взглянула на часы — тонкий, гибкий браслет из золотых чешуек, с циферблатом столь маленьким, что почти невозможно было разглядеть время — первый подарок от Артура. Это было так похоже на него: он не поехал выбирать ей подарок к Буччелати или Тиффани, а вместо того преподнес ей нечто несравненно более ценное. Часы работы Картье, привезенные из Парижа, были единственными в своем роде. Это была настолько уникальная вещь, что когда она принесла их в отделение Картье на Пятой авеню, менеджер сам вышел осмотреть их и даже предложил выкупить их для коллекции Картье, если она когда-либо захочет их продать. Алекса не стала интересоваться, сколько они стоят, но счет за чистку и настройку составил почти пятьсот долларов, которые она уплатила сама, не обращаясь к Артуру.

Десять минут на сборы. На миг она задумалась о своем внешнем вице. Интересно, как полагается выглядеть молодой женщине, прокладывающей себе путь через толпу репортеров перед телевизионными камерами? Единственные, кого она видела в подобной ситуации, были высокопоставленные мафиози, собиравшиеся предстать перед Большим Жюри, но те, как правило, пытались прикрывать лица воротником или шарфом. Она этого делать не собиралась.

А также, вопреки совету Саймона, не было у нее никакого намерения предстать перед национальным телевидением в кроссовках. Она сбросила джинсы и свитер, в которых оставалась с ночи — не хотела встречать полицию в халате, — и одела плиссированную серую фланелевую юбку, шелковую блузку, высокие замшевые сапоги и твидовый жакет. Нет нужды, в конце концов, одеваться для прессы как подросток или шлюха. Она взяла темные очки и сдвинула их на лоб, чтобы удержать волосы. Она знала — не стоит прикрывать глаза. Темные очки будут истолкованы как несомненный признак вины, а она ни в чем не чувствовала себя виновной.

Она взяла перчатки и сумку со столика в прихожей, открыла дверь и стала спускаться по лестнице, твердо и уверенно, даже когда, достигнув холла, по вспышкам камер поняла, что репортеры стаей уже собрались у матовых стеклянных дверей.

И когда она собиралась с силами, чтобы пройти через эту пытку, ей вспомнилось, что она приехала в Нью-Йорк надеясь прославиться. Теперь слава наконец готова была обрушиться на нее.

К сожалению, это случилось при самых ужасных обстоятельствах.

За пределами семейного круга к Патнэму Баннермэну относились как ко вполне разумному и талантливому взрослому человеку. Он был преуспевающим фотографом, вполне прилично обеспеченным, причем исключительно благодаря своей работе, и способным неплохо справляться с большими и малыми проблемами повседневной жизни. Он встречал уважение со стороны своего банковского менеджера, своего агента, приходящей прислуги, и в различной степени обожание и восхищение значительного числа женщин. Но стоит только приехать домой, думал он, к тебе начинают относиться как к ребенку или деревенскому дурачку.

Как младший из детей Артура Баннермэна, он, как правило, исключался из семейного совета и даже не обижался на это. Слишком часто в прошлом семейные советы были посвящены именно ему самому.

Он должен был разрешать возникшие перед семьей проблемы, держась от нее в стороне, и уже сожалел, что приехал, хотя при данных обстоятельствах он вряд ли мог от этого уклониться. Он отдал дань уважения бабушке, которая велела ему найти белую рубашку и переодеться, и обменялся несколькими словами с братом Робертом — тот был слишком занят «преодолением трудностей», как если бы смерть отца была кризисом в дипломатических отношениях.

Роберт занял кабинет отца — мрачную, отделанную панелями комнату, полную переплетенных в кожу счетных книг и политической литературы, откуда время от времени возникал, дабы провозгласить, что он только что говорил с президентом или что Кортланд де Витт едет из Нью-Йорка с важными известиями, которые не хочет обсуждать по телефону. Приезд де Витта и его неожиданное отбытие, казалось, создали настоящий кризис, и теперь Роберт пребывал наверху за запертыми дверями вместе с бабушкой, в то время как многочисленные слуги передвигались на цыпочках и общались между собой замогильным шепотом, словно малейший громкий звук мог бы сорвать с их голов покров Господень, что, учитывая настроение миссис Баннермэн, было вполне вероятно.

Известие, что отец умер в квартире — а возможно, даже в постели — молодой женщины, не слишком потрясло Пата. Он был удивлен, конечно, но на свой лад это показалось ему лучшим из того, что он услышал о старике за все последние годы. Он предполагал, что подобные вещи проходят мимо отца, что вся его жизнь состоит из заседаний совета директоров, официальных обедов и приемов с его ровесниками и всяческими скучными социальными обязанностями, вроде открытия нового крыла Метрополитен-музея.

В редких случаях, что он встречался с отцом в последние годы, тот казался ему старым, усталым и скучающим, — человеком, жизнь которого превратилась в рутину и который получал от всего этого очень мало удовольствия. Патнэм не находил это странным — в конце концов, отцу было за шестьдесят, и он все еще страдал от последней неудачной попытки достичь президентского поста, хотя и скрывал свое разочарование за обычным самообладанием аристократа. Он был здоров, даже оживлен, но Патнэм не допускал и мысли, что у отца есть личная жизнь, как будто либидо Артура Баннермэна исчезло вместе с президентскими амбициями.

Конечно, детям всегда трудно представить себе сексуальную жизнь родителей — Патнэм, хоть и не имел детей, был уже в том возрасте, когда можно это понять, но в случае Артура Баннермэна, с его чувством собственного достоинства, ошеломляющей силой воли и презрением к любому поступку, несовместимому с его представлениями о чести, еще труднее было допустить, что он обладает теми же потребностями и слабостями, что и простые смертные. Это было все равно, что представить себе Джорджа Вашингтона с вынутой вставной челюстью или без штанов.

Пат усмехнулся, вспомнив все отцовские слова о его аморальных поступках за все эти годы, не лишенных горечи — особенно с тех пор, как стало ясно, что они бесполезны. В целом же он был рад, что отец сумел получить в последние годы жизни хоть немного радости.

Он пребывал в таком «подвешенном» состоянии, ожидая услышать, что же решится наверху, и чувствуя себя неуютно в огромной библиотеке, комнате, которая была под запретом для детей и которая связывалась в его понятии с суровыми лекциями о том, что ему необходимо изменить образ жизни и вести себя как подобает Баннермэну. Прадед приобрел всю обстановку этой комнаты с панелями Гринлинта Гиббонса и украшенным резьбой потолком у английского герцога и перевез в Кайаву вместе с бесценной коллекцией книг и рукописей, а заодно и пятерых мастеров, работавших не покладая рук два года, чтобы ее разместить. Комната должна была принадлежать музею, и Пат предпочел бы, чтобы она там и находилась.

Он встал, подошел к одному из секретеров, открыл спрятанный там телевизор и включил его, чтобы посмотреть новости. В Кайаве то, что напоминало о современности, тщательно скрывалось, и гости, бывало, бродили по всему дому в поисках телефона, не догадываясь, что он спрятан в шкафчике их прикроватного столика.

Усевшись поудобней, Пат стал смотреть на экран. Главным сюжетом новостей оказалась перестрелка в Бронксе — как противно было бы отцу оказаться вторым после разборки между копами и чокнутыми латиносами! Но не более противно, чем то, что последовало далее; несколько кадров, изображавших Артура Баннермэна на национальной конвенции республиканцев в тот год, когда его обошел Ричард Никсон, аэроснимок Кайавы и комментарий, что Баннермэны — одна из богатейших семей Америки — для тех, кто этого еще не знал, затем моментальный снимок кирпичного дома на Западной 68-й улице, где он умер — как заявила Конни Чанг с многозначительной улыбкой, «в роскошной квартире своей близкой приятельницы, модели Александры Уолден».

Потом появилось несколько глянцевых фотографий мисс Уолден — и эта женщина, конечно, подумал Пат, могла потрясти кого угодно. Черные волосы и светло-серые глаза придавали ее лицу тревожное, почти кошачье выражение и никак нельзя было придраться к ее полным губам и высоким скулам, хотя она и не обладала той расслабленной, холодной грацией, что присуща знаменитым манекенщицам. Но чтобы стать топ-моделью, ей требовалось сбросить как минимум пять-десять фунтов, да и в любом случае топ-моделям экстра-класса сейчас по четырнадцать-пятнадцать лет, это тощенькие детишки с надутыми взрослыми личиками. А вот дополнительные пять-десять фунтов, возможно, дали бы ей шанс сделаться «девушкой месяца», хотя лицо ее для «Плейбоя» было чересчур классическим. Последняя фотография изображала ее в купальнике от Камали, в котором она держалась не совсем свободно.

Он услышал шаги за спиной, но его внимание было привлечено к экрану, где телекамеры поймали ее прокладывающей путь сквозь толпу репортеров — посреди ночи, в резком свете вспышек. Камера нацелилась ей в лицо — выражение его было мрачно-решительным, хотя в больших светло-серых глазах мелькнула паника — а может, и скорбь — трудно было определить.

— Давно ли вы знали мистера Баннермэна? — заорал репортер, придвинувшись к ней в упор.

Она отвернулась и оттолкнула камеру.

— Каков был характер вашей связи? — теперь она была полностью окружена, ее было почти не видно из-за всех микрофонов и диктофонов, направленных ей в лицо.

— Оставьте… меня… одну… — ее голос был твердым, отчетливым и отнюдь не истерическим. Неожиданно она вывернулась, оттолкнула камеру, сказав: «Прошу прощения» невидимому оператору, а возможно, и всему окружающему миру, и исчезла из фокуса, будто ее поглотила тьма.

— У отца был лучший вкус, чем я в нем предполагал. — Знакомый голос был резок как удар хлыста, каждый звук четок, а на каждой гласной — отпечаток Гротона и Гарварда. Этот голос всегда звучал, будто отдавал приказ, даже когда это было и не так.

Патнэм обернулся. За ним стоял Роберт, как всегда безупречно одетый.

— Чертовски привлекательная девушка. Не совсем обычная, ты согласен?

Пат приглушил звук.

— Наверное…

— Наверное? Откуда такое безразличие, Пат? Разве ты не находишь, что она классная?

— Ну да, Господи помилуй! Какое это имеет значение?

Роберт улыбнулся многозначительной улыбкой превосходства, которая всегда заставляла Патнэма чувствовать себя так, будто он снова оказался в детской, на милости старшего брата.

— Что ж, это имеет значение. Больше, чем ты способен даже себе представить. Видишь ли, юная мисс Уолден заявляет, — голос Роберта был полон иронии, когда он подчеркнул это слово, — что отец женился на ней.

— Женился?

Роберт сел, элегантно закинув одну ногу на другую. Он был один из тех людей, чья одежда никогда не теряет складок и не морщит, как у обычных обывателей. Попади он в ураган, он все равно умудрился бы выглядеть, причем без всяких заметных усилий, будто только что вышел от своего лондонского портного в новом костюме с иголочки. Он зажег сигарету. Казалось, он хотел выдержать паузу, в чем Пат распознал сигнал опасности.

— Это единственная разумная реакция, на которую я надеялся, — сказал Роберт. — Я знал, что всегда могу рассчитывать на тебя.

Патнэм боролся с мыслью, что отец мог тайно жениться на женщине, бывшей на тридцать — нет, сорок! — лет моложе его. Брак в семье Баннермэнов был серьезной и даже торжественной проблемой, более всего напоминающей брак в Британской королевской семье — разумеется, с теми семьями, которые считались приемлемыми. Требовалось происхождение, воспитание и давнее состояние, а сама свадьба предполагала тщательную инструментовку, сбор всех родственников, труд десятков солидных юристов и — первое и самое главное — одобрение Элинор Баннермэн. Это отнюдь не значило, что Баннермэны не заводили любовниц и подружек, однако ни один скандал не омрачал жизни деда и прадеда Патнэма, за исключением финансовых скандалов, тех, что приводят в ярость журналистов и временные сенатские комитеты. Браки Баннермэнов были подобны союзам и слияниям финансовых компаний — они не могли закончиться так просто, и это была единственная причина, по которой Пат так и не женился.

— Господи… — произнес он. — Ты думаешь, это правда?

— Де Витт считает, что нет. Конечно, он придурок…

— А что думает бабушка?

— Грубо говоря, писает кипятком. Лишила бы отца наследства, если бы он все еще был жив. Она думает, что девушка мошенничает. Ради денег или славы.

— А ты что думаешь?

— Конечно, это сомнительно. Я не могу представить, чтобы отец направился в мэрию с девицей, годящейся ему во внучки, а ты?

Пат задумался. Роберт, как старший сын и предполагаемый наследник, имел больше оснований утверждать, будто он верит, что вся эта история вымышлена.

— Не знаю, — сказал он, пытаясь припомнить, что говорил ему отец при последней встрече. — Видишь ли, отец в некотором смысле изменился, когда я видел его последний раз. Много рассуждал о счастье.

— О счастье? Отец?

— Я видел его чаще, чем ты. — И это еще мягко сказано, подумал Патнэм. Разрыв между Артуром Баннермэном и его старшим сыном был окончательным и бесповоротным: каждый; из них твердо придерживался своей позиции, и ни с одной стороны годами не бывало порывов к примирению. Патнэм и сам встречался с отцом не часто, да и то, только когда его приглашали — Роберт же не виделся с отцом совсем. — Ты знаешь, отец всегда казался мне очень одиноким. И озлобленным. Но когда я пришел к нему пропустить бокальчик… примерно полгода назад, он весьма… хм… приятно расслабился. С большой надеждой ждал своего шестьдесят пятого дня рождения. Говорил о том, чтобы наладить отношения с тобой.

— Со мной?

— «Довольно уже, я собираюсь зарыть топор войны с Робертом», — заявил он мне. Сначала я очень удивился: Господи, это же совсем на него не похоже. А потом подумал: может, он просто принял перед тем пару скотчей, дай ему Бог здоровья, но знаешь, он совсем не выглядел пьяным. Видишь ли, это не то слово, которое для меня ассоциируется с отцом, но он казался почти… отвязанным[3]. Я по-прежнему уверен, что он пытался что-то мне сказать, но, как бы то ни было, он так этого и не сказал.

— Отвязанным? Не уверен, что правильно тебя понимаю. С шестидесятых каждый из нас жил своей жизнью.

— Да. Моя сторона, кстати, победила.

— Он мог быть влюблен? — спросил Роберт, игнорируя напоминание Патнэма об их старых политических разногласиях.

— Ну, в то время я этого не понял, но да… полагаю, мог. Кстати, еще один довод в пользу этого — на нем была полосатая рубашка.

Роберт поднял брови.

— Я не хочу сказать — в узкую полоску. Я имею в виду тот фасон, что выпускают Турнбулл и Ассер — большие, широкие ярко-красные полосы на кремовом фоне, вроде тех рубашек, что голливудские продюсеры покупают в Лондоне. Я бы и через миллион лет не мог представить отца в чем-либо подобном.

Роберт мгновение посидел в молчании. Окинул взглядом собственные белоснежные манжеты. Его одежда была столь же консервативна, как и у отца. Его вкусы формировались семейными традициями и требованиями политики. Старый Кир Баннермэн всю свою жизнь одевался по моде своей юности — возможно, он был последним человеком в Америке, носившим высокие ботинки с застежками и накрахмаленный белый воротничок, его сын Патнэм носил темно-синий костюм с визиткой даже в Кайаве, Артур Баннермэн сохранял верность двубортным костюмам еще долгое время после того, как большинство людей от них отказалось, и всегда одевался так, будто собирался на собственную инаугурацию или по меньшей мере на заседание совета директоров.

Роберт затушил сигарету, встал, пересек комнату и задержался перед высоким окном, спиной к Патнэму, глядя на холмы. Он провел рукой по панели, любовно коснувшись замысловатой резьбы кончиками пальцев, затем заложил обе руки за спину.

У Патнэма возникло знакомое ощущение страха и вины, потом он осознал, почему: так всегда стоял отец — высокая, прямая фигура, руки заложены за спину, — глядя на Кайаву из окна, словно для того, чтобы собраться с мыслями, перед тем как обернуться и произнести свой приговор над одним из детей.

Со спины Роберта можно было почти принять за отца — те же широкие плечи, прямая осанка, те же сильные, нервные пальцы, — единственный видимый признак хорошо скрываемой тенденции к нервному напряжению. С детства Роберта считали «натянутой струной», величайшие усилия нянек, учителей и директоров школ и тренеров по атлетике были призваны это исправить, несмотря на то, что и сам Артур Баннермэн и отец его Патнэм были хорошо известны склонностью к мрачности и «трудны» в общении. Как все люди, жившие на нервах, они были подвержены непредсказуемым приступам самой черной депрессии, как если бы напряжение жизни с именем и богатством Кира Баннермэна было больше того, что они могли вынести.

— Здесь слишком много гнилья, которое пора выкорчевать, — сказал Роберт, явно про себя.

Патнэм не понял, о чем думает брат — о деревьях или о прислуге. Основная разница между ними двумя крылась в том, что Роберт был очевидным наследником, и всегда хотел им быть.

Если бы Джон был жив… но его не было. Патнэм спросил себя, придет ли когда-нибудь время, когда эта мысль перестанет посещать его по нескольку раз в день, — и не только его, но и всех в семье, включая Роберта. Особенно Роберта.

Джон, с его легкостью, счастливым очарованием, чувством юмора, страстными порывами, Золотой Мальчик, никогда не испытывавший благоговения перед богатством, спокойный в сознании того, что когда-нибудь оно будет принадлежать ему и он уже точно знает, что с ним делать…

Все любили Джона, даже Роберт — хотя последнему и приходилось постоянно скрывать зависть или горькое сожаление, что какой-то нелепый случай сделал его вторым в роду. Он постоянно стремился во всем победить своего старшего брата, но даже, когда это ему удавалось, с его стороны это была все равно безнадежная затея, ибо Джон всего достигал без труда, тогда как Роберт должен был потеть, сражаться и тренироваться с той мрачной решимостью, из-за которой его победы зачастую выглядели бесплодными. Он соперничал с Джоном во всем, от плаванья и лазанья по деревьям до борьбы и скоростных гонок, но Джона, казалось, совсем не заботило, победит он или нет, как если бы он просто уступал страсти Роберта к соперничеству, но даже, когда он проигрывал, всегда казалось, что он мог бы победить, если бы только захотел немного постараться. Он не то чтобы воспринимал Кайаву и богатство как должное — он был слишком умен для этого, — но создавалось впечатление, что в жизни для него есть более важные вещи, в отличие от Роберта, чья одержимость тем, что не должно было ему принадлежать, каждому бросалась в глаза.

Конечно, Кайава, как и богатство, ей представляемое, были слишком велики, чтобы «принадлежать» одному человеку, но контроль над всей паутиной трестов, корпораций и фондов традиционно переходил к старшему сыну из рода Баннермэнов, вместе с ограниченной, но весьма значительной властью принимать финансовые решения от имени всей семьи.

Патнэм знал семейную историю: Кир Баннермэн много и основательно размышлял над судьбой своего огромного состояния, и, хотя в изнуренном старике, который проводил последние годы в темном тесном кабинете на верхнем этаже, сгорбившись над своими гроссбухами как клерк, в зеленом козырьке, нарукавниках, в очках в стальной оправе и целлулоидном воротничке, не было ничего аристократического, он понимал многие преимущества английской аристократии, чьи произведения искусства скупал после яростной борьбы. Даже такое большое состояние, как у него, могло быть растрачено через два или три поколения, будучи поровну разделено между наследниками, а он поставил целью его сохранить. Глубоко верующий человек, в духе своего времени он стал относиться к богатству как к определенной религии. Деньги были не только силой, они были в его лазах и даром Божьим, добром — следовательно, преуменьшение или растрата их были своего рода смертным грехом. Будучи богаче всех английских герцогов, вместе взятых, он не обладал подобным титулом, однако законы Соединенных Штатов позволяли быть никак не ниже. Он устроил все так, чтобы определенные поступления из его основного капитала обеспечивали бы посредством трастов нужды наследников, тогда как контроль над ним в целом переходил бы от отца к старшему сыну — или дочери, при отсутствии сыновей.

Существовали, конечно, и опасности, проблемы, которые даже Кир Баннермэн не мог решить для грядущих поколений, Каждый наследник обязан был сохранять целостность состояния, скромно определяемого им как «Трест», настаивая на подробном, тщательном добрачном соглашении — необходимо было выработать условия, благодаря которым браки Баннермэнов представляли собой деловые альянсы. Как прекрасно было известно Патнэму, — отчасти именно закончившийся катастрофой брак Роберта — и соответственный развод — окончательно настроили против него отца, ибо правильный выбор спутницы жизни был первой и самой главной обязанностью наследника Баннермэнов.

Роберт повернулся к брату, выражение его лица было жестким, непреклонным, осуждающим.

— Тебе следовало сообщить мне такое об отце, черт побери, — сказал он.

Странно, подумал Патнэм, как только начинаешь испытывать симпатию к Роберту, он обязательно сделает или скажет что-нибудь ее изничтожающее. Ванесса, бывшая жена Роберта, однажды призналась, что он просто не способен принять любовь, то есть он ее хочет, говорила Ванесса, даже требует, но когда она предложена, он ее отвергает.

— «Я не имею в виду, что он плох в постели, — шептала она хриплым, с придыханием голосом, — но женщине нужно и немного чувства, правда? Я хочу сказать, в браке должно быть что-то помимо секса…»

После пары бокалов Ванесса переходила на такие интимные откровения, что ее несчастные соседи за обеденным столом краснели и ерзали — как-то во время одной из тех кратковременных пауз в общей беседе, что случаются между сменой блюд, она во всеуслышание заявила: как нечестно, что большинство мужчин обожают принимать оральный секс, но ненавидят его давать — однако Патнэм признавал, что характер Роберта она обрисовала превосходно. Сначала он сознательно заставляет тебя выказать привязанность к нему, а, добившись этого, равнодушно отталкивает, и ты чувствуешь себя так, будто тебя вываляли в грязи.

Теперь Патнэм сдержал собственное стремление нанести ответный удар, понимая, что именно этого Роберт от него и ждет.

— Я не обязан был звонить тебе только для того, чтобы сообщить, что на отце была полосатая рубашка и он выглядел счастливым, — сказал он. — То есть, тогда мне не казалось, что это имеет такое большое значение.

Роберт кивнул — это было той формой извинения, что он был способен выказать.

— Господи, — воскликнул он, — если бы я настоял на своем, этого бы никогда не случилось. Вот что должно быть законом семьи: достигнув определенного возраста, глава семьи уходит на подножный корм или разделяет ответственность со следующим поколением.

— Ты никогда не согласишься с этим, когда придет твоя очередь.

Роберт мрачно усмехнулся.

— А ведь верно, черт возьми. — Он подошел к большому старинному столу и нажал кнопку вызова. — Я собираюсь выпить, сколько бы сейчас ни было времени. Все, что я могу сказать — надеюсь, что бабушка права.

— В чем?

— В том, что девушка измыслила историю о браке. В худшем случае, мы можем от нее откупиться. Возможно, этого она и добивается.

— Честно говоря, она не показалась мне девушкой подобного типа.

— Опомнись! Других типов вообще не бывает. Просто одна берет цену выше, чем другие, вот к все.

Патнэм не был согласен, но спорить не стал. В конце концов, не он был женат на Ванессе и не ему пришлось торговаться с ней по поводу соглашения о разводе. Подобный опыт бросил бы тень на чье угодно отношение к женщинам.

— Мне было бы любопытно с ней встретиться, — осторожно произнес он.

— Встретиться с ней? Ради Бога, даже не думай об этом. Все должно быть исключительно в руках юристов. Последнее, что нам надо — встречаться с этой сукой. Вероятно, она только этого и ждет. Элинор совершенно ясно заявила де Витту — ни при каких обстоятельствах она не должна появляться на похоронах. Но я не могу себе даже представить, чтоб она посмела бы там показаться, а ты?

— Ни в коем случае, — подтвердил Патнэм. Но, вспоминая те телевизионные кадры, где Александра Уолден смотрела на репортеров, он не был так уверен. От чего-то в ее глазах ему делалось не по себе. И внезапно его осенило, что точно такая же решимость видна была в глазах Элинор Баннермэн.

Он спросил себя — а что, если Роберт снова недооценивает противника.

Глава вторая

— Все, что я могу сказать — я не думаю, что это был умный ход.

— Я никогда не отличалась умением делать умные ходы, Саймон. Тебе это известно.

— Правда? Но для особы, не умеющей делать умных ходов, ты чертовски ловко выбрала место, куда поставить свою маленькую ножку. Ты не забыла, что умудрилась выйти замуж за одного из самых богатых людей в стране? И, боюсь, Баннермэны окажутся не единственными людьми, которые сочтут, что это был очень умный ход.

— Я ни перед кем не обязана оправдываться. Артур просил меня выйти за него, и я согласилась. Это криминал?

— По мне, так нет. Его родные, правда, могут считать по-другому.

— Что бы они ни считали, они не могут относиться ко мне так, будто меня не существует.

— Если ты так говоришь.

— Саймон, я имею право присутствовать на похоронах Артура. Более того, это мой долг. Артур бы этого хотел. Конечно, именно Баннермэны должны понять это!

— Возможно. Не уверен, что даже я понимаю, если угодно. Оки чертовски ясно дали понять, как нежелательно твое появление. Когда ты появишься, они обвинят тебя в том, что ты ищешь скандальной известности — тебе нужна подобная реклама?

— Это смешно. Они даже никогда со мной не встречались.

— Встречаться с тобой? — Он рассмеялся. — Если ты мечтаешь о доверительной встрече с Элинор Баннермэн на похоронах, забудь об этом. Повтори мне снова, что сказал де Витт.

Она ответила не сразу. Два дня после смерти Артура Баннермэна были пыткой, и де Витт, казалось, сделал все от него зависящее, чтоб ей стало еще хуже. Она допускала, что это, возможно, было не намеренно — тон де Витта был холоден, враждебен и высокомерен, однако у нее не было причин полагать, что здесь скрывалось нечто большее, чем простое сочетание его обычных манер и разницы в их возрасте. Он не делал тайны ни из того, что находит связь между ней и Артуром Баннермэном почти столь же отвратительной, как обстоятельства смерти Артура, ни из того, что он винит ее в случившемся. Его обращение было отчасти покровительственным, отчасти исполнено наглых попыток посмотреть, как далеко он может зайти, и всегда злобно снисходительным. Может, это и глупо, но она платила ему тем, что выводила его из себя, и теперь ей было нелегко вспомнить, что именно они говорили друг другу, потому что ими обоими руководили эмоции.

— О чем? — спросила она.

— Ради Бога! Проснись! О похоронах!

— Он сказал, что семья предпочла бы, чтоб я не приходила. Что нет необходимости расстраивать мать Артура.

— И это все? Просто воззвал к твоим лучшим чувствам? Звучит не слишком похоже на де Витта.

— Ну… он более или менее ясно дал понять, что я должна держаться в стороне, если не ищу себе неприятностей. Потом спросил, не нуждаюсь ли я в некоторой сумме, чтобы «справиться с затруднениями».

— Интересно, с какими? Полагаю, ты не спросила, сколько готовы выложить Баннермэны, чтобы ты не высовывалась?

— Конечно, нет! То есть все было настолько ужасно и мерзко, что я в точности не прислушивалась, что он говорил после. Я почти вышвырнула его.

— Де Витт просто выполняет свою работу. Сначала он угрожает тебе, потом пытается купить. Классический дебют. Это в порядке вещей.

Алексе казалось, и не впервые за последние два дня — что манеры Саймона еще более оскорбительны, но потом она, как всегда, смирилась с его всеохватывающим цинизмом, который она научилась воспринимать «с крупицей соли», и потому он не слишком ранил ее чувства. У нее никогда не было таланта заводить дружбу с женщинами, поэтому вокруг не было никого, к кому можно было бы обратиться в беде. В любом случае, в течение года, что она была близко знакома с Артуром Баннермэном, все друзья, которые у нее были, просто отпали. Когда она не работала, то была с Артуром, а, поскольку он желал сохранить их связь в тайне так долго, сколько это возможно — более из боязни показаться смешным, чем по другим причинам, она потеряла связь с большинством знакомых. В Нью-Йорке слишком легко терять друзей, люди здесь ведут бурную общественную жизнь, в течение месяца, возможно, двух, они еще будут гадать, что с вами сталось, но вскоре утратят интерес и заведут новых друзей. В конце концов, не осталось никого, к кому бы она могла обратиться, за исключением Саймона, который, относясь к своим друзьям как к личной собственности, никогда не позволял им затеряться, если это зависело от него.

Она сдвинула на лоб темные очки и сквозь ветровое стекло взглянула на осенние листья, яркие, как на детских рисунках. В течение всех лет, что она жила в Нью-Йорке, ей всегда хотелось посмотреть, как опадают листья — это была одна из многих примет, отличавших Северо-Восток от ее родных краев. В Нью-Йорке это был ежегодный ритуал — с приходом сентября все говорили: — «Давайте съездим куда-нибудь посмотреть на краски осеки», но она не знала никого, кто когда-либо сделал это. Рутина захватывала, и внезапно оказывалось слишком поздно — деревья стояли голые, и все строили планы, что поедут покататься на лыжах, чего тоже никогда не случалось.

Когда Артур узнал, что она никогда не была «за городом» к не видела осенних красок, то пообещал, что она посмотрит на них в Кайаве, где они, конечно, наиболее роскошны, и вот она здесь, смотрит на них, как он сказал, однако при обстоятельствах, каковых он вряд ли мог пожелать…

— Красиво, правда? — сказала она.

У Саймона было много интересов, но любование природой в них не входило. Он пожал плечами.

— Если тебе нравятся такие вещи.

Презрительный изгиб его рта выдавал, что ему они не нравятся, и само его присутствие здесь казалось неуместным, словно он не принадлежал к тому же самому миру, что и деревья в осеннем убранстве или даже туристы в громоздких автомобилях, которые медленно катили по шоссе в Таконик и постоянно преграждали ему путь.

Саймон вел машину точно также, как он делал все — быстро, с большей лихостью, чем это необходимо, и в то же время расчетливо. Те, кто не знал его близко, могли поражаться и даже пугаться его постоянного стремления идти на риск, но Алекса лучше, чем кто-либо знала, что у него все всегда под контролем, даже если он и делает вид, что это не так. Он любил создать впечатление, что ему все дается легко — в одной из дорогих закрытых школ, где он учился в детстве, ему внушили, что джентльмен никогда не должен выказывать усилий. Мораль его была сомнительна, но вера, что прежде всего он джентльмен, была крепка как скала.

Саймон был блестящим водителем и любил блестящие автомобили. Честно говоря, подумала Алекса, почти все, что любил Саймон, было блестящим и даже кричащим — от винно-красного «мазаратти-куатропорте», в котором они сейчас сидели, до солнцезащитных очков от Картье и унизанных бриллиантами золотых наручных часов. Он ловко вывернул машину и обогнал «шевроле», придерживая руль одной рукой, пока другой прикуривал сигарету. Стрелка спидометра приблизилась к третьей отметке, он удовлетворенно улыбнулся и выпустил клуб дыма.

— Я слышал, чтобы срывали приемы, — сказал он, не отводя глаз от шоссе, — но ни разу, черт побери, чтобы срывали похороны!

Он произнес это с резким британским выговором — верный признак, что он ждет неприятностей. Обычно он говорил со слабым среднеатлантическим акцентом. В зависимости от ситуации он или изображал английского аристократа, или крутого нью-йоркского дельца, или «отвязанного» шестидесятника, даже голливудского магната. Он мог быть почти всем, но только не самим собой.

— В любом случае, на чьей ты стороне? — спросила она, более нетерпеливо, чем намеревалась.

— Не будь дурой! Кому ты позвонила, когда Баннермэн умер — и при таких щекотливых обстоятельствах? Кто помогал тебе одеть его и перенести в гостиную. Хоть я и считал, что это плохая идея, и оказался абсолютно прав. Я даже сейчас считаю, что это была очень плохая идея.

Она не могла отрицать: Саймон доказал свою дружбу — и сразу после звонка, и потом — что при его осторожности было высшим проявлением этого чувства. Она ему обязана, и хотя она понимала, что он, безусловно, найдет способ это возместить рано или поздно, причем многократно, все равно она у него в долгу.

— Извини, — тихо сказала она. — Последние два дня были омерзительны.

— Тебе не нужно вступать со мной в споры. Я просто не убежден, что ты чего-либо добьешься, отправившись в Кайаву, чтобы разыграть вдову перед Баннермэнами.

Он расстегнул одну из лайковых шоферских перчаток и похлопал Алексу по бедру — слегка фамильярный знак, намек на примирение и напоминание, что они были любовниками.

— К тому же, — добавил он, возвращаясь к теме, — еще не слишком поздно повернуть назад. Это была прекрасная поездка на природу. В ней нет ничего дурного.

— Я собираюсь туда, Саймон. Нравится тебе это или нет. Если не хочешь ехать дальше, высади меня здесь. Мне не составит большого труда поймать попутную машину.

Она повернула зеркало наружного обзора, чтобы взглянуть на себя, словно хотела убедиться, что ей не придется долго голосовать на обочине. Два дня после смерти Артура оставили свою печать, подумала она. Ее лицо было бледнее обычного, а высокие скулы более подчеркнуты, под глазами темные круги.

Она не была особенно тщеславна, но к своей внешности относилась с пристрастием. Алекса знала, что мужчины находят ее красавицей, и это доставляло ей удовольствие, но в действительности собственное лицо никогда не удовлетворяло ее. Нос слишком прямой, думала она, губы слишком полны, рот слишком широк. В школе было не меньше десятка девочек, чьим курносым носам и белокурым локонам она завидовала, причем до сих пор. Она приехала в Нью-Йорк четыре года назад, мечтая стать манекенщицей, только для того, чтобы узнать, что дамы из журналов «Блеск» и «Мадемуазель», а также модельных агентств считают ее «слишком экзотичной». Им нужны были девочки со свежим румянцем и белокурыми волосами, типа Шерил Тайгс. Ее бледная кожа и удивительный контраст между светло-серыми глазами и черными волосами были для них слишком необычны. «У тебя лицо в стиле «Вог», золотце, — сказал симпатизирующий ей фотограф, — но для «Вог» у тебя слишком крепкая фигура».

Но как раз то, что изгнало ее из мира моды, привлекло к ней внимание Артура Баннермэна. Его жена была высокой, худой до истощения, с теми аристократическими чертами, свойственными истым WASP[4], которые после тридцати пяти лет часто становятся жесткими.

Почти на всех фотографиях, виденных Алексой, покойная миссис Баннермэн была изображена на лошади, и казалась худой как хлыст и раздраженной из-за того, что перед фотографом нужно сидеть неподвижно. Во время «президентского» периода она относилась к прессе и избирателям с таким очевидным пренебрежением, что Артур постоянно проводил кампании без нее. Даже перед последней болезнью она морила себя голодом, и Артур, получавший огромное удовольствие от еды, был ли это обед в «Лютеции» или простой сэндвич, сжеванный перед камином, был рад обнаружить, что Алекса не только любит есть, но и ест столько, сколько может себе позволить, не набирая веса. «Единственное слово, которое я никогда не хочу слышать из твоих уст, это «диета», — сказал он вскоре после первой ночи, которую они провели вместе.

Больно было, что никто — ни Саймон, ни де Витт, ни пресса — не допускали даже возможности, что она любила Артура или что она могла испытывать после его смерти какую-либо скорбь. Даже мать, когда Алекса наконец собралась с силами и позвонила ей, казалось, думала, что все происшедшее — ошибка, точнее, доказательство, что ее дочь совершенно не способна подцепить нормального мужчину. Она предполагала, что Артур Баннермэн, будучи богатым и старым, хотел получить от Алексы какую-то выгоду. Все то немногое, что она знала о нем, она почерпнула из телепередач во время его политических кампаний, тогда как даже его сторонники были согласны с тем, что он не обладал талантом выступать в средствах массовой информации, и выглядел там как надменный WASP-аристократ.

Газеты придерживались той же точки зрения. Если читать между строк, некрологи описывали холодного, надменного, амбициозного человека, «рожденного с золотой ложкой во рту», который считал, что Белый дом должен быть преподнесен ему по первому же его требованию. То, что он был либералом и интернационалистом как раз в то время, когда республиканская партия повернула вправо, игнорировалось, его филантропия, так же как огромные вложения в искусство подавались как искупление вины того, кто был слишком богат, гораздо больше, чем это было прилично.

Это был не тот человек, которого она знала, и ее удивляло, что представления газетчиков о нем так отличались от ее собственных. Он достаточно рассказывал о своих родных, что становилось ясно — они также относятся к нему по-другому. Она знала — или думала, что знала — о них столько же, сколько о собственных братьях, а может, и больше, ибо в последние полгода она была в той же мере его собеседницей, как и любовницей, словно ему было необходимо с кем-то поговорить, с кем-то, не принадлежащим к его семье или же семейным служащим — небольшой армии юристов, финансовых советников и прочих, защищавших Баннермэнов и их богатство от внешнего мира.

— Ты слушаешь, или я говорю для себя?

Что бы Саймон ни сказал, она это пропустила, поглощенная собственными мыслями, от которых, поняла она, толку было мало.

— Извини. Я задумалась.

— Это хорошо. Что тебе следовало бы делать, так это думать. И если подумаешь как следует, поймешь, что я прав. Причина, по которой ты совершаешь глупость, извини, ошибку, — бодро продолжал Саймон, — в том, что Баннермэны располагают тяжелой артиллерией. Зачем их дразнить? Пусть они придут к тебе. Они это сделают, рано или поздно.

— Это очень похоже на то, что сказал де Витт.

— Ну, он же не полный идиот, Алекса. Допустим, здесь он изгадил все, что мог, но ведь ведение подобных дел — не основная его специальность. То, что он допустил промах в обращении с прессой, не значит, что он не умеет обращаться с семьей Баннермэнов. Правда, учитывая, какую рекламу он им создал, возможно, де Витт сейчас любим семейством не более, чем ты.

У Алексы едва не сорвалось с языка, что у нее больше причин жаловаться на прессу, чем у Баннермэнов, но это была не та тема, которую ей хотелось обсуждать, даже с Саймоном.

За последние сорок восемь часов в стране вряд ли осталась газета, не напечатавшая ее фотографию на первой полосе, вместе с измышлениями по поводу смерти Артура.

Саймон предупреждал ее с самого начала, что избежать скандала практически нет возможности, и был прав. Идея одеть Артура и перенести его в гостиную произвела, как он и предсказывал, прямо противоположный эффект. А то, что она скрылась из виду, только разожгло аппетиты прессы.

Де Витт настаивал, чтобы она «пригнула голову», и она так и поступила, прячась на квартире Саймона, в то время, как газетчики раскапывали то малое, что могли о ней выведать. Ее описывали как «блистательную супермодель», люди, которые ее едва знали, выдавали небрежные и лживые домыслы об ее отношениях с Артуром Баннермэном. Ее мать, пойманная прибывшим на ферму в Иллинойсе корреспондентом «Нью-Йорк пост», категорически отказалась отвечать на вопросы.

Элемент тайны, конечно, лишь обострил любопытство, чего не мог предвидеть де Витт. «Если они не сумеют найти вас, то постепенно утратят интерес, — сказал он тогда. — Когда все устоится, возможно, вы сумеете переговорить с Семьей». Де Витт всегда упоминал семейство Баннермэнов так, словно оно писалось с заглавной буквы, и не иначе. «В конце концов, никто не заинтересован, чтобы все это превратилось в цирк».

Его аргументы показались Алексе разумными — «цирк» было последнее, чего она хотела. И она в точности знала, что случится, если репортеры найдут ее теперь, когда она представляет главную приманку. Она была готова, хотя бы из уважения к Артуру, молчать о браке, пока не возникнет возможность объявить о нем достойным образом и не созывать пресс-конференцию, дабы сообщить эту новость самой, — чего, как она догадывалась, боялся и де Витт.

В результате, поскольку свою версию она так и не заявила, все считали, что она была любовницей Артура Баннермэна или содержанкой, своего рода «девушкой по вызову». От этого она начинала приходить в ярость, не только из-за де Витта, но и из-за того, что сама была столь наивной.

Саймон откашлялся.

— Де Витт из ботинок выпрыгнет, когда тебя увидит.

— Меня не волнует де Витт.

— Знаешь, в чем твоя проблема?

Алекса не знала и не хотела знать, но покорно согласилась просветить себя в этом отношении.

Она выглянула в окно, пытаясь понять, скоро ли они приедут. Промелькнул указатель с надписью «Шульцвилль». Она увидела ферму на холме, однако она ничем не напоминала фермы ее детства, тянувшиеся вдоль равнины. Она успела заметить огромный белый дом с зелеными ставнями, стоящий среди деревьев, красный амбар, плетеную изгородь, небольшой яблоневый сад, лошадей и коров — короче, это была ферма из ее детской книжки с картинками. У нее же самой не было романтического представления о фермах.

— Твоя проблема, — продолжал Саймон, не дождавшись ответа, — в том, что ты романтик. В глубине души ты веришь, что Баннермэны готовы тебя встретить с распростертыми объятиями. Так ты ошибаешься. Богачи — как ты понимаешь, я говорю о настоящих богачах, — эгоистичны и жестоки. Я учился с ними в школе, поэтому знаю. Никогда не забывай об этом.

— Артур таким не был.

Саймон выпустил руль, чтобы раздраженно взмахнуть руками, прежде чем начать обгон очередной машины.

— Может, с тобой и не был. Но бедняга был безнадежно очарован тобой. Я всего лишь пытаюсь сказать, чтоб ты не судила о других Баннермэнах по своим отношениям с Артуром.

— Я их ее боюсь, Саймон, если ты это имеешь в виду.

— Ну и зря. Старая леди, говорят, это огнедышащий дракон. А что до Роберта, я немного с ним знаком. У него порядком обоснованная репутация настоящего мерзавца.

— Я знаю о Роберте, — сказала она, сознавая, что это звучит слегка самодовольно — но Артур часто говорил о своих детях — слишком часто, порой казалось ей.

— Но ты с ним не знакома.

— У меня такое чувство, что знакома. Нельзя было провести много времени с Артуром, не затронув эту тему.

— Он, должно быть, по-настоящему ненавидел своих детей, в особенности Роберта.

Эта мысль ее удивила. За последние два дня Саймон был так занят, защищая ее — и себя — от газетчиков, что им почти не выпадало случая поговорить. И теперь, когда они разговорились, она чувствовала, что обижена его вопросами.

— Ненавидел? С чего ты взял?

— Да ладно, Алекса. Про это все знают. Баннермэн и трое его отпрысков! Пару лет назад о них была длинная статья в «Нью-Йорк таймс». Кажется, называлась «Война в раю». Роберт за нее угрожал судебным преследованием, но, помнится, из этого ничего не вышло. Отношение Артура Баннермэна с детьми — такой же непременный атрибут великосветских сплетен, как брак фон Бюлова[5] или история о том, как Сьюард Джонсон женился на горничной-польке и завещал ей миллиард долларов в обход своих детей… Я слышал, что Артур никогда не разговаривал с Робертом, после того как тот развелся.

— Я знаю, что это неправда. — Неожиданно она устала от этой темы. Понадобится вечность, чтобы убедить Саймона, что он не прав, и потому не стоит тратить усилий.

— Он ничего не сделал, чтобы помочь сыну в предвыборных кампаниях. Он даже не появлялся на конвенциях вместе с собственным сыном!

— Саймон, все не так просто. Артур считал, что он исполнил свой долг. Он не хотел, чтобы Роберт баллотировался, но раз Роберт так решил, Артур достаточно потрудился, чтобы расчистить ему сцену. Он рассказывал, что обзвонил каждого проклятого республиканца в штате, а потом звонил им повторно — чтобы взять с них обещание не рассказывать Роберту о звонке отца!

— Правда? — оскорбленно спросил Саймон. Он ненавидел признавать свои ошибки. — Никогда об этом не слышал. А как насчет развода Роберта? Как быть с историей, что Артур согласился дать показания против сына в пользу Ванессы?

— Ради Бога! Адвокаты Ванессы вызвали Артура повесткой! У него не было выбора. Он рассказывал, что, когда он пришел в Метрополитен-клуб на ленч и ему вручили повестку, это был один из самых постыдных моментов в его жизни! А под присягой он сказал, что хотя, конечно, не встречался с сыном — это всем известно, но может заявить официально, что у его невестки мораль уличной девки. Поэтому, думаю, его в конце концов решили не вызывать в качестве свидетеля.

— Не похоже, чтобы они были счастливой семьей.

— Да, я не думаю, чтоб они были счастливы. Так же, как моя семья, или твоя, из того, что ты мне рассказывал. В любом случае, настоящая проблема с Робертом не связана ни с его разводом, ни с сенатской кампанией. Это было раньше. Жена Артура умирала от рака, знаешь ли, когда он проводил свою президентскую кампанию. Думаю, она, вероятно, скрывала от него до конца, насколько все серьезно. А может, он не получил сообщения вовремя… но, в общем, она умерла до того, как он вернулся. Дети так и не простили его за это. И вдобавок они обвиняли его в смерти Джона.

— Джон? Кто это? Я думал, у него было только трое детей.

— Четверо. Джон, Роберт, Сесилия, Патнэм. Джон погиб в автомобильной катастрофе.

Она взглянула в окно, сознавая, что не должна рассказывать Саймону историю целиком, да и не хочет этого. Не было возможности ввести его в курс семейной драмы Баннермэнов, она и сама не многое сумела понять. Сначала она думала, что Артур был жертвой своих детей, потом — что они были его жертвой, и, наконец, пришло сознание, что, возможно, все они были жертвами друг друга, а может, просто фамильного имени и состояния.

Конечно, Артур Баннермэн, которого она знала, был совсем другим человеком, чем тот, с которым его дети сражались последние двадцать лет.

Кроме того, как в любой семье, отношения были более сложными, чем это казалось со стороны и чем признал бы любой из членов семьи. Артур видел в Роберте, — теперь — старшем сыне и прежнем любимце, соперника, который мог преуспеть в политике там, где он сам проиграл. Сесилия, винившая отца в длиннейшем списке провалов, любила его больше, чем любого мужчину в своей жизни, но ссорилась с ним каждый раз, как они встречались. Патнэм любил отца, однако, как и Сесилия, казалось, не способен был жить с ним на одном континенте…

Алексе хотелось бы сбросить туфли, влезть с ногами на сиденье, обхватив колени руками, открыть окно и включить Брюса Спрингстина на полную мощность, но вряд ли она могла себе это позволить в костюме, шляпе и туфлях на высоких каблуках. Войдя в жизнь Артура Баннермэна, она кое-чего лишилась — тех маленьких послаблений, которые гарантированы всем прочим ее ровесникам. Она совершила эту сделку сознательно и постоянно соблюдала все условия, хотя и не без труда, однако она считала, что это дает особую возможность понять проблемы детей Артура, какими бы взрослыми они теперь ни были, ибо они, связанные с рождения с обособленным миром Баннермэнов, в отличие от нее, выбора не имели.

— Он много рассказывал тебе о семье? — спросил Саймон.

— Ну, конечно. Я не давила на него — ничего подобного. Ему нравилось мне рассказывать. Я знаю, что никто мне не поверит, но значительную часть времени мы просто сидели у камина и разговаривали. Думаю, для него это было совершенно новым ощущением.

— Он когда-нибудь говорил о деньгах?

— Саймон, он не нуждался в моей помощи, чтобы следить за своими инвестициями.

— Я не это имел в виду.

Она читала по глазам Саймона, как по книге, и прекрасно знала, что он имел в виду. Ей хотелось избежать этой темы.

— Ты должен понять, — принялась растолковывать она. — Артур не интересовался деньгами. Он не говорил о них, потому что они всегда были. Ты открываешь кран, и течет вода. Зачем о ней думать? Я не хочу сказать, что он не обращал внимания на деньги — на нефтяного шейха он не был похож. Ты же знал его, Саймон. Он не разъезжал на «роллс-ройсе». Добавлял чаевых к ресторанному счету как любой другой и всегда проверял, достаточно ли у него с собой денег, когда что-нибудь покупал. В конце концов, Баннермэны — шотландского происхождения[6].

— Знаю. Все про это знают. Я говорю не о его ресторанных счетах, Господи помилуй! Я ему продал пару картин, и он заключил чертовски выгодную сделку… Но неужели во время всех этих треклятых бесед у камина он никогда не упоминал, как собирается поступить с тобой? Он должен был оставить тебе хоть какую-то сумму?

— Он говорил, что если с ним что-нибудь случится, я буду обеспечена… Что все очень сложно, но пока я просто должна ему верить.

— И ты поверила?

— Да. Поверила. А почему, нет? В любом случае, я не ожидала, что он в любой момент мог умереть, уверена, что и он тоже.

— Исходя из этого, ты — богатая женщина.

— Исходя из этого — нет. Я хочу прийти на похороны, и я хочу, чтобы люди перестали относиться ко мне будто я какой-то выродок или femme fatale[7]. — Алекса ждала, что Саймон поправит ее произношение. Она была не сильна во французском. Однако он пропустил эту возможность — его внимание было чем-то отвлечено. — После этого я побеспокоюсь обо всем остальном.

— Господи Иисусе! — воскликнул Саймон. Он выехал на обочину и остановил машину. — Ты только погляди на это!

Впервые за все годы, что они были знакомы, она услышала нотку благоговения в его голосе, как будто хоть что-то наконец сумело потрясти его до глубины души.

Она взглянула туда, куда он указывал. Слева от них ухоженные поля тянулись на мили к округлым, лесистым холмам, а возвышаясь над Гудзоном — на самом горизонте, наподобие серебристой ленты, стояло огромное здание, самое большое из всех, которые она когда-либо видела в своей жизни. Каменные плиты отливали золотом в осеннем свете, а в сотнях окон отражалось солнце. Она прикрыла глаза рукой. Так она могла лучше разглядеть обширные, изукрашенные теплицы, мраморные террасы, размером с несколько городских кварталов, декоративные сады, каменные лестницы, наверное, с милю длиной, фонтаны со скульптурами, извергающими струи воды, лужайки, столь зеленые, словно были только что покрашены, и казавшиеся бесконечными аллеи.

В отдалении виднелось еще одно здание — что-то вроде средневекового замка, с башенками, рвом и подвесным мостом, а за ними, полускрытая деревьями, островерхая церковь — к ней тянулась длинная череда черных лимузинов, поблескивающих на солнце.

Ничего подобного она прежде не видела. Некоторое время она сидела, открыв окно, вдыхая знакомый загородный воздух. Впервые она ощутила прикосновение страха, потрясенная невероятными размерами Кайавы и состояния, воплощенного в ней, как будто богатство Баннермэнов наконец стало для Алексы реальным. На миг она была почти готова согласиться с советом Саймона и повернуть назад. Затем собралась с силами и напомнила себе, что она — вдова Артура Баннермэна, нравится это кому-то или нет.

Она взглянула в зеркальце, убедилась, что шляпа сидит правильно, и опустила короткую вуаль. Нечто подобное она раньше видела только в телесериалах с Джоан Коллинз, которая, казалось, была рождена в шляпке с вуалью. Правда, Алекса уже не застала вуалей, даже коротких, и было нелегко отыскать такую за рекордный срок, но она понимала, что на похороны Баннермэна она не может появиться иначе.

Она положила ладонь на руку Саймона и крепко сжала.

— Едем дальше, — сказала она с большей отвагой, чем испытывала.

Роберт Баннермэн стоял на каменных ступенях церкви, выстроенной его дедом. Его красивые черты красноречиво выражали величественную скорбь.

Рядом с ним находились его кузен, преподобный Эммет де Витт, и ректор церкви, и с того места, где они стояли, им было хорошо видно, как на церковном дворе мельтешат их дальние родичи, приветствуя друг друга с сердечностью, которая могла бы показаться сторонним наблюдателям мало подходящей к ситуации.

Похороны были редкой возможностью для наследников Кира Баннермэна продемонстрировать себе и другим, что они принадлежат к одной из самых знаменитых семей Америки и что Кайава и все ее окружающее — часть их наследия. Некоторые из них занимали важные посты в бизнесе, но большинство были просто богатыми бездельниками того сорта, что проводят зиму на Палм-Бич, а лето — в Мэйне. Никто из них не был беден по общепринятым стандартам — почти все родственники обладали какой-нибудь долей по крайней мере в одном из трастовых фондов, — но только дети и внуки Кира Баннермэна были напрямую связаны с Кайавой и семейным состоянием.

— «Легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в Царствие Небесное», — произнес Эммет де Витт своим пронзительным голосом. — Думаю, это могла бы быть подходящая тема для проповеди.

— Это очень опасные слова, Эм. Тебя линчуют. А я собственноручно затяну петлю на твоей шее. Так что подумай.

— Не беспокойся, Роберт. Я отверг ее. Подумал о том, что бы сказала Элинор.

— Делай так каждый раз, старина.

Преподобный Эммет де Витт обычно не увиливал от своего христианского долга, даже в ущерб интересам семьи. Когда Сеймур Херш заявил в «Таймс», что Фонд Баннермэна владеет акциями Южно-Африканских золотых приисков, Эммет де Витт без колебаний организовал против Фонда пикет, и демонстративно его возглавил — что при его шести с лишним футах роста было не трудно. Он возглавил и марш протеста безработных женщин с окрестностей Гудзона, у которых были маленькие дети, до самых ворот Кайавы после закрытия местного абортария и участвовал в сидячей демонстрации престарелых бедняков на Пятой авеню, когда «Пост» раскопала, что Артур Баннермэн намеревается снести ряд старых, гнилых многоквартирных домов в Вест-Сайде, чтобы возвести на их месте музей.

Де Витт был одним из самых известных священников в стране, постоянно приглашаемый на университетские лекции, телевизионные ток-шоу и марши протеста у атомных станций. Эта знаменитость больше общалась со своей паствой в «Шоу Фила Донахью», со страниц «Плейбоя» и на мирных демонстрациях, чем с кафедры своей роскошной церкви в Ист-Сайде, прихожане которой считали его предателем их самих — и своего класса.

Де Витт башней возвышался над Робертом Баннермэном и ректором, а они оба в коротышках не числились. Его кудрявые рыжие волосы двумя рожками торчали на голове, открывая посередине лысую макушку, что придавало ему на расстоянии определенно клоунский вид. В противоположность ректору, облаченному по всем правилам «высокой церкви», он был в простом черном костюме, а на шее вместо креста у него висел символ борца за мир. Глаза его за толстыми стеклами очков горели маниакальной решимостью, пугавшей посторонних.

— Я предполагал, что мы можем ожидать президента или вице-президента, и губернатора, — сказал ректор с нотой разочарования в голосе. Не имея выбора, он великодушно согласился с тем, что службу проведет Эммет де Витт. По семейной традиции, если кто-то из родственников Баннермэна имел священный сан, то именно он проводил заупокойную службу, если в семье кто-то умирал. Взгляды Эммета де Витта оскорбляли большинство его родственников, а Элинор вообще считала его эксцентричным до грани сумасшествия, но он был рукоположенным епископальным священником и сыном ее старшей дочери, так что вопрос обсуждению не подлежал.

Ректор был последним, кто стал бы спорить. Более десяти лет сам епископ Олбани пытался как-то приблизить церковь в Кайаве к земле и сделать ее чем-то большим, чем частная капелла Баннермэнов. Элинор сражалась с епископом зубами и когтями, Она прекратила пожертвования разным протестантским благотворительным организациям, успешно лоббировала провозглашение церкви исторической достопримечательностью, и наконец подала на епископа в суд. И он уступил превосходящим силам противника. «Оставьте все как есть до тех пор, пока старая дама жива», — сообщил он юристам епархии.

Роберт Баннермэн подумал, что эта фраза вполне могла быть семейным девизом. Пока Элинор жива, ничто в Кайаве не должно меняться — слугам выплачивается жалованье еще долго после того, как от них не станет никакой пользы, стойла полны лошадей, хотя на них редко выезжают, десяток садовников заняты только сметанием с каждой дорожки палой листвы и веток, горничные прибирают спальни, которыми никогда не пользуются, и зажигают огонь в каминах, который никого не согревает…

Роберт неожиданно обнаружил, что ему трудно представить Кайаву без Элинор — и у него возникло подозрение, что он единственный член семьи, хотя бы попытавшийся это сделать. Его собственный отец почти до самого конца безропотно подчинялся желаниям Элинор, и Роберта мучило подозрение, а не была ли постыдная любовная связь отца его первой и, как оказалось, последней и роковой попыткой мятежа? Конечно, Сеси и Пат никогда не ставили под вопрос власть бабушки над семьей, и еще меньше, — этот ректор, терпеливо ожидавший ответа Роберта.

Роберт откашлялся.

— Учитывая обстоятельства смерти отца, казалось более разумным устроить частную церемонию. Президент, конечно, предлагал приехать, но бабушка решила, что мемориальная служба в Нью-Йорке будет более уместна, когда слухи утихнут…

— Разумеется, — сказал ректор с благостной улыбкой. Элинор была его хлебом и маслом. Если бы она предложила провести заупокойную службу на языке суахили или на вершине Эмпайр Стейт Билдинг, ректор и тогда бы нашел возможность это одобрить.

— Кто-нибудь говорил с молодой женщиной? — спросил Эммет де Витт. Он вырос среди своих кузенов, детей Баннермэна. Очень неуклюжий в детстве, он был вечной жертвой Роберта во всевозможных играх и бесконечных розыгрышах. И теперь он сам получал особое удовольствие, затрагивая тему, несомненно, самую болезненную для Роберта.

Роберт одарил его холодным взглядом, настолько напомнившем Эммету о детстве, что он на миг пожалел о своем вопросе.

— Твой отец разговаривал с ней, Эм. От него я понял, что она — весьма крутая малышка.

— Мой отец это сказал?

— Ну, не дословно. Но у него было впечатление, что она совершенно невозмутима. Ни слезы не пролила! Не совсем обычно для молодой женщины двадцати четырех лет, стоящей над трупом своего любовника, не правда ли?

— Возможно…

— Никаких проклятых «возможно», Эм. Мы имеем дело с серьезным противником. И давай оставим это, ладно? Приехали Сеси и Пат.

Роберт спустился, чтобы распахнуть дверцу лимузина. За ним следовал Эммет — полы его сюртука хлопали, на щеках пламенел румянец. С самого раннего детства он не мог справиться со своими чувствами к Сесилии Баннермэн, но, хотя она всегда принимала его сторону против Роберта, однако так и не позволила, чтобы их отношения перешли грань дружеской привязанности, к его глубокому сожалению.

Она выбралась из машины, выглядя даже более слабой, чем положено после тридцатишестичасового утомительного пути. Ее лицо было покрыто темным загаром, но это был не тот загар, что приобретается лежанием на пляже. Кожа Сесилии была темной, огрубевшей, высушенной ветром и тропическим солнцем. Ее загар скорее придавал ей больной, лихорадочный и опустошенный вид. Всегда худая, теперь она показалась Роберту просто истощенной. Ее огромные глаза являли собой глубокие озера боли, как на лицах тех голодающих детей, которых она уехала спасать в Африку — полнейшая глупость, с точки зрения Роберта. Под ее глазами залегли черные круги, как будто всю дорогу домой она проплакала. Черное траурное платье на ней буквально висело. Горничная Элинор приложила все усилия, дабы что-то сделать с волосами Сесилии, но они выгорели под солнцем до оттенка пшеничной соломы, и были грубо обрезаны, скорее, из-за местного климата, чем по причуде парикмахера. Большую часть волос удалось упрятать под шляпку с вуалью, но в целом, вид у нее был как у беспризорницы.

Она стояла прямо, словно солдат на параде, не желая выказывать слабости и стараясь, как всегда, действовать по стандартам бабушки. Если вылетела из седла, вновь садись на коня и гони его дальше, а об ушибах своих позаботишься потом. Это было фамильное кредо: надменная нижняя губа, прямая спина, никаких жалоб и слез на публике и так мало, как возможно, наедине с собой, несмотря ни на что.

Роберт протянул руки и обнял ее. На короткий миг она словно ощетинилась, но потом он почувствовал, как она успокаивается и расслабляется. Он поцеловал ее.

— Добро пожаловать домой, — сказал он. — Я скучал по тебе.

— Я должна была быть здесь, — прошептала она. — Быть с ним…

— Не вини себя. Это ничего бы не изменило. И перестань быть такой чертовски храброй. Если хочешь плакать, плачь. Для этого и существуют похороны.

Он осторожно повел ее вверх по ступенькам, остальные следовали за ними на почтительном расстоянии. Все семейство Баннермэнов было полностью согласно, что если Роберт и способен на какие-то добрые чувства, то они относятся к Сесилии. В его глазах она не имела недостатков. Внешне они были очень похожи — оба высокие, прекрасно сложенные, со спортивными фигурами, но каждый при этом, казалось, находил в другом качества, которых недоставало ему самому. Сесилия находила опору в жесткости Роберта, в его способности отказаться довольствоваться меньшим, чем ему хотелось, а он, похоже, нуждался в ее чувствительности и слабости, как если бы знал, что защищая ее, проявляет лучшие стороны своей натуры, которые ничто другое не могло бы пробудить.

Роберт остановился ровно посредине лестницы, все еще держа руку Сесилии, в то время, как другие группировались вокруг них, словно старались разыграть сцену «Последняя стоянка Кастера». Он взглянул на часы.

— Бабушка едет?

— Не беспокойся, — ответил Пат. — Она будет здесь ровно в двенадцать.

Роберт кивнул. В семье Баннермэнов все, кроме Патнэма, серьезно относились к пунктуальности — впрочем, даже и Пат чувствовал себя виноватым, если опаздывал. Элинор, естественно, довела пунктуальность до невероятных пределов: она не только никогда не опаздывала, но и никогда не появлялась заранее. По ней можно было заводить часы, и это бы окупилось, так как на содержание ее собственных часов уходили огромные суммы.

— Я все еще не могу поверить, что это случилось, — произнесла Сесилия.

Эммет склонил голову:

— Средь жизни мы в смерти.

Роберт бросил на него грозный взгляд.

— Постарайся не изображать ослиную задницу, Эм. Оставь эти штучки для своих митингов, хорошо?

Сесилия пропустила эти слова мимо ушей — она так привыкла к подобным стычкам, что вряд ли уже замечала.

— Я думаю о том, как он умер. Это так на него не похоже. Девушка, хочу я сказать…

Мужчины, за исключением ректора, обменялись взглядами. Сесилия идеализировала отца, даже когда они были в ссоре. Она могла простить ему все, кроме обычных человеческих слабостей.

Для нее невозможно было представить, чтобы отец улегся в постель с молодой женщиной, немногим старше двадцати, не говоря уж о том, что он в этой же постели и умер.

— Ну, знаешь ли, отец никогда не был монахом, — сказал Пат. — В этом не было ничего криминального.

— Он, должно быть, выжил из ума, — заявила Сесилия. — Этого бы никогда не случилось, если бы я была здесь.

— Сеси, мне он показался нормальным, честно. Не думаю, чтоб он нуждался в том, чтобы ты над ним надзирала.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь, Пат, — резко произнес Роберт. Даже сам он понял, что говорит, как отец, прибегнув к тому же резкому, отрывистому, властному тону. На миг он ощутил неуютное, гнетущее чувство, словно он играл чью-то роль, но затем напомнил себе, что теперь он — глава семьи.

— Отец был больным человеком, — быстро сказал он. — Выжил из ума. В маразме. Это наша версия. И это правда! Придерживайся ее.

— Все, что я говорю…

— Не раскачивай проклятую лодку, Пат!

Предупреждение Роберта повторялось с детства — и с детства их отца — и влекло за собой тяжкий груз семейных традиций. Баннермэны никогда не раскачивали лодку. Определенная степень эксцентричности допускалась: дядя Джон выращивал у себя в поместье буйволов, ошибочно полагая, что они могут заменить мясные породы рогатого скота, Эммет был семейным оводом, младший брат Артура, Алдон, который был славен тем, что содержал двух любовниц-китаянок, сорвался с горы Арарат, куда взбирался в поисках Ноева ковчега — но там, где была затронуты интересы семьи, Баннермэны без раздумья смыкали свои ряды.

Ирония судьбы состояла в том, думал Роберт, что отец в конце концов так раскачал лодку, что почти потопил ее — но, если говорить честно, он никогда не был до конца уверен в том, что отец полностью надежен в том, что касалось интересов семьи. Именно по этой причине Роберт попытался захватить контроль над состоянием, пока старик был еще жив — что являло собой невероятное и непростительное покушение на фамильные традиции. Если бы я преуспел, с горечью сказал он себе, мы бы не оказались сейчас по уши в дерьме… Но, конечно, успех никогда не был козырем в его колоде, и ему это было известно лучше, чем кому-либо. Семейная традиция обеспечивала каждому наследнику абсолютный контроль в течение всей его жизни, и чтобы вмешаться в него, требовались ни больше ни меньше потрясающие таланты Элинор и ее железная воля. Она была способна работать двадцать четыре часа в сутки, в отличие от мужа и сына, которые явно тяготились обязательствами увеличивать их богатство, уже бывшее больше, чем им можно было управлять или растратить. Он знал это — правда состояла в том, что они просто-напросто боялись ответственности. А Элинор, при всей своей ненависти к переменам — нет.

Роберт не боялся перемен, не чувствовал он и страха перед ответственностью. В те дни, когда его отец был еще ребенком, Кайава патрулировалась вооруженными конными охранниками, сотрудники агентства Пинкертона повсюду сопровождали детей Баннермэнов, а Кир спал с револьвером под подушкой. Огромное состояние сделало членов семьи очень осторожными. В начале 1900-х толпа неоднократно зашвыривала камнями лимузин Кира, и, хотя его личная храбрость была вне сомнений, он решил защитить семью от ненависти собратьев-американцев — и это объясняло, почему он выстроил Кайаву почти в ста милях от Нью-Йорка, с собственной частной железнодорожной станцией, что произошло благодаря соглашению с нью-йоркским Центральным вокзалом, и выступал против прокладки любого шоссе, связующего Олбани с Нью-Йорком. Кир, внимательно прочитывая злобные письма, бесконечным потоком приходившие ему, прилагал все усилия, чтобы обеспечить семье безопасность от ярости толпы, угроз убийства, выходок анархистов, сенатских расследований и — после дела Линдберга — похищения детей. Он никогда не искал популярности, поэтому не принимал близко к сердцу, что его ненавидят, но постоянное ощущение, что Кайава — вооруженная крепость в окружении врагов, неизбежно должно было возыметь действие на его сына Патнэма и внука Артура, которые оба, различными путями, впоследствии пытались смягчить и очеловечить семейный имидж.

Времена изменились. Роберт это знал. Огромные состояния перестали быть непопулярными, и Баннермэн, если бы он пошел с правильных козырей, имел бы столько же шансов преуспеть в политике, как любой другой.

Кроме того, существовало множество нефтяных магнатов, у которых денег было столько же, сколько и у Баннермэнов, или даже больше, и никто не ненавидел их. Он бросил взгляд на родственников, толпившихся во дворе, и почувствовал глубокое к ним презрение. Он узнал Чанси Баннермэна — его щеки пламенели румянцем, вызванным постоянными поисками превосходного мартини, а затем поглощением его. Ничтожество, сделавшее профессией собственное вступление в совет директоров любой кампании, готовой платить за магическую фамилию «Баннермэн» в ежегодном отчете, один из тех, кто и создал семье репутацию, которую, понимал Роберт, он призван исправить. Здесь был Мейкпис Баннермэн, яхтсмен и банкир, чья поддержка каждого мелкотравчатого диктатора, выражавшего желание повесить ему на грудь какую-нибудь побрякушку, поставила его банк — и большую часть «третьего мира» — на грань финансовой катастрофы. Мейкписа это не беспокоило. А с чего бы? — подумал Роберт. Американские налогоплательщики, Мировой банк и Международный валютный фонд, вне всяких сомнений, его выручат. Он видел кузину Марту, стоявшую рядом со своим четвертым — или уже пятым? — мужем, и дядю Ральфа, младшего брата матери, скучного типа с мировой славой — его единственный интерес в жизни составляла охота на крупного зверя, и ему в итоге пришлось выстроить небольшой музей, чтоб вместить все свои трофеи.

Он смотрел поверх голов, глядя на дорогу в ожидании автомобиля Элинор, полностью игнорируя родственников. Будет достаточно времени, чтобы пожать им руки, после похорон, когда все они соберутся в доме на поминки. При этой мысли он вздохнул, затем утешил себя, что они, по крайней мере, еще не знают о претензиях той девицы на замужество с отцом. Сознание того, что придется принимать их лицемерное сочувствие и снисходительные соболезнования было достаточно тяжело и без этого лишнего унижения.

Ископаемые, уроды, шуты! — бушевал он в душе, — живущие на деньги, которыми даже не в состоянии управлять, довольные сознанием того, что никакие неудачи и потеря инициативы никогда не сделают их бедными…

Ему очень хотелось закурить. Всю жизнь он боролся с тем, чтобы не попасть в ту же ловушку, что и они. Он искал риска — большой игры, с настоящими ставками. Лучше, чем кто-либо он понимал, почему его отец жаждал поста президента, и чего ему стоило поражение, он даже понимал причину провала отца, понимал, что не должен был совершать ничего подобного, вольно или невольно. Он играл по правилам, и в конце концов всегда проигрывал.

Однажды, вспомнил Роберт, много лет назад, в Гарварде, когда он еще играл в покер, он проигрывал три ночи подряд. «Тебе не следует играть в покер, — сказал победитель, парень из Висконсина, сгребая свой выигрыш. — Я не говорю, что ты плохой игрок. Ты знаешь комбинации, ты понимаешь игру — но для победы только деньги имеют значение! Ты должен помнить, что если ты сейчас не выиграешь, тебе нечего будет есть. Играй, рискуя собственной шкурой, или всегда будешь проигрывать».

Ни один Баннермэн после Кира не хотел играть, рискуя собственной шкурой.

Теперь все или ничего, сказал он себе.

Часы на башне начали отбивать полдень. Ректор оправил свое облачение словно жирная птица, охорашивающая яркие перья, и родственники Баннермэнов во дворе примолкли. Эммет и ректор спустились по ступеням плечо к плечу, за ними следовала Сесилия под руку с Мартином Букером, потом Пат и Роберт.

С последним, двенадцатым ударом старый «кадиллак» (Элинор придерживалась мнения, что «роллс-ройсы» — для нуворишей, за исключением англичан, и не позволяла избавляться от хороших машин только потому, что в Детройте выпустили новую модель) подъехал, чтобы беззвучно остановиться перед церковью. Его задняя дверь оказалась прямо напротив лестницы. Дэйли, престарелый шофер Элинор, но все еще на службе, несмотря на катаракту и ревматизм, медленно вылез и распахнул перед ней дверь. Кортланд де Витт выбрался с переднего сиденья и встал рядом с Дэйли.

Когда смолкло эхо последнего удара, наконец возникла Элинор Баннермэн, одетая с головы до пят в черное. Ее длинная вуаль струилась на легком ветру. Кортланд, возвышавшийся над ней, предложил ей руку. Она, не обратив на это внимания, приподняла вуаль, дабы обозреть слуг и убедиться, что все они в наличии, немного задержалась, чтобы удостовериться в присутствии всех кузенов, племянниц, племянников и других дальних родственников. Как ни стара она была, здесь не было никого, кого бы она не помнила не только по имени, но и в лицо, чью жизнь, финансовое и семейное положение она никогда не выпускала из внимания. Далеко за пределами Кайавы она оставалась символом неразрывной связи власти, денег и традиций, которые придавали им всем — в ее и их собственных глазах — особый статус.

Позади нее возникли две фигуры в одинаковых черных нарядах — одна коротенькая, другая высокая и по-мужски крупная: Элизабет Алдон Баннермэн де Витт, старшая дочь Элинор и мать Эммета, и, на голову ее выше, вышагивая так, словно под длинным платьем на ней были сапоги со шпорами, Кэтрин Алдон Баннермэн Скотт, младшая дочь Элинор. Кэтрин сердечно замахала Сесилии, выронила сумочку и подхватила ее жестом, выдававшим, что она больше привыкла к вилам и лопате, чем к дамским аксессуарам.

Лимузин беззвучно отъехал. Элинор пожала руку ректору и окинула Эммета предупреждающим взглядом.

— Имей в виду, Эммет — никакой твоей обычной чепухи, — произнесла она достаточно громко, чтобы заставить его вспыхнуть. — Я этого не потерплю.

— Да, бабушка, — кротко ответил он.

Она не остановилась, чтобы выслушать его, и стала подниматься по ступеням с удивительной для женщины ее возраста быстротой. За ней следовали де Витт, дочери, внуки и Букер. На самом верху она на миг остановилась как бы для того, чтобы произвести им смотр, и одарила Букера взглядом, ясно говорившим — она не считает уместным его присутствие здесь, среди членов семьи, и он остался бы, как положено, внизу, во дворе, если бы Сесилия не настояла, чтоб он ее сопровождал.

Удовлетворенная видом остальных, она встала, слегка оттопырила локоть правой руки в знак приглашения.

Роберт позволил себе беглую улыбку, затем двинулся вперед и, как глава семьи, взял ее под руку. С возрастом он стал испытывать определенное восхищение бабушкой, даже, пожалуй, любовь, чувства, которые он даже представить себе не мог, когда был ребенком. Он был ее любимцем после смерти Джона, и знал это, но, конечно, она прилагала все усилия, чтобы никак этого не выказывать. Элинор Баннермэн не делала послаблений для тех, кого любила — она просто предъявляла к ним более высокие требования. Он вспомнил, как Сесилия, в детстве страстная наездница, однажды утром вбежала в дом, чтобы сообщить, что она заставила своего гунтера пройти круг с препятствиями высотой в три фута шесть дюймов. Элинор просто кивнула, как если бы не ожидала ничего другого, и приказала тренеру Сесилии со следующего дня поднять планку препятствий еще на три дюйма. На свой эксцентрический лад она делала исключения — для Патнэма, или дяди Ральфа, но то, что она могла простить им, она никогда бы не потерпела ни в потенциальном наследнике, ни тем паче в Сесилии.

— Катафалк запаздывает, — сказала она.

Роберт, который последние сорок восемь часов был занят организацией похорон, испытал внезапный, иррациональный спазм вины, чувства, столь хорошо знакомого с детства, что он как будто сбросил с плеч тридцать лет, если не больше. Он был почти готов сказать, что не виноват, но, конечно, такое объяснение не удовлетворило бы ее ни тогда, ни сейчас, и было бы неуместно человеку его возраста и положения.

— Я уже слышу, как они едут, — сказал он. — Я велел им прибыть через несколько секунд после двенадцати, чтобы дать нам время занять места.

Он испытывал неловкость, когда лгал, чувствуя, что это ему не к лицу, что еще хуже, догадываясь, что ни на секунду не в силах ее одурачить. Однако он сумел ей ответить, а она всегда это уважала.

— Днем, когда все будет кончено, я хочу повидать тебя, — заявила она. И добавила: — И остальных тоже. У Кортланда есть для нас новости.

— Хорошие или плохие?

— Там будет видно. Он все еще ждет звонка из Нью-Йорка.

Роберт приложил все силы, дабы сдержаться, напоминая себе, что он сейчас на виду у всей семьи. Он старался держаться твердо, не выдавая ни малейшей дрожи, ни тени страха. Он был совершенно уверен, что «брак» — это мошенничество, убогий, мелкий заговор, и сожалел, что был привязан к Кайаве, занятый приготовлением к похоронам, а по-настоящему важные дела были оставлены на де Витта, этого маразматика и невежду. Затем шорох шин по гравию вернул его к действительности.

— Они здесь, — с облегчением сказал он.

Бабушка кивнула. Держа его за руку, она повернулась, поправляя вуаль свободной рукой, и выпрямилась, готовясь встретить тело сына.

Роберт почувствовал, что ее рука, как всегда, элегантно затянутая в перчатку, крепко стиснула его руку, точно в доказательство, что она нуждается в его силе, его присутствии, его поддержке для предстоящей церемонии, а может, она просто хотела, чтоб он понял — она скорбит.

Он вперился в ее лицо, но под вуалью не мог разглядеть ни намека на слезы. Затем в проеме между деревьями мелькнула хромированная решетка автомобиля, и момент был упущен. Что бы ни протянулось между ними в тот момент, оно уже исчезло, и Элинор полностью овладела собой.

На одну секунду — нет, на долю секунды — она выказала перед ним слабость.

За всю свою жизнь Роберт не был так потрясен.

— Да, можно сказать, что они по-настоящему богаты, — сказал Саймон. — То есть в Бель Эйр богачи держат ворота под напряжением, специальные системы, охранников с собаками, а все, что есть у Баннермэнов — это проволочная сетка! Господи! Нет даже таблички: «Не нарушать права собственности»! Они так богаты, что никого не боятся.

Алекса пропустила это мимо ушей. Теперь, когда она была здесь, ее охватила паника словно перед выходом на сцену. Она смутно надеялась, что здесь будет большая толпа, и она сможет незаметно с ней слиться, но что-то в самом виде Кайавы предупреждало, что это будет не так-то легко сделать. Все кругом было упорядочено, распланировано, ничто не предоставлено случаю. Вымощенная гравием дорога вела их сквозь густые рощи, но нигде не ощущалось беспорядка — даже деревья, казалось, росли там, где было положено, и, хотя стояла осень, нигде на дороге не было ни палых листьев, ни сломанных веток.

Куда бы она ни бросила взгляд, везде ощущала свидетельства труда той небольшой армии итальянских каменщиков, которых на рубеже веков привез сюда Кир Баннермэн, движимый во многом тем же духом, что и фараон, пригнавший евреев в Египет, чтобы они строили ему пирамиды. Это была одна из любимых историй Артура, возможно, потому, что она выставляла его деда в более выгодном свете, чем сложившееся представление о нем как о бездушном разбойничьем бароне.

Кир, любил рассказывать Артур, мог бы стать хорошим полководцем. Он командовал армией рабочих, возводивших ему поместье, и даже в итоге создал собственный флот, куда входили и баржи, доставлявшие вниз по Гудзону огромные гранитные плиты из карьеров, которые Кир приобрел, чтобы удовлетворить безграничную потребность Кайавы в камне. Он сосредоточил на Кайаве ту же энергию и внимание к мелочам, что сделали его миллиардером, и возводил ее в таких масштабах и с такой мощной основательностью, словно желал убедиться, что наследники не смогут никогда изменить того, что он сделал.

Как ни велика была ее площадь, здесь не чувствовалось ни простора, ни природной пустоты. Словно Кир решил ничего не упустить из внимания, обустроить по собственному вкусу любое строение или пейзаж. Машина скользила сквозь мили могучих сосен, темных и пугающих, как в сказочном лесу, затем вдоль обширного озера, посреди которого был остров, увенчанный постройкой, напоминавшей средневековый замок в миниатюре, и далее прямо среди зеленых, опрятных полей, где паслись стада.

— Даже эти проклятые коровы выглядят чистыми, — сказал Саймон.

— Бычки. Это мясная порода. «Черный Энгус».

— Снова слышу фермерскую дочку.

Как дочь фермера, она могла распознать породу по одному отпечатку копыта. Там, откуда она была родом, к «Черному Энгусу» относились как к развлечению богачей, породе скота, которой молочный фермер может лишь восхищаться на сельскохозяйственной выставке, точно также, как может бросить восхищенный взгляд на роскошный «корвет» на выставке фирмы «шевроле» перед покупкой нового грузовика-пикапа. Нет, «Черный Энгус» был лишь для фермеров-джентльменов.

Она глянула на часы.

— Опаздываем, — сказала она. — Ты уверен, что мы едем правильно?

— Судя по тому, что я увидел с холма — да. — Саймон посмотрел в зеркало. — За нами ехал лимузин, и, поскольку он не исчез, а по-прежнему движется следом, мы уже недалеко.

Он резко свернул в сторону, пересек каменный мост, казавшийся чрезмерно большим для струившегося внизу ручья, и выехал в длинную, окаймленную деревьями аллею, в конце которой им замахал регулировщик в форме.

— Вон туда, — сказал Саймон. — Я припаркуюсь, а затем ты смешаешься с толпой и проскользнешь внутрь. Не делай особых попыток высунуться. Держи ухо востро, ладно?

Она была более, чем согласна. Баннермэны, конечно, заметят, что она здесь, но она надеялась, что не сразу. Может, они заговорят с ней, может, нет, но бал, безусловно, будут править они. Она намеревалась прибыть незаметно, держаться на почтительном расстоянии, стараться не выглядеть ни наглой, ни робкой и посмотреть, что из этого выйдет.

Впереди был крутой поворот.

— Надеюсь, что там стоянка, — сказал Саймон. Он быстро повернул, а затем внезапно затормозил, веером разбрасывая гравий из-под колес. — О черт!

Она в ужасе уставилась в ветровое стекло, поняв, что уже слишком поздно для тактического прибытия — или даже бегства. Не более чем в пятидесяти фугах на вершине лестницы с широкими каменными ступенями перед церковью стояла вся семья Баннермэнов и смотрела прямо на нее.

По обе стороны от лестницы выстроилось, по меньшей мере, человек сорок — пятьдесят, и каждый из них смотрел на автомобиль с выражением, варьировавшимся от оскорбленного до удивленного. Не было слышно ни звука, кроме шума двигателя. Ей показалось, что она услышала общий вздох, и правда, некоторые и на самом деле потрясенно раскрыли рты, — но в действительности тишина была мертвой, абсолютной. Если бы на церковном дворе приземлилась летающая тарелка, ее бы не встретили с большим недоверием и враждебностью.

Посреди лестницы стояла маленькая стройная женщина, закутанная в черное. Ее глаза не отрывались от линии дальнего горизонта, словно автомобиля столь неожиданно появившегося, не существовало вовсе.

Алекса без труда догадалась, что это и есть мать Артура Баннермэна. Старая леди была именно такой, как описывал ее Артур, и в точном соответствии с его описанием она не позволила себе выказать ни малейшего намека на удивление или раздражение. С первого взгляда она казалась хрупкой, но даже издалека можно было догадаться, что хрупкость эта обманчива — нечто в том, как она стояла, позволяло предположить в ней силу, едва ли меньшую, чем в могучих деревьях, окружавших церковь.

Алекса видела достаточно фотографий Баннермэнов, чтобы сразу узнать Сесилию и Патнэма, однако они оказались совсем не такими, как она ожидала. Как все родители — включая ее собственных — Артур говорил о них так, словно они были еще детьми. Он, конечно, знал, что это уже не так, но порой, слушая его, легко было представить, что Патнэма только что исключили из Гарварда, или что Сесилия — все еще юная девушка, переживающая трудности в школе из-за своей знаменитой фамилии.

Трудно было совместить эти смутные образы с реальными людьми на ступенях. Патнэм, например, выглядел старше, чем она ожидала, и крупнее, со сложением футболиста, позволившего себе слегка погрузнеть. Артур часто утверждал, что Патнэм «слишком пользуется своим мальчишеским очарованием», но если это было и так, сегодня об этом ничто не напоминало. Его лицо казалось опухшим и покрасневшим, словно он был с похмелья.

Сесилия удивляла еще больше. Вместо неуклюжей молоденькой девушки, образ которой обычно рисовал Артур, она увидела высокую женщину лет под сорок, чересчур худую для своего роста, слишком уж худую, но чрезвычайно изящную. Для Артура его дочь, возможно, так и осталась гадким утенком, но, по правде сказать, думала Алекса, она давно уже превратилась в лебедя — и, несомненно, было нечто от этой прекрасной птицы в длинной шее Сесилии, ее изящном сложении и узких заостренных пальцах. Она была тем, что «Вог» назвал бы «классической красавицей», возможно, слишком холодной и царственной на современный вкус. Сесилия могла бы показаться невозмутимой, если бы не глаза — у нее был нервный, затравленный взгляд пойманного в ловушку животного.

Крепко сбитый мужчина лет сорока, с темными волосами, в очках, выглядевший как-то неуместно среди Баннермэнов, стоял рядом с Сесилией, обняв ее за талию, словно стараясь поддержать ее. Сесилии это, казалось, не доставляло удовольствия — похоже, она готова была вырваться от него, если бы это не вызвало очевидных пересудов. Алекса догадалась, что это Мартин Букер, бывший жених Сесилии, юрист, исполнявший для семьи Баннермэнов большую часть основной работы в юридической конторе де Витта, и с которым Артур постоянно советовался.

За миг всеобщего паралича, наступившего после ее катастрофического появления, Алекса увидела этих людей с резкой, пронзительной ясностью, словно в луче прожектора. Они во многом отличались от тех, кого она себе представляла, но именно внешность мужчины, стоявшего рядом с Элинор Баннермэн вызвала приступ ноющей боли, пронзившей все ее существо.

Ничто не подготовило ее к тому ужасающему сходству между Робертом Баннермэном и его отцом. Одно и то же лицо — прекрасно очерченный прямой нос, квадратный уверенный подбородок, крупный рот, и, главное, пронзительные, васильково-синие глаза. Как у всех в семье, у Роберта были пышные, прямые светлые волосы. У Артура они стали серебряными — того оттенка серебра, что не имеет ничего общего с серым, но во всем остальном они были почти неразличимы, если не считать того, что Роберт был, конечно, стройнее и моложе. На лице его было меньше морщин, черты его резче, но Алекса представила, что она видит Артура Баннермэн а, каким он должен был быть двадцать два года назад, с той же самой забавной привычкой задирать подбородок, взирая на весь остальной мир полуприкрытыми глазами. Именно взгляд, понимала она, заставлял Артура казаться более высокомерным, даже когда он этого не хотел — хотя в случае с Робертом, подумала она, что-то в глубине его глаз заставляло предположить, что его высокомерие вполне сознательно.

Она услышала, как сзади засигналили. Саймон, который обычно любил командовать, слегка пожал плечами, чтобы показать — он не знает, как поступить. Затем пожилой мужчина в темном костюме, очевидно, какой-то слуга, подбежал к машине с паническим выражением на лице и распахнул дверцу.

— Оставьте ключи в замке, я отгоню, — выдохнул он. — Быстрее! Катафалк прямо за вами!

Она надеялась, что у нее будет минута-другая, чтобы приготовиться. Представляла себе, что осторожно припаркует машину и посидит там немного, собираясь с мужеством. Она заколебалась.

— Выходите, Христа ради! — крикнул слуга. Она поспешно выпрыгнула, сопровождаемая Саймоном, который сразу растерялся, как только его машина с ревом исчезла из вида.

Алекса ни на минуту не задумывалась над вопросом, будет ли Саймон сопровождать ее в церковь; она подозревала, хотя теперь слишком поздно, что он бы предпочел остаться в машине, вне поля зрения. Она также знала, что это было бы лучше и для нее. Ее статус вдовы становился еще сомнительнее в обществе Саймона. Секунду она гадала, не представить ли его как своего брата, но не было времени подготовить его к этой роли, и, в любом случае, Кортланд де Витт и Роберт знают правду. Она уже видела, как де Витт склонился, шепча что-то на ухо старой миссис Баннермэн, его длинное унылое лицо напоминало морду собаки самой нелепой породы.

Алекса услышала шорох колес по гравию. Они с Саймоном стояли прямо перед лестницей, преграждая путь — это было слишком очевидно. Собрав всю свою храбрость, она поднялась на ступени — Саймон молча двигался в фарватере — как раз вовремя, чтобы увидеть, как шестеро мужчин в темных костюмах выдвигают из катафалка тяжелый, орнаментированный гроб. Они водрузили его на плечи, затем медленно понесли по лестнице, пройдя так близко, что она могла бы дотронуться до гроба. Она видела превосходно отполированное дерево, бронзовые ручки, изящную резьбу, могла даже прочесть надпись на маленькой бронзовой табличке, выгравированную готическим шрифтом «Погребальная компания «Аврора», Аврора, штат Индиана».

Она почувствовала, как подступают слезы, и изо всех сил старалась удержать их. «Аврора» находилась не так далеко от ее дома. Она вспомнила похороны отца — убийственную жару в Иллинойсе, провожавших отца соседей — высоких, серьезных мужчин с натруженными руками, неловко чувствующих себя в выходных костюмах и жаждущих вернуться к себе на фермы сразу, как только отдадут дань уважения, их жен в цветастых платьях и шляпах, обмахивавшихся круглыми бумажными веерами, радующихся возможности вырваться из своих кухонь, хотя бы на похороны. Возле церкви стояло столько же грузовиков, сколько легковых машин, а могила была обложена дерном.

Невозможно было поверить, что в гробу, который несли братья, лежит ее отец — и не раньше, чем они на лямках опустили гроб в яму, она смирилась с его смертью. Мысль о том, что Артур Баннермэн лежит в этом гробу, обитом атласом, без сомнения, одетый в какой-то из своих темно-синих костюмов, но, конечно, не в одной из тех рубашек или галстуков, что она дарила ему — было столь же невозможно принять. Как бы ни был велик этот гроб, он казался слишком малым, чтоб вместить его.

Она знала, что он мертв, видела, в конце концов, как он умер, но сознание, что он здесь, не более, чем в нескольких шагах от нее, но недостижим для нее навсегда, приносило даже больше страха и одиночества, чем смерть отца. Ей не нужно было фрейдистских объяснений Саймона, чтобы понять — она искала в Артуре Баннермэне второго отца, и, как ни странно, нашла любовь.

Она смахнула слезы носовым платком и последовала по ступеням за гробом на виду у всей семьи. В глубине души она еще отчасти надеялась, что они ее примут, но в то же время понимала, что надежда эта напрасна. Они ничего не знали о ней — а известно им было из газет и от де Витта только лживое и дурное, хотя она знала о них гораздо больше, чем они могли себе даже представить. Артур дал ей истинный ключ к пониманию истории его семьи, и тогда до нее не дошло, что он, должно быть, имел причину так поступить, так как уже поставил перед ней определенную цель. Предчувствовал ли он свою смерть? Он никогда не говорил о здоровье и для своего возраста был исключительно крепок — но теперь ей казалось, что он решился рассказать ей так много, сколь возможно, потому что чувствовал гнет какой-то неопределенной опасности. Она обещала исполнить его замысел. Теперь, когда она была здесь, ей хотелось, чтобы она не давала этого обещания.

Баннермэны, похоже, оказались не лучше подготовлены, чем она. Они зашли в тень церковной двери, под украшенный затейливой резьбой навес крыльца, словно решили защищать гроб от нападения. Позади нее на лестнице теперь сгрудились родственники Баннермэнов. Отступление было невозможно. Она не могла бы повернуть назад, не натолкнувшись на них — это было все равно что, пробиваясь по эскалатору метро против движения, устраивать непристойную давку.

Она увидела, что рядом возник Кортланд де Витт, его желтоватое обычно лицо побагровело от ярости. Его сопровождал молодой человек, обретавшийся возле Сесилии Баннермэн.

— Я думая, что мы договорились, — заявил де Витт. — Вам лучше немедленно уйти.

Наконец перед ней был явный враг, к которому она не испытывала двойственных чувств.

— Я никогда не обещала не приходить. Вы услышали то, что хотели. Я сказала, что подумаю, и я подумала.

— Вы не добьетесь этим ничего хорошего, молодая леди. Миссис Баннермэн в ярости. Вы не можете войти, и это все.

— Я войду. Артур хотел бы, чтобы я была здесь, и вам это известно.

— Ничего такого мне не известно! Вольф, я ожидал от вас больше здравого смысла. Поговорите с ней, убедите ее!

Алекса слепо двинулась вперед, не обращая внимания на Саймона. Она знала — кто-нибудь из Баннермэнов, конечно, старая леди, имели бы право запретить ей входить в церковь, но не де Витт, обращавшийся с ней как со шлюхой в ее собственной квартире. Кроме того, теперь, когда она была совсем рядом, в его глазах она различила тень страха. Это была его забота — заставить ее сидеть тихо и не высовываться, и он потерпел крах. Без сомнения, в значительной мере гнев старой миссис Баннермэн будет направлен на него.

— Прочь с дороги, — сказала она, — пока я не устроила сцену перед всеми этими людьми. Уж это должно попасть в газеты, как вы думаете?

Де Витт, несомненно, знал, что лучше не спорить с разъяренной женщиной. Он взглянул на нее, понял, что деваться ему некуда, и бросил умоляющий взгляд на Саймона, который пожал плечами, показывая, что он бессилен, а может, просто не виноват.

Она прошла через крыльцо, в то время как де Витт пятился перед ней. Заиграл орган — она узнала гимн «Твердыня наша — наш Господь», гимн, исполнявшийся на похоронах отца, хотя она сомневалась, что для последователей епископальной церкви он имеет столь же большое значение, как для лютеран. Здесь это был музыкальный фон, избранный, без сомнения, из-за тяжеловесного, мрачного мотива, в церкви ее родных это всегда была кульминация службы. Дед всегда пел гимн по-немецки, точнее, на его швейцарском диалекте, ибо давным-давно Уолдены бежали в Швейцарию, чтобы избежать религиозных преследований во Франции, и дом, где она жила, был все еще полон ностальгических воспоминаний о второй родине: часы с кукушкой, потемневшие картины маслом, изображавшие альпийские стада, пивные кружки, на которых был нарисован Вильгельм Телль, стреляющий в яблоко на голове своего сына, и другие патриотические сцены из швейцарской истории, фамильная Библия, отпечатанная готическим немецким шрифтом, открывавшаяся только по особым случаям.

Даже снаружи, вглядевшись в темный интерьер, легко было заметить, что церковь Баннермэнов весьма отличается от церкви ее детства. Не требовалось навыков антиквара, чтобы догадаться — великолепные витражи в окнах подлинно средневековые и не имеют цены. Они отбрасывали праздничный свет на старинную деревянную резьбу, латунь и полированный камень. В дальнем конце церкви, рядом с алтарем, более уместным в каком-нибудь европейском соборе, возвышалась кафедра в виде орла, его распростертые латунные крылья горели на солнце.

Хотя на крыльце было холодно, де Витт вынул из нагрудного кармана носовой платок и вытер со лба пот.

— Будьте благоразумны, — сказал он.

— Я благоразумна. Собираюсь войти и сесть.

— Так в чем же дело?

Она в панике повернулась на звук этого голоса. Он принадлежал Артуру — та же отрывистая, четкая артикуляция, безошибочный гарвардский выговор, тот же уверенный тон, легко перекрывавший разговоры других людей и даже, как в данном случае, звук органа. На миг она почти поверила, что рядом с ней и вправду появился Артур, потом осознала, что у этого человека волосы светлые, а не серебристо-белые. На нее смотрел Роберт Баннермэн. Судя по выражению его лица, он скорее забавлялся, чем пребывал в ярости.

— Я объясняю… гм… молодой леди, что она не может войти, — заикнулся де Витт.

Роберт Баннермэн поднял брови. Бегло улыбнулся — разделив, фактически, эту улыбку с Алексой, точно они были в своем роде сообщниками. Рассмеялся.

— Похоже, она не принимает этого близко к сердцу, старина.

Лицо де Витта побледнело, потом снова побагровело. Ясно, что между двумя мужчинами не было особой приязни.

— Твоя бабушка, Роберт, распорядилась совершенно определенно, — сказал он.

Неприязнь в его голосе была очевидна для Алексы. Не здесь ли проходит трещина в семейных рядах? — спросила она себя. Что бы ни говорил де Витт, это явно не волновало Роберта. Он выказывал ему прямое презрение, продолжая улыбаться, пренебрегая яростью де Витта, словно не заметив ее.

— Я поговорю с бабушкой позже, — ответил Роберт. — А тем временем… — он перенес внимание на Алексу, — вам и вашему другу лучше войти и сесть. Мы не хотим публичного скандала.

Он вежливо кивнул, почти слегка поклонился.

— Однако, если вы не возражаете, займите место на одной из задних скамей. Не стоит давить на бабушку слишком сильно, поверьте мне на слово.

Она поверила ему на слово. Что-то было в нем заставлявшее ее прислушаться. Как и отец, он умел убедить вас, что то, чего он от вас хочет, в точности совпадает с вашим желанием.

Он осторожно взял ее за руку и подвел к одной из последних скамей. Две пожилые четы плотнее придвинулись друг к другу, скорее из страха оказаться рядом с ней, подозревала Алекса, чем из желания предоставить место.

— Всегда разумно не заходить слишком далеко, — галантно сказал Роберт, выпуская ее руку. — Уверен, что мы еще встретимся.

— Я тоже так думаю.

Холодные синие глаза сверкнули. Роберт Баннермэн все еще улыбался, но на долю секунды Алекса разглядела в его глазах ярость. Затем она исчезла как ни бывало.

— Рассчитываю на это, — сказал он и повернулся, чтобы двинуться по проходу к алтарю, где ею, восседая не шелохнувшись, ждала бабушка.

Алекса сидела неподвижно в начале панихиды, с неловкостью сознавая, что все, кто могут, исподтишка таращатся на нее из-за своих молитвенников. Она встала во время Молитвы Господней, села, когда все сели, снова встала, когда собравшиеся запели гимн, на сей раз ей неизвестный. Она надеялась на какое-то душевное движение, надеялась, что церковная служба поможет ей примириться со смертью Артура, или, по крайней мере, разобраться в собственных чувствах по отношению к случившемуся, но все казалось ей таким же бессмысленным, как на похоронах отца. Она не находила утешения в молитвах и гимнах, они были просто ритуалом, который необходимо вытерпеть перед тем, как тело опустят в могилу.

По церкви пронесся ропот предвкушения, когда на кафедру поднялся Эммет де Витт, и его голова вознеслась над орлиными крыльями. Алекса, конечно, узнала его в лицо — он добился достаточной известности. Она знала, что Артур питал определенную привязанность к Эммету и завидовал ею умению управляться с прессой. Артуру, пожалуй, нравилось, что в семье есть эксцентричный тип, при условии, что это не один из его детей, и она знала, что он часто защищал Эммета перед отцом. Однажды она слышала, как он говорил по телефону: «Кортланд, оставь Эммета в покое, или, Богом клянусь, я передам юридические дела семьи кому-нибудь другому, шурин ты мне или не шурин».

Теперь она с удивлением смотрела, как Эммет стоит в молчании, ожидая, когда внимание аудитории полностью обратится к нему. Благодаря своему экстравагантному виду, странной прическе и фанатичному блеску в глазах под толстыми стеклами очков, худым, запавшим щекам и невероятному росту он умел произвести впечатление с первого взгляда. Она ощутила неестественную тишину в церкви и то, как давит на нее возникшая здесь напряженная атмосфера и, возможно, не только потому, что Эммет был своего рода шутником от религии, обожавшим шокировать слушателей, но также и потому, что у него был великолепный актерский дар тянуть паузу и заставлять зрителей ждать своей реплики. Он откашлялся. Медленно поводил взглядом по изукрашенному потолку. Потом плавно простер руки для благословения, что внезапно сделало его похожим на какую-то большую, неуклюжую птицу, вроде аиста, готовящегося к полету.

Выступающий кадык его пару раз дернулся, и Эммет, сделав глубокий вдох, повернулся, и уставясь прямо на нее со все еще воздетыми руками, голосом, исполненным глубокой силы, произнес:

— «Кто из вас без греха, первым брось в нее камень».

На мгновенье воцарилась тишина, а затем по всей церкви приглушенно загуляли шепотки. Она увидела, что все присутствующие обернулись к ней, за исключением Элинор Баннермэн.

На один короткий миг ей захотелось вскочить и убежать отсюда куда глаза глядят. Она почувствовала, как дрожат ее ноги. И что еще хуже, поняла, что краснеет.

Алекса пыталась изо всех сил взять себя в руки, надеясь как-нибудь справиться с предательским румянцем. Но безуспешно — ее щеки пылали словно маки. Сосредоточив взгляд на затылке Элинор Баннермэн, Алекса застыла в неподвижности, не услышав ни слова из проповеди Эммета — все ее усилия были направлены только на то, чтобы до конца службы не дать своим слезам вырваться наружу.

— Извините, пожалуйста.

Она обернулась и увидела, что рядом с ней на крыльце стоит Мартин Букер. Он выглядел взвинченным, словно ему не нравилось то, что ему поручили.

— Роберт… то есть посол — поручил мне убедиться, что вы и мистер Вольф нашли дорогу к Пирогу.

— К Пирогу?

— Баннермэновскому Пирогу. Как вам известно, Кир Баннермэн выстроил кладбище для своих наследников. Оно круглое — ну, вы увидите. По форме и вправду сильно напоминает пирог…

Тон Букера был заботливым, хотя и слегка покровительственным. Алекса ненавидела, когда ее считали глупой только потому, что она красива. Она взглянула в лицо Букера, ища на нем следов подобного отношения, но не нашла ничего, кроме определенного замешательства перед отведенной ему ролью. Или, спросила она себя, он просто чувствует себя лишним, так же, как и она?

У Артура имелось неисчислимое количество способов определить, соответствует кто-либо стандартам Баннермэнов или нет. Он не относился к этим стандартам как к предубеждениям, и не обязательно бывал оскорблен, если какие-то люди ими пренебрегали, при условии, что сделано это было по неведению. Однако он твердо в них верил. Мужчины Баннермэнов не носят в дневное время запонок, тем более булавок для галстука, а также рубашек на кнопках. Им положено надевать простые черные туфли с пятью глазками, и их никогда не увидишь в шляпе. У него были сотни подобных воззрений, и он упорно за них цеплялся. Однако он явно не делился своими взглядами с Букером, чьи золотые запонки и булавка для галстука блестели на солнце (они составляли комплект, что, как припоминала Алекса, в глазах Артура было еще хуже). Он осторожно придерживал за край мягкую черную шляпу, как будто там было что-то еще. Против воли, ей стало его жаль.

— Я не хотел бы говорить как гид на экскурсии, — сказал он.

— Гид? Или охранник?

Он повертел в руках шляпу. У него были длинные тонкие пальцы — скорее, пальцы музыканта, подумала она, чем адвоката, — короткие и хваткие пальцы ассоциировались у нее без всяких видимых причин, с юристами. Он оказался даже выше ростом, чем она ожидала — теперь, когда он не стоял рядом с Баннермэнами, — и хорош собой, в несколько грубоватом стиле — смуглый, черноволосый, с густыми бровями и той тенью на подбородке, что остается у брюнетов даже после самого тщательного бритья. У него была привычка время от времени проводить рукой по щеке, словно он хотел убедиться, насколько у него выросла борода за последние несколько секунд. Так он сделал и сейчас.

— Оба, — вынужденно признал он. — Я найду место, где вам стать с мистером Вольфом…

— И убедитесь, что мы там останемся?

— Да, примерно так. Ведь вы, конечно, не ожидаете, что старая миссис Баннермэн примет вас с распростертыми объятиями, не так ли?

— Не знаю, чего я ожидаю. Но в любом случае я не ожидала, что меня станут унижать прямо с церковной кафедры.

— Вы про Эммета? Он болтун. Кроме того, он, вероятно, сделал это из лучших побуждений. Он всегда на стороне угнетенных.

— А я угнетенная?

Он пристально оглядел ее.

— Не знаю, — осторожно произнес он. — Пойдемте, будьте любезны.

Он провел ее через кованые железные ворота, покрытые позолотой, по усыпанной гравием дорожке вдоль края кладбища, по форме действительно напоминающем пирог. Саймон следовал за ними, слегка оробев, словно он не хотел идти, но в то же время и не хотел оставаться.

Могилы трех поколений Баннермэнов были собраны в обширный круг, разделенный дорожками на четыре сектора. В центре, на плите из необработанного гранита, она увидела бронзовую статую. Кир Баннермэн — безошибочно определила она. Он был изображен в натуральную величину, в деловом костюме старомодного покроя, сидящим в бронзовом же кресле. Одна его рука покоилась на колене, в другой он сжимал нечто, по всей видимости долженствующее изображать гроссбух. Он был повернут лицом к Кайаве, а взгляд его был обращен прямо в книгу, словно демонстрируя наследникам, что бизнес — превыше всего.

Скульптор пытался придать ему выражение благородства, но способности или сам предмет изображения его подвели. Лицо, хоть и не лишенное достоинства, все равно выражало дьявольскую хитрость, словно этот человек, поборов собственные слабости, научился тому, как обращать в свою пользу слабости всех остальных.

Артур часто говорил о старике с фальшивым восхищением, так и не сумев побороть своего страха перед Киром Баннермэном даже спустя шестьдесят лет после его смерти. Он рассказывал, что Кир любил испытывать внуков разными хитрыми вопросами. Если они не могли на них ответить, их оставляли без сладкого. Но тогда, конечно, Кир Баннермэн был уже так стар, что пережил всех своих врагов: долголетие вкупе с его богатством наконец принесло ему респектабельность. На постаменте статуи резец вывел мрачную надпись: «Работа, бережливость, семья».

Рядом с Киром, но несколько ниже, был изображен его старший сын Патнэм, отец Артура. Скульптор повернул его лицом от Кайавы, словно силясь передать его вечную мечту о бегстве от ответственности за богатство, которое свалил на него Кир — мечту, так никогда и не осуществившуюся. Патнэм провел всю жизнь сгорбившись за письменным столом, работая как клерк, чтобы управлять богатством, которым никогда не способен был насладиться. Он раздавал миллионы долларов фондам, музеям, университетам и больницам, но богатство росло гораздо быстрее, чем он успевал ею уменьшить, и работа наконец истощила его здоровье, принудив удалиться от дел, предоставив своей жене Элинор исполнять его обязанности, пока к этому не будет готово следующее поколение.

На жизнь Артура, знала Алекса, очень повлиял пример отца, которого он обожал и жалел. Он дал себе слово, что не сломается под тяжестью ответственности, когда придет ею черед принять состояние Баннермэнов. Он отказался проводить жизнь, будучи абсолютно привязанным к богатству, — надзирая за ним, растрачивая его, или оправдываясь за него. Воспоминания об отце, этой печальной, одинокой фигуре, склонившейся над столом, пытаясь вникнуть в каждую мелочь, составлявшую империю, которой ни один человек не мог управлять единолично, за исключением, возможно, самого старого Кира, преследовали Артура с юности, и, конечно, все еще преследовали, когда он встретился с Алексой, сыграв не последнюю роль в их отношениях.

— Впечатляет, правда? — спросил Букер с некоторой гордостью, словно он уже был членом семьи. И отдал бы зеницу ока, чтоб стать им, решила она.

— Довольно печально. — Повсюду были могильные камни, располагавшиеся по ранжиру от впечатляющих монументов в центре Пирога до маленьких мраморных плит по краям. Большая урна, поддерживаемая двумя рыдающими девами в греческом стиле в тени ивы, обозначала могилу Элизабет Патнэм Баннермэн, жены Кира.

Алекса опустила глаза и увидела у своих ног прямоугольный камень, несколько больше остальных. На нем была простая надпись:

Джон Алдон Баннермэн, 1944–1967

Ни мудрых изречений, ни памятника, отметила она, для сына Артура, чья смерть явно провела трещину через семью. В головах могилы был розовый куст, но в это время года на нем не было цветов.

Нигде на Пироге не было цветников и клумб — возможно, Кир никогда не замышлял его местом, ласкающим глаз. Лужайка была тщательно ухожена, как площадка для гольфа, края дорожек окаймляла живая изгородь, подстриженная прямо, словно по линейке. Кладбище было обнесено решетчатой оградой из черного железа, увенчанной позолоченными шпилями. Алекса подумала — что случится, когда Пирог переполнится? Будут ли могилы Баннермэнов громоздиться одна на другую?

— Вот, кажется, самое подходящее место, — твердо сказал Букер.

Он выбрал позицию, отметила Алекса, с большой осторожностью — достаточно далеко от могилы Артура Баннермэна, чтобы не афишировать ее присутствие, и точно позади Элинор Баннермэн — так что она находилась вне поля зрения старой леди. И в то же время не на самом краю кладбища, где, судя по лицам и одежде, стояли слуги семьи и местные жители, зависевшие от Кайавы.

Ей хотелось протолкнуться вперед, к могиле — только для того, чтобы испытать силу характера Букера, казавшуюся весьма внушительной, но потом она напомнила себе, что приехала сюда не для того, чтобы закатывать сцены или изображать плакальщицу. Она здесь ради Артура, и ради Артура должна оставаться в тени, не попадаясь на глаза его матери.

— Достаточно близко?

— Я приехала сюда, чтобы попрощаться с Артуром, и могу сделать это и отсюда. Благодарю.

— Да, конечно… Я не хотел сказать…

— Не могли бы вы немного отойти назад, чтобы я могла видеть. Или я прошу слишком много?

Он откашлялся и отступил. Впереди, примерно в пятидесяти фугах, она увидела могилу. Она была совсем рядом с памятником Патнэму Баннермэну, справа от центра Пирога, ее края покрывал слой дерна. Слышно было, как ректор читает молитву. За ним стоял Эммет де Витт, воздев глаза к небу, словно находился на прямой связи с Богом, в то время как остальная часть семьи собралась вокруг старой миссис Баннермэн, напротив двух священников.

Прошла минута молчания, затем появились могильщики и стали опускать на лямках гроб в яму. Алекса закрыла глаза. Это был самый страшный миг на отцовских похоронах — медленный, но неостановимый спуск в могилу, окончательное сознание, что он ушел навеки, погребен, и уже слишком поздно что-либо изменить.

Она вспоминала тупой стук комьев земли, окаменевшей после долгой засухи, о дерево, когда могильщики закапывали гроб отца. Этот звук преследовал ее годами, он и сейчас порой появлялся в ее снах. При этой мысли она ощутила, что ее бросило в пот, и открыла глаза.

— С тобой все в порядке? — услышала она шепот Саймона. — Ты сейчас побелела как полотно.

Она кивнула, обнаружив, что ей трудно восстановить дыхание, а еще труднее говорить — стиснув зубы, она заставила себя следить за гробом, пока тот исчезал в яме. Она ожидала услышать ужасный звук комьев земли по крышке, но Роберт Баннермэн просто выступил вперед, взял у одного из могильщиков серебряную лопатку — отсюда она казалась более подходящей для чайного сервиза, чем для похорон, нагнулся, чтобы зачерпнуть ею земли, которую молча сбросил в могилу. Затем вернул лопатку, вытер пальцы и отступил назад.

Семья Баннермэнов потянулась прочь от могилы. К облегчению Алексы, забрасывание гроба землей явно не входило в церемонию. Алекса глубоко вздохнула. Ей было непомерно грустно, она чувствовала себя совершенно опустошенной, внезапно усталой, и радовалась, что гроб исчез с ее поля зрения. Все, ради чего она приехала сюда, свершилось. Ей хотелось домой.

— Печально, правда? — спросил Букер, хотя прозвучало это без всякой печали. — Я думаю, он всегда надеялся на полную программу — гроб на лафете, черные кони, флаги по всей стране приспущены, оркестр морских пехотинцев играет «Привет вождю» в медленном темпе… И он бы мог все это получить, если бы Хью Скотт не забрал свое обещание и не отправил в последнюю минуту делегацию Пенсильвании к Никсону.

— Это действительно было так возможно? — спросила она заинтересованно, несмотря на растущее раздражение из-за отсутствия в голосе Букера сочувствия и любви.

— Вы слишком молоды, чтобы помнить. Очень многим людям он казался победителем. Но не политиканам. Им не нужен был такой президент — слишком богатый, чтобы они могли его контролировать. И Артур, как вам известно, не обладал инстинктом убийцы. Он оставил грязную работу на Роберта, но не желал знать, что творит Роберт от его имени. Конечно, Роберт был тогда слишком молод, чтобы справиться с подобной ответственностью. Артур вам об этом не рассказывал?

— Кое-что. Не многое. Однажды он сказал мне, что проигрыш в номинации — лучшее, что когда-либо с ним случалось. «Если бы я победил, — говорил он, — я бы полностью увяз во Вьетнаме. В конце концов, люди возненавидели бы меня, точно также, как они ненавидели беднягу Линдона».

— Для меня это звучит совсем непохоже для него. Я имею в виду, конечно, тему Вьетнама. Ведь он высунулся из своей скорлупы ради Линдона Джонсона, и как раз перед концом войны. И даже для Никсона во время вторжения в Камбоджу — а Никсона он ненавидел гораздо сильнее, чем братьев Кеннеди или Джонсона. В последний год я не так часто с ним виделся, но, честно говоря, он никогда не казался мне человеком, способным философствовать о поражениях.

— Таким он был со мной.

— Вы, должно быть, положительно влияли на старика.

— Похоже, здесь никто так не думает, — фыркнула она, разозленная непробиваемой жизнерадостностью Букера. Он не только был равнодушен к смерти Артура Баннермэна, но, казалось, полагал, что и она — тоже. Он вел себя с ней как с бесчувственной посторонней зрительницей. Она также сомневалась, что он бы осмелился назвать Артура «стариком» перед любым членом семьи.

Он посмотрел на нее пристально и потер подбородок.

— Простите. Я понимаю, что для вас трудно…

— Трудно?

— Ну, учитывая обстоятельства…

— Обстоятельства?

Черные глаза Букера выразительно округлились.

— Его смерти, хотел я сказать.

— Какая разница, как он умер? Артур любил меня, а теперь он мертв. Сожалею, если это смущает семью, но так уж случилось. — Она взглянула на Букера, словно ей было важно его мнение. — Он любил меня и женился на мне, — тихо сказала она. — Верите вы в это или нет. Вот почему я здесь.

Он откашлялся.

— Да, конечно… я понимаю… вы должны чувствовать… — В поисках вдохновения он уставился на шляпу. — Это огромная потеря. Для каждого. Для вас тоже.

— Спасибо. Рада, что наконец кто-то это сказал.

Букер вздохнул. У него было задумчивое выражение лица мужчины, привыкшего ошибаться в женщинах, как бы он ни был умен во всех иных отношениях.

— Вы не совсем такая, какую мы… какую я представлял.

— А что вы представляли, мистер Букер? Ответьте, просто из любопытства. Какую-нибудь хористочку? Безмозглую модель? Неужели вы все считали, что Артур не способен проявить лучшего вкуса?

— Послушайте, — в его тоне прозвучали оправдательные ноты. — Вы не могли ожидать, что здесь вам приготовят радушный прием. Общее мнение, что Артур совсем спятил.

— Это ваше мнение, мистер Букер?

— Может, и нет, но я здесь только работаю. Послушайте, мы ступили на неверный путь. Я сожалею.

Он и впрямь сожалеет, — решила она. Взгляд у него как у виноватого кокер-спаниеля. Теперь, когда она пригляделась к нему повнимательнее, то заметила, что на свой лад он очень привлекателен. При других обстоятельствах, подумала Алекса, он бы ей понравился.

— Думаю, нам лучше уйти, — сказал из-за ее плеча Саймон, подав голос впервые с тех пор, как они вышли из церкви. И тон его был настойчив.

Букер огляделся, потом кивнул.

— Хорошая мысль. Я покажу, где стоит ваша машина.

Она глянула через его плечо, гадая, что привлекло внимание Саймона, и увидела, что Элинор Баннермэн методично совершает обход Пирога, принимая соболезнования гостей. Она двигалась быстро, останавливаясь возле каждого человека лишь для того, чтобы кивнуть или коротко поблагодарить. В ее передвижении не было ничего случайного. Она явно уже обошла каждый сектор Пирога, и теперь неумолимо приближалась к ним.

— Извините, мистер Букер, — твердо сказала Алекса, — но я не имею ни малейшего намерения уходить.

— Букер прав, Алекса, — заметил Саймон. — Пора идти, ради Бога! Ты же не хочешь устраивать сцен перед старой леди!

— Саймон, если желаешь спрятаться, вон там есть дерево. Я не собираюсь уходить. Я не собираюсь ни от кого убегать.

Саймон пожал плечами и покорился судьбе. Элинор Баннермэн была теперь не более, чем в двадцати ярдах, за ней следовали дочери и внуки. Страх Саймона был заразителен. На миг Алексе почти захотелось исчезнуть из виду, но потом она напомнила себе, что бояться нечего. Что может старая миссис Баннермэн ей сделать? Возможно, она просто пройдет мимо, не сказав ни слова.

Теперь Алекса видела ее более ясно. Миссис Баннермэн подняла вуаль, так что она струилась за ней по ветру. В маленькой руке, затянутой в перчатку, она держала портмоне, оправленное в агаты, с бриллиантовой застежкой. Вокруг шеи у нее было три нити черных жемчугов. Вуаль была приколота к черной бархатной шляпке двумя парными бриллиантовыми брошами.

По мере приближения Алекса сознавала, насколько миниатюрна старая леди — невозможно было представить, что она дала жизнь Артуру, дала жизнь вообще кому-либо. И однако каким-то образом она умудрялась вообще не выглядеть маленькой — она обладала той манерой держаться, при которой рост не имеет значения.

Довольно легко было угадать, что когда-то она была редкостной красавицей, и, со своим изящным сложением, пламенно-синими глазами и лебединой шеей, на свой лад все еще была прекрасна. Годы не сделали ее уродливой, как большинство людей в старости — они просто придали ее красоте иное качество. Прекрасная кожа была почти прозрачна и плотно облегала скулы как у кошки, ресницы у нее были темны и густы, как у топ-модели, и, без сомнения, ее собственные. Лицо у нее было тоже ухожено, как у звезды подиума. Ни годы, ни траур не заставили миссис Баннермэн пренебречь помадой, тушью, тенями и пудрой, ни утерять сноровки в обращении с ними, о чем Алекса, со своими опытными глазами экс-модели, могла судить с полным основанием.

На ходу миссис Баннермэн смотрела прямо перед собой. На мгновение Алекса усомнилась, что старая леди ее видит — разумеется, синие глаза ни разу не глянули в ее направлений, пока старая миссис Баннермэн приближалась, не замедляя шага.

Затем, почти миновав Алексу, она остановилась, словно что-то забыв, и повернулась к ней лицом, оказавшись не более чем в двух футах. Алекса почувствовала, как под изучающим взглядом миссис Баннермэн заливается краской.

Лица остальных Баннермэнов запечатлели гамму различных эмоций, от нервной растерянности до открытой ненависти, как у Сесилии, но лицо миссис Баннермэн являло собой изысканную маску, не выражавшую ничего, кроме, возможно, легчайшего раздражения, как у человека, только что заметившего в комнате некий непорядок — картину, висящую не совсем прямо, или пыль, не стертую с полированного стола.

Последовала долгая пауза, молчание, столь полное, что Алекса слышала затрудненное дыхание Букера. Взгляд миссис Баннермэн был пристален, как у хищной птицы. Изящные руки в черных перчатках она сложила перед собой, держа сумочку. Только вуаль колыхалась под ветром.

— Фотографии в газетах не воздали вам должного, — сказала она наконец голосом удивительно ясным и твердым для своего возраста. Она говорила со старомодной четкостью, довольно медленно, и, хотя голос ее звучал не особенно громко, Алексе показалось, что здесь акустика как в оперном театре, поэтому он был слышен по всему Пирогу.

— Спасибо, — сказала Алекса, хотя не была уверена, что это был комплимент. Гораздо важнее было то, что она хотела сказать, однако она чувствовала, как подавляющее присутствие миссис Баннермэн обращает ее в камень.

— Вам не следовало приходить сюда.

Алекса собрала всю свою отвагу.

— Я должна была быть здесь. — Она сознавала, что ее голос прозвучал немногим громче шепота. — Ради Артура.

Она взглянула в глаза старой дамы, и на долю секунды ей померещилась в них некая перемена, как дуновение ветра в жаркий летний день, что рябит поверхность пруда и на миг изменяет ее цвет. Было ли это уважение? Или ярость? Или, возможно, невольное восхищение откровенностью сказанного?

Прошло мгновение.

— Понятно, — произнесла миссис Баннермэн. — Добрый день.

Она внезапно показалась Алексе усталой, словно напряжение дня наконец дало о себе знать. Даже ее голос стал чуть менее четким и уверенным. Увидела ли старая женщина в Алексе то, чего найти никак не ожидала? Она выглядела слегка удивленной, или задумчивой, словно упорно старалась вспомнить чье-то имя или лицо, и никак не могла уловить ассоциации. На миг Алексе подумалось, что она хочет сказать что-то еще, но вместо этого старая дама повернулась и прошествовала по дорожке дальше, теперь не столь быстро.

Остальные Баннермэны потянулись за ней словно стая темных птиц. Никто из них не обернулся — Алексы словно не существовало. По всему Пирогу гости теперь собирались по трое-четверо, приветствовали друг друга, но никто на дорожках не подошел к ней, никто даже не осмелился посмотреть в ее направлении, все слишком очевидно стремились держаться подальше. Словно место, где она стояла вместе с Букером и Саймоном, было зачумлено и к нему опасно приближаться.

Она оставалась там со своими невольными спутниками, пока Пирог не опустел полностью, и только тогда она повернулась к Саймону и сказала:

— Едем домой.

Глава третья

Роберт Баннермэн стоял перед камином с бокалом в руке. Хотя в камине пылал огонь, Роберта пробирал озноб. Он гадал, не подхватил ли он случайно простуду — в конце концов, между Каракасом и графством Датчесс большая разница температур, но, поскольку он гордился тем, что никогда не болеет, то отверг эту возможность. Элинор тоже выглядела продрогшей, подумал он. Как ни замечательно было ее здоровье, это был очень тяжелый день для женщины восьмидесяти шести лет, особенно после того как пришлось накормить обедом больше ста человек, наиболее привилегированные и важные из которых были оставлены на ночлег.

Дверь приоткрылась. Заглянул пожилой, краснолицый мужчина, пробормотал «извините» и, увидев лицо Роберта, поспешно захлопнул дверь.

Роберт попытался вспомнить, кто это. Уж не кузен ли Эмори, который однажды въехал верхом в особняк Салтонсталлов во время торжественного обеда и перескочил на коне через стол, не опрокинув ни одного серебряного подсвечника и не разбив ни одного фарфорового прибора? Или Эмори уже умер? Роберт не помнил, его это и не волновало, но предполагалось, что как новый глава семьи, он обязан был точно знать подобные вещи. Его отец без всякого видимого усилия вспоминал дату каждого рождения, смерти и брака в семье, возможно, потому что его натаскивала Элинор.

Ну и черт с ним, подумал Роберт. Он потягивал скотч, размышляя, не приказать ли подать еще. На каминной полке, рядом с ним стоял небольшой серебряный поднос с миниатюрным графинчиком. Кайава, вероятно, была последним частным домом в Америке, где спиртные напитки подавались в особых хрустальных графинчиках, вмещавших в себя только две порции. В Кайаве ни один гость даже не видел бутылок — все они хранились в кладовой, под присмотром дворецкого, и, как совершенно был уверен Роберт, слуги при каждом заказе себя не обижали, несмотря на сложную систему учета, призванную этому помешать.

Роберт знал, что пришло время для настоящей «большой чистки» — от решений по капиталовложениям в Фонд Баннермэна до кухни Кайавы, где повар, без сомнения, нагло обкрадывает Баннермэнов. Роберт едва мог дождаться, когда примется за все это.

С бабушкой он встретился в ее красно-золотой «китайской комнате». Стены ее покрывали бесценные панели, захваченные после осады Пекина — чтобы оставить их за собой, Киру Баннермэну пришлось приобрести три музея у Уильяма Рэндольфа Херста, которого презирал. Коллекция китайского фарфора Патнэма Баннермэна располагалась в стеклянных шкафах. Говорили, что она стоит целое состояние, но, по мнению Роберта, это была лишь груда бесполезных и чересчур крупных вещей, которые должны принадлежать музею и отправятся туда сразу, как только представится случай. Полдесятка старинных часов жужжали, тикали и били с регулярными интервалами, действуя ему на нервы.

Перед Элинор Баннермэн на лакированном столике стоял чайный сервиз из фарфора, столь тонкого, что он казался почти прозрачным. Рядом находился длинный стол с фотографиями различного формата в серебряных рамках, расставленных по какой-то, одной ей известной системе, своего рода галерея тех, кто уже ушел из жизни: ее брат Джон, мать Роберта, его брат Джон, дедушка Патнэм, сидящий, как обычно, за рабочим столом, и, конечно, сам Кир Баннермэн в старости, похожий на египетскую мумию — все в нем высохло и сморщилось, кроме глаз, пронзительно глядящих на фотографа и словно говорящих ему: «Как я ни стар, но могу купить тебя или продать, или уничтожить, если захочу».

Фотографий живых не было. Роберт гадал, скоро ли здесь появится фотография отца, и не хранит ли Элинор запас разных рамок от Картье просто для того, чтобы быть готовой к смерти любого из родных.

Две самых больших фотографии, впервые заметил он, изображали его брата Джона и старого Кира. Случайно ли? — спросил он себя. Насчет Кира он мог бы понять. Было хорошо известно, что Элинор восхищалась свекром, чьей непреклонной свирепости и холодной хватки так не доставало ее мужу. Говорили, что старый барон-разбойник тоже обожал ее, выражая ей чувство, в котором отказывал всем остальным, включая сына, и даже своей жене, на фотографиях выглядевшей совершенно запуганной.

Величину фотографии Джона объяснить было трудно. Был ли Джон ее любимым внуком или просто он был старшим и, следовательно, наследником? Роберт пытался вспомнить, но не находил в прошлом ничего, что указывало бы на то, что она отдавала предпочтение Джону или хотя бы принимала его сторону. Интересно, подумал Роберт, какого размера будет фотография отца, а потом решил, что это не важно. В этой комнате слишком много прошлого, и большую часть его лучше забыть.

— Хорошо, что все это кончилось, — сказал он. — Я боялся, что Сеси не сможет через это пройти.

— По крайней мере, в завещании сюрпризов не будет, — заметила Элинор. — Думаю, Кортланд проведет чтение с подобающим достоинством.

— Надеюсь, бабушка.

— Я бы хотела, чтобы ты не выказывал ему неприязнь. Он — твой дядя.

— Я не уверен, что он годится для своей работы, вот и все. За него все делает Букер. — Де Витта, сказал он себе, следует уволить первым, — де Витта, который сражался с ним зубами и когтями, когда он пытался принять на себя какую-либо из семейных обязанностей, де Витта, завалившего — иного слова не подберешь — все дело с заявлением девицы Уолден о браке с отцом. Если бы де Витт был на высоте, он оказался бы на ее квартире до прихода полиции и купил бы ее молчание. Ему следовало бы послать Букера, говорил себе Роберт.

Бабушка налила себе новую чашку чая. Она выглядела так, словно ей следовало бы выпить, но она редко употребляла крепкие напитки, разве что рюмку шерри перед обедом и, по особым случаям, бокал шампанского.

— Кортланда окружают надежные люди, — сказала она. — У его фирмы превосходная репутация. Конечно, все юристы дураки, но без них никак не обойтись. По крайней мере, мы знаем предел возможностей де Витта.

— К несчастью, он этого не знает.

— Как и большинство людей. — Элинор поставила чашку на стол, ее бриллиантовый браслет звякнул о фарфор. — Ты знаешь, что отец всерьез намеревался лишить тебя наследства? Я слегка удивлена, что он передумал и ничего не предпринял.

Роберт уставился на нее. Эта мысль никогда не приходила ему на ум и вызвала неожиданный шок, ощущение предательства, от которого у него перехватило дыхание.

— Не верю! — яростно сказал он. — Он никогда даже не намекал на это.

— Он чувствовал… как же он говорил? Что ты старался «выдернуть ковер у него из-под ног, хотя он был еще жив и брыкался». Он хотел наказать тебя, знаешь ли. Не думаю, чтоб ты представлял, в каком он был гневе.

— Но ведь он не мог этого сделать, правда? Такого еще никогда не случалось!

— Тот, кто обладает контролем на Трестом, может делать все, что ему угодно. Тебе это известно, Роберт, и последние дни ты больше ни о чем и не думал. Полагаю, просто в конце концов твоему отцу не хватило силы воли сломать семейные традиции. Тебе повезло.

— Ты могла бы предупредить меня.

— Предупредить тебя? В свое время тебя предупреждали. Ты не слушал. Ты никогда не слушаешь. А твоему отцу я сказала — то, что ты — молодой дурак, еще не причина ему разыгрывать дурака старого.

Роберт чувствовал себя так, словно внезапно оказался на зыбучем песке. Да, он боролся со своим отцом, но он боролся также за него. И даже, когда все оборачивалось к худшему, он неизменно полагал, что существуют определенные правила борьбы — он наследник, и со временем все должно перейти ему. До какой степени, в конце концов — вот что было причиной их ссоры. Роберт всегда думал о ней в шекспировском духе, отводя себе роль принца Хэла[8], и сейчас ему было тошно от мысли, что он годами так неверно оценивал положение вещей. Он вспоминал о сцене, разыгравшейся после смерти матери, о политической кампании — он хотел выдвижения отца в президенты больше, чем старик желал его сам, разве нет? Подумал о смерти Джона и вздрогнул. Никогда он даже не представлял, что отец может лишить его наследства, сколько бы ни накопилось между ними горечи.

— Будь он проклят! — в бешенстве воскликнул он.

— Я не позволю тебе говорить подобным образом об отце в моем присутствии.

Роберт сглотнул. Он зашел слишком далеко. Есть нечто, сугубо непредставимое, в том числе — повысить голос при Элинор Баннермэн.

— Прошу прощения, бабушка.

— Тебе лучше поучиться сдерживать свой нрав.

— Приложу все усилия. Скажи мне, если бы отец решился на это, кем бы он меня заменил? Как бы он ни относился ко мне, трудно представить, чтоб он оставил все Пату.

— Конечно, вопрос о Патнэме даже не стоял. Несмотря на обстоятельства смерти, твой отец все же не был полным идиотом. Он превосходно понимал, что Патнэм никогда не справится с ответственностью, да и к тому же не хочет ее.

— Ну, тогда…

— Он серьезно подумывал о Сесилии.

— Сесилии? Но это смешно!

Элинор холодно поглядела на него.

— Правда? Почему?

Роберт выплеснул то, что еще оставалось в графине — на палец или два скотча, — в бокал и осушил его одним глотком. Ощутил, как обожгло у него внутри, и хватил ртом воздух. У него ослабели колени при мысли, что богатство Баннермэнов, со всеми своими обязанностями, могло перейти к Сесилии — именно к ней. Сознание, что отец мог хотя бы допускать нечто, столь абсурдное, столь унизительное, столь предательское, давило на грудную клетку как невыносимая ноша. Сердцебиение усилилось, вены на висках пульсировали, в горле пересохло. Он глубоко вздохнул, и от этого закружилась голова.

Роберт боролся с порывами сделать что-нибудь, что угодно, лишь бы стряхнуть этот гнет — швырнуть бокал в один из шкафов с дурацкими китайскими побрякушками деда, завыть, расхохотаться. Последнее казалось наиболее приемлемым, но он взял себя в руки и не сделал ничего. Абсолютное хладнокровие и сохранение изящества при любых обстоятельствах — вот чего требовала Элинор, и, черт ее побери, это она и получит.

— Ну, во-первых, — произнес он по возможности спокойно, — Сесилия никогда не выказывала ни малейшего интереса к финансовым проблемам. И она, скажем так, слаба.

— Слаба? Сесилия была просто излишне эмоционально защищена всю свою жизнь, вот в чем дело. В основном — тобой, хотя твой отец также в этом повинен. У нее есть здравый смысл и внутреннее чутье. Остальному можно научиться. Никто из вас, мужчин, не верит, что женщина способна справиться с огромной ответственностью. Твой прадед разбирался в этом лучше. Помню, как мы гуляли однажды, здесь, в Кайаве, еще до того, как его приковало к инвалидному креслу, и он взял меня за руку и сказал: «Элинор, я бы оставил все это проклятое богатство тебе, но не могу, поэтому тебе придется только приглядывать за Патнэмом и заставлять его держать спину прямо». — Она улыбнулась воспоминанию. — Так я и делала, но, помоги мне, Боже, как ни любила я твоего деда, я часто думала, что на его месте могла бы вести дела лучше. А люди тоже считали меня «слабой», слишком защищенной. Ну, конечно, в те времена женщины нашего класса такими и были. Им полагалось быть глупыми, хрупкими, романтическими созданиями и страдать меланхолией. Чепуха! У Сары Рузвельт хребет был вдвое крепче, чем у мужа и сына Франклина, вместе взятых, и здравого смысла тоже больше.

Она остановилась, чтобы перевести дух, как раз вовремя, подумал Роберт, поскольку был готов услышать подобные феминистские доводы от кого угодно, только не от бабушки. Правда была в том, что он не считал, будто Сеси — или любая женщина — способна справиться с проблемами семейного состояния Баннермэнов. Он ничего не имел против женщин и был вполне готов признать, что многие из них умнее большинства мужчин, но, будучи в другом равны, на определенных уровнях мужчины действуют лучше. Он не мог этого доказать — он был слишком умен, слишком во многом политик, чтобы позволить себе пускаться в спор по данному вопросу, и в последнюю очередь с бабушкой, но в глубине души он твердо в это верил.

— Может быть, ты и права, — дипломатично сказал он. — В любом случае, отец явно изменил свое решение. Или просто передумал. В конце концов, он все оставил мне.

— Да, с учетом определенных ограничений.

— Я помню о них.

С учетом определенных ограничений.

Роберт прекрасно их знал, и каждое вызывало у него негодование, но он давно обдумал способы обойти наиболее обременительные. Ответственность, связанная с контролем над состоянием Баннермэнов, была огромна, и осложнялась еще тем, что каждый Баннермэн имел право требовать гарантии, что и наследники сохранят состояние в целости. Наследник Треста теоретически был самодержцем, но на практике он был скован запутанной сетью условий и запретов, затруднявшей ему произвести внушительное вторжение в состояние как таковое. Не то чтоб в этом была необходимость, — как наследник Роберт получал — как и его отец, — не только значительный годовой доход, но и саму Кайаву, равно как Сил Коув, летний «коттедж» Баннермэнов в Мэйне, не говоря уж о Бо Риваж, фамильном имении в Палм Бич, которое Кир велел выстроить, когда не мог больше выносить зимы в графстве Датчесс, или старый дом Баннермэнов на Пятой авеню, сдаваемый на выгодных условиях Венесуэльской миссии при ООН, и, конечно, двухэтажную двадцатипятикомнатную квартиру Артура в доме 967 по Пятой авеню, с видом на парк. Но чтобы продать что-либо из этих владений, требовалось согласие стольких людей, что в принципе это было вообще невозможно.

Куда ни глянь, всюду обязанности. От Фонда Баннермэна, давно приобретшего автономный статус, независимо от желания или выбора семьи, до пенсионных фондов для отставных сотрудников Баннермэнов. На деньги Баннермэнов строились больницы, школы, университеты, они спонсировали театры, музеи и научные исследования, так что добрая репутация семьи возрастала в прямой пропорции от отданных сумм. Отец Роберта жил как король, — и со всеми обязанностями короля, — но он с трудом мог бы наскрести 10 миллионов долларов наличными без бурной семейной войны. А Роберту нужно было 10 миллионов как минимум, если он собирался оплатить долги по избирательным кампаниям в Сенат и сделать серьезную заявку на губернаторство. Он подумал о своих долгах, об обязательствах, взятых на себя, о людях, из-за которых он принял эти обязательства, — и стиснул зубы. В политике приходится делать вещи, о которых нельзя рассказывать никому, не стоит даже думать о них.

— Это тяжелая ответственность, — сказала Элинор, глядя на него в упор, словно читая его мысли. — Твой дед обычно говорил, что это в гораздо большей степени нравственная ответственность, чем финансовая. Я припоминаю, что, когда твой отец получил наследство, вначале он был просто ошеломлен.

И оставался таким до конца, с горечью подумал Роберт.

— Думаю, бабушка, я вполне подготовлен, — произнес он.

Он ожидал ее ответного удара, приготовился к нему, но она не сказала ничего. Роберт напомнил себе, что с точки зрения бабушки, у руля стоит она, и, конечно, доля истины в этом была, особенно в последние годы, когда отец начал терять интерес к делам. Де Витт, финансовые советники, банкиры — все они подозревали, что последнее слово — за ней, и знали, что она, по крайней мере, заинтересована в том, что они делают, — гораздо больше заинтересована, по правде говоря, чем им хотелось. Роберт догадывался, что творилось многое, о чем отец не знал, не желал знать, особенно, когда его мысли заняла молодая любовница.

— Столько всего предстоит сделать, — сказал он. — Отец утратил интерес, тебе это известно так же хорошо, как и мне.

Она пожала плечами под черным шелковым костюмом, изящным, почти птичьим движением.

— Он очень скучал, бедняжка. Вот потому он и бросился в политику. Я всегда считала это ошибкой. Твой прадед и твой дед не имели политических амбиций. Твоего деда пытались убедить бороться с Франклином Рузвельтом за кресло губернатора, но он не захотел даже слышать об этом. Он слишком сильно презирал людей, которые продаются, чтобы стать кем-то.

— Не знаю, как насчет Рузвельта, но не думаю, что отец мог продаваться, — чопорно сказал Роберт.

— Мой бедный мальчик, ну, конечно, мог. В тот миг, как он покинул рабочий кабинет, он выставил себя на продажу, точно так же, как и ты. Как и Франклин. О, не смотри так потрясенно. Не за деньги, я это знаю, но ведь есть и другие способы купить: похвалы, лесть, аплодисменты черни. Политические амбиции — ужасная вещь. Посмотри, что они сделали с кланом Кеннеди. Твоих прадеда и деда нисколько не беспокоило, что люди о них думают или пишут — они были выше всего этого.

— Времена изменились, бабушка, — мягко сказал Роберт. Он понимал ее чувства, но знал также, что ее представления о жизни устарели. При жизни Кира его личное состояние превосходило банковский счет любой корпорации в стране. Он покупал и продавал сенаторов, издателей газет, даже президентов, беззастенчиво, всегда через агентов, ибо был слишком горд, чтобы связываться с человеком, которого может купить. Он был пауком, а центром его паутины была простенькая комнатушка без окон в конторе на Нижнем Бродвее, где стоял расшатанный круглый стол с латунным колокольчиком на нем, чтобы вызывать посыльного со свежими чернилами, и единственное дешевое деревянное кресло.

Здесь он сидел, улавливая далекие колебания, другим не говорившие ничего: падение цен на гуано в Вальпараисо, бури в Канзасе, банкротство в Лондонском Сити, слухи о том, что засуха в Техасе оказалась не такой уж страшной, как было принято считать, складывая в уме все фрагменты некой огромной головоломки, а потом, благодаря какому-то редкостному наитию, или, возможно, просто яростной, упорной концентрации, рассылал приказы покупать, продавать, лишать права пользования, небрежно нацарапав медным пером несколько отрывистых строчек на клочке бумаги, которые так часто приносили разорение его конкурентам или миллионам мелких вкладчиков, а порой даже целым государствам и их правительствам. Сегодня Америка контролируется безликими корпорациями, и капитал самого низшего дивизиона любой из них превосходит личный счет любого из Баннермэнов, в то время, как политиканы, столь презираемые Киром, забрали в правительстве такую власть, какую он не мог даже и представить.

Кеннеди, будь они прокляты — старик[9] уж точно — правы: сила теперь не в деньгах, а в политической власти, при условии, что у тебя кишка не тонка этим воспользоваться. Богатство больше не является целью само по себе — это просто путь к чему-то иному, и нет ни смысла, ни доблести в том, чтобы нянчиться с ним ради грядущих поколений, будь они неладны. Роберт знал, что отец это понимал — понимал лучше, чем кто-либо, но никогда бы в том не признался. Он был как священник, не веривший более в учение церкви, но не имевший мужества с ней порвать.

Роберт вспомнил, как однажды в детстве, до отъезда в Гротон, его наказали за то, что он не заносил свои ежедневные расходы в маленькую записную книжечку в черном кожаном переплете, — это входило в семейную традицию (на конец каждой недели расходы не должны были превышать определенной суммы, составлявшей по меньшей мере 10 процентов от карманных денег, прибавляемым к «сбережениям»), и он набрался храбрости спросить отца, записывает ли он в книжечку свои ежедневные расходы, прекрасно зная, что это не так. «Я делал это, когда был в твоем возрасте», — сказал отец со столь вызывающей резкостью, что Роберт угадал за этим смущение, возможно, даже вину. Ибо оба они знали, что это далеко не правдивый ответ. Кир и Патнэм вели учет своих ежедневных расходов в черных записных книжечках до самой своей смерти, словно это был некий религиозный ритуал, да, по их понятиям, так оно и было.

Отец, ясно понимал Роберт, хотел от своих сыновей того, чего не желал делать сам, но никогда не мог заставить себя в этом признаться. Роберт хотел бы, чтобы у них было время прояснить все окончательно, и вдруг увидел лицо отца так четко, словно тот был в комнате, услышал знакомый, нетерпеливый голос…

— Я говорю: не думаю, чтобы времена изменились к лучшему, — бабушка возвысила голос. — Ты оглох?

— Нет-нет, я просто задумался.

— Нет смысла беседовать со мной, если ты витаешь где-то в облаках. Это крайне невежливо. Скажи мне, если я наконец сумела вернуть твое внимание — что ты думаешь о девушке?

— О девушке? Она выглядит очень хорошенькой.

— Я не это имела в виду.

— Конечно, нет. Ну, честно говоря, я думаю, что она выказала храбрость.

— Храбрость? Разумеется, явиться сюда без приглашения скорее даже редкостная наглость, но она вовсе не такова, какой я ожидала ее увидеть. Я хотела бы узнать о ней побольше.

— Я тоже.

— Я попросила Кортланда разузнать, что возможно.

— Бабушка, де Витт в делах подобного рода бесполезен. Это может сделать Букер — хотя я заметил, что он не сумел выставить ее с Пирога.

— Мистер Букер — юрист. Вряд ли от него можно ожидать, что он будет заталкивать молодую женщину в машину. Очевидно, она это сообразила. Кроме того, твоя позиция тоже не безупречна. Я заметила, что в церкви ты из кожи лез, чтобы очаровать ее.

— Ну, не совсем.

— Я не слепая.

— Я думал, что так будет умнее предотвратить скандал.

— Мне не показалось, что она хочет скандала. В целом, она держалась удивительно хорошо. Непонятно, зачем она вообще решила приехать. Это явно далось ей нелегко.

— Думаю, ее толкнул на это тот малый, Вольф. Я его немного знаю, Возможно, он стоит за этим с самого начала.

— Ты так считаешь? Я бы не была настолько уверена.

— Ну, скажем, заявление о браке… это как раз именно то, что способен выдумать Вольф.

— Да? И ты не находишь, что там может быть нечто большее?

Он изумленно уставился на нее.

— Господи Боже! Ты же не думаешь, что она говорит правду? Совершенно очевидно, что она лжет.

— Надеюсь, что ты прав — но умение судить о молодых женщинах, Роберт, никогда не принадлежало к числу твоих достоинств.

Он почувствовал, как румянец заливает его щеки. Бабушка никогда не забывала — и не прощала, — его брака и последующего скандального развода, сыгравшего немаловажную роль в ею поражении как кандидата от республиканской (консервативной) партии в борьбе за кресло сенатора Соединенных Штатов от Нью-Йорка.

До него впервые дошло, что бабушка действительно допускает возможность, будто девица Уолден говорит правду. Конечно, он и сам на миг было уверился в этом, но затем решительно отогнал подобную мысль, убедив себя в ее нелепости. Но, если Элинор способна спокойно сидеть здесь на своей музейной софе и рассуждать об этом, тогда к такой возможности следует относиться серьезно.

Ее замечание, словно скрип железа по стеклу, напрягло его нервы до предела. Он чувствовал, как в его душе нарастает возмущение, как бывало всегда, когда его планы подвергались опасности. Если она была замужем за отцом — мысль, конечно, смехотворная и не подлежит обсуждению — тогда что? Можно ли доказать, что этот брак незаконный? По какой причине? Он уже знал, что от де Витта помощи не дождешься. Нужно обратиться к тем, у кого меньше сомнений и больше отваги. Он вспомнил Роя Кона и мысленно отметил, что надо ему с утра позвонить. Рой — крутой тип, видит Бог, что бы еще люди о нем не думали. Или взять этого парня, Грутмана, судебного чародея…

Боец — вот кто ему был нужен, и чем скорее, тем лучше. А если тебе нужен боец — настоящий, изощренный боец — значит, тебе нужен еврей, которому постоянно приходится доказывать, что он ничем не хуже других, а даже лучше.

Образ Роя Кона — сломанный нос, неизменный загар, многочисленные шрамы на лице, глаза, столь же холодные и жесткие, как прибрежная галька, возник в его сознании, и внезапно померк, сменившись другим: он представил себе под палящим солнцем Майами смуглое лицо, щегольские черные усы, сахарной белизны зубы, глаза, словно бездонные омуты. Рамирес и его друзья… Черт побери, почему он не подумал о них раньше? Теряет хватку, стареет? Кубинцы ему задолжали, и задолжали не раз, будь они прокляты!

Девица была любовницей отца, Христос свидетель! С кем еще она трахалась, с кем еще она трахается, какие еще скелеты она хранит в своем шкафу? Вот вопросы, на которые нужно ответить, когда у тебя возникли трудности. Первое правило политика: смешай противника с грязью, даже если в этом нет необходимости. Тайные банковские счета на Багамах, небольшая квартирка в тихом респектабельном отеле, о которой жена — особенно жена не имеет понятия, любовницы или любовники, маленькие неприятности с наркотиками в колледже, или с неким молодым человеком в мужском туалете на автобусной станции, рапорты о которых всегда можно выкопать из каких-нибудь забытых полицейских досье… истории болезней, телефонные разговоры, чековые книжки, любовные письма, неосторожно написанные и сохраненные. Если хочешь найти уязвимое место, начинай с мягкого подбрюшья человеческой слабости, жадности и страсти. Каждому есть что скрывать, надо поискать как следует, твердил себе Роберт как заклинание. Рамирес — вот с кем нужно поговорить. Ему следует позвонить сегодня же…

Бабушка вздохнула. Внезапно она показалась измученной, словно ее потрясающая энергия истощилась.

— Девушка мне кого-то напоминает, — сказала она. — Но никак не могу уловить, кого. Ну, неважно. Старею. Уже состарилась. Так же как Кортланд, кстати. Скажи Букеру, чтобы разузнал все, что сможет. Только осторожно. Он справится, по-твоему?

— Мне так кажется, — ответил Роберт без энтузиазма.

— Он тебе никогда не нравился, потому что влюблен в Сесилию. Я бы не сочла его наилучшей партией, ты это знаешь, но она могла выбрать и похуже.

— Не согласен.

— Она не может до конца жизни сидеть в старых девах только для того, чтобы угодить тебе, Роберт. Ты всегда был самым эгоистичным из моих внуков. И самым своевольным. Скажи ему, чтобы разузнал все, что может.

— Я позабочусь об этом.

Она пристально посмотрела на него.

— Держись в стороне, Роберт. Пусть Букер справляется сам.

— У меня есть друзья, которые могут раскопать нужные факты быстрее, чем Букер. И это вполне просто сделать… ну, неважно, как. Лучше не знать, как делаются такие вещи.

— Это, разумеется, точка зрения твоего отца. Если помнишь, он считал, что она стоила ему президентства.

Роберт прикусил язык. Бабушка, в своей обычной изощренной манере, коснулась нерва, все еще обнаженного с тех пор, как больше десяти лет назад, во время избирательной компании отца, он попал в заголовки газет, гласивших, что он насажал «жучков» в номерах делегатов Никсона на конференции в Майами. Мало кто считал, что скандал в национальной прессе из-за преступных действий Роберта был единственной причиной, по которой отец проиграл уже при первой баллотировке, но, конечно, добра ему это не принесло.

— Если тебе угодно, — произнес он.

— Я знаю, что говорю, Роберт. Не вздумай, что сможешь одурачить меня, как дурачил отца. — Она с трудом встала. Мгновение он был почти готов броситься ей на помощь. Что же его остановило — уважение к ее гордости, сознание, что она ненавидит слабость, и больше всего ненавидит ее в себе самой? Или он просто подумал — ну и черт с ней? Роберт не знал. Он никогда не мог разобраться в своих чувствах к бабушке, ни в детстве, ни, признал он, даже сейчас.

Она медленно подошла к двери, открыла ее, затем на миг задержалась, оглядев комнату.

— Были новости от Ванессы? — неожиданно спросила она.

— Телеграмма.

— Ей лучше бы вернуть драгоценности.

Роберт пожал плечами. Ни одна беседа с бабушкой не обходилась без упоминаний о драгоценностях, которые Элинор с большой неохотой презентовала жене внука.

Во время одной из поездок в Европу Кир Баннермэн умудрился приобрести замечательный бриллиантовый гарнитур — ожерелье, тиару, браслет и серьги, подаренные Наполеоном императрице Марии-Луизе к рождению сына, и вывезти их в Америку, несмотря на шум, поднятый французским правительством и парижской прессой и на какой-то срок отравивший франко-американские отношения.

Элинор годами не надевала эти бриллианты, и Роберт с огромным трудом убедил ее отдать их Ванессе. Всем было понятно — всем, кроме Ванессы, что драгоценности принадлежат семье, а не одному человеку, тем более Ванессе, но она забрала их во время развода, и теперь заявляла, что это подарок. Она увезла их во Францию, и посыпала солью рану, появляясь в них при каждом удобном случае, благо судебный процесс по их возвращению растянулся на годы.

Раздражение Роберта против Букера отчасти исходило из того, что Букер вел эту дорогостоящую тяжбу, которая, бессмысленно проковыляв через американские суды, ползла теперь еще медленнее через запутанную и непонятную юридическую систему Франции, с максимальной оглаской и без видимых результатов. Фотография Ванессы появилась в «Вог» всего лишь в прошлом месяце, во всем блеске бриллиантов на голове и грациозной шее, на Bal de petits lis blancs[10], и выглядела она, признавал Роберт, при всей своей ярости, еще восхитительнее, чем прежде.

— Мы вернем эти проклятые побрякушки, — сказал он мрачно, хотя, по правде, оптимизма не испытывал. Вернуть то, что когда-то попало Ванессе в руки, было нелегкой задачей, и дело осложнялось тем, что французское правительство придерживалось взгляда, что бриллианты никогда не должны были покидать Францию, а теперь они вернулись туда, где им и подобает находиться.

Элинор кивнула.

— Посмотрим. Я уже слышала об этом раньше. — Она помедлила на пороге. — Меня не утешает мысль, что ты однажды уже позволил победить себя красивой молодой женщине. — Она взглянула на него, как генерал, обозревающий солдата на параде и отнюдь не довольный увиденным. — Надеюсь, ты не позволишь, чтоб это повторилось снова. — Она вышла, тихо притворив за собой дверь.

Ей никогда не нужно хлопать дверью, думал Роберт, потянувшись к звонку, чтобы вызвать дворецкого, и, слава тебе Господи, наконец приказать принести еще виски.

А зачем ей хлопать дверью? Последнее слово всегда за ней.

— Спасибо вам, что согласились принять меня после такой короткой рекомендации, — сказала Алекса.

— Все друзья Пенелопы — мои друзья, мисс Уолден.

— Мы с Пенелопой не совсем друзья, мистер Стерн. Она — приятельница Саймона Вольфа.

— Как бы то ни было.

Пенелопа Мориц была привлекательной женщиной лет сорока с небольшим, появлявшейся время от времени на приемах Саймона и управлявшей когда-то его художественной галереей. Почти двадцать лет, с тех пор как получила степень в Барнарде, она была любовницей Авраама Линкольна Стерна и все еще жила надеждой, что когда-нибудь он бросит семью и женится на ней.

Ходили слухи, и Саймон божился, что это правда, будто Пенелопа обставила свою квартиру на Саттон Плейс в точности так, как у Стерна, чтоб он чувствовал себя в ней как дома, и расположена она была в двух шагах от городского дома Стерна, чтоб он мог заходить каждый вечер, когда гуляет с собакой.

Это была одна из типичных нью-йоркских «примочек», которые, как казалось Алексе, созданы скорее увеличивать в жизни каждого максимальный счет стрессов и напряжения, чем добавить сколько-нибудь счастья, но она подумала, что, возможно, благодаря этому Стерн проявит больше понимания к ее собственному двусмысленному положению.

Стерн был высоким, тощим, сутулым и даже действительно похожим на своего тезку, вплоть до больших ушей. Трудно было с первого взгляда понять, что в нем было такого, что заставило умную и привлекательную женщину отдаться ему в рабство на лучшую часть своей сознательной жизни, но Алекса научилась не спрашивать о подобных вещах. Они происходят, вот и все. Нечто похожее, в конце концов, случилось и с ней, когда она встретила Артура Баннермэна.

Во всяком случае, Стерн обладал неким мрачным, усталым обаянием и той напряженной энергичностью, которую многие женщины, не исключая Алексы, находят притягательной. Он был юристом из юристов, защитником на многих громких процессах и постоянно выступавшим перед Верховным Судом. Большинство дел, которые он вел, попадали в заголовки газет. Рутинную юридическую работу он оставлял младшим партнерам и занимался только теми клиентами, которые были ему интересны.

Его офис в Сигрэм Билдинг, выходящий на Парк авеню, был обставлен так, чтобы выглядеть настолько «традиционным», насколько возможно. Стены, обитые темным деревом, на которых располагались масляные портреты джентльменов восемнадцатого века, предположительно юристов, в напудренных париках, массивная мебель, огромные кожаные кресла и диваны, рабочий стол размером со сплющенный автомобиль. Стерн, как многие преуспевающие люди в Нью-Йорке, долгие годы лепил себя согласно выбранному им образу, — талантливый молодой человек, родом с Вашингтонских Высот, который ухитрился превратить себя в собственное представление об английском джентльмене. Его костюмы, рубашки, обувь заказывались в Лондоне, а офис декорирован так, как будто принадлежал его семье с позапрошлого века.

Алекса удивилась, как Пенелопа Мориц с ее умопомрачительной фигурой, страстью к украшениям от Дэвида Уэбба и роскошным туфлям, на которые она тратила сотни долларов, во все это вписывается. Но, значит, у Пенелопы были собственные фантазии, где ее жизненная роль соответствовала главной героине некоего великого произведения.

Стерн сложил длинные пальцы домиком и ободряюще взглянул на нее — скорее как семейный доктор, чем как влиятельный адвокат.

— Я знал Баннермэна, — сказал он. — По правде, я многое знаю об его семье. Не то чтоб мы были близки, сами понимаете. Мы встречались время от времени на обедах в Б‘най Брите[11], на мемориальных обедах в честь Альфреда Смита[12] и тому подобных. Как вам известно, когда он собирался выдвигаться в президенты, он считал, что обязан заполучить голоса избирателей-евреев. Но мне никогда не казалось, что это ему по сердцу. — Он сделал паузу. — Пожалуйста, поймите меня правильно. Мне он вполне нравился, несмотря на то что он упорно называл меня «Эби». Полагаю, он считал, что мне это приятно. Не знаю, почему. Я же никогда не называл его «Арти».

Она рассмеялась.

— Да, это бы ему совсем не понравилось, мистер Стерн.

— В любом случае, в нем было огромное достоинство. И больше честности, чем у других богатых людей. Он был бы очень плохим президентом. Ну, неважно. Чем могу быть вам полезен?

— По правде говоря, не знаю.

Стерн снял очки в роговой оправе и потер переносицу. Без очков он казался таким усталым и изможденным, что любой женщине захотелось бы его утешить, Возможно, это объясняло, как он умудрялся так долго держать в своих сетях Пенелопу Мориц.

— Позвольте заметить, дорогая моя, что если это случай палимонии[13] — мерзкое слово, то я плохой советчик. Не хочу сказать, что вы не можете начать судиться, но это не мой вид тяжбы.

— И не мой тоже, У меня совсем другая проблема.

Он кивнул, готовясь терпеливо ее выслушать. С глубокими мешками под глазами, скорбными линиями вокруг рта, высоким морщинистым лбом он напоминал пожилого священника, ожидающего исповеди, настолько уже знакомого со всеми превратностями мирской жизни, что ничто больше не может ни потрясти, ни удивить его.

— Дело в том… что мы были женаты.

— Господи Боже! Женаты? С Артуром Баннермэном? — Стерн выглядел так, словно его ударило током. Он опять надел очки и посмотрел на нее с новым интересом. — Вы, конечно, шутите?

— Нет.

Он мгновение помолчал, затем покачал головой.

— Жизнь никогда не устает удивлять меня. Полагаю, в этом и состоит ее ценность. Позвольте мне сначала поздравить вас, поскольку уверен — никто еще не удосужился этого сделать. А затем принести соболезнования. Которых, я думаю, вы тоже не получали. Почему об этом не было в газетах?

— Артур хотел сохранить тайну.

— Ясно. От людей вообще? Или также от своих родных?

— И от тех, и от других.

— Вы расскажете мне о причинах… хотя, думаю, о некоторых я догадываюсь. Семья уже знает?

— Да. Я рассказала мистеру де Витту. Я позвонила ему после смерти Артура. Видите ли, я не знала, кому еще позвонить.

— Это был вполне разумный поступок. Хотел бы видеть его лицо, когда он услышал ваши слова. Должен признаться, что мы с де Виттом — не друзья. И что сказал де Витт?

— Он мне не поверил.

— Он — человек с ограниченным воображением. Если бы на него не работал Мартин Букер, он бы пропал. Де Витт рассказал новости семье?

— Да.

— Тогда почему никто об этом не знает? Об этом сообщили бы все газеты на первых полосах. Может быть, кроме «Таймс», но все остальные — точно.

— Он просил меня молчать о браке, мистер Стерн. Он сказал, что у меня возникнут осложнения с семьей Баннермэнов, если пресса раздует из этого скандал. И я сама хотела избежать шумихи в прессе.

— Честный ответ, но, по правде говоря, не думаю, что было умно так поступать. Смерть Баннермэна в любом случае вызвала шумиху в прессе. Вы точно также могли бы пройти через все это сразу. Как давно вы были женаты?

— Мы поженились за день до того, как он умер.

Он поднял брови.

— Что ж, брак есть брак. Двадцать четыре года или двадцать четыре часа — все равно, если соблюден закон. У вас есть свидетельство о браке?

— Нет. Думаю, оно было у Артура. У него не было возможности рассказать мне о своих планах, может, он просто не хотел, поэтому я не знаю, что делать.

— Значит, у вас мало шансов доказать, что вы вдова. Или, в худшем случае, помешать доказать обратное. Вы подписывали предварительное соглашение?

Она покачала головой.

Стерн уставился на нее.

— Вы с Артуром Баннермэном поженились без предварительного соглашения? Как пара тинэйджеров?

— Мне известно только, что я ничего не подписывала.

— Это очень странно. Я, как вам должно быть известно, вел развод Ванессы Баннермэн, и на меня произвело большое впечатление то, как Баннермэны защищают свое состояние от посторонних. — Он задумчиво закрыл глаза. — Между прочим, с учетом этого обстоятельства вы должны хорошо поразмыслить, к тому ли человеку вы обратились. Роберту это вовсе не понравится, так же, как и де Витту. Старик, извините, ваш покойный муж — не держал против меня зла. Полагаю, он был слишком разгневан на Роберта, чтоб его беспокоило, кто представляет Ванессу. Но Роберт продолжает относиться ко мне как к врагу.

Она не хотела бы иметь Роберта врагом — это было главное, о чем предупреждал ее Артур. Но инстинктивно она доверяла Стерну, особенно потому, что он был с ней честен.

— Вы думаете, это будет иметь значение?

Он пожал плечами.

— Может, и нет. То, что я буду работать на знакомой территории, сэкономит время и деньги. А если Роберт решит пойти на крайние меры, то вообще не важно, кто ваш адвокат. Я думаю, однако, что поначалу он будет вести себя очень осторожно. Если он хочет стать губернатором, последнее, что ему нужно — еще один скандал. Странно. Он единственный член семьи, в котором горит какой-то огонь, но все, что он с этим огнем делает — обжигает себе пальцы. Но я заговорил как завзятый демократ. Что ж, давайте продолжим. Он оставил вам какие-либо бумаги? Документы, письма и тому подобное?

— Не совсем.

— Уточните.

— За день до того, как мы поженились, Артур ушел на ленч и отсутствовал довольно долго. Когда он вернулся, то выглядел усталым… очень усталым. Он сказал, что ему нужно о многом со мной поговорить, по практическим вопросам, но сейчас у него нет настроения. Еще он сказал, что абонировал депозитный сейф на мое имя и собирается туда кое-что положить, просто на случай.

— На случай чего?

— Я не хотела говорить об этом. Я знала, что он имеет в виду. И не желала тратить вечер накануне своей свадьбы на разговоры о том, что случится, если он умрет. Думаю, что и он тоже, поскольку он был явно рад оставить эту тему. «Оставим это на завтра или на послезавтра, — сказал он. — Время терпит».

Стерн вздохнул.

— Как часто люди это повторяют. Вот один из источников дохода юристов. Он что-нибудь предпринял на случай, если время не потерпит?

— Да. Он дал мне ключ от сейфа. Я не хотела брать, но он настоял.

— И вы открыли сейф?

— По пути к вам. Там лежал большой конверт с моим именем. Я подумала, что, может быть, правильно будет вскрыть его в присутствии юриста. Не знаю, почему.

— Вы — очень умная молодая женщина, — с восхищением сказал Стерн, принимая от нее конверт. — Артур Баннермэн был счастливцем. — Он впервые улыбнулся ей как учитель, выставляющий пятерку с плюсом.

И почему, спросила она себя, ей так приятно одобрение пожилых мужчин? Или, если быть полностью правдивой, старых? Но сдержанно улыбнулась в ответ как первая ученица, ненавидя себя за это.

Вид знакомого размашистого почерка на конверте расстроил ее почти так же сильно, как его возможное содержимое. В случае с отцом это оказалось письмо, написанное в ее семнадцатый день рождения и оставленное ей на случай его смерти. Она порвала письмо не читая и сожгла обрывки. И никогда не жалела об этом. У нее было предчувствие — что бы Артур не намеревался сообщить после смерти, это, наверняка, то, что он не имел духу рассказать ей при жизни.

Стерн нажал кнопку селектора и произнес:

— Мисс Барбара, пожалуйста, не соединяйте меня ни с кем, пока я с мисс Уолден. — Затем он взял из ящика маленький диктофон и включил его. — Предосторожности не помешают, — пояснил он и заговорил прямо как Квинси в сериале, производя аутопсию, подумала она.

Ей вспомнилось, что Артур обожал сериалы — один из странных парадоксов в человеке, который, несмотря на свои аристократические манеры, сделавшие его изгоем, обитавшем в некоем обособленном мире, доступном лишь третьему поколению сверхбогачей, в своих вкусах, наедине с собой, был типичным средним американцем. Он любил смотреть телевизор, особенно такие фильмы как «Квинси», «Коджак» (самый любимый его сериал), «Хилл-стрит блюз», шоу Джонни Карсона, и был совершенно доволен, сидя перед телевизором с тарелкой сэндвичей и стаканом скотча.

— Белый конверт из Гарвард-клуба, адресованный «Александре», с подписью «Артур Баннермэн» на задней стороне поверх печати. Я его открываю. — Он осторожно вскрыл конверт изящным ножом для разрезания бумаги из серебра высокой пробы, вероятно, подарком Пенелопы Мориц, которая тратила большую часть своего свободного времени, покупая Стерну то, что ему еще не успела подарить жена. Выложил содержимое на стол. — В конверте содержится, — произнес он, — письмо от руки на бланке Гарвард-клуба, адресованное «дражайшей Александре». — Отложил его. — Свидетельство о браке от графства Нью-Йорк между Артуром Алдоном Баннермэном и Элизабет Александрой Уолден. — Он развернул отпечатанный документ. — Депозитный лист, обозначающий депозит в двести пятьдесят тысяч долларов, положенных на счет в «Морган Гаранти Траст», отделение Рокфеллеровского центра на имя Элизабет Александры Уолден…

— Двести пятьдесят тысяч? — Это было гораздо больше денег, чем она когда-либо имела.

Стерн продолжал говорить. Четверть миллиона долларов явно не были суммой, способной произвести на него впечатление.

— Записка, приложенная к депозитному листу, — он по-прежнему говорил в диктофон. — «Это поможет тебе продержаться на плаву, если возникнут трудности». Очень благоразумно — и предусмотрительно. Что бы он ни планировал для вас, он догадывался, что семья будет против, поэтому положил некоторое количество денег на ваше собственное имя. Может, ему и следовало быть президентом!

Он развернул другой лист бумаги, размером побольше, и внимательно его прочел.

— Написанный от руки документ, содержащий последнюю волю и завещание Артура Алдона Баннермэна. Засвидетельствованное неким Бакстером Троубриджем, адрес — 8, 67, Пятая авеню.

— Мистер Троубридж учился с Артуром в Гротоне и Гарварде. Он был его самым старым другом. Они иногда обедали вместе в Гарвард-клубе. Кажется, они входили в какое-то общество — «Наблюдатели Гарварда», или что-то в этом роде. Артур считал его скучным человеком, но они были знакомы больше полувека…

— Думаю, я могу набросать картину. Он идет в Гарвард-клуб, пишет вам письмо, находит в баре Троубриджа и дает ему засвидетельствовать завещание, кладет все бумаги в конверт, спускается по Пятой авеню к «Морган Гаранти», чтобы положить конверт в сейф, который он снял для вас. Было ли у него предчувствие смерти или он хотел просто в чем-то быть уверенным перед женитьбой? Полагаю, мы никогда не узнаем. Господи, как я ненавижу эти завещания, написанные от руки в последнюю минуту. Оно даже не засвидетельствовано нотариусом.

— Это важно?

— Дорогая юная леди, завещания бывали написаны на книжных обложках, салфетках для коктейлей и кусках коры, и все равно признавались законными. Главное, чтоб было ясно выражено намерение завещателя. Однако, жаль, что Баннермэн вместо Троубриджа не обратился к нотариусу Гарвард-клуба. Кстати, вы знаете, что за тип этот Троубридж, просто на случай, если придется вызывать его в качестве свидетеля?

— Я встречалась с ним только однажды. Артур всегда говорил, что он пьяница. И он был, безусловно, пьян, когда я его видела.

— Чудесно! Только этого нам и не хватало! Нам лучше обратиться к лучшему эксперту по почерку в графстве, пока этого не сделала противная сторона. — Он снял очки и вгляделся в нее. Выражение его лица было изумленным как у школьного учителя, видящего, что умный ребенок не может решить простейшей задачи. — Вы не задаете обязательного вопроса, — сказал он. — Это обычно первое, о чем хотят узнать.

Алекса вздохнула. Конечно, ей было интересно, но в действительности она хотела оттянуть известие о том, что сделал Артур. Она не сомневалась, что он, вероятно, оставил ей крупную сумму денег, иначе он вряд ли бы потрудился составить новое завещание, но последнее, чего ей хотелось — это жестокой драки без правил с семьей Баннермэнов. И она не была уверена, что хочет пройти сквозь многолетние тяжбы, апелляции и процессы, и посвященные им газетные подвалы — превосходный рецепт, как бездарно растратить жизнь. И чем больше он ей оставил, тем свирепей с ней будут бороться.

— Это не потому, что завещание меня не волнует, — объяснила она. — Просто, сколько бы Артур мне ни оставил, я вовсе не жажду сражаться с его родными и вижу, что этого не избежать, Так, значит, о какой сумме мы можем говорить?

Стерн понимающе кивнул. Лицо его стало почти печальным, словно ему не хотелось сообщать ей дурные вести. Неужели Артур не оставил ей ничего? Это было бы удивительно и даже слегка разочаровало, — но ведь не конец же света. Она вышла за него не из-за денег, что бы о том ни думали люди.

Стерн откашлялся.

— Он оставил вам все, — сказал он. — Свое чистое состояние полностью.

Мгновение она молчала, онемевшая и окаменевшая. Если бы Стерн сказал — миллион долларов, или два, или пять миллионов, она бы удивилась, однако такие суммы она могла себе представить, но «чистое состояние полностью» было за пределами ее воображения, богатство, настолько огромное, что оно было в тягость самому Артуру. И что значит «чистое»? — спросила она себя.

— Объясните мне, — тихо попросила она, стараясь говорить по возможности спокойно.

— Ну, начать с того, что вы — одна из самых богатых женщин в мире. «Чистое» в данном контексте означает вот что. Значительную часть состояния Баннермэнов составляют, конечно, трасты и фонды. Каждый из детей, к примеру, владеет значительным доходом, а у старой леди есть траст, оставленный ей отцом Артура. Фонд Баннермэна, насколько я знаю, существует независимо, и должны быть еще десятки подобных. Все остальное, за вычетом выплат друзьям, родственникам, учреждениям, слугам и так далее, является чистым состоянием.

— И каково оно, хотя бы приблизительно? — услышала она собственный голос.

Она была совершенно спокойна, но знала, что чувство это обманчиво — на самом деле она в шоке, как жертва несчастного случая.

— Весьма трудно сказать. Последние данные я читал во время сенатских слушаний при назначении Роберта послом. Роберт утверждал, что чистое состояние его отца примерно равно двумстам пятидесяти миллионам, но некоторые сенаторы говорили, что оно ближе к миллиарду. Подозреваю, что истина где-то посредине, однако многое зависит от того, как оценивать определенные формы собственности. Роберт занижал цену, сенаторы старались ее завысить. В любом случае, это огромное богатство. Вы вроде бы не прыгаете от радости?

Богатство. Богатство. Он все оставил ей, без каких-либо предупреждений или обсуждений. Почему? Она не понимала. Это совсем не то, что получить от того, кого любила, много денег, чтобы радоваться жизни или обеспечить себе покой. Это тяжкая ответственность, которой сам Артур во многом избегал в последнее десятилетие жизни, а неопытная, чуждая его семье женщина, тем более вряд ли сможет ее снести. Она обещала следовать его желаниям, но он никогда не упоминал о возможности передать ей контроль над состоянием — «Трестом», как он всегда называл его.

— Вам лучше прочесть письмо, — сказал Стерн. — И не смотрите так мрачно. Случаются вещи и похуже.

Алекса вытерла глаза — она была почти в слезах. Положила перед собой письмо, написанное знакомым почерком — ей не нужен был эксперт, чтобы определить подлинность, — моргая, пока затуманенное зрение не прояснилось. Одинокая слеза упала на страницу, размазав чернила в конце какого-то слова. Она снова моргнула и стала читать.

Дражайшая Алекса,

я пишу это короткое послание в надежде, что ты никогда его не прочтешь. Верю, что мы вдвоем проживем долгую и счастливую жизнь и, ежели Бог даст, у меня будет достаточно времени, чтобы совершить все необходимые изменения, связанные с моим состоянием и твоим положением в нашей семье. Почему бы нет? Мой дед дожил до 95 лет, отец до 84. Моей матери 86 лет, и она, как ты вскоре убедишься, все еще крепка душой и телом — возможно, слишком крепка! Однако никто не знает будущего, и я не буду чувствовать себя спокойно, если не положу на твой счет определенные средства. Ты найдешь здесь мое новое завещание, составленное в спешке. Причины, по которым я написал его, ниже я изложу подробнее, вместе с инструкциями для тебя. Не говоря уж о том, что я надеюсь — будет полно времени, чтобы не только объяснить тебе, что я задумал по части распоряжений в Тресте и твоей роли в этом, но также убедить мою семью — которая скоро станет и твоей — принять мою волю. Если я умру, следуй моим инструкциям в сочетании с твоим здравым смыслом, которого у тебя гораздо больше, чем ты знаешь сама. Но если тяжесть будет для тебя слишком велика — а это весьма возможно — сбрось ее! Из всех людей я лучше всех способен понять тебя, и простить.

С любовью, Артур.

Р. S. Если возникнут какие-то неприятности с Робертом, немедленно пойди к Бакстеру Троубриджу — но только в экстренном случае. Он объяснит.

ААБ

Она немного подержала письмо, затем подвинула его Стерну, который медленно прочел его, хмурясь, будто расшифровывал некий древний иероглиф.

— У него всегда был такой почерк? — спросил он. — Очень трудно разобрать.

— Обычно немного яснее. Но не очень. Знаете, он от природы левша, и его мать приложила все усилия, чтоб он выучился писать правой рукой. Поэтому он всегда принуждал себя к этому. Наверное, оттого его почерк выглядит так странно.

— Типичная для Баннермэнов история. Никогда не следуй природе. Если можно, я бы хотел получить еще несколько образцов его почерка.

— Уверена, что смогу их найти, но зачем?

— Противная сторона может попытаться доказать, что любое ухудшение его почерка есть следствие ослабления его рассудка — что он был в замешательстве, или болен, или пьян, или, может, даже получил микроинсульт, когда писал новое завещание — кто знает?

Она была потрясена.

— Но это неправда!

— Правда — это не довод. Важно то, что можно доказать. Позвольте мне говорить прямо. Судья займет крайне скептическую позицию в отношении умственного состояния мужчины на шестьдесят пятом году, который женится на молодой девушке и в последнюю минуту черкает ненатаризированное завещание, решительно меняющее судьбу огромного состояния. Нам нужно доказать, что он был в здравом уме и твердой памяти — короче, что он действовал сознательно. Он упоминает другое письмо, которое собирается написать и, предположительно, положить для вас в сейф. По вашему мнению, он написал это письмо?

На миг она задумалась.

— Не знаю… Должно быть, у него не было времени… — Она ощутила внезапную ошеломляющую печаль.

— Разумеется. — Стерн сочувственно кивнул.

Она вцепилась в письмо Артура, не желая расставаться с ним.

— Мне нужно забрать письмо, — сказал Стерн.

Алекса искоса посмотрела на него.

— А что, если я порву его? И завещание?

— Не думаю, что это следует делать. И не думаю, что вы это сделаете. Вы можете отстраниться от всего, и я верю, что вам этого хочется. О да, дорогая, вы убедили меня, а я не тот человек, кого легко убедить. Я понимаю ваши чувства. Это тяжкая ноша, без всякой перспективы и с малой отдачей, и вы ничего не выиграете, кроме огромной кучи денег, которых вы в действительности не хотите — гораздо больше денег, чем кому-либо нужно или может доставить радость. Но он хотел, чтоб вы их приняли. Это была, не побоюсь быть велеречивым, его последняя воля, насколько мы можем определить. Если он не страдал умственным расстройством — а вы уверяете, что нет — не думайте, что можете это игнорировать. Вы не можете просто притвориться, что он никогда не писал письма, которое вы держите, ни завещания. А раз так, то рано или поздно, вы горько пожалеете. В любом случае, даже если мы все сожжем, вам все равно предстоит борьба не на жизнь, а на смерть.

Он откинулся в кресле и прикрыл глаза.

— «Закон об имуществе, денежном обеспечении и трастах, 5–1, 1. При отсутствии предварительного соглашения между супругами, тот из супругов, кто здравствует, наследует из состояния усопшего, если это не оговорено завещанием, ту минимальную часть, которая оговорена законом». — Он перевел дыхание. — Это в современной терминологии то, что ранее в гражданском праве называлось «вдовья доля». Если отбросить юридическую шелуху, то, по законам штата Нью-Йорк, когда у усопшего имеются здравствующие дети — как в данном случае, — то здравствующая супруга наследует половину чистого состояния. Поэтому, даже если вы решите порвать завещание, чего я вам, как представитель закона, не позволю, потому что это уголовное преступление, вам все равно полагается половина чистого состояния, и вы можете быть чертовски уверены, что Баннермэны станут жестоко за него сражаться.

Она протянула ему письмо.

— У меня нет выбора. Я дала слово Артуру.

— Вот именно. Видите ли, завещание не имеет значения. Да, они его опротестуют. Я бы опротестовал, если бы представлял другую сторону. Они постараются доказать, что это подделка, или он был не в здравом уме, что в итоге все равно. Но важно, действительно важно свидетельство о браке. Это единственный здесь документ, имеющий цену. Это пропуск к половине состояния, если вы не хотите получить все. Если они будут что-то опровергать, так это брак. Потому что, если он не законен, вам не причитается ничего.

— Он совершенно законен. Мы поженились перед судьей.

— Да, согласен, это отрицать будет трудно. Остается, конечно, вопрос добровольности. Старик, молодая женщина, он, возможно, слегка в маразме, она воспользовалась ситуацией и заставила его жениться, хотя он вовсе не хотел — он, вероятно, не сознавал, что делает…

— Ничего такого не было!

— Я просто смотрю с противоположной точки зрения. Это чертовски удачная тактика, есть полно прецедентов, но я думаю, что им понадобится много времени, чтобы это доказать. Они, однако, попытаются — бьюсь об заклад. Может, де Витт и тупица, но Букер — нет. Нам лучше найти свидетелей, которые подтвердят ясность рассудка Баннермэна, его привязанность к вам, и так далее.

— Брак — это была его идея. Не уверена, что я этого хотела.

— Прекрасно! Вот так и следует говорить. Он был вдовцом, верно? Здесь нет проблем. Вы раньше были замужем?

— Нет, конечно, нет!

Он проницательно посмотрел на нее — этот профессиональный взгляд, предназначенный для допроса свидетелей, сочетающий хитрость и недоверчивость, заставил ее понять, что она произнесла «нет» слишком быстро, слишком громко, что она пробудила присущее адвокату качество не верить никому, даже клиенту — особенно клиенту.

— Если вам есть что скрывать, то я должен это знать. Я не хочу заниматься делом, если, ступив на минное поле и сделав один шаг, я могу вызвать взрыв в суде. В вашем прошлом нет ничего, что я должен знать?

— Ничего существенного.

— Ненавижу уклончивые ответы, дорогая леди. И хочу, чтоб вы об этом подумали. Крепко. Между нами не должно быть секретов. Поэтому врачи и юристы клянутся сохранять тайны. — Он встал и проводил ее к двери. — И вот еще какая… хм… загвоздка. Они будут чернить вашу репутацию, как только смогут. Ставка — полмиллиарда долларов, и все зависит от законности вашего брака. И все может рухнуть из-за того, что в вашей личной жизни может быть не все гладко, так что будьте осмотрительны! — Он сделал паузу. — Итак, вы готовы? Хотите драться? Без перчаток? Без правил?

— У меня нет выбора.

— Чепуха! Конечно, у вас есть выбор. Выбор есть всегда. Вы можете заключить сделку. Я позвоню де Витту и скажу: «Дайте нам несколько миллионов, и мы отступимся». Это делается каждый день. Всего несколько минут назад вовсе не казалось, что вы уверены, будто хотите пройти через это.

— Я и сейчас не уверена. Я боюсь. Но вы правы. Я обязана сделать это ради Артура. Он доверял мне. Во многих отношениях.

— Хороший ответ. Самый лучший. И, позвольте добавить, совершенно в духе Баннермэнов. Знаете, он должно быть, разглядел это в вас. И значит, он искал нечто большее, чем просто хорошенькую девушку. Пожалуйста, поддерживайте со мной связь. — Он церемонно открыл перед ней дверь. Когда они на прощание пожимали друг другу руки, мисс Барбара, необычайно привлекательная, бросила печатать и бросила на Алексу взгляд, дымящийся ревностью. Алекса не удивилась бы, если мисс Барбара, как и Пенелопа Мориц, посвятила всю свою жизнь ублаготворению Авраама Линкольна Стерна.

— Не забывайте, — сказал он. — Мне нужно знать все, включая ваше прошлое. Никогда не таитесь от своего адвоката.

Она выпустила его руку, почти ожидая, что мисс Барбара вонзит ей в спину нож для бумаг.

— В моем прошлом нет ничего интересного.

Стерн доверительно улыбнулся.

— Уверен, что вы скромничаете, — сказал он, улыбаясь, но взгляд его был жестким, точно требовал правды.

Алекса направилась к лифту.

— Миссис Баннермэн! — услышала она чей-то оклик.

Сначала она не поняла, что обращаются к ней, Инстинктивно оглянулась, нет ли в кабине лифта еще кого-нибудь, но она была пуста. Потом Алекса увидела, что дверь придерживает мисс Барбара, ее лицо все еще было обиженным, но в нем появилось некое благоговение.

— Мистер Стерн попросил меня дать вам его личный номер, — сказала она, протягивая карточку. — Он сказал, что если у вас возникнут проблемы, вы можете звонить ему в любое время дня и ночи.

— Спасибо. — Алекса взяла карточку.

— Вам всегда будут рады, миссис Баннермэн. — Голос мисс Барбары был полон уважения к имени, символизирующему деньги, превышающие самые буйные ее мечты. Алекса понимала — это не уважение к ней, или к ее недавнему вдовству — это уважение к богатству как таковому. Мисс Барбара даже улыбнулась, и в улыбке был определенный оттенок зависти. Дверь захлопнулась, и Алекса осталась одна.

И только тогда до нее дошло, что ее впервые назвали «миссис Баннермэн». Она залилась слезами и никак не могла остановиться.

До дома Саймона она шла пешком, все еще плача, сознавая, что люди таращатся на нее, но ее это уже не волновало.

Артур Баннермэн никогда не спрашивал ее о прошлом, не выказывал даже интереса к нему, вероятно, потому, что был уже достаточно стар и достаточно умен, чтобы догадаться — это последнее, что ему нужно знать. И — если уж быть честной с собой — по крайней мере, одной из причин, по которым она согласилась выйти за него, против собственного здравого смысла, было желание начать жизнь заново, с чистого листа, чтобы прошлое навсегда исчезло в блеске настоящего.

Теперь листа уже не очистишь, сказала она себе. Она становится достоянием общества так же, как политик во время избирательной кампании — и возможно, уже стала.

Не глупи, приказала она себе. В конце концов, она ведь никогда никому не причинила вреда, разве нет?

Но даже это неправда, обреченно подумала она, прошмыгнув в квартиру с черного хода, чтобы не встретиться с репортерами.

Совсем неправда.

Часть вторая

Соляной столп

Жена же Лотова оглянулась позади него и стала соляным столпом.

Бытие, 19, 26.

Глава четвертая

Давка в галерее Ласло была столь велика, что почти невозможно было разглядеть картины как следует — не велика потеря, решила Алекса. Она многому научилась за годы, проведенные в Нью-Йорке, но не изменила отношения к современному искусству — и, конечно, к работам этого художника. Холсты Гезы Бальдура были огромны, монохроматичны, с грубой текстурой, словно краску размазывали мастерком. В какой бы технике он ни работал, поверхность его картин казалась Алексе отвратительно бурой и липкой, и она не могла взглянуть ни на одну из них без настойчивого желания соскрести все до чистого холста.

То, что работы Бальдура привлекали серьезное внимание критиков, и даже наиболее рисковых коллекционеров, ставило ее в тупик, однако у Саймона был инстинкт на подобные вещи, а у нее нет. Она любила, чтоб вещи были красивыми, а «красивость» была как раз тем, что Саймон — и значительная часть художественных критиков — наиболее презирал.

То же самое чувство испытывали по отношению к ней в модельных агентствах и журналах мод — она и недели не прожила в Нью-Йорке, как усвоила, что приговор «красотка» в модельном бизнесе равносилен поцелую смерти. Хорошеньких девушек — десяток на дюжину, и редким счастливицам удается получить работу в каталогах либо в рекламе нижнего белья, если у них для этого подходящие ноги.

Подходящие ноги у Алексы были, но была также и голова, чтобы понять — нет смысла становиться моделью, если не сможешь подняться на вершину и некоторое время удержаться там. Управляя делами Саймона Вольфа, она могла более надежно устроить свою жизнь.

Она продвигалась сквозь толпу, дабы убедиться, что «нужные» люди встретились с Бальдуром — волосатым, угрюмым великаном, таким же уродливым, как его картины. Алекса устала, но чувствовала удовлетворение. Саймон купил галерею, принадлежавшую старому де Ласло, более из-за имени и доброй славы, чем почему-либо еще. Де Ласло первым выставил Де Кунинга, Поллока, Лихтенстайна, Уорола, и его галерея когда-то являла собой истинный срез современного искусства в Нью-Йорке. Безошибочно находя новые дарования, но будучи никаким бизнесменом, де Ласло пребывал в состоянии неизменного банкротства и умер всеми почитаемым, но нищим. Саймон, который давно уже баловался бизнесом от искусства, разглядел здесь неплохую возможность заработать и ухватился за нее. Он снял новые площади на Мэдисон авеню и 57-й улице, оставил заниматься ими Алексу, а сам укатил в Европу, в поисках художника, достаточно неизвестного, чтобы сделать новое открытие галереи событием в глазах нью-йоркского художественного мира.

Как ни мало волновало Алексу искусство, галерея была ее творением, так же, как дискотека и ресторан Саймона, ибо в этих случаях он тоже препоручал ей большинство деталей. Ее задачей было решать проблемы, которыми Саймон не желал утруждать себя, пока он был занят тем, что изыскивал новые и все более блистательные способы выкачивать у людей деньги — хотя сам всегда полагал себя художественным дилером. Более того — она отлично с этим справлялась, что признавал и Саймон. Она удивилась, обнаружив, как быстро учится, как схватывает все буквально на лету, и была благодарна Саймону за то, что он дал ей возможность совершить это открытие. Она обучилась художественному бизнесу так же быстро, как освоилась в других предприятиях Саймона, и они составляли ее главный интерес, хотя и принадлежали ему. Без малейшего увлечения искусством, Саймон наслаждался положением художественного дилера, которое давало ему определенный вес в обществе и приносило немалый барыш.

Эту сторону дела он полностью оставил за собой. Он закончил одну из тех школ в Швейцарии, что обслуживают международных богачей, и, похоже, оттуда приволок бесконечную череду юных нефтяных шейхов, желавших инвестировать кинопроизводство, наследников греческих флотилий, жаждавших владеть долей в модной нью-йоркской дискотеке, детей ливанских торговцев оружием, которых вообще не волновало, во что вкладывать деньги, лишь бы это делалось в Нью-Йорке.

У однокашников Саймона не было желания делать деньги — денег у них и так было сверх меры, искали же они сферы деятельности более возбуждающей, чем нефтяные танкеры, швейцарские банки или тяжелая индустрия, инвестиций, которые привели бы их на светские приемы и дали шанс знакомиться с красивыми девушками при благоприятных обстоятельствах. Деньги, вытягиваемые у них Саймоном, не были, по их понятиям, «серьезными» — они инвестировали его авантюры для развлечения или чтобы доказать женам и любовницам, что на самом деле они вовсе не такие уж тупые ребята. Они были наименее требовательными вкладчиками.

Саймон составлял список приглашенных сравнительно осторожно — в этой области, по крайней мере, его взгляды были вполне определенны. Его инвесторы желали встречаться со знаменитостями, ему же нужно было привлечь тех людей, что могли действительно купить картины Бальдура. Это была деликатная задача — соблюсти точные пропорции, смешивая деньги и славу, и Саймон провел с Алексой целый вечер, неустанно сверяясь с мощной стопкой глянцевых журналов, выуживая имена, которые она потом записывала.

— Баронесса Тиссен, если она в городе. Лео Лерман, конечно. Лиз Смит. Несколько хорошеньких девушек…

— Каких?

— Ради Бога, Алекса, любых хорошеньких девушек, при условии, что они прилично одеваются. Однако не Кики Лобанос.

— Почему нет? Где ты найдешь более хорошенькую?

— Мне нужны свежие лица, а не обглодки с приемов Джорджа Вейденфилда. Бенуа де Монтекристо, естественно. Генри Гельдцалер, Томас Ховинг — весь художественный истеблишмент — если ты сможешь заполучить одного, явятся и все другие, из страха что-нибудь пропустить. Джекки Онассис[14]?

— Я уже пыталась. Ее секретарша сказала, что она не приедет.

— Позвони еще раз. Скажи, что Бальдур ищет издателя и не хочет говорить ни с кем, пока не повидается с ней! Грета Гарбо?

— Я думала, она нигде не бывает, разве нет?

— Попытайся, попытайся! Ага, Артур Баннермэн! Пригласи его.

— Саймон, Гарбо — это более реально. С чего ты взял, будто Артура Баннермэна заинтересует открытие выставки Бальдура?

— Сколько раз тебе повторять? «Вернисаж», а не «открытие». Баннермэн — крупный коллекционер.

— Да, но я не думаю, что он выходит в свет. Ты уверен, что не имеешь в виду Роберта Баннермэна? Того, который недавно развелся?

— Роберт Баннермэн совсем не интересуется искусством. Я его знаю. — Он сделал паузу. — Баннермэны, — сказал он, прикрыв глаза, словно испытывал экстаз от самого звука имени. — Боже мой, что за семья, если вдуматься! Сплошные деньги. Кто-то мне рассказывал, что Ховинга однажды посетила идея устроить в Метрополитен-музее специальную выставку сокровищ Баннермэнов — можешь себе представить, какими шедеврами они владеют, — но, когда он предложил это Артуру Баннермэну, тот только покачал головой и произнес: «Нет, не думаю, что матери это понравится». — Он рассмеялся. — Знаешь, как много у них денег?

— Саймон, я не идиотка. Мне известно, кто такие Баннермэны. Я не абсолютно невежественна.

— Хорошо, хорошо, просто запиши ею имя, и пойдем дальше.

Она записала имя. Артуру Алдону Баннермэну будет послано приглашение, однако она знала, что это пустая трата времени и почтовые расходы. Саймон может, в конце концов, заполучить Джекки, возможно, даже Бенуа де Монтекристо, но Артура Баннермэна — никогда. Баннермэны были настолько близки к положению королевской семьи, насколько это возможно в Америке — так, что когда она заглянула в телефонную книгу, оказалось, что это имя не внесено в списки. В конце концов, она послала приглашение на адрес Метрополитен-музея с пометкой «Пожалуйста, перешлите».

И теперь она двигалась по галерее, с удовольствием отмечая, что миссис Онассис не только пришла, но и погружена в беседу с Бальдуром, хотя, как они общаются, оставалось тайной, ибо Бальдур совсем не говорил по-английски, те же, кто, как Саймон, знали иностранные языки, казалось, были не ближе к нему, чем Алекса.

Миссис Онассис была в черных шелковых брюках и такой же блузе, с довольно скромными украшениями для женщины ее положения. Алекса бросила на себя взгляд в зеркало и убедилась, что сама она одета много лучше. На ней был короткий белый шелковый жакет-болеро поверх черной шелковой блузки с воротником-хомутом и черная юбка из джерси от Донны Каран, открывающая ноги несколько больше, чем это было удобно. Алекса тратила слишком много денег на одежду, но, независимо от того, сколько она тратила, ей бы их все равно не хватало. Саймон хорошо ей платил, и она была бережлива во всем остальном, но одежда была ее единственной слабостью. Конечно, думала она, когда не нуждаешься в другом.

Когда-то Алекса мечтала представлять высокую моду, но, сколько бы ни сидела на диете, все равно оставалась для этого слишком в теле. Здесь, стоя в углу комнаты, находились две топ-модели, тоненькие, как хлыстики, едва вышедшие из отрочества, со скучающими взглядами, носившими печать профессии — их лица оживлялись только перед объективами фотографов. Одна из них была в миниплатье от Джеффри Бина из плотно подогнанных бронзовых бляшек. Ее веки были покрыты бронзовыми тенями в тон платью. Другая была в платье от Мэри Мак-Фадден из кремовых кружев, отделанных яркими перьями марабу, столь же прозрачное, как ночные сорочки в почтовых каталогах эротического белья.

Алекса старалась смотреть на манекенщиц без зависти, но безуспешно. Она говорила себе, что большинство мужчин в отличие от редакторов журналов мод восхищаются ей. Это не помогало. В глубине сознания она по-прежнему видела себя в блистательном центре внимания, ступающей по подиуму в каком-нибудь сногсшибательном наряде от Валентино, или Унгаро, или Сен-Лорана — том потрясающем платье, о котором мечтает любая женщина, но носить может только модель «от кутюр».

Она направилась туда, где стоял Саймон, изо всех сил делавший вид, что заинтересован беседой с сэром Лео Голдлюстом, британским издателем. Тот рассуждал о блестящих возможностях живописи Бальдура, его челюсть тряслась, темные хищные глазки посверкивали, непрерывно выискивая в толпе какую-нибудь наиболее важную персону.

— Пластичность! — восклицал он гнусавым голосом так, будто только что изобрел это слово. — Он отрекся от обольстительной легкости палитры, показав нам, что цвет в живописи не обязателен… Все может быть коричневым, знаете ли. Отбрасывая цвет, он привлекает наше внимание к самому акту рисования, становой кости искусства, так сказать.

— Разумеется, — произнес Саймон восхищенным тоном. И посмотрел на Алексу, взглядом умоляя ее прервать разговор.

Сэр Лео пригнулся, выпучив глаза, и подмигнул.

— Конечно, мой дорогой мальчик, мы оба знаем, что это все — ужасный дрек[15]! Ты уже что-нибудь продал?

— Две или три картины.

— Мазл тов[16]! Возможно, пришло время подумать об альбоме его работ. В полном цвете, вероятно, с предисловием кого-нибудь из наших здешних выдающихся друзей — семьдесят пять долларов за экземпляр для серьезных коллекционеров, пронумерованный и подписанный. Может быть, в твоих интересах разделить расходы. И выручку, конечно, — вкрадчиво добавил он.

— Прости, Саймон, но ты мне нужен, — сказала Алекса, извиняюще улыбаясь сэру Лео. Толстая физиономия Голдлюста не выразила ни тени раздражения из-за того, что его прервали. Его глаза уже искали новую жертву.

— Слава Богу, — сказал Саймон. — Он меня достал. — Он взял у проходившего мимо официанта два бокала шампанского, осушил один, а другой предложил ей.

Она покачала головой. Алекса никогда не была способна оценить вкус виски или вина. То есть вкус шампанского ей нравился, но не вызываемая им головная боль. В свое время Саймон поставил своей задачей научить ее «расслабляться» (его выражение), но, когда дело коснулось наркотиков и спиртного, он потерпел поражение. От марихуаны ее тянуло в сон, к тому же Алексе был противен ее запах. От алкоголя ее тошнило. Более серьезные наркотики просто пугали ее. Относительно этого пункта, впрочем, как и многих других, они пришли к соглашению, что каждый будет придерживаться собственной точки зрения.

Саймон пожал плечами и выпил второй бокал сам.

— Отличный прием! — небрежно бросил он, словно они были обычными гостями.

Он зажег сигарету и, полуприкрыв глаза, с удовольствием затянулся. Алекса была уверена, что это, как и многие другие свои жесты, он позаимствовал из какого-нибудь фильма. Иногда, поздно вечером, глядя телевизор, она вдруг видела актера, исполняющего какую-нибудь роль, и говорила себе: «Так вот где Саймон это подцепил». В данном случае, хоть она и не была очень уверена, ей вспомнился молодой Жан Габен.

Она прекрасно знала, что он делает — подавляет ее, испытывает, как обычно, насколько далеко можно с ней зайти. Ну и черт с ним! — подумала она, но проблема была в том, что от одной мысли не было никакой пользы, а высказать это вслух было довольно трудно для девушки, которая выросла в доме, где имя Господа никогда не произносилось всуе и, конечно, никогда не чертыхались.

Она потратила несколько недель, готовя для него этот прием, а он весь вечер избегал ее. Почему бы в самом начале приема ему не поцеловать ее и не сказать, какую прекрасную работу она проделала? Она знала ответ — ему нравилось третировать ее. И почему она все это терпит? Здесь ответа она не знала, и порой это приводило ее в бешенство.

Когда-то — совсем не так давно — она была влюблена в него, была даже способна убедить себя, что и он ее любит. Теперь они жили раздельно, и лишь временами проводили ночь вместе, словно не в силах расстаться со старой привычкой. Ей следовало это прекратить, начать все сызнова, найти новую работу, нового мужчину, но несчастная жизнь с Саймоном была знакома и удобна как поношенная обувь, которую никак не можешь заставить себя выбросить. Они были как старая супружеская пара, притерпевшаяся к недостаткам друг друга. Может, это потому, что она не встретила настоящего мужчину? Пока, добавила она без особой уверенности.

— Очень рада, — резко сказала она — деликатничать с Саймоном было пустой тратой времени. Теперь, когда я знаю, что ты считаешь прием отличным, я могу вздохнуть свободно.

— Я хотел сказать тебе комплимент.

— Простое «спасибо» два часа назад было бы уместнее.

Он вздохнул.

Я мучаюсь, а могла бы хорошо провести время, мрачно подумала она, глядя прямо перед собой как деревянный индеец у табачной лавки, пока Саймон целовал ее в щеку.

— Я тебе говорил, что ты сегодня потрясающе выглядишь?

— Нет, — ответила она, желая, чтоб это ее не волновало.

— Ну, так говорю. — Он одарил ее улыбкой в лучшем стиле Тайрона Пауэра в фильме «Свидетель обвинения». — Послушай, извини. Я был очень занят. Я поговорю с тобой позже. Побеседуем как следует после ужина, только ты и я. Проведем вместе весь вечер.

Скажи «нет», твердила она себе, но вместо этого, как обычно, покорно ответила «может быть», вмиг возненавидев себя. Она знала, в чем ее проблема — она вложила в Саймона за минувшие два года так много душевной энергии, что не могла позволить себе уйти, и была явно не способна начать все сначала с кем-нибудь еще. Не потому, что она не встречала других мужчин — просто ее резервы были истощены, а силы временно на исходе. Она часто уверяла себя, что была бы счастливее, проводя ночи дома, у себя в квартире, с книгой или перед телевизором, и отчасти была права — в каком-то смысле она не была бы так несчастна, как с Саймоном. По правде, когда она была одна, ей хотелось быть с Саймоном, а когда она была с ним, ей хотелось оказаться одной.

— Отлично, — сказал Саймон, как будто она согласилась, и слегка обнял ее.

— Саймон, я не уверена.

— Ну, в любом случае, поужинаем, Алекса. Нам же нужно поесть, верно?

— Я не уверена, что вынесу сегодня большое общество. Разве что мы пойдем туда, где тихо.

— Абсолютно! — с энтузиазмом воскликнул Саймон. — Готовься! — На миг он умолк, нахмурившись, точно что-то забыл. — Черт, — он театральным жестом хлопнул себя по лбу. — Совсем выпало из памяти. Парочку человек я обещал позвать с собой.

— Сколько, сколько? — спросила она, чувствуя себя дурой за то, что позволила себе думать, будто Саймон согласится на тихий ужин наедине. Даже в разгар их романа он любил быть в центре компании, и как ей было хорошо известно, привычке не изменил.

— Просто пара старых друзей, ты их знаешь. Мы быстро перекусим и рано с ними расстанемся. Обещаю. Ну давай, веди себя спортивно.

В конце концов, сказала она себе, почему нет? Она могла бы встретить кого-нибудь еще во время приема, если бы приложила усилия, или наметить ужин в другом обществе, если б подумала об этом раньше, но, как обычно, она не постаралась, а сейчас уже слишком поздно. Альтернативой было вернуться домой, раздеться и попытаться домучить книгу, которую читала уже месяц во время бесплодных порывов к самоутверждению. Кроме того, она всегда отзывалась на призывы к ее лучшим чувствам, и Саймон хорошо это знал.

— Ладно, — ответила она, сознавая, что уже сдалась. — Если это не затянется допоздна. — Она понимала, что торговаться с ним — пустая трата времени. Одним из коренных отличий между ними было то, что они жили как бы в разных временных поясах. Саймон редко вставал раньше десяти, и еще реже ложился до трех утра, ее тянуло ко сну к одиннадцати, а просыпалась она в шесть. Алекса спросила себя, когда именно она начала составлять список различий между собой и Саймоном, и с грустью поняла, насколько длинным он стал.

Теперь, одержав победу, Саймон не замедлил воспользоваться преимуществами.

— Посмотрим, захочет ли к нам присоединиться Фреди де Гинзбург… Доминик Ставропулос, конечно, и Аднан Хуссейни, если он свободен. Если Аднан пойдет, лучше прихватить тех двух манекенщиц в прозрачных платьицах фасона «трахни меня». Как ты думаешь, Бенуа де Монтекристо пойдет?

Алекса оглянулась через зал на строгую, аристократическую фигуру директора Метрополитен-музея, который двигался от картины к картине с видом утонченного дворянина восемнадцатого века, обозревающего компанию прокаженных.

— Я с ним не знакома. Может быть, тебе лучше самому его спросить?

— Не вижу ли я определенный недостаток энтузиазма? — Саймон поднял брови. — Похоже, что так, — ответил он на собственный вопрос. — Или ты просто считаешь, что он будет там неуместен?

— Возможно. — У нее не было ни малейшего намерения помогать ему.

— В любом случае, постарайся. — Саймон, как обычно, читал ее мысли. — Будь хорошей девочкой. Ради Бога, Монтекристо едва за сорок! Он же не может проводить все свое время со старыми хрычами, вроде Артура Баннермэна, правда? — Он оглядел толпу. — Кстати, я вижу, он не пришел.

— Кто?

— Баннермэн.

— Я и не думала, что он придет.

— Ну и черт с ним. Говорят, он почти в маразме и большую часть времени пьян до бесчувствия. Я слышал, Роберт пытается судиться с ним, пока он не оставил все состояние Баннермэнов Американскому союзу художников и архитекторов. Слушай, я пойду поговорю с Монтекристо, а ты позвони к Трампу и закажи нам стол, хорошо?

Она проследила, как Саймон пробился к Монтекристо, отметила галльскую манеру Монтекристо с извинениями пожимать плечами, когда он отклонял — как она и ожидала — приглашение на ужин, и спустилась по лестнице к телефону, гадая, почему она вновь позволила Саймону взять над собой верх?

В вестибюле, за большим резным столом, регистраторша проверяла приглашения, сверяясь с именами в списке. Алекса повернулась, чтобы открыть дверь в офис, когда услышала, как низкий голос произнес:

— Баннермэн! Я уверен, что моя секретарша сообщила.

Этот голос разносился без видимых усилий. Не потому, что Баннермэн его повышал, просто в нем была особая звучность, из-за которой он мог перекрывать все другие разговоры, смешанная с выговором, казавшимся здесь в Нью-Йорке слишком четким, словно он говорил на некоем экзотическом иностранном языке. Баннермэн говорил медленно, произнося согласные со взрывной четкостью, а гласные, казалось, готовы были длиться вечно. Цельное, раскатистое, старомодное, незнакомое сочетание звуков, безошибочно определявшееся как патрицианское. «Ар-тур Бан-нер-мэн», — протянул он, словно давая урок произношения. В долгих, богато модулированных гласных слышалось эхо Гарварда, но с таким голосом это просто представлялось следствием уверенности в себе, которую дает богатство и власть.

Алекса обернулась, ожидая увидеть старика, и удивилась, оказавшись лицом к лицу с высоким, мощно сложенным мужчиной лет шестидесяти, со стройной осанкой и фигурой гораздо более молодого человека. Баннермэн был скроен по героическим меркам — ростом выше шести футов и без всякого намека на толщину, он казался необычайно сильным — мощная грудь, широкие плечи, огромные руки, почти ничем не выдающие возраст.

Но более всего привлекла внимание Алексы его голова — она производила впечатление слишком большой, как у монументальной скульптуры, с чертами, столь резкими, словно они были вырезаны из камня. Его лицо являло собой сочетание контрастов: квадратный агрессивный подбородок, четко вылепленный нос, блестящие синие глаза. Оно раскраснелось — не ясно, было ли это результатом раздражения или просто высокого кровяного давления. Его густые, снежно-белые волосы были коротко подстрижены.

Одежда его была столь же старомодной, как и манера речи. На Баннермэне был простой серый костюм, белая рубашка с тугим накрахмаленным воротничком, черный галстук и черные туфли, настолько начищенные, что вначале показались Алексе отлакированными. Ему как-то удавалось оставаться заметным в своей незаметности.

— Могу ли я вам помочь? — спросила она, осознав, что разглядывает его в упор — но, впрочем, он к этому привык, подумала она.

Баннермэн бросил на нее царственный взгляд — он явно не привык ждать или дожидаться приглашения.

— Надеюсь. Очевидно, мое имя отсутствует в списках молодой леди.

— Уверена, что это наша вина, — поспешно сказала она, хотя была совершенно уверена в обратном. — Почему бы вам не подняться наверх — позвольте мне проводить вас.

Баннермэн ответил не сразу. Он сердито выпятил подбородок, и, казалось, готов был начать скандалить. Богатенькие друзья Саймона, когда официанты или контролеры их не узнавали или немедленно не исполняли их желаний, тут же требовали, чтобы их уволили. Баннермэн выглядел так, словно был близок к тому же. Контролерша была юной, хорошенькой и, вероятно, не ведала ни одной знаменитости, если та не появлялась на канале MTV или в журнале «Роллинг Стоунз», но, подумалось Алексе, такое объяснение вряд ли утихомирит ярость Артура Баннермэна. Он достаточно богат, чтобы ожидать, что весь мир будет узнавать его в лицо и кланяться.

К ее удивлению, он ничего такого не сделал. Наоборот, улыбнулся — не вежливой формальной улыбкой, но настоящей, словно она только что сообщила ему, что он победил в какой-то телевикторине. Казалось, он почти испытывал облегчение, словно не хотел идти в толпу один. Внезапно он предстал перед ней уже не устрашающей, властной личностью, а просто привлекательным пожилым мужчиной, возможно, несколько одиноким и благодарным за компанию.

— Вы чертовски добры, — сказал он. — Я согласен, если это вас не затруднит.

— Вовсе нет. Буду счастлива, мистер Баннермэн.

Он просиял.

— Превосходно! А как вас зовут?

— Александра Уолден.

Он пожал ей руку. Рукопожатие было жестким и твердым, как раз такого и ждешь от бывшего политика, подумала Алекса. Она осознала, что испытывает в душе некоторое возбуждение — она не то что благоговела перед ним, но впервые в жизни встретила человека, носящего столь магическое имя.

В сознании вдруг высветилось воспоминание детства. Дед по матери, бодрый старый джентльмен из Кентукки, в молодости имевший репутацию отъявленного буяна, любил, когда приезжал, сажать ее на колени и рассказывать сказки или порой петь песни, которые запомнил с двадцатых годов. Одна из его любимых начиналась так: «Был бы я богат, как Баннермэн, все богатство бы отдал тебе».

Однажды она спросила, что значит «Баннермэн» — она была из тех детей, что неустанно задают вопросы, даже когда, как в данном случае, взрослые предпочитали, чтоб их не дергали, дабы наслаждаться звуком собственного голоса.

— Баннермэны, детка, это самые богатые люди в мире, — ответил он резко, словно подобные вещи должен был знать даже ребенок. Ей хотелось спросить: «Насколько богатые?», но по тону дедушки поняла, что лучше не перебивать его во второй раз. Она чувствовала исходящий от него незнакомый залах табака и виски — ее отец не пил и не курил, — пока старик раскачивался в кресле на крыльце душным летним вечером. Потом он откашлялся и сказал, словно догадавшись, что она хотела спросить:

— Я читал в «Ридерз Дайджест», что, если бы состояние Баннермэнов выложить в линию из долларовых банкнот, она бы протянулась до луны и обратно.

Кир Баннермэн и его богатство стали в той же мере достоянием американского фольклора, как и Пол Бэньян и его бык. И сейчас она не могла побороть ощущения неправдоподобия того, что здесь, двадцать лет спустя, она действительно разговаривает с Баннермэном, и непросто с Баннермэном, а с главой семьи, бывшим кандидатом в президенты, внуком самого Кира Баннермэна.

Она сопровождала его вверх по лестнице, навстречу потоку людей, спускавшихся вниз — было время ужина, и большинство посетителей уже уходило. Он двигался целеустремленно, плечи его были расправлены, крупная голова откинута, а решительный подбородок выставлен словно бушприт корабля. Рост и сила Баннермэна заставляли ее почувствовать, будто она следует за каким-то огромным зверем. До нее вдруг дошло, что он, должно быть, в том самом возрасте, что был ее дедушка, когда качал ее на коленях и рассказывал сказки, но тот был в то время уже сутулым и по лестницам ходил той неуверенной походкой, что присуща большинству его ровесников. Баннермэн же преодолевал лестничные пролеты как спортсмен.

Его появление заставило замереть все разговоры. В тишине все посетители уставились на него как на беглеца из психушки. Он, казалось, этого не замечал, устремившись к первой же картине, на которую упал его взгляд, в то время как толпа расступалась перед ним, словно Красное море перед Моисеем. Она никогда не встречала человека, излучавшего такую жизненную силу или вкладывавшего столько пылкой, сосредоточенной энергии в каждое движение. Невозможно было счесть его старым, без видимых усилий с его стороны все остальные в зале выглядели вялыми и безжизненными. «Звездность», «самость», как еще не называй это качество, а Баннермэн им обладал. Он смутно напомнил ей тех старых кинозвезд — крупных, суровых мужчин, которые с возрастом становились только лучше — Чарлтона Хестона, возможно, или Кирка Дугласа, за исключением того, что обладание огромным состоянием придавало Баннермэну дополнительный блеск.

Он вперился в злосчастную мазню Бальдура так пристально и с таким выражением лица, словно впервые попал в Сикстинскую капеллу.

— Чу-десно! — сказал он, и его сильный голос снова перекрыл приглушенное жужжание разговоров и звяканье бокалов. — Прекрасная работа, не правда ли?

— Да, наверное, — осторожно ответила она. Ее задачей было продать картины Бальдура, но что-то в Баннермэне мешало ей изобразить энтузиазм, которого она не чувствовала. Несмотря на свой рост и голос, он походил на ребенка в магазине игрушек. Он повернулся к ней. В его синих глазах блеснуло нечто — проницательность? злая ирония? или холодный снобизм, присущий очень богатым людям? — заставившее ее обрадоваться, что она не пыталась начать с ним торг. — Он считается очень значительным художником. По правде говоря, я не слишком разбираюсь в подобном искусстве.

— Да-да, — нетерпеливо перебил он, — но вам нравится эта картина? Вот что имеет значение.

Она испытала мгновенный прилив вины, при мысли, что предает Саймона, но солгать Баннермэну не могла.

— Не особенно, — призналась она.

Он рассмеялся. Его громкий раскатистый смех заставил нескольких человек повернуться в их сторону.

— Вы честны. Это чертовски редко в мире искусства, позвольте сказать. Да и в любом другом, если подумать. — Он перешел к следующей картине, и стал изучать ее с редкой скрупулезностью, почти уткнувшись носом в холст. — А почему вам не нравится?

— Ну… коричневый — не мой любимый цвет.

Новый взрыв хохота, еще громче. Баннермэн откинул голову — это движение могло бы показаться театральным в ком-нибудь, менее уверенным в себе. Он смеялся так, как будто весь мир служил его развлечению.

— Не ваш любимый цвет? — прогремел он. — Честно говоря, и не мой, так что у нас есть нечто общее. — Он посмотрел на нее, его синие глаза отразили определенный интерес — а, возможно, это был трюк опытного политикана, смотреть на кого-то так, будто он — или она — значительнейший человек на свете. Во взгляде Баннермэна угадывалась личность, с которой нелегко приходится глупцам, незнакомцам, или людям, не соответствующим его стандартам. — А какой ваш любимый, мисс Уолден?

Она не была уверена, что такой у нее вообще есть, но легко было догадаться, что терпимость Артура Баннермэна по отношению к неопределенным взглядам равна нулю.

— Зеленый, — твердо произнесла она, и тут же пожалела, что не сказала «синий».

Он кивнул, как будто дело касалось вопроса чрезвычайной важности.

— Интересно. А какой конкретно оттенок зеленого?

Она была удивлена, даже слегка встревожена внезапностью, а точнее, настойчивостью вопроса. Он что, слегка не в себе или в маразме? Или, может, пьян?

— Ярко-зеленый, — быстро сказала она. — Оттенок, который называют «келли».

— В вашей семье нет ирландской крови?

— Нет, насколько я знаю.

— Ну, и слава Богу. — У нее было впечатление, что она прошла какой-то тест, и Баннермэн тут же это подтвердил. — Вы удивитесь, сколько людей не имеют любимого цвета — просто мычат и мнутся, когда их спрашиваешь. А люди должны знать свои пристрастия и уметь их высказывать, не правда ли? Так вы считаете картины этого парня, Бальдура, уродливыми?

— Ну да, но не думаю, что Саймон… мистер Вольф… был бы счастлив узнать, что я сказала это вам.

Снова раскат смеха, странным образом напомнивший ей о морских львах в зоопарке.

— Чертовски верно! — бодро заметил он. — Неважно, я не скажу ему, если вы не хотите. Конечно, вы правы. Они уродливы, но в уродстве бывает определенный шарм. Не в женщинах, как вы понимаете, а в искусстве. Дизраэли, кажется, как-то сказал: «Мне время от времени начинает нравится плохое вино — ведь одно хорошее вино бывает так скучно». — За это воспоминание он вознаградил себя добродушным смешком вместо полновесного хохота. — Большая редкость — встретить в мире искусства человека, который не пытается использовать любой разговор для своей выгоды. Ненавижу чувствовать себя так, будто мне продают подержанный автомобиль.

Она была рада, что прошла испытание — если это было именно испытание, хотя она и сомневалась, что Баннермэн когда-нибудь посещал распродажу подержанных автомобилей.

Они перешли к следующей картине. Возник официант с подносом.

— Мисс Уолден, — сказал он, — мистер Вольф спустился вниз пару минут назад. Он ждет вас.

Она совсем забыла об ужине.

— Передайте ему, что я встречусь с ним в ресторане. А также скажите, что у меня не было возможности заказать столик.

Ей подумалось, что следовало сообщить Саймону, что Баннермэн здесь — он бы, конечно, примчался обратно, бросив своих гостей на произвол судьбы. Потом решила придержать Баннермэна для себя. Это послужит Саймону уроком за его неблагодарность.

— Я вас задерживаю, — сказал Баннермэн с видом искреннего огорчения. — Пожалуйста, идите ужинать. Я сам все осмотрю.

Она покачала головой. От его общества она получала гораздо больше удовольствия, чем ожидала от ужина.

— Вовсе нет. Не хотите ли бокал шампанского?

— Не пью эту проклятую водичку. Я бы предпочел скотч, если это вас не затруднит.

По правде сказать, это ее затрудняло. Алекса готовила прием, исходя из предположения, что почти все пьют шампанское, а это гораздо проще, чем устраивать две стойки бара в длинном и довольно узком зале. По ее опыту, когда предлагаешь шампанское и минеральную воду «Перье», почти никто не отказывается.

Она извинилась, нашла официанта и объяснила ему, где в офисе найти бутылку скотча. Вернувшись, она отметила удивительный общественный феномен — все в зале сознавали присутствие Артура Баннермэна, но никто не осмеливался к нему подойти. Когда он переходил от картины к картине, люди исчезали с его пути, так что он все время оставался в пустом пространстве.

Он никак не выказывал, что чувствует эффект, который производит на остальных гостей. Алекса спросила себя — каково быть объектом любопытства, гораздо более интересным здешним посетителям, чем картины? Избегают ли его из уважения к богатству или просто боятся получить грубый отпор? Он задерживался перед каждой картиной, сверяясь с каталогом, с таким видом, словно был в галерее один.

На миг она почти пожалела его, стоящего здесь, в помещении, полном людей, словно он был отделен от них невидимым барьером, но, возможно, именно этого он и хочет, сказала она себе, и, в любом случае, трудно испытывать особую симпатию к человеку, владеющему примерно миллиардом долларов. И, однако, она чувствовала к нему симпатию или нечто тому подобное.

Она пересекла пограничную полосу между Баннермэном и остальным миром и встала рядом с ним.

— Знаете, это не просто коричневый цвет, — сказал он. Сначала она подумала, что он разговаривает сам с собой. — Этот парень использует различные оттенки коричневого, наложенные друг на друга. Чертовски умно. Я ведь сам когда-то хотел быть художником.

Слово «парень» он произносил так странно, что ей потребовалась пара секунд, чтобы понять сказанное Это слово состояло у Баннермэна из громких, взрывных звуков, словно он вкладывал в них какое-то особое значение.

Мысль об Артуре Баннермэне как о начинающем художнике показалась ей нелепой. Она попыталась представить его в джинсах, с бородой, но безуспешно. Затем до нее дошло, что он на несколько поколений отстоял от нынешних модных художников. Он смутно представлялся ей в гротескном образе одного из друзей Родольфо из оперы «Богема», но это, конечно, тоже было не то поколение. Алекса обнаружила, что ей трудно вообразить, как он выглядел юношей, и даже представить время, когда это было.

— А вы пытались? — спросила она.

— О да. В детстве у меня был учитель, француз, немного занимавшийся живописью. Он научил меня рисовать акварелью — пейзажи долины Гудзона и тому подобное. Я подарил одну отцу на Рождество, и на него это произвело глубокое впечатление. Когда я поступил в Гарвард, то решил заняться этим более серьезно — масло и холсты, живые модели, настоящая живопись. Ну, и когда отец прослышал об этом, то приказал немедленно забыть о живописи. Ни один из его сыновей не будет растрачивать время и рисковать нравственностью, рисуя голых женщин. Так я и сделал.

— Вы были несчастливы из-за этого?

— Ну, во времена моей юности люди так не беспокоились о счастье, как сейчас. Я понимал точку зрения отца. Баннермэн не мог быть художником, во всяком случае, тогда. Кроме того, у меня не было таланта. Я возвращался к живописи, когда был в Вашингтоне. Говорили, что это полезно для нервов. Иногда мы рисовали по выходным у Айка[17], в Кемп-Дэвиде. Он говорил, что живопись — это единственное, что, кроме гольфа, помогает ему расслабиться, но он всегда выходил из себя, когда его картины не соответствовали замыслу. «Черт побери, Артур, — повторял он, — если я мог спланировать высадку в Нормандии, какого дьявола я не могу добиться, чтоб эти проклятые деревья выглядели как надо?» — Он рассмеялся. — Теперь я коллекционер. Так проще, но далеко не столь забавно.

Подошел официант. Баннермэн сделал большой глоток скотча, словно его мучила жажда. Алекса подумала, — не этим ли объясняется цвет его лица. Пригляделась, не дрожат ли у него руки, но они казались сделанными из камня.

Он раскусил кубик льда и снова вперился в картины.

— Вот эта нравится мне больше всех, — сказал он наконец. — А вы что думаете?

— Ну, она гораздо больше других…

— Точно! Масштаб. Если уж делать что-то, так с крупным масштабом! Чем больше, тем лучше, как по-вашему?

— Конечно, это зависит от того, где вы собираетесь ее повесить.

— Нет-нет. Нельзя покупать произведения искусства, к чему-либо их примеряя, юная леди. Искусство и декоративность — совершенно разные вещи. Мой отец приобрел в Лондоне картины Бароччио — чертовски огромные декоративные полотна. Когда он обнаружил, что они не умещаются в столовой, то приказал нарастить потолки. Картины были важнее помещения. Конечно, этот парень не Бароччио, однако мне нравится эта, большая. Я, возможно, пошлю ее губернатору. Я убедил его поместить какие-нибудь произведения современного искусства в губернаторской резиденции в Олбани, чтоб немного оживить это проклятое здание. Не могу дождаться, чтоб увидеть лицо бедняги, когда перед ним предстанет это!

У Алексы мелькнула мысль, не является ли страсть Баннермэна к современному искусству своего рода розыгрышем крупного масштаба. Она знала, что это его недавнее увлечение — только в последние два года он проявил желание приобщиться к миру современного искусства. До этого его чековая книжка была всегда открыта, чтобы финансировать наиболее амбициозные приобретения Метрополитен-музея, где он был хорошо известен как один из самых требовательных и искушенных попечителей. Ходили даже сплетни (нашедшие отражение в прессе), что друзья и родственники Баннермэна рассматривают его интерес к современному искусству как признак сумасшествия или старческого слабоумия, хотя Алекса не замечала ничего, что могло бы это подтвердить.

— Сколько она стоит? — спросил он.

Она вынула из сумочки прайс-лист. Обычно продажей занимались Саймон или менеджер галереи, но по какой-то причине с Баннермэном она испытывала чувство собственницы.

— Пятьдесят тысяч долларов. — Ей это показалось целой кучей денег.

Очевидно, Баннермэну это тоже показалось целой кучей денег. Он в задумчивости отпил виски, вернулся к картине, постучал пальцами по ее поверхности и вздохнул.

— Тридцать пять тысяч устроили бы меня гораздо больше, — сказал он.

Алекса покачала головой. Она не имела права понижать цену. Она догадывалась, что Саймон, возможно, был бы рад получить и тридцать пять тысяч, если бы сам совершал продажу, но если бы это сделала она, он бы обвинил ее в том, что она лишила его пятнадцати тысяч. А если бы она сорвала сделку — тем более, с Артуром Баннермэном, он бы пришел в еще большую ярость. Она пожалела, что не позвала Саймона, решив оставить Баннермэна для себя.

— Боюсь, что цена картины — пятьдесят, мистер Баннермэн, — сказала она по возможности твердо. — Мистер Вольф получит несколько предложений относительно этой картины.

Она надеялась, что не покраснела. Лгать она не умела, хотя это была непременная часть процесса купли-продажи, а с Баннермэном это почему-то было еще труднее, чем с кем-либо другим.

Баннермэн нахмурился. На миг ее сердце заныло от испуга, что он перед всеми обвинит ее во лжи.

— Опять этот проклятый дурак Розенцвейг? — яростно прошептал он. — Он скупает все подряд для своего нового музея. Ну кто оценит подобную живопись в Форт-Уорте, я вас спрашиваю?

Она одарила его понимающей улыбкой наилучшего образца. Баннермэн уставился в потолок, засунув руки в карманы, как ее отец, готовясь начать торг за нескольких телок на сельскохозяйственном аукционе в Ла Гранже, разве что у Баннермэна в кармане ничего не звякало.

— Сорок, — бросил он сквозь стиснутые зубы.

— Ничего не могу поделать. — И это была чистая правда.

Он посмотрел на нее, и в какой-то момент она едва не сказала: «Ладно, сорок». Потом он улыбнулся.

— Вы заключили выгодную сделку, — сказал он с ноткой восхищения в голосе. — Я возьму ее за пятьдесят, но учтите, я требую десятипроцентную скидку.

— Вот как?

— Спросите у остальных. Рассказав, что картину купил я, вы получите гораздо больше этих десяти процентов.

— Верю вам на слово, мистер Баннермэн. Итак, сорок пять тысяч. Продано.

Баннермэн допил виски.

— Превосходно! С вами можно иметь дело. — Он твердо пожал ей руку, словно она была избирателем. — Вы ведь не из Нью-Йорка, правда, мисс… Уолден?

— Я из Иллинойса.

— А конкретно?

— Из графства Стефенсон.

— Я набрал в графстве Стефенсон сорок с чем-то процентов голосов на первичных выборах в 68 году. Там ведь главный город — Ла Гранж, верно?

— Откуда вы знаете?

— Политик никогда не забывает побед, даже малых. Кроме того, мой отец настаивал, что дети обязательно должны знать два предмета — географию и арифметику. Сам он, да будет вам известно, мысленно мог представить любой кусок земли, которой владел — и большую часть земли, принадлежавшей другим. Все это хранилось у него в памяти. Если кто-то, скажем, предлагал участок земли под индустриальный парк в Цинциннати, отец на миг закрывал глаза и говорил: «Нет, не думаю. Это низина, ее заливает каждый раз, когда Огайо выходит из берегов». Понимаете, отец за всю жизнь ни разу не был в Цинциннати, но он настолько хорошо знал страну, что никогда, черт возьми, не нуждался в карте. Моего отца во многом недооценивали!

Она уловила горечь в последних словах. Было ли это простое сожаление о том, что способности отца не встретили должной оценки? Или Артур Баннермэн тоже чувствовал, что недооценен, что он так и не исполнил своего предназначения, а все это произошло потому, что он родился таким богатым?

Она не знала, каким образом развить в разговоре подобную тему, хотя ей бы этого очень хотелось. Взамен она спросила, чтобы уйти со скользкой почвы:

— А как вы догадались, что я не из Нью-Йорка?

— Ну, начать с того, что вы говорите не как уроженка Нью-Йорка. И любой нью-йоркец продал бы мне эту проклятую картину за сорок тысяч просто потому, что я — Баннермэн. Это манера янки — жестоко торговаться с другими янки.

У нее чуть было не сорвалось с языка, что она вовсе не янки — она швейцарского происхождения со стороны отца и англо-шотландского со стороны матери, уроженки маленького южного города, но она не хотела углубляться в генеалогию перед Артуром Баннермэном, и к тому же догадывалась, что это был просто тактичный предлог включить ее в число своих собратьев — белых протестантов.

— Чем занимается ваш отец? — спросил он. — Он молочный фермер?

— Он умер, — сказала Алекса. — Несколько лет назад, — поспешно добавила она, чтобы предупредить соболезнования. — Однако он был молочным фермером. А как вы узнали?

— Об этом легко догадаться. В графстве Стефенсон практически все молочные фермеры. Помню, как в 68 году в Нью-Йорк приезжала делегация молочных фермеров-республиканцев — и один из них был из графства Стефенсон — потребовать от меня обещания повысить цены на молочные продукты. К сожалению, я его дал. Я не верил в повышение цен тогда, не верю и теперь, пусть бы это лишило меня голосов фермеров.

— Вынуждена признать, что мой отец голосовал против вас.

— Он был исключительно здравомыслящим человеком. Если бы меня избрали, я бы нашел способ как-нибудь снизить цены, что бы я ни обещал.

— Так он и говорил.

— Теперь я понял, от кого вы наследовали свой ум… Благие небеса! Из-за меня вы опоздали на обед! — Баннермэн густо покраснел от смущения.

— Уверяю вас, все в порядке. Саймон… то есть, мистер Вольф… ушел со своими друзьями. Они даже не заметят моего отсутствия. — Она отметила, что сказала «со своими друзьями», словно желая подчеркнуть, что это не ее друзья, что и было на самом деле.

— Вы должны позволить мне подвезти вас. Я не приму отказа. — Он взял ее за руку, словно она уже собралась сказать «нет» — а это было не так, и повел ее к лестнице. Люди вновь расступились, чтобы дать ему дорогу. Несколько самых отважных поздоровалось. Баннермэн устрашающе улыбался в ответ — у него были большие, квадратные зубы, удивительно белые — когда он широко улыбался, они доминировали на его лице, как у Тедди Кеннеди[18] на карикатурах. «Привет, парень, рад встрече», — неизменно произносил он, не замедляя шага. Она гадала — не из-за того ли, что ему придется вспоминать имена? — но при остроте его ума, вряд ли. Скорее, решила она, это надменность или, возможно, осторожность, осложненная приобретенным жизненным опытом, что почти все от него чего-то хотят. Он защищался от постоянных просьб и предложений, и этой демонстративно шумной, сердечной приветливостью возводил преграду для любого серьезного разговора.

У подножия лестницы быстрое продвижение Баннермэна блокировал Бенуа де Монтекристо, натягивавший отделанное мехом пальто. Алекса подумала, не собирается ли Баннермэн и ему сказать «Привет, парень», и на миг показалось, что он готов поддаться этому искушению. Он переминался с ноги на ногу, вытянув шею и подняв плечи как бык, пытающийся обойти препятствие, прежде, чем броситься напролом. Они что, в ссоре? Ходили слухи, будто они сцепились рогами из-за нескольких приобретений, и, конечно, нынешний интерес Баннермэна к современному искусству урезал количество денег, выделяемых им Метрополитен-музею, предположила Алекса, знавшая истинное положение вещей не больше, чем любой читатель журнала «Нью-Йорк».

Красивое лицо Монтекристо было бесстрастно.

— Добрый вечер, Артур, — сказал он тоном человека, сожалеющего, что не покинул прием на две минуты раньше.

Баннермэн широко улыбнулся, его крупные зубы блеснули, он схватил Монтекристо за руку и так стиснул, что тот скривился от боли.

— Рад вас видеть! — вскричал он и снова сжал руку Монтекристо еще сильнее. — Действительно рад.

Монтекристо не изменил позиции, стоя прямо перед Баннермэном так, чтоб тот не сумел увильнуть.

— Я пытался связаться с вами.

— Я был занят. — Улыбка Баннермэна померкла.

— Нужно обсудить некоторые необходимые приобретения.

— Сейчас я приобретаю картины сам.

Монтекристо поднял брови.

— Вроде этих? Я слышал. Вы знаете мою точку зрения.

— Прекрасно знаю. От Элинор я это тоже выслушал. В самых резких выражениях.

Алекса взяла свое пальто — простое суконное пальто, из-за чего она позавидовала мехам Монтекристо. Она гадала, кто такая Элинор. Ей было очень мало известно об Артуре Баннермэне кроме того, что у него есть сын, прославленный в газетах как плейбой и политик. Существует ли миссис Баннермэн? И почему этот вопрос внезапно пришел ей на ум?

Баннермэн принял у нее пальто и помог ей надеть его.

— Это мисс… хм… Уолден, — сказал он. — Она только что продала мне картину.

Монтекристо слегка поклонился.

— Я восхищен. Но, честно говоря, Артур, меня огорчает, что вы коллекционируете подобные вещи, связываете с ними свое имя… В Цюрихе есть человек, который выставляет на продажу Караваджо — шедевр! Именно такие произведения живописи нам следует приобретать. Представьте его в центре совершенно нового зала… возможно, он будет называться «Искусство Возрождения»…

— Нет. Мой дед спас музей от краха, у вас есть целое крыло, названное в честь моего отца, и один из крупнейших фондов музея носит имя моей матери. В течение многих лет я отдал музею уже не помню сколько миллионов долларов, но теперь хочу сделать что-то сам. — Тон Баннермэна балансировал на грани грубости, но Монтекристо полностью это проигнорировал.

— Ваш собственный музей? Как Гетти? Или Розенцвейг? Но, Артур, дорогой мой, это Нью-Йорк! Нью-Йорку не нужен еще один музей!

— Кто сказал, что он будет в Нью-Йорке? — сердито спросил Баннермэн.

— Это подразумевается. — Монтекристо пожал плечами, словно не желая спорить с ненормальным. — Что ж, в таком случае я надеюсь, что вы пользуетесь хорошими советами.

— Мой советник — мисс Уолден, — ответил Баннермэн. Заметив, что справа от Монтекристо образовалось свободное пространство, он провел Алексу мимо, а затем дальше в коридор, где, словно бы приготовившись к прибытию Баннермэна, дожидался лифт с открытыми дверями.

Баннермэн, казалось, был доволен собой, к раздражению Алексы — ей было неприятно, что ее использовали, чтобы шокировать Монтекристо.

— Зачем вы это сказали? — спросила она, слегка удивившись собственной храбрости.

Он смутился.

— Извините. Вы правы. Я не должен был вмешивать вас в свою стычку с Бенуа.

— Вот именно. Что он обо мне подумает?

— Он сердится только на меня. В действительности он неплохой парень. Просто Метрополитен-музей привык считать мою семью Великим Дарителем. Ховинг и все его предшественники думали точно так же. Никому не нравится слышать «нет», и в последнюю очередь, директорам неприбыльных учреждений. Послушайте, если я приглашу вас на ленч и искренне извинюсь, что вы скажете?

Она колебалась, однако это было именно то, на что она надеялась. И одновременно не понимала, почему она это себе позволила.

— Ну, хорошо, — сказала она. Была ли она удивлена? Баннермэн принадлежал миру, настолько далекому от нее, что приглашение казалось фантастическим. Сколько ее знакомых, в конце концов, могли бы похвастаться, что их приглашал на ленч сам Артур Баннермэн? Даже Саймон бы позавидовал ей. Особенно Саймон, удовлетворенно подумала она.

— Превосходно! — На улице дожидалась машина, но не длинный лимузин, который почти готова была увидеть Алекса, а простой черный «седан». Рядом стоял пожилой негр в темном костюме. Она смутно представляла, что автомобиль Баннермэна должен быть каким-то особенным, и что шофер будет в форме, в фуражке с козырьком, но это оказалось не в стиле Баннермэна.

— Куда ехать? — спросил он, усаживаясь на переднее сиденье, в то время, как она поместилась на заднем.

— К Трампу.

— Что это, черт побери? И где?

— Я знаю, где это, сэр, — голос чернокожего водителя был почтительным, но не угодливым.

— Джек все знает. Отличный парень.

Некоторые однокашники Саймона, особенно те, что со Среднего Востока, разъезжали в автомобилях с пуленепробиваемыми стеклами, в сопровождении телохранителей, и сам Саймон, хоть и не был богат, считал Нью-Йорк столь же опасным, как и Бейрут.

Баннермэн, напротив, казалось, пренебрегал осторожностью. Его автомобиль не только не имел пуленепробиваемых стекол, но даже не был снабжен телефоном.

Он повернулся к ней.

— Завтра подойдет, мисс Уолден? Это даст мне возможность передать вам чек лично. В наши дни нельзя доверять этой чертовой почте. Ничему нельзя доверять.

У нее не было планов на ленч. Она быстро прикинула, не пококетничать ли сперва, но тут же отринула эту мысль.

— Завтра подойдет, — сказала она.

— Превосходно! — это, казалось, было одно из его любимых словечек — и оно ему вполне подходило, подумала она. — Назовите Джеку адрес, и он за вами заедет.

Машина затормозила и остановилась возле ресторана Трампа, и Джек вышел, чтобы распахнуть перед ней дверь. Баннермэн повернулся и взял ее за руку. Она приготовилась к крепкому рукопожатию, но оно было нежным, хотя и твердым. На миг она подумала, что он ждет ее приглашения присоединиться к ней в ресторане, и, к собственному удивлению, надеялась на это, но после паузы, показавшейся очень длинной, он просто сжал ее руку и сказал:

— Я получил от этого вечера гораздо больше, чем ожидал.

Его рука была сильной, хотя прикосновения пальцев были удивительно деликатны. Она почувствовала, что между ними уже возникло какое-то притяжение, и ей не хотелось покидать уютный мирок автомобиля ради шума ресторана. Она сжала его руку в ответ, совсем слегка, и движение ее ресниц при этом весьма напоминало подмигивание.

— Да, для вас это был удачный вечер, — сказала она. — Вы получили то, чего хотели.

Он удивился.

— Что? Ах да, картина, конечно. Я думал совсем о другом. Что ж, я задерживаю вас, — добавил он, неохотно убирая руку. — Надеюсь, что мы… хм… познакомимся получше. Значит, завтра?

Она кивнула.

— Кстати, о картине. Вы действительно получили предложение от этого парня, Розенцвейга?

Алекса улыбнулась и покачала головой.

— Нет, — созналась она. — Однако он проявлял интерес.

Баннермэн рассмеялся и снова взял ее за руку, на сей раз пожав.

— Клянусь Богом, — сказал он, — вот эта девушка мне по сердцу! Настоящий конский барышник! Надо было держать ухо востро.

— Вы не сердитесь?

— Нет-нет. Это окупилось до последнего пенни, дорогая. Кроме того, — он подмигнул, — не все дают мне скидку, так что мы в расчете. Спокойной ночи.

— Скидка? Какая скидка? Ты позволила старому негодяю заморочить себя. Какого черта ты не сказала мне, что он пришел?

Саймону приходилось повышать голос, чтобы перекрыть шум ресторана. Она понимала это, но все равно крика не выносила.

— Он торопился.

— Тебе следовало попросить его прийти завтра, чтоб я мог встретиться с ним.

— Саймон, он не из тех людей, которым велят приходить завтра. Кроме того, ты был бы счастлив сбыть Баннермэну картину за тридцать пять тысяч, только для того, чтобы похвалиться, что продал ее ему. Ты это знаешь, так что не ори на меня!

— Я не ору! — Голос Саймона был достаточно громким, чтобы привлечь внимание нескольких его приятелей, не говоря уж об остальных посетителях за стойкой бара и самом бармене. Он глянул на бармена, и тот отвернулся. — Не знаю, что на тебя сегодня нашло. Ты не заказала стол, так что нам пришлось целый час ждать в баре…

— Полчаса. Максимум.

— Ладно, полчаса. Это не важно. Потом ты берешься продавать картину — и не кому иному, как Артуру Баннермэну. Он тебе дал чек, между прочим?

— Нет. — Должна ли она была попросить у Баннермэна чек? Инстинкт подсказал ей, что он, вероятно, не носит с собой чековой книжки. Оскорбился бы он ее предложением? Возможно, и нет, решила она, но, несомненно, счел бы ее безнадежно мелочной. Она удивилась, осознав, что мнение Баннермэна для нее важно. Ведь она его едва знала.

— Вот что я скажу тебе, Алекса, — заявил Саймон, тыча в нее пальцем. — Пройдет полгода, а мы все еще будем ждать этого проклятого чека. Богатые платят поздно — если платят вообще. Я распишу тебе весь сценарий — мы подождем три месяца, потом напишем ему, затем через месяц или два получим ответ от какого-нибудь юриста, где будет написано, что произошло недопонимание, и предложено тридцать тысяч, чтобы уладить дело. Всегда бери долбаный чек, пока покупатель еще хочет получить картину!

Она ненавидела, когда ей читали лекции. И внезапно ей стало противно. Ресторан Трампа, набитый под завязку, с его шумными посетителями и слепящими огнями, был последним местом, где ей хотелось бы находиться. Саймон, которому она так старалась угодить, и которому, как всегда, угодить было невозможно, разве что полностью сдаться на его милость, так же, как обычно, вел себя с ней как с дурой, уверенный, что она останется безответной. Она обнаружила, что терпение ее лопнуло.

— Я получу чек завтра, так что можешь не беспокоиться.

— Завтра? С чего это ты взяла?

Она бросила на него взгляд, способный оледенить любого менее самоуверенного человека, — хотя, конечно, с ним это была пустая трата сил, и она это знала. Саймон давно решил, что держит ее в кулаке, и в этом никто не был виноват, кроме нее самой.

— Он пригласил меня на ленч. А теперь, если ты не возражаешь, я пойду домой. У меня мигрень.

Если бы она двинула Саймона по голове, он не был бы более ошеломлен.

— На ленч? Артур Баннермэн? Ты меня дурачишь.

— Нет.

— Ради Бога! Тебе следовало сказать мне, Алекса! Какая возможность! Христа ради, почему ты не сказала ему, что хочешь, чтобы я тоже пришел? Ты же ничего не понимаешь в искусстве, тебе это известно не хуже меня!

— С чего ты взял, Саймон, что он собирается говорить со мной об искусстве? Спокойной ночи.

Она повернулась прочь.

— Но ты же не уходишь, правда? — воскликнул Саймон.

— Я тебе сказала — у меня болит голова. Я иду домой.

— Послушай, я сожалею…

Она тоже знала, что он сожалеет. Он всегда сожалел, когда заходил слишком далеко.

Но теперь это ее ничуть не волновало.

Она повидала мною дорогих жилых домов, и полагала, что в Нью-Йорке ничто уже не способно ее удивить, но тут у нее остановилось дыхание. Дакота-Билдинг, возможно, был более экзотическим, но здесь каждая деталь, от накрахмаленных воротничков прислуги до витражных окон и темных панелей, свидетельствовала о «старых деньгах», как противоположности «новым», и об их изобилии. Вестибюль отличался определенным сходством с епископальной церковью в богатом приходе: мраморные полы, резные балки, позолоченные светильники слегка клерикального фасона, старинная мебель. Привратник, его помощник и лифтеры тоже несколько напоминали клириков: пожилые седовласые люди в белых перчатках, они выглядели как распорядители респектабельных протестантских похорон, склоняя голову, словно перед выносом гроба. Когда привратник спросил ее имя, она обнаружила, что отвечает шепотом, как будто обстановка предполагала понижение голоса и почтительное отношение.

Лифтер поклонился немного ниже, как бы в знак уважения к упомянутому имени, и осторожно прикрыл дверь. Он пользовался старомодным ручным управлением, и лифт двигался со скоростью, неспособной напугать даже дряхлую старушку, сопровождаемый тихим поскрипыванием старинного, хорошо смазанного механизма.

Лифтер открыл дверь, и она ступила в фойе, в три или четыре раза превышающего размеры ее квартиры. Здесь не было коридора — дверь лифта выходила прямо в квартиру Баннермэна, очевидно, занимавшую весь этаж, площадью почти в половину городского квартала и выходившую на Центральный парк. Алекса не могла даже предположить ее истинной стоимости — конечно же, миллионы долларов, но сколько?

В дальнем конце фойе дожидался дворецкий, почтительно поклонившийся при ее появлении. Возникшая горничная приняла у нее пальто, затем дворецкий провел ее через пару тяжелых резных деревянных дверей, напоминавших соборные, и через анфиладу залитых солнцем комнат — каждая больше и роскошней обставленная, чем предыдущая. Но Алексу подавляло впечатление от богатых восточных ковров, мраморных каминов, картин в позолоченных рамах, гобеленов, свежих цветов и антикварной мебели — этого, казалось, хватило бы на несколько музеев.

— Мистер Артур ждет в библиотеке, — сказал дворецкий, словно объявляя волю Господа. Он провел ее через еще одну огромную комнату, на сей раз увешанную модернистскими картинами, гротескно выглядевшими рядом с резной старинной мебелью, негромко постучал и распахнул двойную дверь.

Алекса была уверена, что библиотека Баннермэна будет непременно обшита деревом и уставлена рядами книг в кожаных переплетах, но здесь не оказалось ничего подобного. Алекса очутилась в большой светлой комнате со множеством авангардистских картин, больше напоминавшей музей современного искусства и никак не вязавшейся с ее представлением о Баннермэне. Он сам, когда встал ей навстречу, выглядел удивительно неуместно среди ярких цветовых пятен и аморфных очертаний скульптур, разбросанных по комнате.

В противоположном конце библиотеки приоткрытая дверь вела в небольшую столовую, полную цветов и ярких абстрактных полотен, где две горничные сновали вокруг стола. За столовой располагалась терраса и зимний сад.

— Рад, что вы пришли, — прогремел он, пожимая ей руку. Затем подвел ее к одному из парных кресел, более элегантных, чем удобных, и сел сам, легким осторожным движением подтянув брюки. Казалось, он был доволен, что видел ее. — Выпьете со мной немного?

Она покачала головой.

— Я практически не пью.

— Я помню. Хотел бы я сказать то же самое. Хотя нет, если честно, не хотел бы. Мой отец и дед были трезвенниками. Непримиримыми против того, что они называли «дьявольским напитком»! Как я заметил, это не сделало их счастливее. — Он кивнул дворецкому, который поднял брови, как показалось Алексе, с легким неодобрением, вышел и через минуту вернулся с большим стаканом скотча на серебряном подносе.

— Я полагаю, ваш мистер Вольф вами чертовски доволен, — сказал Баннермэн.

— Не совсем. Он считает, что я продала вам картину слишком дешево. — Она решила быть с ним откровенной — его ярко-синие глаза требовали прямоты. — К тому же он думает, что мне следовало сразу же попросить у вас чек.

— Вот как? — Баннермэн рассмеялся. — Знаете, он прав. Как правило, богатые быстро приобретают, но медленно расплачиваются. Поэтому они и становятся богатыми. Счастлив сказать, что Баннермэны составляют исключение. «Деньги на бочку» — это наша фамильная традиция, если вы не знали. — Он достал из кармана конверт и протянул ей. — Я добавил налог с покупки для графства Датчесс — нет смысла платить наличные деньги этому чертову городу, если можно не платить. — Вы ведь не особенно все это любите, правда? — он обвел рукой картины на стенах.

Алекса узнала Де Кунинга, Поллока, Монтеруэлла, остальные были ей неизвестны.

— Я старалась. Саймон… мистер Вольф пытался привить мне любовь к таким вещам.

— Да? Но явно безуспешно. Вы предпочитаете те, что в других комнатах? — Он улыбнулся. — Старых мастеров? Все эти позолоченные рамы и мрачные голландские физиономии.

Ей не хотелось сознаваться, но она решила быть правдивой.

— Да. Или импрессионистов. — Она надеялась, что он пригласил ее сюда не для того, чтобы толковать об искусстве.

— Потому что они красивые? Моя мать бы с вами согласилась. Вероятно, и мои дети тоже, если бы они обеспокоились об этом подумать. Но я, видите ли, хочу иметь вокруг что-то более возбуждающее. Когда долго живешь среди музейных экспонатов, сам становишься, в конце концов, музейным экспонатом как старый Гетти[19].

— Мне вы не кажетесь похожим на музейный экспонат, мистер Баннермэн.

— Превосходно! Но, пожалуйста, называйте меня Артур. «Мистер Баннермэн» звучит уж слишком на музейный лад.

В комнате возник дворецкий и деликатно кашлянул.

— Ага, ленч! — воскликнул Баннермэн со своим обычным энтузиазмом. — Вы, должно быть, проголодались.

В действительности она отнюдь не была голодна. Ей, однако, было весьма любопытно посмотреть, какой ленч подают у Баннермэна. Она ожидала увидеть нечто изысканное и утонченное, творение французского шеф-повара, и действительно, убранство стола предвещало нечто экстраординарное.

Горничные сервировали стол с головокружительной элегантностью, от свежих цветов в золоченой вазе до мерцающего серебра.

На столе стояли три бутылки вина, но Баннермэн заказал дворецкому еще виски. На миг Алексе показалось, что дворецкий собирается возразить, но тот просто быстро и покорно пожал плечами. У Баннермэна что, проблемы с пьянством? Если так, он хорошо это скрывает. К разочарованию дворецкого, сама она попросила «Перье», на что он с неловкостью сообщил, что минеральной воды нет, и взамен принес содовой.

Томатный суп, поданный одной из горничных в роскошной супнице, на вкус подозрительно напомнил Алексе консервированный суп «кемпбелл». Она проглотила вторую ложку, и впечатление подтвердилось — суп произошел именно из знакомой красно-белой жестяной банки. Баннермэн ел его медленно, дуя на ложку, пока рассказывал о своей коллекции.

Суповые тарелки заменили, вернулась горничная, на сей раз с чеканным серебряным подносом, на котором обнаружилось два свежих обжаренных гамбургера, в сопровождении картофельного пюре с подливкой и консервированными бобами. Алекса заметила, что Баннермэн придвинул к себе старинную серебряную соусницу, наполненную кетчупом. Если в доме Баннермэна и был когда-то французский шеф-повар, его, должно быть, давно уволили.

Баннермэн ел быстро и методично, без всяких признаков удовольствия, как ребенок, которому велели ничего не оставлять на тарелке. Научила ли его какая-нибудь нянька или гувернантка лет шестьдесят назад, что «если не доешь, желание не сбудется»?

— Вы обычно обедаете здесь? — спросила она, надеясь, что ее слова не прозвучат как критика.

Баннермэн допил скотч и постучал по стакану, требуя еще.

— Часто, — сказал он. — Слишком часто. Это из-за прислуга. Они привыкли готовить и потому ожидают, что я буду есть дома. Долгое время это казалось совершенно естественным. Как и многое другое.

Баннермэн снова отпил виски. Внезапно он показался ей печальным и резко постаревшим. Не похоже было, чтобы владелец миллиарда долларов мог страдать от чего-то столь банального, как одиночество, но в этой необъятной пустой квартире с гулкими комнатами и молчаливыми слугами было нечто, подтверждающее, что так оно и есть. Были ли в жизни Баннермэна друзья, увлечения, женщины? Выходил ли он по вечерам в клуб поиграть в карты или посмотреть кино? Хотелось бы ей воскресить то краткое мгновенье интимности, которое они ощутили в машине, но здесь, у себя дома, Баннермэн держался более осторожно.

— Расскажите мне о себе, — попросил он, когда унесли тарелки. — Что привело вас в Нью-Йорк?

— Когда умер мой отец, — она ощутила знакомый укол боли и вины, — я решила, что не стоит тратить оставшуюся жизнь в Ла Гранже. — Это была не вся правда, но часть ее — достаточная, чтобы поддержать разговор.

— В каком-то смысле я вам завидую, Вырваться в Нью-Йорк из маленького городка, пока ты молод — это настоящее приключение, если у вас хватает храбрости. Мой отец прожил больше восьмидесяти, и когда он умер, я был человеком средних лет, отцом семейства. Конечно, я унаследовал огромную ответственность, но в конце концов, я всегда знал, что так будет. Ни неожиданностей, ни приключений не было, — он пожал плечами. — Одно время я развлекался политикой, но теперь я оставил ее Роберту, моему старшему, будь он проклят, поучиться…

— А сколько у вас детей? — спросила она, чтобы поддержать беседу. Приглашение на ленч было ошибкой, с грустью думала она. Ей следовало вчера позвать его с собой в ресторан, когда они были в другом настроении.

— Трое. Два мальчика — теперь, конечно, взрослые мужчины. И девочка — хотя она тоже взрослая женщина. Вся в мать.

Когда он резко выговорил последние слова, в голосе его послышалась нота горечи или гнева, или, по крайней мере, так показалось Алексе.

Если был предмет, в котором Алекса разбиралась, так это отношения отцов и дочерей. Интересно, что такого сделала дочь Баннермэна, чтобы огорчить его?

Послышалось приглушенное звяканье фарфора и ложечек. Вернулась горничная, чтобы подать десерт — мороженое и печенье, как раз такие, что, вероятно, подавались в этот же момент миллионам американских детей в школьных кафетериях по всей стране. Зачем это нужно Баннермэну? У него незатейливый вкус, или, возможно, ностальгия по детству? Или здесь смешались какие-то семейные привычки и традиции? Печенье было из коробки. Ее лично это не беспокоило, напротив, пробуждало определенную ностальгию по собственному детству, но, однако, было грустно от того, что при всем богатстве Баннермэна прислуга не удосужилась приготовить ему домашнего печенья.

Поскольку разговор о детях явно был ему не по нраву, он предпочел закрыть тему.

— Давно ли вы работаете на мистера Вольфа?

— Почти два года.

— А раньше?

— Я была моделью. — Это опять была не совсем правда. Ей удалось получить несколько заказов, но сказать, что она была моделью, было преувеличением. — Я всегда хотела этим заниматься, еще в школе. Как вы можете представить, это казалось таким далеким от того, чем люди заняты в Ла Гранже.

— Уверен, что вам это удалось.

— Отнюдь. Это оказалось не так просто, как представлялось в Ла Гранже.

— Мне трудно представить, что вы не преуспели. Вы очень… привлекательная… молодая женщина.

Она внимательно прислушивалась, как он колеблется, подбирая правильное слово, вероятно, отвергнув «прекрасная» как слишком сильное для комплимента, «хорошенькая» — как банальное. Он не стал развивать тему.

— Что ж, у нас всех есть свои амбиции, — продолжал он, словно выдвижение в президенты было равносильно стремлению попасть на обложку «Вог». — Работать на такого парня, как Вольф, довольно интересно.

— Да, вы правы, — сказала она, и ей показалось, что это прозвучало с фальшивым энтузиазмом. Она подумала, что ленч все больше напоминает встречу с дальним родственником, с которым давно не виделась, или собеседование по поводу приема на работу. Баннермэн, казалось, не хотел, а может быть, не умел в холодном свете дня выйти за пределы обычного формального разговора. А может, это и было собеседование? Ей пришло на ум, что Баннермэн, вероятно, ищет какого-нибудь референта, и этот ленч является проверкой. — Это очень разноплановая работа.

Он кивнул.

— Вольф ведь предприниматель, как я слышал. — Он слегка усмехнулся, что позволяло предположить — он не считает деятельность Саймона достаточно респектабельной, а может, она слишком мелка, чтобы заинтересовать его.

— Он всегда скучает, — пояснила Алекса. — Поэтому он всегда ищет чего-то нового. Меня это забавляет.

— Могу себе представить… скука — ужасная вещь. — Он помолчал. — Раньше я никогда не скучал. Не знал значения этого слова. Когда растут дети, времени всегда не хватает — и всегда что-нибудь происходит. О, я был занят. Фонд, политика, бизнес. Однако иногда мы устраивали хороший отдых — в Мэйне летом, лисьи охоты осенью… — казалось, он говорит сам с собой. Какое-то мгновение он глядел в пустую кофейную чашку. — Потом, как вы знаете, моя жена умерла, дети выбрали свою дорогу в жизни, я отошел от политики… — Он посмотрел, словно оправдываясь. — Двух попыток выдвижения в президенты хватит для любого человека, кроме разве что Ричарда Никсона. Однажды утром я проснулся и понял, что делать мне нечего. Да, надо принимать деловые решения, проводить встречи, но к семье Баннермэнов относятся с уважением того рода, что к этим проклятым космическим кораблям, которые запускают на Марс, к звездам… — Он прикрыл глаза, словно пытался представить корабль, о котором говорил. Снова открыл глаза и улыбнулся ей. Улыбка, догадывалась Алекса, служила извинением за то, что она вынуждена слушать о его проблемах. — Я имел в виду звездолет, вечно летящий к звездам собственным курсом, хотя те, кто его построил, давно умерли и погребены, вы меня понимаете? Мой дед сотворил нечто подобное. Оно движется и движется вперед, как он и хотел.

Был ли он пьян? Он говорил вполне связно, несмотря на то, что улетал воображением в космос, но она никак не могла представить причину, по которой Баннермэн внезапно решил ей довериться. В общем, она поняла, что он имел в виду. Она видела «2001 год»[20] — это был один из любимых фильмов Саймона, и на нее произвело впечатление, как звездолет угнетал и уничтожал свою команду, хотя сам фильм она находила мрачным и затянутым. Только позднее она обнаружила, что Саймон и его друзья смотрят его сквозь туман марихуаны — этот фильм был объектом поклонения для тех, кто вырос среди наркотической культуры.

Значит, Баннермэн думал о «2001 годе»? Увидел ли он, без поддержки наркотиков, в огромном безжизненном корабле, летящем сквозь космос к неизвестной цели, некую метафору своей нынешней жизни? Сама она ненавидела, когда что-то было слишком большим и ей не подчинялось. В детстве она заливалась слезами на платформе железнодорожной станции, когда мимо проносился поезд, напуганная устрашающими размерами и грохотом локомотива, скрежетавшего и клацавшего всего в нескольких шагах от нее, словно сказочное чудовище. И по сию пору она сильно нервничала, переходя нью-йоркские улицы, среди автобусов и автофургонов. Хотя она никогда не бывала в круизе (и даже не хотела), она знала, что ей было бы противно оказаться на пароходе, пусть и роскошном.

То, что Артур Баннермэн, казалось, испытывал те же страхи, поубавило ощущения, что она претендует на рабочее место. Внезапно она поняла, что не испытывает перед ним благоговения. Это был несчастный человек, который тихо, упорно и слишком много пил, видел кошмары о космических кораблях и явно хотел, чтобы она его пожалела.

— Я вас понимаю, — сказала она. И добавила с некоторой резкостью. — Но ведь это совсем неплохо — быть богатым. Я имею в виду — все именно этого и хотят, правда?

— Правда? — Его, казалось, искренне удивила эта мысль. — Наверное, правда. А вы бы поверили мне, если б я сказал, что это совсем не так весело?

— Для меня это звучит странно.

Он усмехнулся.

— Честный ответ. Мне он нравится. Но если бы у вас были деньги, что бы вы стали с ними делать? Я имею в виду деньги, много превышающие все, что вы можете потратить, и все, что вам нужно. Знаете, это тяжелая ответственность — иметь то, что хотят все, и гораздо больше. Я старался защитить от этого знания своих детей, не желая для них такой затворнической жизни, как у меня. Не думаю, что мне это удалось. Вероятно, это вообще невозможно.

Баннермэн встал с некоторым трудом. Возраст или виски были тому виной? Подошел к ней, когда она поднялась из-за стола, галантно, как всегда, и проводил ее обратно в библиотеку, где велел подать себе еще виски. Она подошла к окну и выглянула в парк.

— Великолепно, не так ли? — спросил он. — Листья уже начинают менять цвет. За городом они уже пожелтели. Вам следовало бы поглядеть на осенние краски в Кайаве. Вы их видели?

Она покачала головой. — Никогда.

— Вы просто обязаны! Это не то зрелище, которое следует пропускать, запомните! А я вас не задерживаю? Вы, должно быть, хотите вернуться в свой офис?

— Офис может подождать.

Она отвернулась от окна Где-то по ту сторону парка, невидимое отсюда, располагалось ее собственное жилище — словно бы принадлежащее другому миру. У окна стоял стол Баннермэна, антикварное бюро, цена которого была очевидна даже ее неопытному глазу. Бумаг на нем не было, столешница, обтянутая выделанной кожей, была совершенно пуста. Он что, здесь работает? А если так, чем он занят? Правда, на столе было несколько фотографий в серебряных рамках.

На одной была изображена девочка лет четырнадцати, наклонившаяся в седле, чтобы приколоть ленту к уздечке своей лошади. Она не выглядела счастливой — ее лицо под козырьком бархатного жокейского кепи казалось серьезным и даже, каким-то трудно определимым образом, обиженным. Двойной складень содержал фотографии двух мальчиков. Один выглядел в точности как юная версия Баннермэна, выражение его лица отражало решимость не улыбаться фотографу, другой был помладше, лет двенадцати, и улыбался от уха до уха — это было единственное счастливое лицо в галерее семейных портретов Баннермэна. В отдельной маленькой рамке утонченного дизайна стояла фотография третьего мальчика, тоже очень похожего на Баннермэна, однако в выражении его глаз и рта читалось нечто скрытое и отстраненное, печаль, заметная даже на снимке.

Баннермэн упоминал троих детей, но здесь их было четверо. Она стал гадать, чем можно объяснить подобное умолчание, и ей снова захотелось узнать о нем побольше.

В рамке гораздо большего размера, в стороне от остальных стояла цветная фотография женщины лет сорока с официальным выражением лица — портрет того рода, что можно увидеть в журнале «Город и деревня» в виде иллюстрации к статье о роскошных имениях богачей. На женщине, сидевшей посреди изысканно обставленной комнаты, был светло-серый костюм от Шанель и единственная нитка жемчуга. Она приняла такую позу, словно фотография должна была в точности продемонстрировать, как подобает сидеть леди: колени и лодыжки плотно сжаты, руки аккуратно сложены на коленях, спина прямая как у солдата на параде.

У миссис Баннермэн были светло-серые глаза и черные волосы — так же, как у нее, отметила Алекса с определенным чувством дискомфорта. Не это ли было причиной приглашения на ленч?

Она знала, как мало нужно воображению, чтобы разглядеть подобное сходство. Зачастую она сама видела в пожилых мужчинах нечто, напоминающее отца — увидела даже в Баннермэне, когда впервые встретила его в галерее. Речь шла не столько о физическом сходстве — к тому же, по сравнению с Баннермэном, отец был молодым человеком, хотя ей, конечно, в детстве так не казалось, — сколько в сочетании мелких деталей: изящной, слегка поспешной манере Баннермэна есть, что казалось вполне естественным для богатого аристократа, но всегда выглядело странным для мускулистого фермера с большими, шершавыми, мозолистыми, натруженными руками, или в том, как Баннермэн двигался к тому, что интересовало его — быстрая походка, голова вперед, словно он собирался что-то боднуть.

— Рассматриваете мою семью? — спросил он.

Она вспыхнула. Неужели он подумал, что она сует нос куда не следует?

— Извините… да. Ваша жена очень… была очень красивой женщиной.

— Верно. Настоящая красавица. Она была из семьи Мерривейл. Из Филадельфии, вы знаете. Ее родные были отнюдь не довольны, что она вышла за Баннермэна. — Он улыбнулся. — О старом Джоке Мерривейле, ее деде, говорили, что если он попадет в рай, то будет ждать, когда Господь ему поклонится. Счастлив сказать, что сейчас в мире гораздо меньше снобизма. В Филадельфии считалось, что бедная Присцилла совершила ужасный мезальянс.

Алексе трудно было представить кого-то более аристократичного, чем Артур Баннермэн, но по тому, как он говорил, ясно было, что он слегка благоговел перед своей женой, как многие средние американцы, женившиеся на женщинах из высшего общества и потом пожалевшие об этом.

— Никогда не слышала о Мерривейлах, — сказала она.

Баннермэн разразился раскатистым смехом, его лицо выразило искреннее удовольствие.

— Благослови вас Бог, это самое приятное, что я от вас слышал! Джок Мерривейл от ваших слов перевернулся бы в гробу!

Он подошел ближе и взглянул на фотографии на столе так, словно видел их впервые.

— Забавно, — сказал он. — Когда дети были малы, я всегда воображал, что мы будем большой дружной семьей. Думал, что Кайава будет переполнена моими внуками. Но я не часто вижу своих детей, а внуков у меня вообще нет. Просто чертовски большой пустой дом…

— Моя мать испытывает те же чувства ко мне. К счастью, у меня имеются старшие братья, которые народили достаточно внуков, чтобы ее удовлетворить. А ваши дети женаты?

— Только Роберт, старший. Женился и развелся. Патнэм уже входит в тот возраст, что скоро его, боюсь, можно будет отнести к старым холостякам. А что до Сесилии, то она в Африке, уже много лет, хотя с чего она решила искупать вину перед африканскими бедняками за всех белых людей — выше моего понимания. Ее прадеда всю жизнь обвиняли, что он настоящий грабитель, но работорговцем он никогда не был. Он был противником рабства — вы не знали? Считал его неэффективной формой труда.

Он помолчал немного, глядя на фотографии, потом кашлянул.

— Кстати, как прошел ваш вчерашний ужин? Я вас не слишком задержал?

— Я предпочла вернуться домой.

— Да? Прошу прощения.

— Все в порядке. Я не особенно туда рвалась.

Он кивнул. Казалось, он сознавал, как и она, что не достиг с ней особого успеха. Вероятно, виной была его квартира, где все напоминало общего семье. Или он просто решил, что вчера слишком далеко зашел, и был слишком вежлив, чтобы в последнюю минуту перенести на другой раз приглашение на ленч?

— Вот как? — Он придвинулся чуть ближе. Положил руку на ее ладонь, так понимающе и мягко, что в первый миг она не почувствовала прикосновения. — Я думал о вас весь день. Точнее, всю прошлую ночь. Я не умею ухаживать, как вы считаете? Думаю, потерял хватку.

Она рассмеялась.

— Вчера вечером вы были великолепны.

— Правда? — Он явно был доволен комплиментом. — Очень давно никто не говорил мне ничего подобного. — Он прижал ее руку к теплой коже столешницы.

Алекса испытала нечто вроде электрического удара, такого, который можно получить, идя холодным днем по толстому ковру и задев выключатель. Она повернулась, чтобы взглянуть на Баннермэна. Выражение его лица было мрачным, как у человека, который только что, после долгих размышлений, принял серьезное решение и отнюдь не счастлив от этого.

Она его понимала. Прошло много времени с тех пор, как она переживала подобного рода влечение. Саймон монополизировал ее чувства еще долго после того, как им действительно было что чувствовать друг к другу. Она не знала, что сказать Баннермэну. Дело было не просто в разнице в возрасте. Невозможно было забыть, что он — один из самых богатых и знаменитых людей в Америке, или не учитывать, что эти два обстоятельства будут подразумеваться при любых отношениях между ними.

Она гадала, что будет, если она его поцелует, но прежде, чем она сумела решиться, раздался негромкий стук в дверь, и дворецкий произнес: — Половина третьего, сэр.

— Черт! — Баннермэн отшатнулся от нее, словно был застигнут за чем-то постыдным. — О чем я говорил?

— Что вы не умеете ухаживать.

Он нетерпеливо мотнул головой.

— Нет, до того…

— Что вы ни с кем не встречаетесь.

— Верно. А следовало бы, знаете ли. Мне грозит опасность стать распроклятым отшельником. Беда в том, что большинство людей, которых я знаю, одной ногой в могиле. — Он махнул рукой в сторону камина, на полке которого были разложены приглашения. — Обеды, где вытягивают деньги на все, что угодно, от проклятой республиканской партии до вдов и сирот…

Где-то в глубине квартиры внезапно раздались приглушенные голоса.

Баннермэн подошел к камину, и на миг Алексе почудилось, что он готов швырнуть приглашения в огонь.

— Их сюда положила моя секретарша, — сказал он. — Это ужасный мещанский обычай — раскладывать приглашения как рождественские открытки, но таким образом она побуждает меня выходить в свет.

Он взял одну карточку, подержал ее на значительном расстоянии от глаз. Покачал с отвращением головой и полез в нагрудный карман за очками.

— Попечитель Рокфеллеровского института. Пятьсот долларов за место! Как вы думаете, что бы Рокфеллеры делали без чужих денег? Посвящается множественным склерозам. Половина общественной жизни в наши дни, кажется, вращается вокруг болезней. Метрополитен-музей… — Это приглашение он прочитал внимательней остальных. — Полагаю, туда можно пойти…

За дверью послышалось деликатное покашливанье.

— Пришел мистер Уолтер Ристон, сэр, — сказал дворецкий. — И несколько других джентльменов.

— Проклятые банкиры. Вели им подождать. — Он снова убрал очки в карман и вздохнул. — А я надеялся показать вам квартиру. Здесь много вещей, которые, уверен, вам бы понравились, — не то, что мои модернисты. Красивых вещей, — фыркнул он, едва ли не с презрением. — Несколько отличных импрессионистов, прекрасная коллекция бронзы Дега. Неважно, в другой раз. Извините, что заговорил вас до смерти рассказами о своей проклятой семье. Вы — хорошая слушательница, и я воспользовался возможностью…

Ей показалось, что она упускает момент. Баннермэн снова разыгрывал экскурсовода, пытаясь, догадывалась она, поддержать дистанцию между ними.

— Нет, — сказала она. — То есть я, наверное, хорошая слушательница, но мне было действительно интересно.

— Вы говорите это не просто из вежливости?

— Я совсем не стараюсь быть вежливой. Честно.

— Вот как? — Он подвел ее к двери, затем остановился. — Значит, вас интересует семья Баннермэнов?

— Ну, она всех интересует, не так ли?

— Правда? Конечно, так. — Он взял ее за руку. — Если вы задержитесь на минутку, я покажу вам нечто гораздо более интересное, чем картины импрессионистов. — Он вынул из кармана связку ключей и отпер дверь. — Прошу вас.

— Я бы не хотела, чтобы вы из-за меня заставляли ждать мистера Ристона…

— Черт с ним, с Ристоном! Всем банкирам нужно знать, как говорить «нет» тем, кто просит займы. Теперь же все они говорят «да» каждому проклятому мелкому диктатору «третьего мира». Попомните мои слова, они еще приведут экономику к полному краху. Эти парни, Ристон и Дэвид Рокфеллер, причинили гораздо больше вреда, чем Маркс и Энгельс… — Он включил свет. — Вот! Что вы скажете?

Она вошла в маленькую комнатенку, едва ли больше чулана. Пол был покрыт потертым, грязно-коричневым линолеумом, сильно потрескавшимся и покоробившимся. Там, где он протерся насквозь, дыры бережно прикрыли заплатами, но они все равно были видны.

Стены были выкрашены желто-зеленой краской оттенка желчи. На них не было ни ковров, ни картин, ни фотографий — только выцветший календарь, громко тикавшие часы, и старинный паровой радиатор, с которого полосами отходила серебряная краска. В комнате было всего три предмета мебели — большой дубовый стол, заляпанный чернилами, расшатанное кресло и высокая вешалка. На столе была лампа с зеленым абажуром, пачка чистой промокательной бумаги, и допотопный телефон, наподобие тех, что Алекса видела в кино. Радом со столом — погнутая железная корзина для бумаг и телеграфный аппарат под стеклянным колпаком. Это была самая безрадостная комната, какую она когда-либо видела — своего рода монашеская келья.

Баннермэн улыбнулся. Подошел к столу, слегка склонив голову, словно созерцая религиозную реликвию.

— Отец реконструировал кабинет Кира Баннермэна, — пояснил он. — Перевез его целиком с Уолл-стрит, включая подлинные стены и пол. Вы до сих пор можете видеть следы, протертые ботинками Кира.

— Ваш отец здесь работал?

— Упаси Боже! Он бы счел святотатством сесть за стол деда.

— Здесь несколько пусто, правда? Нет мебели. Где сидели посетители?

— Вот! Вы ухватили суть! Те, кто допускался к Киру, не сидели. Они стояли перед его столом и произносили свои просьбы со шляпой в руках. Потом он говорил «да» или «нет», и они уходили. Он был человеком, который не тратил зря ни слов, ни времени. Видите чистую промокашку? Каждый вечер, перед уходом, Кир всегда забирал использованную промокашку, сворачивал ее, клал в карман и уносил домой. А дома сжигал. В юности он приобрел свою первую шахту, сумев прочитать с помощью зеркала письмо своего босса, отпечатавшееся на промокашке. И он никогда не забывал этого урока.

Почему-то Алекса вздрогнула. В комнате было тепло, но было нечто пугающее в этом спартанском святилище человека, что некогда сидел здесь, пребывая в уверенности, что его мозг работает лучше, чем у всех прочих людей, неподвластный страстям и надеждам простых смертных, словно бог, не знающий любви и милосердия, подумала она.

— Вы это тоже почувствовали, — отметил Баннермэн. — Здесь всегда кажется холоднее, чем на самом деле. Когда я был молод, то воображал, что это дух Кира влияет на здешнюю температуру с эффективностью глыбы льда. Если у него есть дух, то он должен витать здесь, а не в Кайаве. Он начинал бухгалтером. Даже в юности он стоил многих. Работал он в добывающей компании, в главном офисе, в Нью-Йорке, за пять долларов в неделю. Он так хорошо справлялся с бухгалтерскими книгами, что его послали на Запад провести ревизию у менеджеров шахт, которые нагло обкрадывали компанию.

Киру было семнадцать лет — высокий, серьезный мальчик в рубашке с жестким целлулоидным воротничком и высоких шнурованных ботинках, и его послали в Калифорнию — это все равно, что в наше время на Луну, вести дела со взрослыми мужчинами, увешанными оружием и поддерживающими спокойствие на шахтах голыми кулаками… Они, должно быть, хохотали, когда увидели Кира, но сразу перестали, как только заглянули ему в глаза. Даже когда я был ребенком и сидел у него на коленях, эти глаза пугали меня. Напугали они и управляющих шахтами, Богом клянусь! Через год он привел дела в порядок, к тому времени, когда ему исполнился двадцать один год, у него было больше шахт, чем у компании, где он работал, а к тридцати он присоединился к пятерке людей, правивших страной. У Рокфеллера была нефть, у Карнеги — сталеплавильные заводы, у Моргана и Меллона — банки, у Вандербильта и Гарримана — железные дороги, у Кира — золото, серебро, уголь, железо и свинец. Он сам устанавливал цены, а если вам это не нравилось — к черту вас. Когда некоторые слишком гордые независимые добытчики серебра отказались иметь с ним дело, Кир просто обесценил продукцию, заполонив рынок серебром, пока цены не упали так низко, что независимые обанкротились. Потом скупил все по бросовым ценам и снова поднял цены. — Он усмехнулся. — О, эти проклятые нынешние нефтяные шейхи ничто перед Киром, он бы веревки из них вил. Абнер Чейз, который практически владел Монтаной, когда-то стоял в этом кабинете и предупреждал деда, чтобы тот держался подальше от «его» штата, если не хочет войны на всю жизнь. «Я не стану воевать с вами, — ответил Кир. — Я вас уничтожу». И он это сделал.

— А что случилось с Чейзом?

— С Чейзом? Застрелился. Снял номер в старом отеле «Уолдорф», написал письмо в «Таймс», обвиняющее Кира в своей гибели, и пустил пулю себе в лоб. Думаю, это был худший период в жизни Кира — он был настолько близок к отчаянию, насколько мог. Его, знаете ли, ненавидели — люди на улицах улюлюкали и свистели ему вслед. Он никогда не выказывал, что это его задевает, но как раз тогда он стал строить Кайаву и начал переводить деньги.

— Это ужасно! — воскликнула она так громко, что Баннермэн вздрогнул. Она понятия не имела, как выглядел Чейз, никогда не слышала о нем прежде, но слишком хорошо знала, как выглядит, как пахнет комната, где только что прогремел выстрел. Она потратила годы, чтобы это забыть, но достаточно было одной фразы, чтобы все вернулось.

— Да, конечно, — сказал Баннермэн с некоторым удивлением. — Однако это было так давно… С вами все в порядке?

Она кивнула. Не было смысла откровенничать перед Баннермэном только потому, что сваляла дурочку из-за того, на что не смела даже намекнуть.

— А вы хорошо его знали… своего деда? — спросила она, стараясь придать своему голосу нормальное звучание. — Вы любили его?

— Он был не из тех, кого легко любить. Я не уверен, что он хотел этого. А может просто не знал, как это выказать — он был тогда уже очень стар и давно превратился из человека в своего рода социальный институт, обожаемый как идол теми же людьми, что когда-то его ненавидели. Или хотя бы их внуками. Когда он появлялся на публике, люди прорывались сквозь охрану, только для того, чтобы коснуться его, словно так они могли как-то приобщиться к его богатству. Ох, как он, должно быть, их ненавидел. А может, и нет, кто его знает? Может, это его забавляло. Как-то Кир сказал отцу, что если он проживет два века — боюсь, бедный папа опасался, что так оно и будет, — зрелища человеческой жадности и глупости всегда будет достаточно, чтоб его развлечь.

Он взглянул на стол, словно тот тоже был частью зрелища человеческой жадности и глупости — и, конечно, решила Алекса, в каком-то смысле это было верно, — потом вздохнул.

— Честно говоря, — сказал он, — в детстве я считал эту комнату страшной, — теперь я просто нахожу ее угнетающей.

Они постояли немного у порога в неловком молчании.

— Немногие видели эту комнату, — наконец тихо проговорил он. — Вне семейного круга, хочу я сказать.

Она взяла его за руку:

— Я польщена.

Казалось, он долгое время обдумывал ответ, а может, просто не хотел ее отпускать. Откашлялся.

— Я чувствую, что… — начал он, но что именно он чувствовал, осталось неизвестным. Беззвучно, как призрак, возник дворецкий, выражение его лица возвещало, что даже Артур Баннермэн не может заставить главу Сити-банка ждать вечно.

— Я иду, Мартин! — фыркнул Баннермэн. — Проводи мисс Уолден к выходу. — Он подмигнул ей. — Запомните, это лучший способ обращаться с банкирами. Заставлять их ждать… Как мило было с вашей стороны посетить меня. Я получил истинное удовольствие.

Он мгновение постоял, возвышаясь над ней, держась за дверную ручку, словно желая сказать нечто большее.

— Джек ждет внизу, чтобы отвезти вас назад, — произнес он и открыл дверь. Она захлопнулась за ним, и Алекса услышала его голос, раскатистый и громкий даже через пару дюймов прочного дуба, приветствующий с извинениями исстрадавшихся банкиров.

Итак, при двух возможностях ей так и не удалось перейти за пределы формальной вежливости — у Баннермэна была замечательная способность ускользать от малейших признаков интимности.

Она надеялась, что понравилась ему, но чем больше думала, тем меньше была в этом уверена.

Голос в телефонной трубке был резок как у школьной учительницы.

— Я звоню вам по поручению мистера Баннермэна, — сказала женщина. — Мистер Баннермэн хотел, чтобы я спросила вас, не угодно ли вам быть его гостьей на попечительском балу в Музее искусств в следующий четверг.

Алексе почудилось, что она различает в голосе женщины легкую нотку разочарования. Вероятно, секретарша Баннермэна имела собственные соображения по поводу выбора спутницы своего шефа.

— Ну, я не знаю… — нерешительно сказала она. И правда, хочет ли она пойти с ним?

Голос на другом конце линии нетерпеливо заявил:

— Мистер Баннермэн выражал очень сильную надежду, что вы согласитесь. Конечно, если у вас уже есть приглашение, уверена, что он поймет…

По голосу женщины было ясно, что если мистер Баннермэн и поймет, то, конечно, не простит, равно как и она сама. «Почему я колеблюсь?» — спросила себя Алекса.

— Что ж, хорошо, — сказала она, стараясь, чтоб это не прозвучало слишком легко.

— Он заедет к вам на квартиру в семь сорок пять.

— Позвольте, я продиктую адрес.

— Спасибо, он у нас уже есть, — торжествующе произнесла женщина. — Всего хорошего.

И только повесив трубку, Алекса удивилась, как в офисе Баннермэна сумели так быстро узнать ее адрес — ее телефона не было в справочной книге и они не могли взять его оттуда. Потом поняла всю глупость этих мыслей. На месте Артура Баннермэна, решила она, можно получить все, что хочешь.

У Алексы было мало подруг — и, конечно, вовсе не было таких, кто знал бы, что надеть на свидание с Артуром Алдоном Баннермэном. Платья у нее были — ее образ жизни до встречи с Саймоном требовал облачаться в вечерние туалеты даже чаще, чем большинству молодых женщин, но некоторые уже вышли из моды, или были не того фасона, что подходит для вечера в Метрополитен-музее среди старух и дебютанток.

Она заглянула в магазин и купила журналы «Вог» и «Харперс Базар», но ни тот, ми другой не помогли, поскольку она не собиралась тратить три или четыре тысячи долларов на плиссированное платье от Мэри Мак-Фадден или блестящий наряд из роговых бусин от Билла Бласса. С сомнением она открыла «Манхэттен», полный фотографий, сделанных на роскошных приемах, где мог бывать и Баннермэн. Здесь, как и на страницах «Города и деревни», был целый мир незнакомых ей людей в шикарных нарядах, бессмысленно улыбавшихся в камеру: Меса Дадиани и мистер Коко Браун на Мемориальном балу в честь исследователя рака Слоан-Каттеринга, мисс Аманда («Бэйб») Салтонсталл и мистер Димз Ванденплас в главном бальном зале «Хелмси Палас Отель», мистер и миссис Барнс («Банни») Кэролл (приобретенный на Палм Бич загар и бледные несфокусированные глаза, похожие на яйца вкрутую, что подразумевало беспробудное пьянство) со своей дочерью Дайной (прямые соломенные волосы и нос, на имитацию формы которого простые смертные платят пластическому хирургу целое состояние) и мистером Расселом Редбанном Ридом II из фирмы «Крават, Суэйн и Мур» (до кончиков ногтей молодой WASP-юрист, его мальчишески привлекательные черты уже начали расплываться) на благотворительном обеде в честь Олимпийской конной сборной Соединенных Штатов, Тампа (Тампа?) Плаккет и ее жених, мистер Берк Гулд (она из Нью-Йорка и Хоб Саунда, он из Нью-Йорка и Дарк Харбор, Мэйн) с ключами от «Порше 911 Тарга», который она только что выиграла в качестве первого приза на благотворительном балу для младенцев, родившихся с наркотической зависимостью.

Изумрудное ожерелье победительницы выглядело так, словно на него можно было купить весь Южный Бронкс, вплоть до последней мамаши-наркоманки, профессия мистера Гулда была обозначена просто как «помощник Джона Дибодца и знаменитый яхтсмен». Это был не ее мир, но он не казался также и миром Баннермэна. Она обнаружила, как трудно узнать, что выбрать. Длинное платье? Или на три четверти? Черное или цветное? У нее были знакомые, которые могли бы помочь, но случилось так, что именно с этими женщинами она не хотела связываться — она давно старалась забыть о них и лелеяла надежду, что и они о ней забыли.

Наконец она набралась храбрости обратиться со своей проблемой к единственной знакомой ей особе, обитавшей в мире «Города и деревни» и «Манхэттена», хотя они и не были близки.

Миссис Элдридж Чантри была внушительной дамой, хорошо сохранившейся на шестом десятке (а может, не слишком хорошо на пятом, трудно было определить), которая недурно зарабатывала, декорируя жилища малозначительных богачей — по правде говоря, у нее хватало ума не связываться со знаменитостями, чтобы иметь гарантию, что ни одна из оформленных ею комнат не появится на страницах журнала «Пипл». Вкусы клиентов иногда приводили ее к Саймону для покупки картин, а еще чаще в поисках чего-нибудь более экзотического, вроде неоновой скульптуры. Сама она подобные вещи ненавидела — ее вкусам отвечал французский антиквариат восемнадцатого века и наброски импрессионистов, за которые и комиссионные, кстати, платили гораздо больше, но время от времени ей приходилось угождать фантазиям клиентов.

«Сестрица Чантри», как ее обычно называли, принадлежала к светскому обществу как по праву рождения, так и благодаря замужеству, но была также удачливой деловой женщиной. И только случай привел ее однажды утром в галерею, когда там была Алекса — обычно она вела дела с Саймоном, — но ясно было, что возможности нельзя упускать.

— Я даже пальто снимать не стану, — твердо заявила миссис Чантри, бросив единственный взгляд на полотна Бальдура. — Я бы не позволила клиенту купить такое, даже если бы от этого зависела моя жизнь. — Она плотнее закуталась в норковое пальто и содрогнулась. — Кошмар! Саймону должно быть стыдно.

Алекса редко в чем-либо разделяла мнение Сестрицы Чантри, но то, что касается картин Бальдура, тут она была с ней согласна.

— Мне они тоже противны, — сказала она. И обнаружила, что можно сделать отличный переход. — Однако мистер Баннермэн приобрел одну.

Сестрица Чантри вздернула выщипанные и нарисованные карандашом брови.

— Который Баннермэн?

— Артур Баннермэн.

— Артур? Он, должно быть, был пьян. Что он вообще здесь делал? Он давно уж нигде не появляется.

— Он приходил на открытие выставки. Я сама удивилась. Он был очень мил.

Миссис Чантри фыркнула.

— Мил? Дорогая девочка, этот человек — чудовище! Его бедные дети… ну, конечно, сейчас они уже взрослые… Он отвратительно относился к своей жене. Даже ни разу не пришел навестить ее, когда она умирала! Дети так и не простили его — много лет с ним не разговаривают. Сесилия была так расстроена, что разорвала помолвку и убежала в Африку, работать с прокаженными или что-то в этом духе… — Миссис Чантри пожала плечами. — Сейчас он практически стал затворником. Пьет как рыба — так я слышала. Если он купил один из этих кошмаров, его следует запереть в одной из закрытых лечебниц в Коннектикуте и выбросить ключ.

— Мне он показался вполне нормальным. Вы его хорошо знаете?

— Я знаю всех Баннермэнов. Или хотя бы большинство. Они — странная публика. Конечно, с такими деньгами какими еще они могут быть? Внешне — холодные пуритане, но внутри все так и кипит! Возьмем, к примеру, Эллиота Баннермэна, кузена Артура — столп церкви, член совета по иностранным связям, входил в правление всех возможных филантропических обществ — и покончил с собой в пятидесятый день рождения! Он пятнадцать лет содержал любовницу — славную девушку, мою клиентку. Посещал ее трижды в неделю и всегда приносил небольшой кожаный футляр, как для флейты, с плетками! Он их специально заказывал в Лондоне, из маленьких таких золотых суставчиков, чтоб они складывались — вроде складного биллиардного кия. Любил переодеваться в женское платье, а потом девушка его порола. Он платил ей две тысячи долларов в месяц и в завещании обговорил, чтоб она получала их до конца жизни. Нельзя сказать, чтоб он не был щедр или верен, бедняга. Она была из Вудвортов, но из обедневших…

Стоило Сестрице Чантри коснуться светских сплетен, она обычно была неостановима, но, поскольку она также была снобкой, то внезапно решила, что слишком далеко зашла, рассказывая о тех, кто неизмеримо выше Алексы.

— Конечно, даже всем лучшим семьям есть что скрывать. — Она повернулась к двери. — Их нельзя судить по стандартам ординарных людей, — бросила она со взглядом, ясно выражавшим, что она считает Алексу настолько ординарной, насколько возможно.

Алекса проглотила обиду, — не было смысла ссориться с миссис Чантри, которая как разносчица сплетен была знаменита от Палм Бич до Ньюпорта.

— Между прочим, — сказала она, — на следующей неделе я приглашена на попечительский бал в Метрополитен-музее. И не знаю точно, что надеть.

Миссис Чактри резко остановилась и уставилась на нее.

— Вы? — Она окинула Алексу пристальным, переоценивающим взглядом, как одна из старших сестер Золушки, увидевшая, как та надевает хрустальный башмачок — ясно было, что миссис Чантри не доставляет удовольствия изменять мнение о том, к какой категории отнести Алексу. — Ну-ну, — сказала она. — Саймон поднялся на ступеньку выше!

Алекса решила не пытаться исправить ошибку, и тем более не говорить, что она идет с Артуром Баннермэном. Не похоже, чтоб ему понравилось стать героем новостей, извергаемых миссис Чантри.

— Конечно, — продолжала Сестрица, — не важно, во что вы одеты, если у вас есть молодость и красота. А у вас они есть, дорогая. — Она подмигнула Алексе, и значение этого, увы, не подлежало сомнению — то, что миссис Чантри — лесбиянка, знали все, за исключением мистера Чантри, который прожил с нею больше тридцати лет, ничего не заподозрив. — Длинное вечернее платье насыщенного цвета с обнаженными плечами — таково мое мнение, если хотите знать. Не надевайте белого. Оно только для девственниц и дебютанток. — Она изучила Алексу с головы до пят, словно видела ее впервые. — Думаю, дорогая, вы будете иметь успех. — Она издала горловой смешок. — Свежая кровь. Нет ничего лучше, чтобы оживить этих старых патрициев. — Сестрица распахнула дверь. — Держитесь подальше от Бакстера Троубриджа, если он там будет. Он — любитель щипать задницы.

И отчалила со взрывом непристойного хохота.

Алексе никогда не представлялось случая испытать шок при выходе на сцену, но, когда она вошла в зал под руку с Артуром Баннермэном, то поняла наконец смысл этого выражения. Здесь было, вероятно, человек двести в огромном помещении со стеклянным куполом, где мог бы поместиться египетский храм Дендур, и все смотрели на нее.

Это не было игрой воображения — то, что Артур Баннермэн появился не один, заставило все головы повернуться к ней.

И, просто глянув на лица собратьев Баннермэна — попечителей и гостей, Алекса могла сказать, как сильно они не любят и боятся его — но почему? Она была уверена — эти люди не голосовали за него, вероятно, они никогда не прощали ему, что он вообще выставил свою кандидатуру.

Это ничуть не смущало Баннермэна — он выказал сноровку политика при обходе зала — даже зала такого размера — пожимая руки, хлопая по плечам, восклицая: «Привет, парень!», словно все еще вел президентскую кампанию. Странно было идти рядом с ним, когда он совершал свой путь через зал — она замечала выражение неприязни, а порой открытой враждебности, на этих породистых лицах. При приближении Артура Баннермэна люди улыбались, но стоило ему пройти, как улыбки зачастую сменяли гримасы ярости, зависти, иногда даже холодной, упорной ненависти. Что он такого сделал, гадала Апекса, чтобы вызвать у своих собратьев-богачей столь явную нелюбовь? Он, казалось, совершенно не замечал их чувств — если не считать эту демонстрацию устрашающей жизнерадостности расчетливым ответом на них.

Баннермэн производил впечатление человека, побившегося об заклад, будто пожмет руки всем присутствующим в течение десяти минут. Когда он решал остановиться, то представлял Алексу просто как «мисс Уолден», без дальнейших объяснений.

Вначале она различала имена, но вскоре они стали сливаться в ее сознании за редкими исключениями; Джон Фиппс (пожилой, длинный, лысеющий, похожий в своем фраке скорее на аиста, чем на пингвина), миссис Нельсон Мейкпис (огромная грудь, покрытая целыми слоями бриллиантов, первое живое существо, увиденное Алексой, носившее тиару), мистер и миссис Дуглас Диллон (она заметила, что Диллон при приближении Баннермэна отступил на шаг назад, словно боялся оскорбления действием), мистер и миссис Вильям Ф. Бакли (выглядевшие так, словно их на месте сковало морозом), мистер Джеймс Буйволл (тревожным образом напоминавший одноименное животное) и бесчисленное множество других, чьи имена и лица она не имела возможности запомнить.

Бакстера Троубриджа, по крайней мере, забыть было нелегко, поскольку он был пьян в стельку. Это был крупный мужчина со сложением растолстевшего футболиста. Его патрицианские черты годы и пьянство смягчили настолько, что они готовы были растаять. Баннермэн остановился, чтобы побеседовать с ним подольше — и более охотно, чем с кем-нибудь другим. Троубридж, не могла она не заметить, являл собой образец старомодной элегантности, в превосходно скроенном двубортном смокинге, пошитом так, чтоб удачно — хотя, возможно, и недостаточно, — скрыть его пузо, если б он не забыл застегнуть пуговицы, так что, когда он двигался, крахмальная манишка распахивалась, приоткрывая нижнее белье. Он раскачивался взад-вперед на каблуках лакированных туфель, словно подрубленное дерево.

— Давно не видел тебя, Артур, — радостно сказал он. По крайней мере, он не считал Баннермэна сумасшедшим или опасным.

— Залегал на дно, Бакс, — сердечно прогремел Баннермэн в ответ.

— Так я и слышал. — Бледные, водянистые глаза Троубриджа сфокусировались на Алексе.

— Мисс Уолден, представил ее Баннермэн в обычной манере.

Она заметила, что им с Троубриджем, кажется, для общения не нужно много слов.

— Уолден? — переспросил Троубридж, встряхнув головой. — Уолден, — медленно повторил он, закрыв на миг глаза в попытке сосредоточиться. — Сейчас мало что слышно об Уолденах. Одно из старейших голландских семейств — хотя, без сомнения, вы, мисс Уолден, знаете это лучше меня. Генри Уолден женился на девице Блейр, кажется, но это было до меня. Его сын женился на Пибоди, ужасно глупая была девушка, я забыл ее имя. Был один Уолден курсом ниже нас в Гарварде, он плохо кончил…

— Мистер Троубридж — выдающийся знаток генеалогии, — пояснил ей Баннермэн, а Троубриджу сказал: — Мисс Уолден приехала из Иллинойса.

— Иллинойс? — воскликнул Троубридж, словно Баннермэн назвал Гану или Шри-Ланку.

— Глубинка, Бакстер. — Баннермэн жестко усмехнулся. — Край Линкольна. Вот где находится подлинная Америка! Там, откуда приехала мисс Уолден, обращают не слишком много внимания на генеалогию, и нисколько не страдают от этого, Богом клянусь!

Это не совсем верно, подумала Алекса. В ее родных краях генеалогия была так же важна, как для Бакстера Троубриджа. Графство Стефенсон имело собственное отделение Иллинойского исторического общества и множество различных местных сообществ, включая Дочерей Американской Революции, потомков первопоселенцев и потомков поселенцев сравнительно недавних, насчитывавших три или четыре поколения, как ее собственная семья. Без сомнения, все это имело бы не слишком много веса в глазах Троубриджа, чья родословная, возможно, напрямую восходила к пилигримам «Мэйфлауэра», но это много значило в Ла Гранже, даже в наши дни.

Баннермэн взял ее за руку и повел прочь от Троубриджа, который раскачивался взад-вперед, вероятно, пытаясь вспомнить, кто из нью-йоркских Уолденов в прошлом веке перебрался в Иллинойс.

— Проклятый старый дурак, — сказал Баннермэн, принимая у официанта стакан скотча. — Он был дураком в Гротоне и был дураком в Гарварде, и он по-прежнему дурак.

— Но вы ведь друзья? Вы, похоже, его любите?

— Люблю его? С чего вы взяли?

— Вы, кажется, рады его видеть. По-настоящему рады, хочу я сказать. У вас две различных улыбки, знаете. Большинство людей получает улыбку политика, но мистер Троубридж вызвал у вас настоящую.

Он пристально посмотрел на нее из-за кромки стакана.

— Вы очень наблюдательная молодая женщина… Ну, да, он — старый друг, пусть и пьяный дурак. Богатство отдалило меня от людей. Так было всегда, даже когда я учился в Гарварде. Особенно в Гарварде. Я не жалуюсь, заметьте. Я просто констатирую факт.

— Не похоже, что оно отдалило вас от Троубриджа.

Он рассмеялся.

— Что ж, Бакстер ценит деньги не так высоко, как происхождение. По Бакстеру, все дело в наследии «Мэйфлауэра» и тому подобном. С точки зрения генеалогии, единственное, что представляет интерес в Баннермэнах — то, что мой отец взял жену из Алдонов. Алдоны же восходят к Кэботам и Лоджам, хладнокровным пуританам, как мужчинам, так и женщинам. Вы знаете, что сделали пилигримы «Мэйфлауэра» сразу, как только высадились на берег?

— Полагаю, пали на колени и помолились.

— Несомненно. Но сразу после этого они повесили одного парня, которого во время плавания застукали с чужой женой! — Взрыв смеха, вырвавшийся у него, на мгновение вызвал в зале молчание. — И так они определили будущее Америки, дорогая моя, прямо на том проклятом берегу! Молитва, смертная казнь, никаких дурачеств с женой ближнего своего, и хапай у туземцев столько земли, сколько сможешь. И это, в глазах бедного Бакстера Троубриджа, овеяно аристократизмом и традицией. — Он сделал большой глоток виски. — Меня бы не выбрали в «Порселлиан», если бы за меня не ходатайствовал Бакстер.

— Что такое «Порселлиан»?

— Клуб в Гарварде. Чертовски глупо, но тогда это очень много значило. Они отвергли Рузвельта, знаете, и он никогда этого не забывал. Возможно, потому и стал демократом. Такие люди, как Салтонсталлы, Чапины, Сейноты, Алдоны, Троубриджи, по рождению были достойны членства, но я был первым Баннермэном, поступившим в Гарвард, а в те дни множество народа еще считало моего деда Великим Бароном-Разбойником. Вы не представляете, сколько ненависти вызывало тогда само упоминание его имени.

— Это было очень давно, — сказала она. — Вас это все еще волнует?

— О да, увы. Только раны, нанесенные в детстве, имеют значение — и никогда не заживают.

Маленький оркестрик, скрытый где-то в темных аркадах, наигрывал струнную музыку, едва слышную сквозь усыпляющее жужжание разговоров. Везде были цветы, и они в сочетании с запотевшим стеклом стен и потолка, придавали залу вид огромной экзотической теплицы. Многие женщины постарше были в бальных платьях и длинных перчатках, те, кто помоложе — в нарядах, что видишь в журнале «Вог» во время парижских показов, но крайне редко — вживую. Алекса узнавала, не без зависти, модели Диора, Шанель, Ива Сен-Лорана, Унгаро, Валентино, Дживенши — платья того рода, что отрицают здравый смысл, нормальные денежные ограничения, и сами пропорции женского тела, — произведения искусства, столь же бесполезные и экстравагантные, как весь этот зал, творения «высокой моды», какие каждая женщина уже не считает глупыми и вызывающими, и, безусловно, в глубине души жаждет иметь — вроде гусарского жакета, обшитого золотой ниткой на двадцать четыре карата, и плиссированной, косо обрезанной бархатной юбки. Это были наряды, в которых трудно даже сесть, без посторонней помощи войти и выйти из такси, их может гладить лишь горничная-француженка, а стирать, вероятно, нужно отсылать в Париж, на площадь Конкорд — совершенно непрактичные, но при этом почти убийственной стоимости…

— Здесь не слишком много людей, с которыми я бы хотел поговорить, — произнес он с выражением холодного отвращения на лице. — Общество! — Он выплюнул это слово. — Будь я проклят, если не предпочитаю им политиков и банкиров.

— На прошлой неделе вы не были столь пристрастны к банкирам.

— Дорогая моя, я никогда не встречал банкира, который не был бы в душе преступником. Черт!

С выражением, позволявшим подумать, будто он только что почуял нечто неприятное, он уставился на высокого пожилого мужчину, направлявшегося к ним. Испуг и неприязнь Баннермэна были очевидны. Если бы он был конем, то прижал бы уши к голове и оскалил зубы. Вместо этого он изобразил широкую улыбку из разряда патентованно неискренних — приоткрывшую его квадратные белые зубы, словно он находился в кресле дантиста. Он схватил и пожал руку подошедшего, тряся ее, будто качал воду из старого колодца.

— Привет, Кортланд! — прорычал он — явно считая слово «парень» неподходящим к случаю.

— Я удивлен, видя тебя здесь, Артур, — сказал высокий, поднимая брови. Что было, отметила Алекса, весьма примечательно — брови Кортланда были настолько кустистыми, что, казалось, жили своей жизнью — как маленькие лохматые зверьки, взобравшиеся ему на лоб. Если не считать бровей, Кортланд имел благородное, хотя и комичное лицо — высокий лоб, нахмуренный, словно от постоянного беспокойства, глубокие складки на щеках, крупные нос и подбородок. В молодости он, вероятно, был красив, но постоянные усилия придать своим чертам выражение мрачного достоинства заставили их позже затвердеть как бетон, так что даже намек на улыбку вызывал мороз по коже. Несмотря на это тщательно культивируемое достоинство, лицо Кортланда было украшено подкрученными усиками, придававшими ему скорее тщеславный, чем лихой вид, а глаза его напоминали бассет-хаунда.

— Я слышал, ты был нездоров, — сказал Кортланд, тоном, предполагавшим разочарование от того, что Баннермэн на ногах и дышит.

— Никогда в жизни не чувствовал себя лучше, — прогремел Баннермэн. — Не представляю, Корди, кто тебе такого наговорил.

От уменьшительного имени Кортланд скривился, словно Баннермэн наступил ему на мозоль.

— Элинор, например. Она сказала, что месяцами не видит тебя.

При упоминании имени Элинор лицо Баннермэна приобрело мученическое выражение.

— Ну, совсем не так долго, — возразил он. — Самое большее — месяц.

— Больше двух. Или трех. Она вообразила, что ты под присмотром врача — сидишь, закутанный у камина, попиваешь травяной чай и тому подобное… — Кортланд де Витт покосился на Алексу, затем снова повернулся к Баннермэну и опять поднял брови, на сей раз даже более впечатляюще.

Баннермэн покраснел. Она бы никогда не поверила в это, если бы не увидела — пятнами пошел как ребенок, пойманный на вранье, начиная от щек, и до загривка. Он, казалось, удивился этому сам, словно это было забытое с детства ощущение, которое он не мог сперва определить, затем, поняв, что происходит, постарался исправиться, достав из кармана белый носовой платок и промокнув лицо.

— Чертовски жарко здесь, — пробормотал он, скомкал платок и засунул снова в нагрудный карман смокинга, чем слегка оттопырил его.

Он отодвинулся от Алексы достаточно далеко, словно собирался притвориться, будто они просто случайно столкнулись, и на миг она решила, что так он и сделает. Затем он стиснул зубы и представил ее.

— Между прочим, Кортланд, позволь познакомить тебя с мисс Алексой Уолден. — Он взглянул на Кортланда с нескрываемым презрением. — Мой деверь, Кортланд де Витт, — вяло сказал он. И добавил с отвращением: — Юрист.

Де Витт одарил ее скорбной гримасой, без сомнения, заменявшей ему улыбку, и пожал ей руку с энтузиазмом человека, которому только что подсунули дохлую рыбу.

— Рад с вами познакомиться, — сказал он, не выказывая ни малейшей радости. — Извините, что прервал ваш разговор.

Он взглянул поверх ее головы, явно пытаясь рассмотреть, с кем она пришла, но поблизости не было ни одного человека подходящего возраста. Очевидно, он надеялся, что у нее хватит такта оставить его наедине с недовольным шурином, который как бык топтался на месте, размышляя, что ему выбрать: нападение или стратегическое отступление.

— Мне нужно кое-что сказать тебе, Артур. С тобой теперь нелегко связаться по телефону. — Де Витт в упор посмотрел на Алексу взглядом полицейского, которого вызвали на место преступления, как бы приказывая, чтобы она удалилась.

Она демонстративно не двинулась с места. Баннермэн, снова покраснев, на сей раз еще более резко сказал:

— Между прочим, Кортланд, мисс Уолден — моя… хм… гостья.

Она подумала — не собирался ли он сказать «приятельница»?

Де Витт поднял уже не одну бровь, но обе. Вряд ли он был бы сильнее потрясен, если бы Баннермэн его внезапно ударил, чего он, казалось, мог ожидать от того в любой момент.

— Ясно. — Он оглядел ее с несколько большим любопытством. — Вы, конечно, подруга Сесилии?

— Нет, мы никогда не встречались.

— Мисс Уолден занимается художественным бизнесом. Продала мне Бальдура.

— Что-что?

— Это чертовски хороший художник. Ты, право, должен взглянуть на его работы. Нужно покупать, пока цены еще приемлемы.

— Если они похожи на картины в Олбани — те, что Элинор отказалась держать в доме — нет, благодарю.

— У тебя ограниченное мышление, Кортланд. Мышление юриста. Моя сестра здесь?

— Нет, я сам по себе. Приехал только на обед. Собираюсь уйти пораньше. Элизабет не очень хорошо себя чувствует. Не стоит слишком долго оставлять ее одну.

— Она уже больше тридцати лет не очень хорошо себя чувствует. По правде говоря, она здорова как лошадь.

— Она так не считает. Тебе следовало бы позвонить ей.

— Очень сильно сомневаюсь. Не думаю, что к нашему последнему разговору с Элизабет есть что добавить. Я не нуждаюсь в очередной лекции, какой я плохой отец.

— Она желает тебе добра, Артур.

— В этом я сомневаюсь еще сильнее. Я знаю Элизабет дольше, чем ты. Тем не менее, передай ей мои лучшие пожелания.

Неслышно возник официант и, взяв у Баннермэна пустой стакан, заменил его полным. Баннермэна, казалось, то, что де Витт это видел, разозлило еще больше, чем то, что его засекли вместе с Алексой.

Де Витт посмотрел на стакан в руке Баннермэна с еще более скорбным выражением, словно доктор, готовящийся сообщить пациенту дурные вести.

— Полагаю, пора пройти к столу, — настойчиво произнес он.

— Да? — Баннермэн вызывающе сделал глубокий глоток. — Тогда я лучше сперва допью.

— Тебе лучше знать, Артур. — Лицо де Витта ясно выражало противоположное мнение.

— Чертовски верно, — Баннермэн допил виски, и снова, словно повинуясь какому-то невидимому сигналу, появился официант, чтобы принять у него стакан. — Пойдемте, Александра, — громко сказал он, предложив ей руку. — Вы, должно быть, проголодались. — С де Виттом он не попрощался.

— Артур, — сказала она, когда он ввел ее в обеденный зал, и внезапно осознала, что впервые назвала его по имени. — Кто такая Элинор?

Он помедлил, вздохнул, глядя на стол, затем произнес почти неохотно:

— Моя мать… — Казалось, фраза дается ему с большим трудом и перед тем, как закончить ее, он откашлялся. — Моя мать — замечательная женщина.

«Мать». Когда Артур Баннермэн произнес это слово, его лицо выразило целую гамму противоречивых чувств. Алекса подумала о том, не смогут ли они после обеда спокойно потанцевать, а потом, с некоторым сомнением, о своем умении по этой части.

Баннермэн говорил о своей матери с определенным страхом, что казалось удивительным в человеке на седьмом десятке лет. Элинор Баннермэн, видимо, представлялась старшему сыну чем-то вроде огромной паутины обязанностей и правил, размеры которой превышали все мыслимые представления.

Во время их трапезы он рассказывал об Элинор. В словах его звучала не любовь, но благоговение. Это из-за нее, пояснил он, федеральное шоссе штата Нью-Йорк было проложено к Олбани по западной стороне Гудзона, хотя по первоначальному плану оно должно было проходить, Господи помилуй, через Кайаву. Поэтому тогдашнего губернатора Дьюи пригласили в Кайаву, дабы тот передал недовольство Элинор президенту Эйзенхауэру. Будучи республиканцем и генералом, президент знал, когда мудрее будет отступить, и приказал проложить новый маршрут. Только по настоянию Элинор все еще работала железнодорожная станция в Кайаве, в штате которой состояли контролер и носильщик, хотя в день там останавливался всего один поезд. Личный пульмановский вагон Кира Баннермэна все еще стоял в депо, в превосходном состоянии, а законное право семьи Баннермэнов прицеплять его к любому экспрессу на Гудзонской линии вызвало комичные, но изматывающие затруднения для юристов при слиянии нью-йорского Центрального вокзала с Антраком. Решимость Элинор противостоять ликвидации маленького скалистого острова посреди реки Гудзон потребовала от нее борьбы с тремя энергичными губернаторами штата Нью-Йорк, Военно-инженерным корпусом США и федеральной береговой охраной, но остров оставался в ее руках, или, во всяком случае, перед ее глазами, а главный судоходный канал прорыли, с излишними трудностями и затратами денег налогоплательщиков, по другую сторону острова.

Алекса пыталась выбросить из головы эту устрашающую тень, нависавшую над жизнью Артура Баннермэна, и вместо этого сосредоточиться на танцах. Похоже, о том же думал и сам Баннермэн. Ее не часто приглашали на медленные старомодные танцы, да она и не могла похвастаться своим умением хорошо их танцевать. По правде говоря, дома, в Ла Гранже, девочек учили кое-каким танцевальным движениям — тем, что знали их матери и бабушки, и она вспоминала топтание в школьном спортзале, как правило, шерочка с машерочкой, в то время как мальчики жались по стенкам, краснея к хихикая, под музыку иной эры, но когда она выросла для настоящих танцев, ничто из этих скудных знаний не пригодилось. К ее изумлению, Артур Баннермэн танцевал превосходно, с вдохновением, заставившим ее устыдиться.

Она была благодарна ему за такт.

— Я несколько неловка, — извиняющимся тоном произнесла она.

— Так же, как и я. Сто лет прошло с тех пор, как я танцевал последний раз, — признался он, сияя от удовольствия. Он, по крайней мере, был несомненно собой доволен. — Раньше я это очень любил. Знаете когда я был мальчиком, нас учили танцевать. Дважды в неделю приходил учитель давать нам частные уроки. Мать обычно сидела и наблюдала, как мы танцуем, и можете мне поверить, под ее взглядом невозможно было дважды совершить одну и ту же ошибку. Отец тоже любил танцы. На тридцатую годовщину их свадьбы он пригласил в Кайаву большой оркестр и танцевал с матерью вальс — посреди большого зала были только они двое, а все остальные стояли и смотрели. Я помню все так ясно, словно это было вчера — «Императорский вальс», отец во фраке, Элинор в бриллиантах Баннермэнов, в тиаре. И знаете, она выглядела императрицей до кончиков ногтей. А за последние десять лет большим залом пользовались только один раз…

— Для чего?

— Для свадьбы моего сына Роберта, — сказал Баннермэн с выражением, исключавшим все дальнейшие расспросы. Он придвинулся чуть ближе, крепче охватив ее талию — смена позы оказалась столь непринужденной, что осталась бы незамеченной для всякого стороннего наблюдателя, но которую Алекса мгновенно почувствовала — и поняла.

В этом не было ничего показного, ничего явного — просто изменение степени их близости, жест фамильярности. Она могла бы, конечно, отодвинуться на дюйм или два, но Баннермэн, без сомнения, снова бы прижал ее к себе поближе. Решение было за ней, и она знала это, инстинктивно догадывалась, поскольку танцы ее поколения не оставляли места для таких легких, деликатных выражений интимности. Популярностью пользовались лобовые подходы.

Она позволила себе легонько коснуться щекой его плеча, и через миг с запоздалым раскаянием поняла, что оставила на смокинге след пудры «Ланком — розовый атлас».

Баннермэн этого не заметил.

— Я понял, что потерял массу времени, — сказал он. — Для вас это, наверное, не так увлекательно. Такая красивая девушка, как вы, должна танцевать постоянно, верно?

— Вовсе нет. В Нью-Йорке, кажется, никто больше не танцует. Во всяком случае, из тех, кого я знаю.

— Жаль. Ага, заиграли быстрый танец.

Баннермэн обнял ее крепче — так крепко, что когда она попыталась выбрать правильную позицию, то задела пуговицы его смокинга.

Слегка раскрасневшийся, он выглядел гораздо счастливей, чем она видела его когда-либо раньше. Поэтому она была ошеломлена, когда вдруг неожиданно он отшатнулся от нее, а его лицо превратилось в маску.

— Черт! Давайте отойдем.

Она была слегка раздосадована, поскольку только что пришла в надлежащее расположение духа — но напомнила себе, что ему уже за шестьдесят и он, возможно, переутомился.

— Вы хотите сесть?

— Нет-нет, я прекрасно себя чувствую. — Он произносил слова отрывисто, даже раздраженно, и она гадала, сделала ли это она что-нибудь не так, или Баннермэн просто решил, что слишком далеко зашел, и теперь сожалеет об этом. — Я думал, что де Витт уже уехал домой. А он здесь, как ни в чем не бывало танцует с какой-то старой грымзой и таращится на нас.

Она разозлись. Если Баннермэн стыдится, что его видят с ней, ему вообще не следовало бы ее приглашать. Кроме того, он взрослый человек и вдовец. Затем до нее дошло, что это еще, возможно, вопрос репутации: главу семьи Баннермэнов не должны видеть на публике, танцующим как какой-нибудь тинэйджер, да еще с девушкой — вдвое, нет, почти втрое его моложе, в обнимку.

— Для вас важно, что он подумает?

— Де Витт? Нет-нет, нисколько. Он полный идиот. И всегда им был. — Хорошее настроение Баннермэна отчасти вернулось. Он улыбнулся ей. — По правде говоря, я немного сбился с дыхания. Однако я наслаждался каждой минутой танца. Уже целую вечность я так хорошо не проводил время.

Она решила, что это просто обычная вежливость. Однако все еще обнимая ее за талию, он провел ее сквозь толпу в бар, где она уже без удивления заметила Бакстера Троубриджа, который настолько прочно обосновался там, склонившись над покрытым белой скатертью столиком, что казался неотъемлемой частью обстановки, и понадобился бы, по крайней мере, потоп или землетрясение, чтобы выкурить его оттуда. Лицо его приобрело оттенок спелой сливы, но, казалось, он сохранял полный контроль над своими действиями, словно жизнь, проведенная в беспробудном пьянстве, сделала Троубриджа невосприимчивым к алкоголю. Он поприветствовал их поднятым стаканом.

— Видел, как вы танцевали. Чертовски впечатляет. Все, на что я способен — переставлять одну ногу перед другой.

— Ты не следишь за собой, — сказал Баннермэн. Он, казалось, расслабился в присутствии Троубриджа. — Я каждое утро делаю гимнастику. Плаваю четыре раза в неделю. Нужно заставлять нашу старую кровь бегать по жилам, Бакс.

— Лично я, Артур, лишний раз свою стараюсь не беспокоить. Для меня достаточно хороша спокойная пешая прогулка. А что до плавания, то в «Ракет-клубе» есть неплохой бассейн, но зрелище моих ровесников в плавках полностью меня от этого отвращает. А ты куда ходишь?

— У меня собственный бассейн, Бакс, — коротко ответил Баннермэн.

Троубридж кивнул.

— Следовало бы догадаться. Возможно, я даже и знал. Все время забываю о размахе Баннермэнов. В Нью-Йорке немного квартир с настоящим бассейном под стеклянной крышей, но есть основания думать, что твоя к ним относится.

— Уильям Рэндольф Херст тоже имел бассейн, — сказал Баннермэн с ядовитой нотой в голосе, которая, несомненно, должна была позабавить Троубриджа. Алекса вспомнила, что состояние Троубриджа было старше, чем у Баннермэнов, но, вероятно, гораздо меньше.

— Давно я не танцевал, — заметил Троубридж. — Последний раз, помнится, на свадьбе Роберта. Как мальчик, Артур?

— Превосходно.

Троубридж скептически усмехнулся.

— Ему теперь должно быть… сорок, по крайней мере? Как время летит.

Баннермэну отнюдь не доставляло удовольствия напоминание, в присутствии Алексы, что его старший сын перешагнул за сороковой рубеж.

— Роберту сорок два, — проговорил он самым холодным и отрывистым тоном.

— Достаточно, чтобы выставляться в президенты, — улыбнулся Троубридж. — Представь себе. Трудно поверить, правда?

Алкогольные пары замедляли движения Троубриджа, так что его мимика не совсем совпадала с репликами, как в плохо продублированном иностранном фильме. Улыбка, раз появившись на его лице, задерживалась слишком долго, словно он не мог ее убрать или же вообще позабыл о ней. — Между прочим, каковы планы Роберта на будущее? Ходили слухи о сенате, о губернаторстве. Когда он вернется домой?

— Когда его вызовет президент, — сухо сказал Баннермэн. — Он — посол Соединенных Штатов.

— Он, должно быть, скучает по Нью-Йорку, бедняга. И ты должен жалеть, что его нет с тобой рядом, Артур.

— Конечно. — Тон Баннермэна всякого другого заставил бы переменить тему, но Троубридж, похоже, остался к нему невосприимчив.

— Отличный парень, мисс Уолден. Когда вы, Бог даст, познакомитесь с ним, сами в этом убедитесь. Вот уж горячая головушка, правда, Артур?

— Надеюсь, Каракас слегка ее охладит.

— Неподходящий климат, Артур, неподходящий для этого климат. Вам бы следовало пристроить его при Сент-Джеймском дворе. Роберт бы прекрасно смотрелся в бриджах. Разумеется, надо думать, из-за развода такое назначение невозможно. Элинор, должно быть, тяжело это перенесла. Как там наша старушка?

— Держится как всегда прекрасно. При любых обстоятельствах.

— Крепка как скала. Она — просто восьмое чудо света. Вы ведь еще не встречались с ней, мисс Уолден? Нет? Напрасно, получите массу удовольствий.

Оркестр снова заиграл, и Баннермэн почти грубо подхватил ее под руку.

— Не будем мешать тебе, Бакс. Может быть, кто-нибудь еще захочет поболтать с тобой.

Троубридж на прощанье снова отсалютовал им стаканом.

— Извините его, — сказал Баннермэн. Бедный Бакстер любит посплетничать как старуха.

— Он, кажется, любит вашего сына?

— Он — крестный отец Роберта. И всегда принимает его сторону В глазах Бакстера, у Роберта нет недостатков.

— А в ваших?

Баннермэн окинул ее холодным взглядом, — предупреждая, скорее всего, что она сделала шаг в сторону запретной зоны.

— Роберт получит свой шанс, — процедил он сквозь зубы.

— Он очень похож на вас.

Все, что еще оставалось от добродушия в Баннермэне, мгновенно исчезло. Его лицо словно окаменело. Перед ней стоял совсем другой человек, ничем не похожий на того, к которому она уже начала привыкать.

— Вы знаете Роберта?

К ее удивлению, он, казалось, был столь же испуган, сколь и зол, а его голос прозвучал очень резко. У нее было впечатление, что он отшатнулся от нее, словно зверь, встретившийся с неожиданной угрозой.

— Я имела в виду — на фотографиях.

— А, — он вздохнул с явным облегчением. — Да, мы похожи. Внешне. К несчастью, думаем мы совершенно по-разному.

Музыка закончилась, но Баннермэн еще на мгновение задержал ее в своих объятиях. Это было всего лишь мгновение — но его хватило, чтобы последовала яркая вспышка и Артур сразу отпрянул, а затем повернулся к фотографу с яростным выражением лица. Повернулся, чтобы обнаружить перед собой молодую женщину. Будь это мужчина, подумала Алекса, Баннермэн обрушил бы на него всю мощь своего патрицианского гнева, но с женщиной он оказался явно не готов иметь дело.

— Я предпочитаю, чтобы меня не фотографировали без моего разрешения, — чопорно заявил он, — если вам это еще не известно.

— Извините, мистер Баннермэн, — заявила девушка. — Я из журнала «Город и деревня». Мы хотим поместить ваш снимок. Если вы не возражаете, конечно.

Он хмуро постоял несколько секунд раздумывая, засунув при этом руки в карманы смокинга и выпятив подбородок.

— Хорошо, — заявил он. — Вы можете сделать только одну групповую фотографию. Но эта фотография не должна публиковаться. Я выразился достаточно ясно?

Девушка вспыхнула от гнева, но как ни молода она была, явно понимала, что Артур Баннермэн не из тех, кому стоит противоречить. Его желаниям подчинился и спутник репортерши, записывавший в блокнот имена всех, кого она сфотографировала. Он быстро подозвал нескольких человек, стоявших рядом, и выстроил их для групповой фотографии, с Баннермэном, яростно глядевшим в объектив, в центре. Алекса стояла рядом с ним, но он не смотрел на нее, когда сверкнула вспышка. Каждый, кто взглянул бы на них, решил, что они совершенно чужие друг другу. Ничто не указывало на то, что именно она была его спутницей на сегодняшнем вечере.

— Это все, — твердо сказал Баннермэн. — Благодарю вас.

Он отвернулся, чтобы не дать репортерше возможности сделать новый снимок.

— Ужасное нахальство, — пробормотал он.

— Она просто выполняет свою работу.

— Еще с тех времен, когда я выставлялся в президенты, я взял за правило, — не позволять фотографировать себя во время танца и не носить дурацких шляп.

Она ему не поверила. Может, он и говорил правду о своих привычках как кандидата в президенты, но здесь было совершенно ясно — он не хочет, чтоб его фотографировали, когда он танцует с ней, или даже просто находится вместе с ней.

Что во мне такого дурного? — подумала она. Потом до нее дошло, что вопрос поставлен неверно. Что такого дурного в Артуре Баннермэне? Он что, действительно думает, что может сначала отшвырнуть ее как ненужную вещь, притвориться, будто ее не существует, а после сделать вид, будто ничего не произошло? Да что вообще она о нем знает? Почти ничего. Его одиночество привлекало ее, но при всем, что ей было известно, в его жизни должен быть кто-то, кому не следовало видеть его на фотографии танцующим с молодой женщиной. Удовольствие от вечера улетучилось. Она чувствовала себя обманутой, грубо униженной и обиженной, что он оказался не тем человеком, каким она его считала.

— Думаю, что мне пора домой, — сказала она.

Он нервно моргнул — слегка встревоженный, предположила Алекса, возможностью, что она еще и усугубит его неприятности, устроив публичную сцену. Очевидно, даже сам Артур Баннермэн был в состоянии опасаться женского гнева.

— Вы уверены? — спросил он. — Я имею в виду — еще не поздно.

— Уже больше одиннадцати. Кроме того, здесь могут быть еще фотографы. Я не хочу затруднять вас, стоя слишком близко, когда вас будут снимать.

Она видела, что Баннермэн не привык к сопротивлению. Интересно хорошо ли знакомо его детям это выражение его лица — глаза полуприкрыты, углы рта резко опущены, подбородок неподвижен словно скала в бурю? Если да, нетрудно понять, почему они с Робертом не встречаются совсем — а, может быть, он не часто видится и с другими детьми.

— Вы говорите глупости.

— Я так не думаю. Обычно я не встречаюсь с мужчинами, которые стыдятся, что их видят со мной. Это для меня как-то непривычно. Большинство мужчин счастливы показаться со мной на публике.

Он вздохнул:

— Конечно, я не стыжусь.

— Тогда зачем эта сцена с несчастной репортершей? И почему вы прекратили танцевать, как только увидели… как его там? Де Витта?

— Это не имеет отношения к вам. Вы должны мне верить.

— Не понимаю, с чего бы? Мне все это видится совершенно однозначно. И любому другому — тоже.

— Да, возможно… Наверное, вы правы… — Утратив свой надменный вид, он казался неловким и выглядел очень озадаченным, не находя доводов в свою пользу. — Послушайте, — настойчиво сказал он. — Вы не понимаете моего положения…

— Я понимаю свое. И мне оно не нравится.

Он стиснул ее запястье.

— Я не хочу, чтобы Роберт услышал об этом, — хрипло прошептал он. — Или увидел нас вместе на фотографии.

— Роберт? — спросила она. — Ваш сын Роберт?

— Верно.

— При чем тут он? Вы — его отец. Какое ему дело до того, что вы с кем-то танцевали?

Мгновение он смотрел на нее молча, словно старался решить, может ли он ей доверять. Он собрался с мыслями и сделал глубокий вздох.

— Пару лет назад Роберт пытался заставить меня отойти от дел. Стоило бы появиться фотографии, где я танцую с молодой девушкой, поверьте, Александра, Роберт бы оказался в ближайшем самолете на Нью-Йорк и полностью на взводе.

Она давно уже не слышала этого выражения — одного из любимых присловий отца. Почему-то это уменьшило ее злость на Баннермэна, как еще и то, что он был единственным человеком, называвшим ее полным именем вместо сокращенного «Алекса». На сей раз легко можно было понять, что он говорит правду. Она не была уверена, что понимает, почему он боится своего сына, но страх этот был очевиден.

— Зачем?

— Роберт принадлежит к тому типу людей, которые всегда ищут у других уязвимое место. Он вроде бы притих в Венесуэле, разыгрывая из себя дипломата, но у меня нет никакого желания вновь будить спящую собаку, не теперь, когда я запланировал такие большие изменения… впрочем, для вас все это скучно… — голос его упал так низко, что она с трудом разбирала слова. — Сейчас неподходящее время, Александра, чтобы мое имя появилось в какой-нибудь проклятой газете. Если бы не это, я был бы счастлив сфотографироваться с вами. По правде говоря, даже горд. Это дало бы мне такое преимущество перед ровесниками, — заставило бы этих чертовых развалин взвыть от зависти! — он рассмеялся, хотя не так громко, как обычно.

Она успокоилась, пусть и не совсем. У него были свои резоны, она была вынуждена это признать, хотя и не была уверена, что полностью их разделяет. Она позволила ему удержать свою руку, но настрой был уже потерян, и они оба это знали.

— Наверное, действительно поздно, — сказал он.

Она кивнула. — Я пойду, приведу себя в порядок.

Баннермэн, проводив ее в коридор, мрачно занял позицию за большим обломком древней каменной плиты, вероятно, дабы избежать прощальных приветствий со знакомыми. Он бродил среди иероглифических надписей, нахохлившись как гриф, одного выражения лица было достаточно, чтобы обеспечить ему уединение.

Алекса прошла в дамскую комнату. Внутри две нарядные женщины, поправляя косметику, беседовали громкими самоуверенными голосами, свойственными истинным богачкам. На нее они даже не взглянули.

— Кошмарный вечер, — сказала одна из них — дама в сером шелковом платье от Валентино, открывавшем плечи и грудь, которые под солнцем приобрели цвет и консистенцию хорошо прокопченной ветчины. Стоило такое произведение знаменитого кутюрье, должно быть, не меньше пяти тысяч долларов.

— Ну, не знаю, дорогая, — отвечала вторая. Она была несколько моложе своей собеседницы, не старше сорока лет, с развитой мускулатурой атлетки. Со спины ее можно было бы принять за профессиональную теннисистку, если бы не бриллиантовое ожерелье, стоившее, наверное, целое состояние. У нее был блуждающий взгляд и скованная поза тех, кто крепко пьет и к вечеру уже совсем перебирает свой минимум. — Ты бы видела прошлый вечер — «Бал моли», как выражается Томас, у Пьера. Все эти потные типы, отплясывающие вирджинский рил и распевающие «Дикси». Томас, конечно, это любит…

— Мне самой нравятся такие вещи, дорогая.

— А кому нет? В семнадцать лет. Ну, конечно, если судить по его поведению, Томасу и есть семнадцать. Он все еще думает, что женщины и лошади требуют одинакового обращения и, честно говоря, не научился нормально обращаться даже с лошадьми, этими несчастными животными. Если бы я могла все начать заново, я бы вышла замуж за деньги янки вместо их южного очарования.

— Ну, ты уже начинала заново, дорогая, по крайней мере дважды, так что тебе виднее. Кстати, о деньгах янки. Это не Артур Баннермэн танцевал с девицей, годящейся ему во внучки?

— Артур Баннермэн? Я думала, он умер!

— Конечно, не умер, дорогая. Просто опозорен. Был какой-то ужасный скандал — я уж и не помню, из-за чего…

— Из-за развода Роберта?

— Нет, до этого. В любом случае он пропал из виду, когда это случилось. Одна моя подруга — Бабс Берджесс, ты должна знать ее, ну, та, чей второй муж разбился, прыгая с парашютом, рассказывала, что семья постоянно держит его запертым в пристройке Кайавы как Пленника Зенды… И сам Сэнди Берджесс — ну, кто-нибудь слышал, чтоб человек в шестьдесят лет прыгал с парашютом, я тебя спрашиваю? — рассказывал, что Артур безумен как шляпник[21], с утра напивается до потери сознания, воет на луну ночи напролет с запертого чердака, и все такое… Роберт явно решил, что отец не способен управлять фамильным состоянием, и из-за этого была ужасная свара.

— Сильно напоминает южных родственников Томаса, будь они прокляты — готический стиль. Они там все в Миддлбурге в полнолуние собираются и воют на луну — но они считают, что это нормально.

— Дорогая, я тоже бывала в Фокскрофте. Там это совершенно нормально. Это не нормально для Баннермэнов.

— Роберт — единственный из них, кого я встречала. Он выглядел вполне нормальным.

— Ну, если ты это считаешь нормальным… Если Роберт когда-нибудь попадет в Белый дом, он и туда будет притаскивать женщин, прямо как Джек Кеннеди. Но, знаешь, об Артуре ходят ужасные истории — Торнтон рассказывал, что он даже не побеспокоился навестить свою бедную жену, когда та умирала от рака. И довел одного из своих сыновей до самоубийства. В любом случае, он был здесь, танцевал с какой-то смазливой девицей — на незатейливый вкус… Странно.

— А кто она?

— Черт меня побери, если я знаю, дорогая. Однако на ней нет никаких серьезных драгоценностей, так что дело между ними далеко зайти не могло.

Алекса проскользнула в одну из кабинок туалета, в надежде, что разговор о ней закончен, когда неожиданно услышала знакомый голос:

— Не верю своим проклятым глазам!

Она не видела Сестрицу Чантри на вечере и понятия не имела, что та вообще там была, но не узнать этот насквозь прокуренный голос было невозможно.

— Вы сегодня видели Артура Баннермэна?

— Мы только что говорили о нем, Сестрица, — сказала дама в платье от Валентино. — Что это за девушка?

— Полное ничтожество. Работает в художественной галерее, Господи помилуй! Кошмарная, современная штучка. И подумать только, как она выведывала у меня насчет того, что одеть.

Алекса чувствовала, что покраснела от возмущения. Ее вовсе не удивило, что миссис Чантри считает ее «ничтожеством», но все же слышать это было отнюдь не приятно. К черту старую суку, подумала она. Как-нибудь она найдет способ показать миссис Чантри, что она слышала ее высказывания.

— Да, но кто она, Сестрица, дорогая? Как там все было?

— Не знаю. Он встретил ее на каком-то мерзком шоу. Она — подружка Саймона Вольфа, галерейщика. Или была — я думаю, он уже давно ее бросил.

— Никогда не слышала о таком. Но интересно, каким образом ей удалось подцепить на крючок Артура Баннермэна?

Сестрица Чантри издала горловой смешок.

— Самым обычным, я полагаю! Но что за хитрая сучка! Даже намеком мне не обмолвилась.

— Значит, она умнее, чем ты считаешь. Отдай ей должное.

— Умнее? Баннермэн одной ногой в могиле, а другой — в бутылке. Ни одной смазливой молодой девице не нужно много труда, чтобы заарканить такого старика.

— Ну, не знаю, — сказала женщина в платье от Валентино, — мне он показался довольно сексапильным, даже если он на самом деле и пьяное чудовище.

— И мне тоже, — произнесла ее собеседница в роскошном бриллиантовом ожерелье глуховатым шепотом. — Очень похож на моего свекра. Безумно привлекателен. Какой позор — растрачивать себя на такую мелкую шлюшку.

Алекса охнула. Она краснела уже не от возмущения или стыда, что подслушивает, — она вспыхнула от ярости. Ее щеки приобрели ярко-розовый цвет. Она ненавидела сцены и обычно делала все возможное, чтобы избегать их, но «шлюха» — это было уже слишком. Она собралась с силами для гневного столкновения и распахнула дверь, но как оказалось только для того, чтобы обнаружить, что она слегка опоздала. Три женщины уже ушли — их голые спины едва мелькнули, прежде, чем за ними захлопнулась дверь. Она постояла перед зеркалом, гладя на свое отражение, пока полностью не овладела собой.

Странно, подумала она, но подслушанный разговор заставил ее с гораздо большей теплотой отнестись к Артуру Баннермэну. Теперь она понимала и его страх перед общественным мнением и его быстрые перепады настроения. Она, конечно, еще мало его знала, во была абсолютно убеждена, что его репутация не заслужена. Он, безусловно, не был ни пьяницей, ни маразматиком, но, должно быть, прекрасно сознавал, что о нем говорят, и она догадывалась, что это приносило ему сильнейшую боль, хотя, будучи Баннермэном, он не мог позволить себе это выказать. Он понравился ей с самого начала. Теперь она начала испытывать к нему также и уважение.

Черт с тем, что люди подумают или скажут, решила она и вышла из дамской комнаты гордой походкой, со спиной, настолько прямой, насколько могла бы пожелать ее мать, и направилась к Артуру. Не отрывая от него взгляда, она подала ему руку и, встав на цыпочки, поцеловала ею.

— Спасибо за прекрасный вечер, — сказала она.

Алекса знала, что на них смотрят, но уже не обращала на это никакого внимания. Вместе, рука об руку, они спустились по широкой лестнице к машине, где их ожидал Джек.

— Там, под лестницей, для вас кое-что есть, — пробурчал привратник. — Не хотите, чтоб я принес? — Он явно ждал ее, стоя в вестибюле и протирая пыльное зеркало грязной тряпицей. Амбиции Алексы заставляли ее жить в доме со швейцаром — может, и не таком роскошном, как у Артура Баннермэна, но, по крайней мере, с кем-то в униформе, может, даже в белых перчатках. Здешний привратник, однако, большую часть времени торчал в подвале, носил несколько слоев одежды поверх грязной, заляпанной варенки и вязаную шерстяную кепку, надвинутую до ушей, даже летом. Если бы он был негром или латиносом, она бы убедила себя, что нужно ему сочувствовать, но, поскольку он был уроженцем Центральной Европы и откровенным расистом, она позволяла себе искреннюю неприязнь.

С самого начала — и несмотря на чаевые, которые она считала щедрыми, и вручаемые на Рождество конверты с деньгами — он был враждебен и груб, явно считая, что ни одна молодая женщина, живущая одна в Ист-Сайде, не может быть тем, кем хочет казаться. Когда ей приходили посылки, что случалось редко, он предпочитал быть в отсутствии, так что за них некому было расписаться, если же он принимал их, то оставлял в холле, чтоб она сама забрала их. То, что он предложил что-то донести, выбивалось из правил.

— Как вам угодно, — сказала она. Это была одна из привычек, сохранившихся у нее со Среднего Запада — выказывать преувеличенную вежливость тем, кого она недолюбливала, хотя в Нью-Йорке это ни на кого не производило никакого эффекта.

Она поднялась наверх и отперла дверь. Прежде чем войти, услышала, как привратник сопит и топает по лестнице. Обычно за его обещанием что-либо сделать следовали часы, даже дни, и она все еще гадала, что же могло его воодушевить, когда он возник в дверях, сжимая в объятиях словно младенца объемистый сверток в коричневой бумаге.

— Вы должны держать их на холоде, — заявил он, ставя сверток на стол. — Тот человек сказал мне, чтоб я поставил их в холодильник до вашего прихода.

— Какой человек?

— Мистер Джонсон. Если бы все ниггеры были похожи на него, Нью-Йорк был бы лучшим местом на земле. — Он сделал паузу. — Я зайду завтра с утра, закреплю кран.

В течение многих недель она оставляла ему записки с жалобами, что на кухне течет кран, и все безрезультатно. При всем своем любопытстве он имел редкостный талант исчезать, когда от него требовалось сделать хоть какую-то работу, даже незначительную. Теперь, несомненно, отношение его изменилось — при виде ее он буквально сиял как начищенный башмак. Она поблагодарила его и закрыла дверь.

Гладкая коричневая бумага была просто закреплена скобками, без всякой попытки имитировать фирменную упаковку. Она осторожно удалила их и, сняв бумагу, обнаружила цветочную корзину, выложенную мхом и заполненную орхидеями — не теми, что видишь в цветочных магазинах, где обычно они блеклого цвета и безжизненные, со стеблями, заключенными в стеклянные трубочки. Подобных орхидей она не видела никогда — странных, всевозможных оттенков и размеров: одни маленькие как фиалки, другие — огромные. Они были подобраны с естественной простотой так, что казалось росли из мха.

К корзине была прикреплена простая белая карточка, гласившая: «Я получил их из Кайавы». Внизу Баннермэн размашистым почерком написал: «Со множеством благодарностей. ААБ».

Она заварила себе чай и, сев за стол, стала пристально смотреть на цветы, словно освещавшие комнату. Сами по себе цветы не удивляли. Конечно, в этом смысле она не была слишком избалована и не получала цветов каждый день или даже каждый месяц, но подобного жеста как раз ожидаешь от мужчины старшего возраста — хотя Баннермэн был настолько старше большинства ее знакомых мужчин, что по отношению к нему это определение теряло смысл.

Эти цветы, однако, представляли собой нечто совсем иное. Много ли людей могут прислать редкостные орхидеи из собственных оранжерей?

Она решила, что орхидеи — прекрасный предлог позвонить ему, но потом до нее дошло, что она не знает его номера.

Она повертела карточку в руке и обнаружила, что на задней стороне тем же небрежным почерком был записан номер телефона.

Артур Баннермэн явно подумал обо всем.

— Господи Иисусе! — воскликнул Саймон, когда она рассказала ему об орхидеях. — Надеюсь, ты тщательно их разворачивала. Откуда ты знаешь — может, он положил в мох бриллиантовый браслет.

— Не говори глупостей.

— Глупостей, как же! Герцог Вестминстерский послал однажды Коко Шанель коробку шоколадных конфет, положив на дно бриллиант, так, чтоб она нашла его, когда съест все конфеты. Да, но Шанель, конечно, не ела шоколада. Поэтому она отдала коробку горничной, а та съела только верхний слой, а все остальное выбросила.

— Не думаю, Саймон, чтобы Артур Баннермэн поступил подобным образом.

— Может, и нет.

Настроение Саймона улучшилось, и они снова могли общаться нормально. Алекса удивлялась, с чего бы это. Иногда, бывало, Саймон внезапно смягчался после их ссор, но, как правило, для этого требовалось извинение с ее стороны и вдобавок определенные жертвы в пользу его желаний, либо у него должен быть хороший барыш, достаточный для того, чтобы заставить его забыть о раненых чувствах. Улыбка Саймона выдавала, что он знает нечто, ей неизвестное. Она не стала спрашивать, что — он никогда не был способен хранить секрет достаточно долго, чтобы заставить набивать себе цену расспросами.

— Мне звонили из Музея современного искусства, — сообщил он. — Там на кого-то явно произвел сильное впечатление баннермэновский Бальдур. Они тоже хотят приобрести картину для музея.

Он хрустнул суставами пальцев — звук, который она ненавидела.

— Ты понимаешь, что это означает повышение цен на Бальдура? Твой друг Баннермэн оказался, в конце концов, в выигрыше, раз Бальдур попадает теперь в постоянную экспозицию музея. Завязав дружеские отношения с Баннермэном, детка, ты сделала самый умный ход за все последнее время. Я горжусь тобой. — Он откашлялся. — И прошу прощения, что в ресторане вышел из себя. Никаких обид?

Она заверила его, что не затаила никаких обид, поздравила с удачей и вернулась в свою клетушку в офисе.

Она никогда не отличалась хитростью и знала это по опыту, но не требовалось быть Маккиавелли, чтобы распознать, что к нынешнему благодушному состоянию Саймона приложил руку ни кто иной, как Артур Баннермэн. Он догадался из ее слов, что Саймон зол на нее, и нашел легкий способ умиротворить его — сделать Саймона счастливым так, чтобы она при всем при этом могла проводить время с ним, Баннермэном. Честь возвышения Бальдура до музейного статуса отразится и на ней — превосходный обратный эффект, задуманный, несомненно, чтобы сделать счастливой ее. В действиях Баннермэна проглядывалась также и замечательная экономия. В то же самое время Баннермэн увеличил вдвое, даже втрое, цену приобретенной им картины, и все это — одним звонком кому-то из своих друзей в совете директоров Музея современного искусства.

Она потянулась к телефону и набрала его номер. Он ответил сразу же.

— Я звоню, чтобы поблагодарить вас за цветы. Они прекрасны.

— Правда? Мой отец очень интересовался орхидеями. В его дни теплицы Кайавы были знамениты. Он выводил замечательные гибриды, единственные в своем роде — со всего мира приезжали ботаники, чтобы посмотреть на них. Боюсь, что большинство их сейчас потеряно.

— Я слышала, Музей современного искусства решил приобрести Бальдура?

Баннермэн хохотнул.

— Может, их внезапно озарило?

— Я подумала, что вы как-то к этому причастны.

— Одно слово умному человеку. Ничего больше. Ваш мистер Вольф должен быть доволен.

Он, казалось, и сам был исключительно доволен собой. У нее чуть не сорвалось, что Саймон — не «ее» мистер Вольф, но, вспомнив, как легко менялось настроение Баннермэна, решила, что лучше это проглотить.

— Я никогда раньше не видела столько орхидей.

— Вы можете получить их сколько угодно. Элинор не занимается ими, так что они расцветают и опадают. Ужасное расточительство. Как многое другое в Кайаве. — Он замолчал. В чем бы он ни затрагивал тему Кайавы, это, казалось, всегда расстраивало его.

— Я чудесно провела время, — сказала она, чтобы разбить молчание.

— Я тоже наслаждался. Сто лет себя так хорошо не чувствовал. Кстати, вы сегодня не свободны во время ленча? Мне хотелось бы кое о чем с вами поговорить. Я не хотел бы монополизировать ваше время…

Она поиграла с мыслью сказать ему, что занята, но решила — не стоит. Ленч с Артуром Баннермэном был бы, конечно, интереснее, чем сэндвич с тунцовым салатом на ее столе.

— Конечно, я могу выйти на ленч, — ответила она самым беспечным тоном, предполагавшим, что ее не волнует, пойти или остаться. Не было смысла, в конце концов, облегчать ему подходы.

— Вы уверены, что мистер Вольф не станет возражать?

— Саймон, возможно, даже не заметит. — А если бы заметил, подумала она, то был бы только в восторге — действительно, ее дружба с Баннермэном было лучшим, что она сделала для Саймона за все время их знакомства — с его точки зрения: удачный прорыв, можно сказать. — Конечно, он не станет возражать.

— Ну, хорошо. Я пришлю за вами Джека к половине первого. Встретимся в Фонде.

— Почему в Фонде? — удивилась она. Фонд Баннермэна был почти столь же знаменит, как Фонд Форда или Гуггенхейма. Он начинал существование как своего рода касса для частных исследований по заказу Баннермэнов, но теперь стал неотъемлемой частью культурной и научной жизни Америки, финансируя исследовательские гранты, комиссии, стипендии и конференции по всем представимым темам. Его штаб-квартиры ежедневно осаждались невероятным количеством творческих личностей всех мастей. Она слегка пожалела, что ее не пригласили в «Лютецию», или «Времена года» или «21»[22], или куда-нибудь еще, куда был вхож Баннермэн. Ей нравилось, когда ей восхищались, и она не считала, что привлекательная молодая женщина должна этого стыдиться. Честно говоря, она бы предпочла сама заказать что-нибудь из меню, чем довольствоваться тем, что слуги Баннермэна для него приготовили.

Если они собираются продолжать встречаться, решила она, нужно приложить усилия, чтобы заставить его изменить своим привычкам.

Она не подумала, как это нелегко будет сделать.

На здании не было никакой надписи. Оно казалось почти вызывающе анонимным. Расположенное напротив парка скульптур Музея современного искусства, сразу за углом от университетского клуба, оно являло собой один из последних и наиболее ценных образцов настоящих городских особняков — пятиэтажное здание, в превосходной сохранности — из тех зданий, за снос которого любой подрядчик отдал бы свой «глазной» зуб. Полированные мраморные ступени вели к подъезду, роскошью которого толстосумы девятнадцатого века заявляли о своем богатстве — нимфы, дельфины и мускулистые олимпийские боги верхом на конях поддерживали блистающий бронзовым орнаментом балдахин. Двери в стиле модерн были из кованого железа и светонепроницаемого стекла, и выглядели так, будто предназначались для людей ненормально больших размеров.

С боковой стороны здания, на уровне улицы, находилась более скромная дверь. Джек проводил ее туда, открыл дверь и оставил в элегантно обставленном холле. Прямо перед ней был лифт. Она нажала кнопку и вошла — лифт стал подниматься автоматически. На стене его висела картина Мондриана. Как это в стиле Баннермэна, подумала она — он вешает в лифте картины, которым любой другой нашел бы место над камином или в гостиной.

Дверь беззвучно отворилась, и Алекса очутилась в помещении, скорее напоминающем современную гостиную, чем офис. Световые люки и скрытые светильники делали ее просторной, хотя было в этой комнате нечто антисептическое, словно она была нежилой. Артур Баннермэн, улыбаясь, стоял у камина.

— Как любезно, что вы пришли, — сказал он, словно она была здесь по делам. Он, казалось, нервничал. В углу комнаты поблескивал хромом и стеклом передвижной столик. Баннермэн придвинул его и налил себе виски. Подумав, он щедро удвоил дозу. Для Алексы он открыл бутылку «Перье». Неужто он потрудился приобрести минеральную воду специально для нее? — удивилась она. И не могла не заметить, что еще больше ему пришлось потрудиться, открывая бутылку. Казалось, подобных мелких обязанностей хозяина он лично не исполнял годами и потому изодранную в клочья пробку он вытащил с видом человека, только что справившегося с задачей, требующей исключительной ловкости.

— Здесь нет слуг, — пояснил он. — Не как на той проклятой квартире, где они вечно пугаются под ногами. — Он сел на софу и похлопал по подушке, указывая, что ей следует сесть рядом с ним.

На серебряном подносе на стеклянном кофейном столике перед ними находились сыр и крекеры. Баннермэн принялся тщательно перекладывать крекеры, словно хотел чем-то занять руки, но сам тем не менее не взял ни одного и ей не предложил.

— Иногда людям нужно место… ну, чтобы отдохнуть, — сказал он.

— Я догадываюсь.

Он осторожно положил руку ей на колено.

— Здесь есть свои преимущества, — довольным голосом объявил он. — Прекрасное, уединенное место, прямо в нижнем Манхэттене — и никто даже не знает, что оно существует.

— Я думала, что все это здание — офис.

— Все так думают, черт подери. В этом все дело. Даже большинство тех, кто здесь работает, не знают об этой квартире. А те, кто знает, считают, что она для приезжающих важных особ. Так оно и есть, более или менее. Здесь останавливаются разные люди, которые хотят избежать встречи с прессой. Чертовски нужная вещь, когда занимаешься политикой. Да и бизнесом, в наше время…

— Наверное…

— Без сомнения, — прогремел он, словно собираясь продать ей эту квартиру. Он осушил бокал и бросил мрачный взгляд на сыр и крекеры. Рядом с серебряным подносом лежал ключ на золотой цепочке. — Не буду ходить вокруг да около, — наконец произнес он. — Я много думал о вас. — Пауза. — Знаете, вы дьявольски привлекательная женщина, — сказал он тоном, предполагавшим, что этот факт мог ускользнуть от ее внимания.

Что это такое с мужчинами? — спросила она себя. Они никогда не умеют правильно выбирать время. Прошлым вечером, на балу, она была бы более восприимчива к его словам — до того момента, пока Баннермэн сделал вид, что не знает ее, когда их фотографировали. Но сегодня он был чопорен и самоуверен как на встрече директоров или финансовой конференции. Прошлым вечером она находила его привлекательным, несмотря на возраст, возможно даже — она вынуждена была признать — благодаря возрасту. Но теперь это был просто до боли знакомый образ — пожилой мужчина, приударяющий за молодой женщиной. Она уже проходила через подобное, даже очень часто, и ничего привлекательного в этом не видела.

— Спасибо, — скромно сказала она. — Но вы, должно быть, знаете много привлекательных женщин.

Он, казалось, быт польщен, как она и ожидала.

— Да, я встречал их достаточно, — признал он с некоторым самодовольством. — Но в вас есть что-то… позвольте мне сказать прямо — я нахожу вас чертовски привлекательной. Я не уверен, что выразился ясно — мне давно не приходилось вести таких бесед.

— Думаю, Артур, что это совершенно ясно. — Она решила — пусть он продолжает.

— Надеюсь, вы не шокированы? Вы, честно говоря, кажется, не из тех молодых женщин, которые к этому склонны.

— Нет, я не шокирована. С другой стороны, это не самые романтические слова, какие мне приходилось слышать.

— Я несколько староват для романтики, вы не находите? И считаю, что выразив намерения прямо, сберегу время. Я не думаю, что ваше поколение нуждается, так сказать, в свечах и романтической музыке. Но я не хочу, чтоб вы думали, будто я не испытываю к вам чувств. Я их испытываю. И это сильные чувства.

— Что ж, прекрасно, Артур. Я очень рада. Но какие чувства?

Он задумался.

— Ну… чувства личного характера. Чувства, какие, должен вам признаться, я не переживал уже много-много лет. — Он замялся.

— Я не стараюсь создать трудности, — сказала она. — Просто я не готова к этой беседе. Наверное, следовало бы подготовиться.

— Если я совершил бестактность, прошу прощения.

— Ох, да не будьте же таким чопорным — я даже не понимаю, о чем вы говорите. Кроме того, вы даже не смотрите на меня. Если я заставляю вас нервничать и раздражаться, зачем все это надо?

Он вздохнул.

— Возможно, я пошел по неверному пути. Я сознаю, что между нами огромная разница в возрасте…

— Честно говоря, это меня не волнует. Вы — очень привлекательный мужчина, когда не бываете напыщенным.

Он вспыхнул.

— Я не бываю напыщенным!

— Бываете. И невыносимо. — Она пыталась разобраться в собственных чувствах, но безуспешно. — Я бы предпочла, чтобы мужчина смотрел на меня, может, даже обнял меня, прежде, чем сделать определенное предложение.

— Вы надо мной издеваетесь.

— Нет, уверяю вас. Но я не знаю, что у вас на уме и почему вам так трудно это сказать.

Он повернулся и взглянул на нее, выражение его лица было жестким.

— Я хочу спать с вами, — произнес он медленно и твердо, как человек, принимающий присягу.

Она, конечно, знала это все время, и если бы была честна с собой, то задумалась бы, когда и как этот вопрос будет затронут. Странно, что она еще не решила, как ей поступить — она была слишком поглощена блеском богатства Баннермэна, словно встречи с ним были своего рода тестом по социологии. В подходящем настроении она переспала бы с ним из чистого любопытства, но с самого начала она чувствовала, что Артур Баннермэн ищет чего-то более существенного, чем одна ночь в постели. Так же, как и она сама, если уж быть совершенно честной с собой — но это не относится к человеку, который ведет себя с ней так, будто она принадлежит к субъектам экономического обозрения «Объединения и приобретения». Он позволил ей надеяться на нечто большее, и теперь она была разочарована.

— Артур, — сказала она, — если бы вы спросили меня прошлым вечером, когда мы танцевали, я бы сразу ответила «да». Ко о чем мы здесь говорим? Каковы условия? Мы собираемся быть друзьями, любовниками, появляться вместе на людях или нет? Это будет длиться день, неделю, месяц? Я не ставлю условий, Артур. Я просто хочу знать, к чему мне быть готовой. Я собираюсь быть с вами честной. Существует немало мужчин, которые хотят спать со мной — как с любой более-менее симпатичной девушкой, — однако я как правило провожу ночи дома, в одиночестве. И знаете, почему? Потому что мне не нужен секс, если он влечет за собой страдания. Я уже страдала. И мне это не доставило никакого удовольствия.

— У меня нет ни малейших намерений причинять вам страдания.

— Верно. Однако это не значит, что такого не произойдет.

— Даю вам слово.

— У меня есть склонность, Артур, слишком многого ожидать от мужчин. Во всяком случае, мне так говорили. И потому я не думаю, чтоб мне было хорошо с мужчиной, который хочет спать со мной, но, когда его фотографируют, притворяется, что со мной не знаком. Я уже проходила подобное раньше. Это не принесло мне добра.

— У меня есть причины быть осторожным, Александра, и к вам они не имеют никакого отношения. Я уже говорил.

Она видела, что он теряет терпение, и это вызвало у нее еще большее раздражение. Он со стуком поставил стакан на стол, и тот, задев ключ, звякнул. Алекса уставилась на него, словно увидела впервые — блестящий новехонький ключ, только что от слесаря, на солидной золотой цепочке от Тиффани.

То, что он заранее заказал для нее ключ, как человек, нанимающий новую служанку, повергло ее в бешенство.

— Это ключ для меня? — холодно спросила она. — Вот как вы обычно поступаете? Я получаю собственный ключ, поэтому могу приходить одна? У нас будет регулярное расписание? А если ничего не получится, тогда что? Вы смените замок? Смогу ли я оставить себе цепочку?

Баннермэн покраснел.

— Мои предварительные… приготовления вас не касаются. Да, так случилось, что ключ был изготовлен для вас. Из чисто практических соображений. Если вас это оскорбило, давайте забудем об этом.

Именно его ярость заставила ее решиться. Ярость была единственным, чего она боялась в мужчинах, и ей не нужен был психиатр, чтобы растолковать, почему.

Она бежала из дома, чтобы спастись от ярости отца, но ее вернули, и ярость поглотила ее. Мрачная гримаса, командный тон, все зримые проявления гнева — вот, что больше всего ее путало. Ей была противна мысль о ключе, но если бы он обнял и поцеловал ее, она, вероятно, ушла бы отсюда с ключом в сумочке — и знала это. Она не могла выносить его ярость на себя самого, за то, что он нуждается в ней, равно как и ярости на нее как на причину бед. Это было слишком знакомое сочетание.

Она встала.

— Может быть, излишне практичных. Вы мне нравились, Артур. Я не хочу, чтоб это прозвучало глупо, но это правда. Однако если вам нужна любовница, которая бы приходила и уходила по расписанию со своим ключом, тогда не стоило трудиться мне понравиться. Думаю, на прямое деловое предложение я бы тоже сказала «нет», но кто знает?

— Я не пытаюсь купить вас! — гневно бросил он.

— Я не сплю с мужчинами, которые кричат на меня. Это одно из моих правил, и самое основное. И думаю, что лучше было бы спросить меня, прежде чем заказывать ключ. — Она направилась к двери. — Послушайте, я понимаю, что все пошло не так, как вы хотели. Возможно, это моя вина.

Он выпрямился, твердо, как солдат на параде.

— Я прикажу Джеку отвезти вас обратно, — сказал он самым отрывистым и деловым тоном.

— Артур, это не обязательно. Я могу дойти пешком.

— Я настаиваю, — хрипло произнес он.

Нет смысла доводить его до крайности. В конце концов, сказала она себе, он не сделал ничего дурного. Многие женщины были бы рады положить ключ в сумочку и принять его условия. В ее жизни бывали времена, когда она сочла бы это хорошей сделкой. Несколько вечеров в неделю с пожилым, но все еще привлекательным миллиардером — что в этом плохого? Он, вероятно, достаточно щедр — на манер представителей своего класса. Никаких бриллиантов и «роллс-ройсов», как можно ожидать от арабского шейха или греческого судовладельца, но, возможно, приличный брокерский счетец, где постепенно будет высиживаться золотое яйцо. Она знала женщин — уважаемых замужних женщин, которые сохраняли подобные «отношения» годами, и, казалось, были совершенно счастливы. Иногда эти отношения становились для них важнее, чем брак. Жизнь полна сюрпризов.

Отчасти она сожалела, что не сказала «да» и тем не покончила с колебаниями. Ей нравился Баннермэн, когда он не был разгневан или напыщен. В этом как раз и была проблема. Он слишком ей нравился.

— Мне очень жаль, — сказал она. — Действительно жаль.

Баннермэн кивнул, но его лицо уже ничего не выражало. Он снова взял себя в руки.

— Спасибо, что приходили, — сказал он ей как совершенно посторонней.

Вечером она нарушила одно из своих небольших жизненных правил и приняла снотворную таблетку, потом другую, как раз на грани безопасной дозы — и рано легла спать.

Она надеялась, что утром все еще будет считать, что поступила правильно.

Она проснулась от настойчивого звонка в дверь. Запахнувшись в халат, она встала и пошла к двери. У нее ушло много времени на то, чтобы усвоить городской механизм выживания, но она так и не восприняла его полностью, как коренные нью-йоркцы. Ее дверь была снабжена обычным набором замков, цепочкой, глазком и задвижкой, но она не часто использовала все три ключа, и почти никогда не заглядывала в дверной глазок, в который можно было разглядеть только смутную, настолько неопределенную фигуру, что родную мать можно было принять за взломщика или насильника. Она с клацаньем приоткрыла дверь, и обнаружила, что в их невзрачном коридоре стоит сам Артур Баннермэн. Его лицо в фосфоресцентном свете отливало голубым.

— Я обязан извиниться, — хрипло сказал он.

Был ли он пьян? Но ведь он пил постоянно, не выказывая никаких признаков опьянения.

— Вы могли позвонить.

— Ненавижу телефонные разговоры. Откройте дверь, пожалуйста.

Она отстегнула цепочку и впустила его.

— Как вы прошли без сигнала снизу?

— Там, внизу, торчал какой-то парень, иностранец. Я велел ему открыть дверь.

Привратник, конечно, не мог противостоять Баннермэну.

— Могу я вам что-нибудь предложить? — спросила она.

— Скотч. — Баннермэн разглядывал гостиную. — У вас прекрасная квартира.

— Слишком маленькая, по сравнению с теми, к которым вы привыкли.

Он пожал плечами. Она вышла на кухню и налила ему виски. Когда вернулась, он изучал ее книги. Сейчас ей бы хотелось, чтоб у нее был более интересный подбор литературы. Хотелось, чтоб у нее была более роскошная квартира. Хотелось, чтоб она не стояла перед ним без косметики, в старом махровом халате, слишком коротком, чтоб выглядеть скромным.

— Это для меня неожиданность, — сказала она. — Сколько времени?

— Я не ношу часов. Одиннадцать или около того… Послушайте, я обычно избегаю объяснений, но мы должны поговорить.

— Должны? Но мы поговорили во время ленча. Ладно, все это, вероятно, моя вина. Я уже это сказала. Но вы не могли просто дать мне ключ и ожидать, что я буду приходить несколько раз в неделю как служанка, которая приглядывает за цветами в горшках.

— Я никогда не подразумевал ничего подобного, — сказал он жестко, более сердито, чем когда-либо, как ей показалось. Потом откинул голову назад и рассмеялся. Перевел дыхание, его хорошее настроение наконец вернулось. — Да, конечно, подразумевал. Я должен винить только себя. Позвольте мне исправиться и сказать: я вас хочу. На любых условиях.

— Я не торгуюсь.

— Проклятье, не будьте такой ершистой. Я хочу только сказать, что мы можем быть друзьями, любовниками, всем, кем вы пожелаете. Вы не обязаны принимать этот злосчастный ключ, Александра. Вопрос в том, примете ли вы меня?

Не дав ей шанса ответить, он обнял ее и поцеловал, стиснув медвежьей хваткой, настолько сильной, что у нее перехватило дыхание — и у него, очевидно, тоже, потому что он выпустил ее, взял свой стакан и сделал глубокий глоток.

— Совсем разучился, — сказал он.

— Вы меня дурачите.

— Я имею в виду — разучился разговаривать с молодыми женщинами. Честно признаться, я провел последние несколько лет, погрузившись в жалость к себе. Ужасная потеря времени.

— Я там тоже побывала.

— Где? Ах да. Мне это непонятно. Вы слишком молоды, чтобы жалеть себя.

— Это не вопрос возраста.

— Наверное, нет. Он снова обнял ее, на сей раз более нежно. — Я не хочу, чтобы вы считали меня старым дураком…

— Я не считаю.

— Спасибо. Но мне нужно, чтоб вы поняли, что это меня не волнует. Думайте, что хотите, но я вас хочу.

Неожиданное осознание одиночества показалось ей невыносимым, хотя она была вполне довольна пребывать в нем всего несколько минут назад. Она тоже хотела его и позволила себе признать это, почувствовать и примириться с этим, к чему бы оно ни привело.

— Артур, — проговорила она, глядя на него, — я ничего не обещаю.

— Я и не прошу вас обещать.

— Вы… останетесь на ночь?

— Я бы очень этого хотел, — серьезно сказал он. — Если вы позволите.

Он возвышался над ней, заполняя собой всю ее маленькую гостиную — человек, словно сложенный по масштабам тех дворцов, в которых сам обитал. Она поднялась на цыпочки и поцеловала его.

— Да, — ответила она. — Я вам позволю.

Ей снилось кукурузное поле. Она бежала через него под ясным синим осенним небом. Воздух был так холоден и прозрачен, что она почти чуяла приближение зимы. Стебли, гораздо выше ее ростом, можно уже было начинать жать; слабое дуновение ветра заставляло их волноваться подобно морским волнам — хотя она никогда не видела настоящего моря.

Она несла термос, бережно сжимая его обеими руками — не маленький термос, какой она брала с собой в школу, а один из тех, что мужчины ставят рядом с собой на переднее сиденье пикапа и где помещается достаточное количество кофе, чтобы его хватило на все рабочее утро — с рассвета до десяти часов.

Она бежала и бежала, казалось, вечно, по узким тропинкам, обрамленным кукурузой. Иногда оттуда раздавался неожиданный резкий шорох — как будто какой-нибудь зверек или птица, спугнутые ее шагами, кидались прочь, но все остальное время, колыхаемая ветром, шумела только кукуруза.

Ее что-то подстегивало, словно термос содержал в себе нечто драгоценное или отчаянно необходимое, но чем быстрее она бежала, тем дальше, казалось, тянулось поле, словно увеличиваясь в размерах, а термос становился больше и тяжелее, а она все бежала задыхаясь, словно от этого зависела ее жизнь — или чья-то еще.

Она чувствовала, как ее начинает охватывать паника. Ее ноги постоянно разъезжались на скользкой исхоженной тропинке и бежать быстрее она не могла. Она услышала голос, заявивший ей: «Ты не успела вовремя», и вдруг очутилась на открытой прогалине, которую кукуруза окружала высокими зелеными стенами. Посредине, в рубашке с закатанными рукавами, стоял отец. Он улыбнулся, обнял ее, потом подхватил и закружил в воздухе, словно она ничего не весила. Она чувствовала, как его руки обнимают ее, прижимают к крепкой груди. «Это моя девочка!» — воскликнул он и поставил ее на землю, в то время как она продолжала цепляться за термос.

Хотя сознание ее было поглощено сном, где-то на дне его шевельнулось удивление. Бегала ли она когда-нибудь в действительности через поле с термосом кофе для отца? И, что главное, поднимал ли он ее и кружил на руках? Он был очень суровым человеком, избегавшим всяких внешних проявлений привязанности. Нужно было очень постараться, чтобы добиться его внимания, да и тогда он выдавал его малыми дозами.

Сцена представала перед ней совершенно ясно, с почти сюрреалистической резкостью, как на картинах Эндрю Уайстта — отец, нагибающийся, чтобы принять у нее термос, капли пота, блестящие у него на груди, и башней возвышающийся позади него комбайн.

Рациональная часть ее сознания недоумевала — что отец здесь делает? Он хорошо справлялся со всеми видами ручного труда — а какой фермер нет? — но для фермера время — деньги. Поддерживать в порядке сельскохозяйственную технику было делом ее старших братьев, которые вряд ли интересовались чем-нибудь еще. Убирать кукурузу тоже было работой для мальчиков или для наемных рабочих, поскольку от них требовалось только сидеть в машине от рассвета до заката, начисто выбривая поле от края до края, пока початки сыпались из высокой трубы в кузов как золотистый гейзер…

Отец считал все время, проведенное вдали от своего скота, потерянным, поэтому непонятно было, почему он очутился здесь, рядом с комбайном, но она испытывала радость и возбуждение, смешанные с чувством вины из-за редкого удовольствия побыть рядом с ним вдвоем. Он взял у нее термос, подержал в руках, открыл, налил кружку и предложил ей — что было еще более странно, поскольку она не пила кофе, — но она отхлебнула глоток, на миг испугавшись обжечься. На вкус это было совсем не кофе, и даже не выглядело как кофе. Совершенно неожиданно послышался ужасный шум, словно началась буря, и стены из кукурузы начали смыкаться, превращая прогалину в маленькую комнату без потолка, грозя раздавить их с отцом. Небо заполнилось воронами, каркавшими так громко, что она заткнула уши руками.

Отец больше не улыбался. Он был в ярости. Голос, казавшийся ее собственным, но словно бы усиленный неисправным рупором, прокричал: «Я не виновата!» Внезапный грохот ударил по ее барабанным перепонкам. Отец лежал на земле, залитый кровью. Она слышала собственный вопль, повторяющий снова и снова: «Я не хотела!», потом она снова оказалась одна, опять в поле, стремясь вырваться из душившей ее кукурузы. Небо почернело от ворон, заслонивших солнце, и они хрипло хохотали. Она закричала и открыла глаза, обнаружив, что Артур Баннермэн обнимает ее. Его лицо в тусклом свете выражало сочувственное внимание.

— С тобой все в порядке? — спросил он.

Она сразу не поняла, где находится. Она узнала Баннермэна, но пока еще не представляла, что он делает в ее постели. Потом сознание ее прояснилось и она удивилась тому, сколько же она проспала.

— Это был сон.

— Кошмар? Ты кричала… испуганно.

— Да, можно сказать, кошмар.

Баннермэн сел в постели. Волосы его были взлохмачены. Это не делало его моложе — или старше, но каким-то образом преуменьшало присущее ему достоинство.

В свете ночника на его щеках и подбородке был виден намек на щетину — слабая, серебристо-белая тень, напомнившая ей, что Баннермэн не отличается от любого другого мужчины в определенных отношениях — что они, в конце концов, недавно выяснили. Ей хотелось выйти в ванную, но останавливала мысль, что нужно вылезти из постели и показаться ему обнаженной. Странно — она не испытывала стыда, занимаясь любовью с мужчиной, годившимся ей в отцы, и даже старше, — но ее смущала необходимость пройти перед ним голой в собственную ванную. Она решила, что попросит его закрыть глаза.

— Я кое-что знаю о кошмарах, — сказал он. — Полежи спокойно, и мы поговорим. Лучше всего сразу выпить стакан молока.

— Мне нужно сперва пройти в ванную.

— Я закрою глаза.

— Как ты догадался, что я этого хочу?

— Я много старше, чем ты.

— И тебе много раз приходилось это делать?

— Не в последние годы.

Она опять прижалась к нему.

— Я не хотела лезть не в свои дела.

— Чепуха. Конечно, ты имеешь право. Мне жаль признаться, что у меня давно такого не выпытывали.

— Я думала, что в твою дверь стучало много женщин.

— Не стану утверждать, что с тех пор как умерла моя жена, я вел исключительно целомудренный образ жизни. Я предоставляю это своему племяннику Эммету, — хотя как епископальный священник он не обязан давать обет безбрачия, насколько мне известно. Я всегда считал, что ничто больше целомудрия не сводит мужчин с ума. Кстати, мои глаза закрыты.

Когда она вернулась, уже в халате, со стаканом молока, его глаза были еще зажмурены, одеяло скромно натянуто до шеи, а мощный торс возвышался на подушках так, что словно он пребывал в сидячем положении. Спал ли он обычно в пижаме? — предположила она. Возможно, но ей нечего было предложить ему. Ее халат был до смешного мал для мужчины его роста. Он, казалось, заполнял собой ее постель, сама спальня выглядела тесной, словно с трудом могла вместить его. Он слегка напоминал крупного зверя в клетке зоопарка.

— Теперь ты можешь открыть глаза, — она скользнула в постель.

— Слава Богу. Если ты не возражаешь, я отопью твоего молока. — Она протянула ему стакан и хихикнула:

— Интересно, что бы могли сказать люди, если бы увидели тебя лежащим в чересчур тесной постели и пьющим молоко?

— Не знаю и не беспокоюсь. Всю мою жизнь люди ожидали, чтоб я действовал по определенным правилам, и в большинстве случаев они выигрывали. Помню, когда Линдон Джонсон был президентом, я был приглашен к нему на ранчо, вместе с другими представителями истеблишмента, которых Линдон обхаживал. И вот Дэвид Рокфеллер, в строгом костюме банкира, пытается есть ребрышки с бумажной тарелки ножом и вилкой. Я спросил его, почему он не отложит эти проклятые штучки и не начнет грызть ребра, как все вокруг. Он посмотрел на меня как на сумасшедшего и сказал: «Артур, ради Бога! Я — глава Чейз Манхэттен Банка — мне нельзя на публике есть руками!» — он рассмеялся, достаточно громко, чтобы разбудить соседей. — Достоинство богатства — я всю жизнь потратил, служа ему. Оно не стоит кошачьего дерьма.

Он слизнул пенку с губ словно ребенок. Она сочла это привлекательным.

— Похоже, секс делает меня болтливым. Или, возможно, это возраст… Расскажи мне о своем сне.

— Ну, не знаю. Это был один из тех сков, что не имеют смысла.

— Все сны имеют смысл. Я не фрейдист — с моей точки зрения, Фрейд причинил в этом веке столько же вреда, сколько Гитлер и Сталин — но я верю в сны. Расскажи мне о своих. Что напугало тебя?

— Мне снился отец…

— Молочный фермер, который голосовал против меня? Продолжай.

Она попыталась объяснить. Начала:

— Мой отец был очень религиозным человеком.

Баннермэн кивнул.

— Так же, как и мой. У нас есть нечто общее.

— Я не хочу сказать, что у него были какие-нибудь безумные идеи. Он не был похож на всех этих проповедников, которых показывают по телевизору, но у него были твердые взгляды на то, что хорошо и что плохо. Как и у большинства людей там, откуда я родом. Но даже в графстве Стефенсон он считался суровым борцом за нравственность. Не то чтоб он сталкивался с множеством грехов, как ты понимаешь, но он был твердо убежден, что если ослабить надзор, грех расползется из Индианополиса или Чикаго, и очень скоро дети начнут читать «Плейбой» и утратят интерес к тому, чтобы вставать в три часа утра и доить коров.

— Без сомнения, доля истины в этом есть.

— Ну, конечно. Возьмем, к примеру, моих братьев. Все они тайком читали «Плейбой», и единственное, что их волновало, кроме девушек и автомобилей, это как удрать с фермы и найти работу, которая бы начиналась в девять утра. Все, что я пытаюсь сказать — мой отец не так уж и был набожен, но он свято верил в подчинение определенным требованиям. Он держал мальчиков на коротких поводках, если ты понимаешь, что я имею в виду — он думал, что их полезно воспитывать в небольшом аду, в определенных границах — в жесткой узде. Но к девочкам это не относилось. А я была его единственной дочерью.

Баннермэн улыбнулся.

— Мне нравится твоя метафора — я сам езжу верхом. Следовательно, тебя растили в свободных поводьях и с мягким недоуздком?

— Узда и цепь были все равно.

Он усмехнулся.

— Я так же относился к Сесилии, и это, возможно, объясняет, почему она разыгрывает Флоренс Найтингел[23] на берегах озера Рудольф — без всякого, с моей точки зрения, к этому призвания. Ты его любила?

— Когда я была маленькой, я любила его больше всех на свете. Странно — чем он был суровее, тем больше я его любила. И он любил меня. Он старался не выказывать этого — он был не из тех, кто часто обнимает и целует своих детей, знаешь ли. Он всегда был отстранен, словно мысли его были заняты фермой, а не нами. Но он любил, чтобы я была с ним, просто сидела рядом в пикапе, когда он куда-нибудь ездил. Он позволял мне влезать к нему на колени, когда вел трактор. Он всегда заходил ко мне в комнату, чтобы поцеловать меня перед сном, а я никогда не видела, чтобы он целовал мою мать, никогда. Потом, когда мне было около четырнадцати, он перестал это делать, и сердце мое было разбито. Я думала, что сделала что-то плохое.

— Что же, он был совершенно прав. Это опасный возраст для отцов и дочерей. Видено тысячу раз. Не нужно быть Фрейдом, чтобы объяснить это.

— Я не понимала. Он был таким… таким любящим. И вдруг стал сухим, почти враждебным. Вначале я обвиняла себя. Потом решила, что он меня ненавидит. Я ловила его взгляды в свою сторону — с такой яростью в глазах. Поэтому я отомстила единственным доступным мне способом.

— Каким?

— Я влюбилась в одного мальчика в школе, и мы сбежали, чтобы пожениться.

Баннермэн кивнул. Без сомнения, его дети, будучи богатыми, находили более драматичные формы мятежа.

— И далеко вы добрались?

— Мы собирались в Лос-Анджелес, но нас поймали в Седар Рапидс, в Айове, в придорожном мотеле. До этого мы пробирались проселочными дорогами. Кстати, мы поженились в Цвингли. Перед мировым судьей. Родители добились, чтобы брак был аннулирован, и увезли нас домой. Честно говоря, у Билли сердце не лежало ко всему этому. Думаю, он вздохнул с облегчением, когда полиция засекла его машину на стоянке. Я просила его не оставлять машину там, где его могут заметить, но он не послушал. Нарочно, наверное. Он был настроен вполне лихо, пока мы не добрались до Цвингли и не скрепили узы брака.

— А ты?

— Я была до смерти испугана. Но я бы все равно уехала в Калифорнию, если бы полиция нас не нашла. Странно. Дома никто не винил Билли в том, что случилось — все утверждали, что это моя вина. Конечно, он был школьной футбольной звездой, а это многое значит в таком городишке как Ла Гранж. Поэтому люди предпочли считать, что это я его завлекла.

— Полагаю, твой отец был недоволен?

Она отпила молока. Эту часть истории она все еще не могла вспоминать хладнокровно — она была причиной ее кошмаров.

— Он приехал в управление полиции штата, чтобы забрать меня. Всю дорогу до дома он не говорил ни слова. Костяшки пальцев на руле побелели. Когда мы приехали, он сказал: «Не хочу даже слышать от тебя, что ты сделала, или почему ты это сделала, и вообще ничего». Он даже не повернулся ко мне. Просто смотрел сквозь ветровое стекло — вдаль, словно все еще вел машину. Потом вылез и пошел в коровник.

Алекса вздрогнула. Она не могла описать выражение лица отца. Ярость словно выпила у него кровь, и он был бледен как призрак. Единственным проявлением чувств было легкое безотчетное подрагивание угла рта — как будто он жевал резинку, чего он никогда не делал и не позволял в своем присутствии.

Она не сказала, что следующие несколько недель отец вел себя так, словно она стала невидимой. Что за столом он разговаривал — если вообще разговаривал, — как будто ее вообще здесь не было. Что мать считала, будто он делает из мухи слона и мучает себя, накашивая гнев.

Но таков уж был характер отца. Его ярость выражалась в молчании, и когда Алекса, напуганная тем, что это молчание с ним делает, и тем, что ему стоит его сохранять, наконец попросила у него прощения, он повернулся к ней в бешенстве, лицо казалось незнакомым, на висках пульсировали вены. «Я позволил бы тебе убраться в Калифорнию, если бы твоя мать не приставала, чтоб я привез тебя назад», — сказал он, и голос его был напряжен, как туго натянутый провод. В нем безошибочно различалась горечь, и годы спустя, когда она стала взрослой, то поняла, что это был голос скорее обманутого любовника, чем разгневанного отца. Ей следовало бы догадаться, что это ревность, но она не догадывалась, пока не стало слишком поздно.

— А потом? — спросил Баннермэн, взяв ее за руку.

Она закрыла глаза и снова открыла их, словно ей не понравилось то, что она увидела мысленным взором.

— Через месяц он умер.

— Понятно.

Но, конечно, он не понимал, не мог понять. Представить не мог, как это выглядело — зрелище лежащего на надраенном деревянном полу отца в конторе фермы, где никогда не бывало даже пятнышка грязи, даже если в коровнике стояла сотня коров, глаза его — широко открытые и неожиданно мирные, грудь, ставшая кровавым месивом, словно пробитая гигантским кулаком. Не было возможности описать зловещую тишину, установившуюся после разрывающего уши грохота выстрела. Шальная дробина ударила в старые часы на стене, и они прекратили громко тикать, даже коровы за стеной молчали, все еще напуганные неожиданно громким шумом.

— Отчего он умер? — мягко спросил Баннермэн.

— От пули… из винтовки. — Это была чистая правда, но много оставалось недосказанным.

— А… — он глубоко вздохнул. — Но это не твоя вина, — сказал он тоном судьи, выносящего приговор. — Люди отвечают за собственные поступки. Когда будешь в моем возрасте, то поймешь, что напрасно винить себя. Когда погиб мой старший сын, я ужасно страдал, но это, конечно, не вернуло его. И сделало меня худшим отцом для других, как раз тогда, когда они больше всего во мне нуждались. — Он обнял ее. — Но одно я знаю, — тихо продолжал он. — Раз человек решил убить себя, никто не может его остановить.

Она чувствовала его тепло.

— Я не хочу больше об этом говорить. Не знаю, зачем вообще начала.

— Возможно, потому, что ты мне доверяешь. И потому, что я в подходящем возрасте, чтобы быть хорошим слушателем. Это одно из редких преимуществ старости. Бог свидетель, я не могу назвать никаких иных.

Она улыбнулась, успокоившись. Более мелкий человек стал бы задавать вопросы, и она уже жалела, что затронула эту тему. Баннермэн не требовал от нее подробностей.

— По-моему, с тобой все в порядке, — сказала она. — Кажется, возраст не сделал тебя медлительным.

— Я воспринимаю это как комплимент — хотя, по правде, он делает меня медлительным. Однако я никогда не считал, что секс требует спешки, поэтому все не так плохо.

Она вытянулась рядом с ним. Он не выказывал нетерпеливости, свойственной молодым людям, это правда — и прекрасно. Его, казалось, совершенно устраивало просто лежать с ней рядом, а как раз это ей и нравилось. Большинство мужчин, которых она знала, уже встали бы и принялись рыскать в поисках телефона, или были бы готовы снова заняться любовью, хотела она того или нет.

— Ты никогда не должна бояться говорить со мной. — Его голос неожиданно стал серьезен. — Я прожил достаточно долго, чтобы никого не судить. Когда-нибудь ты расскажешь мне больше. Или не расскажешь. Это не имеет значения.

— Ты можешь не простить меня, если я расскажу тебе все.

— Возможно. Но мое прощение тоже не имеет значения. Я не Бог, в конце концов. Единственно, что важно, чтобы ты простила себя сама. И чтоб я был способен помочь тебе в этом.

— Ты уже помог.

— Я польщен. Возможно, мне следовало сделать карьеру психиатра.

— Это мне не нужно. — Она положила голову ему на плечо и расслабилась. В темноте ничто в прикосновении к его телу не выдавало его возраст. Прочный — вот он какой, во всех отношениях. Он напомнил ей могучее дерево, из тех, что способны простоять века, как в реликтовых лесах Калифорнии. В нем была надежность и сила, как в этих деревьях. На него можно опереться, и никогда не упасть.

За всю свою жизнь она ни с кем не чувствовала себя такой защищенной — ни разу с тех дней, когда отец все еще заходил к ней в комнату, чтобы поцеловать ее на ночь.

Она уснула быстро и кошмары ее больше не мучили.

Глава пятая

Саймон почти никогда не заходил в офис, и когда он там вдруг появился, как всегда одетый с иголочки, по выражению его лица сразу стало ясно, что он настроен на серьезный разговор.

— Мне казалось, что я уже никогда не смогу дозвониться до тебя по телефону. Прошлой ночью я дважды набирал твой номер — нет ответа. Черт, звучит как строка из «Битлз». Тебе, знаешь ли, стоит иногда включать автоответчик.

— Я себя не очень хорошо чувствовала, поэтому отключила телефон и рано легла спать. — Артур не просил сохранять их отношения в тайне, но ее и саму не очень привлекала мысль рассказать кому-либо об этом, даже Саймону.

— Шутишь? Для девушки, рано ложащейся спать, у тебя не слишком цветущий вид. — Он пристально посмотрел на нее и вздохнул. — Послушай, даже если у тебя кто-то и есть, это не такое уж большое дело. Мы ведь не давали друг другу никаких таких обещаний, верно?

По большому счету это была неправда. Она давала Саймону такое обещание, впрочем, так же, как и он ей, хотя обставил его столькими оговорками и околичностями, что, казалось, оно уже не имело смысла. Уже тогда она подозревала, что Саймон говорит ей это только потому, что ей хотелось это слышать, но все-таки решилась поверить ему.

Она промолчала.

— Это кто-то, кого я знаю?

— Я не хочу говорить об этом, Саймон. Честно.

— Послушай. Мы все равно давно уже не были вместе. Может быть, все к лучшему, правда?

— Правда, — автоматически ответила она. Саймон имел склонность говорить как самоучитель по психологической поддержке, особенно, когда пытался сохранить хорошую мину при плохой игре.

— Ты ведь не собираешься увольняться?

— Конечно, нет. Я даже не сказала, что у меня кто-то есть. Ты преувеличиваешь, Саймон.

— У меня же есть глаза, Господи помилуй. Я просто не хочу, чтобы ты уходила, потому что влюбилась в кого-то еще. Ты мне нужна.

Она подняла брови Саймону несвойственно было признавать, что он нуждается в ней, чтобы справиться с делами. У него что, какие-то неприятности?

— Кажется, ты произвела сильное впечатление на старого Баннермэна, — пояснил Саймон. — Мне звонил его представитель. Похоже, старик хочет, чтобы мы — Саймон выделил слово «мы», — продолжали подбирать, я цитирую: «работы первоклассных современных художников». Баннермэн ищет мастеров «ведущего уровня» — это снова цитата. Иными словами, коллекция крайнего риска.

— Мы?

— Это было подчеркнуто. Ты и я. Ты, часом, не дала как-нибудь старику понять, что ты эксперт в области искусства?

— Нет. Хотя, возможно… не намеренно.

— Не намеренно? Просто случайно вырвалось? Тебе, должно быть, стыдно лгать человеку в таком возрасте! Так вот — отныне ты эксперт по искусству. Почему нет? Бог свидетель, настоящие знают отнюдь не больше. Я спросил, правда ли, что Баннермэн хочет построить музей, но он не знал — или не сказал. При тебе Баннермэн ни о чем подобном не упоминал?

— Ни словом.

Саймон посмотрел скептически.

— Но должны же вы были о чем-нибудь говорить, когда обедали.

Саймон, напомнила она себе, еще не в курсе ее быстро развивающихся отношений с Артуром Баннермэном. Он был слишком занят, демонстрируя, что не нуждается в ней, и просто-напросто исчезая из виду. Его излюбленный способ наказывать ее являл собой комбинацию отсутствия и молчания — он мог уехать по делам в Калифорнию или в Лондон на несколько дней, не сказав ей, так что она обнаруживала, что он в отъезде, только когда он звонил или когда об этом упоминал кто-то другой. Прежде ее это ранило, теперь не имело значения.

— Мы говорили о молочном хозяйстве.

Саймон снял темные очки и уставился на нее. Он ненавидел, когда над ним смеялись. Несколько мгновений он смотрел на нее, потом решил, что она не шутит.

— Как бы то ни было, это сработало, — фыркнул он. — Когда увидишься с ним снова, продолжай говорить о коровах. Он говорит, что выделяет пятьсот тысяч долларов, для начала! Слушай, мне нужна твоя помощь. Он, кажется, доверяет тебе. Как ты думаешь, он знает, чего хочет?

Она взглянула в окно на исхлестанную ветром и дождем улицу. Тротуары были полны конторскими работниками, спешившими по домам.

Богатство Баннермэна снова сработало, подумала она. Артур использует свое положение, нажав, ради нее, на какие-то невидимые рычаги. В перспективе это даже ничего не будет ему стоить. Саймон, с его связями, конечно же, найдет те произведения искусства, которые ищет Баннермэн, и пятьсот тысяч долларов Артура удвоятся и утроятся. Прикосновение Мидаса — ничто в сравнении с прикосновением Баннермэна.

— Думаю, он знает, чего хочет, Саймон. Он точно знает, чего хочет.

— Ты скоро снова с ним встретишься?

— Не знаю, — осторожно ответила она. — А что?

— Если встретишься, скажи, что я бы тоже хотел с ним увидеться. Мне бы не хотелось действовать через какого-нибудь посредника из семейной юридической конторы Баннермэнов.

Артур в любом случае захотел бы действовать через какого-нибудь посредника, подумала она, но вслух не сказала.

— Не думаю, что он меня позовет. Наверное, я просто попалась ему на глаза, когда продала ему Бальдура. И я бы не стала излишне переоценивать его внимание.

— Я тоже. Вот почему я хочу ковать железо, пока горячо. Кроме того, никогда не знаешь, что у них на уме, у этих богатых стариков. Взгляни на Тимми де Гартунга! Он попался на глаза Полу Гетти, когда Клаус фон Бюлов позволил старику вывернуться у него из рук, и кончилось тем, что Тимми покупает большинство картин для музея Гетти. Миллионы и миллионы долларов. Десяти процентов, которые получает Тимми, достаточно, чтобы сделать его богатым. Не считая того, что ему удалось прикарманить…

— Я буду это помнить.

Саймон взял ее за руку.

— Как бы там ни было, мы останемся друзьями? Хорошо?

— Да. — Это была правда. При всех своих недостатках Саймон был ее другом. С дружбой с Саймоном она вполне могла справиться, это любовь к нему делала ее несчастной.

— Я никогда не был ревнив, — сказал Саймон, как всегда, хвастаясь достоинствами, которыми не обладал. — Я рад видеть тебя счастливой, действительно рад. Все, что я хочу сказать — мы не должны становиться чужими, просто потому, что ты кого-то встретила. Может, приведешь его как-нибудь пообедать?

— Ну, пока еще нет.

— Это что, большая тайна? Это не один из моих друзей? Не то, чтоб я был против… — поспешно добавил он.

— Ничего подобного.

— Уж не женат ли он? Ты меня знаешь, я не болтлив.

— Он не женат, Саймон.

— Завтра я обедаю с несколькими друзьями — Ферди и Морганой, знаешь, они снова вместе, Жан-Клодом и его новой девушкой, короче, ты всех знаешь. Возможно, потом мы отправимся в новую дискотеку Карима Палеви. Почему бы тебе не привести его?

Она попыталась представить себе Артура Баннермэна за обедом в обществе Ферди де Брассе, однокашника Саймона, который был занят тем, что проматывал одно из крупнейших состояний Бельгии, и столько раз бывал задержан в аэропортах за провоз кокаина («только для собственного употребления, дорогуша»), что родственники, в конце концов, были вынуждены купить ему ватиканский дипломатический паспорт, или Карима Палеви, который надевал пиджаки от Армани поверх черной футболки, и в качестве парадного костюма предпочитал черный кожаный смокинг.

— Не думаю, что это сработает, Саймон, — осторожно заметила она.

Он одарил ее взглядом человека, считающего, что вправе оскорбиться, но не уверен в этом, как если бы она намекнула, что он и его друзья не соответствуют стандартам ее любовника, какими бы они ни были — предположение, которое ему было бы очень трудно оспорить, потому что это было правдой.

— Он богат?

— Да, у него много денег.

— Ну, это хоть что-то.

Если бы он знал, подумала она, глядя, как он драпирует шарф поверх пальто на европейский манер и тщательно натягивает перчатки, чтобы они не морщили.

— Надеюсь, с ним хоть весело?

— Ну, он предпочитает спокойный образ жизни.

— Если это то, чего ты хочешь…

И этого никогда не хотел Саймон, подумала она, когда он выходил.

Но, по правде, у нее все еще не было ни малейшего представления, какая жизнь ее ждет с Артуром Баннермэном. Он, казалось, жил в неком далеком, отгороженном собственном мире, и она не понимала, как туда впишется.

Я знакома с ним неделю, сказала она себе, дважды с ним переспала, и уже обижаюсь.

Ей следовало научиться терпению.

Неделю спустя после той ночи, что он провел у нее, она уже пользовалась ключом от квартиры над Фондом Баннермэна, как если бы никогда не отказывалась от него.

Иногда они проводили вместе ночи, иногда нет. В этом аспекте Артур Баннермэн был не очень требователен — общение, беседа, просто ее присутствие, были также важны для него, как секс.

Не было никаких стрессов, обычно сопровождающих любовные связи. Во многих отношениях именно так она представляла себе жизнь после нескольких лет брака. Счастливого брака, уточнила она.

Правда, для человека своего состояния Артур Баннермэн, казалось, очень мало отдыхал. У него не было яхты, он не играл в гольф, не интересовался путешествиями. Фешенебельные курорты тоже совсем его не привлекали — он никогда не катался на лыжах в Сент-Морице, не проводил лето на Лазурном берегу, у него не было ни виллы в Куэрнаваке, ни пляжного бунгало на Ямайке. Как ни трудно было угадать, чем он занят каждый день, он был всегда занят, и не производил впечатления представителя праздного класса.

Он испытывал определенное пренебрежение к тому, что называл «игрушками богачей», пренебрежение, в котором, думала Апекса, она порой улавливала оттенок зависти. Одно время он развлекался в традициях своего класса — охотился с гончими, выращивал скаковых лошадей, рыбачил на Мэйне, но даже тогда он сохранял фикцию «выезда на каникулы», будто он как все вел обычную трудовую жизнь, и для отдыха у него были только выходные и три недели летнего отпуска. Теперь он вел себя так, будто вышел в отставку, хотя от чего именно — сказать было трудно.

Однако все ее страхи, что ее связь с ним сведется к сидению на квартире в полном уединении, оказались беспочвенны. Баннермэн точно знал, где его узнают, а где нет, и не повторял ошибки с совместным появлением на попечительском балу. Они ходили в театр, в оперу, в балет, всегда занимая места, как только выключали свет, и уходя, пока публика еще аплодирует. Они избегали посещений таких ресторанов, как «21», «Лютеция», «Времена года», или «У Мортимера», где бы его сразу заметили — но для него эта уловка была не слишком великой потерей, так как он предпочитал заведения, специализирующиеся по жаркому, вроде «Крайстелла», или рыбные рестораны, такие, как «Глостер Хауз», полные солидных, основательных пожилых мужчин, среди которых он не выделялся. Многих из них тоже, отметила она, сопровождали женщины, достаточно молодые, чтобы быть их дочерьми, но, ясное дело, таковыми не являлись. Он всегда заказывал столик на чужое имя, и если даже персонал ресторана знал правду, никто ничего не говорил. В художественные галереи и на выставки они приходили раздельно и вели себя так, будто встретились случайно. Проблема, что делать на коктейлях, вообще не возникала, так как он никогда их не посещал. Медленно, неуклонно, с каждой неделей круг их активности расширялся, без малейшего признака, что они привлекли внимание прессы либо чье-то еще.

Он не предпринимал попыток вмешаться в ее личную жизнь, хотя иногда, в небольших дозах она чувствовала его внимание. Швейцарский коллекционер, широко известный своей недоступностью, спрашивал, не подберет ли она несколько работ многообещающих молодых художников для его собрания, и снабжал письмо таким детальным списком требований, что она вряд ли могла ошибиться. Французский директор музея интересовался, не займутся ли они с месье Вольфом приобретением определенных произведений современного искусства за комиссионные. Почти каждый конверт сообщал о новом деле, хотя бы малом и пустячном, и все они были адресованы ей.

— Ты растешь, — сказал Саймон. — Наконец-то ты стала обращать внимание на то, что я твердил годами.

Это была правда. Сколько они были знакомы, он настаивал, что нужно завязывать контакты и искать новые сделки, но она всегда считала, что это его задача в бизнесе, в то время как она должна заниматься разработкой деталей. Теперь, когда она поступала, как он говорил, Саймон, естественно, предположил, что она просто применила его совет на практике с неожиданным успехом.

Баннермэн молчал об этом предмете. Он ясно дал понять, что его внимание должно оставаться анонимным и не желал выражений благодарности. Он был не из тех миллионеров, что могли бы привести ее к Картье или Гарри Уинстону и увешать бриллиантами — и не этого она хотела. Взамен он предоставил ей интересные возможности и дал решить, воспользуется она ими или нет.

Между прочим, это было замечательное зрелище — смотреть, как он платит в ресторане. Он всегда тщательно проверял счет, слишком часто находя несоответствия, на что никогда не замедлял указать. Чаевых он добавлял в точности 15 процентов, округляя сумму в нижнюю сторону и каждый раз ворча, что везде, кроме Нью-Йорка, хватило бы и 10 процентов.

Для человека, который тратил миллионы на произведения искусства и жил по масштабам, которым бы позавидовали многие короли, нежелание Баннермэна тратить деньги на мелочи было весьма примечательным, так же, как пристальное внимание к деталям. Даже его одеждой управляло какое-то таинственное расписание. Она быстро усвоила, что если в понедельник на нем был темно-синий костюм, в том же костюме он появится и в следующий понедельник, и так далее, пока этот костюм не сменится новым, точно таким же. Все его костюмы были темные, солидные и слегка старомодные, он не позволял себе никакой эксцентричности и твердо придерживался традиций, от белого носового платка в нагрудном кармане до начищенных ботинок.

Постепенно, не придавая этому особого значения, ей удалось заставить его слегка отступить от стандарта. Она догадывалась, что он может двигаться только небольшими шагами, и в любом случае, она не собиралась так уж сильно его изменять. Она подарила ему консервативную полосатую рубашку, которую он вряд ли бы отказался надеть, затем ярко-красные подтяжки, пару галстуков с едва заметным намеком на цвет — достаточно темных для любого банкира, но не таких похоронных, как его собственные. «Я годами не открывал упаковки с подарками! — воскликнул он как-то однажды вечером, снимая ленточку с пакета из магазина Херцфилда, где она тщательно выбрала рубашку, находившуюся на самой узкой грани между консервативной и модной. — Я буду выглядеть как Малькольм Форбс[24], — сказал он. — Но это неважно. Спасибо». Сам он, казалось, никогда не делал покупок. Он любил посылать ей подарки, но это были солидные, основательные вещи, очень дорогие. Хотя с той первой ночи он не посещал ее квартиру, у него была зрительная память, которая заставила бы устыдиться Сестрицу Чантри и ей подобных. И вскоре квартира заполнилась его подарками — китайский лакированный столик восемнадцатого века, превосходно гармонирующий по цвету со стенами ее гостиной, часы работы Фаберже, бронзовая статуэтка Дега, маленький пейзаж Сера… Когда она потеряла часы, он прислал ей в простом конверте, доставленном Джеком, золотые дамские часы от Картье такие изысканные, что она с трудом решилась надеть их, опасаясь потерять. «Мать подарила их Присцилле, — сказал он, когда она благодарила его. — Их изготовил сам старый Картье в Париже, перед первой мировой войной. Нет нужды оставлять их Сесилии — она все равно их не оценит».

В ее знаниях об Артуре зияли странные пробелы, когда дело касалось его родных. Что бы там у них ни случилось, это было подобно взрыву, сила которого разметала по всему свету обломки семьи. Ведь было же время, даже после смерти его жены, когда Кайава все еще оставалась настоящим семейным домом, где дети собирались на Рождество и День Благодарения, когда подарки все еще лежали под елкой — а потом все это внезапно прекратилось. Дети выросли, уехали из дома — все это Алекса понимала, она сама поступила так же, — но Артур Баннермэн и его дети, казалось, вращались по разным орбитам, не оставив никого в центре, кроме старой миссис Баннермэн, живущей в роскошной изоляции в огромном пустом имении.

Что такого он сделал, — гадала она, — или что они сделали, поскольку не знала, кто виноват, — чтобы разрушить семью, которая, судя по фотографиям на столе Артура, не так уж отличалась от любой другой? Каким бы ни был этот поступок, жизнь Артура, казалось, протекала в его тени.

Иногда у нее возникала мысль, что лучше ей этого не знать.

Она обнаружила, что день его рождения — меньше, чем через неделю. Задумалась, будет ли семья отмечать его, но он не упоминал об этой дате, словно собственный день рождения был атрибутом забытого прошлого, не имевшим больше значения ни для него, ни для кого другого. Отправится ли он в Кайаву отметить его с матерью? Или кто-то из его детей — младший, Патнэм, насколько ей было известно, жил в Нью-Йорке, — пригласит его или сам приедет к нему в гости?

Он ни о чем таком не сказал, поэтому накануне она послала ему букет цветов и открытку, где написала «Поздравляю с днем рождения. Приглашаю тебя на обед». После мгновенного колебания она добавила «С любовью» и подписала «А». Это было легче написать, чем сказать, но, поскольку, она никогда не говорила этого, записка казалась фальшивой. Опыт научил ее пользоваться словом «любовь» с осторожностью, даже со страхом, но открытка без него не могла обойтись.

Он ждал ее, весело улыбаясь, когда вечером, после работы, она вошла в зал «Ла Домэйн». Он сам указал ей этот ресторан, где клиентура была исключительно богатой и патрицианской, из тех, кто зимует на Палм Бич, лето проводит в Мэйне, и себя считает «Старым Нью-Йорком». «Ла Домэйн» был дорогим, сумрачным, основательным, элегантным без шика заведением того рода, где кинозвездам, владельцам нефтяных скважин и модным издателям всегда скажут, что все места заняты, даже если ресторан будет пуст. Здесь не было склонности к nouvell cuisine[25] — это была vieille cuisine[26] — во всем — богатство, солидность, основательность для тех, кто не беспокоится больше о своей фигуре.

— С днем рождения, — сказала она, быстро целуя его перед тем, как сесть.

— Я почти забыл, что это мой день рождения, честно говоря. Шестьдесят четыре — не великий возраст в нашей семье.

Она заказала «Перье» и вложила ему в руку маленькую, аккуратно запакованную коробочку. Он открыл ее с удовольствием ребенка — хотя прежде потрудился развязать ленточку, аккуратно сложив ее и убрав в карман — Баннермэны не выбрасывали таких вещей. Намерен ли он использовать ленточку снова? — спросила она себя. Он вынул из коробочки маленький серебряный перочинный нож, нагнулся и поцеловал ее.

— Я буду пользоваться им, чтобы разрезать заградительные ленты, — сказал он. — Чем больше времени я провожу с юристами, тем меньше начинаю уважать законы. Большинство из них чертовски глупы.

— Ты не намекаешь на своего деверя — как его зовут? Де Витта?

— Кортланд де Витт. Я могу порассказать о нем истории, от которых у тебя волосы встанут дыбом. Нет, Кортланд — семейный юрист. Конечно, он серьезно исполняет свою роль — женился на моей бедной сестре так давно, что теперь думает, что родился Баннермэном. Как это говорят французы? «Больший роялист, чем король». Он считает, что он — больше Баннермэн, чем я.

— Мне показалось, что он меня невзлюбил.

— Добро пожаловать в клуб нелюбимых им. Ко мне он относится так же. Тридцать пять лет назад я предупреждал Элизабет, чтоб она не выходила за него замуж, и был совершенно прав. Он — плохой муж, и, хотя я не в том положении, чтобы критиковать, еще худший отец. Я относился к его сыну Эммету как к одному из собственных детей и Кортланд никогда не простил мне этого. Обвиняет меня в том, что мальчик сбился с пути.

— Он ведь священник, правда? Разве это значит — сбиться с пути?

— Эммет — радикальный священник. Настоящий возмутитель спокойствия, — сказал он с некоторой гордостью. Был ли он рад, что в семье имеется «возмутитель спокойствия» или просто испытывал удовольствие от того, что это, безусловно, служит для де Витта главным источником ярости и разочарования?

— Ты имеешь в виду, он как эти… как же их звали… ну те священники в шестидесятых годах, Берриганы[27]?

— Вовсе не такой, Александра, Господи помилуй! Эммет не католик — даже он не заходит так далеко. Он вполне безвреден. С моей точки зрения, большинство священников — пустозвоны. Эммет — просто пустозвон с левыми взглядами.

— Ты часто с ним видишься?

— Видеться с Эмметом? Нет, Боже избави. Я не нуждаюсь в духовном совете, и меньше всего от Эммета. А почему ты спросила?

— Ну, это не мое дело, но ты, кажется, не видишься ни с кем из родных. То есть ты мог бы ждать, что они соберутся на твой день рождения…

Он пожал плечами.

— Мы не близки между собой, можно сказать. Теперь уж нет.

— Я тоже больше не живу дома, но это не значит, что я забыла о дне рождения матери. Я всегда ей звоню.

— Я в этом уверен. Но возьми Сесилию. Я не думаю, что из своего лагеря для угандийских беженцев она могла бы поздравить меня с днем рождения. Там нет телефона. Патнэм? Один Бог знает, где он и что делает. И вряд ли мальчик помнит свой собственный день рождения, не говоря уже о моем. Роберт, конечно, прекрасно помнит дату моего дня рождения — он бы, вероятно, молился, чтобы он стал для меня последним, если бы был достаточно религиозен, чтобы молиться.

Она не собиралась начинать беседу о его семье, но теперь, когда это случилось, она уже не могла отвлечься.

— Ты действительно веришь, что Роберт хочет твоей смерти? — с ужасом спросила она.

— Абсолютно! — бодро ответил Баннермэн. — Давай, сделаем заказ.

Она позволила ему сделать заказ за них обоих, зная, что его вкусы в еде, как и ее собственные, более, чем в чем-либо, склонны к самому простому и обычному. За столом ее матери он бы чувствовал себя как дома: суп, бифштекс, овощи, картошка с подливой — вот что нужно было ему на обед, — и обширный десерт. Феномен «правильного питания», казалось, проскользнул мимо него незамеченным.

— Это тебя не волнует?

— Я стараюсь не думать об этом. Большей частью получается. — Баннермэн изучал дымящуюся форель, затем принялся рассекать ее с хирургической точностью, на что, обнаружила она, ей трудно смотреть.

— Вы с Робертом всегда ненавидели друг друга?

— Мы вовсе не ненавидим друг друга.

— Ты сказал, он был бы счастлив, если б ты умер.

— Счастлив? Не уверен, что это верное слово. Ты должна понять, что, поскольку Роберт — мой наследник, моя смерть даст ему контроль над состоянием. Это все, чего он хочет.

— А ты хотел?

Он отложил вилку и нож.

— Извини, что я затронул эту тему. Однако ответ будет отрицательный. Я обожал своего отца и не хотел принимать на себя его обязанности. Роберт нисколько не обожает меня, и считает, что мог бы справляться с работой лучше меня.

— Могу я задать еще вопрос?

С форелью было покончено. Теперь он принялся за бифштекс, который, как ей известно, он имел привычку разрезать на кусочки, прежде чем приниматься за еду. Нож ему не понравился. Он велел заменить его, и попробовал остроту следующего большим пальцем — совсем как ее отец проверял лезвие топора.

— Валяй, — сказал он.

— Долго ли еще мы будем скрывать свои отношения?

Он вздохнул.

— Мы ведь ведем не совсем затворническую жизнь, Александра. Я правильно понял, что ты начала раздражаться?

— Может быть. По правде — еще нет. Но когда-нибудь, возможно, начну.

— Ясно. Что ж, этого следовало ожидать, рано или поздно. По правде говоря, я не знаю. Мне нужно предпринять определенные действия, чтобы привести состояние в порядок. Когда закончу, думаю, мы сможем вести более открытую жизнь, если ты хочешь.

— А ты этого хочешь?

Он положил вилку и нож и улыбнулся.

— Всем сердцем. Но не в данный момент, пока нет. Тебе придется положиться на мое слово.

— Из-за Роберта?

— Отчасти.

Она принялась за еду. Ей было ясно, что продолжать расспрашивать было бы ошибкой, но не могла справиться с собой. В тех редких случаях, когда Артур заговаривал о своей семье, он по возможности избегал упоминать о детях и о матери. Например, Алекса узнала о пресловутом браке его сестры Кэтрин со смазливым белозубым виргинским егерем Красавчиком Джеймсом Рэндольфом, который через год украл все ее драгоценности и уехал в Голливуд, став сперва звездой ковбойских фильмов, а после — преуспевающим консервативным политиком, и оставив Кэтрин до конца жизни выращивать скаковых лошадей и бойцовых петухов, — но ничего о Сесилии, за исключением того, что она в Африке. В семействе Баннермэнов было полно эксцентричных типов, и Артур с удовольствием рассказывал о них, но как только дело касалось самых его близких людей, она узнала о них нисколько не больше, чем месяц назад, когда впервые увидела фотографии на столе.

— Артур, — сказала она, — тем вечером, когда мы были в музее, случилось кое-что забавное.

— Я плохо себя вел, насколько я помню. Тебе тогда это отнюдь не показалось забавным.

— Я говорю не о репортерше. Когда я была в дамской комнате, там разговаривали две женщины. А потом Сестрица Чантри…

— Мерзкая сука! Ее муж учился со мной в одном классе. Надутый осел.

— Ну, так они сплетничали. Конкретно о тебе и обо мне.

— Ясно. И ты их подслушала?

Она кивнула.

— Мне пришлось выслушать о себе мало приятного.

— Зависть, без сомнения. Ничего иного не приходится ждать от женщин по отношению к другой женщине, более молодой и красивой.

— Возможно. Однако, помимо прочего, они утверждали, что твои дети пытались отправить тебя в отставку и что Роберт пытается это сделать до сих пор. Неужели между вами все настолько плохо?

Он стиснул зубы. На миг ей показалось, что он разгневан до глубины души, но, видимо, он решил сохранять спокойствие.

— Как я ненавижу сплетни! Послушай, Александра — я не хочу, чтобы это прозвучало грубо — но мои дети — не твоя забота.

— Но ведь ты не хочешь, чтобы они знали обо мне, правда?

— Нет. Пока не хочу. Особенно Роберт. — Он махнул официанту. — Здесь готовят чертовски вкусное крем-брюле, — заметил он, приканчивая бифштекс. — Я, должно быть, закажу. В моем возрасте нет смысла подсчитывать калории и беспокоиться о холестерине.

— Ну, ты не настолько стар. — Он разыгрывает старика, думала она, когда ему удобно, но это именно роль, как если бы он притворялся глухим, чтобы избежать разговоров с посторонними. Все мы играем в свои маленькие игры, сказала она себе. Кто она такая, чтобы судить его?

— Достаточно стар, однако, чтобы не беспокоиться о том, что обо мне подумают дети. Ты ведь об этом размышляешь, не так ли?

— Не совсем. Разве дело в детях? Я думала, что это из-за окружающего мира, прессы, света, общественного мнения — или всего, вместе взятого.

— Меня не волнует общественное мнение. И никогда не волновало. Наверное, поэтому я и не стал президентом. — Он мрачно уставился на десертную тарелку. — Сказать по правде, меня не беспокоит, что люди обо мне думают. В этом нет никакого смысла.

— Верно. Но я думаю, — не тревожит ли тебя то, что люди подумают обо мне.

Он потянулся к крем-брюле. Его лицо приняло красноватый оттенок — верный признак того, что он расстроен. Он не привык к спорам, думала она, разве что в кругу семьи. Все остальные, казалось, автоматически подчинялись его желаниям и настроениям. На миг ей показалось, что сейчас гнев вырвется наружу. Я слишком далеко зашла, решила она. Но потом его лицо стало приобретать нормальный цвет.

— Ясно, — медленно сказал он. — Ты боишься, что я стыжусь тебя? Чувствую неловкость из-за нашей связи? Из-за разницы в возрасте?

— Возможно.

Он покачал головой.

— Глупости. Меня это нисколько не волнует. И тебя не должно. Вот попробуй это.

Он положил большую ложку десерта ей на тарелку, и она съела его без энтузиазма. Она никогда не любила сладкого, даже в детстве. Однако заставила себя доесть, как бы в знак примирения, хотя ей неприятно было это признавать.

Баннермэн ел с быстротой и свирепостью парового катка, стремясь уничтожить все, прежде чем заговорить. На вкус это было, решила она, очень похоже на ванильный пудинг, только мягче, но, похоже, это детское питание ему больше всего нравилось. Он вытер губы.

— Хорошо. Я расскажу тебе, что могу, чтобы нам лучше понимать друг друга. Несколько лет назад… — его лицо приняло серьезное выражение, — я попал под проклятье.

— Что?

— У меня в жизни был трудный период. Моя жена умерла. Старший сын, Джон… погиб в… автомобильной катастрофе. При обстоятельствах… — он заколебался. — Ладно, черт с ними, с обстоятельствами, но они были ужасны. Я проиграл борьбу за президентство. Теперь, оглядываясь назад, я даже не уверен, что хотел быть президентом. Но амбиции давали мне чувство цели, понимаешь? В этом, подозреваю, половина привлекательности поста президента. Твой мозг освобождается от всех нормальных жизненных и семейных проблем, которые ты не можешь разрешить. Для них просто не остается места — примерно, как на войне.

Алекса кивнула. Она ничего не знала о войне, и еще меньше о президентстве, но бегство от семейных проблем, которые не можешь разрешить — это было ей понятно.

— Чтобы не ходить вокруг да около — я, вероятно, пил несколько больше, чем это было мне полезно. Пустил дела на самотек. Принял кое-какие решения, о которых потом пожалел. Отказался делать кое-что, что должен был. По-моему, психиатры на своем дурацком жаргоне называют это «кризисом середины жизни».

— Это может случиться с каждым.

— Чертовски верно. Но не у каждого есть сын, который только и ждет, чтобы взять тебя в оборот. Признаюсь, Роберт был чертовски близок к тому, чтобы отправить меня на подножный корм.

— Но что именно он сделал?

— Распустил слухи, что я — алкоголик, маразматик, полностью некомпетентен, нашептывал всем родственникам, что мне нельзя доверять управление Трестом, делал определенные обещания в финансовых кругах, утверждая, что сразу выполнит их, как только встанет у руля. И больше. И хуже.

— А другие? Твоя мать? Прочие родственники?

— Элинор всегда питала слабость к Роберту. Не представляю, почему, но это так. К тому времени, когда я осознал, что происходит, Роберт был почти готов запереть меня в одной из высокооплачиваемых закрытых лечебниц в Коннектикуте и объявить с помощью какого-нибудь шарлатана от психиатрии юридически неправомочным.

— Но это, конечно, не просто?

— Совсем не просто, но можно сделать. И Роберт достаточно умен, чтобы знать, как. И это гораздо проще, когда твой собственный юрист работает против тебя, — а я убежден, что де Витт именно так и поступал. Я был занят, приобретая произведения искусства, у меня появилась мысль об основании нового музея — и это отвлекло меня от происходящего. Потом в один прекрасный день я понял, что собственный штат меня не слушается. Я покупал прекрасную коллекцию современной скульптуры из собраний одного немца — цена была очень высока, но стоила того до последнего пенни — и оставил детали сделки служащим, чтоб не беспокоиться самому, да и в любом случае это была их работа. И совсем забыл обо всем. Когда же, в конце концов, я спросил, где мои проклятые скульптуры, то обнаружил, что мои приказы не были выполнены — так велел Роберт. Честно говоря, мне повезло. Я потерял коллекцию, но очнулся и понял, что происходит, как раз вовремя.

— И что ты сделал?

Выражение лица Баннермэна стало жестким. Порой оно напоминало одну из скульптур, высеченных на склоне горы Рашмор — большей частью, когда ему перечили, или когда он говорил о Роберте.

— Я схватился с Робертом, — мрачно сказал он. — И победил. К счастью, когда дело касается Роберта, у меня есть пара козырей в рукаве. Однако ситуация изменилась, В финансовых кругах, даже среди родственников, полно людей, которые бы хотели, чтобы у руля стоял Роберт. Он бы эгоистично пользовался богатством, а эгоизм всегда выгоден. И Роберт очень коварен. Ты бы удивилась, как легко было бы ему представить нашу… хм… дружбу как доказательство, что я выжил из ума.

Она была искренне потрясена. Издалека Артур Баннермэн казался ей фигурой исключительной властности и силы. Не верилось, что старший сын может запросто убрать его с дороги, если он решит жить личной жизнью.

— Как это возможно? — спросила она. — Он не сумеет шантажировать тебя тем, что вполне невинно.

— Я не упоминал о шантаже. Но Роберт может исказить правду. Он в этом чрезвычайно искусен. Старик, молодая женщина, куча денег, истраченных на искусство, которое большинство людей не понимает… Это можно превосходно обыграть в газетах.

— При чем здесь искусство?

— В этом проекте вся семья против меня — разумеется, с Робертом во главе. Хотя это лишь малая часть наших разногласий. Роберт хочет эксплуатировать богатство, а я хочу использовать его ради добра. Ну, неважно. Это мои проблемы, не твои. Главное — я не хочу, Алекса, чтоб ты была втянута в семейную войну. Ты, конечно, не будешь главной мишенью — Роберта волную только я, однако зачем рисковать? Ты слишком молода, чтобы тебе было что скрывать, но Роберт не поленится измыслить что-нибудь для своих друзей-газетчиков. Как видишь, у меня есть свои резоны. Гораздо больше, чем я тебе рассказал, если быть совершенно честным.

Он откинулся назад и отпил кофе. Алекса обнаружила, как трудно поверить, что молодой человек, чью фотографию она видела в кабинете Артура, оказался расчетливым негодяем, каким обрисовал его отец, но не подлежало сомнению, что Артур воспринимал его серьезно. Его чувства к Роберту были единственным признаком слабости, который она видела в Артуре Баннермэне, и странным образом, от этого он становился в ее глазах еще привлекательнее. Она также была благодарна ему за то, что он столь тактично коснулся возможности, что в ее жизни есть что скрывать — или ему действительно известно больше, чем она знает? Это вполне возможно, подумала она. Артур отнюдь не старый маразматик, каким выставляет его семья. Его может устраивать не знать о ней больше, чем ему хочется, но он достаточно богат, чтобы выяснить все, если по-настоящему пожелает. Хотя в ресторане было жарко, она почувствовала, что по телу пробежали мурашки.

— Понятно, — сказала она. — Извини, что я затронула эту тему.

— Нет, ты была совершенно права. Я не хочу, чтобы между нами оставалось недопонимание. — Он потянулся через стол и взял ее за руку. — Одно я тебе обещаю. Что бы ни случилось, я не позволю Роберту снова вмешаться в мою жизнь.

Она никогда прежде не видела такого неумолимого выражения на лице Артура Баннермэна, даже на лице своего отца. Оно было совершенно неподвижным, словно черты его были вырезаны из железного дерева.

Она улыбнулась и, чтобы разбить тягостное настроение, подняла бокал.

— Еще раз — с днем рождения.

Лицо его стало менее суровым. Обычное расположение духа постепенно возвращалось. Он нагнулся и поцеловал ее.

— Первый, из проведенных вместе, — сказал он. Раскат его смеха разнесся по залу. — К черту Роберта! Я собираюсь дожить до девяноста лет. А может, и до ста — просто назло ему.

Он подарил ей улыбку, которая привлекла ее внимание, когда она впервые увидела его. Его ярко-синие глаза сияли, он выглядел сейчас на двадцать лет моложе — совсем другим человеком, чем когда говорил о Роберте. И она поверила ему, охотно, безоговорочно. Он проживет до девяноста лет, здоровый, сильный, крепкий как дуб, и они всегда будут счастливы вместе.

Она чувствовала и желала это всем своим существом.

Когда Саймон предложил ей пойти выпить после работы, она поняла, что на уме у него что-то важное, отчасти потому, что он выбрал «Хоб Саунд», за углом от своего офиса. Саймон пил мало, но для серьезных разговоров всегда ходил в бары. Здесь было так темно и пусто, что те редкие посетители, что знали о существовании бара, предполагали, что он служит для чего-то прикрытием, хотя для чего — никто не догадывался. Официантки были средних лет, радушны и вежливы, возле стойки не болталось никаких торговцев наркотиками, и атмосфера, отнюдь не оживленная, была скорее мрачной, что подчеркивалось записью звуков шторма, прокручиваемых каждые четверть часа, и свисавшими с потолка рыбачьими сетями и спасательными кругами.

Ей следовало бы догадаться, что скрыть от Саймона свою связь с Артуром Баннермэном не удастся. Он не мог не заметить ни потока конвертов из Фонда Баннермэнов, главным образом адресованных ей, ни некоторых подарков, которых она не могла спрятать. Да в каком-то смысле она и не хотела скрывать это от Саймона, и не собиралась лгать ему в лицо, во всяком случае.

— Это Баннермэн, правда? — спросил он.

Она промолчала.

— Я тебя знаю. Ты — худшая в мире лгунья.

— Я тебе не лгу.

— Нет, но ведь и не отрицаешь, потому что не можешь. Послушай, мы ведь решили быть друзьями. А у друзей не должно быть секретов друг от друга.

Она кивнула. Это было верно сказано, если не считать того, что жизнь Саймона была полна секретов, даже когда они жили вместе. Однако не было смысла отрицать то, что он уже знал, если бы даже она была на это способна.

— Мне следовало бы понять, — он злился больше на себя за недогадливость, чем на нее за скрытность. — Все эти дела, неожиданно обрушившиеся на тебя. И эти чертовы цветы. Обязан отдать тебе должное — ты много умнее, чем я считал. И ловчее. Не знаю, почему я не додумался. Я бы должен помнить, что ты имеешь склонность к пожилым мужчинам.

— У меня нет «склонности к пожилым мужчинам», Саймон, — вознегодовала она. — Как насчет нас с тобой? Ты ненамного старше, чем я.

— Но что касается пожилых мужчин, на сей раз ты переборщила. Ему, должно быть, все семьдесят, Господи помилуй?

— Шестьдесят четыре.

— Бог мой, Алекса! Шестьдесят четыре! Я полагаю, что не мое дело, но…

— Ты прав, Саймон. Это не твое дело.

— О’кей, о’кей, я не настаиваю. Могу я спросить, почему ты держишь это в тайне?

— Потому что это необходимо. Серьезно, Саймон, — никто не должен знать.

— Необходимо — для кого? Он что, снова собирается выставляться в президенты? Я знаю, что быть главой семьи Баннермэнов очень сложно, но это же не предполагает обета целомудрия?

— Он хочет сохранить тайну. Это необходимо для него, а значит и для меня.

— Что ж, я не скажу ни одной живой душе.

— Ты должен обещать, Саймон.

— Ради Бога, обещаю. Когда это появится на шестой странице «Пост», то не по моей вине.

— Что заставляет тебя думать, что так случится?

— Инстинкт. Начать с того, что у него есть слуги, а слуги любят сплетничать. Но, честно говоря, меня удивляет, почему он не хочет, чтобы окружающие знали. Он же не женат.

— У него есть причина.

— Семья. Могу себе представить. А он, конечно, не соответствует имиджу плейбоя. Это, должно быть, несколько напоминает любовную связь с епископом. Кстати, о нас он знает?

— Я не говорила ему о нас, Саймон, а он не спрашивал. Но, думаю, он, вероятно, догадался. Он — не дурак.

— Я так и не считаю. По правде, он кажется мне человеком редкой проницательности. Черт, а почему нет? Это свойство их семьи. Пожалуй, если вдуматься, тебе повезло, что он хочет все сохранить в тайне.

— Мне?

— Не будь наивной, Алекса. Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Когда твоя фотография в качестве подружки Артура Баннермэна появится в газетах, на тебя обрушится шквал звонков от старых друзей, и кое-кто позвонит не для того, чтобы сказать «привет» и передать поздравления.

Раздался раскат грома, сопровождаемый вспышкой молнии, и шум ливня милосердно прервал беседу. Примерно через минуту эти звуки перешли в грохот прибоя и вопли чаек, затем смолкли.

— Саймон, это было очень давно, — сказала она, когда установилась тишина.

— Два года назад? Три? Мне это не представляется большой давностью. А у той особы, о которой я думаю, голова как компьютер. Никогда не забывает ни имени, ни даты, ни оскорбления, даже мелкого.

— Я ее не оскорбляла.

— Ты ускользнула от нее. Тогда, если ты забыла, именно я выручил тебя из этой щекотливой ситуации.

— Я всегда была тебе благодарна.

— И всегда будешь, надеюсь. Однако сдается мне, что старик бы не понял тебя так легко, как я. Думаю, он был бы шокирован. Или, по крайней мере, разочарован.

— Я не сделала ничего ужасного.

— А разве я сказал, что сделала? Но если взглянуть фактам в лицо, кто-то может считать по-другому. Кто-то, слегка более старомодный. Это просто предположение.

В зале потемнело. Снова разразился шторм. Миниатюрный рыбачий порт на стеклянной задней стене бара озарялся молниями, гром спасал от необходимости отвечать.

Саймон откашлялся.

— Ты собираешься продолжать работать?

Она изумилась. Неужели Саймон хочет уволить ее, только потому, что она спит с кем-то другим?

— Конечно. А что?

— Ну, во-первых, я думаю, что должен повысить тебе жалованье. Ты приняла на себя большую часть работы, и полагаю, дальше будет еще больше.

Про себя она подумала, что заслужила прибавку и без новой работы, но деньги никогда не были проблемой между ней и Саймоном. Он ненавидел споры о деньгах, и в ее случае, был вполне способен даже переплатить ей, только чтобы избежать разговоров.

— Сколько ты сейчас получаешь? — спросил он, хотя ответ был известен ему не хуже, чем ей.

— Шестьдесят.

— Семьдесят пять устроит?

Она кивнула.

— Семьдесят пять — прекрасно. Но с чего ты взял, что я уволюсь?

— Ну, я подумал, — может быть, Баннермэн не хочет, чтобы ты работала.

— Он даже не затрагивал эту тему. Почему бы ему хотеть, чтоб я перестала работать?

Саймон напустил на себя вид носителя вселенской мудрости, усталое выражение Великого Истолкователя — его любимая роль.

— Алекса, таким людям, как Артур Баннермэн положено платить за свои удовольствия. Нет-нет, не смотри на меня так. Я хочу сказать — есть определенные вещи, которые богатый человек делает в данной ситуации. Например, он снимает тебе хорошую квартиру, что-нибудь с видом на парк и без пьяных громил на соседних улицах. Он выделяет тебе содержание, открывает на тебя банковский счет. В конце концов, в его распоряжении — все деньги мира. Это вполне правильный образ действий, и в своем возрасте он должен это знать.

— Саймон, я ни о чем его не просила.

— Что ж, так, может, и умнее. Но что он предлагал?

— Ничего. Этот вопрос не возникал. И вряд ли возникнет.

— Конечно, возникнет. Баннермэн — не наивный младенец. Ты — тоже, позволь тебе напомнить. Хотя, с другой стороны, если вдуматься, может, и да, когда дело касается денег. По крайней мере, ты должна обзавестись хорошей квартиркой, по приличному адресу, где он мог бы навещать тебя и чувствовать как дома. На твое имя, конечно.

Ей следовало бы рассердиться, но для этого она слишком хорошо знала Саймона. Он вовсе не старался оскорбить ее, просто таким был естественный образ его мыслей. Может быть, большинство людей на свете точно так же расценили бы ее связь с Артуром Баннермэном, но она, по какой-то причине, нет.

— Саймон, — произнесла она, когда шторм зашумел снова, — я ему не любовница.

Он пригнулся поближе, чтобы лучше слышать, его лицо приняло удивленное выражение.

— Правда? — спросил он. — Тогда кто же ты?

Она вряд ли заметила, когда начала учиться у Артура Баннермэна. На протяжении бесконечной зимы они постепенно и незаметно стали обустраивать совместную жизнь. Баннермэн не совсем изменил своей привычной рутине, формировавшейся не один десяток лет, но слегка ослабил ее, чтобы проводить больше времени с Алексой. Когда они впервые повстречались, Алексе показалось, что ему нечего делать, она даже решила, что это отчасти является причиной его затруднений, но, когда они стали гораздо ближе, она поняла, как загружен его рабочий день. Он никогда не посещал семейный офис, явно не простив тех, кто там работал, за то, что они приняли сторону Роберта и Элинор при неудачной попытке Роберта захватить контроль над состоянием, но он принимал постоянный поток документов и посетителей с, как он выражался, «Индейской территории».

Администрация Баннермэнов была, начала понимать Алекса, удивительно непродуктивной. Подобно конституционному монарху при враждебном правительстве, Артур не доверял своим служащим, однако не мог их заменить. Вначале она решила, что уволить их запрещает ему какая-то семейная традиция, но когда она спросила об этом Артура, он расхохотался. «Ничего подобного! — прогремел он. — Если я собираюсь произвести большие изменения, то должен к этому как следует подготовиться — и держать это в тайне, в первую очередь от Элинор и проклятого дурака де Витта. Не говоря уже о том, что Роберт бы вмиг примчался из Каракаса узнать, что происходит. Дело не стоит труда, вот и все».

В результате Баннермэн должен был продираться сквозь груды документации без поддержки доверенного человека — задача еще более трудоемкая из-за того, что читал он медленно. Это походило на то, как если бы глава предприятия с миллиардом долларов на счету пытался управлять делами из своей квартиры при помощи одной только секретарши, которая приходила на два часа утром и на два часа днем, и занималась, главным образом, только личными делами Баннермэна — принимала приглашения, рассылала поздравительные открытки на дни рождения дальних родственников и выступала в качестве персональною управляющею по отношению к слугам Артура. Распорядок дня Артура был таков: он просыпался в шесть, до семи читал газеты, одевался, завтракал в восемь, затем обрекал себя на чтение писем, меморандумов и документов, прибывших из семейного офиса. В одиннадцать приходила секретарша, и он работал с ней до ленча. После ленча он принимал посетителей. В четыре он выходил поплавать полчаса в собственном бассейне и ложился отдохнуть. В шесть выпивал бокал, и, если по календарю не было отмечено никаких визитов, обедал в восемь, проводя затем весь вечер за изучением каталогов и альбомов по живописи до одиннадцатичасового выпуска новостей. Таким, во всяком случае, было его расписание, пока он не встретил Алексу, и ей пришлось проявить немалую изобретательность, чтобы заставить его слегка освободиться, как ни жаловался он на скуку и одиночество. «Привычки умирают трудно, — говорил он ей, — и чем ты старше, тем труднее». Одной из привычек Баннермэна, от которой он сумел отказаться без труда, был ленч у себя дома. Каждый день в двенадцать тридцать он заезжал за Алексой в офис Саймона. Машина дожидалась у подъезда, хотя стоянка там была запрещена, словно обладала иммунитетом от штрафных талонов. С двенадцати тридцати до двух они ездили из галереи в галерею — большинство из них были настолько малоизвестны, что Алекса о них никогда не слышала. Как их обнаруживал Баннермэн, было тайной, пока она не открыла, что у него есть источники повсюду. Когда он хотел узнать, кто из новых художников-авангардистов сейчас входит в моду, он звонил Хьюго Паскалю — этому «ужасному ребенку» от современного искусства, для большинства людей столь же недоступному, как Далай-Лама, или Энди Уорролу, или Генри Гельцалеру, так же, как мог бы позвонить министру финансов, чтобы обсудить некоторые тарифы, или Генри Киссинджеру, чтобы посоветоваться, стоит ли делать инвестиции в каком-то иностранном государстве.

Близость к Баннермэну помогла ей различить сияние власти истинного богатства. Его имя было связано с бесконечным списком фондов, институтов, пожертвований, трестов, культурных учреждений, больниц, медицинских исследовательских центров и парков. Ни один президент-республиканец не мог противостоять звонку главы семьи, которая год за годом, с начала века делала самые большие пожертвования республиканской партии, ни один художник не закрыл бы дверь перед представителем Фонда Баннермэнов, содержавшем сотни деятелей искусства и благодаря чьим дотациям музеи могли продолжать работу, ни один глава правительства не мог игнорировать просьбы почетного президента Фонда медицинских исследований имени Элизабет Патнэм Баннермэн, строившего больницы и обучавшего врачей по всему миру, и финансировавшего исследования по всем основным заболеваниям, и даже Папа Римский не был недостижим для человека, чья щедрость в отношении всех религиозных организаций была хорошо известна, при условии, что тот не потребует превращения епископальной церкви в господствующую.

Иногда, когда они кружили по городу от одной чердачной студии к другой, от галереи к галерее, он рассказывал ей о памятниках могущества Баннермэнов, мимо которых они проезжали — большинства из них она никогда не замечала раньше. Ему было гораздо легче говорить о богатстве, чем о себе и своих детях, и порой ей казалось, что она в каких-то отношениях заменяет ему детей, как если бы он решил растолковать ей все, связанное с состоянием, поскольку Патнэм и Сесилия этим не интересовались, а интерес Роберта имел самые дурные причины.

Она ожидала, что он будет сохранять тайну в вопросах бизнеса, только потому, что он создал себе репутацию в высшей мере скрытного человека, но он рассказывал ей все, показывая письма и документы, объясняя их, давая понять причины своих решений.

Сначала ей казалось, что он просто хочет произвести на нее впечатление — доказать, что он не просто богатый старик которому нечем заняться, как многие думали, не безмозглая дутая фигура, как, похоже, считали многие его родственники, но, каковы бы ни были его мотивы, она ошиблась. Подобные мелочи его не беспокоили. Она решила, что это просто симптом одиночества, потребность разделить с кем-то свои интересы, как у любого бизнесмена, у которого дети не пошли по его стопам.

Однажды, когда автомобиль свернул на Пятую авеню, он указал в сторону здания Бергдорфа Гудмана.

— Здесь Кир построил свой первый особняк, — сказал он. — На углу Пятой авеню и Пятьдесят девятой улицы, напротив отеля «Плаза». Тогда это было слишком далеко от верхней части города — просто вызывающе. Это был огромный дом, занимал почти полквартала, вместе с садами и конюшнями. Его снесли до моего рождения.

— Он не мог жить там долго.

— Он и не жил. Коммерция преследовала Кира. Магазины, офисы. Днем — дорожные пробки. Проститутки по вечерам. Он чувствовал, что район стал «нездоровым», по его собственному выражению, поэтому продал дом и купил другой, выше по Пятой авеню, рядом с Фриком. Там у него был огромный орган в гостиной, годившийся для собора, и органист играл ему перед обедом, а в теплице росли апельсиновые деревья. Все это тоже исчезло. Однако этот дом, по крайней мере, я помню. Я там родился и рос, и пил на завтрак апельсиновый сок, с деревьев Кира. Вокруг дома была ограда пятнадцати футов высотой, из кованого железа, с острыми, как копья, шпилями. В детстве это производило на меня сильное впечатление. Я думал, она для того, чтобы держать нас внутри, как тюремная стена, и смотрел сквозь ограду на улицу, словно узник. Я не понимал, что Кир хотел держать других снаружи — он по-настоящему боялся ярости толпы, возможно, потому что он так часто возбуждал ее сам на шахтах Запада. И поэтому содержал армию агентов Пинкертона…

— Я ничего не знала об этом.

— Еще бы. Много денег было потрачено, чтобы стереть эти воспоминания, поверь мне. К тому времени, когда Кир возводил особняки на Пятой авеню, перестрелки с бастующими шахтерами остались в далеком прошлом. Но не забыты. Поэтому в доме всегда была вооруженная охрана, а Кир спал, положив на ночной столик свой старый «кольт-44» с полной обоймой.

Шел холодный и легкий дождь. Однако люди все равно глазели на витрины на Пятой авеню — есть ли время, подумала Алекса, когда эти витрины закрыты?

— «Сакс», — произнес Баннермэн. — Кир владел и этим кварталом.

— Кир, должно быть, владел половиной Пятой авеню.

Он рассмеялся.

— Вовсе не половиной! Самое большое, четвертью. Мой отец, в основном, все продал и использовал деньги на постройку благотворительных учреждений по всему городу. Знаешь, он изменил лицо города, и, с моей точки зрения, ему так и не воздали за это заслуженной чести. Возьмем, например, нью-йорскую Епископальную больницу. Ее выстроили на деньги Баннермэнов. Был разговор, чтобы присвоить ей имя Кира Баннермэна, но отец не захотел об этом и слышать. С другой стороны, есть Баннермэновский приют для сирот, несколько выше, на 97 улице, и Баннермэновский институт медицинских исследований, рядом с Мемориалом Слоан-Кетеринга, и корпус Элизабет Патнэм Баннермэн в Колумбийском пресветерианском госпитале. Да, и еще детская больница имени Алдона Мейкписа Баннермэна, в память младшего брата отца, который умер во младенчестве. И Баннермэновская библиотека, и Баннермэновский институт интернациональных связей, который, между прочим, из-за своих левых воззрений, стал занозой у нас в боку… И Баннермэновский центр индустриального здоровья, рядом с Бельвью. Таким образом отец искупал вину перед тысячами людей, умерших, трудясь на шахтах Кира. О, их больше, гораздо больше. Я единственный, за исключением Элинор, кто помнит их все, никого из родственников это, кажется, не беспокоит ни на грош.

— Но всем этим можно гордиться, правда?

— Честно говоря, этого мы не должны чувствовать. Отец выплачивал долги Кира обществу, ни больше ни меньше. Гордости он нам не позволял. Кроме того, возникла проблема, которой отец не мог предвидеть — состояние стало настолько велико, что творило деньги быстрей, чем он мог их раздавать. Он, против собственной воли, обладал проницательностью Кира — на каждый отданный миллион он получал десять миллионов из-за возрастающей цены на недвижимость, а поскольку он вкладывал деньги в благотворительность, она не облагалась налогами. Это было как безотходное производство — чем больше он отдавал, тем больше увеличивал активы, и тем меньше налогов должен был платить. Думаю, отца это искренне огорчало. Даже если бы он был таким безжалостным бароном-разбойником, как Кир, он не смог бы увеличить состояние больше, чем занимаясь филантропией в огромных масштабах и на основе христианских принципов. За свою жизнь он отдал почти миллиард долларов, вдвое увеличил состояние, и считал себя неудачником. Поучительная история.

— В чем ее поучительность?

— Что даже благие намерения имеют неожиданные последствия. — Он сделал паузу. — Мои дети этого не понимают. Возьми Сесилию. Она думает, что единственный способ творить добро — это уйти в мир и разделить страдания с бедняками. Но это же абсолютная чепуха! Конечно, это прекрасно подходит для религиозных мучеников, но мой отец в Кайаве сделал гораздо больше для людей, чем Сесилия когда-либо сделает в Африке. Или вот Патнэм. Он отвернулся от меня из-за Вьетнама. Заметь себе, я его за это уважаю, я бы даже согласился с ним теперь, в ретроспективе — но интернациональные учебные программы Баннермэна принесли миру больше пользы, чем марши протеста. Мои дети приняли Трест как данность. Нет, это неправда. Они ненавидят его, потому что он сделал их отличными от других людей. Они не видят, что это огромная ответственность, нечто, благодаря чему они могли бы принести пользу обществу, если бы проявили хоть немного интереса.

— А Роберт? Он, конечно, заинтересован?

— Да, черт побери! Он — исключение. Но он не собирается беспокоиться о каких-то проклятых сиротах, правда?

Он говорил о Роберте и обо всех родных так, словно она знала их не хуже него. Когда он восхищался ее платьем, то мог сказать: «Конечно, это не тот цвет, который пошел бы Сесилии, верно?» — словно они с Сесилией были лучшими подругами.

И вот таким образом он начал включать ее в круг своих решений. Он мог протянуть ей лист бумаги, предложение из семейного офиса о финансировании новой гостиницы в Кении (неотразимое сочетание помощи Черной Африке и хорошего возмещения вкладов), или об увеличении инвестиций Фонда Баннермэна в высокие технологии (возможность огромных прибылей, связанная с огромным риском) и спросить: «Как ты думаешь, дорогая, что нам следует делать?», как будто ее мнение много для него значило.

Время от времени она удивлялась, какова ее роль, с его точки зрения, и что бы сказали его родственники, если бы знали. Она никогда не считала себя деловой женщиной, однако удивилась, насколько это оказалось интересно. Вопросы, которые решал Артур Баннермэн, были не для рядового бизнесмена, хотя бы и очень богатого. Он, например, был, безусловно, единственным человеком в Америке, который платил налоги добровольно, пусть и не правительству — его взносы на благотворительность были так велики, что превышали налоговое обязательство, но он решил отдавать добавочные 10 процентов в год, словно сам себя обложив налогом.

Поток меморандумов из семейного офиса, однако, заходил далеко за границы финансовых вопросов. Пригласит ли ААБ (как он всегда обозначал себя на письме) на обед советского министра финансов, учитывая эффект, который это может произвести на различные группы по борьбе за права человека и еврейские организации, а также помня, что это может оскорбить китайцев, которые и так близки к тому, чтобы запретить Фонду Баннермэна вновь открыть Американо-Китайский институт в Пекине? Сделает ли ААБ крупные инвестиции в предприятия, принадлежащие черным американцам? Какова точка зрения ААБ на то, что телевизионная станция, большая часть акций которой принадлежит семье Баннермэнов, демонстрирует порнографические фильмы? («Думаю, мы все за это, черт побери, разве нет?» — сказал он, расхохотавшись, однако несколько недель спустя она заметила, что он, не афишируя, продал акции).

Без труда, ибо обладала ясным умом, она начала понимать курьезные правила, которыми управлялся Трест. Здесь не должно было быть ни приобретения крупных компаний (Баннермэны никогда не должны быть заподозрены в том, что они стараются доминировать в бизнесе), ни инвестиций с высокой степенью риска (важнее, чтоб состояние оставалось неизменным, чем достигало высоких темпов роста), никакой огласки (имя Баннермэнов должно появляться в прессе, только когда они отдают деньги, но не когда их делают), и, конечно, никаких связей с людьми, чья репутация была в чем-то сомнительна (комментарии излишни).

Иногда она думала, что если бы связь между ними была основана только на сексуальной страсти, она бы быстро закончилась. Не то чтобы они не занимались сексом, и не то чтоб это не имело значения, как для нее, так и гораздо больше для Артура, но между ними было нечто гораздо большее. Она не испытывала к нему сильной сексуальной страсти и втайне стыдилась этого, но, выходит, как рад был бы указать Саймон, сексуальная страсть была не самым необходимым в ее жизни. Еще ребенком она видела, куда это может завести, и так и не смогла изжить последствий. Все, что ей было нужно — это место в чьей-то жизни, безопасное место, и если это включало постель, прекрасно, она могла даже наслаждаться этим, но это не было так необходимо, как доверие, привязанность, дружба и чувство сопричастности.

Невероятно, но все это она нашла в Артуре Баннермэне, хотя весь мир, если бы их связь обнаружилась, возможно, никогда бы не понял этого. Она догадывалась, что в ней бы увидели просто любовницу богача на сорок лет ее старше, и сделали бы естественный вывод, что между ними не было ничего, кроме секса, причем, в самой меркантильной его форме, хотя в действительности они больше всего походили на пожилую супружескую чету. Или же на отца и дочь — но она немедленно отгоняла эту мысль, когда та приходила ей на ум.

Постепенно она даже несколько нормализовала его жизнь. Они ходили гулять, разглядывали витрины, иногда даже останавливались что-то купить как обычные люди. Порой ей даже удавалось вывести его в кино. Она занялась его питанием, не акцентируя на этом внимания, и следила за количеством выпитого им виски. Он стал выглядеть моложе, стройнее, счастливей, и она была довольна переменой.

Проблему будущего она решила просто, перестав думать о нем.

Однажды вечером, в марте, она пришла на квартиру. Как всегда он уже ждал ее — чувство пунктуальности было развито у него так остро, что он всегда приходил первым.

Он стоял у камина без пиджака, что позволял себе редко — даже, когда они проводили вечер вдвоем, на нем был костюм и галстук, и она с тревогой подумала, уж не случилось ли чего плохого. Его лицо слегка покраснело, словно он занимался физическим трудом, но на это, подумала она, было не похоже.

Она подошла и ласково поцеловала его. Одной из лучших его черт было то, что он никогда не воспринимал ее как нечто само собой разумеющееся — каждый раз он смотрел на нее так, словно видел впервые.

— Чем ты занят? — спросила она.

Он виновато улыбнулся.

— Я хотел тебе кое-что показать. Сам сто лет его не видел. Пришлось забрать из кладовой и притащить сюда.

Она оглядела гостиную, но ей показалось, что ничего не изменилось — конечно, ничего такого, что потребовало бы от Артура двигать тяжести. Она чувствовала его возбуждение, и в то же время испытывала некую неловкость, как бывало с ней прежде, увы, слишком часто.

Ей хотелось бы попросить его не переутомляться, или сказать, что ее беспокоит цвет его лица, узнать, когда он последний раз показывался врачу и что сказал врач, или заметить, что здоровому человеку шестидесяти четырех лет не стоит краснеть и тяжело дышать только из-за того, что он сам двигал картину или скульптуру, но она знала, что Артур воспринимает подобные разговоры как посягательство на его личное достоинство, и в определенном смысле был прав.

— За следующей дверью, — сказал он. — Идем. — Взяв ее за руку, он проводил ее в кабинет, одну из тех бессмысленных комнат, оформленных дизайнером как будто бы исключительно ради того, чтобы глава предприятия, сидя за письменным столом, мог подписывать официальные документы, ибо, казалось, ни для каких иных целей она не подходила. Мебель казалась слишком большой, слишком дорогой и слишком неудобной, чтобы ей можно было нормально пользоваться. Посреди комнаты находился какой-то крупный предмет, покрытый пыльным чехлом, но для произведения искусства он показался Алексе не подходящей формы. Хотя, подумала Алекса, с Артуром никогда ни в чем нельзя быть уверенной — его страсть к модернизму была полна энтузиазма и не подлежала критике, поэтому чем более гротескным был объект, тем сильнее привлекал он его интерес.

Он рывком стащил чехол, представив ее взору макет странного, приземистого здания без окон. Оно было определенно «модернистским», но не в привычном стиле гладкой стеклянной коробки. В некотором смысле оно напоминало, скорее, египетский храм или вавилонский зиккурат[28] с террасами, висячими садами, резными каменными стелами и диковинными балконами. Она ни в коей мере не претендовала на знание архитектуры, но ей не потребовалось много времени понять, что будь оно когда-либо построено, это было бы одно из самых замечательных в своей противоречивости зданий в мире.

— Ну, что ты думаешь? — спросил Артур с гордостью отца, демонстрирующего свое любимое чадо.

— Изумительно. — Она надеялась, что подобрала правильное слово.

И явно попала в точку.

— Правда? — прогремел он. — Разве в сравнении с ним проклятый Гуггенхеймовский центр не выглядит глупо? Френк Ллойд Райт был очень хорош в свое время, но Гуггенхеймовский центр — это уже доказательство его маразма.

— Это музей?

— Конечно, Алекса. Не просто музей. Мой музей! Я просто забыл, как выглядит эта чертова штука. Пришлось убрать модель в кладовую, когда Роберт пытался совершить переворот. Он-то и стал, — он поискал нужное определение, — яблоком раздора. Он заявил, что я собрался потратить огромную кучу денег на какую-то чепуху и это приведет к истощению состояния Баннермэнов… Стоял вопрос жизни и смерти, поэтому я и забросил музей. И жалею, теперь, когда глянул на него снова.

— Сколько бы это стоило?

— Тогда? Около семидесяти пяти миллионов. Однако это стоит того, до последнего пенни. Конечно, если включать сюда стоимость земли и самой коллекции, много больше, но я не брал их в расчет. Я уже владею землей и произведениями искусства. Чертовски стыдно не выставлять их, как подумаешь об этом.

— Разве сейчас построить его не обойдется гораздо дороже?

— В этом и дело. Такие вещи, если их откладывать, исполнить затем становится все труднее и труднее. По правде говоря, это не так разорительно, как ты можешь подумать. Большая часть денег не облагается налогом. И музей может перейти на самоокупаемость. Я планирую выпускать по лицензии репродукции, но большим тиражом, по подписке, как книжные клубы… внести современное искусство в дома людей, и за приемлемую цену. Если все сработает, то музей окупится.

— А что скажут художники?

— Они получат гонорар. Не думаю, чтоб они стали возражать.

— А твоя семья?

— Да… Они, конечно, станут возражать. Но мне шестьдесят четыре года, дорогая моя. Если я хочу это сделать, то сейчас или никогда. — Он сел на софу, похлопал по сиденью. Она опустилась рядом с ним и коснулась его руки. — Дело в том, что я снова начал чувствовать себя живым. Как Рип ван Винкль, очнувшийся от векового сна, понимаешь? И обязан этим тебе. Я вел растительное существование, как гриб на пне — а ведь нет кратчайшего пути к могиле. Не знаю, сколько времени мне потребуется, но я должен это сделать. С твоей помощью.

— Моей?

— Не вижу, на кого еще я могу положиться. Вся семья в прошлый раз была против меня, и я не предполагаю, что они изменили свое мнение. И уж, конечно, не Роберт.

— Тебя это не беспокоит?

Он пожал плечами.

— Беспокоит, и очень сильно, но я не позволю себя остановить. Не сейчас. — Он взял ее за руку. — Я собираюсь произвести некоторые изменения. Их следовало бы сделать много лет назад. Я хочу, чтобы богатство использовалось для помощи людям, а не расточалось или раздавалось учреждениям. Если Роберт не примет мою точку зрения… — он сделал глубокий вздох и помолчал… — я лишу его наследства, раз и навсегда.

Она почувствовала, что его рукопожатие стало жестче. Ей хотелось сказать, что это не ее дело… что последнее, чего ей хочется — быть вовлеченной в схватку между Артуром и его семьей за богатство, никакого отношения к ней не имеющее, и новый музей в городе, где их и без того достаточно, а может, и сверх этого. Но она не видела смысла в споре. Однако, против воли, она испытала некоторое чувство тревоги. Если до семьи дойдет хоть одно слово о том, что на уме у Артура, разразится настоящая война, и всякий, кто попадет под перекрестный огонь, жестоко пострадает.

— Ты действительно готов зайти так далеко?

— Если буду вынужден. Это значит — пойти против фамильных традиций, но пытаться вырвать контроль над состоянием у родного отца, когда тот еще дышит, тоже к традиционным методам не относится, однако Роберта это не остановило. — Взгляд его стал жестким. Когда бы он ни говорил о Роберте, он неизменно превращался в другого человека, в чем-то более сухого и отстраненного. Он встряхнул головой. — Знаешь, он дошел даже до того, что подготовил план перестройки Кайавы! «Проект развития и переустройства Кайавы», если угодно. Нашел архитекторов, подрядчиков, политическую поддержку в Олбани. За всем этим стоял Барни Рот, известный архитектор, тот самый, который возвел на Пятой авеню это кошмарное сооружение из черного стекла. И он никогда не простил меня. Они с Робертом превратили бы Кайаву в какую-то чертову корпорацию и понастроили бы там тысячи домов! — Он рассмеялся. — Я должен это остановить. Будь я проклят, если хочу увидеть, как он превращает Трест в какой-то конгломерат с советом директоров и общими акциями, продаваемыми на бирже, но именно это он и собирался сотворить, или нечто, очень похожее.

— Кому же ты оставишь свое состояние?

— Не знаю. Точно я еще не решил. Если бы в семье был хоть кто-то, кому я мог бы по-настоящему доверить управление делами! Патнэм, к несчастью, не подлежит обсуждению. Одно время я думал о Сесилии, но она, в конечном счете, всегда поступает так, как хочет Роберт. Может быть, придется оставить контроль больше, чем одному человеку, хоть мне и противна эта мысль…

— Но разве это не то же самое, что, по твоим словам, сделает Роберт? Учреждение совета директоров?

— Чепуха! — рявкнул Артур. — Это совсем другое. — Но он посмотрел на нее с явным уважением. Неужели потому, что она нашлась с ответом? — удивилась Алекса. Или потому, что попала в точку? Вид у него был задумчивый. — Конечно, в том, что ты сказала, что-то есть, — ворчливо согласился он.

— Это было просто предположение.

Он встал и потянулся, затем принялся неустанно расхаживать взад-вперед.

— Мне следовало бы чаще спрашивать твое мнение. Ты умеешь разглядеть суть, в отличие от моих юристов, будь они прокляты. Вот в чем недостаток постоянного одиночества. Не с кем даже обсудить свои замыслы. И начинаешь прокручивать и прокручивать их в голове, вместо того, чтобы что-то сделать. И откладываешь, а потом снова откладываешь. Все, хватит! Отныне я чувствую себя новым человеком!

— Мне и старый достаточно нравился.

— Новый понравится больше, я тебе обещаю. — Он остановился и взглянул на модель. — Полагаю, мы сможем превратить эту комнату в рабочий офис.

— Офис?

— Мы будем работать, ты и я. Если захочешь.

— Конечно, я захочу, но что мы будем делать?

Он рассмеялся, более счастливо, чем она когда-либо слышала раньше.

— Для начала мы должны заложить фундамент музея. Затем нам нужно решить, как использовать состояние — изменить проявление филантропии в духе восьмидесятых годов, чтобы она действительно отвечала нуждам людей, а не просто вбухивать миллионы долларов туда, где их и без того слишком много… — Он нагнулся и поднял ее на ноги. — Предстоит сделать очень много, но вместе мы сможем. Ты сомневаешься?

— Конечно, нет, — сказала она, и не солгала — его энтузиазм был не только заразителен, но и заставлял его также казаться намного моложе.

— Нам нужно встряхнуться. — Затем он передумал и обнял ее. — Нет, мы отпразднуем это по-другому. — Он увлек ее на софу и стал раздевать. До этого они всегда занимались любовью в постели и раздевались сами, и, по правде говоря, секс в иных местах, помимо спальни, никогда не привлекая ее, заставляя испытывать лишь неловкость.

Она сбросила туфли и стянула колготки, пока он расстегивал пуговицы ее блузки. В этой внезапной вспышке его желания было нечто столь спонтанное и естественное, что она была увлечена, как никогда раньше. Она не думала ни об его возрасте, ни о неудобствах софы, ни о том, что они не полностью раздеты. Она обняла его так крепко, как могла, он овладел ею стремительно, без свойственных ему медленных, нежных приготовлений, и она услышала, как он хрипло шепчет ей на ухо:

— О Господи, я люблю тебя!

Ей хотелось сказать, как сильно она любит его, но слова не приходили, словно высказанные вслух, они стали бы неправдой.

Она чувствовала себя любимой, защищенной, необходимой, как когда-то, очень давно, в детстве, с отцом… Она протянула руку и постучала по дереву. Уж ей ли не знать, как опасно думать, что ты необходима. И как быстро все может измениться.

Она изгнала эту мысль мощными усилиями воли и прижалась к Артуру Баннермэну так крепко, словно от этого зависела ее жизнь.

Глава шестая

— Тебе следовало бы носить шляпу, — сказала она, когда он двигался по авеню Америкас в своей обычной быстрой манере.

— Ненавижу чертовы шляпы. От них лысеешь.

— У тебя, кажется, нет этой проблемы.

— Может, потому и нет.

Моросил холодный, легкий дождь. Он шел сквозь него, словно совершал прогулку по собственным владениям, не замечая panhandler, толпы уличных торговцев, и, несомненно, шума. Мимо прошли двое старых евреев-хасидов, с окладистыми бородами, в черных шляпах, глубоко погруженных в беседу, и он склонил перед ними голову, вероятно, решив, что это раввины. Они чинно поклонились в ответ.

Ни один квартиросъемщик в квартале между Пятой и Шестой авеню с востока и запада, и 46-й улицы с севера и юга представления не имел, что Артур Баннермэн — здешний землевладелец и что его глубочайшим желанием было снести квартал до основания.

Общая неустроенность и скученность, казалось, вдохновляли Баннермэна, словно он был неофициальным мэром городка, состоящего из магазинов старьевщиков, где из года в год висели объявления о банкротстве, лавок с порнографическими журналами и мрачных этнических ресторанчиков.

— Нельзя придумать лучшего расположения, — сказал он, остановившись перед пустым подъездом, где какой-то пьяница или наркоман вытянулся на ложе из пустых картонных коробок.

— Для музея? Не вижу здесь ничего хорошего. — У нее промокли ноги, она проголодалась и не разделяла восхищения Баннермэна прогулкой.

— Дорогая девочка! Напряги воображение! Как ты думаешь, что было к северу отсюда, прежде чем Джон-младший выстроил там Рокфеллеровский центр?

— Понятия не имею.

— Трущобы! — возгремел он. — Грязные мебелирашки, бордели худшего пошиба, задворки Адской Кухни, проще говоря. Люди говорили, что Джон сошел с ума, а теперь посмотри.

Через два квартала к северу башни Рокфеллеровского центра возвышались в тумане, словно не имели ничего общего с жалким жизненным миром у их подножия.

— Но как ты собираешься поступить с тем, что здесь есть?

Баннермэн удивленно взглянул на нее.

— Уничтожить, шаг за шагом. Отказываешь людям в аренде, переселяешь их, и так далее. Это длительный процесс, но необходимый, понимаешь? Нужно с чего-то начинать, или ничего никогда не построишь.

— А ты когда-нибудь начинал?

— Признаться, да. Много лет назад. Про это пронюхал Эммет и устроил стачку квартиросъемщиков, даже сидячую, или как она там еще к черту, у них называется, — прямо в вестибюле моего дома. Матери приходилось прокладывать путь через демонстрантов! — Он расхохотался так громко, что люди останавливались и оглядывались на них. — Конечно, в те времена это было вовсе не забавно, — добавил он. — Этот эпизод, помимо прочего, Роберт тоже использовал против меня. И отчасти это сработало. — Он остановился перед витриной магазинчика, торговавшего видеокассетами «для взрослых». — Когда же это слово «взрослый» стало обозначать «непристойный»? — спросил он. — Как раз здесь, если я правильно помню план, должен быть вход в парк скульптур. Не понимаю, что можно возразить против такого улучшения, но предвижу, что некоторые люди захотят возразить.

— Включая Эммета?

— Возможно. Хотя, насколько я знаю, внимание Эммета сейчас поглощено Южной Африкой. Сколько времени?

Она взглянула на часы.

— Час тридцать. А что?

— Мы кое с кем встретимся. — Он бегло улыбнулся ей — даже Артур Баннермэн не был свободен от маленьких слабостей, что-то держа в секрете.

— Здесь? — Она оглядела улицу. В поле зрения, казалось, не было никого, кто мог бы знать Артура, и никакого подходящего места для встречи: дешевый бразильский ресторан, игрушечная лавка, огороженная площадка, служившая штаб-квартирой ораве чернокожих подростков-мотоциклистов…

Дальше по улице был припаркован автомобиль Артура. Джек на прогулках всегда следовал за Баннермэном на почтительном расстоянии, никогда не упуская его из виду. Алекса понятия не имела, распорядился ли так Баннермэн, или Джек просто считал своим долгом приглядывать за хозяином. Артур, казалось, не замечал, что за ним следует машина — ему ненавистно было малейшее предположение, что он может чего-то опасаться от людей, что в корне отличало его от молодых нуворишей, окружавших себя охранными системами, телохранителями и сторожевыми псами. Рядом с автомобилем Баннермэна притормозил длинный лимузин и мигнул фарами. Артур взял Алексу под руку и направился к нему. Оттуда выбрался шофер в униформе и распахнул переднюю дверь. В салоне было темно из-за толстых светонепроницаемых стекол, но даже так сразу стало ясно, что автомобиль принадлежит человеку, чьи представления о богатстве весьма отличны от взглядов Артура Баннермэна. Здесь были телевизор и видеомагнитофон, несколько телефонов, под завязку набитый бар. В воздухе витал запах дорогой кожи и моднейшего мужского одеколона.

На заднем сиденье восседал высокий молодой человек в безупречном темном костюме. Она сразу узнала его, что не потребовало от нее больших усилий, так как на прошлой неделе он появился на обложке журнала «Нью-Йорк», на этой — на обложке «Манхэттен Инк.», и кроме того, постоянно возникал во всех колонках сплетен. Это был Дэвид Рот, строитель с большой буквы, человек, творивший чудеса из камня и стали, для которого не существовало проекта, слишком обширного, слишком дорогого, слишком амбициозного, слишком яркого. Его дед скупал трущобы, его отец понастроил тысячи дешевых квартир, где, если не держать телевизор включенным всю ночь, можно услышать, как соседи занимаются любовью, но Рот специализировался на тех проектах, которые все считали невозможными, когда не вел светскую жизнь, заставлявшую говорить о нем как о ренессансном принце с бруклинским акцентом. На фотографиях он смотрелся лихо, но в аквариумном свете салона лицо его выглядело бледным, пухлым и весьма раздраженным. У него были толстые руки, на которых было слишком много перстней, тяжелые запонки и часы, стоившие целое состояние. Его взгляд выдавал, что он боится, будто стал жертвой какого-то изощренного розыгрыша.

Баннермэн закинул ногу на ногу и преспокойно откинулся назад, словно был в собственном автомобиле, пока Алекса усаживалась напротив обоих мужчин.

— Чертовски хорошая машина, — сказал Баннермэн. — И телевизор в ней тоже есть. Что-то еще новенького придумают?

— Я провожу здесь много времени, — заметил Рот.

— Ну, конечно, друг мой. Я бы тоже проводил, если бы у меня была такая прекрасная машина. Как поживает ваш отец?

— Велел передать вам наилучшие пожелания.

Баннермэн зашелся смехом.

— Я думаю! Мне говорили, что у него плохо со здоровьем. Сожалею, если это правда.

Рот пожал плечами.

— У него было два сердечных приступа. Четырехсторонний паралич. Сейчас он прикован к креслу. Мать увезла его во Флориду, с круглосуточной сиделкой и тому подобным. Если хотите знать правду, он выжил из своего долбаного ума.

— Что с его рассудком?

— Приходит и уходит. В иные дни он остер как бритва. В другие…

Рот снова пожал плечами. В его голосе не было ни сожаления, ни симпатии. Его отец прежде был крупным игроком, а теперь — нет, вот и все, что он, казалось, хотел выразить. Говорить об этом было бы пустой тратой времени.

— Я не предполагаю, что он когда-либо простит меня за то, что я выжил его из этого квартала.

— Да, вы не из его любимцев. Еще меньше ему понравилось, что вы ничего здесь не предприняли. Он ненавидит потери.

— Так же, как я. Кстати, а это моя… хм… сотрудница, мисс Александра Уолден. Александра — Дэвид Рот.

Она поздоровалась. Рот бросил на нее безразличный взгляд. Светло-серые глаза смотрели сквозь нее. Личная жизнь Артура Баннермэна для Рота интереса не представляла. Он был здесь, чтоб послушать о деле, а не любоваться на хорошенькую девушку.

— И как бы вы сейчас оценили этот товар?

Рот не выказал любопытства. Его пухлое лицо ничего не выражало, хотя взгляд быстро метнулся к затененному окну, словно бы для того, чтобы убедиться, что он и Артур Баннермэн имеют в виду один и тот же квартал.

— Кто знает? — спокойно сказал он. — Пока что это помойка. Рента, возможно, даже не покрывает траханых налогов, да вы еще задницу надорвете, чтобы собрать ее.

Алекса сообразила, что никогда не слышала, чтобы Артур употреблял непристойности или чтоб кто-то произносил их в его присутствии. Однако он рассмеялся.

— Я не мог бы выразиться лучше. Но цены за последние пять лет скакнули до небес. Особенно на квартал посреди Манхэттэна, рукой подать до Рокфеллеровского центра. Не могу припомнить все предложения, которые я отверг. Японцы, арабы, нефтяные магнаты. Просто удивительно.

— Но их, безусловно, было бы гораздо больше, если б вы владели целым кварталом. А вы не владеете.

— Ваш отец говорил так же. Я предложил ему продать свою часть.

— А он, если я правильно помню, предложил выкупить вашу. Роберт был целиком за продажу.

— Роберт не имел на это прав.

— Он вел себя так, будто имел.

— Не имел тогда, и не имеет сейчас.

Рот устало вздохнул.

— Ничего не могу возразить, мистер Баннермэн, но я могу подождать. У меня уйма других площадей для застройки.

— Разумеется. Но нет таких, как эта.

— Ну и что? Я здесь ничего не могу строить, да и вы тоже.

— Мы можем строить оба, Рот.

Глаза Рота расширились.

— Вы не застройщик, — заявил он. — Вы что, отказываетесь от музея?

— Нет. Но здесь достаточно места для нас обоих. Вы можете построить здесь, что хотите — гостиницу или офис, меня это нисколько не беспокоит, лишь бы стиль был соблюден, чтоб это была не одна из ваших проклятых коробок для обуви. А я построю свой музей.

Алекса изучала лицо Рота. И гадала, играет ли он в покер. Он мог бы прекрасно преуспеть в игре, подумала она, но понимала, что ни одна карточная игра не способна взволновать его, как предложение, влекущее за собой славу и вложение капитала на сотни миллионов долларов.

— Я не люблю работать в партнерстве, — сказал он.

— Я тоже. Но это не партнерство, Рот. Вы получаете то, что хотите вы, я — то, что хочу я.

— Я предпочитаю иметь дело с голодными людьми, мистер Баннермэн. Вас никак не назовешь голодным.

— Это верно, Рот, но, с другой стороны, я — старый человек, который спешит. В принципе, это одно и то же.

Рот кивнул, признавая правоту собеседника.

— Могут возникнуть проблемы, — заметил он. — Может быть, на уровне города. На уровне штата — безусловно.

— Я об этом позабочусь. Просто поговорю с нужными людьми.

— Догадываюсь, что для вас это не проблема, — обиженно сказал Рот. — Мне следовало бы родиться Баннермэном.

— Это не так уж приятно, как вам кажется. И вы достаточно хороши на своем месте. Между прочим, как вы теперь собираетесь вести дела с банками?

— Ненавижу траханых банкиров.

— Мой дорогой мальчик, а кто их любит? Но я слышал, что там, где замешаны вы, они становятся осторожны.

— Возможно. Говорят, что я зарвался. — Он рассмеялся, но без всякого намека на юмор. — Они скорее ссудят деньги Бразилии или Польше, чтобы их там спустили в унитаз.

Баннермэн пожал плечами. Сказанное вполне совпадало с его точкой зрения.

— Да, это похоже на них. Однако я могу переговорить со своим кузеном Мейкписом Баннермэном. Или с Дэвидом Рокфеллером. Посмотрим, не удастся ли мне их убедить сделать для вас послабление.

— Это не повредит. Что я должен сделать взамен?

— Во-первых, сохранять тайну. Во-вторых, начать расчищать место — весь квартал. Мое имя не должно упоминаться.

Рот скривился.

— Следует ждать пикетов и маршей протеста?

— Точно.

Минуту или две Рот посидел молча. Наконец произнес:

— Мы заключили сделку.

Баннермэн кивнул, открыл дверь и помог Алексе выйти. Руки Роту он не пожал. Дверца захлопнулась за ним, и, когда они подошли к автомобилю Баннермэна, лимузин Рота уже исчез в потоке машин, словно его никогда и не было.

— Он даже не заговорил со мной, — сказала Алекса.

— Да, но зачем ему? Мысли Рота поглощены деньгами. Он, вероятно, считает, что не стоит отвлекаться. Уверен, он все еще удивляется, зачем я тебя привел.

— Так же, как я.

— Это лучший способ обучения. Поверь мне, ты ничему не научишься, копаясь в бумагах. Бизнес — это плоть и кровь, а не бумага. Что ты думаешь о мистере Роте?

— Пока не определилась. Тебе, кажется, он нравится.

— Он и вполовину не стоит своего отца. А также жаден и беспринципен. Но я ему верю.

— Почему?

— Потому что он жаден и беспринципен. Я предложил ему полковрижки, а это больше, чем он ожидал получить. Он мог бы получить со временем от Роберта всю коврижку целиком, или он так считает, но как только он увидел меня с тобой, он, должно быть, засомневался, как скоро это произойдет. Его отец примерно мой ровесник. Он, вероятно, ожидал, что я буду в том же состоянии — а взамен обнаруживает, что я здоров, бодр и не расстаюсь с привлекательной молодой женщиной. Рот знает, что время — деньги. Он не захочет ждать еще пять лет, или десять. Теперь, когда он знает, что я не стою одной ногой в могиле, мы, как видишь, сумели прекрасно договориться. Кроме того, он масштабно мыслит. Мне это нравится в людях.

Ей следовало бы обидеться за то, что ее использовали в качестве манекена, но вместо этого она испытала невольное восхищение хитроумием Артура. И спросила себя, так ли умен Роберт.

— Артур, — спросила она, — что случилось между тобой и Робертом? Ведь здесь есть нечто большее, чем его желание завладеть состоянием, правда?

— Джек, — сказал он. — Останови машину. Мы немного пройдем пешком.

Они вышли на углу Шестой авеню и 53-й улицы. Он взял ее под руку, словно они были обычной парой на прогулке. Он всегда казался счастливей, когда был в движении, и, предоставленный себе, мог бы гулять часами, даже в самую отвратительную погоду.

— Я доверяю Джеку, но не стоит перегружать его секретами. — Он немного замедлил шаг, примеряясь к ее походке. — Я не могу сказать тебе, что сделал Роберт — это тайна, которую я обещал хранить до могилы. Двадцать лет я пытался простить его — и себя тоже, потому что разделяю его вину, но безуспешно. Однако я твердо уверен: Роберт уничтожит все, что бы я ни сделал, если только я не устрою так, чтобы это было невозможно.

— И это причина сделки с Ротом?

— Конечно.

— Музей действительно столько значит для тебя?

— Он многое значит, но, конечно, в перспективе, и дело не только в нем. Я ни перед кем не имею никаких моральных обязательств строить новый музей и по большому счету мне наплевать, пойдет ли туда народ, не говоря уж о том, понравятся ли ему картины. Просто я всегда хотел это сделать, и собираюсь сделать, вот и все. Это не так серьезно в итоге, как контроль над состоянием, или сохранение независимости Фонда Баннермэна. Главное — гарантировать, чтоб Роберту не было позволено превратить в руины то, что построили мои отец и дед.

Она сжала его руку. Его пальцы закоченели — несомненно, он относился к перчаткам так же, как к шляпам. Становилось холоднее, туман превращался в настоящий дождь, но он, казалось, этого не замечал.

— Мне не нравится, когда ты говоришь об этом, Артур. Так, словно ты готовишься умереть.

— Мне давно пора было сделать некоторые вещи, и я довольно их откладывал, вот и все. Я не собираюсь умирать раньше, чем закончу с ними. Благодаря тебе.

— Я рада, — сказала она, слегка поспешно. — Послушай, я знаю, что семья и состояние никоим образом меня не касаются. Но мне не по себе, когда я вижу, что ты тратишь так много времени, думая о том, что случится после твоей смерти. Я не дура, но мне кажется, что это несколько… опасно.

— Опасно? — его голос был ледяным.

— Ну, вредно. Не думаю, что это для тебя хорошо.

— Что дает тебе право читать мне лекции о том, что для меня хорошо?

— Может быть то, что я о тебе забочусь. Ведь не заметно, чтоб о тебе беспокоился кто-то еще? Честно говоря, создается впечатление, что на твое здоровье всем наплевать, включая твою семью. Иногда мне кажется, что и тебе тоже. Ты ходишь без шляпы под проливным дождем, ты изводишь себя мыслями о деньгах, которые оставишь своим детям, тогда как они даже не потрудились прислать тебе открытку на день рождения, ты двигаешь тяжелые предметы, пока у тебя кровь не приливает к голове… Когда ты в последний раз показывался врачу?

— Врачи — идиоты, — фыркнул он, выпятив подбородок.

— Так ли? Или тебе просто не хочется услышать то, что они могут сказать?

— Я не желаю обсуждать вопрос о своем здоровье ни с врачами, ни с тобой!

Она с трудом сдержала гнев. Если бы он был ее ровесником, она дала бы волю своему характеру, или просто ушла.

— Артур, — сказала она с большим терпением, чем ощущала. — Я беспокоюсь, только и всего. Расслабься и получай удовольствие. Почему бы нет? Не каждому так везет, чтобы о нем беспокоились.

Он посмотрел куда-то вдаль, потом вздохнул.

— Верно подмечено. Прости меня. Я к этому не привык. Однако позволь мне тебя успокоить. Как ни презираю я докторов, мое здоровье превосходно. Что касается отдыха, я искуплю свою вину — при более подходящих обстоятельствах. Возможно, и впрямь небезопасно перегружаться мыслями о том, что случится после моей смерти, но у меня нет выбора. Если бы я доверял Роберту, то посмел бы убедить себя сказать — ну и черт с ним, пусть он разбирается с делами после моих похорон, почему бы нет? Но я ему не доверяю, вот в чем вопрос.

Он остановился у витрины магазина, струи дождя стекали по его лицу.

— Моя проклятая семья, — вздохнул он. — Конечно, мне не следует говорить так, поскольку ты теперь практически к ней принадлежишь.

— Вовсе нет.

— Ну, не совсем. Проблема в том, что ты наполовину внутри и наполовину снаружи.

— Я наполовину внутри?

— Так я считаю, — твердо сказал он. — Если только ты не собираешься упаковать чемоданы и уйти.

— Я еще даже не вошла.

— Можно считать, что вошла. Или почти.

— Артур, если ты собираешься представить меня своим родным, то я еще не готова.

— Они, вероятно, тоже не готовы. Но в конце концов — ладно, посмотрим. Мне следовало бы показать тебе Кайаву. Прошло много времени с тех пор, как я сам там был последний раз.

— Мне бы хотелось посмотреть на нее, но, Артур, я не могу себе представить, чтоб твоя мать стала расстилать передо мной ковровую дорожку.

Он рассмеялся.

— Ты чертовски права. Проклятье! Знаешь, хотел бы я иметь такую семью, как у тебя. Держу пари, что твой отец не стал бы разбираться с подобной ситуацией больше одной минуты.

— Да, это трудно представить.

— Конечно, — сердито сказал он. — Невозможно представить. Уверен, его дети ходили по струнке. Я знаю фермерские семьи, несколько их еще живет возле Кайавы, слава Богу. «Жалеешь розгу — испортишь младенца». Бьюсь об заклад, ты всегда слушалась в детстве своего отца.

— Да, тускло ответила она. Кстати, это была правда. Она потянулась и коснулась его руки, что заставило его дернуться, как от легкого удара электричеством. Он все еще нервничал из-за небольших проявлений интимности на публике, хотя теперь и меньше. — Да, — продолжала она. — Я всегда делала то, что он велел, пока не выросла.

Его рука была холодной и мокрой. Ей хотелось увести его в машину. На миг у нее мелькнула мысль, что сейчас — самое время рассказать ему правду о своей семье и о том, какие бывают последствия, когда ты делаешь все, что тебе велено. Но у нее не хватило храбрости — не здесь, а может, и нигде.

Иногда по ночам, когда они вместе лежали в постели, она чувствовала, что соскальзывает на грань откровенности, но он тогда, как правило, уже начинал засыпать, а она вовсе не жаждала разбивать создавшийся настрой.

Не было ни подходящего времени, ни подходящего места, и возможно, никогда не будет. Она решила — пусть все остается как есть. Пусть он завидует ее семье. Он хочет увидеть то, что от нее осталось не больше, чем она — быть представленной его родным. И лучше им обоим придерживаться этого пути.

— О, даже Роберт в детстве был вполне послушным, — сказал он, покачивая головой. — Это не в счет. — Затем он улыбнулся. — Опять я за свое. Обещаю до конца дня больше не говорить о своей семье.

Дождь уже хлестал вовсю. День был мрачный, гнетущий. Даже Артур был сыт им по горло. Они сели в машину, хотя до офиса Саймона оставалось всего несколько кварталов. Она заставила себя сосредоточиться на мыслях о работе, и с удивлением обнаружила, что в нетерпении смотрит вперед, желая скорее вернуться. В некоторых отношениях Артур был наименее требовательным из мужчин, но когда она была с ним, то замечала, что ведет себя в точности как покорная своему долгу дочь. И хотя она не то чтобы обижалась на это — в конце концов, это была ее вина, не его, — ей это вовсе не нравилось.

— Встретимся вечером, — сказал он. Это не был вопрос. У нее колыхнулось желание ответить «нет», просто чтобы посмотреть, что воспоследует, но, по правде говоря, у нее не было на вечер никаких планов, и какой смысл сидеть дома с банкой плавленного сыра и стопкой журналов только для того, чтобы преподать ему урок? За последние несколько месяцев его планы стали ее планами — она привыкла строить их в соответствии с его расписанием. Наверное, подумала она, это и означает — быть любовницей, как ни раздражало ее это определение Саймона.

Она поцеловала его и выскочила на мокрый тротуар, прежде чем Джек успел выйти и открыть перед ней дверь. Хоть раз, говорила она себе, она обязана сказать «нет», но когда она обернулась у подъезда, чтобы помахать на прощанье, и увидела, как он смотрит на нее, одиноко сгорбившись на переднем сиденье машины, выглядя внезапно усталым и сильно постаревшим, она поняла, что не решится. Он нуждался в ней и доверял ей. Немногие были способны на это, кроме отца.

Она старалась не думать, куда это ее завело.

— Вон он идет, — прошептал Саймон. — Барышников от ресторанных застолий.

В его голосе слышался оттенок зависти, пока он наблюдал за сэром Лео Голдлюстом, движущемся по гриль-залу «Времен года» подобно кораблю на всех парусах. Сэр Лео пересек зал, дабы выразить уважение Филипу Джонсону, остановился у стола Крэнстона Хорнблауэра, склонив шею в знак глубочайшего почтения перед великим коллекционером и покровителем искусства, прошел, нагнувшись, вдоль ряда банкеток, целуя руки дамам и пожимая мужчинам, словно выставлялся в президенты какой-нибудь центрально-европейской страны, затем прошествовал по центральному проходу, рассыпая пригоршни свежайших лондонских сплетен будто раздавая детям на Хэллоуин конфеты, сделал пируэт и наконец причалил к столику Саймона, хотя на мгновение казалось, что он собирается пройти мимо, или просто задержался, чтобы бросить несколько слов, перед тем, как продолжать шествие. Вместо этого он набрал полную грудь воздуха и плюхнулся на банкетку рядом с Алексой, отчего сиденье сразу прогнулось на несколько дюймов.

— Как прекрасно видеть стольких друзей, — заявил он, промокая лицо шелковым носовым платком.

— Я не знал, что Филип Джонсон — ваш друг, — сказал Саймон.

— Он не близкий друг, — вывернулся сэр Лео, — но вполне естественно выразить ему уважение.

Алекса догадалась, что Голдлюст, возможно, даже не знаком с Филипом Джонсоном. Он просто узнал знаменитого архитектора, и нахально прервал его ленч.

Ей никогда не надоедало наблюдать Лео Голдлюста за работой. Он был похож на директора круиза, поставившего целью превратить в сенсацию даже самое мелкое происшествие, а самого себя поставить в центр внимания. Годами Голдлюст был проводником Саймона по извилистому лабиринту европейского искусства — за приличную ежегодную оплату, конечно, плюс проценты с каждой заключенной сделки — условия, которые, сильно подозревала Алекса, Голдлюст заключил с большинством конкурентов Саймона. Знания его были бесценны, поэтому Саймон, как правило, избегавший ленчей, поскольку редко выбирался из постели раньше двенадцати как минимум, настоял на том, чтобы пригласить Голдлюста в ресторан. Алексу он привел с собой потому, что Голдлюст любил привлекательных женщин, или, во всяком случае, любил, чтоб его видели в их обществе. Возможно, тот предпочел бы знаменитость или жену какого-нибудь богача, но он принадлежал к поколению, которое привыкло брать то, что дают, и от этого исходить.

Он поцеловал ей руку, похвалил ее наряд, сделал краткий обзор последних парижских коллекций, с обязательным отступлением по части финансовой выгоды и направления идей ведущих кутюрье, которые все, естественно, были его «дражайшими, близкими друзьями», галопом изложил пару историй, сколько миссис Аньелли потратила на Баленсиагу, и что виконтесса де Рибье («милая Франсуаза») говорила Иву Сен-Лорану, и, сказав несколько комплиментов Алексе, перешел сразу к делу. Нужно отдать ему должное — попади он за соседний стол, где сидел кардинал О’Коннор, и он бы, возможно, точно так же свободно болтал о коллегии кардиналов. Когда доходило до разговоров, он был как бродячий торговец, у которого для каждого ребенка есть своя игрушка.

— В последнее время вы много покупаете. — Он произносил «бного».

Саймон пожал плечами.

— Спрос растет.

— Кто-то поднимает спрос.

— Арабы. Нью-Йоркская арбитражная группа. Да мало ли кто. Новые деньги всегда означают новых коллекционеров.

— Арабы, мой мальчик, покупают картины импрессионистов и прячут их, потому что их религия запрещает изобразительное искусство. Если поедешь в Эр-Рияд, тебя как-нибудь отзовут в сторонку и покажут своего тайного Гогена, точно также, как викторианский хозяин показал бы в своей библиотеке тайный кабинет с порнографией. Не представляю, чтоб они стали коллекционировать современную живопись. Большие «ню» — вот что им нравится.

Он улыбнулся и замахал рукой высокому человеку, который прошел мимо без малейших признаков узнавания.

— Мой старый друг Джон Фейрчайлд, — заявил Голдлюст. — Я должен подойти к нему, пока я здесь, иначе он никогда меня не простит.

Он перенес внимание на меню и приступил к заказу. Голдлюст был посвящен в рыцари королевой, для которой определял подделки в королевских собраниях картин, но титул не избавил его от привычки стремиться пообедать за чужой счет.

— И, поскольку мы коснулись этого предмета, мой мальчик, — пробормотал он, изучив список вин через монокль в золотой оправе и заказав на неправильном французском дорогостоящий кларет, — я все же думаю, что существует акула, которая заглатывает мелкую рыбешку, — продолжал он. — Кто-то заплатил четверть миллиона фунтов — не долларов, заметьте себе! — за триптих Венэйбла Форда. Три огромных панели, друзья мои, просто заляпанные краской, и все.

— Музейная вещь, — веско обронил Саймон с задумчивым выражением лица. Алекса не сомневалась, что он никогда не слышал ни о картине, ни, само собой, о художнике. Обычно она готовила для него информацию, так что он всегда мог проявить достаточно знаний, но в данном случае он был захвачен врасплох.

Голдлюст впился в булочку как человек, сорвавшийся с голодной диеты, и цапнул своими толстыми пальцами другую.

— Интересно, что ты это сказал. Мне следовало догадаться самому. Конечно, из-за размеров, а не качества, если это слово применимо к такой мазне. Где еще можно повесить такую вещь, кроме музея?

— У множества людей большие дома, — сказала Алекса. Она прекрасно знала, кто купил картину — ее цветная фотография лежала на столе Артура Баннермэна, и Алекса не преминула прокомментировать, какой нелепой ее считает, к его раздражению.

— Анонимный покупатель, — произнес Голдлюст. — Множество вещей приобретается сейчас «анонимным покупателем», и все они, в конце концов, похоже, находят пристанище где-то в Нью-Йорке. Думаю, вы двое способны дать ключ к его личности. — Темные глаза не отрывались от Алексы.

— Ходят разные слухи, — не моргнув, сказала она, с трудом удержавшись, чтобы не покраснеть. Тайны хранить она умела хорошо, а вот лгать — плохо. Молчание казалось наилучшим выходом, поэтому она покачала головой.

— Слухам — грош цена, — вмешался Саймон.

— Только не в мире искусства — там они стоят миллионы. Вот возьми, к примеру, человека, который хочет построить новый музей. Что ему нужно в первую очередь?

— Много денег, — предположила Алекса.

Голдлюст осклабился, дабы показать, что у него тоже есть чувство юмора.

— Ему нужен советчик. Кто-то, прекрасно знакомый с миром искусства. Кто-то, скажем так, не только способный заложить основы уникальной коллекции, но, в конце концов, управлять ею. Конечно, такие люди на улице не валяются. — Он подозвал официанта. — Побольше хлеба и масла. Я не могу есть устриц без хлеба с маслом… Такой человек также должен быть космополитом. — Он дал Алексе как следует оценить его самоуничижительную улыбку. — Знакомым со многими культурами. Гражданином мира.

— Человека с такими качествами найти не просто.

Голдлюст тщательно вытер губы, затем салфеткой промокнул лоб.

— Совсем не просто, — согласился он. — С подобной задачей мог бы справиться я сам, но в моем возрасте, с моей загруженностью… — Он скромно вздохнул. — Эта должность должна очень хорошо оплачиваться, чтобы удовлетворить меня. Но, конечно, в конце концов возможность сделать вклад в культуру — это главное. Искусство ведь не просто коммерция, правда? Конечно, при определенных обстоятельствах я мог бы принести себя в жертву, если б на меня достаточно жестко надавили.

— С чего вы взяли, что мы можем помочь? — спросил Саймон. — Мы-то не строим музей, в конце концов.

Голдлюст изучал поставленную перед ним тарелку с пристальностью истинно голодного человека: утка, картофельные оладьи, артишоки по-иерусалимски. Он сделал глоток вина и прикрыл глаза, словно в молитвенном экстазе. Когда его посвятили в рыцари, в артистическом мире некоторые острили, что девизом на щите сэра Лео должно быть «Лучше поздно, чем никогда», но его подлинный талант заключался не в том, чтобы делать деньги, а чтобы жить за счет других. Ел он быстро, словно опасался, что тарелку у него в любой момент могут отобрать.

— Новый музей, — сказал он с набитым ртом. — Если вдуматься, это исключительно амбициозное предприятие. Сколько всего их было? Я имею в виду — серьезных, имеющих шанс выстоять как ведущие культурные институты? Центр Помпиду, конечно, но это было осуществлено французским правительством — попытка сделать неофициальную культуру официальной. Музей Гуггенхейма? Но это было почти тридцать лет назад. Музей Нортона Саймона? — Он пожал плечами. — Очень мило, но не вполне серьезно, и в любом случае — он на Западном побережье, туристический аттракцион, Диснейленд искусств. Серьезный музей должен иметь цель, он не может быть просто супермаркетом с картинами, с парком скульптур вместо парковочной стоянки, иначе стоит ли утруждаться. И он должен находиться в огромном метрополисе, ибо это стимулирует творчество. Требуется человек с необычайной проницательностью, дабы создать нечто, способное выстоять десятилетия, возможно, века, и дать ему способность расти и изменяться.

Он вычистил тарелку корочкой хлеба и нервно оглянулся на десертный поднос в дальнем конце зала, чтобы убедиться, что он еще там.

— Не многие богачи обладают таким качеством. Возьмем, скажем, Артура Баннермэна. Обладает ли он таким даром? Иные говорят, что да. А вы как думаете?

— Представления не имею, — сказал Саймон.

Сэр Лео наградил его иронической улыбкой, намекающей, что представления Саймона, даже если бы они у него и были, его не интересуют.

— Я спрашиваю вас, милая девушка, — сказал он, похлопав Алексу по руке.

— Меня? А мне откуда знать? Я встречалась с ним всего пару раз.

— Вот как? А, шоколадные пирожные, да, mit Shlag, natürlich[29], и кофе эспрессо, спасибо. Возможно, бренди. Хенесси Пять Звездочек вполне подойдет, я думаю. Возвращаюсь к Артуру Баннермэну. Ходят слухи, что его видели в городе с очень красивой молодой женщиной. И он, как я слышал, танцевал с вами на балу в Метрополитен-музее.

— Это никого, кроме меня, не касается, сэр Лео, — твердо сказала она. — Я едва его знаю.

— Конечно, дорогая. И я отнюдь не собираюсь на вас давить. Уверяю вас. Возможно, эти слухи неверны. Возможно, его видели с другой девушкой, или даже несколькими девушками… Действительно, с чего бы такому богатому человеку, как Баннермэн, знаться только с одной девушкой? Однако, если бы вы вдруг достаточно хорошо его знали, вы могли бы замолвить за меня словечко, вот и все. Позвольте мне быть откровенным до конца — не вижу смысла в ложной скромности — я — самый подходящий человек для этой работы.

— А я буду последней, кого он спросит, — сказала она.

— Что ж, кто не рискует, тот не выигрывает, верно? — Голдлюст откинулся и радостно обозрел зал. — На следующей неделе я уезжаю, — сообщил он.

— Обратно в Лондон? — спросил Саймон с нотой облегчения в голосе.

— Увы, не в Лондон. Боюсь, что в Каракас. Именно.

— А что там в Каракасе? — спросила Алекса, пытаясь припомнить, столицей какой страны он является.

— Ну, во-первых, деньги. Венесуэла — член ОПЕК, не забывайте. Где нефть, там новые деньги, а где новые деньги, там люди, которые хотят приобрести картины, — Голдлюст заказал сигару и устроил небольшую церемонию, тщательно выбирая и зажигая ее. Он с удовольствием затянулся, его толстые пальцы с наманикюренными ногтями сжимали сигару с удивительным изяществом, но взгляд темных глаз был осторожен, словно у него все еще что-то было на уме. — Любопытная страна — Венесуэла, — сказал он, выпуская колечко дыма.

— Да? — заметила она. — Я мало о ней знаю.

— По странному совпадению, семья Баннермэнов имеет там много интересов, в основном, агрикультурных. К тому же сын Артура Баннермэна служит там послом.

Алекса кивнула, изображая вежливый интерес. Она гадала, к чему он клонит.

— Полагаю, я буду часто с ним видеться, — продолжал Голдлюст с многозначительной улыбкой. — Пан-Американский институт устраивает там выставку современного американского искусства. Государственный департамент этим озабочен, с тех пор как русские в прошлом году послали туда балет. Конечно, лучше балеты, чем ракеты, но это похоже на объявление культурной холодной войны. Посол Соединенных Штатов, естественно, будет почетным директором выставки, поэтому мне придется с ним обедать. Разумеется, мы с ним старые друзья. Я очень хорошо знаю его бывшую жену, прелестную Ванессу, не могу себе представить поездку в Париж, не повидавшись с ней…

— А какой он? — спросила Алекса, выказав значительно больше любопытства, чем намеревалась.

— Роберт? Обаятельный. Красивый. Волевой. По правде говоря, во многом похож на Ванессу — поэтому, полагаю, их брак и был обречен. Конечно, Роберт — жертва своей семьи… Это очень печально. Отец всегда ненавидел его, знаете ли, и сейчас ненавидит. Когда он запил после поражения на выборах и смерти жены — а Роберт может порассказать такие истории о поведении своего отца, что кровь леденеет в жилах, — Роберт пытался помочь старику и за все свои старания едва не лишился наследства. Ванесса всегда говорит, что это было все равно, что замужество в греческих традициях, поэтому она и связалась с Бэзилом Гуландрисом — ну, вы должны знать. Она считает, что когда дело касается Роберта, старик становится безумен как шляпник.

— А Роберт интересуется искусством, как его отец?

— Ни в коей мере. В случае с выставкой это просто «nobless oblige[30]». По иронии судьбы, это как раз тот жанр искусства, который Роберт ненавидит, потому что отец его коллекционирует. Именно намерение Артура Баннермэна построить музей послужило предлогом для шумной ссоры между ними несколько лет назад. Старику удалось победить, но симпатии публики были на стороне Роберта, да и большинства родственников тоже. Если Роберт узнает, что отец собирается предпринять новую попытку, представляю, как он рванется домой, чтоб это прекратить. Конечно, я не думаю, чтоб эти слухи уже достигли Каракаса, если только какая-нибудь «добрая» душа не потрудилась их передать…

Сэр Лео стряхнул полдюйма пепла с кончика сигары и пристально на нее уставился.

— Как глупо, что американцы запрещают у себя кубинские сигары. Вы же не препятствуете колумбийцам ввозить кокаин или японцам затоплять все дешевыми автомобилями? О венесуэльцах можно определенно сказать одно — они убежденные антикоммунисты, однако они не считают, что курение плохих сигар ослабляет Кастро. Что ж, это был прекрасный ленч, но я должен идти… — Сэр Лео встал с определенным трудом и помахал рукой с сигарой, как бы благословляя. — Я остановился в отеле «Карлайл», — понизив голос, сказал он, ухватив Алексу за руку и целуя ее. — Это на случай, если вам будет, что сообщить мне.

Затем он удалился, ринувшись, как на стометровке, в зал с бассейном, без сомнения, чтобы там исполнить свой ритуальный танец между столами — оставив им аромат сигары и мужского одеколона.

Саймон мрачно приказал подать счет.

— Думаю, тебе необходимо переговорить со своим другом Артуром Баннермэном тет-а-тет, — сказал он. — И чем скорее, тем лучше.

— Надеюсь, он не станет надо мной смеяться. — Ей было трудно воспринимать сэра Лео как серьезную угрозу.

Саймон посмотрел на стопку долларов на столе, вздохнул и добавил еще двадцать. Он отнюдь не мелочился, когда дело касалось его собственных удовольствий, но не любил платить за других.

— Не думаю, что он сочтет это забавным, — сказал он. — Вот увидишь.

— Проклятье! — сказал Артур Баннермэн. — Я думал, что мы были так осторожны! Повтори мне, что в точности сказал этот сукин сын Голдлюст.

Баннермэн нервно ходил взад-вперед перед камином, заложив руки за спину и нахмурив брови. Время от времени останавливался, чтобы высморкаться. С той самой их прогулки под дождем его мучила простуда, и он никак не мог ее преодолеть. Он выглядел усталым и выжатым как лимон, и сон, казалось, уже не помогал восстановить свойственной ему высокой энергии. Утомление было ему вообще мало присуще, но называть кого-то «сукиным сыном»! Она не могла не заметить, как он бледен, и уже подумывала о том, не сердится ли он на нее.

— Как, черт побери, получилось, что нас раскрыли? — спросил он.

— Артур, перестань ходить. Сядь, успокойся.

— Не указывай мне, что делать! А ты не думаешь, что это может быть Вольф? Я всегда считал, что было ошибкой все ему рассказывать. Не понимаю, почему ты на этом настояла…

— Если Саймон и умеет что-то делать хорошо, так это хранить тайны. Пожалуйста, Артур, сядь и постарайся расслабиться.

— Вечно ты заступаешься за своего друга Вольфа!

Она была удивлена его выпадом, и еще больше скрытым за ним раздражением, словно он внезапно ощутил себя стариком, подозрительным, неразумным, быстро выходящим из себя и обвиняющим других во всех своих напастях.

— Артур, — сказала она самым примирительным тоном, хоть это и далось ей нелегко, — Саймон именно друг, и ничего больше.

Его челюсть выпятилась.

— Но ведь не так давно он был больше, чем друг, так?

— Не думаю, что мое прошлое тебя касается, Артур. Мы не женаты. А если бы мы и были женаты, это было бы все равно не твое дело.

Баннермэн вздохнул.

— Да, мы не женаты, — медленно произнес он. — Ты совершенно права. — Он рухнул рядом с ней на софу и, устало опустив плечи, на миг прикрыл глаза. — Не знаю, что сегодня на меня нашло. Я вдруг ощутил свой возраст и то, что ему сопутствует — усталость, занудство, брюзгливость… Извини.

— Ты был у врача?

— Еще нет. Но пойду, уверяю тебя. Это все проклятая простуда, и больше ничего. Врач загонит меня в постель на день или два, и заставит выпить множество микстур. Мне не нужно тратить сотню долларов, чтобы это узнать.

— Иначе это может обойтись много дороже.

— У меня нет времени. И я не верю, что есть польза от того, чтобы позволить тебе с собой нянчиться. Никогда не верил. — Он положил руку ей на бедро, и даже сквозь ткань юбки она ощутила, что его ладонь неестественно горяча. — Правда в том, что твой рассказ о Голдлюсте несколько выбил меня из колеи. Рано или поздно кто-то должен был заметить нас и сложить два и два.

— Что случится, если он расскажет Роберту?

— Куча неприятностей.

— Почему бы просто не сказать Роберту, чтоб не лез не в свои дела, и посмотреть, что из этого выйдет?

— Ты его недооцениваешь. Никогда так не делай. Роберт хитер, коварен и безжалостен. Когда я выставлялся в президенты, то предоставил ему руководство центральными районами моей кампании. Он нанял банду кубинцев, бывших агентов ЦРУ и настоящих головорезов. А те, если угодно, работали вместе с целой компанией проституток с целью подставить делегатов Никсона и Рокфеллера.

Она хихикнула.

— Не вижу здесь ничего забавного, — с некоторой чопорностью сказал Баннермэн.

— Мне это показалось забавным. Конечно, я понимаю, что это была ошибка.

— Ошибка? Это было беззаконие. И рано или поздно вышло бы наружу. Что, разумеется, и случилось. Было бы совсем другое дело, если бы это сделал какой-нибудь зарвавшийся руководитель кампании вроде Холдемана или Эрлихмана. Но ответственность нес мой собственный сын. И чем больше я заявлял, что ничего об этом не знал, тем больше выглядел лжецом или идиотом. Я мог бы это пережить, такое случается с политиками, но как и во всех других интригах Роберта дело кончилось трагедией.

— Трагедией?

— Один из делегатов покончил с собой, когда узнал, что они записали его… хм… свидание. Бросившись с балкона своего номера, он утонул в бассейне.

Она почувствовала холодную дрожь.

— Это ужасно. Но Роберт не мог знать, что это произойдет.

— Но он мог бы и догадаться. Дело не в том, что он не представлял себе последствий — он слишком умен. Но его это не волновало. Уверен, что человеческая жизнь для него ничего не значит.

— А что ты сделал?

— Я прикрывал его участие, как мог. Мне стыдно признаться, но я всегда так поступал. Кубинцы всплыли снова, по иронии судьбы, работая уже на Никсона — их поймали на Уотергейтском деле. Мне следовало бы умыть руки, но я не мог вынести мысли, что мой сын будет опозорен в глазах всего мира.

Она обняла его. Если она что-то и узнала о нем, — так то, что он испытывал глубокую потребность в физических выражениях привязанности, но при том болезненно на них реагировал. Сначала она решила, что он не любит, чтобы до него дотрагивались, но потом поняла, что он просто не привык к этому, укрывшись в раковине своего достоинства. Как обычно, сначала он напрягся в ее объятиях, а потом расслабился.

— О черт, — пробормотал он. — Мне следовало понять, что все складывается слишком хорошо.

— Пожалуйста, не говори так.

— Это относится не к тебе. Я уверял себя, что обстоятельства изменились. И ошибся.

— Нет, они изменились. Для меня.

— И для меня, дорогая. Я имею в виду, что Роберт не изменился.

— Он, может быть, никогда не услышит о нас. Лео Голдлюст, вероятно, просто блефует. И действительно, что он может сказать? Что тебя видели в городе с молодой женщиной? Что ты все еще помышляешь о музее? Не думаю, чтобы хоть одно из этих известий могло бы потрясти Роберта.

— Ты не знаешь этого парня, — мрачно сказал Артур. — Я наконец изведал немного счастья, благодаря тебе, и не позволю Роберту помешать нам.

— Ты ведь, конечно, не собираешься заключать сделку с Лео Голдлюстом?

— Собираюсь.

Она была потрясена. Артур Баннермэн казался ей воплощением прямоты, человеком, не способным ни на какие нравственные компромиссы, другими совершаемые каждый день.

Он закашлялся, хватил ртом воздух, и закашлялся снова, на сей раз, казалось, он был уже не в силах остановиться. На миг она подумала, что он может подавиться, и начала судорожно колотить его по спине, пока он слабо не махнул ей рукой — хотя пытался ли он велеть ей перестать или бить сильнее, она не могла понять. Его лицо побагровело, став почти пурпурным, блуждающий взгляд глаз пугал, но затем, к счастью, дыхание стало медленно, с болезненными усилиями восстанавливаться. Хотела бы она теперь уметь оказывать первую помощь. Почему такие вещи всегда понимаешь слишком поздно? Баннермэн вытер лицо носовым платком из нагрудного кармана.

— Со мной все в порядке, — простонал он. — Прекрати меня бить.

— Я только старалась помочь. Ты уверен, что все в порядке?

— Я так сказал, разве нет? — он все еще дышал тяжело, со стоном и покашливанием, но естественный цвет лица уже понемногу восстанавливался. Он был вне себя. Он ненавидел подобные мелкие унижения жизни, и как-то признался ей, что на банкетах во время своей президентской кампании не ел ничего, кроме овощей и хлеба, потому что боялся подавиться цыплячьей косточкой или куском мяса перед сотнями людей и телевизионными камерами. — Стакан воды, пожалуйста, — слабым голосом попросил он.

Она встала и принесла ему воду.

— Ты ляжешь в постель, — твердо заявила она. — Немедленно!

— Ничего подобного.

— Немедленно, Артур. Я так сказала.

— Ну, ладно, — согласился он. — Только ради мира и спокойствия. — Он сделал вид, что просто подчиняется ее капризу, но она поняла, что на самом деле он испытывает облегчение. Он хотел лечь в постель и отдохнуть, но при условии, что все будет выглядеть так, будто он просто успокаивает ее, а не подчиняется собственной слабости. Он встал, неуверенной походкой прошел в спальню и со вздохом облегчения опустился в кровать.

— Может, тебе лучше раздеться? — спросила она, следуя за ним.

— Не обязательно. Я просто полежу несколько минут, переведу дыхание. Нам нужно пойти пообедать. Ты, должно быть, умираешь с голоду.

— Не умираю. Я даже не хочу есть. А ты останешься в постели. Раздевайся, или я сама буду раздевать тебя.

— Не будь смешна. Я не ребенок. Могу раздеться сам.

— Так сделай это. — Она никогда не говорила с ним так раньше, и, к ее удивлению, он ничуть не рассердился.

Он с усилием сел и стянул ботинок, не потрудившись даже расшнуровать его. Казалось, это заняло у него целую вечность. Она села рядом на постели и расшнуровала другой ботинок, не услышав в ответ никаких протестов, затем сняла с него пиджак. Его дыхание все еще было хриплым, и порой он даже сдерживал его, словно пытаясь предотвратить новый приступ кашля. Теперь он прекратил всякое сопротивление, но и не слишком помогал.

Она редко раздевала мужчин — обычно мужчины хотели раздевать ее, — и премудрости мужской одежды были ей незнакомы. Одно дело — помочь мужчине стянуть джинсы и свитер, и совсем другое — сражаться с туго завязанным галстуком, запонками, жилетом и подтяжками. Ее удивило количество пуговиц. Она-то всегда считала, что мужская одежда устроена разумнее женской, но борьба с застежками на рубашке Артура и жилете заставила ее изменить мнение на сей счет. Он со стоном поднял руки, чтобы она могла стянуть с него рубашку и майку, затем улегся, пока она стаскивала брюки. Она отвернула одеяло, помогла ему подвинуться, потом укрыла его.

— Сколько суеты из-за несчастной простуды, — сказал он, но явно неискренне. Он был вполне счастлив очутиться наконец в постели, смирившись тем самым с неизбежным.

— Это не просто простуда. Это может быть и грипп.

— К черту грипп. Стоит только как следует выспаться, и я буду свеж как огурчик. — Он попытался бодро улыбнуться ей, но ничего не получилось. На его лице промелькнул слабый намек на улыбку, но он, казалось, был слишком слаб, чтоб придать ей хоть какую-то убедительность.

— Нужно измерить тебе температуру.

— У меня никогда не бывает температуры. Все это чепуха. Прекрати разыгрывать сестру милосердия, лучше просто побудь со мной.

— Я сделаю лучше, — сказала она, и, легко выскользнув из платья и одним быстрым движением стянув колготки, оказалась рядом с ним в постели. Все-таки есть преимущества в том, чтобы быть женщиной!

Она почти ожидала, что он будет гореть в лихорадке, но, однако, он был таким холодным, что она инстинктивно обняла его, чтобы согреть. Ему, казалось, было это приятно, и через несколько минут ей показалось, что он задремал. Едва она решила, что он спит, на него снова накатил приступ кашля, на сей раз менее сильный. Она помогла ему сесть и подсунула под спину подушки, пока он пил воду.

— Я чувствую себя как чертов инвалид, — пожаловался он.

— Ну, ты не инвалид, но пользуйся его привилегиями, пока можешь.

Он усмехнулся.

— Хотел бы я думать так же. — Он повернулся к ней. — Ты считаешь, я преувеличиваю все, связанное с Робертом?

Именно так она и считала — и еще хотела, чтоб он побольше думал о ней и поменьше о Роберте. Но она покачала головой.

— Нет-нет, уверяю тебя… но это нелегко понять. Родители всегда преувеличивают в ту или иную сторону. Их дети вечно либо дьяволы, либо ангелы. Из твоего рассказа следует, что твой отец считал тебя ангелом, а когда же он обнаружил, что ты совершенно нормальная юная девушка, то был разгневан и разочарован.

— Ну, это не совсем верно. — Не настал ли момент рассказать ему правду, — спросила она себя, но не была еще вполне уверена. Может быть, сейчас, пока он плохо себя чувствует и она лежит с ним в одной кровати, и представляется подходящий случай, чтобы раз и навсегда покончить с недоговоренностью… Но прежде, чем она смогла собраться с мыслями, Баннермэн вернулся к теме, которая, казалось, интересовала его больше.

— Это все моя вина — к несчастью, я отдавал Роберту предпочтение перед остальными детьми. В нем всегда было заложено больше — не больше от меня, я не это имел в виду, — но больше силы, больше энергии, остроты ума. Когда Роберт был ребенком, он идолизировал меня — он ожидал от меня большего, чем я сам. Когда я находился рядом с Робертом, то не мог позволить себе даже малейшего проявления страха или неуверенности, потому что знал — мальчик будет разочарован. Вспоминаю, как однажды на охоте я перепрыгнул на коне через чертовски высокую каменную стену, не имея никакого представления, что с другой стороны, только потому что Роберт смотрел на меня и мог расстроиться, если бы я объехал стену, как все остальные — вполне разумно, между прочим. Помню, как подумал: «Мой Бог, я собираюсь убиться только ради того, чтобы Роберт мог мной гордиться!» — Он перевел дыхание. — Мне было ужасно стыдно за подобные мысли, но когда я увидел его верхом на пони, вижу это как сейчас — его ярко-синие глаза смотрят прямо на меня, полные гордости и возбуждения, но есть в них что-то еще, нечто мрачное…

— Сколько ему было лет, Артур?

— Ну, не помню. Десять, возможно двенадцать. Прелестный ребенок, превосходно сидящий на маленьком пони, сером в яблоках, с пышной белой гривой и хвостом. Кличка пони была Мефисто, потому что он был настоящим дьяволенком и знал это. Купил я его, помнится, у Корнелиуса Арбогаста из Клинтон Корнерс, когда его дочь подросла, заплатив тысячу долларов в те дни… В любом случае, дело в Роберте — в бриджах и бархатном охотничьем кепи у него был до смерти серьезный вид, как всегда, рядом на всякий случай ехал конюх. И я подумал: «Мальчик хочет, чтоб я умер».

— Он, может быть, не думал ничего подобного.

— Да? Знаешь, я всегда чувствовал: он никогда не простит меня за то, что он не старший, что Джон родился раньше его… А потом, Роберт — романтик, и всегда им был. Он любит опасность, любит риск, и полагаю, когда он был ребенком, я внушил ему мысль, что я — тоже, потому что это был легчайший путь завоевать его привязанность. Но в действительности, я этого всего не люблю, во всяком случае, по стандартам Роберта.

Он откинулся назад и на минуту закрыл глаза. Она надеялась, что он уснул, но он заговорил снова, словно испытывал необходимость объяснить ей свои чувства к сыну.

— Когда я решил выставляться в президенты, — продолжал он, понизив голос, — Роберт хотел моей победы гораздо больше, чем я. И я не уверен, что не принял решение больше для удовольствия Роберта, чем своего. Это был, сама понимаешь, величайший рывок из всех возможных, и именно Роберт настаивал на нем, ссылаясь на политических экспертов и рейтинги, доказывающие математически, что я способен победить. Что ж, я не мог выказать слабости перед сыном и бросился в эту гонку, точно так же, как когда-то прыгнул через ту каменную стену в охотничьем поле, и, конечно, потерпел поражение.

— Вспоминаю, как пришли представители Секретной службы, чтобы обсудить мою безопасность. Я отнюдь не испытывал к ним уважения — в Рузвельта все равно стреляли, равно как и в Трумэна, Форда и Рейгана, не говоря уж, конечно, об убийстве Джона Кеннеди, поэтому я вовсе не заинтересован был слушать, как они собираются меня защищать, потому что не верил, что они на это способны — но я заметил, как заинтересован Роберт. Конечно, разговоры подобного рода его вдохновляют. Он — из тех, кого ты можешь назвать энергичным слушателем, — воспринимает все сказанное с таким концентрированным вниманием, что заставляет собеседников нервничать, но если они могли не обращать внимания на то, как Роберт ловит каждое их слово, то я почувствовал, что у меня по спине бегут мурашки, как тогда, когда я прыгал через эту проклятую стену, и я подумал: «Что же, если кто-то здесь и хочет узнать все возможное о покушениях на кандидатов в президенты, так это Роберт». Несправедливо, скажешь ты.

— Не знаю. Вероятно, я бы сказала — да, это вполне возможно.

— То же чувствовал и я. И однако не мог думать, что в случае моей гибели от руки какого-нибудь маньяка Роберт будет обсуждать ее с агентами спецслужб с таким же хладнокровием. Они были категорически против того, чтоб я заходил в толпу пожимать руки, и, честно говоря, меня самого не слишком радовала подобная перспектива — после убийства Роберта Кеннеди и покушения на Джорджа Уоллеса. Но Роберт оглядел их с полным презрением и заявил: «Мой отец не собирается быть избранным, выказывая страх перед избирателями — потому что он, черт побери, не боится ничего!» — Артур засмеялся, но вновь закашлялся, потом сделал глубокий вздох. — Показательно, правда? Роберт решил продемонстрировать мою отвагу, даже не спросив, что об этом думаю я сам. Его отец ничего не боится — не может бояться — и все тут.

— А это правда?

— Не совсем. О, я достаточно горд, чтоб быть упрямым, и отношусь к смерти как фаталист — я не трус, — но нельзя быть кандидатом в президенты ни тогда, ни сейчас, не думая иногда, что может с тобой случиться. Роберт всегда больше гордился мной, чем я сам. И не простил меня за то, что я проиграл первичные выборы.

— Я думала, ты проиграл из-за него… из-за истории с проститутками?

— Я мог проиграть в любом случае. Это был год Никсона, а не мой, и не Нельсона Рокфеллера. Но деятельность Роберта, конечно, способствовала моему поражению. Он этого не понимает. С его точки зрения, я проявил недостаточно твердости. Он счел, что, решив отступить, я не выдержал характер. Я стал его павшим идолом.

— Это нечестно. Ты не заставлял его идолизировать себя.

— Так ли? Кто может устоять перед обожанием своих детей? Ты права. Я не заставлял Роберта идолизировать себя, но не сделал ничего, чтоб этому воспрепятствовать. Я расскажу тебе кое-что еще. Когда он был юношей и учился в колледже, он занялся поло и стал чертовски хорошим игроком. А это очень опасный вид спорта. Я занимался им сам и был весьма неплох — одним из лучших игроков в Америке, честно говоря. Однажды в Палм Бич Эдуардо Тексейра пригласил Роберта выступить в его команде, так что мы с Робертом должны были играть друг против друга. Я сказал ему, чтоб он не расслаблялся, только потому что я — его отец, в шутку, сама понимаешь, но стоило мне лишь заглянуть ему в глаза, я понял, что мне грозят неприятности. Он должен был победить. Для него это была не игра, а дуэль… Я никогда не играл более жестко, более расчетливо, но, что бы я ни делал, Роберт всегда блокировал меня, вытеснял… Поло — жестокий спорт, ты знаешь. А может, и не знаешь. Представь себе хоккей верхом на лошадях, все скачут полным галопом, колено к колену. Счет был равный, и оценив обстановку, я решил, что смогу сделать очень хороший, четкий бросок, но тут меня обогнал Роберт и развернулся, чтобы принять удар. Мой сын был так близко, что я мог разглядеть выражение его глаз и, когда он поднял свою клюшку, я внезапно подумал: «Господи, он же хочет меня убить!» Очевидно, у него мелькнула та же мысль. Я смотрел в его глаза и знал, без тени сомнения, что через несколько секунд буду мертв. Но затем что-то в Роберте сломалось, воля, может быть, он опустил клюшку и сник. Не взял мяч, который ни один игрок его класса не пропустил бы, и мы победили. После этого я больше никогда не играл в поло. Я часто думаю, что Роберт может быть, ничего иного и не желал. Ему просто нужно было побить меня в чем-то, что я умел делать хорошо, и возможно, заодно вывести из игры — и он преуспел в этом. А возможно также, что он действительно хотел убить меня, но когда ему представилась реальная возможность, то не хватило смелости.

Она придвинулась ближе, пораженная его спокойствием, словно возможность того, что сын пытался убить его, была чем-то понятным и допустимым.

— Тебе не кажется, что это слегка мелодраматично?

— Нисколько. Дети часто хотят убить своих родителей. Фрейд просто указал на очевидное. Ты никогда не желала убить своего отца? Хотя, возможно, с девочками все по-иному…

По ее телу прошла дрожь, такая отчетливая, что он это заметил.

— Надеюсь, ты не подхватила ту же простуду, что и я.

— Нет, — сказала она. — Со мной все в порядке.

Но последнее было неправдой. Услышанные истории о Роберте устрашали, и даже не только из-за того, что он сделал или хотел сделать, но и потому что сам Артур, казалось, по этому поводу нисколько не переживал. Правда была в том, что он по-прежнему любил Роберта больше, чем других детей, и похоже было на то, что и Роберт по-прежнему любит отца.

Совершенно неожиданно она испытала желание не столько секса, сколько утешения. Она выскользнула из трусиков и потянулась к Баннермэну, который, казалось, был слегка удивлен.

— Не уверен, что я к этому готов, — с сожалением сказал он.

— Думаю, я смогу об этом позаботиться, — прошептала она.

Он усмехнулся и со стоном повернулся на бок, когда она крепко прижалась к нему.

— Боюсь, ничего хорошего не выйдет. Я болен.

— Не так уж болен. Подожди и увидишь.

— Придется долго ждать.

Но он ошибся. Честно говоря, она испытывала двойственное чувство — с одной стороны ей было несколько стыдно, что она вовлекает в секс больного человека, с другой — она не вполне даже понимала, зачем ей самой это нужно. Чтобы доставить ему удовольствие? Возможно. Она думала, что, похоже, он не так уж и серьезно болен. Что его просто расстроила простуда, а мысли о пороках Роберта, конечно, усугубили это состояние. Ничто не способно лучше взбодрить мужчину, чем секс. Ради собственного удовольствия? Было нечто возбуждающее в уходе за ним, вынуждена была она признать, — ее власть и его уязвимость, но утешения она жаждала все-таки больше, чем сексуального наслаждения, нуждалась в уюте и близости, которые можно было найти в конце концов только одним путем.

Каковы бы ни были ее мотивы, Артур ответил ей, после определенных усилий с ее стороны. Хотя, если быть абсолютно честной, не больших, чем потребовалось бы для многих мужчин вдвое его моложе. Она прижималась к нему, приноравливаясь к его телу подобно фрагменту сложной головоломки. Двигаясь достаточно быстро, она довела его наконец до финала, а затем вытянулась неподвижно, надеясь, что он уснет. Она чувствовала сейчас покой и безопасность, но, конечно, это была ложная защищенность, она знала это — и утром ей придет конец. Быть в постели с мужчиной — это только перемирие, а не мирный договор, но лучше это, чем ничего. Она была благодарна и за перемирие.

Но он все еще не спал.

— Не забудь мне напомнить, — хрипло прошептал он.

— О чем?

— Первое, что нужно сделать утром — проследить, чтобы Лео Голдлюсту предложили работу, которой он хочет.

— Ты сделаешь его директором своего музея?

Она услышала, как он тихо засмеялся, потом перевел дыхание.

— Нет, но намека будет достаточно.

— Что ты ему скажешь?

— Я? — Он, казалось, удивился. — Я ни слова не скажу, любимая. Дела так не делаются, ты должна научиться этому. — Он взял ее за руку и крепко сжал. — Артур Баннермэн, — произнес он, называя себя в третьем лице, как бывало, когда он объяснял, что он может и что не может сделать, — никогда не говорит ни с кем напрямую о подобных вещах. Кто-нибудь позвонит сэру Лео, и даст понять, что я бы хотел повидать его по возвращении из Каракаса. Будет при этом брошен намек на весьма значительный пост в будущем. Голдлюст сообразит. Если он позднее будет выказывать какие-то признаки нетерпения, без сомнения, мы подыщем ему теплое местечко в Фонде, скажем, поручим поиск достойных европейских художников. Приличный гонорар, дорожные расходы, временами небольшие премиальные, только чтобы подогреть его аппетит… Зачем покупать человека, когда его можно нанять? — У него вырвался смешок, снова перешедший в кашель.

Эта сторона характера Артура редко проявлялась в ее присутствии. Она всегда считала его прямодушным «белым англо-саксом, протестантом», до мозга костей пропитанным достоинством и высокой моралью, каким он и любил себя выказывать. Но он мог, когда хотел, быть хитрым и коварным, тем более что, как бы он ни поступал, он был твердо убежден, что действует в соответствии со своими принципами. Она проштудировала все книги о Баннермэнах, какие могла, и с удивлением обнаружила, что будучи в среднем возрасте, в эпоху «холодной войны», Артур был связан с ЦРУ, хотя он никогда не упоминал об этом. Он осуществлял тайную связь между миром шпионажа и миром большого бизнеса, академическими кругами, фондами и старой аристократией Северо-Востока, являвшейся денежным мешком, был одним их тех «умных людей», с которыми считал нужным советоваться каждый президент. Имя Баннермэна использовалось для прикрытия интриг и заговоров, поддержки «дружественных» латино-американских диктаторов и свержения «недружественных», а также, когда надо было убедиться, что «правильные» политики в Европе (антикоммунисты) получают для своих кампаний теневые доходы. Исследовательские гранты Баннермэна выделялись таким многообещающим молодым выпускникам университетов, как Генри Киссинджер, Герман Кан и Збигнев Бзежинский. Баннермэн также финансировал консервативные учебные заведения, правые газеты и журналы по всему миру, бесчисленные гражданские комитеты в поддержку мировой демократии, как например в случаях с шахом Ирана, президентом Маркосом на Филиппинах и генералом Хименесом в Венесуэле.

Артур Баннермэн всей душой любил грязные политические трюки, при условии, что они совпадают с государственными интересами, а также, в чем не сомневалась Алекса, с интересами семьи. Стал бы он осуждать интриги Роберта на конвенции в Майами, при том же злосчастном итоге, если бы они, например, были направлены против левых, поддерживающих Фиделя Кастро, или тех, кто строил планы против делегатов-республиканцев? Нет, твердо решила она.

— Звучит так, будто ты собираешься заставить беднягу есть у тебя из рук.

Он зевнул. Голос его уже стал сонным.

— Да. Действуй за сценой, как Кир. Бери то, что ты хочешь, раньше, чем другие даже узнают о том, что ты хочешь. — Он коротко всхрапнул, потому что его дыхание было затруднено. Его глаза были закрыты, и она с трудом разбирала, что он говорит. — Тебе нужно учиться… — она отчетливо расслышала ноту настойчивости в его голосе. — Тебе нужно научиться защищать себя… лучше, чем я… надеюсь, что ты поймешь… надеюсь, что ты простишь…

Его голос упал, смешиваясь с дыханием, и наконец он погрузился в сон, предоставив ей самой решать проблему, как уснуть теперь и ей — было вряд ли позже восьми или девяти часов вечера, встать или даже двинуться она не могла, не разбудив его. Лежа в темноте, она размышляла, с кем он разговаривал. С Робертом? С самим собой? С кем-то из других детей? И за что он просил прощения?

Он заворочался, и она нежно погладила его. Лучше всего для него сейчас выспаться. Затем, совершенно отчетливо, словно во сне, он сказал:

— Прости, Александра, но это единственный выход.

Она не спала полночи, думая об этих словах, но утром здоровье его, казалось, поправилось и он совсем не помнил ни то, что ему снилось, ни то, что он говорил.

— Жара, сказал он, вытирая лоб. — Всегда ненавидел проклятое нью-йоркское лето.

— Удивлена, что это тебя беспокоит. Ты же почти не выходишь.

— Я это и имею в виду. Ведь кондиционеры — это лишь искусственный способ поддержания жизни. Когда я был ребенком, мы открывали окна и включали вентиляторы. В те дни джентльмен надевал соломенную шляпу и белый костюм в День Поминовения и носил их до Дня Труда. Кого в наше время увидишь в канотье — такой плоской соломенной шляпе с черной лентой? Наверное, теперь нигде даже приличной панамы не купишь. Помню, у моего дяди Джона была одна такая, прекрасная, легкая как бумажный самолетик. Тогда все шло своим порядком. Летом было жарко, и тело этим пользовалось. А в наши дни нужно одевать сорочку с манишкой, чтобы пойти в ресторан. — Он подошел к окну, взглянул на улицу и вздохнул. — Правда в том, что летом нужно просто уезжать из города. Последние несколько лет я зарылся здесь как барсук в своей норе, и зимой и летом. А ты? Ты проводишь лето, как и я. Уверен, это не то, что тебе нужно.

Он махнул рукой в сторону старинного стола, заваленного папками, распечатками и документами, картин музейной ценности, мебели, сработанной как произведение искусства, а вовсе не ради какого-либо удобства. На противоположной от окна стене висел гобелен работы Шагала. Много ли квартир в Нью-Йорке, подумала она, располагают достаточно большой гостиной, чтобы вместить его? В камине пылал огонь, несмотря на жару на улице. Артур любил огонь, и слуги имели строгое указание поддерживать его, при этом включая кондиционеры.

— Не могла же ты все последние годы проводить каждое лето в городе? Удивительно, сколько я о тебе еще не знаю, если вдуматься. Ты любишь плавать? Кататься на горных лыжах? Ты ходишь летом на пляж?

— Не уверена, что я люблю, — осторожно сказала она. — У меня не было времени это выяснить. Когда Саймон и я были… — она с трудом подыскала подходящее слово, — вместе, он каждое лето снимал дом в Ист-Хэмптоне, но, думаю, в основном потому, что так принято. Мы не часто там бывали — только, когда ему было необходимо устроить прием. Я люблю солнце, мне приятно полежать на песке, однако к морю меня не тянет. Может, это из-за того, что я приехала со Среднего Запада, но море действует мне на нервы. Пловчиха из меня никудышная.

— А я всегда любил море. До сих пор люблю. У меня есть коттедж в Мэйне, называется Грейрок. Чудесное место. Проснешься утром — а на скалах тюлени. Скажи мне, могла бы поехать туда со мной на неделю? Если работа позволит, конечно.

Она кивнула.

— Конечно, могла бы. Саймон не будет возражать. — Мысль о том, чтобы уехать с ним была чрезвычайно заманчивой, кроме того, он определенно нуждался в отдыхе. О Грейроке она знала — теперь ей были известны все владения Баннермэнов — от дома в Палм Бич до охотничьей хижины в Адирондакских горах — бесконечный список жилищ, которыми никогда не пользовались, но тем не менее и не выставляли на продажу.

Артур уже давно посвятил ее во все подробности своего финансового состояния. Он так и не оправился полностью от простуды, и зачастую по вечерам, когда слишком утомлялся, чтобы выходить из дома, проводил время в объяснениях ей тонкостей семейного бизнеса и своих планах по его поводу. Он по-прежнему отказывался показаться врачу, столь более упрямо, сколь она на этом настаивала. Он знает десятки людей, заявлял он, подхвативших тот же вирус, распространившийся, оказывается, по всему городу. Элиот Дервентер, например, уже не один месяц прикован к постели, а Чейнинг де Витт, брат Корди, паршивая овца в их семье, из-за него впервые за тридцать лет он пропустил Кентуккское дерби, не говоря уже о том, что старая миссис Дуглас Фэйрчайлд заперлась в собственном доме, устроив добровольный карантин из страха заразить своих собак.

Довольно странно, но Алекса за всю свою жизнь не встретила никого, кто жаловался бы на этот вирус — казалось, он поражает людей только исключительно богатых и пожилых. Как бы то ни было, это не слишком мешало Артуру в делах, которые его действительно интересовали. Он работал с документацией, приводя ее в порядок с бешеной энергией, восполняя пробелы по памяти, поглощая списки, карты и диаграммы, прокладывая путь сквозь ежегодные отчеты, набрасывая нетерпеливые указания банкирам, брокерам, вкладчикам, сотрудникам семейного офиса, при этом подробно объясняя Алексе, что и зачем он делает, пока у него не садился голос.

— Меня потрясает, — заметил Саймон, — сколько времени вы проводите вместе… Я хочу сказать — если бы вы были юными новобрачными, все выглядело бы нормально — месяц или два — ко Баннермэн же старый человек Христа ради! Ты что, пытаешься убить его?

Алексе не хотелось говорить Саймону правду — да он бы, вероятно, все равно ей не поверил.

К Рождеству она уже ознакомилась с законами Треста — душой и сердцем состояния, оставленного на рубеже веков самим Киром Баннермэном, не говоря о бесчисленных мелких трестах, выросших на нем как плоды на некоем золотом дереве. Она не имела юридического образования, но не могла не восхищаться интеллектом человека, который мастерски сплел всю эту сеть взаимосвязанных документов, пытаясь предусмотреть любую возможную опасность, способную когда-либо объявиться перед его наследниками, или угрозу раздела состояния.

Она никогда особенно не задумывалась о самом состоянии. Зачем? Там было много денег, и нужно ли знать что-либо сверх того? Но, слушая откровения Баннермэна, она начала осознавать его правоту. Сердцевину состояния составляли не деньги в банках, а акции тех крупнейших американских корпораций, которые только становились на ноги, когда Кир Баннермэн вложил в них деньги. Эти инвестиции не всегда приветствовались самими владельцами, ибо если в шатер просунулся нос верблюда, за ним неминуемо покажется и весь верблюд, — инвестиции Кира часто вели к быстрому, безжалостному захвату, безо всяких тонкостей, принятых в последние десятилетия. Тедди Рузвельт и последующие за ним президенты заставили их семью отказаться от монополии на добывающую промышленность в те самые времена, когда люди острили, что Кир Баннермэн владеет всем, что находится под землей, кроме мертвецов и нефти, ибо первых он согласился оставить Богу, а вторую — Джону Д. Рокфеллеру, но, лишившись шахт, он использовал активы, чтобы приобрести огромное количество акций американской индустрии.

Он предоставил финансовую поддержку Уолтеру Дюрану в создании «Дженерал Моторс», назло Генри Форду, которого ненавидел; он владел значительными долями у Дюпона, в «Корнинг Гласс», «Дженерал Электрик», «Ай-би-эм», «Юнайтед Стейт Стил», «Болдуин Локомотив», «Дженерал Фудз», «М-3». Его проницательность была столь остра, что ни одна новая отрасль не избежала его внимания — от производства электроламп до радио. Но тут, конечно, и крылась проблема. Эти отрасли, с точки зрения инвестора или предпринимателя, тогда были только в зачатке, а сам Кир — в расцвете лет, и два эти обстоятельства сделали его семью богатой сверх всякой меры, и это сохранилось и продолжалось на протяжении второй мировой войны и вплоть до шестидесятых годов, но в семидесятых все стало приходить в упадок.

Кир продумал все, но даже он не мог представить себе Америку, закупающую автомобили в Японии, Корее и Германии, потому что в собственной стране сталелитейная, железнодорожная, кораблестроительная индустрии станут умирающими отраслями промышленности и цены на товары подкосит дешевый импорт из стран «третьего мира».

Что еще хуже, годами никто в семье не желал признать, что Кир в отдаленной перспективе мог и ошибаться или что шестидесяти лет правоты достаточно для любого человека. Лишь с огромной неохотой отец Артура внес некоторые изменения в семейные инвестиции, поскольку к распоряжениям Кира относился как к Священному Писанию, да и сам Артур пошел немногим дальше отца. Кроме того, объяснял он Алексе, склоняясь над распечатками, еще больше затрудняло подобные изменения даже само имя Баннермэнов. Конечно, они могли бы продать акции «Дженерал Моторз», но разве это не было бы равносильно тому, чтобы объявить миру, будто Баннермэны больше не испытывают доверия к способности Америки производить и продавать автомобили? Они ушли из Большой Стали, когда было уже почти слишком поздно, но продажа семейных сталелитейных акций рассматривалась бы всеми как последний удар по умирающей индустрии — coup de grace[31]. У Баннермэнов есть социальные обязанности и как раз это Роберт отказывался понять.

— Он крепок исключительно задним умом, — фыркал Артур, но она не могла избавиться от мысли, что здесь заложено больше, чем упрямство, что Роберт прав, а отец его ошибается: большая часть состояния Баннермэнов по-прежнему была вложена в Ржавый Пояс, когда его давно следовало перевести в Силиконовую Долину, где существовали более высокие технологии производства.

Больше всего ее удивляло собственное открытие, что она способна думать о таких вещах и они ей интересны. Деньги, как нечто, что можно просто тратить — по обывательским масштабам, так сказать, вряд ли заинтересовали бы ее, но деньги по масштабам Баннермэнов были для нее чем-то вроде игры в гигантскую «монополию», за тем исключением, что их владения не только существовали в действительности, но зачастую она проходила мимо них каждый день. Вскоре она разбиралась в активах состояния почти так же хорошо, как Артур, и даже начала проникаться его планами на будущее.

Алекса с тревогой наблюдала, как Артур в очередной раз промокает лицо носовым платком. Кондиционер был включен на полную мощность, так что она постоянно мерзла и даже держала в квартире несколько шалей, чтобы иметь возможность набрасывать их на плечи, однако Артур, казалось, большую часть времени страдал от жары, словно кондиционер не работал вообще. Он постоянно жаловался то на сырость, из-за которой ему трудно дышать, то на слишком сухой воздух. Когда же он выходил из дома, то сетовал на смог, на жару, на удушающие испарения, и ему было трудно пройти больше нескольких кварталов. Ночью сон его был беспокоен, ему было то слишком холодно, то слишком жарко, и он часто просыпался из-за приступов кашля, от которых у него перехватывало дыхание. Днем он работал за письменным столом до изнеможения, но был слишком упрям, чтобы передохнуть — из-за этого даже Дэвид Рот однажды отвел ее в сторонку и со свойственной ему резкостью дал понять, что она должна заставить его утихомириться.

— Он, мать его так, слишком напрягается, — шептал он. — Такие вещи требуют времени. Мне нужно переселить сотни людей. Здесь вам не Россия. Я не могу сделать это за сутки!

Несмотря на первоначальную неприязнь к Роту, она вскоре стала ему доверять. Человек, сам ведущий полуконспиративное существование, он был прекрасно способен принимать чужие тайны, не задавая лишних вопросов. В нем не было обаяния, он, казалось, был напрочь лишен чувства юмора, но дело свое он знал и никогда ничем иным не интересовался. Его имя повергало в дрожь самых крутых подрядчиков — он и сейчас не стеснялся ползать на четвереньках в своих тысячедолларовых костюмах, чтобы найти, где плита на четверть дюйма тоньше положенного или труба не соответствует стандарту. Когда появлялся Рот, Артур, казалось, сбрасывал с плеч десяток лет — он обожал планы, архитектурные чертежи и синьки, и Алекса поражалась, насколько он в этом компетентен.

— Я мог бы стать хорошим фараоном, — гордо говорил он ей.

— Если бы у вас был Моисей, — добавлял Рот.

Без Рота музей был бы невозможен, и Артур, решив начать работу над «своим» музеем до своего шестьдесят пятого дня рождения, принял Рота в тот тайный мир, где обитали только он и Алекса. Рот часто приходил поздно вечером, предварительно позвонив из машины, чтобы сообщить Баннермэну свежие новости о том, какие он предпринял действия в отношении осуществления проекта, большая часть которых, похоже, сводилась к оказанию давления на городских чиновников и юристов.

Сдержав слово, Артур переговорил со своими друзьями в банках, и Рот, снова получив кредиты, воплощал в жизнь свои проекты повсюду. Эти двое, казалось, расслаблялись в обществе друг друга, то ли потому, что оба были одержимы одной и той же идеей, то ли потому, что оба имели очень мало друзей. Рот, одиночка, не доверявший никому, и Артур Баннермэн, отрезавший себя от общества, — им было достаточно просто сидеть и смотреть на модель здания, которое они, по различным причинам, решили построить вместе. Говорили они мало. Артур потягивал скотч, Рот, который не пил — он, видимо, не был подвержен ни одной из человеческих страстей, кроме жадности, курил сигару.

Порой Рот вставал и дотрагивался до какой-либо части модели.

— Я мог бы использовать здесь розовый кварц-травертин, — говорил он. — Настоящие каменные блоки, а не какое-нибудь дерьмо в дюйм толщиной — я покажу образцы. — Или он, не вставая, принимался изучать модель, склонив голову набок и прищурив глаза, и говорил: — Всю эту долбаную резьбу по камню нужно изменить. Чем выше, тем глубже она должна быть, иначе с улицы не будет видно…

Рот разбирался в камне, Рот разбирался в металлах, Рот мог с первого взгляда заметить недостатки архитектурного плана или модели. Он был единственным человеком, кроме Алексы, которого Артур в деталях мог посвящать в свою мечту. Рот узнавал все, что нужно было знать о планах музея, словно Артур намеревался поручить ему надзор.

Сейчас Артур стоял перед моделью и смотрел почти также, как всегда, если не считать настойчивости, которой она не замечала прежде.

— Ты готова на пару дней отправиться в Мэйн? — спросил он.

Она кивнула. Чем скорее он уедет из Нью-Йорка и отдохнет, тем лучше.

Кроме того, это был новый поворот в их отношениях — признак, что они наконец способны перейти к нормальному существованию, вместо того, чтобы вести тайную жизнь, большая часть которой протекала на этой квартире.

— Мне не хочется оставлять все это незаконченным, — сказал он, бросив взгляд на ворох бумаг, на планы, на модель.

— Это может подождать, Артур.

— Конечно, — согласился он. Но он не выглядел при этом очень уверенным.

Глава седьмая

Из-за страсти Артура к анонимности его маршрут очень напоминал передислокацию армии в военное время. Мысль о том, чтобы полететь коммерческим рейсом даже не пришла ему в голову, но, с другой стороны, он не хотел пользоваться и самолетом Фонда Баннермэна.

— Мне пришлось бы открыть свои намерения матери, — проворчал он, — а возможно, и Роберту… Кстати, никому не доверяй в Фонде. Все, что ты скажешь им, немедленно доведут до сведения Роберта.

Вместо этого он позвонил одному из своих друзей по Гарварду, и тот немедленно предложил ему «Гольфстрим», принадлежавший «Морган Гаранти».

— Не такой хороший самолет, как мой, — сказал он. — Но дареному коню в зубы не смотрят.

Алексе самолет, конечно, показался просто великолепным, и она заметила, что команда относилась к Баннермэну с почтением, подобавшим Папе Римскому, хотя его имя даже ни разу не называлось.

— Удивительно, — произнес он, потягивая виски с содовой. — Полтора часа от Нью-Йорка до Комдена! Когда я впервые поехал туда, кроме поездов ничего не ходило. — Он допил стакан и взглянул в окно. — Я скучаю по поездам. Самолеты совсем меня не интересуют. Мой отец вообще никуда не ездил, потому что мог засыпать только в собственной постели… Черт! Ностальгия — первый симптом старости.

— Я так не думаю. Ну, а второй?

Он нагнулся и поцеловал ее в щеку.

— Благодаря тебе, от второго я не страдаю. Мы садимся.

Хотя солнце светило очень ярко, на улице оказалось настолько холодно, что Алекса успела пожалеть о снятом свитере. На маленьком летном поле не было никого, кроме пожилого мужчины в рабочих штанах, фланелевой рубашке и красной охотничьей шляпе, который ждал их, прислонившись к старому неуклюжему автомобилю. К ее удивлению, он не выказал никакого особого почтения Баннермэну, пока пилоты перегружали багаж в машину.

— Лучше поторопиться, — сказал он. — Надвигается туман.

Алексе в это не верилось — день вряд ли мог быть яснее.

— Давно я здесь не был, — сказал Баннермэн. — Но ты ни на день не постарел.

— Чепуха. Я уже получаю свои проклятые чеки по социальному страхованию. Ты тоже был бы чертовски близок к этому, если бы нуждался в них так, как я.

— Удивлен, что ты ими пользуешься, Бен.

— Если правительство достаточно глупо, чтобы их предлагать, я могу взять их, как всякий другой. Теперь вот ввели эти проклятые продовольственные талоны. Половина местных бездельников собирается по пятницам в департаменте соцобеспечения и нагружается пивом за счет наших с тобой налогов.

— Бен, позволь тебе представить мою… приятельницу, мисс Александру Уолден. Алекса, Бен Киддер.

Киддер пожал ей руку. Хватка у него была железная. Он бросил на Баннермэна взгляд, ясно выражавший, что он думает о старом дураке, путешествующем с молодой женщиной, затем открыл перед ней дверцу машины. Для Баннермэна он этого сделать не потрудился.

Они проехали сельскую местность, которая была для Алексы и новой и в то же время удивительно знакомой — новоанглийский поселок, с его белыми домами и высоким церковным шпилем, служил фоном бесконечным фильмам и телесериалам. Миновали лужайку посреди поселка, где военный мемориал располагался точно там, где она ожидала. Бен и Артур Баннермэн молча сидели рядом на передних сиденьях, явно истощив все темы для разговора. Артур, не могла не заметить она, чувствовал себя более непринужденно, чем ей когда-либо приходилось видеть. Несмотря на темный костюм и белую рубашку, он выглядел здесь более дома, чем в Нью-Йорке.

— Как рыбалка? — спросил он.

— Паршиво.

— Ты говорил это добрых десять лет назад. С ней покончено, сказал ты, насколько я помню.

— Угу, что ж, теперь это чертовски близко к правде, из-за всей той дряни, которую спускают в бухту от самого Бангора. Как дети?

— Прекрасно! — с энтузиазмом воскликнул Баннермэн. — Лучше быть не может.

— Правда? — Киддер глянул в зеркальце. — Прошло очень много времени с тех пор, как мы видели Сесилию. Она была тогда, кажется, в том же возрасте, что мисс Уолден сейчас.

— Примерно, — с неловкостью пробормотал Баннермэн.

Киддер притормозил у дока с надписью «Частное владение» и перетащил их сумки на небольшой белый рыбацкий катер. Баннермэн помог ей подняться по трапу в кубрик, а сам прошел на корму, посмотреть, как Бен заводит двигатель. Через минуту, как бы доказывая знание Беком местной погоды, они оказались в плотном леденящем тумаке, возникшем, как показалось Алексе, ниоткуда. Она не особенно испугалась его, поскольку ни Бек, ни Артур не выразили беспокойства, но желудок напомнил ей, что она ненавидит качку. Ее не тошнило, просто было холодно и неуютно, но она чувствовала, что ее может затошнить в любой момент. Она подумала, каково будет травить за борт в присутствии Бена и Артура, и усилием воли заставила желудок замолчать.

Артур вбежал в каюту с проворством, которого она от него не ожидала, и через миг вернулся с парой желтых штормовок.

— Обе слишком велики, — сказал он, — но в любом случае, надень одну. Ты, похоже, слегка зачахла.

Она с радостью запахнулась в штормовку. Интересно, что он имеет в виду под «чахлостью»? Она ощущала сырые капли на лице, и ее макияж, конечно, поплыл. Волосы ее, слава Богу, не страдали при любой влажности, но хотела бы она догадаться заплести их в косу.

Она взглянула на Артура, чтобы удержаться от мысли, что в любой момент может совсем скиснуть. В желтой штормовке, со светлыми влажными волосами, он выглядел на двадцать лет моложе. Прислонившись к стене кубрика, с биноклем на шее, он казался братом Бена — оба ширококостные, с орлиными носами, с одинаково обветренной красноватой кожей и ярко-синими глазами. Бен был грубее, костлявей, менее вылощен, ко, казалось, был отлит по той же самой форме, Баннермэны, напомнила она себе, происходили из Новой Англии. В их роду были китобои, рыбаки, люди, пожинавшие плоды земли, рождавшей скорее камни, чем картошку.

Она достаточно прочитала о семье Баннермэнов, с тех пор, как встретилась с Артуром, чтобы знать, что отец Кира в юности ушел в море китобоем, а через пару лет вернулся, дабы заняться фермерством в Массачусетсе, затем, движимый некоей менее упорядоченной разновидностью амбиций, вдохновлявших его сына, бросил дом и семью и стал разъездным торговцем патентованными лекарствами, а затем — бродячим проповедником. Он был паршивой овцой в своем роду, произведя на свет жестких, хладнокровных янки, торговцев и фермеров, отличавшихся редкой способностью скупать имущество своих менее удачливых соседей по бросовым ценам.

Справа из тумана выступили темные очертания.

— Остров Виски, — выкрикнул Артур сквозь чихание и треск дизеля. — Мы устраивали там пикники, — помнишь, Бек?

— Ага. — Киддер сплюнул за борт. — Давным-давно.

— Бен, я бы сказал, что ты взял слишком близко.

— Ничего подобного. Я держусь прохода. Это ты налетел здесь на камни летом шестьдесят третьего. Мисс Сесилия, помню, упала за борт. Совсем не плакала. Я еще сказал жене: «Подумай только, человек с миллиардом долларов на счету не может запомнить, где эти проклятые камни, двадцать лет проплавав в здешних водах…»

— Да, это было время! — Баннермэн широко улыбался. — Нам было чертовски хорошо.

Ей стало холодно, но не от сырого тумана, а от чувства, что она здесь лишняя. Каковы бы ни были воспоминания Артура, они никак не относились к ней, и это крепко ее задело. Однако она понимала, что из-за этого не стоит портить ему настроение.

Она опустила взгляд и увидела камни под водой — если это были не те камни, на которые напоролся Артур, то все равно подводные скалы. Она не догадывалась ни какая здесь глубина, ни насколько далеко камни от поверхности, но, казалось, их разделяет всего несколько дюймов. Один выглядел настолько острым, что способен был разрезать катер пополам. Она едва не закричала в тревоге, когда из тумана возник буй — так близко, что она могла до него дотронуться. На нем сидела чайка, злобно глядя на Алексу, ее перья блестели от влаги.

— Прямо по курсу! — крикнул Артур, туман придавал его голосу странную торжественность.

Дальше вода стала глубже, и бездонная черная пропасть пугала больше, чем каменистая отмель. Она никогда раньше не бывала на воде достаточно долго, чтобы испугаться, и страх — а так же то, что от него никак нельзя было отделаться, — был еще противнее тумана.

Ее лица коснулось легкое дуновение ветра. Штормовка Артура захлопала как флаг, а вода, доселе гладкая как стекло, хоть и пугающе темное, оживилась длинной чередой волн. Тумак рассеялся, как по мановению руки волшебника.

Впереди, приблизительно в миле, — расстояние было трудно определить — лежал скалистый остров, покрытый густым лесом. Он казался необитаемым — или, что важнее, даже непригодным для обитания, но, когда катер Киддера обогнул мыс, показался дом. Выбеленный, с зелеными ставнями, он был построен в типичном фермерском стиле Новой Англии, но от его размеров перехватывало дыхание. Невозможно было представить, как его сумели построить здесь, в Богом забытой глуши, на острове, вдали от большой земли. Алекса различала фронтоны, длинный причал с бельведером в его конце, теплицу, лодочные сараи, но ее внимание привлекал сам дом. Она не пыталась даже угадать, сколько там комнат. Пятьдесят? Сто? Он был достаточно велик, чтобы стать крупной гостиницей.

— Это коттедж, — сказал Баннермэн. Затем, возможно, ощутив ее одиночество — чувство чужестранки в мире его прошлого, — повернулся и обнял ее за плечи.

— Знаешь, он принадлежал моей жене. Его построил ее отец, Джок Мерривейл. На старости лет Джок любил посидеть здесь, в этом бельведере, в синем блейзере, белых брюках и панаме и наблюдать, как его внуки и их друзья купаются в море. Боже мой, но если бы он дожил до того, чтобы увидеть на женщинах бикини, это зрелище бы убило старика. Видишь гавань? Пробита в цельной скале. Достаточно глубока для миноносца. А волнорез? Гранитные блоки, каждый величиной с этот проклятый дом, доставлены на баржах из Бангора! Конечно, все это было построено до того, как кризис подрезал Мерривейлам крылышки, — удовлетворенно добавил он. — Ты замерзла?

— Немного.

— Мы тебя согреем за пару минут. Виски, огонь в камине, ранний ужин. Как твой желудок?

— В порядке. А что?

— Мне следовало спросить тебя, как ты себя чувствуешь в лодке.

— А я и сама не знала, как я в них себя чувствую. Это было для меня внове. Я до сих пор не уверена.

— Ну, к счастью для тебя, мое рыбацкое время позади. Когда-то я мог в одиночку обойти под парусом Безопасную Гавань, а на это не многие способны. Сейчас для этого мои руки слишком изнежились. Просто позор, что я это допустил.

— Ты можешь начать все снова.

— Могу! — сказал он с радостной улыбкой. — Еще как могу! — она никогда не видела его столь бодрым.

Они вошли в гавань, миновали волнорез, построенный Мерривейлом с такими расходами и трудом, и наконец пришвартовались у причала. Она выскользнула из штормовки, радуясь избавлению от ее влажных объятий, вцепилась в деревянный трап, и немного постояла, чувствуя, как у нее дрожат колени. Она была счастлива наконец очутиться на твердой почве не ускользающей из-под ног. За ней последовал Баннермэн, улыбаясь как ребенок, затем Киддер, не выказавший никаких усилий, карабкаясь по ступеням трапа с сумками в руках.

Баннермэн взял ее под руку и проводил через причал к великолепной лужайке, посреди которой высился флагшток с американским флагом. У его подножия стояла внушительных размеров пушка.

— Джок Мерривейл был патриот, — объяснил Баннермэн. — Когда здесь была его резиденция, он палил из пушки каждый вечер на закате, когда спускался флаг. При этом все должны были вставать в знак почтения, чем бы они ни были заняты. Я не продолжил этот обычай.

— Ну, по крайней мере, здесь нет соседей, чтобы протестовать.

— Да. Ближайший обитаемый остров примерно в пяти милях отсюда. Называется Безопасная Гавань — не слишком подходящее имя, поскольку люди разбиваются там о камни с шестнадцатого столетия.

На лестнице появилась седая женщина, встречавшая их. Жена Бена Киддера, догадалась Алекса. Если она и была удивлена, увидев Артура Баннермэна в обществе молодой женщины, то тщательно скрыла это, хотя Алекса не могла не почувствовать, как пристально ее рассматривают. Однако здесь, в Грейроке, Артур Баннермэн мог позволить себе все — здесь были преданные ему люди, и заметно было, что он не относится к ним как к слугам.

В то же время она была всем этим немного напутана. В Нью-Йорке они вели скромный образ жизни, но здесь она впервые попала в мир Артура — мир огромных домов, где слуги ожидают, порой годами, возможности создать ему уют. Она не знала, как впишется в этот мир, если время позволит, и чего он от нее ждет.

Она съежилась перед огромным камином, попивая чай, и как никогда в жизни чувствуя, что «заплывает на опасную глубину».

— Великолепно, правда?

Она кивнула сонно и восхищенно. Вид и впрямь был великолепен — за все деньги мира нельзя купить такого вида, но, конечно, только деньги могли сохранить его и удержать в исключительном пользовании одной семьи.

Прислонившись к скале, Артур выглядел совсем иным человеком, чем в Нью-Йорке — более молодым, здоровым, физически активным. Его кашель исчез, у него был здоровый цвет лица, и спал он как младенец. На нем была старая рубашка, бумажные брюки в стиле «багги», спортивные туфли, у которых был такой вид, будто они сохранились у него с Гарварда. Не потому, что в доме не было другой одежды, нет — просто казалось, он никогда не носил ничего иного.

Они сидели с подветренной стороны, как он выражался, под навесом скалы, расстелив подстилки на галечном пляже. Киддер привез их сюда на лодке и отбыл, оставив радиофон на батарейках, чтобы вызвать его, когда они решат вернуться. Они были настолько одни, насколько возможно, только тюлени, как было обещано, временами высовывались из воды, глядя на них с дружелюбным удивлением. Алекса бросила им несколько сэндвичей — миссис Киддер снабдила их припасами, достаточными для десятка человек, а может, и для десятка тюленей — но в отличие от тюленей в зоопарке, они то ли не имели таланта ловить еду в воздухе, то ли просто не видели в этом смысла. Они дожидались, пока еда упадет в воду, и хватали ее, когда она проплывала у них под носом.

— Завтра будет шторм, — сказал Артур. — Попомни мои слова. Или даже раньше.

— Не верю. Такая прекрасная погода… — Погода была не только прекрасной, но и настолько теплой, что она встала и сняла свитер, а потом села против солнца, расстегнув рубашку до пояса.

Он обнял ее.

— Увидишь. Нам нужно было отправиться на Ямайку, или в Пуэрто-Рико — там бы ты получила вдоволь солнца. Знаешь, наша семья владеет там отелями, чертовски огромными, с площадками для гольфа, пляжами, кондоминиумами… Уж кто, а я должен это помнить. Отец твердо верил в инвестиции в Латинскую Америку и Карибы. К Европе он всегда относился с подозрением. Именно я построил эти гостиницы. Нанимал архитекторов, выезжал туда вместе с топографами, заключал сделки с местными. Отец поставил меня у руля, когда мне было двадцать пять, сразу после войны, и я чертовски хорошо справился со своей работой.

— Это объясняет, почему вы с Ротом сразу нашли общий язык. Однако здесь мне больше нравится.

— Мне тоже. Но я хотел бы посмотреть на тебя в бикини у бассейна.

— Ты еще не такой старый, если ты на это намекаешь.

— Надеюсь, я никогда не буду слишком стар, чтоб не наслаждаться, глядя на тебя, дорогая. Однако шестьдесят пять лет — это шестьдесят пять лет. — На миг он помрачнел и умолк, словно пытаясь что-то обдумать. — Возможно, сейчас неподходящее время, чтобы сообщить тебе, — сказал он наконец, — но думаю, я решил, что делать.

— Делать? С чем?

— С Трестом, — резко произнес он. — На своем шестьдесят пятом дне рождения я собираюсь собрать всех детей вместе и объявить, что после моей смерти они получат положенную долю плюс дополнительную сумму, но основная часть состояния станет благотворительным трестом, где каждый из них будет обладать равным правом голоса. Там будет правление, по меньшей мере два директора, не принадлежащих к семье, и я сам стану председателем. До того как мне исполнится семьдесят, я выберу себе преемника, может, из семьи, может, нет… Нужно разработать еще массу деталей, но таков основной план. Каждый из моих детей будет богат — гораздо богаче, чем сейчас — но ни один Баннермэн больше не будет иметь власти над всем состоянием.

— И ты думаешь, что Роберт с этим согласится?

— Я заставлю его согласиться, — мрачно сказал Артур. Взглянул на горизонт. — Я хочу этого, Алекса. Я хочу сделать это сейчас, пока у нас еще есть время радоваться жизни. Когда все будет в порядке, мы сможем путешествовать, делать, что хотим… Что ты скажешь?

Она была напугана его решимостью, теперь ей было понятно, сколько трудностей это повлечет. Однако теперь, когда они впервые уехали вместе, последнее, чего ей хотелось — говорить на эту тему.

— Я поеду, куда ты хочешь, — сказала она. — Я никогда не выезжала за границу. Не видела Лондона, Парижа, Рима. В детстве я всегда мечтала о путешествиях, но так никуда и не выбралась дальше Нью-Йорка.

Ее не могло не обрадовать, что он включил ее в свои планы на будущее, более настойчиво, чем когда-либо. В то же время была в его словах некая мечтательная неопределенность, словно он не хотел портить сиюминутного удовольствия, вдаваясь в подробности.

Алекса тоже. Она вытянулась рядом с ним на одеяле, чувствуя тепло солнца и его руки на своем плече. У их ног стояла открытая корзина для пикника — громоздкое, антикварное сооружение из прутьев и кожи, где мерцали серебром ряды таинственной старомодной утвари, закрепленной в особых футлярах: нечто, в чем она предположила спиртовку, чайник, ложки и ножи из чистого серебра, хрустальные бокалы и фарфор с монограммами. Баннермэн же прихватил с собой совершенно обычный пластиковый термос со льдом, бутылку скотча и стаканы — корзина для пикника была просто сценической бутафорией, соответствующая скорее образу мыслей миссис Киддер, чем его.

— Чертовски жарко, — сказал он. — Я пойду окунусь.

— Вода, должно быть, ледяная.

— Свежая. Я ненавижу теплую воду. Это все равно, что плавать в супе.

— У тебя и плавок нет.

— Черт с ними. Это мой собственный остров. И кругом — ни души.

— Артур, ты не можешь плавать среди всех этих тюленей.

— Тюлени исчезнут в тот миг, когда я войду в воду. Нельзя представить менее агрессивных животных. Как ты думаешь, дорогая, почему зверобоям удавалось так легко забивать бедных животных?

Алекса пожала плечами. Жара была исключительная, солнце пекло, и не чувствовалось ни малейшего ветерка. Если он хочет искупаться — пусть, подумала она.

Она стянула джинсы, сбросила рубашку и вновь вытянулась на одеяле. Хотелось бы взять с собой бикини, но она была вполне способна загорать и в нижнем белье. Она выпила стакан белого вина, заев его сэндвичем, больше потому, что Артур потрудился открыть бутылку, чем потому что ей на самом деле этого хотелось, но в результате почувствовала себя столь же вялой, как и тюлени, теперь неподвижно лежавшие на скальных грядах в ста футах отсюда.

Он героически вошел в воду до колен и бросился вперед. Она зажмурилась и услышала громкий всплеск.

— Чудесно! — воскликнул он, хотя голос его выражал скорее страдание, чем наслаждение. Алекса опустила руку в воду залива Пенобскот по пути сюда, с борта лодки Киддера, и этого ей было достаточно. Вода показалась ей совершенно ледяной, что вполне объясняло, почему тюлени предпочитают выбираться на скалы погреться.

Алекса задремала, чувствуя жар обнаженной спиной — она расстегнула бюстгальтер. Мысли о Баннермэне и его семье постепенно отступили вместе со всеми прочими мыслями, и она соскользнула скорее в забытье, чем в сон. Жара давила тяжким грузом, прижимала ее к земле, но это не было неприятно, хотя она понимала, что, если вскоре не встанет, то обгорит. Она позволила себе полежать еще минуту-другую, затем внезапно по ее телу прошла дрожь. Она открыла глаза. Солнце скрылось за тучей, и стало холодно. Здесь, в конце концов, не тропики, и здешняя жара обманчива. Пока солнце падает прямо на тебя, будет достаточно тепло, даже жарко, но как только оно скроется, сразу вспоминаешь, что ты в Мэйне.

Она потянулась назад, чтобы застегнуть бюстгальтер, потом села и обвела взглядом бухту. Цвет воды изменился от радостно синего до серо-стального, горизонт заволокли тучи, и, казалось, из ниоткуда, без всякого предупреждения, задул ветер, вздымая пугающую волну. Вдали через камки перехлестывала вода. Желудок Алексы сжался при мысли о том, каково будет их возвращение.

Затем до нее дошло, что Артура нигде не видно. Только скалы, блестевшие от воды из-за накатывавших на них волн. Тюлени на них теперь заворочались, взлаивая из-за того, что их солнечную ванну внезапно прервали. Одежда Артура, аккуратно сложенная и придавленная туфлями, лежала на гальке между одеялом и водой. Алексе внезапно показалось, что расстояние до воды стало меньше, чем она помнила. Это прилив? Сколько же она проспала?

Она почувствовала, как ее охватывает паника, и выкрикнула его имя так громко, как могла, но если и был ответ, его заглушил лай тюленей. Она снова закричала, замечая, что ветер крепчает, унося ее голос, а волны словно бы целенаправленно стали хлестать о скалы.

Она стояла на незнакомом и теперь пугающем берегу, дрожа в нижнем белье, пытаясь убедить себя, что Баннермэн просто затеял глупый розыгрыш, утешаясь злостью на него. Со стороны скал послышался шум, но это всего лишь тюлени, смирившись наконец с переменой погоды, плюхались в воду, фыркая от отвращения. Ярость Алексы испарилась.

Она заставила себя мыслить логически. Если из-за прилива и прибрежных течений он заплыл очень далеко, она ничего не сможет сделать. С другой стороны, если он попал в беду и понял это, он бы постарался добраться до скалы и удержаться за нее. Ей нужно осмотреть скалы, продвинувшись настолько далеко, пока будет доставать до дна — ибо она не умела достаточно хорошо плавать, чтобы долго продержаться в такой воде.

Алекса вошла в воду по пояс, ужаснувшись, насколько она холодна. Ее ноги почти сразу онемели. Босые ступни скользили по мху и водорослям, но она упорно двигалась в сторону скал, где совсем недавно грелись на солнце тюлени. Пару раз она проваливалась в ямы, отчаянно барахтаясь по-собачьи, пока снова не выбиралась на мель. Она ободрала колени, расцарапала руки, обломала ногти, но каким-то образом ей удалось продержаться, и она достигла больших камней у дальнего конца бухты.

Когда она вышла из-под их защиты, на нее обрушился ветер. Море покрылось длинными полосами пены, вода вокруг была темной, совершенно безжизненной. Она зашла так далеко, как могла — и знала, что должна собрать все оставшиеся силы, чтобы вернуться — но не была уверена, что сможет. Она заплакала, соль слез смешалась с солью моря, почти совсем ослепив ее. На нее обрушилась волна, швырнула о скалы так сильно, что она даже не почувствовала удара, хотя у нее перехватило дыхание. Неужели она сломала ребро? Нет смысла размышлять об этом. Она вцепилась в скалу, всхлипывая, вдыхая рыбий запах, оставленный тюленями, ее руки хватались за пучки водорослей, пока волны пытались сшибить ее с ног.

Она поползла вокруг скалы, пытаясь выбраться на подветренную сторону — так это называется? — чтобы перевести дыхание. Шаря в поисках опоры, она ощутила, как ее рука наткнулась на нечто мягкое и гладкое. Она с визгом отдернула руку, изумившись открытию, что еще в силах пугаться. А тюлени кусаются?

Затем до нее дошло, что она дотронулась до гладкой, а не покрытой мехом кожи. Она повернулась и увидела Артура, цеплявшегося за другую сторону скалы. Его глаза были широко открыты, но он, казалось, был не в состоянии говорить, дыхание было затрудненным и поверхностным. На лбу виднелся глубокий порез. Но больше всего Апексу напугали его ногти, темно-синие, составлявшие резкий контраст с побелевшими руками, которыми он цеплялся за водоросли, пытаясь удержать голову над водой.

У нее ушли все оставшиеся силы, чтобы оторвать его от скалы. Она мало знала о спасении утопающих, еще меньше о медицине, но ясно было, что он умрет, если она не вытащит его на берег. Она не могла нести его — он был слишком тяжел, и он, казалось, не в состоянии был двигаться сам. Он являл собой мертвый груз — и это выражение эхом отдалось в ее мозгу.

При каждом ее шаге его голова оказывалась под водой. Она смерила взглядом расстояние до берега, и поняла, что может утопить его задолго до того, как доставит в безопасное место. Обхватив его, она перевернула его лицом вверх, а затем, обняв за плечи и придерживая голову по возможности высоко, скрючившись двинулась обратно к берегу.

За время своего пути к берегу она не раз спотыкалась и падала, иногда даже замечала, что неуклюже плывет, удерживая его одной рукой и подгребая другой, уверенная, что они оба сейчас утонут. Ей хотелось сказать ему что-то ободряющее, но ее зубы непроизвольно клацали, и она оставила эти жалкие попытки. Она слышала собственные всхлипы, такие громкие, что они заглушали ветер и волны, и наконец вытащила его на гальку одним последним рывком, таким сильным, что испугалась, не сломала ли ему позвоночник.

Алекса оттащила его от воды насколько могла, затем подбежала, к одеялу, резко вырвала его из-под корзины, предоставив той катиться по гальке вместе со всей дорогой утварью, и закутала в одеяло Баннермэна. Его лодыжки были все еще в воде, но она сделала, что смогла. Его дыхание стало глубже. Хороший знак или плохой? Она не знала. Легла рядом, защищая, пытаясь дать ему своим телом хоть немного тепла.

Его губы задвигались, и она приникла к ним ухом, пытаясь разобрать его слова. Вначале ей показалось, что он хриплым шепотом требует что-то кинуть, но она ошиблась.

— Киддер! — произнес он более громко. — Радио!

Она совсем забыла о привезенном с собой радиофоне. Прокляла себя за глупость, затем напомнила себе, что не было смысла вызывать Киддера, пока она не отыскала Артура и не спасла его.

Алекса бросилась к тому месту, где они сидели, на миг запаниковав, что не найдет радиофона, затем подбежала к перевернутой корзине и выудила его из скользкой, режущей мешанины битого стекла и промокших сэндвичей. Дождь хлестал упругими струями, перемежаемый вспышками молний. Она подумала, насколько это опасно — стоять здесь мокрой, с радиофоном, антенна которого направлена прямо в небо. Она была в достаточной мере фермерской девушкой, чтобы знать, что способна натворить молния. Алекса выдвинула телескопическую антенну на полную длину, ожидая вспышки, которая может обжечь ее или обжарить до хруста. Затем она осознала, что понятия не имеет, как пользоваться этой проклятой штуковиной. Здесь были кнопки, как на телефоне, и цифровая панель, мерцавшая призрачной зеленью. Под треугольной кнопкой было написано «Вызов». Она нажала, прижала губы к микрофону и закричала:

— Мистер Киддер! Бен! Помогите!

Раздался яростный треск, едва не оглушивший ее, затем послышался совершенно четкий голос Киддера.

— Не кричите. У меня чуть барабанные перепонки не лопнули.

— Вы должны немедленно приехать!

— Я уже в пути. Отправился, как только увидел, что погода меняется. Промокли, наверное?

— Киддер, Артур купался. Он чуть не утонул. Я не знаю, что делать. Пожалуйста, поспешите!

Теперь голос Киддера стал серьезным.

— Он плох?

— Очень. Еще жив, но едва.

— Укройте его. Держите его в тепле. Нажмите ему на грудь, чтобы вытекла вода. Вы сможете продержаться минут пятнадцать-двадцать?

— Не знаю. Вы можете вызвать вертолет… Что-нибудь еще?

— Не в такой шторм, мисс Уолден. Закутайте его как только можете и молитесь.

Она вернулась к Артуру, прикрыла его своим телом, и — впервые с тех пор, как была маленькой девочкой — стала молиться. Она снова и снова повторяла Молитву Господню, когда Киддер причалил к берегу — казалось, целую жизнь спустя.

Он лежал, подпираемый подушками, его лицо было бледным как полотно, глаза закрыты. Лоб был перевязан, придавая ему вид героического полководца, раненого на поле брани. Чтобы довершить картину, не хватало только стоящих вокруг скорбящих офицеров.

Она сидела рядом, дрожа, не в силах согреться, несмотря на огонь в камине, бесчисленное количество чашек чая и даже стакана бренди, из-за которого у нее перехватило горло и начал заплетаться язык.

Дыхание Баннермэна понемногу пришло в норму, и, когда он временами засыпал, то крепко держался за ее руку словно испуганный ребенок. Ногти у него были по-прежнему синие, но их оттенок стал бледнее. Она надеялась, что это хороший знак. Снаружи буря стучала в окно. Деревья стонали и скрипели под порывами ветра, и время от времени сам дом содрогался, словно живой. За последние несколько часов она заразилась неприязнью к побережью Мэйна, и очень похоже, на всю жизнь.

Она просидела рядом с ним около двух часов, пока Киддеры уходили и приходили с сообщениями об усилении шторма, из-за которого отключилось электричество и телефонная связь. Киддеры были в своей стихии. Для островитян, догадалась она, море разыгрывало бесконечную мыльную оперу. Миссис Киддер могла без остановки болтать — и болтала — об утопленниках, кораблекрушениях, эпических штормах и героических спасениях.

Резкий порыв ветра сотряс дом, и из камина вылетел ворох искр. Баннермэн открыл глаза и посмотрел на нее.

— Именно тебе нужно быть в постели. Твоя рука все еще холодна как лед.

— Тише. Со мной все в порядке. Ты будешь лежать, пока Бен не доставит врача с большой земли.

— Мне не нужны всякие провинциальные доктора. Это судороги, вот и все. Купался в холодной воде… Со всяким может случиться.

— От судорог сознания не теряют.

— Ударился головой. Почти утонул. Ужасное чувство. Знаешь, о чем я думал, цепляясь за скалу? Я думал — ну разве Роберт не счастливчик? Я утону прежде, чем получу шанс изменить завещание.

— Это действительно так для тебя важно?

— О да. Без сомнения. — Он еще крепче сжал ее руку. — Я чувствовал ужасную боль. Никогда не испытывал ничего подобного.

— Бен Киддер считает, что у тебя был сердечный приступ. И я тоже, Артур.

— С моим сердцем все в порядке.

— Все равно, нет никакого вреда в том, чтобы полежать и отдохнуть, пока придет врач.

— К черту врачей! Я не хочу, чтобы ко мне относились как к инвалиду.

Она готова была его ударить — не для того она спасала ему жизнь, сказала она себе, чтоб на нее кричали за проявление заботы — затем заметила выражение его лица. На нем читался страх. Перед чем? — удивилась она. Перед правдой, которую скажет ему доктор? Или перед тем, что правду узнает она? И какой будет правда? Возможно, не более, чем признанием, что он — шестидесятичетырехлетний человек с шестидесятичетырехлетним сердцем? Если он ненавидит слабость в других, насколько же больше он ненавидит слабость в себе самом!

Его вспышка, как ни странно, вернула румянец на его щеки. Она также явно вернула и его обычные хорошие манеры.

— Прости меня. Я не должен был повышать голос. Я вел себя как последний идиот, а ты спасла мне жизнь. — Он покачал головой. — Когда я был мальчишкой, мой кузен утонул в этих водах. Так что, кому-то другому, а мне следовало понимать. — Он потянулся и нежно погладил ее по щеке. — Ты вела себя чертовски храбрее, чем я того заслужил.

— Я была испугана до потери сознания.

— Ты сохранила достаточно сознания, чтобы найти меня. И вытащить на берег. Не многие смогли бы так поступить. — Он улыбнулся — впервые с тех пор, как оставил ее на пляже, чтобы уйти купаться. — Смею сказать, не каждый бы и захотел спасти меня.

— Ты еще покричи на меня, и в следующий раз я, может, тоже этого не сделаю.

Улыбаясь, он на миг закрыл глаза. Затем его настроение переменилось, углы рта опустились.

— Я думал там о Роберте — и о том, какая будет ирония судьбы, если я утону. Но это была не единственная моя мысль. Знаешь, предполагается, что когда тонешь, перед глазами должна промелькнуть вся твоя жизнь — во всяком случае, так утверждают. Но ничего подобного не случилось. Честно говоря, я был слегка разочарован. Вместо этого я подумал: «Проклятье, я потеряю Александру!» И совершенно неожиданно у меня оказалось достаточно сил, чтобы доплыть до скалы. Заметь себе, я ее видел, она была всего в нескольких ярдах, — но не мог достичь. Потом я подумал о тебе, и следующее, что я помню — как ударился головой об этот проклятый камень. Замечательно, правда? Видишь, ты спасла мою жизнь не один раз, а дважды!

— Я собираюсь спасти ее и в третий раз, уговорив тебя полежать и отдохнуть.

— Ничего подобного я делать не буду. — Он резко сел и застонал. — Черт! Слаб как котенок. Послушай. Я собираюсь задать тебе вопрос. И хочу, чтобы ты дала мне честный ответ. Хорошо?

Она кивнула. Ей не нравились подобные игры. Обычно, когда люди заводят песню с плясками насчет честности, они собираются сказать то, чего ты не хочешь слышать, или задать вопрос, на который ты не хочешь отвечать. Из-за разговоров о честности и серьезных вопросов ей всегда хотелось сослаться на Пятую поправку к конституции[32], но некая настойчивость в его голосе заставила ее понять, что это для него важно.

— Я должен знать, Алекса — и хочу правды, запомни это: ты меня любишь?

Она взглянула на него. Выражение его лица было серьезно как у судьи, синие глаза неотрывно смотрели на нее. Она прикрыла глаза, и несколько мгновений сидела молча, чувствуя, как ее охватывает паника, точно так же, как в волнах, и легкое сожаление, что эта тема затронута подобным образом. Затем она осознала, что может дать только один ответ.

— Да, — тихо сказала она.

— Это все, что мне нужно знать. Тебе ведь не хотелось этого говорить, правда? Ты, фактически, и не сказала. И не творила. Из-за меня? Или по какой-то другой причине?

— Артур, к тебе это не имеет никакого отношения. Я творила людям: «Я люблю тебя», зная, что это неправда. Это ужасное чувство. А когда я творила: «Я люблю тебя», и это было правдой, это никогда не приносило мне ничего, кроме горя. Или горя тому человеку, которому я это творила, что еще хуже.

— Да, я согласен, что «я люблю тебя», возможно, самая затертая фраза в английском языке. Кстати, бабушка обычно рассказывала об этом замечательную историю. Кажется, вскоре после тот, как она вышла за Кира, однажды утром она подождала, пока он усядется завтракать, и спросила: «Кир, ты правда меня любишь?»

Один Бог ведает, как она набралась для этого храбрости. Тем не менее Кир разложил на коленях салфетку, очистил вареное яйцо и сказал: «Послушай меня: я полюбил тебя со дня кашей встречи, я люблю тебя сейчас и буду любить тебя всегда. Это мое окончательное слово на данную тему, и я больше никогда не желаю слышать об этом снова!»

Артур рассмеялся, и она тоже, радуясь его возвращению к нормальному состоянию. Неожиданно ее развеселил образ Кира Баннермэна, в накрахмаленном воротничке и высоких ботинках с застежками, излагающего молодой жене то, что должно быть первой и последней романтической дискуссией в их браке.

— Возможно, мы с Киром составили бы хорошую пару.

— Что ж, он разбирался в дамах — хотя во всем остальном придерживался консервативных прямолинейных взглядов. Он любил, чтобы за столом в Кайаве сидели привлекательные молодые женщины, и с ними он мог быть очарователен, когда хотел. Да, ты бы нашла общий язык со стариком. Он не тратил лишних слов и не давал обещаний, которых не мог сдержать.

Она взглянула с определенной осторожностью.

— А мне полагается дать обещание?

Он кивнул. Смех, казалось, истощил его новообретенную энергию.

— Несколько, — мрачновато сказал он.

— Валяй.

— Первое не составит проблемы. Этот… хм… инцидент никогда не происходил. Ни одного слова, никому.

— Артур, ты знаешь, что я не стану болтать. Но Киддеры? Миссис Киддер явно живет сплетнями.

— Не стану спорить. Зимой это все, что остается здесь делать — сплетничать и готовить подарки к Рождеству. Однако Киддеры поступят, как я скажу. Поверь, здешние землевладельцы не имеют секретов от местных жителей. Но местные никогда не откровенничают с чужаками.

— Тогда какое следующее обещание?

— Это будет тяжелее. Мой шестьдесят пятый день рождения — меньше, чем через год. Это дает мне время завершить преобразования в Тресте. О, я составлю к тому времени документ, просто, чтобы чувствовать себя в безопасности. Я больше не собираюсь купаться в ледяной воде, можешь быть уверена, но это заставило меня понять, каким дураком я был, не изложив свои мысли на бумаге. В любом случае я хочу, чтоб ты вытерпела до тех пор нашу нынешнюю связь, как бы утомительна она для тебя ни была.

— Артур, я не собираюсь никуда уходить. Я не для того тебя спасала, чтобы бросить.

— Нет-нет, я так не думаю. Но эта жизнь в четырех стенах… дурацкая секретность… тебе это не нравится. Я тебя не виню. И понимаю.

— Я не жалуюсь.

— Нет, и благодарен тебе за это. Но молчание тоже иногда бывает формой жалобы. Всякий, кто бывал в браке, это знает.

— Я не была в браке.

— Конечно, не была, — быстро сказал он. — Я забыл. Ну, неважно. Я хочу, чтобы ты пообещала мне кое-что еще.

— Что угодно.

— Нет, это особый вопрос, и тебе может совсем не понравиться. Ты знаешь мои намерения относительно Треста, семьи, состояния… Мы разделили бы с тобой эти тяготы, но, если по какой-то причине не сможем… — Он заколебался. — Алекса, я хочу, чтоб ты помогла исполнить мои намерения, если я это сделать буду не в состоянии.

Она уставилась на него.

— Почему?

— Потому что я, возможно, буду мертв, черт побери. Или недееспособен.

— Я не хочу об этом думать. Этого не должно случиться.

— Конечно, не должно. Но может. Это просто подстраховка, как говорится.

— Это перестраховка.

— Вовсе нет. Дай мне слово, и забудем об этом. В ответ обещаю сделать все, что ты захочешь. Даже уехать отсюда в коляске.

Она рассмеялась, надеясь подбодрить его.

— Тебе не потребуется заходить так далеко. Обещаю, если ты хочешь, но взамен я прошу тебя по возвращении обратиться к своему врачу и пройти полное обследование как разумный человек.

— Ты ставишь тяжелые условия, но выполнимые.

— И сделаешь все, что врач тебе скажет.

— Черт! Лучше бы ты попросила бриллиантов. Ненавижу докторов.

— Знаю. Может, в следующий раз я попрошу бриллиантов.

Он уже почти засыпал.

— Да, — услышала она тихий голос, как бы сквозь сон, — нужно подумать о бриллиантах… Они все еще у Ванессы… о стольком нужно подумать…

Ей показалось странным то, что он сказал. В такое состояние он впадал, когда сильно уставал — словно разговаривал сам с собой. «Нужно разобраться с Фондом», — мог пробормотать он поздно вечером посреди беседы о чем-то совсем другом. Или, засыпая, он шептал: «Нужно внимательнее изучить материнский траст».

Она знала, как он одержим своими обязанностями — или тем, что он слишком долго ими пренебрегал, поэтому ее не удивляло, как работает его мысль, ища новых поводов для беспокойства, или возвращаясь на прежнюю почву, даже когда он засыпал…

Однако она не могла не удивляться, что бриллианты, что бы они собой не представляли, внезапно оказались столь важны для него.

Она на него не давила. У него были назначены встречи с юристами, банкирами, советниками, занимавшимися его налогами — людьми, чья жизнь, казалось, была посвящена изучению каждой детали финансовых дел семьи Баннермэнов, подобно тому, как ортодоксальные евреи штудируют Талмуд. Баннермэн не открывал своих планов никому из них, он просто производил впечатление человека, пытающегося разобраться в делах, как помещик, возвратившийся из отсутствия, производит инспекцию своих стад и амбаров. Не важно, сколь сложен был предмет — он требовал, чтоб отчет о нем занимал одну машинописную страницу, — урок, который он вынес из своей президентской кампании. Его люди жаловались, протестовали, клялись, что это невозможно, но, в конце концов, будучи Артуром Баннермэном, он всегда добивался своего, и она поняла, что в этом есть смысл.

— Дай им сделать эту проклятую работу, — говорил он ей. — За это им и платят. Мне не нужно эссе, или отчет для Верховного суда, или целый ворох бессмысленных фактов и диаграмм. Мне нужны цифры, проблемы, варианты выбора. Я научился этому от Эйзенхауэра. «Хороший генерал — это хороший менеджер», — говорил он мне, и был прав. Никогда не забывай об этом.

Но ей казалось, что вряд ли представится случай вспомнить этот совет, а тем более им воспользоваться. Артур, отметила она, в последнее время сыпал хорошими советами. Едва не утонув и пережив бурю, он был «на высоте», как выразился бы Саймон, полон энергии, ретиво пробираясь сквозь груды одностраничных меморандумов, так, словно наслаждался каждой минутой. Прошла неделя, прежде чем она напомнила ему об обещании. Как и ожидалось, он нахмурил брови.

— Я дал тебе слово.

— Но ты его не держишь.

— Мне назначен прием на будущей неделе. Блюменталь — занятый человек. Он не может принять меня раньше понедельника. В конце концов, у этого парня есть пациенты с еще худшими проблемами, чем у меня.

Алекса не стала развивать тему. Она была совершенно уверена, что Артур не выразил ни тревоги, ни заинтересованности, а представил все как обычный осмотр — иначе ни один врач, каким бы занятым и знаменитым он не был, не отказался бы выделить время для Артура Баннермэна. Однако если что-то не так, Блюменталь это обнаружит. Ей хотелось позвонить ему и рассказать, что случилось, но она прекрасно знала, что Артур не простит ее за вмешательство. В отличие от Артура, она питала абсолютное доверие к докторам, хотя сама никогда не болела.

Кроме того, нельзя было отрицать, что Артур, казалось, полностью поправился. У него был хороший цвет лица, он спал как младенец, двигался такой походкой, что она едва за ним поспевала.

Так что, решила она, причин для беспокойства нет.

— Много шума из ничего, — сказал он, целуя ее в дверях.

— Ты рассказал ему, что произошло в Мэйне?

— Конечно. Он отнес это за счет переутомления, переохлаждения, шока. Блюменталь выписал меня вчистую.

Его лицо лучилось убежденностью, голос был бодр, но она не верила ни одному его слову. С другой стороны, напомнила она себе, если б там было что-то серьезное, доктор, конечно, положил бы его в больницу, хотя бы, чтобы сделать анализы. В любом случае, он не ребенок — вряд ли она может потребовать от него справку от врача.

Он подошел к бару, вынул бутылку шампанского и открыл пробку.

— Я думала, ты не любишь шампанское, — сказала она.

— Почему же, оно вполне мне нравится, просто у меня от него газы. Однако это подходящий напиток для праздника.

— А что мы празднуем?

Он наполнил два бокала, чокнулся с ней, затем поднял пробку и провел ей за ухом.

— Предположим, тебе повезло. Блюменталь не просто осмотрел меня, он еще сделал анализ крови.

— Анализ крови? И что тут праздновать?

— Тебе тоже нужно его сделать.

— С чего бы?

Он ответил улыбкой, одновременно хитрой и застенчивой.

— Ага. Я тебе объясню. Потому что в штате Нью-Йорк нельзя получить свидетельство о браке без анализа крови. — Он деликатно кашлянул. — Что означает: я прошу тебя выйти за меня замуж.

Она на миг уставилась на него, стремясь осознать вопрос и собственные чувства. Сначала она подумала, что он шутит, но розыгрыши были не в его характере. Она выпила шампанское одним глотком, о чем пожалела, потому что у нее сразу закружилась голова.

— Ты уверен? — спросила она более осторожно, чем хотела.

Он снова наполнил ее бокал.

— Уверен ли? Конечно. Мы знаем друг друга несколько месяцев. Ты спасла мне жизнь. Множество браков совершалось по гораздо меньшим основаниям. Кроме того, я люблю тебя.

— Давно ли ты это надумал, Артур?

— О, это не скороспелое решение, будь уверена. Я достаточно размышлял. Просто я пришел к выводу, что больше нет смысла ждать. Конечно, ты можешь не захотеть — я вполне понимаю. Но твое согласие принесло бы мне много счастья.

Алекса не знала, что сказать. Она вряд ли даже понимала, что чувствует. Она всегда была осторожна, строя планы на будущее. Брак был возможностью, о которой она даже думать отказывалась, обязательством, столь прочным, и, в данном случае, влекущим столь невероятные последствия, что это ее пугало. Брак сделает ее членом его семьи — мачехой Роберта, подумала она. Она знала, что Артур хочет, чтоб она обняла его и ответила «Да», и чувствовала себя виноватой, что так не делает, но в то же время испытывала слабую раздражающую обиду за то, что вопрос был поставлен так внезапно.

— Что ж, я польщена — и, кажется, слегка потрясена. А как же твоя семья? Не думаю, что они встретят меня с распростертыми объятиями.

Он рассмеялся.

— Я тоже, к сожалению. Но до времени они не узнают. Я хочу кое-что обдумать, и когда все будет готово, сыграть в небольшую игру «кнут и пряник». Когда я созову их всех в Кайаву на свой шестьдесят пятый день рождения — им придется приехать, даже Сесилии из своего Богом забытого лагеря для беженцев, я сделаю им подарок в виде изменений в Тресте. Пряник, который будет предложен каждому взамен, будет сладким, очень сладким, даже для Роберта. Им придется также принять тебя, дорогая, как часть сделки. В случае отказа в ход пойдет кнут.

— Это, кажется, не лучший способ заставить их полюбить меня, Артур.

— Меня это не беспокоит. Время все исправит. Или не исправит. Дело не в том, чтоб заставить их полюбить тебя, Алекса. Дело в том, чтобы заставить их принять наш брак с минимумом шумихи и интриг. Буря будет, я не сомневаюсь, но когда станет ясно, что при сопротивлении каждый может потерять миллионов эдак двадцать пять, они быстро утихнут. Роберт будет в ярости, но учитывая его финансовое положение, он не состоянии бороться. Сесилия… да, о Сесилии разговор особый. Эта будет нелегко. Что до Патнэма, думаю, ему, что так, что эдак — все равно.

— А твоя мать?

— Она реалистка. Я не скажу, что она вначале будет довольна, но не вижу причин, по которым она не могла бы полюбить тебя, при условии, что ты не станешь нарушать порядков, заведенных ею в Кайаве — а ты слишком разумна, чтоб сделать это. Все сказанное, однако, не имеет смысла, если ты собираешься мне отказать.

Он отпил шампанского, сморщился, и подошел к бару, чтобы налить себе виски.

— Естественно, — продолжал он, — мы должны подписать брачное соглашение. Я должен создать для тебя подобающий траст. Деньги не повлияют на твое решение — я это знаю, — но я вижу смысл в том, чтоб ты могла стать очень богатой и независимой женщиной. Я понимаю — тебя смущает, что я заговорил об этом, но ты должна понять: денежный вопрос не смущает меня.

— Меня тоже. Я просто не знаю, что сказать.

— Почему бы не попробовать просто сказать «да»?

— Это не так легко. — Ей хотелось, чтоб у нее было время подумать, но она знала, что его нет.

— Из-за разницы в возрасте? Я понимаю — это проблема. Когда тебе будет тридцать пять лет, мне, Господи помилуй, будет семьдесят пять! А мужчины в нашем роду живут долго. Ты сама можешь состариться прежде, чем станешь богатой вдовой.

— Нет, дело не в этом. Меня не волнует, сколько тебе лет, и я хотела бы выйти за тебя. Но меня путают твои родные. Я не знаю, смогу ли я с ними общаться. Или даже, захочу ли пробовать.

— Тебе не нужно иметь дело с ними лично. Для этого есть я. Нет необходимости даже часто их видеть. И, знаешь ли, есть вещи похуже, чем стать одной из Баннермэнов.

— Но это ведь не то же, что войти в семью, живущую по соседству. Это равносильно тому, чтобы войти в королевский дом. Мне придется жить в соответствии с представлениями, что положено или не положено Баннермэнам. Это как жить в стеклянном шаре, напоказ.

— Даю тебе слово, что постараюсь облегчить тебе это, как могу. В любом случае, как только будущее состояние определится, нет никаких оснований, чтоб мы не могли вести спокойную и счастливую жизнь вдали от публики. Мне нужно много сделать. Я построю свой музей — мы можем совершить это вместе. Будем путешествовать, радоваться жизни, делать, что пожелаем…

— Тебя послушать, Артур, так все просто. Но это не так. К тому моменту, как новость станет известна, на меня обрушится пресса. Они опросят всех, кого я когда-либо знала, подхватят сплетни, и вытащат на свет все мое грязное белье, какое только смогут найти.

Он пожал плечами.

— Пусть их. Меня это нисколько не тревожит, не должно тревожить и тебя.

Она с трудом сглотнула. Если когда-нибудь должен был настать подходящий миг рассказать ему правду, то, безусловно, это он. Но она не смогла заставить себя сделать это, не находила нужных слов.

— Артур… я делала то, что не должна была делать… то, чего стыжусь… — прошептала она.

Лицо Баннермэна потемнело, подбородок яростно вздернулся.

— Меня это не волнует, и я не хочу этого знать! И кто, черт побери, безупречен? Ты будешь моей женой. Ничего больше для меня не имеет значения. Это понятно?

Она была одновременно изумлена и испугана его вспышкой — вернее, испугана ее физическими проявлениями. Его лицо побагровело, руки затряслись, а губы приняли тот же синеватый оттенок, что она замечала в Мэйне, и еще казалось, что он борется с удушьем.

Каждая возможная проблема этого брака промелькнула в ее сознании как предупредительный сигнал, яростно мигающий в темноте. Его дети будут изо всех сил противиться этому браку, устрашающая миссис Баннермэн (она уже догадывалась, что может быть только одна миссис Баннермэн, и это будет не она) возненавидит ее с первого взгляда, она будет задавлена обязанностями, с которыми даже не желает иметь дело и к которым совсем не готова: огромное состояние, дома, слуги, семейные проблемы… А как насчет ее прошлого? Что бы Артур сейчас ни утверждал, он вовсе не обрадуется, если все откроется — не говоря уж о том, что скажут его родные.

— Проклятье, Алекса. Я люблю тебя. Я хочу, чтобы ты стала моей женой. Ты обязана ответить мне. Да или нет?

Она слышала его голос сквозь глухой туман своих многочисленных страхов, слышала и знала, что пути к отступлению отрезаны. Если она откажет, он, возможно, простит ее, но их связь никогда не будет прежней. С одной стороны она была в ярости, за то что он без предупреждения изменил их отношения, но с другой понимала, что он предлагает ей одним шагом достичь богатства, безопасности, положения в обществе, возможности делать, что только пожелает — все это он протягивает ей на серебряной тарелочке. И кроме того, она его любит, напомнила она себе. Это главное, нет, единственное, что, в конечном счете, имеет значение.

Она и раньше шла на риск, но никогда — на такой. Были сотни, возможно, тысячи причин, чтобы сказать: «нет». Вместо этого она услышала свой слабый, тихий голос, произносящий:

— Да.

Когда Артур Баннермэн хотел чего-то достичь, он достигал этого быстро.

Во вторник, на другой день после того, как он сделал ей предложение, утро он провел в кабинете Гарвард-Клуба, перекусил наскоро вместе с Бакстером Троубриджем, которого отыскал, естественно, в баре, нанес личный визит управляющему отделения Рокфеллеровского центра в «Морган Гаранти», сделал из офиса этого джентльмена несколько телефонных звонков и заехал домой, чтобы переодеться перед встречей с Алексой на квартире в Фонде. Все это он рассказал ей, когда они обедали в «Лютеции», сидя за угловым столом, заботливо укрытым от зала ширмой.

— Бакстер был пьян? — спросила Алекса. Она сама была немного пьяна — Артур настоял на бутылке шампанского.

— Бакстер никогда не бывает пьян в обычном смысле этого слова. Его система заключается в том, чтобы постоянно поддерживать в организме определенный уровень алкоголя как масло в моторе автомобиля. Если ему верить, он точно знает, каков этот уровень. Я давно его не видел, и успел забыть, насколько он скучен. Однако он передает тебе наилучшие пожелания. Он обнаружил несколько ветвей рода Уолден за пределами штата Нью-Йорк. Я не набрался храбрости сказать, что они здесь ни при чем. А жаль: ты бы получила на свое генеалогическое древо двух епископов от Епископальной Церкви, мэра Рочестера и помощника морского министра.

— Я могу обойтись и без них.

— Я тоже так считаю. Став миссис Баннермэн, ты приобретешь гораздо более пышное генеалогическое древо и больше родственников, чем может пожелать разумный человек — и епископов, и прочих… Никогда не мог понять, почему французам обязательно нужно испортить прекрасный бифштекс каким-нибудь проклятым соусом. — Он увидел Андре Сольтнера, шеф-повара, взиравшего на него от дверей, и ответил широкой улыбкой: — Tres, tres bien[33]! — воскликнул он, выражая свое удовлетворение, и, как только Сольтнер повернулся спиной, принялся соскребать соус с мяса. — Ты не можешь завтра освободиться во время ленча? — спросил он. — На час или два?

— Конечно. А что?

— Я разговаривал с губернатором. Он — отличный парень, для демократа. Мы поженимся завтра, в час, у судьи Розенгартена. Сначала, с утра Джек отвезет тебя на анализ крови — там уже все устроено. Не будет ни шумихи, ни прессы. Мы подъедем к зданию суда на Фоли-сквер, припаркуемся на служебной стоянке, и воспользуемся служебным же лифтом… Должен заметить, у тебя не очень-то счастливый вид.

— Я не ожидала, что это случится так скоро. Я даже не знаю, что надеть.

— Дорогая, это гражданская церемония. Не думаю, что из-за этого стоит беспокоиться.

— Девушка должна быть нарядной на собственной свадьбе.

— Да, конечно, — ответил он, излишне отрывисто, отметила она, для человека, получившего то, чего он хотел, как будто он многое оставил недосказанным. Он отодвинул тарелку. — На другой день после свадьбы, — продолжал он, — нам нужно подписать кое-какие бумаги. Я собираюсь обратиться к молодому юристу — по очевидным причинам, Кортланд де Витт вне обсуждения. Тем временем я хочу тебе кое-что передать. — Он вынул из кармана два конверта. Открыл один и достал маленький ключик. — «Морган Гаранти», офис Рокфеллеровского центра. Спрашивай Джеральда Саммерса, управляющего.

— Зачем, Артур? Для чего?

— Если со мной что-то случится, отдашь этот ключ Саммерсу. Он проводит тебя в хранилище, где есть депозитный сейф на твое имя. Сделаешь это без промедления. Поняла?

— Да, но зачем? С тобой ничего не случится.

— Надеюсь, что нет. Уверен, что нет. У меня нет причин в этом сомневаться. Но это предосторожность. В конце концов, никто не покупает страховой полис, потому что собирается умереть на следующей неделе…

— А что в сейфе, Артур?

— Документы. Инструкции. Существует лишь один шанс из миллиона, что тебе придется его открыть, так что не беспокойся. Однако не потеряй этот ключ. Он — то удостоверение личности, которое тебе нужно. — Он положил ключ обратно в конверт, запечатал его и протянул ей. — Чтобы ты несколько приободрилась, — сказал он, открывая следующий конверт, — вот это — для тебя. Свадебный подарок.

Он достал из конверта великолепное бриллиантовое кольцо. Оно не отличалось изысканной оправой — только узкий золотой кружок, увенчанный огромным бриллиантом.

Баннермэн надел ей кольцо на палец с деликатностью ювелира и кивнул.

— Кажется, подходит, — удовлетворенно сказал он.

— Это как хрустальный башмачок? Если бы не подошло, значит, я бы оказалась не той, кого ты искал?

Он рассмеялся.

— Нет-нет. Оно очень давно принадлежит семье, однако, насколько мне известно, никакой особой маши в себе не заключает. Камень — подарок Киру от Сесила Родса, после того как он вложил часть капитала в открытие южно-африканских золотых шахт. Кир велел изготовить из него кольцо для бабушки, но она его никогда не носила. Подарила его моей матери, а та — Присцилле. Оно, конечно, не имеет такой родословной как драгоценности Британской короны, но ты — четвертая миссис Баннермэн, которая будет им владеть.

Она взглянула на бриллиант, пытаясь представить, сколько оно может стоить. Возможно, больше, чем ее отец заработал за целую жизнь, полную тяжелого труда. Впервые мысль о том, что она может действительно вскоре стать «миссис Баннермэн», показалась ей реальной.

Довольно странно, но бриллиант вовсе ее не обрадовал. Кольцо словно принадлежало иному миру, не имеющему с ней ничего общего. Она сомневалась, что когда-нибудь почувствует его своим.

— У тебя такой вид, будто ты готова заплакать, — сказал он.

— Не готова. И не заплачу. Но не думаю, что привыкну носить это кольцо.

Он улыбнулся.

— Привыкнешь, вот увидишь. — Поднял бокал с шампанским. — За долгий и счастливый брак.

Она чокнулась с ним и выпила. Посмотрела на кольцо и задумалась, какова будет ее жизнь в браке. В ближайшем будущем, понимала она, мало что изменится. Но когда Артур столкнется со своей семьей, привезет ее в Кайаву, открыто представит ее всему свету как свою жену, тогда что? Она вглядывалась в бриллиант, словно стремясь разглядеть в нем свое будущее, но он лишь сверкал холодным, ярким, и удивительно зловещим светом.

День прошел как в тумане. На заре Джек отвез ее на анализ крови. Джек, казалось, относился к браку — ибо он, разумеется, был посвящен в тайну как к некому развлечению. Он всегда оказывал ей уважение, но сейчас в его отношении просвечивало изменение — слабое, очень слабое, но заметное возрастание почтения. Александра Уолден, подружка или любовница Артура Баннермэна — это одно дело, а новая миссис Баннермэн — совсем другое. За рулем он сидел прямо, и взамен своей обычной спокойной неторопливой повадки, поспешно выскочил из машины, чтоб открыть перед ней дверь.

Утром она чувствовала, что относится к работе с определенным пренебрежением, и ее порадовало, что Саймон, как часто бывало в это время, еще не потрудился прийти. Она надела — удачно, с ее точки зрения, — бледно-кремовую юбку и жакет, сшитые по модели Шанель, которые, казалось, превосходно подходили к случаю. Кольцо она положила в сумочку — не могла заставить себя надеть его. Что, если его украдут? Или она его потеряет, Господи помилуй? Каждые полчаса она заглядывала в сумочку, дабы убедиться, что кольцо на месте. Нужно ли наложить макияж, гадала она, нервничая все больше и больше.

И не раньше, чем она оказалась перед судьей, рядом с Джеком в качестве свидетеля, брак оказался для нее реален. Она поставила подпись, вцепилась в руку Артура Баннермэна и застыла перед судьей, словно в ожидании приговора, с трудом различая его слова. В какой-то миг она сказала «Да», но не помнила этого. Остался смутный образ судьи, чье лицо выражало определенный скептицизм по поводу всей процедуры, а может, подумала она, он просто завидовал Баннермэну, своему ровеснику, женившемуся на совсем молодой женщине. С одной стороны от него был американский флаг, с другой — флаг штата Нью-Йорк, а прямо за спиной — фотография Фрэнклина Делано Рузвельта с автографом, на которую Артур взглянул с открытым отвращением. Когда все было кончено, Артур поцеловал ее, судья пожал ей руку, и она вновь очутилась в машине, чтобы вернуться в офис женой одного из богатейших людей страны.

Бриллиантовое кольцо так и осталось в сумочке. Она забыла его надеть.

Брачная ночь не была ничем примечательна и прошла на редкость прозаично. Артур казался усталым, даже раздраженным — она приписала это обстоятельству, что его юрист отложил подписание документов на день или два.

— Проклятый волокитчик, — жаловался Артур. — Он так же ленив, как Кортланд.

Они перекусили и посмотрели кино по телевизору.

— Думаю, я опять подхватил простуду, — сказал он. — Ужасно жаль. Только этого не хватало в брачную ночь.

— Ну, это не первая наша ночь вместе. Так что не беспокойся. Однако у тебя утомленный вид.

— Да. Приму пару аскорбинок и лягу спать пораньше, чтобы убить простуду в зародыше.

Он крепко заснул, но утром выглядел не лучше, и даже оставался в постели, пока она одевалась на работу, что было совсем на него не похоже.

— У судьи было слишком жарко, — посетовал он. — Я не выдерживаю излишне натопленных комнат. Неважно. Вечером пойдем куда-нибудь. Не годится начинать семейную жизнь, каждый вечер просиживая дома перед телевизором.

— Я не возражаю.

— Я тоже. Но вскоре ты могла бы возразить.

— Мне нужно заехать к себе на квартиру, чтобы переодеться после работы.

— Об этом нам нужно поговорить. Ты собираешься продолжать работать?

— Конечно.

— На Саймона? Он, знаешь ли, мог бы предложить тебе что-нибудь получше.

— Мне нравится то, чем я занимаюсь. Когда у нас будет настоящий дом и исчезнет необходимость скрываться, тогда посмотрим.

Он не стал спорить. Казалось, для этого он слишком утомлен.

— Правильно, — медленно произнес он, с трудом подбирая слова. — Я никогда не верил в женщин, сидящих дома в золотой клетке. Я заеду к тебе на квартиру к семи. — Он сильно закашлялся, дыхание возвращалось к нему рывками, с величайшим трудом. Она подумала, не остаться ли с ним, но знала, что он не захочет и слышать об этом.

Днем она дважды звонила ему, понижая голос, чтобы Саймон не услышал, но оба раза Баннермэна не оказалось на месте, следовательно, подумала она, ему стало лучше.

В семь, когда он появился у нее на квартире, он действительно выглядел лучше, вместо обычной бледности на его щеках появился румянец. Он поцеловал ее, почти так же нежно, как обычно.

— Каково чувствовать себя миссис Баннермэн? — спросил он.

— Не ощущаю особой разницы. Я была счастлива раньше. И счастлива теперь.

— Я вос-хищен, как говорил мой отец. — Он налил себе скотча и тяжело сел. — У меня был трудный день. Задержался в банке, потом подпалил шерсть этому проклятому юристу. Эти люди считают, что впереди — все время мира…

В его голосе слышалось раздражение. Это влияние простуды, решила Алекса, она это знала по себе.

— У тебя все еще усталый вид, — заметила она.

— Так я и устал, черт побери. Выпил пару таблеток, но без всякой пользы. Я не уверен, что в медицине мы достигли прогресса с тех пор, когда доктора прописывали от простуды чай с лимоном и ложку меда.

Под глазами у него были темные круги, и он явно двигался с усилием, словно у него ныли кости.

— Послушай, — твердо сказала она. — Нет необходимости выходить. Полежи, отдохни, я приготовлю что-нибудь поесть.

— Я не голоден, но я обещал тебе обед.

— Не говори глупостей. Для этого у нас будет масса времени.

К ее удивлению, он кивнул. Она готовилась выдержать борьбу, но он, казалось, был счастлив подчиниться — красноречивый признак, что ему нехорошо.

— Небольшой отдых не повредит, — сказал он. Сбросил ботинки, снял пальто и лег на кровать. И почти сразу уснул.

Она позволила ему проспать больше часа — это пошло бы только ему на пользу. Затем ее осенило, что будет еще лучше, если он проведет здесь ночь. Она спустилась на улицу, отыскала машину и постучала в окно. Джек опустил стекло.

— Добрый вечер, мисс… то есть, я хотел сказать, мэм…

— Джек, мистер Баннермэн уснул. Кажется, его простуда усилилась. Я уложила его в постель. Не думаю, чтоб он куда-нибудь собирался, поэтому вы можете ехать домой и вернуться утром.

Он посмотрел на нее с сомнением.

— Вы уверены, мэм? Я не против подождать.

— Уверена. Я не позволю ему встать.

Джек усмехнулся.

— Когда это было, чтоб кто-нибудь указывал ему, что делать? Но вы правы. Велите мистеру Баннермэну оставаться в постели. Теперь вы — босс. Спокойной ночи, мэм.

Она посмотрела, как большой черный автомобиль беззвучно удаляется по улице, затем поднялась к себе. Артур проснулся и лежал, откинувшись на подушках.

— Я чувствую себя гораздо лучше, — сказал он. — Короткий сон пошел мне на пользу.

— А долгий будет еще полезнее. Я отослала Джека. Так что раздевайся.

— Чепуха! Я не сделаю ничего подобного.

— Артур, только раз, в качестве свадебного подарка, сделай то, о чем я прошу. Какой смысл выходить, когда ты плохо себя чувствуешь?

— Я чувствую себя на миллион долларов, — вызывающе заявил он — странная фраза в устах человека, владевшего несколькими сотнями миллионов. Но сев, он на несколько секунд закрыл глаза, дыша так тяжело, будто только что слез с тренажера. — Возможно, ты права, — ворчливо согласился он.

— Ты выразился чертовски верно. — Она помогла ему раздеться, укрыла, затем переоделась в халат, удалила косметику и приготовила чай. Когда она вернулась и скользнула в постель рядом с ним, он дышал легче, его глаза были только полузакрыты.

— Хоть бы проклятая пижама имелась, — пробормотал он. — Чувствую себя дурак дураком. Вряд ли это прилично, в моем возрасте.

— Пей чай и не говори глупостей.

— Я бы предпочел скотч, но сегодня позволю себя угнетать. — Ей показалось, что чай он пьет с радостью. Пожалуй, ей нравилось видеть его таким — беспомощным и покорным. У нее что, скрытый инстинкт сиделки? Нет, дело в другом. Артур редко бывал уступчив, и определенное удовольствие крылось в том, что можно ненадолго подчинить его своей власти. Она решила воспользоваться привилегиями момента. Завтра он снова будет, без сомнения, «у руля», наводить порядок, отдавать приказы, принимать решения, управлять ее жизнью, так же, как и собственной, все вернется в обычное русло.

— Не медовый месяц, а черт знает что, — заметил он. — Однако я скажу, что он у нас будет, вот подожди немного. Как только подпишем все проклятые бумаги, устроим каникулы — уедем на несколько дней куда-нибудь, где тепло, не как в Мэйне. Я знаю в Калифорнии одно место в пустыне, абсолютно очаровательное, очень уединенное. Мы поедем верхом в горы, будем устраивать пикники под пальмами, у хрустальных ручьев. Я сто лет не ездил верхом. Это будет мне чертовски полезно. А после моего дня рождения — увидишь! Мы объедем весь мир, вот что мы сделаем! — Несколько минут он молчал. — Клянусь Богом, ты сделала меня счастливым человеком, — нежно прошептал он. — Подарила мне целую новую жизнь в возрасте, когда большинство людей уже готовы считать ее конченой.

Она потянулась, чтобы обнять его, но прежде, чем она успела сказать: «Я люблю тебя» — эти слова наконец готовы были сорваться у нее с языка, — он заснул.

Алекса немного почитала, потом выключила свет. Около полуночи, может быть, позднее, он беспокойно заворочался. Она приобняла его.

— Постарайся снова заснуть.

— Еще успею. Ты сохранила ключ, который я тебе дал?

— Конечно.

— Я просто спросил. — Казалось — она с трудом нашла правильное слово — его что-то грызет. Он с определенным усилием сел, потер лицо руками, словно пытаясь проснуться, и сделал глубокий вздох. — Мне нужно так много рассказать тебе. То, что тебе необходимо знать.

— У нас полно времени, Артур. Что ты имеешь в виду?

— Состояние. Семью.

— Они подождут.

— Возьмем Роберта…

— Артур, не начинай о Роберте, а то всю ночь будешь не спать.

Он не обратил внимания на ее слова.

— Нет. Ты должна выслушать. Я все откладывал то, что ты должна знать — по многим причинам. Главным образом потому, что меня беспокоило, что ты обо мне подумаешь. Я хотел поговорить с тобой в Мэйне, но не решился. Теперь, по некоторым основаниям, я собрался с духом сделать это сейчас. Поэтому я собираюсь рассказать тебе, что произошло между мной и Робертом.

— Я это знаю.

— Ты ничего не знаешь, — резко бросил он, потом взял ее руку и крепко сжал. — Прости. Я не хотел повышать голос. Мне нелегко об этом говорить.

— Тебе не нужно делать этого.

— Я должен. — Он закрыл глаза. — Ты теперь моя жена… У меня было четверо детей, — начал он почти шепотом.

— Я знаю. У тебя был сын, который погиб в автомобильной катастрофе, верно? Джон.

— Да, Джон. Бедный Джон. Из мальчиков Роберт был моим любимцем. Конечно, я обожал Сесилию, как многие отцы — дочерей, но любимцем был Роберт, и, Бог свидетель, он изо всех сил старался заслужить мое одобрение. Он не из слабаков, Роберт.

— А Джон?

Казалось, он не услышал ее, погрузившись в воспоминания.

— Патнэм был типичным младшеньким. Я никогда не ожидал от него многого, поэтому он никогда не причинял большого беспокойства. Неважно, у Патнэма доброе сердце, он порядочный человек. Но Джон был особенным. Он ненавидел богатство, даже хотел изменить фамилию, чтоб люди не знали, что он — Баннермэн. У меня были с ним ужасные стычки. О, теперь, когда уже слишком поздно, я могу понять его точку зрения, даже разделить. Я должен был позволить ему сделать то, что он хотел — изменить имя, уйти в мир, чтобы обрести себя. Джон мог бы стать хорошим учителем — у него была к этому страсть, своего рода упрямая честность. Вместо этого я сражался с ним. Настоял, чтоб он поступил в Гарвард…

— Ну, это еще не самое страшное на свете. Я хочу сказать — большинство родителей должны чувствовать то же самое.

— Вечером, когда он погиб, у нас была ужасная ссора, за одним из семейных обедов в Кайаве, что еще ухудшило положение. Не помню даже, в чем было дело. Из-за всего и ничего. Внешняя политика, власть, нравственность и богатство. Я считал, что Джон оскорбляет меня, хотя он честно высказывал свои взгляды. Роберт пытался нас успокоить. Он любил Джона, хотя по большей части бывал с ним не согласен. И, конечно, завидовал ему…

— Артур, даже у небогатых людей есть те же проблемы. Ты бы послушал, что мой отец говорил братьям, из-за того, что они не хотели быть фермерами…

— Да-да, — нетерпеливо сказал он, не желая, чтоб его прерывали. — Джон был пьян. Так же, как и я. Понимаешь, Джон не был пьяницей, но на него подействовала атмосфера вечера. И где-то после обеда — помню, мы были в библиотеке, — я сказал ему: «Если ты так стыдишься нашего имени и богатства — вон из дома!» — Он встряхнул головой словно боец, только что получивший мощный удар. — «Ты чертовски прав», — сказал Джон. Я до сих пор слышу его голос. После этого он хлопнул дверью и вышел. Так я в последний раз видел его живым.

— О Господи! Это ужасная история, но…

— Это еще не худшая ее часть, Александра. Ничего подобною. Роберт сказал: «Он слишком пьян, чтобы вести машину», и, конечно, был прав. Поэтому он вышел из дома, схватился с Джоном, который настаивал на том, чтобы самому вести, и наконец спихнул его с водительскою места. Роберт сам рассказывал мне об этом, после, конечно… — Он вздохнул. — Не знаю, куда они собирались ехать, обратно в город, наверное, но они никуда не приехали.

— Несчастный случай?

— Ночь была дождливая. В Таконике ужасная дорога, ее развозит в такую погоду. У Джона была одна из этих чертовых иностранных спортивных машин — он по ним с ума сходил. Недалеко от Найн Партнерз Роуд его машина ударилась в заграждение и, когда ее развернуло, врезалась в легковой автомобиль. Водитель погиб. Так же, как его девятилетняя дочь.

Она немного помолчала. Сказать было нечего. Это трагедия, но обыкновенная. Там откуда она была родом, все начинали водить машину с шестнадцати лет, а к тому времени, когда достигали двадцати одного, кто-нибудь из твоих школьных знакомых — мальчик ли, девочка, обязательно погибал в автокатастрофе. Это как на войне, про это просто стараешься не думать слишком много.

— А Джон? — тихо спросила она.

— Погиб. Мгновенно.

Его рука была вялой, безжизненной. Ей хотелось, чтоб он прекратил мучить себя и уснул.

— Роберт, — он откашлялся. — За рулем был Роберт, я же тебе говорил. У него было достаточно здравого смысла, чтобы пристегнуть ремень безопасности и достаточно везения, чтоб сохранить хладнокровие. Он осознал, что этот случай может сделать с его политической карьерой. Короче, он перетащил тело Джона за руль.

Она уставилась на него. Его лицо не выражало никаких чувств. Точно так же он мог говорить о вчерашней передовице в финансовом разделе «Нью-Йорк таймс».

— Значит, во всем обвинили Джона?

Он кивнул.

— Роберт рассказал мне, что он сделал. Рассказал все, совершенно спокойно. — Он сделал паузу. — И я позволил ему все так и оставить. Я не рассказал полиции, что, когда они покидали дом, за рулем сидел Роберт. Зачем ломать будущее мальчика? — думал я. Зачем разрушать его жизнь? Я потерял одного сына. И не хочу погубить другого.

— Я могу понять это, Артур.

— Я не просчитал последствий. Сесилия, Патнэм, моя мать — все знали, что я поссорился с Джоном и позволил ему сесть за руль, хотя он был пьян. «Преступная безответственность», — так выразилась моя мать. Но я дал Роберту слово, понимаешь? Я обещал ему сохранить тайну — и до сего момента ее хранил.

Теперь она понимала причину натянутых отношений между Артуром и его детьми, его изгнания из любимой Кайавы, отчужденности между ним и женой, холодности родных… Он принял на себя вину Роберта, и данное обещание стоило ему большей части того, что он любил, и даже самой любви. А потом, разумеется, Роберт повернулся против него, и оказалось, что он всем пожертвовал понапрасну.

— С общепринятой точки зрения, — продолжал он, — во всем был виноват я. Я был пьян, я вышел из себя из-за Джона, я позволил ему уехать, хотя он был пьян. Я все равно что убил его, не говоря уж о бедном парке в другой машине и его маленькой дочке.

— Но почему Роберт оказался столь неблагодарен?

— Слишком много благодарности никто не может вынести. Я знал правду, и он не мог мне этого простить. А возможно, как говорил Оскар Уайльд: «Ни одно доброе дело не должно оставаться безнаказанным». — Он хрипло рассмеялся. — Если только забыть, что это не было доброе дело.

— Артур, у тебя были добрые намерения. Ведь это что-то значит?

— Да? Я разрушил свою семью ради сына. Не могу назвать это добром. Даже Сесилия, которая любила меня больше, чем ей бы стоило это делать, сбежала в Африку. Она не простила мне смерти Джона. — Он умолк.

— Тогда почему ты все рассказал мне?

— Потому что ты должна знать правду. Обо мне. О Роберте. Полиция штата не поверила ни одному его слову. Они не дураки, и видели массу дорожных происшествий. В конце концов, я переговорил с губернатором, сделал несколько звонков, заплатил огромные отступные семье погибшего водителя — но главное, все они не посмели противоречить Артуру Алдону Баннермэну. По иронии судьбы, Роберта спасло мое имя. Суперинтендант полиции штата Нью-Йорк лично явился в Кайаву, чтобы передать мне папку с материалами следствия, где было ясно изложено, что произошло на самом деле. «Вы, наверное, захотите сохранить это, мистер Баннермэн», — сказал он. Следователь рекомендовал арестовать Роберта по обвинению в непредумышленном убийстве и фальсификации улик. Я, конечно, забрал папку и поблагодарил его. — Он глубоко вздохнул и закрыл глаза. Выглядел он измученным, и голос его стал низким и сиплым как у завзятого курильщика. — Я чувствую себя лучше теперь, когда рассказал тебе, — прошептал он, — много лучше. Между нами не должно быть тайн.

Лучшего времени открыть ему свою тайну быть не могло.

— Артур, — тихо начала она, — у меня есть собственная история, может быть, даже более страшная, чем твоя…

Затем она осознала, что он спит, его дыхание стало глубоким и ровным. Она укутала его одеялом, выключила свет, и свернулась рядом клубочком.

Через час или два она почувствовала, что он заворочался. Сначала она решила, что дело в простуде, но когда обняла его, поняла, что не это было причиной.

— Я люблю тебя, — прошептал он. — Как я ни стар, я люблю тебя.

— Ну, похоже, не настолько стар.

— Надеюсь, никогда не буду.

Она понимала, что он нуждается в некоем заверении от нее, что она не оскорблена и не разочарована в нем, что она способна выслушать самую страшную его тайну и все же любить его, и гадала, способен ли он на то же по отношению к ней. Завтра она рискнет это узнать.

Но сегодня, однако, она лишь прижалась к нему. Он обнял ее, и, хотя сама она не была возбуждена, но почувствовала его возбуждение. Конечно же, не будет вреда, если заняться любовью, подумала она, раз он этого хочет. И кроме того, разве это не хороший симптом?

Она обняла его, прижалась покрепче, и когда он вошел в нее, позволила ему продвигаться к финалу так, как он хочет. Она была вполне счастлива дать ему немного наслаждения, особенно потому, что это казалось признаком выздоровления.

У него вырвался стон — глубокий, горловой, удовлетворенный звук, и он вздрогнул. Она ждала, что он погладит ее волосы, прошепчет что-нибудь — он всегда был самым нежным и благодарным из любовников, — но, к ее удивлению, он ничего не сделал. Она великодушно приписала это простуде и действию таблеток.

Прошло несколько минут. Она чувствовала себя все более неудобно под его тяжестью. Медленно отодвинулась, стараясь не разбудить его — и при этом ощутила странную инертность его тела — мертвый груз, безошибочно отличавшийся от веса просто спящего человека.

Ее сознание отказывалось принять это — отказывалось даже предположить такую возможность. Она не могла заставить себя разбудить его — но потом она сказала себе, что должна. Он, может быть, переусердствовал с таблетками. У него, возможно, сердечный приступ, он, вероятно, разыгрывает ее… Но даже при всей неправдоподобности последней мысли, правда начала укрепляться в ее мозгу, парализуя ее волю, парализуя в ней все, кроме паники.

Она не боялась, она даже не чувствовала ни боли, ни скорби, только леденящую уверенность и сознание полной беспомощности. Она пролежала так, возможно, не меньше получаса — трудно было определить — потом рассудок медленно, постепенно стал возвращаться. Она должна что-нибудь сделать, в конце концов.

Она встала и включила свет. Артур лежал на боку, глаза распахнуты, рот слегка приоткрыт. Красноватый румянец вернулся на его кожу. Он выглядел совершенно здоровым, а не бледным, больным человеком, каким он был всего лишь несколько часов назад — за тем исключением, что в нем не было ни малейших признаков жизни.

Она знала, что должна была бы позвонить в «скорую», доставить его в реанимацию, где бы ему к груди приложили электроды, дали ему кислород, предприняли какие-нибудь героические медицинские меры…

Но она также знала, что это было бы бесполезно, и еще более бесполезно сейчас. Его глаза говорили истину, и истиной была смерть — окончательная, бесповоротная, за гранью чудес современной медицины. Глаза его были ясные, безмятежные, совершенно безжизненные.

Знал ли он об этом? Не был ли поспешный брак следствием того, что он услышал от врача? Догадывался ли он, что конец его близок, и, возможно, будет именно таким? Она почувствовала себя преданной, но отказывалась винить его.

Она натянула простыню ему на лицо и села, чтобы подумать. Она не плакала, слишком глубоко потрясенная, чтобы дать волю слезам. «Я люблю тебя», — услышала она собственный голос, снова и снова повторявший эти слова, но теперь уже слишком поздно.

Часть третья

Время плакать

Глава восьмая

Офис де Витта на Уолл-стрит с первого взгляда производил нужное впечатление, накапливавшееся десятилетиями. Это была мрачная, угрюмая комната несколько обветшалого вида, который было способно создать только время — самое подходящее место, куда богачи могли приносить свои тайны. Единственным ярким пятном был американский флаг, свисавший со стены позади стола де Витта, рядом с парадным портретом маслом Кира Баннермэна, чьи холодные синие глаза, казалось, с презрением смотрели на стоявшие напротив стеллажи с книгами по юриспруденции, выстроившимися ровными рядами на полках. Алекса чувствовала, как медленно погружается в болото депрессии при мысли, что ей придется выдержать неприятный разговор с де Виттом — а может, виной был взгляд патриарха Баннермэнов, взиравшего на нее из золоченой рамы как на незваную гостью. Его взгляд словно преследовал ее — такое же ощущение у нее возникало, когда она смотрела на глаза детей на портретах Дэя Кина.

— Это как дурной сон, — сказала она. — Мне все кажется, что я сейчас проснусь и пойму, что ничего подобного на самом деле со мной не происходило.

— Совершенно верно, — скорбно произнес де Витт, приподняв брови. Выражение его лица пристало бы могильщику, выражающего соболезнование человеку, который заказывает похороны по самому дешевому разряду. — Все это весьма неприятно.

— Неприятно? — Слово отнюдь не показалось ей уместным, а ее нервы и так были на пределе.

Де Витт попробовал подобрать другое.

— Огорчительно? — сделал он новую, более удачную попытку. — Болезненно, — с довольным видом заключил он, словно поздравил себя с тем, что нашел наконец верное слово.

— Конечно, это болезненно, с точки зрения моей клиентки, — отрывисто бросил Линкольн Стерн, словно Алексы здесь не было и в помине. Стерн использовал любую возможность, чтобы помешать ей говорить самой, и ее это уже начинало раздражать.

Де Витт презрительно фыркнул.

— Без сомнения. И для всей семьи тоже. Не сесть ли нам?

Они сели — Алекса и Стерн на софу, де Витт, через кофейный столик от них, в антикварное кресло, казавшееся для его габаритов слишком маленьким и хрупким. Его костлявые колени задрались в мучительно неудобной позе, открыв постороннему взору черные носки с красным узором — как раз подобную расцветку презирал Артур.

Случайно или намеренно, подметила она, но де Витт усаживал своих клиентов против символов, словно бы обладающих способностью подавлять способность к сопротивлению — портрета Кира и флага. Для тех же, кто еще умудрялся сохранять присутствие духа, в запасе имелась группа фотографий в серебряных рамках: де Витт мрачно возвышается над усмехающимся Нельсоном Рокфеллером; серьезный де Витт пожимает руку Эйзенхауэру; де Витт, с выражением великомученика на лице, беседует с Никсоном.

При виде последней фотографии Алекса ощутила, как у нее пересыхает во рту: Артур Баннермэн, моложе и куда более щеголеватей, чем она его знала, во время своей президентской кампании. Он спускался по лестнице, раскинув руки словно Папа Римский, благословляющий приветствующую его толпу. Позади стоял Роберт, которому только-только исполнилось двадцать лет. У отца и сына были одни и те же черты лица, но какая-то едва уловимая микроскопическая разница делала выражение лица Роберта более жестким, чем у отца.

Она спросила себя — может, это просто игра света и тени? — в конце концов, лицо Артура округлилось в среднем возрасте, тогда как лицо Роберта всегда оставалось худым. Причем на фотографии под глазами Роберта были темные круги, словно он не спал круглые сутки, тогда как сам кандидат в президенты выглядел свежим и отдохнувшим. Позади Роберта стоял де Витт, чье лицо отражало презрение аристократа к попыткам шурина угодить толпе обывателей.

До Алексы дошло, как мало знает она об этих людях — даже об Артуре. Она знала о его семье только то, что счел нужным рассказать ей он сам, а в сложившейся ситуации этого было явно недостаточно. Ее познаний не хватало ни для этой фотографии, ни для следующей; верховая прогулка, Артур и де Витт в твидовых пиджаках, а между ними стоит красавица в костюме для верховой езды. Алекса смутно узнала в ней жену Артура, Присциллу. У ног Артура сидели два лабрадора, преданно глядя на него.

Взгляд де Витта устремился к этой фотографии — он не упустил из виду интереса к ней Алексы.

— Оксридж, — сказал он. — Шестидесятый год, насколько я помню. Или около. Присцилла завоевала тогда кубок Блэйра. В тот же год она взяла и кубок Данвуди. Господи, какая это была прекрасная наездница!

— Артур тоже так говорил.

— Вот как? — Он подкрутил усики. — Честно говоря, я никогда не думал, чтоб он особо это замечал. И меня удивляет, что он рассказывал вам о ней.

— Он о многом мне рассказывал, мистер де Витт.

— Не сомневаюсь. А, вот и кофе.

Вошла секретарша, неся серебряный поднос со старинным кофейным сервизом. Обычная офисная посуда была не для де Витта. Он пил из превосходного английского фарфора, и кофе, судя по аромату, был свежесварен, и отнюдь не в электрокофеварке.

Алекса уловила в его взгляде, когда он говорил о Присцилле Баннермэн, нескрываемое восхищение. Завидовал ли он Артуру из-за его жены? Не это ли было причиной их взаимной неприязни?

Стерн откашлялся и сказал:

— Перейдем к делу. Я был против этой встречи, и до сих пор против. Ситуация кажется мне совершенно ясной. Есть завещание. Моя клиентка, вдова, несомненная наследница. Покойный мистер Баннермэн передал ей все свои дела по условиям завещания. Мы, естественно, ожидаем полного и всеобъемлющего отчета о финансовой информации…

Де Витт поднял руку.

— Довольно! — сказал он. — Целью этой встречи была просто беседа. Семья — я думаю, это понятно — расстроена. Элинор — миссис Баннермэн — расстроена особенно сильно… может быть, более подходящим словом будет «возмущена»… продолжающимися спекуляциями в прессе об — хм… обстоятельствах смерти Артура.

— Моя клиентка — полностью вопреки моему совету — сохраняет об этом полное молчание. Она никому не рассказала о браке. С моей точки зрения, пресс-конференция прояснила бы ситуацию.

— Правда? — словно выплюнул де Витт. — Что ж, никто из нас никогда не забудет тот урожайный день, который получила пресса из-за развода Роберта, благодаря вам. Не скажу, мистер Стерн, что семейство довольно выбором адвоката вашей новой клиентки. Хотя это, конечно, не имеет значения.

Двое мужчин мерили друг друга неприязненными взглядами поверх кофейных чашек. По крайней мере, думала Алекса, она могла бы избавить себя от множества затруднений, если б лучше знала семейную историю Баннермэнов. Она задумалась, правильно ли поступила, выбрав Стерна. Саймон рекомендовал его как настоящего бойца, и Дэвид Рот это подтвердил, но тогда до нее не дошло, что борьба — самое последнее, чего ей хочется. Она была побеждена галантностью Стерна, однако его теперешняя воинственность была столь же неприятна ей, сколь провокационна для де Витта, и, обреченно подумала она, совершенно бесполезна. Ей следовало бы также догадаться — обстоятельство, что Стерн вел развод Ванессы Баннермэн с Робертом, стало причиной кровной вражды между ним и де Виттом. Если бы она уделяла больше внимания Артуру, чье умение управлять людьми было исключительным, когда у нее была такая возможность… но теперь уже поздно. Она решила в любом случае остановить свару между юристами.

— Послушайте, — резко сказала она, — почему бы нам не разобраться во всем спокойно? Я пришла сюда, чтоб определить свое положение.

Де Витт с мрачным видом сложил пальцы домиком.

— Ваше положение? Мы полагаем, что такового у вас просто нет.

— Бросьте, де Витт, — мрачно заметил Стерн. — У нас есть завещание. У нас есть свидетельство о браке. Ее положение прочно как скала.

— Скала? Завещание — да, существует; Оно в моем столе. Это документ, тщательно подготовленный лучшими юристами страны и проверяемый раз в году для использования в нем преимущества каждого изменения в законодательстве и налоговом кодексе. Оно было представлено для ознакомления Артуру менее полугода назад, и он подтвердил его. Вот его завещание, подписанное, юридически правильно засвидетельствованное и заверенное нотариусом, а не тот клочок бумаги, который он, может быть, начеркал, а может, и нет, в спешке в Гарвард-клубе, после попойки с Бакстером Троубриджем, при обстоятельствах, заставляющих серьезно усомниться в состоянии его рассудка.

— С его рассудком все было в порядке, — резко возразила она, несмотря на свою решимость сохранять спокойствие, — и это была не попойка.

— Всякий ланч с Бакстером Троубриджем — это попойка. Нам не составит труда доказать это в суде, если до этого дойдет. — Он вынул из кармана лист бумаги, надел очки и мрачно усмехнулся ей. — Счет Артура за ланч. Два супа du jour, один салат, одно холодное блюдо, два кофе, шесть скотчей и два бренди. Два скотча были двойными, между прочим. Не похоже на ланч трезвенника, верно?

Впервые за время знакомства Алекса взглянула на де Витта с определенным уважением. Он хорошо выполнил свое домашнее задание — или кто-то сделал это за него. Даже Стерн молчал, прикрыв глаза, пока де Витт выкладывал свой козырь.

— Я уверяю вас, что большую часть этого выпил Бакстер Троубридж, — сказала она. — Артур мог выпить двойной скотч до ланча, конечно, и может быть, одинарный, вместе с салатом. Он пил значительно меньше.

— В действительности Артур брал холодную закуску. И не дотронулся до нее, если верить официанту. Даже вы соглашаетесь, молодая леди, он мог выпить три скотча на пустой желудок. А может, и больше. И, возможно, один бренди. Не совсем подходящее состояние, чтобы писать завещание на любое наследство, не говоря уж о таком.

Боевой задор Стерна вернулся.

— Закон не предусматривает проверки на алкогольное опьянение для последней воли и завещания, де Витт. Вам это прекрасно известно. Или вы собираетесь сделать подобный анализ этим подписям?

— Два пьяных старика в Гарвард-клубе, — холодно сказал де Витт. — Этого нельзя отрицать, Стерн. Артур не соображал, что он делает. Троубридж не знал, что подписывает. — Он снова сложил пальцы домиком. — К написанию завещания следует подходить с должной ответственностью, а не под влиянием винных паров. И, конечно, чего Артур не должен был делать, так это напиваться со своим приятелем Троубриджем. Он был очень больным человеком — как, полагаю, вам это известно, молодая леди.

Она была потрясена, и ей с трудом удалось это скрыть.

— Я ничего об этом не знала, — коротко сказала она. — Мне он казался совершенно здоровым.

Де Витт поднял брови. Его усики сочувственно дернулись словно в выражении доброй воли.

— Он рассказывал вам о Присцилле и ничего не сказал о своем сердце? Простите, мне трудно в это поверить.

— Он никогда не упоминал об этом.

Стерн поднял руку.

— Довольно, — сказал он. — Мы здесь не для того, чтобы вы устраивали моей клиентке перекрестный допрос. Меня не волнует его здоровье, и не волнует, что он заказывал на ланч. Он написал новое завещание. У него было такое же право изменить свою волю, как у любого другого.

— Мы с Букером, безусловно, отдадим его на экспертизу, мистер Стерн.

— Делайте, что хотите. У нас есть завещание. И брачное свидетельство.

— Ах, да, брак, — де Витт медленно процедил это слово, с выражением нескрываемого отвращения на лице. — С этим мы хотим ознакомиться поближе.

— С чем тут знакомиться? Если вы хотите видеть копию брачного свидетельства, мы ее предоставим.

— Благодарю, в этом нет необходимости. — Де Витт извлек другой лист бумаги, держа его так, словно это было нечто грязное, до чего он не хотел дотрагиваться. — Подписано шофером. — Он покачал головой. — Я бы возлагал на него не больше веры, чем на Бакстера Троубриджа, если б был на вашем месте.

— Мистер де Витт, я не собираюсь терпеть ваши намеки, что мы с Артуром не были женаты.

— Я ни на что не намекаю. Я просто задаю вопросы.

— На которые моя клиентка не будет отвечать, де Витт. В любом случае, все, что слышу, просто грязная смесь оскорблений и угроз.

— Если б она имела место, мистер Стерн, вы бы, конечно, сразу ее распознали, поскольку широко известно, что это ваш стиль.

— Пожалуйста, — твердо сказала Алекса, начиная испытывать к обоим юристам почти равную неприязнь. — Я пришла сюда не для того, чтобы сражаться — или отвечать на вопросы. Я не хочу повредить семье Артура.

— Повредить им? Мне странно это слышать! Артур Баннермэн был больным человеком, фактически, смертельно больным. Его собственный врач это подтвердит. Он отказывался от лечения и сильно пил. Несмотря на запрещение врача, должен я добавить. В таком состоянии, которое, милосердно выражаясь, можно назвать неадекватным, он был вовлечен в поспешную брачную авантюру и принужден написать новое завещание, не более чем через двадцать четыре часа после того, как врач сообщил ему правду о его сердце. Через день он умер, при обстоятельствах, слишком отвратительных, чтоб их обсуждать. И, базируясь на таком убогом наборе фактов, вы претендуете на одно из крупнейших состояний в Америке. И еще говорите мне, что не хотите повредить семье Баннермэнов! Чего уж больше того вы могли им причинить, могу я спросить?

Она уставилась на де Витта, едва слыша, что он говорит.

— Доктор действительно сказал ему, что он умирает? Когда? За два дня до того, как мы поженились?

— Конечно, — нетерпеливо фыркнул де Витт. — Я сам с ним разговаривая.

Некоторое время она сидела молча, уйдя в себя. На де Витта она смотрела сквозь пелену слез, которые напрасно пыталась сдержать. Она старалась вспомнить, как вел себя Артур в тот день, когда по ее настоянию пошел к врачу, — визит, который он описал как обычный осмотр. Он, казалось, совсем не был встревожен. Вечером, когда они встретились, он держался совершенно свободно и расслаблено. Он раскладывал пасьянс перед камином, обложившись каталогами аукционов, на карточном столике стоял недопитый стакан. — «Выписан вчистую! — воскликнул он. — Чертовская потеря времени и денег».

До нее никогда не доходило, что причиной его внезапного решения жениться на ней — и поспешность, с какой он это устроил, — было сознание, что он в любой момент может умереть. До посещения врача он мыслил о будущем в перспективе лет, а при удаче — десятилетия или больше. Но когда он тем вечером раскладывал пасьянс, он уже знал, что его будущее измеряется месяцами, возможно, даже днями?

Почему он не рассказал ей? — с горечью спросила она себя. Но, конечно, он не мог этого сделать. Это значило бы для него пойти против собственного кодекса чести. Его приводила в ужас мысль, что она будет считать его инвалидом. Ему нужно было жениться на ней, потому что он, возможно, будет не в состоянии сделать этого после, ему нужно было срочно написать завещание, на случай, если он умрет до того, как успеет произвести полные формальные изменения по перераспределению состояния, ему нужно было завещать ей претворить его намерения в жизнь, потому что он больше не был уверен, что успеет сделать это сам…

— Я сказал, что сам говорил с врачом, — громко повторил де Витт, словно она была глухая.

Ей был противен звук его голоса, напыщенный тон человека, сверх всякой меры уверенного в собственной значимости. Де Витт, убедилась она, мог быть редкостным хамом, когда считал, что дело сойдет ему с рук, и он, ясное дело, считал, что это ему сойдет, когда он разговаривает с ней.

— Я вас слышала, — бросила она. — Вы полагаете, будто я знала, что Артур умирает, и заставила его жениться на мне и написать новое завещание.

Он слегка сбавил обороты.

— Я ничего такого не имел в виду, но у меня возникала мысль, что вы могли… — он сделал паузу, затем вывернулся, — воспользоваться преимуществом.

— Я протестую, де Витт! — сказал Стерн. — Моя клиентка здесь не для того, чтоб ее оскорбляли.

— А я, надеюсь, и не оскорбил ее, советник. Я просто обращаю внимание на состояние рассудка моего покойного шурина. Позвольте мне внести ясность, что семья Баннермэнов не имеет дурных намерений по отношению к вашей клиентке. — Почему, спросила она себя, никто из них не называет ее по имени? — Они просто озабочены судьбой Треста. И защищают свои права, нарушенные неожиданным капризом умирающего.

Стерн пожал плечами.

— Неожиданным, может быть. Капризом — мы отрицаем, и вы не сможете этого доказать.

— Капризом, мистер Стерн. — Де Витт даже не потрудился скрыть пренебрежение в голосе. — Вы знаете, что это не одно из обычных ваших дел. Мы обсуждаем не несколько несчастных сотен тысяч долларов, оставленных по завещанию какого-нибудь галантерейщика. — Его усики образовали узкую, прямую линию над тонкими губами. Он что, их красит? — подумала Алекса. — Мы говорим о состоянии Баннермэнов!

Стерн выпрямился. Глаза его сверкнули.

— Не тычьте мне «галантерейщиком», де Витт! — рявкнул он. — Я знаю, на что вы намекаете, и не потерплю этого от какого-то кабинетного юриста с Уолл-стрит, который не вел ни одного процесса уже не один десяток лет!

Де Витт надулся как рассерженный индюк.

— Я ни на что не намекаю, мистер Стерн. Я глубоко уважаю ваших коллег. Некоторые из наиболее ценных моих сотрудников…

— Замолчите! — голос Алексы прозвучал так громко, что удивил ее и оглушил Стерна и де Витта. — Вы оба! Я не заинтересована в деньгах.

Наступила тишина. Де Витт полузакрыл глаза, словно бы погрузившись в свои мудрые мысли, и разглаживал усики. Стерн бросил на нее сердитый предупреждающий взгляд.

— Ради Бога, Алекса, позвольте говорить мне, — взмолился он.

— Нет. Я вышла замуж за Артура не из-за денег. Я вышла за него, потому что он меня просил… потому что он хотел этого. Семье Баннермэнов и мне придется сосуществовать друг с другом.

— Вот как? — Взгляд де Витта блуждал по кабинету, словно что-то ища, — задержался сначала на полуоткрытой двери в конференц-зал, затем вернулся, чтобы мрачно упереться в лицо Алексы. — Мистер Стерн имеет полное право защищать ваши интересы, молодая леди. За это вы ему и платите. Но вам лично по средствам продолжать борьбу через суд? Не говоря уж о потере времени, о сложностях, об огласке.

— Это не ваше дело, — отрезал Стерн.

— Верно. Но я — разумный человек. Говоря прямо и без предубеждения, независимо от позиции, которая будет занята в будущем, семья тоже готова вести себя разумно. Судебный процесс как ведение военных действий — последний и самый дорогостоящий способ разрешать споры. Полюбовное соглашение всегда лучше, чем передача дела в руки судьи и присяжных, особенно когда затронуты семейные интересы. Я могу убедить их быть щедрыми, при определенных условиях. Очень щедрыми.

— Какие же это условия, мистер де Витт? — спросила она, упредив вмешательство Стерна.

— Так называемое новое завещание, конечно, должно быть снято с повестки… для начала.

Стерн снова бросил на нее предупреждающий взгляд.

— Не думаю, что моей клиентке следует это комментировать.

Де Витт громко откашлялся.

— Да, конечно, — сказал он. — Для этого существуем мы, юристы. Чтобы обсуждать различные щекотливые вопросы.

Алекса с трудом сдерживала нетерпение — и ярость. Ее раздражало, что ее называют то «молодой леди», то «моей клиенткой». Она не видела ясно своего будущего — возможно, ей придется завоевывать его шаг за шагом, но она не собиралась сдаваться без борьбы.

— Я здесь не для того, чтобы торговаться, мистер де Витт, — твердо сказала она, — я хочу встретиться с родными Артура. Поговорить с ними. Не через адвокатов. Лицом к лицу. Рассказать им, что было у Артура на уме.

Де Витт был ошеломлен.

— Это вне обсуждения.

Вынести этого она уже не могла. Встала, собрала свои вещи и повернулась к де Витту:

— Тогда нам больше не о чем говорить. В таком случае я обращаюсь к прессе.

К ее удивлению, это сработало. Кадык де Витта задергался. Она явно попала в точку. Семья Баннермэнов смертельно боялась огласки. Следует запомнить это на будущее. Она не могла не заметить, что и сам де Витт страшно испугался. Кого? Роберта? Старой миссис Баннермэн? Почему?

Глаза де Витта забегали.

— Вы ведь не сделаете того, правда? — голос его звучал подуприглушенно. — Шумиха в прессе? Что бы сказал Артур?

— Понятия не имею. Если они не проявят благоразумия, я собираюсь поведать свою историю миру — все, что мне известно.

Ей было нелегко повышать голос, особенно на человека, годящегося ей в отцы. Однако земля не разверзлась, дабы поглотить ее, на де Витта же ее вспышка произвела впечатление.

— Я подумаю, — неохотно сказал он. — Большего я обещать не мшу. Это зависит не от меня.

— Я не собираюсь ждать долго, мистер де Витт. Мысль о пресс-конференции нравится мне не больше, чем вам, и я не хочу доводить дело до суда — если вы меня не принудите. Но я не собираюсь сидеть сложа руки и позволять обращаться с собой как с продажной девкой.

— Двадцать четыре часа, де Витт, — бросил Стерн. — После того я собираю документы, чтобы представить полную и всестороннюю финансовую информацию для моей клиентки. И созываю пресс-конференцию, чтобы сообщить о ее замужестве с Баннермэном.

Де Витт встал.

— Я сказал, что подумаю!

Стоя, отметила Алекса, де Витт выглядел гораздо более впечатляюще. Над ней он возвышался как башня. Проводив ее к двери, он пожал ей руку.

— Благодарю, что зашли побеседовать, молодая леди.

Она посмотрела прямо ему в глаза — или настолько прямо, насколько могла, учитывая его преимущество в росте.

— Я устала от обращения «молодая леди», мистер де Витт. Предпочитаю, чтоб отныне меня называли «миссис Баннермэн», если вы не возражаете.

Он вспыхнул — от смущения или от ярости, трудно было определить.

Алекса услышала — или подумала, что услышала — знакомый звук. Она едва не обернулась в поисках Артура. Это был, несомненно, его смех — низкий, глубокий, отрывистый как отдаленный гром.

Решив, что ей померещилось, она вышла вместе со Стерном, оставив де Витта наедине с его проблемами, пока последнее слово было за ней.

— Тебе не следовало смеяться. Она, должно быть, догадалась, что ты здесь и подслушиваешь.

— Ну и что? Она бы все равно догадалась, по тому как ты все время озирался через плечо.

— Это полное неприличие. Хотел бы я никогда на это не соглашаться.

— Это война, Корди. На чьей ты стороне?

— Я не нуждаюсь, чтоб мне читали лекцию о моих обязанностях после сорока лет работы юристом.

— И долго бы ты продержался как юрист, не имея в клиентах семью Баннермэнов? Извини, что я оскорбил твою законопослушную чувствительность, но я должен был знать, чего она хочет.

— Ну вот, ты ее слышал. Что ты думаешь?

— Она держит тебя за глотку, старина.

— Чепуха. Я согласен, что она более агрессивна, чем я ожидал. Когда я впервые ее встретил, она производила впечатление довольно робкой девицы.

— Да? Она окрутила отца, заставила его изменить завещание и без приглашения явилась на его похороны. Мне это не представляется робостью, Корди. Она также достаточно хитра, чтобы нанять своим адвокатом этого сукиного сына Стерна.

— На меня не произвело впечатления то, как вел себя Стерн.

— Он позволил ей говорить. Думаю, с его стороны это был очень удачный ход. Не многие юристы для этого достаточно умны. Не стоит недооценивать его, Корди. Он чертовски крепко припер меня к стене по поводу финансового соглашения с Ванессой.

— Любой юрист мог бы «припереть тебя к стене», как ты выражаешься, Роберт, учитывая обстоятельства. Я бы позволил ей сделать свой ход, если хочешь услышать мой совет.

— Вот как? Почему?

— Давай считать, что она на это пойдет — а она, возможно, не пойдет. Но, предположим, пойдет. Она созовет пресс-конференцию, даст несколько интервью, создаст ненадолго шумиху — скандал не национального масштаба, конечно, но это, вероятно, в любом случае произойдет. Дело в том, что чем больше она расскажет газетчикам, тем больше мы будем знать, и тем сильнее мы будем выглядеть в суде.

Роберт Баннермэн зажег сигарету и отрицательно покачал головой.

— Никоим образом, дядя Корди. Во-первых, бабушке это совсем не понравилось бы. И мне тоже. Это чертовски рискованно. Зачем позволять ей делать первый выстрел? Когда у нас будет что-нибудь, что можно использовать против нее, мы сообщим это прессе. До этого же, чем меньше сказано, тем лучше.

— С чего ты взял, будто что-то найдешь. Мне она кажется совершенно открытой книгой.

— Таких не бывает, Корди. Нужно только копнуть поглубже.

— А если ничего не выкопаешь?

— Ищите и обрящете, как выразился бы наш дорогой Эммет.

— Я этого не слышал, Роберт.

— Отлично. Я не собираюсь вступать с юристом в дискуссии по вопросам этики. Мы просто дадим ей то, что она хочет.

— Я не уверен, что это умно.

— Я скажу тебе, что не умно, Корди. Не умно позволять ей являться перед публикой со своей историей, прежде, чем у нас будет собственная. Я должен кучу денег куче людей, и большинство из них давало мне взаймы только потому, что знали: в один прекрасный день я унаследую состояние Баннермэнов, все, без оговорок. Я собираюсь выдвигаться в губернаторы — не читай мне лекций о политике, я о ней знаю больше твоего — и собираюсь победить. Я не могу сделать это без денег, без больших денег, и не получу их, если не оплачу долгов по своей последней кампании. Ты меня понял? Я не желаю, чтоб малышка мисс Уолден, или как там ее проклятая фамилия, сообщила «Нью-Йорк таймс», что она контролирует состояние. Оно мое, Корди, и должно остаться моим Бог свидетель, я ждал этого достаточно долго. — В его глазах блеснула ярость.

— Но не достаточно терпеливо, Роберт. Ты знаешь, что думал твой отец, так же хорошо, как и я.

— Он умер. Нам придется обходиться без его советов. И твоих, при необходимости.

— Не угрожай мне, Роберт, — нервно произнес де Витт.

— Это не угроза. Если мисс Уолден победит, первое, что она сделает, это отберет у тебя, Корди, ведение юридических дел семьи. Ты это знаешь. И знаешь, что Элинор не будет жить вечно. Я — твоя единственная опора, если ты не хочешь гоняться за клиентами на старости лет.

— Я — богатый человек, Роберт, — без особой убежденности сказал де Витт.

— С большими запросами. В любом случае, дядя Корди, если выражаться точнее — у тебя богатая жена. Если бы дорогая тетя Элизабет знала о тебе то, что знаю я… например, о прелестной маленькой квартирке в отеле «Карлайл»… за которую платит она, если бы потрудилась проверить счета твоего траста… Но зачем нам с тобой ссориться? У нас общие интересы. Ты хочешь сохранить в семье свой юридический бизнес. Я хочу сохранить в семье состояние.

Де Витт моргнул.

— Ты не сможешь шантажировать меня, Роберт, — сказал он, но это было пустым сотрясением воздуха.

— Дерьмо! Покажите мне мужчину, который не хочет, чтоб жена считала его верным, и я возьму его за яйца. — Он встал и затушил сигарету. — Передай даме, что мы с ней встретимся.

— Мы? Элинор никогда не согласится. Ты это знаешь.

— Мисс Уолден тоже знает. Она не дура. Скажи ей, что с ней встретятся Сесилия, Пат и я. Этого будет достаточно, чтоб на некоторое время ее утихомирить.

— А если она будет настаивать на встрече с Элинор?

— Да ради Бога, не будет, Корди. У нее достаточно здравого смысла, даже ты способен это заметить. Скажи ей, что бабушка больна. Скажи, что она все еще в трауре. Скажи что угодно, здесь трудностей не возникнет.

— С чего ты взял, будто Сесилия согласится?

— Это мои проблемы. Сесилии придется проглотить пилюлю. Мы покупаем время, вот и все.

Де Витт потеребил усики, словно желая убедиться, что они на месте.

— Я сомневаюсь, умно ли привлекать Сесилию.

— Умно? — Роберт бросил на него взгляд, который большинство людей обратил бы в камень, но де Витт, привыкший к нему, просто слегка покраснел.

— Я имею в виду — в ее душевном состоянии.

— Если она может выдерживать несколько тысяч голодающих угандийцев в течение года, сможет выдержать один час с мисс Уолден.

Де Витт собрал всю свою храбрость, надул щеки, выдохнул, и смирился.

— Возможно, — медленно произнес он, потом зачастил: — Думаю, тебе подобает держаться подальше от этой молодой женщины. Лучшая стратегия — опротестование завещания. Это слабый документ. Очень уязвимый, с моей точки зрения.

— Вот как? — Голос Роберта был холоден. — А что думает Букер?

— Я не консультировался с Букером.

— А я консультировался. Он, кажется, считает, что завещание могут утвердить.

— У меня в таких делах больше опыта, чем у Букера. Судьи ненавидят документы, которые не составлены юристами.

— А если мы проиграем? — Тон Роберта ясно выражал, что именно он думает о поражении.

— Мое профессиональное суждение — нет.

— Забудь свои профессиональные суждения, раз существует вероятность, что мы проиграем.

— Такая вероятность есть всегда, — неохотно пробормотал де Витт. — Но очень малая, с моей точки зрения.

— Меня не волнует, насколько она мала, Корди. Мне нужна уверенность. А не решение, которое зависит от того, как какой-нибудь запродавшийся демократам судья относится к рукописным завещаниям. Особенно, когда замешан республиканский лидер, выдвигаемый в губернаторы.

— Лидер?

— Я поставил целью стать лидером, Корди. Сейчас не время затевать затяжной судебный процесс по опротестованию завещания. Нужно заняться браком, Корди.

Если брак не законен, завещание ничего не стоит. Оно даже не существует.

— Я это превосходно сознаю, Роберт. Мы прочешем этот брак частым гребнем, начиная с Джека.

— Роди Бога! При чем тут Джек?

— Он засвидетельствовал брак. Нужно доказать, что Артур не отвечал за свои действия. Он мог, например, быть слишком пьян, чтоб даже сознавать, что он делает.

— А если не был? Вспомни, их поженил судья.

— Все равно, возможность есть. Ее можно развить.

— Это долго. Это ненадежно. И я не думаю, что присяжные сочтут женитьбу на девице Уолден доказательством умственной неполноценности. Во всяком случае присяжные-мужчины, принимая во внимание такие ноги, как у нее. Проблема в том, что в действительности мы ничего о ней не знаем. — Он побарабанил пальцами по столу, потом встал и принялся расхаживать по комнате, как заключенный по камере. — Пошли Букера в Иллинойс.

— Букера? В Иллинойс? Зачем? Твой отец и девица Уолден поженились здесь.

— Потому что она приехала из Иллинойса, Корди.

— Позволь мне напомнить, Роберт, что Элинор велела тебе держаться в стороне!

— Если она не узнает, это никому не повредит. А ты ей ни слова не скажешь, или я торпедирую твою сексуальную жизнь с такой скоростью, что ты и охнуть не успеешь! Здесь мои ребята могут узнать о мисс Уолден все — от размера ее лифчика до имен и адресов всех ее любовников, но не думаю, чтоб они сумели работать так же удачно в каком-нибудь Богом забытом фермерском городишке на Среднем Западе.

— С чего ты взял, что Букер будет лучше? И что ты собираешься искать?

— Я не знаю, что искать, однако за что-то всегда есть возможность зацепиться. А Букер — лучшая кандидатура. Он — юрист, он умен, у него хорошие манеры, он действует не агрессивно и не навязчиво. Послушай, уж если он смог заставить Сесилию влюбиться в себя, то друзей и родственников мисс Уолден сумеет разговорить без особого труда. Он выглядит честным.

— Он и впрямь честен.

— Он также честолюбив. Если у него под носом замаячить возможностью старшего партнерства, думаешь, это его не вдохновит?

— Еще слишком рано предлагать Букеру место старшего партнера.

— Да брось. Если бы Сесилия вышла за Букера, тебе все равно пришлось бы сделать его старшим партнером. Кроме того, тебе и не нужно ничего ему обещать. Просто осторожно затронь эту тему. Предоставь Букеру возможность самому сложить два и два. Я сам всегда смогу обронить намек.

— Я не хочу, чтобы ты вмешивался в мои дела, Роберт.

Роберт перестал ходить и взглянул на де Витта так, словно потерял к нему всякий интерес.

— Это понятно, — скучающе произнес он. — Действуй, как сочтешь нужным, дядя Корди. Но для страховки пошли Букера в Иллинойс, и дай ему найти то, что мы можем использовать.

— Ты говоришь так, будто уверен, что он обязательно нечто найдет.

Роберт замер, взявшись за дверную ручку.

— Да? Все, что я знаю о ней, мне известно из выпусков новостей. Она в семнадцать лет уехала из дома в большой город.

— Так поступают многие девушки.

— Спасибо, знаю, — фыркнул Роберт. — Они приезжают сюда, чтобы стать фотомоделями или актрисами. Я их трахал десятками. Но вот что интересно, Корди. Мисс Уолден ни разу не возвращалась! Я читал интервью с ее матерью в «Нью-Йорк пост», всего несколько строчек, прежде чем она выставила репортера. Миссис Уолден не видела дочь больше шести лет, Корди. Ни на Рождество, ни на День Благодарения, ни разу после ее отъезда. — Он отворил дверь и махнул на прощанье, с циничной усмешкой. — У меня на подобные вещи нюх, Корди, и он подсказывает мне, что за мисс Уолден что-то нечисто. Может быть, ее не хотят видеть дома. Так давай узнаем, почему.

Алекса позвонила в дверь квартиры Роберта Баннермэна на Парк авеню, чувствуя себя пророком Даниилом в женском варианте у входа в львиный ров. Однако вряд ли она имела право жаловаться — она была здесь по собственному выбору, несмотря на яростные протесты Стерна. Она сама не была уверена, чего ожидает от этой встречи, или, точнее, не могла выразить словами, чтоб это не прозвучало наивно, даже для нее самой.

Она не ждала, что своим очарованием победит их враждебность, для этого слишком много было поставлено на карту — но, по крайней мере, надеялась доказать им, что она — не расчетливая авантюристка, каковой они ее, безусловно, считают.

Горничная приняла у нее пальто и проводила в комнату, которую Алекса быстро обвела взглядом. Она показалась ей похожей на комнату отдыха для пассажиров первого класса при крупном аэропорте, и ее взгляд запнулся при виде Роберта Баннермэна, который встал, чтобы поприветствовать ее. Он был так похож на отца, что от потрясения она едва не охнула.

По правую руку от него, слегка позади, стоял Патнэм, младший из детей Баннермэна, совершенно не похожий ни на отца, ни на старшего брата. Лицо Артура с первого взгляда казалось суровым и аристократичным, лицо Роберта — энергичным, но у Патнэма те же самые черты выражали какую-то детскость — добродушие, доверчивость и, возможно, некоторое озорство. Алексе он почему-то напомнил крупного дружелюбного пса, может быть, лабрадора или ньюфаунленда. По меркам семьи, ему следовало по крайней мере два месяца назад подстричься, и он порезался при бритье, оставив пятнышко крови на воротничке рубашки. В поношенной спортивной твидовой куртке и стоптанных туфлях он смахивал на студента. Один носок у него слегка отличался по цвету от другого — признак холостяка, не имеющего прислуги.

— Мой брат Патнэм, — представил его Роберт. — Сеси… Сесилия… немного запаздывает.

— Как обычно, — добавил Патнэм.

— Кто бы говорил… — Роберт улыбнулся, быстрой, снисходительной улыбкой старшего брата, но в его голосе послышалась резкая властная нота. Алекса отметила, что Патнэм не только не улыбнулся в ответ, но и на лице о появилось едва скрываемое выражение страдальческого негодования, словно он отвык от обычая подчиняться старшему, и ему нелегко привыкать к этому сызнова.

Возникла горничная. Алекса попросила «Перье». Роберт велел подать виски с содовой — в точности то, что пил его отец. Алекса гадала, имеет ли это какое-то значение. Она заметила, что у него также отцовская манера разговаривать со слугами — не то чтобы невежливая, но отрывистая, безличная, не глядя в глаза, словно прислуга невидима — манера, которой никогда нельзя научиться, потому что она вырабатывается только тогда, когда вырастаешь среди множества людей, чьей единственной задачей является забота о твоих удобствах.

— Я бы выпил пива, — сказал Патнэм, улыбаясь горничной с непосредственностью, доказывающей, что он не обладает талантом отца — или старшего брата — обращаться со слугами как с невидимками. Алекса спросила себя, был ли это естественный демократический порыв, проявление мятежа против семейных традиций, или просто тактическая уловка, чтобы разозлить Роберта. Если последняя, то она, безусловно, удалась.

— Здесь тебе не коммуна хиппи! — фыркнул Роберт. — Мы не держим пива!

Патнэм улыбнулся, радуясь, что сумел спровоцировать брата, и с преувеличенной вежливостью попросил у горничной мартини. Он, казалось, составил себе целый репертуар мелких выходок, раздражающих Роберта — залп булавочных уколов, подумала Алекса.

— Сесилии все это слишком не нравится, — сказал Роберт. — Надеюсь, вы проявите к ней снисхождение. Она все еще очень расстроена.

— Понимаю, — она взглянула ему в глаза. — Так же, как я.

Он кивнул.

— Конечно. Честно говоря, я выбился из сил, пытаясь заставить ее прийти. В конце концов, ее убедил Букер. Он придет вместе с ней. — Роберт улыбнулся. — Для моральной поддержки, как вы понимаете.

Она нахмурилась. Стерн дал ей недвусмысленные инструкции. Если на встрече будет присутствовать юрист, он тоже должен прийти.

— Все это очень мило, — сказала она Роберту, — но я думала, что мы собираемся обойтись без юристов.

Роберт улыбался.

— Он придет как член семьи.

— Он не член семьи.

— Я с вами согласен, но Сесилия считает его таковым, когда у нее есть настроение. Окажите мне любезность, пожалуйста. Смиритесь с этим. Вы поймете меня лучше, когда встретитесь с Сесилией.

Алекса кивнула. Она вовсе не была убеждена. Просто Роберт быт так похож на отца, что она обнаружила, как легко может уступить.

— Вам нечего бояться его присутствия, поверьте, мисс… — он сделал паузу и встряхнул головой. — Вы не возражаете, если я буду называть вас Алекса? Мисс Уолден, без сомнения, будет звучать провокационно, однако для нас существует только одна миссис Баннермэн. После смерти матери, конечно.

— Алекса меня вполне устроит.

— Хорошо. Тогда, пожалуйста, называйте меня Робертом. Каковы бы ни были наши принципиальные позиции, незачем прибегать к бесполезным формальностям. — Он посмотрел на дверь, потом бросил быстрый взгляд на часы. — Вы родом из Иллинойса, не правда ли, Алекса? — у него был дипломатический дар заполнять время светской болтовней. — Из страны фермеров?

— Да.

— Отец когда-то хотел быть фермером, вы это знали? В детстве он любил ферму больше всего в Кайаве. Его невозможно было вытащить оттуда. Дед в конце концов заставил его изучать юриспруденцию — будучи Баннермэном, он не мог тратить жизнь на то, чтобы убирать в копны сено и приглядывать за скотом. Думаю, ему было бы лучше, если б он занимался фермой, в то время как кто-нибудь другой занимался состоянием, но это не было написано ему на роду.

Он сделал легкий жест сожаления, однако его ироническая улыбка намекала на то, что он считает интерес отца к сельскому хозяйству эксцентричным, или, возможно, просто неподобающим.

— Он скучал по Кайаве, — сказала Алекса. — И много говорил о ней.

Роберт задумчиво отпил виски.

— Вот как? Мать всегда жаловалась, что не может удержать его там больше, чем на два дня.

В холле послышались голоса. Роберт бросил на Патнэма быстрый предупреждающий взгляд, как сержант, сообщающий рядовому о прибытии проверяющего офицера, затем направился к двери, чтобы поприветствовать сестру.

Алексе померещилось, что в комнате внезапно упала температура, как будто одного присутствия Сесилии Баннермэн, даже по другую сторону двери, было достаточно, чтобы заставить братьев занервничать, хотя и на разные лады. Лицо Роберта выражало искреннее сострадание — настолько сильное, что Алекса могла бы ожидать появления инвалидки, если бы уже не видела Сесилию Баннермэн на похоронах. Что было написано на лице Патнэма, прочитать было сложнее, но Алекса подумала, что различает там намек на раздражение и даже ревность, смешанные с нервозностью маленького мальчика, не выучившего уроков и ожидающего прихода учительницы.

Алекса встала. Роберт подошел к двери, обнял сестру и провел ее на середину комнаты, оттеснив Букера в сторону. Нет, поправилась Алекса, он не просто обнимает Сесилию, он обхватил ее, будто она может в любую минуту упасть без его поддержки. Его пальцы так крепко вцепились в ее руки, что костяшки побелели.

Объект его заботы не казался Алексе, честно говоря, ни особенно слабым, ни близким к обмороку. Сесилия была высокой, крепко сложенной, дочерна загорелой, с теми же ярко-синими глазами, как у других членов семьи, и грубо обрезанными, выгоревшими на солнце светлыми волосами. Она, похоже, была не слишком довольна тем как Роберт хлопочет над ней, но точно сказать было трудно. У нее был привычно надутый вид, словно мир разочаровал ее много лет назад, и нет причин ожидать, будто что-то изменится к лучшему.

Если б она потрудилась употребить хоть немного косметики, сделать что-нибудь со своими волосами, и надеть что-либо более нарядное, чем старая черная юбка до колен, выглядевшая так, словно сохранилась у нее со времен колледжа, и черная блузка с хомутом, Сесилия могла бы быть изумительно красивой женщиной. Алекса задумалась, на каком этапе жизни она решила, что не хочет ею быть, и почему. Она даже не носила украшений, кроме дешевых мужских ручных часов. Ее ногти были коротко остриженными, квадратными, как у мужчины, с достаточно неровными краями, чтобы предположить, что она имеет привычку их грызть.

Они мгновенье стояли в неловком молчании, пока горничная не внесла виски для Букера — он выглядел так, будто в нем нуждается, и стакан апельсинового сока для Сесилии. Букер наконец набрался храбрости, чтобы подойти и пожать Алексе руку, хотя довольно вяло, словно его в любое время могли обвинить в нелояльности.

Роберт, как старший в семье, ясно сознавал, что обязан разбить лед.

— Сеси, — произнес он, настолько смягчив голос, что это прозвучало почти шепотом, — это… хм… Алекса.

Сесилия уставилась на Алексу, прикусив губу, и села, твердо стиснув колени и лодыжки, в лучшем стиле выпускного класса.

— Как поживаете? — процедила она сквозь сжатые зубы.

Алекса не ожидала симпатии от Сесилии Баннермэн, но прямая злобная враждебность, которую та даже не потрудилась скрывать, выводила из себя.

— Держусь, как могу, при данных обстоятельствах, спасибо. Поверьте, мисс Баннермэн, для меня это так же тяжело, как для вас.

— Тяжело? С чего вы взяли? Оскорбительно, да, конечно, но не тяжело. Отец был мужчиной. Я не сомневаюсь, что у него были любовницы. Но он не привозил их в Кайаву и не обязывал нас встречаться с ними.

Алекса почувствовала себя так, как будто ей дали пощечину.

— Я не была его любовницей. Я была его женой.

— Вы были его любовницей. Теперь вы заявляете, что стали его женой в последнюю минуту. Позвольте мне быть откровенной, раз уж вы заставили нас придти. Никто, и я последняя, не осуждает бедного папу, что он захотел немного утешения на старости лет. В конце концов, он имел право получить удовольствие. И при определенных обстоятельствах я была бы даже благодарна женщине, которая ему эти удовольствия предоставила. Но совсем другое дело признать ее — вас — членом семьи.

Однажды, в школе, Алексе тогда было лет десять или одиннадцать — одна девочка обвинила ее в краже авторучки. К несчастью, обе авторучки были одинаковы. Алекса почувствовала, как на нее накатываются волнами, словно в преддверии землетрясения, шок, вина, страх, и ярость — ярость прежде всего на себя, за то, что она испытывает страх и вину, хотя ни в чем не виновата. И пока она стояла, борясь со слезами, ей хотелось быть мальчиком. Каждый из ее братьев в сходных обстоятельствах пустил бы в ход кулаки. Возможно, это был единственный случай в жизни, когда она пожелала стать мальчиком. К своему ужасу, те же чувства обрушились на нее и сейчас. Она бы с радостью сбила Сесилию с ног и молотила бы ее головой об пол, пока та не взмолилась о милосердии, но вместо этого Алекса снова испытывала стыд и вину, обращающиеся в ярость. Она сосчитала до десяти, и к ее удивлению, это помогло.

— Он любил меня, — сказала она ровным голосом, стараясь не выдавать неприязни. — И мы были женаты, мисс Баннермэн. Вам придется признать это, потому что это правда.

— Я не собираюсь признавать ничего подобного. Я здесь потому, что меня попросил Роберт. Я делаю, что могу, и то, что должна, при условии, что это ему на пользу, но меня оскорбляют ваши претензии на моего отца.

— Сеси, довольно! — сказал Роберт. Он встал позади нее, положив руки ей на плечи, словно стремился удержать сестру на месте и помешать ей встать. — Ты слишком расстраиваешься, — прошептал он. — Это не годится.

— Думаю, нам следует выслушать, что… миссис Баннермэн… хочет сказать. — Тон Букера был продуманно нейтрален. Слова «миссис Баннермэн» он произнес так, словно надеялся, что они пройдут незамеченными, но они, напротив, породили долгое молчание, причем все потрясенно уставились на него. Взгляд Сесилии, казалось, тщился обратить Букера в камень, но тот лишь слегка смутился.

Роберт, отойдя от сестры так, что бы сна не могла видеть его лица, криво улыбнулся Алексе и пожал плечами.

— Букер прав, — сказал он. — Мы собрались, чтобы поговорить. Думаю, нам нужно выслушать, что у вас на уме… Алекса.

Во-первых, то, что я не собираюсь терпеть оскорбления.

— Прошу прощения. Вы должны сделать снисхождение, поскольку для Сесилии — и для всех нас — это было огромным потрясением. Никто из нас не имел причин полагать, что отец совершит такой неосторожный и… ошеломляющий шаг.

— Он не замышлялся как ошеломляющий. И я не уверена, что он был таким уж неожиданным. Он собирался сообщить вам новость в день своего шестидесятипятилетия.

— Но до этого еще почти год. Вы хотите сказать, что до того времени он намеревался держать брак в тайне?

— Да, он так решил. Он обдумал все очень тщательно.

Сесилия закрыла глаза словно от боли.

— Я не верю, чтоб он вообще о чем-то думал. Он слишком много пил. Он был стар и болен, и вы воспользовались его слабостью. Я знала своего отца лучше вас. Он не сделал бы ничего подобного, если б был в здравом уме.

— Я знала его лучше, чем вы думаете, мисс Баннермэн. Он точно знал, что делает. Мне больно говорить это, но если бы вы трое были ближе к нему в последние несколько лет, вряд ли бы он женился на мне. Правда состоит в том, что он был одинок.

Взяв свой бокал с кофейного столика, Роберт он сел рядом с Сесилией и погладил ей руку, словно она нуждалась в постоянном ободрении.

Никто не хотел отвечать за последствия, если Сесилия расстроится, даже Роберт, — или еще больше расстроится, ибо именно ее расстройство заставляло всех выдвигать ее на первое место. Единственное, что Сесилия не могла позволить — это улыбки.

Она и не улыбалась. Под ее глазами были темные круги, губы кривились в ярости.

— Одинок? — спросила она голосом удивительно низким и хриплым. Этот голос был бы сексуален в любой женщине, которая не убила бы в себе всякую сексуальность столь решительно, как Сесилия. — Одинок? — Она театрально подчеркнула это слово, как если бы Алекса только что изобрела его или, возможно, неуместно употребила. — Что вы можете в этом понимать? Я бы осталась дома приглядывать за отцом, если б он захотел, и он об этом знал.

Алексе показалось сомнительным, чтоб Артур захотел «присмотра» от дочери.

— Он не был инвалидом. И не нуждался, чтобы за ним «присматривали». Он просто был одинок.

— Он спивался, — сказала Сесилия.

— Он не спивался, — настаивала Алекса, стиснув руки до побеления суставов, словно стремилась удержаться от того, чтобы не ударить Сесилию. — Он пил несколько больше, чем ему следовало, но после того, как мы познакомились, перестал это делать.

— Он был пьян, когда встретил вас в Метрополитен-музее на вечере попечителей, — заявила Сесилия. — Дядя Корди его видел. Он сказал, что поведение отца скандализировало общество.

— Он выпил пару бокалов, и мы танцевали. Что в этом скандального? Мистер де Витт не понимает, о чем говорит.

— Кортланд де Витт знал моего отца больше сорока лет. Полагаю, он бы легко догадался, был тот пьян или трезв.

— Ваш отец не любил Кортланда де Витта, и это чувство было взаимным. Мистера де Витта нельзя назвать беспристрастным свидетелем.

— Не думаю, чтоб вы вообще близко знали отца. Кортланд был его лучшим другом. Или вы нарочно искажаете отзывы отца о нем в собственных корыстных целях, или он был так тяжело болен и пьян, что не осознавал половины им сказанного.

— Сеси, пожалуйста, это ни к чему не приведет. — Тон Роберта был не столь решительным, сколь умоляющим, но, возможно, это была уловка. Сесилия прикусила губу и погрузилась в угрюмое молчание. — Мы примем как должное, что вы знали отца, — продолжал он. — Но мне несколько странно слышать, что он чувствовал себя «одиноким», как вы выражаетесь. Он делал все возможное, чтобы отдалить нас, даже Сесилию — а она-то из нас троих была ему ближе всех. К тому же у отца всегда был ужасный характер, и по мере того, как он старел и все больше пил, он просто не мог контролировать себя. Не слишком приятно говорить такое о родном отце, но он был подвержен припадкам ярости, во всяком случае, когда речь шла о его детях. Каждый раз, когда мы встречались, я боялся, что у него будет удар или сердечный приступ, и не могу сказать, что был удивлен, когда в конце концов это случилось. Он просто не мог мыслить рационально. Многие годы. И уж, конечно, не после смерти Джона.

— Он считал себя ответственным за это, — ровным голосом сказала она, глядя ему прямо в глаза.

Хотя он сам затронул эту тему, одного упоминания о смерти Джона было довольно, чтобы Роберт сделался осмотрительным.

— Вот как? — осторожно спросил он. Глаза его нервно забегали, что резко контрастировало с его обычным уверенным взглядом. — Давайте не будем в это углубляться. Я просто хочу сказать, что отец не мог судить разумно, когда дело касалось его детей.

— Он был самым разумным человеком из всех, кого я встречала. А что до характера, то за все время, что мы были знакомы, я никогда не видела, чтоб он выходил из себя. Я не утверждаю, что он был святым, но он, конечно, не был пьяным чудовищем, каким вы его изображаете.

Роберт внезапно повел себя более миролюбиво. Боялся ли он, что она снова упомянет имя Джона? Во всяком случае он, похоже, решил не провоцировать ее.

— Я не говорю, что отец был «пьяным чудовищем». Я просто говорю, что у него был вспыльчивый характер.

— Я никогда не замечала этого, мистер Баннермэн. Человек, которого вы рисуете, ничем не напоминает моего мужа.

Рот Сесилии искривился, словно она внезапно откусила кусок лимона. Роберт продолжал дипломатично улыбаться.

— Пожалуйста, называйте меня Робертом, — мягко попросил он. — Мы договорились. Он все еще был зол на меня?

— Да, но он сожалел об этом. Он чувствовал, что это его вина. И хотел бы все исправить, но считал, что дело зашло слишком далеко и уже слишком поздно.

— Возможно, он был прав по обоим пунктам, Алекса. А Сесилия? Он был готов простить ее за бегство в Африку?

— Он вовсе не считал, будто ему есть за что прощать ее. Он скучал по ней. И часто о ней говорил.

— Да? Он, кажется, многое рассказывал вам о нас. — В его голосе была тень подозрительности.

— Что ж, вы были и остаетесь его детьми. Он постоянно о вас думал.

— Правда? Скажите мне, если он так много о нас думал, почему, по-вашему, он решил на смертном одре ниспровергнуть семейные традиции и передать контроль над состоянием в ваши руки — если новое завещание законно?

— Оно законно.

— Это мы еще увидим.

Она сознавала, что Роберт испытывает ее, но в чем — не понимала. Стоило лишь закрыть глаза, как она представляла, что говорит с Артуром. Ничто в голосе Роберта не позволяло заподозрить враждебности. Его тон был мягок, убедителен, преисполнен неподдельного интереса. Его пронзительные синие глаза, такие до боли знакомые, выражали симпатию, уважение к сложности ее положения, даже определенную степень дружелюбия.

Сесилия, которая выдернула свою руку у Роберта, явно утомившись от его забот, сидела словно погрузившись в транс в то время, как Патнэм и Букер, оба на ногах, сомкнулись за ее спиной, как для защиты.

— Не думаю, что мне следует это обсуждать, — сказала Алекса. — То есть, когда мы расстанемся, я должна сначала переговорить с мистером Стерном. Послушайте и постарайтесь понять: то, что ваш отец написал в завещании, было для меня такой же неожиданностью, как и для вас.

— Приятной неожиданностью?

— Вовсе нет.

Сесилия издала звук, напоминающий приступ удушья.

— Да неужто? — сказала она.

Ярость Алексы была так очевидна, что глаза Сесилии победоносно блеснули от радости: наконец-то она попала в цель.

Роберт не обратил внимания на выходку Сесилии, продолжая свой допрос, словно был юристом, игнорирующим неправильную реплику в суде.

— Вам, должно быть, приходило в голову, что выйдя замуж за отца, вы станете очень богатой женщиной?

— Я не думала об этом. — Сейчас же она на миг задумалась. Сказанное было не совсем правдой — она, конечно, думала об этом, но богатство никогда не казалось ей реальным. Если б у нее было время, она бы подумала о материальной стороне замужества с Артуром Баннермэном, — но времени ей не было дано. — Послушайте, — сказала она. — Я не знала, что Артур собирается написать новое завещание, и не имела ни малейшей причины думать, что он умрет. Я знала, что он хотел сделать с состоянием, потому что он мне много об этом рассказывал, но считаю, что он сделал бы это, даже если бы не встретил меня.

— Вот как? — спросил Роберт. — Пожалуйста, продолжайте, — добавил он с иронической усмешкой.

Она не была уверена, что он над ней не издевается, но решила не обращать внимания.

— Он чувствовал, что сделал недостаточно. Я имею в виду — недостаточно добра, — уточнила она, сознавая, что это звучит слишком серьезно. — Его отец и дед были великими филантропами, и он чувствовал, что не пошел по их стопам, пустил дела на самотек… То есть, возьмем Фонд Баннермэна…

Роберт рассмеялся.

— Возьмите его! Толпа скулящих яйцеголовых, распихивающих друг друга локтями, чтобы пробиться к кормушке.

— Артур считал не совсем так. Он думал, если процитировать его точно, что «Фонд выродился в пустое умствование», что вместо полезных добрых дел он не производит ничего, кроме тезисов докторов философии и левой пропаганды, а это совсем не то, чего хотел его отец… извините, ваш дед.

— Чертовски верно, — сказал Роберт. — Дедушка в гробу бы перевернулся, если б узнал, что Фонд выпускает доклады, рекомендующие ввести такие налоги на наследство, что оно съедается подчистую!

— У вашего отца были свои сомнения на этот счет. В любом случае, поскольку он не мог изменить Фонд, он хотел начать все сызнова — использовать богатство для добрых дел, но по более гуманной шкале. «Филантропия для людей как противоположность филантропическим институтам» — так он это называл.

Роберт, казалось, удивился.

— Филантропия для людей? Что это значит?

— Это значит — финансировать проекты, помогающие людям напрямую, вместо того, чтобы создавать огромные институты, выходящие из-под контроля как Фонд. — Она снова ощутила, что все это прозвучало излишне серьезно, но Артур страстно верил в свои идеи, и она хотела убедить его детей, как он убедил ее саму. — Это значит — узнавать нужды людей, вместо того, чтобы им что-то указывать. Ваш отец много об этом думал. Он искал способ вырваться из того, что он называл «филантропической башней из слоновой кости». Он хотел, чтобы деньги шли на улучшение условий жизни людей. Ему нравилось находить небольшие организации, делавшие то, что его интересовало, это было для него как хобби. Он спонсировал балетную школу в Гарлеме, школу традиционных ремесел для индейцев навахо, проекты того рода, о которых, казалось, никто больше не беспокоился. Он чувствовал, что должен соприкасаться с людьми непосредственно, а не просто строить новую библиотеку в Гарварде, или придумывать занятия для множества профессоров.

— Звучит как одна из завиральных идей Эммета.

— В этом нет ничего завирального. Он разрабатывал все в деталях. И, между прочим, он считал, что в идеях Эммета есть немало смысла. Во всяком случае, в некоторых.

— А проклятый отцов музей? Это тоже входило в его планы?

Идеи Артура казались ей столь разумными, что она была удивлена — и напугана — скептицизмом и враждебностью его детей. Роберта ей было легче понять, чем других — его гордость наследника была уязвлена, и его лишили богатства, которое он должен был считать «своим». Однако она не видела причин, по которым Сесилия и Патнэм должны противостоять планам Артура.

— Да, — сказала она. — Он планировал построить музей, хотя это была не единственная его задача. Он хотел чего-то большего, чем музей, видите ли. Он считал, что Музей современного искусства бесплоден, а музей Гуггенхейма — еще хуже. Артур мечтал о музее, который был бы общественным центром, был бы самодостаточен, где искусство бы привлекало людей, а не просто хранилось в четырех стенах…

— Я слышал все это раньше, — устало произнес Роберт. — Полная чепуха. Памятник отцовской суетности.

— Ничего подобного! — Алекса повысила голос. — Он тщательно все разработал. Я могу показать вам его планы…

— Я не собираюсь тратить на это время, — сказала Сесилия. — И не верю, что у отца было малейшее намерение сделать нечто подобное, а если он сделал, так был или безумен, или пьян, или под вашим дурным влиянием…

— Это абсолютная неправда! Он был человеком, обладавшим широким видением…

— И вы просите нас поверить, что он обсуждал все это с совершенно посторонней особой? — Сесилия, заметила Алекса, избегала смотреть в глаза, а когда она обращалась к ней непосредственно, то старалась сосредоточить взгляд на какой-то точке над головой Алексы. — Вы, возможно, заставили его подписать какой-то клочок бумаги, потому что он был стар и болен, но он никогда не предал бы собственную плоть и кровь.

— Я не «совершенно посторонняя», мисс Баннермэн. — Алекса позволила себе допустить гневную интонацию. — И если вдуматься, ваш отец по-настоящему позаботился о детях — обо всех вас. Ему не нравилось, что богатство сделало с его жизнью, и он решил не позволять этому повториться вновь.

Роберт пересел на подлокотник софы, небрежно заложив ногу за ногу. Он напоминал скорее элегантного старшекурсника, чем посла Соединенных Штатов, уже переступившего сорокалетний рубеж. Руку он положил на плечи Сесилии. Это был жест одновременно ласковый и собственнический — он, безусловно, больше походил на жениха, или бывшего жениха Сесилии, чем Букер, и, казалось, разработал целую серию приемов, призванных отодвинуть Букера на задний план, где, как полагал Роберт Баннермэн, ему самое и место.

— Тише, Сеси, — сказал он. — Дай Алексе договорить. — Он ободряюще ей улыбнулся. — Так что конкретно замышлял отец? Если уж он был так с вами откровенен?

— Он не хотел, чтобы отныне контроль над Трестом был сосредоточен в руках одного человека.

— Знаете, вы исключительно тактичная женщина. Но давайте говорить начистоту. Он не хотел оставлять его в моих руках, правда? Это из-за меня он беспокоился.

Она боялась сказать Роберту правду и вздохнула с облегчением, когда он сам затронул эту тему.

— Да, — тихо сказала она. — Но только отчасти.

Он кивнул. Казалось, он был слегка опечален, но отнюдь не удивлен и не оскорблен.

— Это очень давняя история, — сказал он. — Не стану утомлять вас деталями, они теперь не имеют значения. Отец так и не простил меня за то, что проиграл первичные выборы. Он переложил вину на меня, хотя я только исполнял то, что он от меня требовал. С этим так называемым новым завещанием он попытался нанести мне ответный удар. Могу лишь пожалеть о том, что он вовлек вас в эту убогую пародию на трагедию о царе Эдипе. Итак, я с точки зрения отца был недостоин управлять трестом?

— Он считал, что вы старались вырвать контроль у него из рук.

— Знаю. Это смешно. Он не управлял делами сам — и не мог, учитывая то состояние, в котором он находился после смерти Джона. Поэтому я постарался переложить ношу на свои плечи. Он прекрасно знал, что я делаю — я никогда не держал это в тайне. При всем уважении к бабушке, нельзя было ожидать, что она справится сама. Я хочу сказать, для нас есть более важные проблемы, чем сохранение скалы посредине реки Гудзон, или забота о том, чтобы слугам в Кайаве выплачивалось жалованье, хотя они давно уже одряхлели и получают пенсию. Когда отец восстановил свои силы — нет, будем говорить прямо, когда он более-менее справился с пьянством и вышел из депрессии, он обрушил на меня обвинение, что я якобы собирался снести Кайаву и построить на ее месте небоскреб из стекла и бетона. Полагаю, он говорил вам, что я использовал Трест в собственных целях?

Она кивнула, снова испытывая благодарность за то, что он сказал это сам.

— Господи! Сесилия знает, как все было на самом деле. И Патнэм знает правду, верно, Пат?

Патнэм, явно очнувшись от каких-то своих мыслей при звуке собственного имени, пожал плечами. Выражение его лица было трудно понять, но Роберт предпочел истолковать его как согласие.

— Видите! Они так не думают. Бабушка так не думает. И де Витт так не думает. Это все плод воображения отца, нет-нет, дайте мне закончить. Вас нельзя винить, я это знаю. Вы верите в то, что вам рассказал отец. И почему бы вам не верить? Только это неправда.

Он, казалось, был совершенно уверен в этом.

— Послушайте, здесь тридцать или сорок лет семейной истории. Нельзя ожидать, чтоб вы появились на сцене в последнюю минуту и сразу во всем разобрались. Знаете вы это или нет, но отец просто стремился мне отомстить и одновременно сломать семейные традиции.

— Так только кажется, — возразила она. — Его замысел был в том, чтоб об этом позаботилась я, если его не будет в живых. Поймите — то, что случилось, — не моя вина. Если бы Артур был жив, он бы сделал это сам. Он собирался рассказать вам обо мне, затем разъяснить свои планы. Когда же узнал, что может до этого не дожить, он передал контроль мне, чтоб я сумела сделать то, что он замыслил. Он доверял мне, понимаете? Я не могу этим пренебречь.

— Это тяжелая ноша. — В голосе Роберта не было ни тени иронии. Алексе подумалось, что он мог бы стать превосходным актером, но затем она сказала себе, что судит несправедливо. У нее нет причин полагать, что он неискренен. — Он дал вам контроль, понимая, что вы могли бы отказаться? Он, должно быть, исключительно вам доверял!

— Да. Не знаю, почему, это и неважно. Я не просила его, но дала ему обещание, и обязана его исполнить.

— Вы не обязаны исполнять его, Алекса, — продолжал он. — Есть десятки различных способов отвергнуть его и избавить себя и всех остальных от множества неприятностей. Оставьте свои претензии, поймите, что отец был не в здравом рассудке, когда писал свое последнее завещание. Вы будете богатой женщиной, богатой вдовой. Мы подпишем соглашение, какое вы захотите — на пять миллионов, на десять, на большую сумму, если станете настаивать, и вернемся к первоначальному завещанию, без судебной войны. Не станете же вы тратить на тяжбу ближайшие десять лет? А если вы победите — что вовсе не гарантировано, — неужели вы действительно хотите потратить всю оставшуюся жизнь на заботу о состоянии? Или о всем семействе. Зачем отдавать жизнь борьбе, к которой отец вас принудил, не объяснив даже как следует, что собирается сделать? Игра не стоит свеч. Предоставьте мне беспокоиться о Кайаве, и о кузенах с кузинами, и проклятом Фонде Баннермэна, и обо всем прочем. Для этого меня и готовили, в конце концов.

Он улыбнулся ей. Со своим темным загаром, безупречными зубами и отличным сложением, Роберт обладал тем самым звездным качеством, которое заставило бы всех смотреть только на него, даже если бы в комнате было сто человек. Рядом с ним несчастные Букер и Патнэм казались блеклыми, скучными, как бы вне фокуса — просто статистами.

Де Витт сделал ей точно такое же предложение, с меньшей прямотой и меньшим обаянием, и она не впала в искушение. Роберт заставил то же самое прозвучать столь соблазнительно, что она почти сказала «да». Она поймала себя на том, что кивает, пока он говорит, словно соглашаясь с каждым его словом. Он наклонился вперед, ближе к ней, на редкость свободно для человека, опасно балансировавшего на подлокотнике софы — и коснулся ее руки мягко, ненавязчиво, словно случайно.

— Подумайте над этим, — сказал он. — В перспективе это лучший выход.

Она почти готова была признать его правоту, если б не его прикосновение. Не то, чтоб она обиделась — напротив, она будто бы испытала удар электричеством. Стоило лишь ей закрыть глаза, как она слышала голос Артура. Но даже с открытыми глазами воспоминание об Артуре было столь сильным, что у нее не было иного выхода, кроме как подчиниться его воле.

— Я не могу этого сделать, — твердо сказала она.

Роберт откинулся назад, по-прежнему улыбаясь, хотя в глазах его было нечто, свидетельствующее, что он принял какое-то решение.

— Мне кажется, вы совершаете ошибку, — вежливо произнес он.

Сесилия провела рукой по глазам.

— Роберт, дорогой, давай покончим с этим. Ты ничего не добьешься. А у меня начинается мигрень.

— Я просто хочу получить от Алексы четкую картину происходящего.

— Мы получили четкую картину, Роберт. Во всяком случае, я. — Сесилия впервые прямо посмотрела на Алексу. — Если никто иной в семье не посмеет высказать ее, посмею я. Вы бесстыдно использовали моего отца. Он был зол на Роберта. Он разочаровался в Пате. Он не понял, почему я уехала в Африку — не захотел понять. Вы сыграли на его чувствах, подливая масла в огонь в своих наглых и корыстных целях. Вы украли его у нас, а теперь пытаетесь украсть наше состояние. А чтобы оправдаться, городите кучу чепухи о музее отца и об его планах насчет семьи. Как будто вы имеете какое-то право диктовать нам! — Сесилия сделала паузу. Она сидела, скромно сложив руки на коленях, с приятным выражением лица, посторонний наблюдатель счел бы, что она просто вежливо улыбается. Только глаза, огромные, наполненные слезами и холодные как у наемного убийцы, выдавали ее чувства, — хотя, пока она говорила, на ее загорелых щеках выступили два красных пятна, словно она слишком долго пробыла на леденящем зимнем ветру. — Роберт может разводить любезности, если ему угодно. А я не стану, даже ради него. — Она улыбнулась, словно сказала Алексе нечто приятное, может быть, комплимент. Или это была просто привычка, светский прием, выработанный до автоматизма и столь глубоко въевшийся в кровь, что она не могла избавиться от него даже в гневе? До Алексы пока не доходило, что улыбка Сесилии, как бы редко она себе ее ни позволяла, была несомненным признаком неприязни, что выказывать, сколь безупречны ее манеры, тем, кого она презирала в душе, доставляло ей самое большое наслаждение.

— Я не собираюсь ни с кем любезничать, мисс Баннермэн, — сказала Алекса, изо всех сил стараясь, чтоб ее голос был ровным. Она не должна позволить Сесилии Баннермэн спровоцировать себя, твердила она, хотя чувствовала, как ярость растет в ней подобно вулкану, готовому взорваться. — Однако я не собираюсь позволять разговаривать с собой как с прислугой.

— Как с прислугой? Наши слуги всегда были порядочными, респектабельными людьми, которые знали свое место. Хотя, полагаю, от вас вряд ли можно ожидать, что вы способны это понять.

— Довольно, Сеси, — предупредил ее Роберт. — Так ничего хорошего не добьешься.

— Я просто позволила себе быть честной, Роберт. Уверена, что мисс Уолден меньшего и не ожидала.

— Я не «мисс Уолден», мисс Баннермэн! — Алекса встала. — Меня нисколько не беспокоит ваше богатство, и нисколько не волнует, что вы обо мне думаете. Но я — жена вашего отца… его вдова, — поправилась она, — и пока вы этого не признаете, я буду сражаться с вами до последнего пенни. Даже если на это потребуется вся моя жизнь!

И с чувством удовлетворения она вышла из комнаты.

Роберт Баннермэн, отметил Букер, казалось, скорее доволен вспышкой Алексы.

К его удивлению, Роберт попросил его остаться, в то время, как Патнэм, как хороший солдат, был отослан заботиться о Сесилии. Теперь же, когда Роберт объяснил ему, зачем он его задержал, Букеру хотелось, чтоб у него хватило ума уйти с Сесилией. Беседы тет-а-тет с Робертом всегда создавали проблемы.

— Не читай мне лекций об этике, — прорычал Роберт. — Я не в настроении их слушать.

— Роберт, дело не в этике. Это просто здравый смысл.

— Простой здравый смысл, Мартин, меня тоже сейчас не интересует. Если бы мне нужен был канцелярский работник, я бы удовольствовался дядей Корди. Это все, на что старый сукин сын годится. Я следил за ней как ястреб, черт побери. Она что-то скрывает, Мартин, я знаю это. Перестань спорить со мной и отправляйся в Иллинойс.

— Я уже сказал «нет» де Витту, когда он это предложил. Я юрист, а не детектив.

— Меня не волнует, что ты сказал дяде Корди. Это между нами, Мартин. Я когда-нибудь просил тебя об услуге?

— Много-много раз. И я всегда делал то, что было в моих силах.

— А ты когда-нибудь просил меня об услуге?

Букер вздохнул. Они сидели в кабинете Роберта, обставленном книжными полками с ручной резьбой, содержимое которых подбирал декоратор. Роберт, когда он вообще читал, предпочитал шпионские романы, и одной из задач его секретаря было следить, чтобы на ночном столике посла лежал свежий запас последних изданий в бумажном переплете. Книги на полках представляли то, что декоратор счел подобающими для посла: исторические труды, атласы, энциклопедии, тяжеловесные биографии, толстые тома классиков в кожаных переплетах, до которых дотрагивались лишь тогда, когда стирали пыль. Напротив располагался огромный телевизор. Роберт наблюдал за футбольным матчем, приглушив звук.

— Я задал вопрос, — сказал Роберт.

— Да, — неохотно признал Мартин. — Я просил тебя об услуге.

— И я ее оказал, не правда ли?

— Это было очень, очень давно, Роберт.

— А разве время тут имеет значение? Разве я скулил и жаловался, или пытался объяснить, чего мне это стоило? Ничего подобного. Я уговорил эту бабу утихомириться. А это было нелегко. Я заткнул рот ее мужу. Это было гораздо труднее. И позаботился, чтобы до Сесилии ни слова об этом не дошло, и за это ты действительно у меня в долгу.

— Давай не будем вдаваться в детали.

— Не будем, старина. Однако не будем и забывать об этом. У тебя была небольшая проблема, я ее разрешил. Теперь у меня небольшая проблема в Иллинойсе, и мне нужен кто-то, кому я могу доверять. Кто-нибудь респектабельный и умный, кто не попадет в неприятности. Если я пошлю на поиски кого-нибудь из своих парней, возникнет скандал. Ты знаешь, какие они.

— Мне это не нравится, Роберт.

— Я и не требую, чтоб тебе это нравилось, Мартин. Господи Иисусе! Ты только посмотри на этот блок! — Несколько минут они наблюдали за экраном — Роберт с острым вниманием подростка, так и не изжившего страсти к игровым видам спорта, Букер — с деланно пристальным выражением человека, давно понявшего, что нельзя преуспеть в жизни, не выказывая никакого интереса к спорту, которого он, в действительности, никогда не испытывал. — Сукин сын! — закричал Роберт. — Ты это видел?

Букер знаком показал, что видел и впечатлен. Обычно этого было достаточно, чтобы удовлетворить Роберта, хотя и не всегда.

— Придется, Мартин, поговорить с тобой без околичностей. Сколько лет ты уже работаешь на де Витта?

— Около десяти.

— Одиннадцать, чтобы быть точным. Корди приближается к семидесятилетию. Когда он уйдет в отставку, ты сможешь стать юридическим советником семьи и Фонда.

— С чего ты взял, будто он уйдет в отставку?

— Я об этом позабочусь, Мартин. Сделай, что я прошу, и это я тебе обещаю, ладно? Я имею в виду: зачем и дальше убивать время, исполняя за де Витта всю работу, пока он прикарманивает жирные гонорары? В этом нет никакого смысла. Я забыл, сколько де Витт вытянул из Фонда в прошлом году, но помнится, это измерялось семизначной цифрой.

— Там было много судебных процессов.

— Которые, в основном, вел ты, а не дядя Корди. Но именно Корди имеет «мерседес» с шофером и дом в Понд-Ридже с двумя теннисными кортами.

— Я не слишком счастлив из-за этой идеи.

— А кто говорит о счастье, старина? Разве я счастлив? Мисс Уолден счастлива? Кого это вообще волнует? Ты хочешь перечеркнуть одиннадцать лет тяжелого труда на Корди де Витта и начать охоту за новой работой? Ты думаешь, я хочу вручить мисс Уолден, какой бы милашкой она не была, три четверти миллиарда долларов и ключи от Кайавы? Какие у тебя проблемы, черт побери?

— Ну, часть проблемы в том, что я верю в ее историю.

— В какую историю?

— Я не считаю ее охотницей за деньгами. Думаю, она говорит правду.

— Да, Христа ради, Мартин, я тоже. И что из этого? Мне нравится эта девушка. Я даже пригласил ее завтра пообедать со мной, чтобы извиниться за поведение Сесилии, и она согласилась. Это не значит, что я собираюсь отдать ей контроль над Трестом или свои шансы на кресло губернатора, или позволить ей потратить сотню миллионов долларов на безумные отцовские замыслы. Черта-с-два! То, что у нее красивые ноги, еще не значит, что я должен сдаться и позволить себя прокатить. Я выигрываю время, Марти. Так же, как ты. Сейчас время собирать факты.

— Хорошо-хорошо. Но что заставляет тебя думать, что ты на верном пути?

— Инстинкт. Подозрение, будто она что-то скрывает. Факт, что если мы начнем процесс, он будет длиться вечно, а тем временем я не смогу оплатить свою кампанию. Я как в аду с это траханой претензией на мое достояние и с хорошей перспективой на проигрыш. И не говори мне, будто де Витт уверен, что мы победим, потому что мы оба знаем, что он мешок дерьма. Она сбежала из дома и не может вернуться, так я полагаю, и хочу знать, почему. А когда узнаю, у меня будет преимущество.

— И тогда?

— И тогда я им воспользуюсь, советник. Предоставь это мне.

— А если я ничего не найду?

— Тогда мы отбросим план А и перейдем к плану Б.

— Что за «План Б», Роберт?

Роберт Баннермэн впился взглядом в телеэкран, казалось, поглощенный наиболее захватывающими моментами переигрывания.

— Ты только посмотри, — с отвращением сказал он. — Две сотни фунтов сплошных мускулов, а он испугался, сукин сын. Нельзя играть в футбол, если боишься, что тебе сделают больно. Или ты кому-то сделаешь больно. Это спорт, Мартин. Изворачивайся и бей, вот и все. Главное, бей первым. Тебе лучше пойти посмотреть, все ли в порядке с Сеси.

Букер понял, что его выставляют, к это ему отнюдь не понравилось. Он сказал себе, что нельзя терпеть от Роберта такого дерьмового отношения к себе. И это, отчасти, была правда. Затем сказал себе, что не боится Роберта Баннермэна, но это была совсем неправда, и он это знал — к несчастью, и Роберт тоже.

Букер никак не мог понять, почему он боится Роберта, но приняв это как данность, давно приучился жить с этим. В определенном смысле, думал он, Роберт просто зачаровывал его, как порой зачаровывают некоторые опасные виды спорта. Страх видоизменился, но все же действовал ему на нервы, и на этом, отчасти, основывалась власть Роберта над ним. Никогда нельзя было угадать, как поступит Роберт, или куда он способен зайти.

— «План Б», — вставая, повторил Букер.

Роберт не отрывал глаз от экрана.

— «План Б», старина? — мягко спросил он, словно никогда раньше не слыхал этого выражения.

Букер поколебался.

— Не заходи слишком далеко. Я хочу сказать, не зарывайся.

— Не беспокойся так, Мартин. — Роберт включил звук на полную мощность. — Мне просто нужна информация. Никаких грязных трюков. Я усвоил свой урок много лет назад, в Майами, помнишь?

Букер был уже на полпути в холл, к Сесилии и Патнэму, когда вспомнил, о чем говорил Роберт, и его бросило в жар, на лбу выступил пот.

Он был тогда совсем молодым человеком, только что с юридического факультета, но перед его глазами до сих пор стояла фотография из «Нью-Йорк пост». Полицейские теснили от края бассейна компанию загорелых мужчин и женщин в бикини и солнечных очках, со смешанным выражением страха и любопытства на лицах. Над ними возвышались балконы курортного отеля, уходя за пределы снимка. Рядом с водным велосипедом камера поймала две ноги — одну в сандалии от Гуччи, другую босую. Заголовок гласил: «САМОУБИЙСТВО ДЕЛЕГАТА: ИМЕЛ ЛИ МЕСТО ШАНТАЖ?»

Каким бы ни был «План Б» Роберта, решил Букер, он должен сделать все, чтоб в нем не возникло необходимости, ради общего блага.

Артур всегда избегал посещения ресторана «21», как любого заведения, где его могли заметить и узнать, но Роберт Баннермэн явно чувствовал себя здесь непринужденно. Мужчины, которые приветствовали его, были лощеными, средних лет миллионерами в первом поколении — как догадалась Алекса, это те люди, которые знают, как заставить звенеть деньги. Она узнала знаменитого финансиста с Уолл-Стрит и пару сверхпопулярных актеров, постоянно мелькавших на первых полосах газет. Это были люди круга Роберта, с крепкими натренированными телами — любители бодибилдинга и тенниса, с холодными глазами, хищники, на целую ночь оторвавшиеся от денежных трудов. Их сопровождали жены, как правило, красивые блондинки, моложе мужей лет на десять — двадцать. Многие из них бросали на Роберта взгляды, возможные только между тайными любовниками, взгляды и улыбки, настолько избегавшие какого-либо значения, настолько подчеркнуто небрежные, что были равносильны исповеди.

Что ж, подумала она, это не ее дело. Ее забавляло, что мужья ничего не замечают — однако те были слишком заняты, встречая Роберта крепкими мужественными рукопожатиями, да и вообще производили впечатление людей, которые никогда не уделяют большого внимания своим женам, что было, возможно, одной из причин, объяснявших успех Роберта, хотя и не единственный, ибо он был, вынуждена признать Алекса, исключительно привлекательным мужчиной, и умел убеждать, иначе она бы не приняла его приглашения с первого раза.

Она не могла не заметить, что в отличие от отца, который всегда заказывал столик там, где его не увидят, Роберт выбрал такое место, где его не могли не заметить. Мужчины и женщины нескончаемым потоком останавливались, чтобы поздороваться с ним, и у него, как у прирожденного политика, было в запасе слово для каждого из них. Многие оглядывались на нее, несомненно, чувствуя, что она — какая-то знаменитость, но, к счастью, не могли вспомнить, какая именно. Роберт заказал виски, с обычным для Баннермэнов безразличием к еде, и развлекал ее светской беседой, когда его прервал крепкосложенный мужчина, в котором Алекса смутно признала известного толстосума, партнера президента по гольфу.

— Большой босс говорит, что вы собираетесь выставляться в губернаторы?

Роберт кивнул.

— Рискуй, и победишь, старина.

— Когда вы вернетесь в Вашингтон, мы это обсудим. Пришло время, когда в Олбани[34] нам снова нужен республиканец.

— Я этого добьюсь. — Роберт сверкнул неотразимой улыбкой.

Когда собеседник отошел, он повернулся к Алексе, его лицо стало серьезнее.

— Отец не верил, что я смогу победить на губернаторских выборах, правда?

— Он так не говорил.

— Вы очень тактичны. Давайте не будем тратить время на любезности.

— Хорошо. Да, он считал, что вы проиграете.

— Отец крайне поверхностно разбирался в политике. Он просто не мог вынести мысли, что я могу победить на крупных выборах, тогда как он их проиграл. Он полностью отказался использовать свое влияние в мою пользу. Всякий нормальный отец был бы рад помочь. Вспомните, сколько Джо Кеннеди сделал для Джека и Бобби! Бога ради! Отец даже не помог мне оплатить долги по кампаниям после выборов в Сенат.

— Он считал, что вы использовали его имя, чтобы получить деньги.

— Я использовал наше имя. А почему бы нет? Я, в конце концов, с ним родился, так же, как и он. Когда республиканцы выдвигают кандидатом Баннермэна, они связывают с этим определенные ожидания. И одно из них — то, что у них не будет проблем с финансированием кампании.

— По этому вопросу он был непреклонен. Он говорил, что скорее преисподняя замерзнет, чем он поручится за вас. Лично я считала, что это было слишком круто.

Роберт улыбнулся — на сей раз более беглой улыбкой, скорее это был намек на улыбку, чтобы показать — он не принимает это близко к сердцу.

— Да, отец и впрямь был откровенен с вами. В действительности, здесь проблема больше, чем в деньгах. — Он сделал паузу. — Меня беспокоит долгая борьба за Трест. Стирать грязное белье на публике — плохая политика.

— В том, что случилось, нет ничего грязного.

— Но так кажется. И будет чертовски тяжело добиваться официальной должности на фоне крупного процесса. Хотя вы можете сказать, что это не ваша забота. Между прочим, хотя это не мое дело — как относится ко всему этому ваша семья?

Она чувствовала, что ее тянет к нему. Снова, если закрыть глаза, слышался голос Артура. На свой лад она сочувствовала Роберту, — в конце концов, не он оскорблял ее, при том, что известие о смерти отца и его браке, несомненно, пришли в самый неподходящий момент для его политической карьеры.

— У меня только мать. — Это была неправда, но чем меньше сказано о братьях, тем лучше.

Он ободряюще улыбнулся, склонив голову как бы в знак почтения к материнству.

— Полагаю, в ее глазах вы не совершаете ошибок. Так уж свойственно считать матерям. — Он прикурил новую сигарету, «Пэлл Мэлл» без фильтра, заметила она. Фальшивая защита сигаретных фильтров или длинных мундштуков была не для Роберта. Он глубоко затянулся, словно человек, набирающий дыхание перед тем, как нырнуть. Он всегда так курит, гадала она, или просто нервничает.

— Только не моей.

— Вот как? Но она, конечно, должна вам сочувствовать.

— Она считает, что я сама могу позаботиться о себе.

— Да. А вы можете?

— До сих пор удавалось.

— Но ведь не с такими трудностями?

— С худшими.

— Да? — Он не выглядел заинтересованным, но в его синих глазах что-то блеснуло. — Вы отважны. Знаете, это может вам понадобиться.

Она рассмеялась.

— Вы имеете в виду — если я проиграю?

— О нет. Если вы победите. Управлять состоянием Баннермэнов — это адский труд. — Он посмотрел на нее пристально, его глаза сверлили ее сквозь сигаретный дым. — Как вы думаете, Алекса, мы можем быть друзьями?

— Друзьями? — Для этого было достаточно легко сказать «да», но если она могла принять дружбу Роберта Баннермэна, то сильно сомневалась, что у него было именно это на уме.

— Я бы хотел, чтобы мы были друзьями, — продолжал он, и взял ее за руку. — Мне уже хватает врагов, с которыми я мету справиться.

Его рука казалась слишком горячей. Или это она слишком сильно реагирует на его прикосновение? Вернись мыслями к делу, приказала она себе, желая, чтоб он был менее привлекателен, меньше похож на своего отца…

— Я хотел бы узнать вас лучше, — прошептал он. — Гораздо лучше.

Как его отец… Внезапно она отдернула руку. Как бы ни привлекателен был Роберт — а как ее мог не привлекать почти абсолютный двойник Артура Баннермэна? — он — не Артур. Она была в ярости на себя за то, что даже задумалась о Роберте, и в ярости на Роберта, хотя и в меньшей степени, за то, что он попытался воспользоваться ее слабостью.

— Уверена, что мы прекрасно сработаемся, как только сумеем прийти к соглашению, — сказала она несколько более чопорно, чем намеревалась.

Роберт кивнул. Он убрал руку с видом человека, опробовавшего одну тактику, потерпевшего поражение и занятого перегруппировкой сил.

— Алекса, почему бы вам не взять эти проклятые деньги и не отступить? — произнес он совершенно деловым тоном. — Назовите вашу цену.

— Я уже говорила — я не из тех, кто отступает. Деньги меня не волнуют. И я не продаюсь.

— Вы говорите как Алдоны. Их деньги тоже не волновали, но они были чертовски уверены, что их дочери выйдут замуж за тех, кого деньги волнуют. — Его смех был так же громок, как у отца, но она впервые расслышала в нем горечь. — А если серьезно, семья Баннермэнов не место для жизнерадостной девушки с головой на плечах! Я в ней родился, поэтому у меня нет выбора, но зачем присоединяться к нам, когда вы совсем не обязаны это делать? Поверьте мне, быть Баннермэном — совсем не забавно.

— Я так и не думаю, Роберт, Артур… ваш отец… имел очень четкие идеи относительно того, что он хотел сделать с Трестом. Он много об этом размышлял. И это было для него важно. Единственное, чего он боялся — что занялся этим слишком поздно, и, к сожалению, оказался прав. Думаю, поэтому он так много мне и рассказывал. И я занялась этим вовсе не ради забавы.

Он вздохнул.

— Позвольте мне угадать. Из чувства долга? Тогда — да, вы, Алекса, встретили подходящую семью. Это фамильное проклятие — долг и вина за то, что мы много богаче всех нормальных людей.

— Вы сгущаете краски.

— Ошибаетесь. Отец приукрасил для вас семейную историю. И, вспомните — к тому времени, как вы познакомились, он уже не пытался что-либо сделать ни для семьи, ни для состояния.

Ее изумило, как плохо Роберт знал своего отца. Неужели истину можно так исказить? И было ли представление Артура о Роберте столь же неправильным? Ей показалось, что это возможно.

— Вы не правы, — терпеливо сказала она, стремясь убедить Роберта. — Он много и тяжело работал. И беспокоился, может быть, слишком много. Я не говорю, что он не совершат ошибок, но кто их не совершает? И думаю, ему иногда хотелось, чтобы в молодости у него было больше возможности выбора. Вы знаете, что когда-то он хотел быть художником?

Глаза Роберта расширились в искреннем удивлении.

— Художником? С чего вы взяли?

— Он мне рассказал. Ваш дед ему не позволил.

— Не удивительно. Господи Иисусе! Вы можете представить отца, живущего в какой-нибудь занюханной мансарде в Виллидже? Отец, должно быть, подшутил над вами или бредил.

— Он был совершенно здоров, — сердито сказала она. — И серьезен. И зачем ему было обязательно жить в мансарде? Он мог вести вполне респектабельную жизнь и при этом рисовать. Как Уайетт.

Он задумчиво затянулся.

— То, что вы говорите, очень интересно, если он и вправду желал стать художником. Не понимаю, почему он никогда не упоминал об этом. Это сделало бы его облик гораздо более человечным: наследник состояния Баннермэнов сообщает отцу, что он хотел бы рисовать пейзажи или «ню», или что там еще у его было на уме.

— Возможно, он считал, что вы бы его не поняли.

— Я бы не понял. Я и сейчас не понимаю. Но это действительно трогательная история. — Он рассмеялся. — Знаете, я хотел стать исследователем. Представлял, как возглавляю экспедиции, путешествую по всему миру, называю в свою честь горы и реки — но когда я поделился мыслями с отцом, по его реакции вы могли бы счесть, что я заявил, будто собираюсь стать уличным музыкантом или вступить в монашеский орден. Ни под каким видом!

— Почему именно исследователем?

— А почему нет? Возможно, это в крови. Кир был в своем роде исследователем — во всяком случае, авантюристом. Если б он поехал в Панаму, а не в Калифорнию проверять, что происходит на шахтах, возможно, он никогда бы не нажил свой первый миллион. Его младший брат был китобоем, пару раз ходил в Китай, и кончилось все тем, что его корабль потерпел крушение на Фиджи — а он сам предположительно съеден каннибалами. Был и другой брат, «Доктор» Александр Баннермэн, который уехал на Запад искать золото, но нажил только одни неприятности, продавая индейцам виски и оружие, и в конце концов был линчеван толпой в Ларами. Подозреваю, вполне заслуженно. — Лицо Роберта смягчилось. — Когда отец приобрел земли в Венесуэле, мне было около пятнадцати. Я провел там одно лето. Главным образом объезжал стада с пастухами, ночевал в джунглях, спускался по реке, чтобы посетить индейские деревни… — Казалось, он разговаривает сам с собой. Его глаза словно видели перед собой некие воображаемые дальние горизонты, а не Алексу. — Конечно, отец состоял в совете «Нэшнл джиографик»[35], Американского музея естественной истории, Клуба естествоиспытателей, так что мне легко было представить себя в какой-нибудь экспедиции. Но мне следовало бы знать, что эти надежды никогда не осуществятся. Существовал непреложный закон: Гарвард, школа бизнеса, затем несколько лет на изучение хитросплетений семейного траста. У меня ушли годы, чтобы понять — чем больше я преуспевал в том, чего он от меня хотел, тем больше он меня ненавидел.

— Он не ненавидел вас.

— Извините, но я знаю лучше. Вы подоспели к развязке сюжета. И выслушали только одну сторону.

— Я не принимаю ничьих сторон.

— Принимаете, и знаете это. — Ослепительная улыбка заставила ее удивиться, как его зубы остаются такими белыми, несмотря на непрерывное курение? Может, он раз в неделю посещает дантиста, чтобы их выбелить, или это просто пример удачного сочетания генов? — Вы приняли сторону отца, во всех отношениях, вплоть до вашего музея.

— Его музея, Роберт.

Он так и не дотронулся до еды. Вытянул из пачки сигарету, размял, закурил, окутавшись облаком дыма, так и не взглянув ей в глаза.

— Его музея? Да, конечно, но он умер, Алекса, поэтому, боюсь, теперь он ваш.

На краткий миг ей померещилось, будто она уловила отблеск открытой враждебности в ясных синих глазах, но, если он и был, Роберт быстро изгнал его.

— Нам нет причины сшибаться рогами, — любезно сказал он. — Давайте придем к соглашению и покончим с этим.

Она ступила на скользкую почву и знала об этом. Стерн предупреждал, чтоб она без него не вступала ни в какие серьезные дискуссии. «Не разбрасывайтесь словами, — сказал он с суровым выражением лица, как будто она этого еще не знала. — После вы можете хоть откусить себе язык, но слова назад не воротишь. Упомяните слово «соглашение», и Роберт бросится на вас, как акула, попробовавшая крови. Вы должны убедить его, что вас не устраивают никакие соглашения».

В этой позиции она чувствовала себя неуютно, даже в офисе Стерна. Роберт был Баннермэн, сын Артура, а она — посторонняя. В целом, она была с ним согласна. Дорогостоящая тяжба лет на десять никак не привлекала ее, как бы она ни вдохновляла Стерна, кроме того, ей начинал нравится Роберт, настолько, что она гадала, действительно ли Артур понимал характер и поступки своего сына. История, которую рассказал ей Роберт, удивительно тронула ее — она была столь же грустной, что и история о желании Артура стать художником, как если бы отец и сын почти в одном и том же возрасте обнаружили, что за деньги не только нельзя купить все, но они могут даже помешать тебе достичь того, чего ты больше всего хочешь.

— Я не согласна с тем, что идет против желаний вашего отца, — сказала она. Поправилась: — Напрямую против них. — И неуклюже добавила: — Это не значит, что я не хочу договориться.

Она чувствовала себя так, словно ковыляла босиком по каменистой тропе. Роберт не оказывал ей никакой помощи. Он дымил с улыбкой на лице, его глаза настолько не выражали эмоций, будто она обращалась к нему на суахили.

— Но, может быть, — она мучительно подбирала какую-нибудь вежливую фразу, которая не принуждала бы ее ни к чему, кроме возможности добрых намерений на будущее, и не рассердила бы Стерна, и зацепилась за одно из любимых выражений Саймона, — есть области компромисса.

— Области компромисса? — Он слегка склонил голову набок, словно ждал перевода. До нее дошло, что она, вероятно, переоценила свои таланты. Как у дипломата и политика, у Роберта, несомненно, превосходящий опыт в ведении переговоров.

— То есть? — спросил он.

— Ну, музей, например, не является областью компромисса.

— Вот как? А что является?

Беседа продвигалась быстрее, чем ей хотелось.

— Контроль над Трестом. В конце концов, замысел вашего отца был в том, чтобы он был разделен и использован в добрых целях.

— Разделен? Да, конечно. — Он, казалось, несколько мгновений обдумывал это. — Возможно. Это вполне допустимо.

— Я хочу, разумеется, сначала переговорить с мистером Стерном.

— Безусловно, — серьезно сказал он. — За это вы ему и платите. А берет он недешево, насколько мне известно.

— И я хочу знать, желают ли компромисса другие члены семьи.

— Даже Сесилия?

Она кивнула. Бесполезно пытаться достичь согласия, пока кто-то в семье будет против. Роберт, похоже, считал так же.

— Если мы продвинемся в этом вопросе, я позабочусь о Сесилии. Не беспокойтесь о ней.

— И Элинор?

— Элинор?

— Если верить вашему отцу, нет смысла говорить о чем-то важном для семьи Баннермэнов, пока этого не захочет Элинор.

Роберт усмехнулся.

— В этом отношении отцу можно верить. Чертовски верно! Если Элинор нет у вас на борту, можете не трудиться поднимать якорь.

— Мистер де Витт сказал мне, что она ни с кем не видится.

— Правда?

Привычка Роберта отвечать вопросом на вопрос выводила из себя, но как характерная черта, она была несравнима с тем, в чем обвинял его отец.

— Я полагаю, вы знаете.

— Не намекаете ли вы, что хотите поговорить с бабушкой?

— Я не хочу. Но думаю, что должна.

— Пожалуйста, не сочтите меня грубым, но с чего вы взяли, что она вас примет? Епископ Олбани добивается встречи с ней годами — напрасно, следует добавить, — а он не посягает на фамильное состояние. Вы встречали ее на похоронах. Разве этого не достаточно?

— Она велела мне держаться в стороне. Но я не собираюсь этого делать.

— Она не из тех, с кем можно спорить. Поверьте мне, Алекса.

— Я не собираюсь с ней спорить, Я должна попытаться объяснить ей, чего хотел Артур.

— Это вам необходимо?

Она кивнула.

— Не знаю почему, но, да, это для меня важно. На похоронах я почувствовала… не знаю, может, я просто не хотела, чтоб она ненавидела меня. И почему-то мне не кажется, что она возненавидела… Я ожидала, что испугаюсь ее, видите ли, из-за того, что рассказывали все, включая вашего отца, но не испугалась. Совсем.

— Может, и следовало бы.

— Я так не думаю.

— Предположим, бабушка согласится встретиться с вами — в чем я сомневаюсь. Что вы ей скажете?

— Что я — не враг. Что я любила Артура. Для начала.

— Это не те слова, которые она захочет услышать.

— Я в любом случае хочу сказать их ей.

Роберт что-то беззвучно просвистел про себя.

— Давайте договоримся, — я попробую убедить ее принять вас, — заметьте, не обещаю. Тогда вы откажетесь от пресс-конференции?

Ее сердце никогда не лежало к пресс-конференции. Это была идея Стерна, ее же она страшила. Однако она не хотела отбрасывать козырную карту Стерна, не проконсультировавшись с ним.

— Я должна подумать об этом.

— Вы поведаете миру о своем браке с отцом, и для всех нас это будет означать сигнал: «К оружию!» Нет-нет, я не угрожаю, я просто обрисовываю ситуацию. Элинор поднимет цепные мосты, и всякий разумный диалог станет невозможен. Подождите. Таков мой совет.

— Я поговорю с мистером Стерном, — сказала она. — Мы сможем подождать. Во всяком случае, некоторое время.

— Превосходно! — Он поднял бокал, чокнулся с ней и, отпив, поставил на стол. Он, казалось, вздохнул с облегчением и был доволен согласием, хотя и предварительным, но она не могла не заметить, что он находится в постоянном движении — он играл с ножом и вилкой, подзывал официанта и метрдотеля, затем отсылал их, ковырялся в тарелке, махал знакомым. У Алексы было чувство, что в Роберте постоянно бурлят неугомонность и нетерпеливость, скрытые под иронической улыбкой и демонстративным шармом, которые он являл миру. Именно это ее в нем и привлекало.

Она напомнила себе, что ей следует быть осторожной.

Глава девятая

— Взбодрись, — сказал Саймон. — Тебе будет полезно выйти, пообщаться с людьми, поразвлечься.

— Мне все еще страшно. Они поймут, кто я. Кто-нибудь обязательно меня узнает.

— Ну, поскольку ты постоянно появлялась в телевизионных новостях и в каждой газете города, конечно, узнают. «Таинственная подруга Артура Баннермэна» — в кругу Хьюго это вряд ли кого-то шокирует.

— Я встречалась с ним раньше, вместе с тобой.

— Знаю. Но Хьюго к любому человеку относится так, словно только что с ним познакомился. Картер Пьер-пойнт быт в связи с Хьюго — уж не представляю, зачем, разве что в шестидесятых годах среди некоторых выпускников Йеля это было модно — так Картер рассказывал мне, что даже когда он жил с Хьюго, он должен был представляться ему каждое утро, когда они просыпались вместе в постели. Хьюго вовсе не груб — просто все люди держатся у него в памяти не дольше двадцати четырех часов.

— Мне никогда особенно не нравились его работы.

— А они никому не нравятся, даже самому Хьюго. Смысл не в этом. Это антиискусство — колоссальная шутка. Коробки для кукурузных хлопьев пяти футов высотой, с настоящими хлопьями в них! Хьюго сейчас больше уже не рисует. Он восседает на диване и просто дает ценные указания своим ученикам. Это критики серьезно воспринимают работы Хьюго, но не он сам.

— А повод какой?

— Раз в неделю окружение Хьюго устраивает прием, только для того, чтобы мир убедился в том, что тот еще жив. Кстати, не придется ждать долго, чтоб люди начали задавать тот же вопрос о тебе. Прошла ведь неделя с тех пор, как он умер?

— Более или менее.

— Завтра будет неделя, чтобы быть точным. Ты не можешь прятаться вечно.

— Я не прячусь.

— Угу. Ты живешь в моей спальне для гостей, пользуешься черным ходом и проскальзываешь в офис на грузовом лифте. И носишь темные очки и шляпу с полями, как Грета Гарбо.

— Я не хочу, чтобы меня преследовали репортеры.

— Это я могу понять. «Артур Баннермэн умер в вашей постели?» Согласен, это не тот вопрос, на который хочется отвечать. Но признайся, у тебя есть для них в запасе гораздо лучшая история. Так расскажи ее, Бога ради! Стерн считает, что ты должна. Я считаю, что ты должна. Твой друг Рот считает, что ты должна. Так какого черта ты ждешь?

— Я хочу, чтобы семья приняла меня. И не думаю, что лучший способ для этого — мое появление на первой полосе «Нью-Йорк пост».

— Ты живешь в мире иллюзий. Они никогда не примут тебя. Чем скорее ты сбросишь перчатки и нанесешь удар, тем лучше.

— Я не согласна. Да, Сесилия вела себя ужасно. Но Патнэм не был враждебен. И Роберт, по крайней мере, хочет договориться.

— А как же! — Саймон откинулся на сиденье и глянул на перегородку, дабы убедиться, что шофер их не слышит. — Он тебя морочит. Выигрывает время.

Она нахмурилась. Подобные разговоры ей не нравились, и они резали ей слух. Артур так никогда не говорил, и это, с ее точки зрения, было одним из многих его достоинств. Однако даже без темных очков хмуриться на Саймона было напрасной тратой времени.

— Пойми, в своем роде это теперь моя семья, даже если они меня ненавидят. Новых заголовков в газетах и бесконечных тяжб я жажду не больше, чем они. Как раз этого Артур и хотел избежать.

— Для этого он выбрал довольно забавный способ. Послушай, Алекса, я тебе верю и в какой-то степени ты, возможно, права. Посмотри на семейство Джонсонов — почти десять лет судебных процессов и больше ста миллионов долларов судебных издержек. Не говоря уж о том, что личная жизнь каждого члена семьи благодаря газетам стала достоянием общества. — Он сделал многозначительную паузу.

— Саймон, я не сделала ничего постыдного.

— А кто говорит о стыде? Ага, приехали.

Машина остановилась перед совершенно неописуемым домом с мансардой, стены которого были щедро изукрашены надписями и рисунками. Выйдя из нее, они оказались перед покрытой вмятинами железной дверью, выкрашенной в ядовито-розовый цвет (торговая марка Хьюго), с надписью «Группа». Саймон нажал кнопку, прокричал свое имя в микрофон и толкнул дверь плечом, когда раздался сигнал. Прямо за дверью начиналась железная винтовая лестница. Они прошли первый этаж, превращенный в подобие съемочной площадки для дешевого телесериала о джунглях. Ярко-зеленая лестница была задрапирована пластиковыми гроздьями и листьями, там и сям были натыканы выцветшие и пыльные шелковые цветы. Искусственные птицы выглядывали из зелени, с перил свисал пластиковый попугай, плюшевая обезьяна с одним выпавшим глазом злобно щурилась среди фальшивой листвы. Где-то в глубине зарослей из магнитофона неслись звуки джунглей.

Достигнув вершины лестницы, они прошли через дверь с надписью «Входа нет» и оказались в огромной как пещера мансарде — всем мансардам мансарде. Стены и потолок ее были покрыты чем-то напоминающим скомканную и рваную кухонную фольгу из алюминия, грубо закрепленную на чем угодно. С потолка свисали различные шедевры периода монументальной скульптуры Паскаля: двадцатифунтовая надувная Мерилин Монро, обнаженная, с воздушными шарами на сосках и блестящей молнией между ног, «Болельщица», ярко-розовая монструозность, вызвавшая скандал на Венецианском Биеннале 1971 года, когда разъяренные феминистки пытались ее сжечь, пневматическая Рэкел Уэлш, во флюоресцентном бикини и ковбойских сапогах — ее пронзительно красные губы в фут шириной расплывались в колоссальной сексуальной улыбке. Было еще несколько скульптур, выглядевших как огромные глыбы растаявшего пластика, — и казалось, они пульсируют собственной призрачной жизнью, и несколько старых картин, представлявших собой клочья старой одежды, натянутой на холсты.

Алекса вспомнила, что Артур владел несколькими старыми работами Паскаля, того периода, когда тот еще рисовал или лепил, или что он там еще делал, чтобы воспроизвести наклейки с обычных продуктов домашнего хозяйства на холстах, многократно их увеличивая. С тех пор Паскаль, как когда-то Сальвадор Дали, вместо живописи все свое время стал посвящать сотворению легенды о самом себе. Чем меньше он создавал, тем больше становился знаменит и тем серьезней воспринимали его критики.

Посреди помещения нервно сгрудились, как пленники во враждебном индейском поселке, около десятка хорошо одетых мужчин и женщин, которых окружили последователи Паскаля. Это были странного вида девицы с мертвыми глазами, панковской стрижкой, и в огромных, каких-то неприличных пластиковых серьгах, женоподобные молодые люди, кучка старейших членов «Группы», уцелевших с шестидесятых годов, выглядевшие, в основном, как прошептал Саймон, «словно их только что выкопали из собственных могил» — мужчины с волосами до пояса и в серьгах, женщины в чем-то, напоминавшем старые викторианские занавески для гостиных, и в тяжелых, клацающих кустарных украшениях, точно изготовленных каким-то помешанным любителем. В качестве официантов выступала компания немытых рокеров из мотоциклетных банд, затянутых в черную кожу, в заклепках, цепях и свастиках, с нарисованными на спинах курток черепами и костями.

О Саймоне можно сказать определенно, — размышляла Алекса, — когда больше ничего не остается, он старается развлекаться. Его страх перед скукой был так силен, что он всегда был готов разыскивать что-нибудь новое, оригинальное, или, как в данном случае, экзотичное, словно ведомый каким-то внутренним радаром.

Он замешался в толпу гостей, некоторых из них Алекса смутно узнавала: критикесса Хлоя Как, в монокле и мужском котелке, Гюнтер фон Сандов, приятель Саймона, женившийся на одной из богатейших женщин Америки и о котором его друзья утверждали, что он гомосексуалист, наркоман и садист, а его враги — что он вообще некрофил, Норман Мейлер, чье выражение лица предполагало, что каждый из присутствующих рано или поздно обнаружит себя в одном из его романов, снова сэр Лео Голдлюст — его проницательные глазки блестели на толстом лунообразном лице, Жозе Диас-и-Доро, однокашник Саймона, наследник боливийских шахт — он имел привычку знакомиться с женщинами в ресторанах или на улицах, разрывая пополам пятисотдолларовую банкноту и предлагая им вторую половину вместе со своей визитной карточкой, Аарон Даймонд, мелкий литературный суперагент, в таких больших очках, что выглядел в них как филин, застигнутый светом дня.

На заднем плане болталось несколько дополнительных знаменитостей — или тех, кого Хьюго Паскаль относил к знаменитостям: хорошо известный светский персонаж, находившийся под судом за убийство жены, транссексуальная теннисная звезда, еще один тип, постоянно мелькавший в телевизионных ток-шоу по поводу многомиллионного процесса палимонии.

— Что за выставка уродов! — прошептал Саймон.

Алексу осенило, что и она сама, возможно, часть «выставки уродов» Паскаля — девушка, в чьих объятиях, или хотя бы в чьей постели умер Артур Баннермэн. Диас поцеловал ей руку. Транссексуал, облаченный в наряд, который мог быть изготовлен только Мэри Мак-Фарден, поскольку она производила плиссированные шелковые платья даже на тех, кто был больше шести футов ростом и с плечами атлета, одарил ее твердым мужественным рукопожатием. Обвиняемый в женоубийстве выразил ей сочувствие за то, как к ней отнеслась пресса. («Уж он-то знает», — прокомментировал Саймон).

Аарон Даймонд — его сияющая лысина приобрела под калифорнийским солнцем цвет и текстуру вяленой рыбы — незамедлительно ее узнал.

— Скажите слово, и я продам вашу историю, — вскричал он. — Сегодня же позвоню Джони Эванс или Говарду Камински и выбью для вас двести пятьдесят аванса. Да что я говорю? Пятьсот, не меньше, Господи Иисусе! Один первый выпуск будет стоить не меньше сотни, может полтораста…

— Спасибо, я не хочу.

— Как вам угодно, сказал он вполне любезно, но сразу потерял интерес к этой теме и сменил ее со скоростью гонщика Формулы-1. — Однажды я встречался с Баннермэном. Попытался уговорить его написать мемуары, но он не согласился. Что ж, трудно его винить — он не нуждался в деньгах. Довольно приятный человек, но слегка чопорный, с моей точки зрения. А что это за высокая дама, что все время смотрит на вас?

Алекса обвела мансарду взглядом, и краем глаза увидела знакомое лицо — бледная кожа, длинный нос, аристократическая, несколько надменная улыбка, и поняла внезапно и без тени сомнения, что приходить сюда было ошибкой.

— Саймон, — сказала она, — в углу…

— О черт, — пробормотал он, но было уже поздно. Высокая женщина шла к ним, улыбаясь Алексе как давно потерянной подруге.

— Как мило видеть тебя вновь, — сказала она. Ее артикуляция была столь совершенной, что Аарон Даймонд вытаращил на нее глаза, словно она говорила на иностранном языке.

Этого было не миновать, рано или поздно, твердила себе Алекса. Около трех лет она избегала встречи с Брук Кэбот, что было совсем не трудно, поскольку их пути обычно не пересекались. Светская жизнь Брук вращалась в ее собственном кругу, среди респектабельных старинных семей, истинных WASP, кровь которых начала разжижаться, а деньги давно иссякли. Они все еще «сохраняли должный вид», — членство в Метрополитен-клубе, игра в сквош[36] в Рокет-клубе, лето, проводимое в Дарк Харбор, зима в Хоб Саунд, квартира на Парк авеню и непременный загородный дом где-нибудь в Вирджинии или в соответственной части Нью-Джерси, с лошадьми, амбарами и фамильной историей — но теперь ради всего этого надо было работать.

Для этих людей работа была позорной тайной, чем-то таким, чего отцы и деды от них никак не ожидали и к чему их совсем не готовили. Они происходили не от великих богачей, как Баннермэны, а от поколений состоятельных американцев, живших на проценты от «семейных денег», никогда не прикасаясь к основному капиталу и не предпринимая с его помощью ничего амбициозного. Поскольку они не занимались спекуляциями, Великий Крах по большей части их не затронул. Но налоги на наследство, инфляция и вторая мировая война оставили их без гроша — в том числе родителей Брук.

Брук каталась на пони, посещала мисс Паркер, дебютировала в свете, получила степень у Смита и совершила традиционное для благовоспитанных особ путешествие в Европу для изучения искусства, дабы по возвращении узнать, что у нее ничего не осталось и невозможно даже свести концы с концами. Но в отличие от большинства своих подруг она сохранила тот предпринимательский дух, отголосок отваги, что привел ее предков через Атлантику из Англии в Новый Свет одними из первых. Какая-нибудь благопристойная «респектабельная» служба в издательском отделе Метрополитен-музея или Фонда Форда была не по ней. «Я скорее буду читать слепым!» — якобы сказала она. Уж если ей придется зарабатывать на жизнь — альтернатива замужества оставляла не много выбора, — она решила получить от этого выгоду.

Она также решила хранить это в тайне. Для внешнего мира — точнее, для той его части, что имела для нее значение, — она продолжала вести кипучую жизнь молодой женщины с фамильным капиталом — служила в «правильных» комитетах, исполняла добровольную работу в наиболее модных филантропических организациях, посещала обычные приемы и благотворительные балы, в нарядах, которые, конечно, всегда были «приличными», но никогда вызывающе дорогими или экзотическими. Ее стилем была «простота», подобающая леди Скромность. Ее манеры были безукоризненны. Даже летом она всегда носила белые перчатки.

Никто не догадывался, что эта тихая, незаметная молодая женщина владеет самой роскошной и малодоступной в Нью-Йорке службой эскорта — «Социальный реестр», чьи телефонные номера сохранялись в строгой тайне теми мужчинами, которые были в состоянии пользоваться ее услугами.

— Сколько лет, сколько зим, — любезно сказала Брук, пожимая руку Алексе. В том, как она здоровалась, было нечто до странности мужеподобное — не в силе ее хватки, та была вполне дамской, а в том, как сна держалась: прямо, как сержант морской пехоты — сходство еще более подчеркивалось ее ростом, — поставив ноги в пристойных лакированных туфлях на низких каблуках ровно под углом в сорок пять градусов.

Алекса невольно выпрямила спину и расправила плечи. Не то, чтобы ее осанка была плоха — исходя из любых разумных стандартов, она была превосходна, — но стандарты Брук Кэбот не сводились к разумным.

Как слишком хорошо пришлось узнать Алексе, совершенство — и то едва бы удовлетворило Брук, которая была способна с другого конца комнаты сосчитать количество стежков в шве. Алекса обнаружила, что мысленно внезапно принялась ревизовать собственный облик. Угольно-серый костюм от Донны Каран? Прекрасно, но несколько вызывающе, и юбка, возможно, коротковата на дюйм или два. Белая шелковая блуза? Неплохо, но Брук никогда бы не позволила ей расстегнуть верхние пуговицы. Черные колготки в сеточку? Брук немедленно отослала бы ее домой. Она настаивала на чулках естественного оттенка кожи, разумеется, без швов. Брук всегда умела заставить ее почувствовать себя как кролик, внезапно застигнутый на шоссе надвигающимся светом фар, и отнюдь этому не разучилась. Алекса заставила себя отбросить чары.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она. Кстати, это была правда. У Брук было одно из тех аристократических лиц, над которыми словно не властен возраст, с кожей чистой, гладкой и пышущей здоровьем как на рекламе мыла.

— Спасибо. Ты тоже. И ты прекрасно следишь за собой, Алекса. Саймон, как мило тебя видеть.

— Как бизнес, Брук? — вежливо осведомился Саймон. Он питал к Брук большое почтение, во-первых, как к деловой женщине, но прежде всего — как к личности, с которой не следует ссориться.

— Процветает. — Мало кто знал, чем Брук зарабатывает на хлеб. Саймону, с его пристрастиями к ночной жизни, естественно, об этом было известно. Она никогда не распространялась открыто о своих делах — по вполне понятным причинам, однако строго соблюдала секретность лишь в своем кругу, — а Саймону давно ясно дала понять, что он к ее кругу не принадлежит.

— Я много читала о вас, — обратилась она к Аарону Даймонду с самой изысканной и светской из своих улыбок. — Так приятно наконец познакомиться с вами.

— Да? А в каком бизнесе вы заняты?

— Бизнесе?

— Вы только что сказали, что ваш бизнес процветает.

Брук рассмеялась. Это был мягкий музыкальный смешок, звучавший так, будто ее специально обучали ему в детстве, наряду с танцами, правильной осанкой и разговорным французским. Скорее превосходная светская любезность, чем признак веселья. Брук считала, что все нужно делать «правильно», даже в самых ординарных мелочах, а единственно правильным для нее было то, чему ее учили.

— У меня служба сервиса, — непринужденно сказала она. — Знаете, маленькая компания с избранной клиентурой.

Даймонд закивал с умным видом.

— Вы — сообразительная девушка, — сказал он, затем сделал паузу, явно, чтобы вспомнить, на каком побережье находится, определил свои координаты и переключился на то, что считал своим голосом для Восточного Побережья — забавную смесь жаргона «крутого парня» из Бруклина, пропущенного сквозь фальшивый британский акцент, который он, несомненно, нахватал из манеры, принятой в Гарварде, Йеле и Гротоне. — Вы абсолютно правы, — вывел он бассо профундо[37]. — Я веду свой бизнес абсолютно по тому же принципу, молодая леди. Я сохраняю его и небольшим, и классным, я бы сказал, элитным. Мне все время звонят разные люди, умоляют, чтобы я их представлял. Знаете, что я им отвечаю? «Отправляйтесь к Уильяму Моррису, туда вам и дорога…» — Лицо Даймонда озарилось страстью. Как большинство представителей предпринимательского мира Западного Побережья, он говорил о себе так, словно испытывая глубоко религиозные переживания. — Скажу вам прямо — я слишком стар, чтобы заниматься тем, что мне неинтересно. Теперь возьмем мисс… э-э э… Уолдхейм…

— Уолден.

— Так я и сказал. У нас есть замечательная история. Прекрасная молодая женщина, пожилой мужчина…

— Весьма пожилой, — вставила Брук, сладко улыбаясь Алексе.

— Господи Иисусе! Баннермэн был совсем не стар, — у Даймонда вновь прорезался нормальный голос. — Ему и шестидесяти пяти не было. Конечно, он не следил за собой так, как я… Однако если взять историю мисс Уолдман — у нас есть секс, у нас есть любовь, у нас есть деньги. С такой комбинацией, поверьте мне, мы не прогадаем.

— Пожалуйста, не могли бы мы поговорить о чем-нибудь другом? — сказала Алекса. Представься ей шанс, она бы бросилась к двери, но сейчас она оказалась в окружении — мансарда заполнялась людьми — либо теми, кто знал, что близится время выхода самого Хьюго Паскаля к ланчу, либо просто опоздавшими, преисполненными уверенности, что до их прибытия ничего интересного не случится.

При звуке слов «секс» и «деньги», сэр Лео Голдлюст придвинулся ближе, украдкой поглядывая то на Алексу, то на Брук, в то время, как полдесятка окружающих продолжали беседовать громкими голосами. Как ни велика была мансарда, все хотели оказаться в ее центре, и гости сбились здесь с плотностью, не меньшей, чем в вагоне нью-йоркского метро в час пик. На огромных свободных пространствах Паскалевы байкеры расставляли столы, пихая друг друга, как резвящиеся гориллы. Мучнолицая рок-группа, возникшая ниоткуда, разразилась оглушительной песней — как будто прямо над головами раскатился гром. Шум был так силен, что на миг Алексе показалось, будто она действительно видит, как звуковые волны пульсируют и мигают в тяжелом, прокуренном воздухе, но потом осознала, что это одна из светоустановок Паскаля, пережиток шестидесятых годов, когда он придумывал «хепеннинги», или, во всяком случае, перенесенная из театра в гостиную.

Голову Алексы сдавило как в преддверии мигрени. Певец, неврастенического вида блондин с лицом жертвы тяжелого детства и конституцией альбиноса, облаченный в обрывки кружев, черную кожу и цепи, вопил в микрофон, усиливавший слова до состояния бессмысленного шума. Когда Алекса вошла в мансарду, там было тепло, теперь же установилась удушливая жара, усиленная запахами духов и марихуаны. Сигаретный дым, как смог над Лос-Анджелесом, если наблюдать его с самолета, стлался пластами.

— У Алексы всегда был талант общаться с пожилыми мужчинами, — не правда ли, дорогая? — в ее голосе не было ни тени враждебности, но светлые глаза были холодны. Брук никогда ничего не забывала и ничего не прощала. Она могла уволить тех, кто работал на нее за малейшую промашку, но тот, кто уходил от нее сам, становился ее врагом на всю жизнь.

Алекса ушла сама. Если б ей повезло, она могла бы еще многие годы не встречаться с Брук, но удача ей изменила.

— Не уверена, что знаю, о чем ты говоришь, — сказала она.

— О, я думаю, что ты знаешь, Алекса. — Она улыбнулась. — Тебе следовало бы сохранять связь со старыми друзьями. Нам нужно как-нибудь пообедать вместе, и славно посплетничать.

— Это было бы прекрасно, — ответила Алекса, хотя от мысли о том, чтобы сплетничать с Брук Кобот ее бросило в холодный пот. По части добывания чужих секретов Брук обладала талантом следователя КГБ. У Алексы не было ни малейшего намерения когда-либо встречаться с ней, если ей повезет.

— Ты давно знала мистера Баннермэна? — спросила Брук. — Я имею в виду — до того, как это случилось?

— Несколько месяцев.

— Правда? Я удивлена. У него была репутация человека, с которым трудно познакомиться. Я слышала, он сильно пил, бедняжка.

— Это совершенно неверно.

— Я так рада. Но все эти слухи… Ты знакома с его семьей? Такие прелестные люди. Милая Сесилия, настоящая современная Флоренс Найтингел, и Роберт, безусловно, самый красивый из них. Моя тетя замужем за одним из кузенов Баннермэнов, поэтому я слышала все семейные сплетни.

— Вот как? — холодно сказала Алекса, гадая, не пытается ли Брук спровоцировать ее. Она была вполне способна сочинить родственников — у нее могло вообще не быть тетки, или та просто не была замужем за кузеном Баннермэнов. Обычно Брук притворялась, будто знает больше, чем на самом деле, чтобы заставить собеседника ослабить осторожность, а потом безжалостно выжать из него сведения.

— Ты когда-нибудь встречала Артура? — спросила Алекса.

— Конечно, и неоднократно, — она одарила Алексу улыбкой Чеширского кота. Взгляд у нее был настолько кошачий, что казалось — она вот-вот замурлыкает. — Ты знаешь, он был моим клиентом.

Внезапная волна ярости захлестнула Алексу.

— Я тебе не верю! — произнесла она так громко, что Саймон, беседовавший с Аароном Даймондом, послал ей предупреждающий взгляд.

— Нет, это правда. Я не хотела тебе говорить, но, когда я услышала новости о его смерти, меня бросило в дрожь. Я подумала, что он был с одной из моих девушек. Честно говоря, такое случается не в первый раз и замять это стоит немалых денег. Но когда я позвонила в контору — ты понимаешь, дорогая, как работает система, слава Богу, оказалось, что он у нас не регистрировался. Ты очень бледна, дорогая. Ты хорошо питаешься?

Первым побуждением Алексы было ударить Брук, вторым — сказать ей, что она — злобная, лживая сука, третьим — повернуться и выйти вон, но все три упредила тишина, охватившая переполненную мансарду и предвещавшая появление самого Хьюго Паскаля с непременным антуражем.

Выход Папы в соборе Святого Петра на торжественной мессе не был бы встречен таким почтительным молчанием. Конечно, Хьюго и вправду был легендой. Он родился в Скоки, штат Иллинойс. Его отец был мясником, который беспрерывно пьянствовал и лупил жену. Мать служила уборщицей, а временами — официанткой. Сам Хьюго перенес все возможные детские болезни и несчастные случаи. Его гомосексуальные наклонности сделали его изгоем в старших классах. Почти неграмотный, он обнаружил небольшой талант к рисованию и, вероятно, благодаря побоям, которые он перенес от отца и одноклассников, величайшую способность поглощать боль.

Садистов влекло к худому, бледному, хрупкому с виду юноше как мошек на свечу и, позволяя бить, пинать, пороть и топтать себя, Хьюго Паскалович в возрасте семнадцати лет смог проделать путь из Скоки в Нью-Йорк и найти себе работу помощника оформителя витрин у Блумингдейла. Через год он с болезненной аккуратностью моделировал обувь для «Вог», а еще через два его гигантские коробки с кукурузой, издевавшиеся над самой идеей искусства, обратили на себя внимание большинства авангардных критиков и катапультировали его навстречу славе и богатству. С тех пор в него стреляли, дважды резали, несколько раз избивали до полусмерти и выбрасывали под колеса машин на шоссе в Вест-Сайде — и все это он стоически перенес, не говоря уж о безумных голодных диетах и наркотиках, так что само его появление — доказательство, что он еще может дышать и ходить — вызывало сенсацию, даже среди утонченной публики.

Конечно, Паскаль настолько смахивал на привидение, что легко было поверить, будто он встал из могилы. Кожа у него была бледна, как у альбиноса и покрыта глубокими рубцами от старых шрамов, волосы — длинные, прямые и снежно-белые. Глаза его было невозможно увидеть из-за страшных карнавальных очков из тяжелого белого пластика, с одной красной линзой, а другой — голубой, с оправой, усеянной мелкими мигающими фонариками.

В каждом ухе у него был слуховой аппарат — из-за одной ли из своих детских болезней, или от побоев он оглох, и многие считали, что он никогда их не включает, что отчасти объясняло туманность его речей, но другие возражали, что просто долгое употребление ЛСД много лет назад разрушило его синапсы. Одет он был в черный кожаный пиджак, удивительно свежую белую рубашку и тщательно отглаженные серые фланелевые брюки. С каждой стороны его поддерживал байкер, затянутый в кожу, словно бы Паскаль упал, если его предоставить самому себе. Позади тянулась пестрая свита поклонников, «протеже» и разнообразных психопатов, обожавших Хьюго и периодически пытавшихся убить его.

Теперь, в полной тишине, он совершал свой путь вокруг мансарды, переходя от гостя к гостю, одаряя каждого вялым рукопожатием, точнее кратким прикосновением холодных сухих пальцев, и что-то бубня в знак приветствия. Один из его прислужников снимал шествие мэтра на пленку, другой тащил микрофон, болтавшийся перед Хьюго на длинном шесте, дабы не упустить ни одного его слова. Сам Далай-Лама не мог бы пожелать от своих последователей большего почтения.

— Не провоцируй Брук, — прошептал Саймон Алексе.

— Она лжет.

— Возможно, но что из этого?

— Я не верю, что Артур был ее клиентом. И уж, конечно, не после нашей встречи. Он любил меня, Саймон. Никто, кажется, этого не понимает.

— Не выходи из себя, Христа ради. Брук издевается над тобой, вот и все. Не обращай на нее внимания.

— Я так устала от всего этого. Его дети относятся ко мне как к грязи, Брук Кэбот утверждает, что он был ее клиентом и пьяницей… Саймон, Артур не был ничем подобным. Он был моим мужем.

— Он быв также вевиким ковекционером. — Она с трудом разобрала шепот Хьюго Паскаля из-за его шепелявости, причинявшей ему столько страданий в школе.

Алекса повернулась, чтобы оказаться лицом к лицу с хозяином, его цветные очки мигали огоньками прямо перед ней.

— Шочувствую вашей утвате, — скорбно сказал Хьюго. — Он оштавил вам много денег?

— Нет, то есть я хочу сказать, не знаю.

— Наверное, много, но вы прошто не говорите. — Очки скрывали глаза Паскаля, но было в них нечто, из-за чего он выглядел одновременно наивным и знающим, как хитрый ребенок, да и манера речи у него была детская — странная смесь чепухи и обескураживающей прямоты. — Не продавайте его ковекцию, — предупредил он. — Ражрожнить ее было бы преступвением.

— Согласна. Но не уверена, что это будет зависеть от меня.

Теперь она сознавала близость микрофона и камеры. Алекса понимала, что ее интервьюируют, и утешала себя мыслями, что любительские фильмы Паскаля теперь измеряются тысячами часов — фильмы, которых никто никогда не смотрел и не будет смотреть, памятник бессмысленному вуайеризму. Во всяком случае, она на это надеялась.

— Очень миво, што вы пришли, — пробормотал он и устремился приветствовать Брук Кэбот — как показалось Алексе, с подозрительным энтузиазмом.

Ланч она провела в горестном молчании, пока Паскалевы архангелы мотались от стола к столу, брякая на них подносы и рыча на гостей. К еде она не прикоснулась. Странное меню, из-за какого-то просчета кухонной обслуги или байкеров, начиналось с растаявшего мороженого и кончалось салатом, но хуже всего были макароны, настолько неаппетитные, что к ним не притронулся никто.

Зажатая между сэром Лео и Саймоном, которые были способны часами обсуждать цены на произведения искусства, словно католики, перебиравшие четки, она имела в избытке времени, чтобы осознать, как глупо было приходить сюда — но было уже слишком поздно.

Голос Саймона прервал ее размышления.

— Я сказал: они странная пара.

— Извини, кто?

— Посмотри туда. Кто бы мог подумать, что у Брук есть нечто, чего хочет Паскаль?

Алекса оглянулась через плечо на главный стол. Брук Кэбот сидела рядом с Хьюго Паскалем, и оба были погружены в беседу. При этом они все время посматривали в ее сторону. Паскаль даже снял свои комические очки, чтоб лучше ее разглядеть.

На миг ее охватила паника. Ей следовало рассказать Артуру правду, рассказать о себе все. Она так и хотела, но откладывала, пока не стало слишком поздно. Простил ли бы он ее, если б узнал? Она верила, что да. Что важнее, он бы понял; она не в том положении, чтобы сражаться с его семьей за то, чего он желал.

Об этом тоже слишком поздно сожалеть, решила она. Верно или нет — Артур доверял ей.

— Отвези меня домой, Саймон — попросила она.

Он мрачно кивнул.

— Я виноват, что привел тебя сюда. Прости.

— Нет, это я виновата. Я не понимала, что стала своего рода знаменитостью, хоть и по дурным причинам. Я к этому не привыкла.

— Хорошо, уйдем. Машина ждет у подъезда. Тебе нужно отдохнуть.

Она покачала головой.

— Я не нуждаюсь в отдыхе, Саймон. Мне нужно кое-кому позвонить.

— Надеюсь, бабушка, ты хорошо спала?

— Я всегда сплю хорошо. А почему бы нет? В отличие от большинства людей, у меня чистая совесть.

— Конечно.

— Не переношу людей, у которых бессонница. Твоя сестра вечно на это жалуется. Я говорю ей, что это полная чепуха. Сон вполне естественен. Ложишься в постель, закрываешь глаза и спишь. Вынуждена признать, что Сесилия принимает снотворное. А чего еще можно ждать? Девица в ее возрасте должна быть замужем. Ничто лучше мужа не способствует хорошему сну.

Роберт заколебался. Хочет ли она сказать, что мужья навевают скуку, или бабушка бросила завуалированный намек на секс? Последнее казалось невозможным, но с бабушкой никогда и ни в чем нельзя чувствовать себя уверенно.

Она приняла его в восемь часов утра, царственно возлежа в постели, с роскошным подносом на коленях. Роберт знал ее привычки как собственные — даже лучше, поскольку она более или менее правила семьей шестьдесят лет. Элинор вставала в шесть утра. Как только она просыпалась, горничная подавала ей стакан кипяченой воды и сок свежевыжатого лимона. Что она делала между шестью и семью тридцатью, ведомо было лишь горничной и Богу, но ровно в семь тридцать она всегда оказывалась в постели, при наложенной косметике, с прибранными волосами к в «утренних бриллиантах» на шее и запястьях, готовая принять поднос с завтраком. Ее ночных рубашек, конечно, никто никогда не видел, за исключением горничных и покойного Патнэма Баннермэна Старшего (хотя в последнем Роберт не мог бы поклясться), однако ее утренние пеньюары были знамениты — изысканные фантазии из кружев, атласа и лент, на глажку которых даже у самых опытных горничных уходили часы, изготовленные в Париже фирмой белья, ведущей традиции от времен Марии-Антуанетты. Бабушка, должно быть, имела их неисчерпаемый запас, поскольку Роберт никогда не видел ее в одном и том же — но, вообще-то, она имела неисчерпаемый запас чего угодно.

Она расположилась в белом атласном кресле-кровати, раздвинутом так, чтобы она могла сидеть прямо. Подушки были настолько плотно покрыты вышивкой, что было не понятно, как она может на них спать, их края обрамляли розовые кружевные ленты. Покрывало, лежавшее на ее ногах, казалось, улетело бы, если бы его не удерживал поднос с завтраком на белых плетеных ножках. Содержимое подноса никогда не менялось: чай с лимоном в любимой чашке Элинор из лиможского фарфора, один сухой тост, половина грейпфрута, ваза с единственной розой — белой летом, красной зимой, розовой весной и желтой осенью, ибо она считала, что яркое пятно необходимо ей, чтобы взбодриться.

В плетеных отделениях, с каждой стороны подноса лежали аккуратно сложенные номера «Нью-Йорк таймс» и «Датчесс фримэн», ибо Элинор интересовалась местными новостями — рождениями, смертями, продажей земельных участков, ценами на сельскохозяйственную продукцию — так же, как и общенациональными, если не больше. Рядом на накрахмаленной льняной салфетке расположилась пара радующих свежестью хлопчатобумажных перчаток, поскольку Элинор терпеть не могла дотрагиваться до газетных страниц голыми руками, и лупа работы Фаберже на случай, если ей придется разбирать мелкий шрифт. С особым вниманием она прочитывала объявления о продаже ферм и земельных участков. Годами она скупала земли вокруг Кайавы, словно создавала линию обороны против застройщиков, и в семье поговаривали, что если она проживет достаточно долго, ее имение, в конце концов, дотянется до Олбани, или, возможно, даже до канадской границы.

— Что привело тебя так рано, Роберт? Ты, должно быть, выехал из города в половине шестого?

— Я всегда рано встаю, бабушка.

— Думаю, не так рано. И не без важных причин. Не говори мне, что ты встал на заре только для того, чтобы прийти сюда к спросить, хорошо ли я спала.

— Нет. Нам нужно потолковать.

— Ясно. Полагаю, о той девице?

— Да.

— Старый дурак де Витт рассказал мне, что Букер занимается разысканиями об ее прошлом?

— Да?

— Перестань прикидываться, будто ничего не знаешь. Из разговора с де Виттом я поняла, что ты здесь замешан — против моей воли. Благодаря твоему отцу, у нас и без твоих махинаций достаточно неприятностей.

— Я просто дал Букеру небольшой совет.

— Который, надеюсь, у него хватит ума игнорировать. — Она бросила на него суровый взгляд. — Твой бедный отец слишком много тебе позволял. Из-за этого ты стал непослушным, как я его и предупреждала.

— Непослушным? Бабушка, я взрослый мужчина.

— Так не бывает. Все мужчины — это дети, они никогда не вырастают.

— А как насчет прадедушки?

— Кир был исключением, которое подтверждает правило. А теперь скажи мне, зачем ты здесь? В какую неприятность ты попал?

— Ни в какую. Просто мне нужно решить свою проблему.

— Твою проблему? Конечно же, Роберт, ты имеешь в виду нашу проблему? Я не верю, что ты беспокоишься о семье, разве что у тебя было видение, как у Савла по пути в Дамаск, когда ты ехал к Таконику. Ты слишком эгоистичен.

Он подавил желание возразить ей. Не стоит попусту тратить время, споря с женщиной, которая наслаждалась, оставляя за собой последнее слово, в течение пяти или шести десятилетий. Кроме того, у него действительно была репутация эгоиста.

— Разве это эгоизм — желать то, что принадлежит мне?

— Именно это я имею в виду. Трест не принадлежит тебе. Он принадлежит семье.

— Знаю. Но ты не больше моего хочешь, чтобы он попал в руки мисс Уолден.

— Я хочу, чтобы он был в руках человека, который лучше всего способен им управлять. Заверяю тебя, что за исключением наиболее экстраординарных обстоятельств, я бы предпочла, чтобы этот человек был одним из потомков Кира, а не посторонним.

— Но ты бы согласилась, что лучше всего сохранить все в кругу семьи и, сколь возможно, не доводить до прессы?

— Наверное. Скандал из-за смерти твоего отца и так уж сделал нас посмешищем.

— Если ты, бабушка, думаешь, что это плохо, подожди и увидишь, когда распространятся новости о его женитьбе и новом завещании. Или суда, если мы будем оспаривать завещание.

— Если? Конечно, мы его оспорим. Огласка будет ужасна, но тут уж ничем не поможешь.

— Она может быть отсрочена. Нам нужно выиграть время.

— Вот как? И с какой целью?

— Во-первых, чтобы позволить Букеру спокойно сделать то, что он делает.

— Я тебя не слишком хорошо понимаю. Кроме того, де Витт уже разговаривал с девицей.

— Де Витт — неподходящий человек. Он ей не понравился.

— Что явно свидетельствует в пользу ее здравого смысла. Что ты предлагаешь?

— Я сам с ней говорил.

Она отпила чай и холодно взглянула на него поверх чашки.

— Роберт, я велела тебе держаться в стороне. Де Витт — юрист. Если он не справляется с работой, мы наймем другого юриста. Общение с девицей напрямую усугубит наши трудности.

— Напротив. Это единственный способ с ними справиться. Бабушка, ее не волнуют деньги, во всяком случае, не волнуют так сильно, как ты можешь думать. Она хочет поговорить с тобой.

Она бросила на него убийственный взгляд.

— Ты, конечно же, не ожидаешь, что я приму ее с распростертыми объятиями как родную? Она — охотница за деньгами и наглая мошенница!

— По правде говоря, я в этом не совсем уверен. Думаю, это была идея отца, не ее, и она искренне считает, что только исполняет его волю. Кстати, это не делает ее менее опасной. Скорее даже более. Но если мы не хотим увидеть, как она излагает свои претензии в программе «Сегодня» или «60 минут», лучше как можно скорее с ней переговорить.

— Ты, кажется, уже говорил с ней. Каково твое впечатление?

— Она — вполне приятная молодая женщина. Упрямая — не думаю, что она отступит. С другой стороны, не думаю, что она способна создавать неприятности ради самих неприятностей. Она бы очень хорошо смотрелась на экране телевизора. И смею заметить, на свидетельском месте тоже.

Старая леди на миг прикрыла глаза.

— Я никогда не прощу за это твоего отца, — сказала она. — И прекрати дергать ногой. — Она поставила чашку, звякнув бриллиантами о фарфор. — Кроме того, я не могу принять эту молодую женщину, пока Букер пытается доказать незаконность брака. Это столь же бесчестно, как отвратительно.

— Вовсе нет. Ты можешь быть с ней совершенно честной и откровенной.

— Надеюсь, я со всеми честна и откровенна.

— Никто не может этого отрицать.

Ее взгляд был резким, но Роберт не сказал бы, что она сердится. Он понимал бабушку лучше, чем кто-либо в семье. Ее мать была родом из Вирджинии, южной красавицей, попавшей благодаря замужеству в бостонскую семью и чувствовавшей себя на Бикон-Хилл как рыба, вытащенная из воды. От своего любимого отца Элинор унаследовала суровые пуританские взгляды, вместе с абсолютной уверенностью, что Алдоны и Господь Бог говорят одним голосом. От матери она унаследовала сильно выраженную южную женственность, что объясняло ее веру в матриархат как в естественный порядок вещей, и определенное кокетство, которое старость ничуть не преуменьшило.

Роберт всегда старался очаровать ее, как поступал со всеми женщинами, и, поскольку он был единственным в семье, кто это делал, она питала к нему слабость, которую старалась скрывать изо всех сил.

— Я достаточно стара, чтобы говорить то, что думаю. Возможно, это единственная привилегия возраста.

— Ты всегда говоришь, что думаешь. А что до старости, то это чепуха. Ты до сих пор остаешься самой прекрасной женщиной в семье.

Она взяла лупу и, приподнявшись на постели, пребольно стукнула его по пальцам.

— Не старайся победить меня лестью, — недовольно предупредила она. — Я не хочу встречаться с этой девицей, вот и все.

— Я могу спросить, почему?

— Потому что принять ее здесь означало бы узаконить ее претензии на брак с твоим отцом. И поскольку, исходя из того, что я от тебя услышала, здесь замешана двойная игра, я не хочу принимать в ней участие.

— Даже если я попрошу тебя сделать это в качестве любезности?

Она немного поразмыслила.

— Нет. Это ошибка. Это глупость. Ты снова проявляешь эгоизм — ставишь свое избрание в губернаторы и долги по кампаниям выше интересов семьи. А я должна думать обо всех Баннермэнах, включая будущие поколения. Мысль о публичном разбирательстве противна мне гораздо больше, чем тебе, но чему быть, тому не миновать.

Роберт и не ожидал согласия — во всяком случае, не сразу, и не с легкостью. Бабушка была подобна боевому крейсеру — она могла изменять курс лишь медленно и постепенно.

Он улыбнулся ей самой неотразимой своей улыбкой, сознавая, что малейший признак дурного настроения может быть для него роковым.

— Понимаю, — сказал он. — Нет, честно, понимаю. Думаю, дедушка занял бы ту же позицию.

— Уверена в этом. Он всегда вел дела открыто, чего бы это ни стоило. В нем не было и тени двуличности.

— Да. Однако я сомневаюсь, придерживался ли Кир той же точки зрения.

Ее глаза сузились.

— Кир?

— Да. Зачастую, когда я не могу принять решения, то спрашиваю себя, как поступил бы он?

— Тогда меня удивляет, почему ты так часто попадаешь в неприятности. У Кира на неприятности был нюх как у старого фокстерьера, взявшего след.

— Похоже на то.

— Именно так! — Она явно была довольна представившейся темой. — Когда этот крикливый демагог Тедди Рузвельт провел антитрестовые законы, он обнаружил, что Кир уже разделил свои компании и рассредоточил их по разным штатам, сделав их полностью независимыми друг от друга, поэтому законы его не касались.

— Надо думать, Кир не объявлял о своем намерении расструктурировать компании?

— Ну, конечно, нет! Кир всегда действовал в обстановке строжайшей секретности. Он никому не доверял. Знаешь, сотни людей продавали и покупали для него акции, поэтому на рынке никто точно не знал, что он делает.

— Думаю, сейчас это было бы незаконно.

— Кир бы об этом позаботился. Он искал законные способы достичь того, чего хотел. И всегда находил.

— Тогда как бы поступил Кир с девицей и ее претензией?

— Он бы встретился с ней, постарался ее купить, затеял бы переговоры с ней, затянув их, насколько возможно, и использовал бы это время, чтобы найти какой-нибудь способ опровергнуть… — Она сердито уставилась на него. — Ты нарочно загнал меня в ловушку!

— Я только старался доказать свою правоту.

— Ты — не Кир.

— Нет. И никто из нас не Кир. Но мы можем учиться на его примере, верно?

Она вздохнула.

— Кир был единственным в своем роде.

На ее щеках выступил румянец, не имевший ничего общего ни с пудрой, ни с румянами. Так всегда бывало, когда она говорила о Кире. Никаких сомнений, что ее идеалом мужчины был Кир, а не Патнэм-старший, возраставший в тени старого разбойника в таком страхе перед ним, что у него так никогда и не выработался собственный характер.

— Разве ты не думаешь, что Кир встретился бы с ней? Я не считаю, что он бы просто свалил всю проблему юристу и предоставил бы во всем разбираться суду? Полагаю, он бы сказал: «Сделайте то-то и то-то». А ты?

— Я не верю, что твой прадед хотя бы даже близко столкнулся с подобной проблемой, — сказала она после короткого размышления. — Однако он бы не был потрясен. Его ничто не могло потрясти. Когда он приехал в Калифорнию, шахтеры были в такой ярости, что даже наняли местного убийцу застрелить Кира. В те дни это было вполне обычное явление. К западу от Миссисипи закон не имел особой власти, а Кир приехал, чтобы остановить тех, кто приобретал шахты, обкрадывая держателей акций, так что он отнюдь не пользовался популярностью. Так вот, когда он случайно услышал про готовящееся убийство, он выяснил, кто этот человек, дошел за ним до салуна и сел с этим типом за один стол, невозмутимый как скала. «Я слышал, тебе заплатили двести долларов, чтобы убить меня, — сказал он. — Вот он я. Так сделай это, коль кишка не тонка. Если нет, я заплачу тебе пятьсот, чтобы ты застрелил того, кто тебя нанял».

— И что было дальше?

— Понятия не имею. Твой прадед просто сказал, что больше затруднений по тому поводу у него не было.

Она взяла с подноса колокольчик из позолоченного серебра и позвонила.

— Лучше тебе уйти. Мне пора одеваться.

— Ты встретишься с ней, бабушка?

— Да. Но не ради тебя, заметь себе, Роберт. Ради семьи. Я просто не хочу новой шумихи. Не хочу, чтобы она устремилась излагать свою историю желтой прессе как одна из жен Томми Мэнвилла или эта глупая молодая Пулитцер… Пока что, слава Богу, нам удавалось оградить себя от скандалов подобного рода. — Она пристально посмотрела на него, слегка склонив голову набок, как рассерженная птица. — Разумеется, за исключением твоего развода, резко добавила она. — Моя обязанность — предотвратить новую катастрофу.

Вошла служанка, чтобы забрать поднос.

— В конце концов, — сказала Элинор, взмахом руки отсылая Роберта, — мы же не хотим, чтобы мир считал нас про то еще одной богатой семьей, верно?

Алекса была удивлена, что встреча с Ротом могла так расстроить ее. Его неуклюжая фигура напомнила ей о вечерах, которые они проводили вместе — Артур, Рот и она. Когда она позвонила ему и сказала, что у нее есть проблема, он сразу согласился прийти, но теперь между ними возникло странное чувство неловкости, словно Артур в любой момент мог войти в комнату и спросить, что они здесь делают вдвоем. Рот, казалось, чувствовал то же самое — во всяком случае, он постоянно оглядывался на дверь.

— Послушайте, — сказал он, — когда имеешь дело с недвижимостью, нередко случается, что все вылетает в трубу. Вам придется с этим смириться, понимаете, что я имею в виду? — Он поспешил сменить тему. — Сколько вы платите за эту квартиру?

— Она не моя, а Саймона Вольфа. Кажется, он заплатил сто пятьдесят тысяч, когда дом сделали кондоминиумом.

— Чертовски дешево. Сегодня он мог бы выручить за нее не меньше миллиона. Однако эти старые дома — сплошная головная боль. Как только их делают кондоминиумами, никто не хочет тратить денег на ремонт. Вот что он должен сделать — поручить мне продать ее для него. Я взвинчу цену, потом переселю его в один из моих новых домов. У меня есть такой к югу от Центрального парка, с видом на парк, мраморные джакузи в каждой ванной, центральное отопление, ему там будет гораздо лучше.

— Думаю, ему нравится здесь.

— Ну, ладно… — Дэвид Рот пожал плечами. Он предложил услугу, а ее отвергли, вот и все. Алекса заметила, что костюм на нем был точно такой, как у Артура, но образ мыслей он оставил нью-йоркского торговца недвижимостью, всегда стремящегося совершить сделку, хотя бы небольшую.

— Ладно, — повторил Рот. — Так зачем вы хотели меня видеть?

— Из-за музея.

— Музея? — он уставился на нее. — Забудьте об этом. Артур умер. Я отхожу к другим делам. У меня есть казино, которое строится в Атлантик-Сити. Есть отель в Палм-Бич, прямо у воды. Это была прекрасная мечта, но такие вещи случаются, верно?

— Вам тоже нравилась эта мечта.

— Она мне нравилась, когда Баннермэн был жив. Он мог претворить ее в действительность.

— Мы тоже можем претворить ее в действительность, Дэвид. Даже без Артура.

Он надул щеки.

— Послушайте, я хотел бы быть с вами откровенен.

— Продолжайте.

— Без Баннермэна ничего не получится. Роберт не станет строить музей, и, какие бы планы он ни имел на эту площадь, меня они не касаются. Он понастроит там каких-нибудь типовых коробок под офисы, да какого-нибудь дешевого дерьма, которое сдаст в аренду, прежде чем краска на стенах высохнет. У Артура были широкие взгляды. Роберту нужно только побыстрее согрести баксы.

— Дэвид, Артур оказал вам услугу с банками, правда?

Пожатие плечами.

— Ага.

— Большую услугу?

— Может быть.

— Он, казалось, чувствовал, что это вам необходимо. Вот что он сказал мне — я точно передаю его слова: «Уолтер и Дэвид хотят поставить Рота на колени, но я им не позволю». И он использовал свое влияние ради вас, Дэвид.

— Ну?

— Поэтому, возможно, вы обязаны ему.

— Он умер.

— Я собираюсь открыть вам тайну, Дэвид. Артур говорил, что вы умеете хранить тайны. Это верно?

— Я за свою жизнь натворил кучу пакостей, но тайн никогда не выдавал, даже перед Большим Жюри.

— Мы с Артуром были женаты.

— Он женился на вас? — Рот рассмеялся — ее осенило, что она впервые слышит его смех.

— Что здесь такого забавного?

Он достал носовой платок и вытер глаза.

— Ну, я, конечно, видел, что он вас очень любит, уважает, но ни за что бы не подумал, что дело зашло так далеко. Господи! Роберт знает?

— Да, но это все еще тайна, по многим причинам.

— Я бы отдал миллион баксов, чтобы увидеть лицо Роберта. Подождите-ка минутку, я знаю, что вы собираетесь сказать дальше. Артур изменил завещание?

Она кивнула.

— Если моя матушка, благослови ее Господь, да живет она сотню лет, когда-нибудь умрет, я помещу отца под круглосуточный надзор. Я не позволю ни одной женщине даже подойти к старику! — Он снова рассмеялся.

Алекса подавила раздражение. Ей, в общем, нравился Рот, а если б даже и не нравился, она в нем нуждалась.

— Короче, Дэвид, мы можем продолжать работу.

Он стал серьезен. Его бледные глаза ничего не выражали.

— Вы, должно быть, шутите. Вам предстоит тяжба на ближайшие лет двадцать, с моей точки зрения. И, сказать по правде, у меня уже есть все тяжбы, с которыми я могу справиться. Я не хочу, чтоб на меня вдобавок набросилась еще стая Баннермэнов.

— Дэвид, если я получу контроль над состоянием, вы будете продолжать работать? Со мной?

Он помолчал и его проницательные глаза изучали нее.

— Может быть. Конечно. Это прекрасный проект.

— А если мне понадобится ваша помощь? Вы мне ее окажете?

На миг он задумался.

— Артур помог вам. Он верил, что вы хотите создать нечто особенное. «Рот желает построить что-то такое, чтоб люди его запомнили». Так он сказал, Дэвид. Он считал вас человеком широких взглядов.

Рот поднял руки в знак капитуляции.

— Перестаньте! Если это то, что я смогу сделать, я сделаю.

Она наклонилась к нему.

— Может потребоваться оказать кое на кого небольшое давление.

Рот бросил на нее встревоженный взгляд.

— Я не любитель разбивать черепа, Алекса. Что бы обо мне не говорили.

— Дэвид, это скорее будет давление в области недвижимости. Скажем, покупка аренды…

— Ага, — сказал он тоном человека, которого ничто не могло удивить, когда дело касалось недвижимости. — Вы обратились по верному адресу. Это я моту сделать.

Одна проблема решена — или почти, — подумала Алекса.

Хотела бы она, чтоб проблема была только одна.

Кир Баннермэн возвел Кайаву на холме, так что каждый, направлявшийся к Гудзону по железной дороге Коммодора Вандербильта, не мог ее не заметить. И если его целью было внушить благоговейный страх согражданам, то он, безусловно, преуспел. Кайава вырисовывалась над рекой столь же четко, как и гора Рашмор, и выглядела немногим менее импозантно.

Дворецкий лишь слегка склонил голову, когда Алекса вошла в холл, где горничная поджидала, чтоб принять у нее пальто. Однако, подумала Алекса, «холл» вряд ли подходящее название для огромного пространства, более уместного на железнодорожном вокзале или в оперном театре. Широкая мраморная лестница, по меньшей мере, на сорок футов, вела на следующий этаж. Высоко над головами со сводчатого потолка свисала огромная люстра. Лестница была словно предназначена для эффектных шествий — на ней бы вполне уместно выглядел император, спускающийся навстречу толпе ликующих придворных. В старинном камине, достаточно большом, чтобы зажарить быка, и, вполне вероятно, именно для этой цели построенном, пылал огонь, хотя, учитывая размеры холла, пользы от него было мало. Алекса решила, что это типично дли Баннермэнов — поддерживать огонь в пустых помещениях.

Она гадала, спланировала ли миссис Баннермэн этот прием с парадного входа, только для того, чтобы произвести на нее впечатление, но напомнила себе, что у старой леди нет для этого причин. Она была здесь захватчицей, и вряд ли могла ожидать от матери Артура достойного обращения.

— Сюда, пожалуйста, — прошептал дворецкий тоном, предполагавшим, что им надо идти на цыпочках, чтобы не тревожить покой усопших — и, безусловно, было нечто призрачное в этом необъятном помещении без малейших признаков обитания здесь человека, за исключением бессмысленно разведенного огня.

Дворецкий проводил ее в маленький лифт, обитый деревянными панелями, закрыл медные двери и повернул ручку, превращая все свои действия в некую церемонию, да и сам лифт скорее напоминал ей исповедальню, или то, как Алекса ее себе представляла, хотя для нее, как для лютеранки, это было весьма экзотичное сравнение.

Она вышла из лифта и проследовала за дворецким по коридору. Он распахнул створки дверей и объявил, чуть громче, чем шепотом:

— Мисс Уолден, мадам.

Изнутри раздался твердый, четкий голос, без всякого намека на возраст:

— Пригласи ее войти.

Алекса вошла. Сидя перед камином, Элинор Баннермэн могла бы показаться карлицей из-за размеров гостиной, в которой легко уместилось бы несколько нью-йоркских квартир, включая собственную квартиру Алексы, но как бы роскошно и богато ни была обставлена комната, миссис Баннермэн затмевала здесь все — Алекса не в силах была оторвать от нее глаз. Волосы миссис Баннермэн были голубовато-серебристого цвета, и, искусно уложенные, образовывали некий сияющий нимб вокруг головы, один из тех пышных «ульев», что были модны в шестидесятых годах. Здесь не было ничего естественного — это было произведение искусства — должно быть, ушли часы, чтобы уложить волосы, просушить и покрыть лаком. Эффект был не просто впечатляющим, но почти устрашающим, словно от причесок воинов-варваров.

В лице ее было нечто, определенно напоминающее маску — особенно это подчеркивали тщательно выщипанные и прорисованные брови, придававшие ей, возможно непреднамеренно, выражение постоянного надменного изумления, словно вульгарность окружающего мира служила для нее неиссякаемым источником удивления. Одета она была в знак траура в отделанный черной вышивкой темно-синий костюм от Шанель из муарового шелка, отливавший пурпуром там, где в нем отражался огонь камина. Вокруг ее шеи красовалась нитка жемчугов, столь крупных, что они выглядели бы как бижутерия, если не брать в расчет тот факт, что миссис Баннермэн, разумеется, ни разу в жизни не надевала ничего дешевле нескольких сотен тысяч долларов. Ногти ее были длинными, заостренными и ярко-красными. Ноги — такие маленькие и изящные, что трудно было представить, как она может на них ходить — были обуты в элегантные синие туфли на высоком каблуке и покоились на вышитой подушечке.

— Садитесь, — произнесла она тоном, выражавшим приказ, без малейшего усиления или повышения голоса.

Алекса осторожно села напротив нее, сомкнув колени и вцепившись в сумочку, чувствуя себя неловко как подросток. Между ними, как крепостная стена, высился старинный серебряный чайный сервиз такой величины, что Алекса с трудом могла отождествить предназначения многих предметов.

— С молоком или с лимоном? — спросила миссис Баннермэн.

Опыт Алексы по части чая в основном ограничивался заварными пакетиками.

— С лимоном, — сказала она, решив, что так будет правильнее.

Миссис Баннермэн подняла брови и приступила к изысканной чайной церемонии, колдуя над разнообразной серебряной утварью. Предложив Алексе чашку, себе она сделала чаю с молоком. Алекса смутно — и с обидой — почувствовала, что промахнулась в своем выборе. Напомнила себе, что она здесь не для того, чтоб ее проверяли на светскую благовоспитанность.

— Хотите еще чего-нибудь? — маленькой, холеной ручкой миссис Баннермэн сделала жест, намекавший на бесконечное изобилие кексов, бисквитов, тостов и пирожных.

— Нет, благодарю вас, — сказала Алекса. — Вы были очень добры, согласившись принять меня — инстинкт подсказал ей, что миссис Баннермэн оказала ей милость, обычно предназначаемую лишь для коронованных особ и президента Соединенных Штатов.

— Да, — согласилась миссис Баннермэн. — Но я стара. Новое лицо для меня всегда интересно, как бы неприятны не были обстоятельства, — ледяным голосом добавила она и отпила чаю. — Боюсь, что была груба с вами на похоронах Артура. Мне не следовало так себя вести. Надеюсь, вы простите меня. Если вы сделали Артура счастливым в последние месяцы его жизни, тогда я, конечно, у вас в долгу. — Без всяких видимых усилий ей удалось придать фразе оттенок отвращения, которое Алекса заставила себя проигнорировать.

— Да, я думаю, он был счастлив. Счастливей, во всяком случае, чем когда мы встретились.

— Однако не подумайте, — сурово заметила миссис Баннермэн, — что я одобряю, когда мужчина в таком возрасте ищет счастья. — Она метнула на Алексу взгляд василиска. — И не представляю, что взбрело Артуру в голову. Он никогда не был счастлив в браке с Присциллой, и у меня нет причин полагать, что он был бы счастлив в другом браке, останься он в живых — если этот брак был реален.

— Он был вполне реален.

— Это мы еще посмотрим, — фыркнула миссис Баннермэн. — Должна предупредить вас — мне вовсе не приятно будет предстать перед судом, дабы засвидетельствовать, что мой сын страдал старческим слабоумием, но если этого потребует долг, я это сделаю.

— Он совсем не был слабоумным.

— Его поступки доказывают обратное.

— Вы не правы.

— А вы слишком дерзки. Скажите — почему вы еще не рассказали свою историю газетчикам?

Алекса прилагала все усилия, чтобы говорить примирительно, хотя миссис Баннермэн выводила ее из себя.

— Я не хочу огласки, миссис Баннермэн. Если бы хотела, то не была бы здесь.

Миссис Баннермэн склонила голову, как птица, нацелившаяся на добычу. Определенно в ее облике было нечто птичье, напоминавшее красивых, ярких птиц в зоомагазинах, подумала Алекса, — тех, к кому советуют не приближаться, ибо они клюнут вас в пальцы, если вы просунете их сквозь прутья клетки.

— А почему вы здесь?

— Потому что я хочу, чтобы желания Артура выполнялись. И потому что я — его жена. Возможно, вы считаете, что я не принадлежу к этому дому, но, будь Артур жив, он бы сюда меня привел.

— Возможно, не при моей жизни, милая. Артур всегда боялся меня. Все мои дети боялись. Не понимаю, почему. Я вовсе не такая страшная, как меня изображают.

Алекса не была уверена, как это воспринять — и как отвечать. Была ли это мольба о сочувствии? Но это казалось невозможным. И миссис Баннермэн, безусловно, производила самое устрашающее впечатление. Алекса дипломатично кивнула.

— Семье нужен центр, — продолжала миссис Баннермэн. — Иначе это будет просто толпа людей с одинаковой фамилией, съезжающихся два раза в году на День Благодарения и на Рождество. И на похороны, конечно. Много, много лет я служила этим центром. Не потому что я этого хотела, уверяю вас, просто никто другой этого не делал. Мой покойный муж был человеком многих достоинств — воистину хорошим человеком, в старомодном смысле этого слова, но он слишком долго прожил в тени своего отца. Патнэму было за пятьдесят, когда Кир передал ему контроль над Трестом, да и после этого последнее слово всегда оставалось за Киром. А что до моего несчастного сына — дом его был разделен.

Старая леди на миг взглянула на Алексу, словно бы для того, чтоб убедиться, что намек на библейскую цитату о том, что «дом, разделившийся в себе самом, не устоит», понят. Алекса кивнула. Библия была знакома ей так же хорошо, как миссис Баннермэн, настолько, что дома ее называли просто Книга, как будто других не существовало.

Удовлетворенная тем, что она имеет дело не с язычницей, миссис Баннермэн продолжала:

— С одной стороны он был поглощен обязанностями перед семьей, с другой — рвался прочь от них. Его чувство долга было крепче, чем он осмеливался признать, но не приносило ему удовлетворения, и поэтому он никогда не был достаточно силен. Итак, все эти годы я представляла — мне трудно выразить, что — единство семьи, представление о том, что должно быть нечто большее, чем просто быть богатым. Или, возможно, то, что богатство во всем его величии должно иметь некую высшую цель, значение, служить, в своем роде, частью Божьего промысла. Вы религиозны?

— Нет. Я выросла в очень религиозной семье, но потом… мой отец умер — и это не помогло.

Удивительно, но миссис Баннермэн, видимо, не собиралась это оспаривать.

— Конечно, это не помогает, — фыркнула она. — Только священники достаточно глупы, чтобы в это верить… Роберт сказал, что у вас есть некоторые мысли по поводу того, как уладить дело?

Нужно держать ухо востро, когда разговариваешь с миссис Баннермэн, осознала Алекса. Она переходит с темы на тему, а потом, стоит тебе расслабиться, бьет не в бровь, а в глаз.

— В общем, да. Я не хочу сражаться с семьей Артура.

— Вот как? Именно по этим причинам Кир и хотел, чтобы Трест переходил непосредственно от наследника к наследнику и ни при каких условиях не разделялся. Он стремился избежать омерзительных семейных войн, вроде тех, что раздирают семью Бингэмов — дети сражаются против родителей, сестры стремятся уничтожить братьев, из всех шкафов вытащены скелеты. Вы с ними знакомы?

— С Бингэмами? Нет. Хотя я читала о них в газетах.

— Я думала, вы родом из той же части страны.

— Я из Иллинойса. А они живут в Кентукки.

— A-а. В Кентукки есть и вполне респектабельные люди. В Иллинойсе, полагаю, тоже, хотя я никогда их не встречала.

— Мы так считаем. — Алекса пыталась держать себя в руках. Нет смысла вступать в пререкания с миссис Баннермэн, с ее огромными и необъяснимыми предрассудками. В конце концов, она пришла сюда не для того, чтобы доказывать, что она достойна быть женой Артура, и не для проверки на хорошие манеры. Она решилась говорить прямо. — Миссис Баннермэн, нравится вам или нет, но Артур женился на мне. И нравится мне это или нет, я обязана выполнить его волю. Вот что я хочу обсудить.

Суровое выражение лица миссис Баннермэн пристало бы судье-вешателю перед вынесением приговора.

— Я не позволю угрожать мне в собственном доме, — отчеканила она. — И где бы то ни было.

— Я вам не угрожаю. Я бы хотела заручиться вашим сотрудничеством.

— Чтобы лишить наследства моего собственного внука? Чтобы разрушить семью?

— Чтобы сделать то, что хотел ваш сын. После тщательного размышления.

Миссис Баннермэн сделала глубокий выдох и на миг умолкла. Затем перевела дыхание.

— Вы очень упрямая молодая женщина. Однако я дала обещание Роберту выслушать вас, а я всегда держу обещания.

— А я держу свое обещание Артуру. Конечно, вы можете это понять?

Миссис Баннермэн не обратила внимание на то, что ее перебили.

— При условий, что вы воздержитесь от общения с прессой, я обдумаю то, что вы сказали. Возможно, будет достигнут компромисс, хотя не представляю, как. Должна признаться, что мне не свойственно прибегать к компромиссам, но я сделаю что-нибудь, дабы предотвратить дальнейший ущерб семье. Я ясно выразилась?

Алекса кивнула, сдержав раздражение.

— Все это зависит от множества вещей. Среди них — ваше молчание. Мне противна сама мысль, что вся эта чепуха насчет женитьбы и нового завещания станет достоянием широкой публики. Однако со временем, и при наличии определенного здравого смысла, мы по крайности, сумеем представить события с лучшей стороны… Возможно, лучше будет, если вы уедете, пока ваши юристы будут работать вместе с де Виттом. Вы любите путешествовать?

— Никогда не приходилось.

— Тогда сейчас подходящее время начать. На свете есть немало вещей, которые стоит посмотреть, хотя, с моей точки зрения, их значение сильно преувеличено. Во всяком случае, я ожидаю, что вы будете молчать. И, конечно, не должно быть никаких неприятных сюрпризов, которые могут поставить семью в неловкое положение.

Дверь со скрипом приоткрылась.

— Я же говорила, чтоб меня не беспокоили! — твердо сказала миссис Баннермэн, но ответом было лишь легкое сопение. Дряхлый лабрадор, явно перебравший свой вес, с белой мордой, вошел вперевалку и уткнулся в ноги миссис Баннермэн. Она отпихнула его. — Это пес Сесилии, — произнесла она удивительно ласково. — Когда дети еще жили дома, здесь было полно собак. Присцилла держала их десятками, да еще охотничьи псы Артура. И, конечно, у всех детей было по собаке. Кроме Роберта. Роберт не любит собак. Это был сущий зверинец. А вы любите собак?

— Очень. Дома мы всегда держали собак. Но в Нью-Йорке у меня не было ни одной.

— Это правильно. Я не люблю города и не думаю, что собака чувствовала бы себя там лучше. — Она разломала кусок фруктового кекса, скормила его псу, затем брезгливо вытерла пальцы салфеткой из тонкой ткани. — Он страшно растолстел и совершенно бесполезен. Пережил свой век. — Она вздохнула. — Возможно, и я тоже. А вы как думаете?

Вопрос был пугающим — намеренно пугающим, решила Алекса. Миссис Баннермэн, конечно, не ожидала от нее честного ответа, ее даже не волновало, что думает Алекса. Вся ее манера разговора строилась на том, чтобы вывести собеседника из равновесия. Была ли это просто причуда возраста, вместе с одиночеством и монументальным «эго»? В конце концов, старая леди руководила семьей более шестидесяти лет и когда-то была необычайной красавицей. Так что за последние шесть десятилетий было немного случаев — если они вообще были, — чтоб кто-нибудь противоречил ей.

— Я не верю, чтоб вы всерьез хотели узнать мое мнение, миссис Баннермэн, — спокойно ответила она, решившись отвечать честно, — но я так не думаю. Собака — может быть. Но не вы.

Ей подумалось, что она разглядела в глазах Элинор некий отблеск уважения, едва ли больший, чем мгновенная вспышка, однако он был на самом деле. Возможно ли, чтоб она и старая леди сумели найти общий язык? Мысль об этом казалась невероятной, но не более невероятной чем то, что она способна обсуждать контроль над одним из крупнейших состояний Америки. У нее не было ясных представлений, как достичь того, что желал Артур. Она не знала, как поступать без добровольного согласия его семьи, за исключением того, что ей придется включиться в тяжбу, к которой она также плохо подготовлена. Если необходимо научиться приноравливаться к миссис Баннермэн, она просто должна это сделать. Будет ли миссис Баннермэн приноравливаться к ней — это уже другой вопрос.

Собака подняла голову, с опаской посмотрела на дверь и спряталась под диван. Дверь отворилась — к удивлению Алексы, ибо она не представляла, чтоб кто-то мог войти в комнату к миссис Баннермэн не постучавшись.

Миссис Баннермэн, казалось, тоже удивлена. Она повернулась, чтобы уничтожить пришельца взглядом, но потом улыбнулась — довольно холодно, но все же улыбнулась.

— Роберт, дорогой, — сказала она. — Тебе не следовало пока приходить. Я бы тебя позвала.

Роберт улыбнулся Алексе, хотя в его поведении было нечто, встревожившее ее — сурово стиснутые челюсти, намек на напряжение, или, возможно, ярость. Она недостаточно его знала, чтобы судить, но когда она видела то же выражение на лице Артура, это вызывало у нее беспокойство.

Он нагнулся и поцеловал бабушку в щеку, с отстраненной торжественностью, как католик, целующий священную реликвию. Она приняла это, но лицо ее не выразило ни тени чувства.

По какой-то неясной причине эта короткая родственная сцена напугала Алексу больше, чем размеры дома. Было в Баннермэнах как в семье нечто, внушающее ей страх — холодность или, точнее, неспособность к взаимопониманию. Она чувствовала это в Артуре, когда он говорил о своих детях, как будто они всегда были — и остались — ему чужими. Он испытывал к ним чувства, конечно, и даже сильные, но, казалось, не находил способа передать эти чувства им, так же, как они ему. Баннермэны явно застыли навеки в чисто формальном родстве как статуи в саду.

— Прошу прощения за вторжение, — сказал Роберт. Улыбка, которую он бросил Алексе, была блеклой, призрачной, ничего общего не имеющей с теми улыбками, что они обменялись после разговора в ресторане.

Роберт не садился. Он, казалось, не в силах был решить, где ему правильно сесть — он, очевидно, не желал садиться рядом с Алексой, и, возможно, не хотел терять преимущество в росте, покорно опустившись рядом с бабушкой. Под мышкой у него была пачка свежих газет. Он глянул на собаку.

— Сеси следовало ликвидировать это проклятое животное много лет назад.

— Тебе прекрасно известно, что она ничего подобного бы не допустила. Где она?

— У нее мигрень, так что она пошла прогуляться.

— У меня ни разу в жизни не было мигрени. Почему бы тебе не сесть, Роберт, раз уж ты прервал нас, вместо того, чтобы болтаться по комнате?

— Я не болтаюсь.

— Если собираешься остаться, сядь.

— Не думаю, что я здесь останусь. Не думаю также, что и вы останетесь, Алекса.

Она бросила на него быстрый взгляд — как раз вовремя, чтобы понять, в какой он ярости. Он, однако, держал себя в руках, — в тот миг, когда глаза их встретились, он снова улыбнулся, вежливо-надменной улыбкой, от которой у нее все внутри сжалось.

Она гадала, что же она такого сделала, что случилось, но также испытала внезапный прилив вины, и точно знала, почему. Ей начинал нравиться Роберт Баннермэн, у нее было чувство, что между ними возникла — или могла возникнуть — некая близость, но выражение его лица ясно говорило, что отныне это невозможно, если когда-то и было.

— Что вы имеете в виду? — спросила она.

Он развернул газету и показал ей. Там была ее фотография и еще фотография Артура, размером поменьше. Заголовок над ними гласил: «ЭКС-МОДЕЛЬ НАЗЫВАЕТ БАННЕРМЭНА СВОИМ МУЖЕМ».

Даже издали можно было разглядеть, что ее фотография была сделана на приеме у Хьюго Паскаля. Неожиданно ее замутило от сознания, что она виновата, выболтав правду там, где были все возможности, что ее подслушают. Конечно, Хьюго, или кто-нибудь из его окружения мог донести ее случайную реплику до газетчиков. Истинной формой искусства Хьюго Паскаля были сплетни.

— Я сделала это не нарочно… — горло у нее свело, точно она должна была раскашляться. — Это вырвалось случайно.

Роберт пожал плечами.

— Может быть. Это уже не имеет значения. Если «Пост» подхватила эту историю, завтра она будет во всех газетах. Машина ждет. Если вы поспешите, то сможете уехать прежде, чем телевизионщики станут лагерем у ворот.

— Рано или поздно, это все равно бы открылось. Это правда.

— Вот как? Посмотрим. В одном я уверен — если б я мог догадаться, что произойдет, я не стал бы вынуждать бабушку встречаться с вами.

Алекса повернулась к миссис Баннермэн, которая сидела молча, с лицом, столь же бесстрастным, как всегда.

— Я действительно сожалею. Это просто сорвалось, когда я разговаривала с другом. Я не представляла, что нас подслушивают. — Алекса была удивлена, как сильно ей хотелось, чтобы миссис Баннермэн простила ее, или хотя бы поняла.

Она встала, чувствуя себя ребенком, пойманном на каком-то мелком проступке — но перед миссис Баннермэн трудно было не почувствовать себя ребенком. Без сомнения, то же ощущал и Артур, несмотря на свой возраст.

Элинор ничего не ответила. Последовало долгое молчание, нарушаемое только сопением пса. Даже Роберт, которому, похоже, было легче в обращении со старой дамой, чем кому-либо другому, выглядел как член подразделения взрывников, ожидающий получить сомнительный груз, способный взорваться у него в руках.

Но миссис Баннермэн просто спокойно поднялась, обошла сопящего пса, и встала прямо перед Алексой. Ее ясные синие глаза не выражали ни намека на чувство — глядя в их, Алексе померещилось, будто она вмиг стала невидимкой. Миссис Баннермэн не казалась разгневанной, просто она вычеркнула Алексу из поля зрения. Старая леди превосходно выразила, что смотрит сквозь нее, словно Алексы больше не существовало.

Затем, к удивлению Алексы, миссис Баннермэн заговорила. Ее четкий, безжалостный голос изрек окончательный приговор.

— Нам нечего больше обсуждать. А вам нечего здесь делать. — Она сделала паузу. — Пожалуйста, уйдите.

Сказать действительно было нечего. Алекса вышла, проследовав за дворецким через огромный пустой холл на усыпанный гравием двор, где поджидала машина.

Это был худший момент после смерти Артура, и долгая одинокая дорога в Нью-Йорк, предстоящая ей, казалась невыносимой — словно она предавала Артура.

Саймон, по крайней мере, вел себя безупречно, как всегда, когда дела оборачивались к худшему. Он засунул ее в ванну, приготовил ей выпить, несмотря на ее возражения, и размассировал ей шею, пока она сидела у камина в махровом халате, пытаясь прийти в себя после двух часов молчаливых самобичеваний на заднем сиденье лимузина Роберта Баннермэна.

От коктейля, как она и ожидала, ей стало только хуже. Ей бы хотелось, чтоб кто-нибудь поддержал и утешил ее, но единственный человек, способный это сделать, был Артур. Она даже почувствовала себя изменницей, когда Саймон массировал ей шею — в конце концов, как бы это выглядело, если б кто-нибудь мог увидеть ее, недавнюю вдову, полупьяную (ну, ладно, даже и на четверть не пьяную, честно говоря), сидящей в банном халате в объятиях бывшего любовника? Она непроизвольно отодвинулась и забилась в дальний угол большого кожаного дивана, поджав под себя ноги и обхватив колени руками, однако чувство вины осталось.

Саймон вздохнул. Он сел на другой край дивана, сохраняя дистанцию, и взглянул на нее.

— Ты не виновата, — сказал он.

— Знаю. Но я была неосторожна.

— Бывает. Баннермэны не любили тебя раньше. Они еще меньше любят тебя сейчас. Ну и что? Почему это тебя волнует?

— Потому.

— Исчерпывающий ответ. Послушай. Согласиться скрыть твой брак с самого начала было ошибкой. Тебе любой это скажет. Тебе никогда не следовало давать обещание Роберту. Теперь все это вышло на свет благодаря случайности, и это гораздо лучше.

— Ты просто не понимаешь, Саймон. Я думала, что Элинор Баннермэн начинает хорошо ко мне откоситься. Я действительно почувствовала в какой-то момент, что она готова принять меня.

— Пойми, единственное, что ты можешь сделать, дабы доставить удовольствие семье Баннермэнов, это броситься под автобус.

— Я тебе не верю.

— Тогда попытайся. Попытайся привыкнуть думать, что ты права, а они — нет. Ты была замужем за Артуром Баннермэном. Ты — его вдова. Они не хотят этого признавать. Не ты создала проблему, а они. Неужели бы Артур захотел, чтоб ты приползала в Кайаву, поджавши хвост?

— Не знаю.

— Нет, знаешь. Лично я считаю, что тебе бы следовало заключить сделку, принять деньги и свалить — и забыть о планах Артура относительно этого проклятого состояния. Но раз уж ты преисполнилась такой чертовской решимости выполнить его желания, тогда сделай это и прекрати беспокоиться о том, нравишься ли ты Баннермэнам. Или ты миссис Баннермэн, или нет. Если да, так встань и скажи это, Бога ради! Здесь ведь нечего стыдиться, правда?

Она помотала головой.

— Нечего.

— Так перестань винить себя. Ты вдова. Они обязаны оказывать тебе — ну, я не знаю что — уважение, сочувствие, что-нибудь, а вместо этого они желают, чтобы ты скрывала свое замужество, потому что это их устраивает. Так черт с ними, Алекса! Они опомнятся, когда ты победишь, а может, и позже. Это не твоя проблема, как им уживаться с тобой, это их проблема. Я хочу сказать — для меня большая новость, что брак, заключенный в штате Нью-Йорк, не считается законным, пока его не одобрят Элинор Баннермэн или Роберт. Верно?

— Верно. — Как ни странно, она сразу почувствовала себя лучше. Саймон все расставил по местам. Лучше, чем кто-либо, она знала, что чувство вины ничего не изменит и не искупит содеянного. Это ложный выход, который заводит лишь в тупик. Ей понадобились годы, чтобы выбраться из него.

— В ближайшие дни тебе придется выдержать гораздо больше шумихи, чем прежде, — продолжал Саймон. — Лучше тебе подготовиться. Мне противно это говорить, но эта квартира может быть для тебя не самым подходящим местом, когда репортеры тебя отыщут.

На миг ее охватила паника.

— Саймон, не говори так. Куда мне деваться?

— Не знаю. Я бы посоветовал тебе уехать из города.

— То же говорила мне Элинор Баннермэн.

— Ну, так она не ошиблась, хотя ее резоны, вероятно, отличались от моих. Она хочет, чтобы ты исчезла из виду и не могла рассказать свою историю. Я думаю, тебе следует рассказать свою историю, а потом исчезнуть из виду, ради собственного душевного спокойствия.

— Я так далеко не заглядывала.

— Тогда тебе лучше начать прямо сейчас. Бьюсь об заклад, Роберт уже обдумывает дальнейшие ходы.

— Не представляю, что он может сделать.

— Не будь идиоткой. Он многое может сделать. Между прочим, когда ты совершала свое паломничество к помещикам, звонил Дэвид Рот: Он сказал, что позаботился о твоей проблеме — что бы это ни значило. Довольно странно, но во время разговора он пытался продать мне квартиру на Сентрал Парк Вест. Сказал, что уже беседовал об этом с тобой, и ты сочла это хорошей идеей.

— Ничего подобного я не говорила.

— Так я и подумал. Ты доверяешь Роту?

— Пожалуй, Артур доверял.

— Ага. Сказано, как подобает настоящей миссис Баннермэн. — Саймон встал. — Спокойной ночи, — сказал он, послав ей воздушный поцелуй. — Courage[38]! — добавил он по-французски, он переходил на этот язык всегда, когда прощался.

Она взглянула на него с благодарностью за то, что ему удалось, несмотря ни на что, ободрить ее.

— Courage, — повторил он с грустной улыбкой. — Что-то мне подсказывает, что в ближайшие несколько дней она тебе понадобится.

Часть четвертая

Богатство

Глава десятая

Букер, съежившись за рулем взятой напрокат машины в своем плаще с бархатным воротником, тоскливо глядел, как «дворники» сражаются со снегом, и в конце концов решил, что они проиграют.

Он уже совсем собрался было выйти наружу и очистить окна, как вдруг вспомнил о том, что обут в английские туфли ручной работы стоимостью двести пятьдесят долларов. Как ни плохо он мог разглядеть из занесенной снегом машины обитателей Ла Гранжа, они выглядели для него словно на иллюстрациях из каталога Сейрса: редкие прохожие на Мэйн-стрит были одеты в неуклюжие парки, галоши, кепки с наушниками. Мягкая шляпа Букера и перчатки из свиной кожи лежали рядом с ним поверх портфеля, подаренного ему Сесилией много лет назад. Портфель был единственным предметом, которым он мог бы очистить лобовое стекло.

Отношение Сеси к деньгам уже тогда удивляло его, и оно по-прежнему оставалось одной из преград между ними, хотя и не самой серьезной. Она была, должен был он признать, откровенно скупой. Нижнее белье она приобретала себе на дешевых распродажах — «практичные» хлопчатобумажные трусы и лифчики, из тех, что обычно покупают девочкам-подросткам перед поездкой в летний лагерь. Даже при тех редких случаях, когда она видела нечто такое, чего бы ей очень хотелось — сумочку или туфли, она, как правило, отговаривала себя от покупки, без тени иронии произнося: «Это для меня слишком дорого».

Сеси противостояла проблеме семейного богатства, непререкаемо отказываясь признать, что у нее есть деньги, поэтому трата на портфель в пятьсот долларов от Крауча и Фицджеральда, из седельной кожи, с медными углами, золотыми инициалами, сложным замком и достаточным количеством застежек и завязок, чтобы взнуздать лошадь, конечно, служила с ее стороны признаком истинного чувства — или так время от времени уверял себя Букер при отсутствии более свежих доказательств.

Конечно, портфель был достаточно прочным для того, чтобы сбить снег с любого количества окон, но Букер не мог заставить себя обойтись так с подарком Сеси. Кроме того, она восприняла бы малейшую царапину на нем как личное оскорбление. Он включил обогреватель на полную мощность, и надавил на акселератор. В машине стало жарко как в парилке какого-нибудь дешевого атлетического клуба и лобовое стекло понемногу очистилось. Он включил передачу и пополз дальше, скользя из стороны в сторону на обледенелом снегу, в то время как мимо проносились пикапы, обдавая его слякотью.

Окружавшая его нижняя часть Ла Гранжа (а была ли здесь верхняя часть?) в снегопад напоминала призрачный город. Он миновал две заправочные станции, находившиеся на одной улице точно друг против друга (и как они обе могли только сосуществовать?), продуктовый магазин, дилерскую контору фирмы «Форд», супермаркет, один из тех, что можно увидеть только за пределами Нью-Йорка, хоть и огромный и сияющий изнутри сквозь стеклянные стены как Линкольн-центр в ночи. Впереди он смутно различил старинное здание из кирпича и камня, более солидное и более склонное к архитектурным излишествам, чем любое другое в городе, и, повинуясь инстинкту, затормозил в нескольких дюймах от парковочной отметки. Как ни обветшал весь город, все же одно здание сумело подвигнуть американцев конца прошлого столетия строить на века. Букер даже не потрудился достать из кармана конверт с адресом. Он знал, что приехал туда, куца нужно.

Он запер машину и поднялся по ступенькам окружного суда.

— Это большая честь для нас, — произнес Гримм с сияющей улыбкой, но взгляд его нервно устремился на портфель Букера, словно там лежала бомба.

На Гримме был твидовый костюм цвета сухой горчицы с кожаными пуговицами, рубашка на кнопках и кашемировый галстук. Он выглядел как нечто среднее между преподавателем колледжа и персонажем одной из картинок в каталоге братьев Брукс конца пятидесятых годов. И был много моложе, чем ожидал Букер.

Букеру выражение его лица показалось странным. Это лицо вполне бы подходило уроженцу Среднего Запада — мягкое, круглое, румяное, улыбчивое — лицо мелкого бизнесмена с плакатов Нормана Рокуэлла, если бы не взгляд, панически метавшийся между Букером и дверью комнаты архива; такой взгляд мог быть только у человека, застигнутого на месте преступления. Наконец замеченный Букером пустой стакан на его столе расставил все на свои места.

— Чем мы можем вам помочь? — спросил Гримм.

Букера удивило, почему Гримм говорит о себе во множественном числе. Возможно, «мы» означало фирму Гримма, но она, казалось, состояла только из него и секретарши, годившейся ему в матери.

— Я бы хотел провести некоторое расследование, — сказал Букер.

Кадык Гримма задергался. Он сфокусировал свой печальный водянистый взгляд на узле галстука Букера. Похоже, посмотреть своему посетителю в глаза было выше его сил.

— Расследование?

— Конфиденциального характера.

— Конфиденциального? — Казалось, Гримм был не столько удивлен, сколько напуган.

— Позвольте объяснить: вам что-нибудь говорит фамилия Уолден?

Гримм покачал головой, но взгляд его стал еще более настороженным.

— Здесь полно Уолденов.

— Он был фермером. Вы вели юридические дела его семьи.

— Здесь все фермеры, мистер Букер. Я думаю, вы, вероятно, должны были обратиться к моему отцу.

— Вы — Элдридж Бартон Гримм?

— Младший. Папа умер месяц назад.

— Ясно. Прошу прощения, мистер Гримм…

— Просто Барт.

— Барт, я представляю семью Баннермэнов в деле, которое связано с очень крупной суммой денег.

— А, — осторожно заметил Гримм. — Этот Уолден. Из-за девушки, с которой был Артур Баннермэн, когда умер? Мне следовало догадаться. Последние несколько дней в городе появилось множество людей, задающих о ней вопросы.

— Репортеров?

Гримм кивнул.

— Я ни с кем не разговаривал, вы понимаете. Это не мое дело. Однако она привлекает к себе много внимания. Один парень приезжал к папе незадолго до его смерти, хотел все о ней вызнать.

— Месяц назад?

— Кажется, два или три.

Букер гадал, кто же это мог быть и зачем — ведь это было задолго до того как имя Алексы стало всеобщим достоянием.

— Репортер? — спросил он.

— Не знаю. Папа ни словом об этом не обмолвился. Мне он не показался похожим на репортера. Слишком хорошо одет. Скорее, юрист, или, может быть, частный детектив.

— И ваш отец не сказал, о чем они говорили?

— Ничего. Он все держал в себе. Такая у него была привычка. — Он пожал плечами, словно ему было неприятно признавать, что его родной отец недостаточно делился сведениями даже с ним самим. — Такая у него была привычка, — грустно повторил он, затем резко вернулся к настоящему. — Итак, Баннермэн оставил ей какие-то деньги? Вы из-за этого приехали?

Букер заколебался.

— Возможно. Это зависит от множества причин.

Гримм удивленно встряхнул головой.

— Значит, малышка Лиззи Уолден в конце концов все-таки поймала удачу за хвост? — только непонятно было, рад он или нет. — Она всегда верила, что сможет это сделать. А больше никто, насколько мне известно.

— Вы можете рассказать что-нибудь о ней?

Глаза Гримма сузились.

— Я могу рассчитывать на вознаграждение?

— Я думал, это совершенно ясно.

Гримм с тоской заглянул в пустой стакан.

— Позвольте, Марти, я угощу вас сэндвичем. Я расскажу, что могу.

Если Букер что и ненавидел, так это когда его называли «Марти», но за годы службы у Баннермэнов он узнал цену самообладанию.

— С удовольствием, Барт, — ответил он, стиснув зубы.

Букер очень много отдал бы за возможность заявить Роберту Баннермэну: «Копайся в грязи сам», когда тот отправил его добывать компромат на Алексу. Ему нравилась эта девушка, как ни хотелось ему в этом сознаваться, он даже надеялся, что этот Гримм ничего интересного ему сообщить не сможет, хотя интуитивно уже чувствовал обратное. Потом он подумал о свей карьере, даже близко не сопоставимой с карьерой Гримма, о роскошной квартире на Бекман-Плейс, о «БМВ-635», стоящем в гараже, и об относительно легком доступе ко всем тем благам, что Баннермэны в силах предложить своему верному исполнителю, который к тому же в один прекрасный день может стать мужем Сесилии — ложа в опере, приглашения на светские рауты, о которых большинство людей и мечтать не смеет, уик-энды в Кайаве, уважение в глазах собеседника при заявлении, что он представляет семью Баннермэнов — и со вздохом сожаления он встал и надел плащ, чтобы выслушать Гримма за обещанным сэндвичем.

— Старик Уолден и мой папа были вот так, — сказал Гримм, крепко сцепив два указательных пальца.

Они сидели за уютным столиком ресторана, как раз напротив офиса Гримма в здании суда, рядом со стойкой, за которой возвышалось несколько широкоплечих мужчин во фланелевых рубашках. На вешалке красовались бейсбольные кепки одного фасона. Мягкая шляпа Букера лежала там в гордом одиночестве. Он был единственным человеком в ресторане в темном костюме-тройке и белой рубашке.

— Конечно, на самом деле Уолден не был стар. За сорок или около пятидесяти. Думаю, он просто казался стариком, потому что ко всему относился очень серьезно. Когда оплачивал свои счета, каждый цент проверял дважды. Говорил очень медленно, словно слова тоже стоили денег. И очень мало. Фермеры со временем становятся похожими на своих коров. Они ведь проводят с коровами времени больше, чем с людьми. В то же время он имел здесь некоторый вес. Его предки вели здесь хозяйство в течение двух поколений и, надо признать, делали это неплохо. Они были не богатой семьей, но солидной, крепкой. Так что отца Лиззи уважали, но не любили, если вы понимаете, что я имею в виду.

Букер кивнул. Он понимал. Примерно то же самое можно было сказать о первых трех поколениях семьи Баннермэнов. Гримм пару раз куснул свой чизбургер. Он, казалось, был так доволен возможностью с кем-то поговорить, что Букер усомнился, в порядке ли его юридическая практика.

— Он круто обращался с детьми, — продолжал Гримм. — Или так говорил папа.

— Слишком круто?

— Здесь вам не Нью-Йорк. Фермеры ждут от детей, чтобы они умели крепко стоять на ногах. «Жалеешь розгу — портишь младенца» — вот местный рецепт по воспитанию детей. Уолден держал сыновей в железной узде. Наверное, слишком жесткой, потому что все четверо при первой же возможности покинули дом.

— Вы вели их юридические дела?

Гримм вернулся к чизбургеру. Он брезгливо, без аппетита поклевал его, и Букера осенила безжалостная догадка: на самом деле Гримму хотелось чего-нибудь выпить, а не съесть.

— Нет, — коротко ответил он. Отложил чизбургер и мрачно взглянул на него. — Сказать по правде, Марти, юридический бизнес здесь в наши дни не слишком процветает. Фермеры терпят банкротство, молочную продукцию никто не покупает. Кто бы мог подумать, что наше собственное правительство заявит, что национальные молочные продукты не слишком хороши? Настали тяжелые времена.

— Тяжелые времена — обычно удачные времена для юристов.

— Только не здесь. К банкам не подступишься, у них свои собственные юристы. Кроме того, когда начинаешь заниматься подобного рода бизнесом, люди обижаются. Чертовски скоро клиентов не останется вовсе… Ладно, вы приехали сюда не для того, чтоб слушать мои стоны.

Букер дал понять, что пора возвращаться к делу.

— Девушка, — сказал он.

— Она была настоящей красоткой.

— Это я уже знаю.

— Конечно. У нас здесь в окрестностях много красивых девушек, — сказал Гримм так, словно девушки были здешней сельскохозяйственной культурой. — Местная королева красоты пару лет назад дошла до полуфинала конкурса «Мисс Америка», но потом, бросив эту любительщину, стала даже «Девушкой месяца» в «Плейбое». Так вот, Лиззи Уолден была другой. Мой папа говорил, что она напоминает ему Грету Гарбо, или то, как Гарбо должна была выглядеть девочкой. А ее папа испытывал перед ней нечто вроде благоговейного страха. Словно он засеял кукурузу, а среди нее выросла орхидея. Она была любимицей отца. Он был тверд как скала, но только не тогда, когда дело касалось ее.

— Он ее баловал?

— Нет, я бы так не сказал. Он был старомоден, из тех людей, что называют свою жену не иначе как «мать» и никогда не улыбнутся ей на людях, не говоря уж о том, чтоб обнять ее, но он буквально с ума сходил из-за девочки. Когда он вел свой трактор, она обычно сидела у него на коленях, он брал ее с собой, когда ездил за кормами. Они всегда были вместе, эти двое. Думаю, он бы и в школу ее не пустил, если бы мог, но он, конечно, был примерный лютеранин, а не какой-нибудь религиозный фанатик, таких у нас мало, поверьте, и в любом случае он понимал цену хорошему образованию. Папа говорил мне, что когда Лиззи впервые пошла в школу, это едва не разбило Уолдену сердце, настолько они были близки. Наверное, многие отцы так относятся к дочерям — у меня самого двое сыновей, так что я точно не знаю, но они это пересиливают. Уолден это не пересилил. А у вас есть дети?

Букер покачал головой. Гримм поднял брови, как бы намекая, что мужчина в сорок лет, не имеющий детей, или подозрителен, или жалок.

— Угу, — сказал он. — Полагаю, у вас в Нью-Йорке так принято… Во всяком случае, Лиззи не делала ничего того, что обычно делают подростки, так что она не была слишком популярна. Она не бегала на свидания, не имела близких друзей, даже не пыталась выкурить сигарету в туалете для девочек. После школы она сразу ехала домой, и каждый день отец поджидал ее рядом с почтовым ящиком. Он всегда старался, чтоб это выглядело непреднамеренно, если вы понимаете, что я имею в виду — как будто он случайно проезжал на своем пикапе мимо, когда останавливался школьный автобус. Обычно он ждал примерно в ста ярдах от остановки, следя, как она выходит из автобуса со своими учебниками, и притворяясь, будто что-то ремонтирует, или пиная шины грузовика, пока она шла к нему по грязной дороге.

— Вы, кажется, многое о ней знаете.

— Не совсем. Моя сестра на пару лет старше Лиззи, и училась в школе в то же время. Она нисколько не любила Лиззи. Считала ее воображалой.

— Итак, отец окружал ее чрезмерной заботой.

— Можно сказать и так.

— А что говорили люди?

— Это маленький город. — Будто желая показать, какой он маленький, Гримм покосился на стойку, у которой сгрудился десяток мужчин — все они, казалось, разглядывали отражение Букера в зеркале за кондитерской витриной. — Люди думали, что в один прекрасный день случится беда. Девочки есть девочки. Их нельзя запирать в доме, когда им исполняется шестнадцать, семнадцать лет, иначе они натворят глупостей. Во всяком случае, таково здесь общее мнение. Отец Лиззи окружил ее стеной, и люди считали, что она через эту стену перелезет. Что она и сделала, — удовлетворенно добавил он.

— Расскажите мне об этом. — Букер почувствовал укол непрофессионального любопытства.

— Здесь особо нечего рассказывать. Она влюбилась ни в кого иного, как в Билли Цубера.

— Почему «ни в кого иного»?

— Билли был футбольной звездой старших классов — в маленьком городке это значит немало. Я всегда считал его недоумком. Он уехал отсюда учиться — в спортивную школу, конечно, но очень скоро вылетел из своей команды — и по причинам спортивного характера, и по всем остальным. Женился на девушке, которую обрюхатил — ничего глупее нельзя придумать в век контрацептивов, и кончил тем, что вернулся домой, в бизнес своего отца — страхование и недвижимость. Сейчас у него не то пятеро детей, не то шестеро, точно не помню. Полагаю, он до сих пор не слышал о контроле над рождаемостью.

— Вы занимаетесь их бизнесом?

— Занимались, когда папа был жив, — тускло сказал Гримм. — Они с отцом Билли были друзьями.

Пьяница и неудачник, подумал Букер. Ничто так не выводило его из себя, как необходимость иметь дела с неудачниками, однако в настоящий момент Гримм являл собой все, что мешало ему ехать по метели к миссис Уолден и спрашивать, не поможет ли она ему лишить наследства свою дочь.

— Они с Билли были любовниками?

— Любовниками? — переспросил Гримм, словно это было иностранное слово. — Марти, мы здесь не разговариваем как во французских фильмах. Это край фермеров. Если вы спрашиваете, спали ли они вместе, или трахались на заднем сиденье его машины, ответ будет — вероятно, нет, как бы Билли этого ни хотел. Она, возможно, была единственной девочкой в школе, способной сказать ему «нет», и настоять на этом. Они сбежали, как я слышал. Это был великий, романтический момент в жизни Билли, и он влип.

Букер изумленно уставился на Гримма.

— Вы сказали «сбежали»?

Гримм заморгал. Его встревожил настойчивый, сердитый шепот Букера. Он, похоже, испугался, что сказал что-то не то, и попытался оправдаться.

— Ну да, — сказал он. — Во всяком случае, они уехали вместе.

— И поженились?

— Этого я не знаю, конечно. Копы схватили их где-то у границы штата и доставили домой.

— Почему копы? Сколько им было лет?

— Господи, да не знаю я точно. Билли было семнадцать с хвостиком, может, восемнадцать. Лиз, наверное, шестнадцать. Не знаю, как это соотносилось с законом. Думаю, просто Уолден, мой папа и отец Билли собрались вместе и вызвали отряд полицейских. Знаете, они пользовались здесь влиянием. Если они все трое надавили на шерифа, то он однозначно сделал то, что они хотели — том более что вопрос касался детей, семьи и тому подобного.

— Но они могли пожениться?

— Наверное… А какое это имеет значение?

— В этом вся подоплека.

— Вот как? Ну, поскольку сейчас Билли респектабельный, женатый человек с целой кучей детей, то, полагаю, на Лиз он не женился.

— Или они с Лиз развелись. Или брак был аннулирован? Ходили какие-нибудь разговоры об этом?

— Никаких, насколько я знаю. Сказать по правде, Марти, всю историю замяли так быстро, что никто не слышал подробностей. У Лиз не было подруг, с которыми она могла поделиться, а Билли, вероятно, заставили поклясться молчать. Его спровадили в колледж с такой скоростью, что его нога даже не коснулась здесь земли — что объясняет, почему нынешняя миссис Цубер смогла так лихо поймать его с разгона! — Гримм рассмеялся. В его смехе была горечь, красноречиво свидетельствующая о его взглядах на проблему брака.

Букер вывел нынешнюю миссис Цубер из разговора с помощью чизбургера. Он ненавидел есть руками, но когда он попросил к чизбургеру вилку и нож, официантка посмотрела на него как на пришельца с другой планеты и половина посетителей за стойкой, повернувшись на своих табуретах, уставилась на него. Без всякой связи он вспомнил, как Артур Баннермэн во время своей кампании давал неукоснительные инструкции, чтоб его никогда не фотографировали за едой, и однажды, когда местный предприниматель умудрился застать Баннермэна с хот-догом, тот быстро передал сосиску Букеру, и последнему пришлось держать ее полчаса, прежде чем он сумел ее выкинуть, причем все это время соус и горчица капали ему на жилет и брюки. Чего только я не делал для Баннермэнов, подумал он.

— В ваших архивах сохранились какие-то рапорты о том, что случилось? — спросил он.

Глаза Гримма нервно забегали.

— Здесь есть небольшая проблема.

— Проблема?

— Некоторые из папиных бумаг… хм… пропали. В конце жизни он стал… небрежен. Вы знаете, такое бывает со стариками. Он забрал, понимаете, одну папку домой, когда к нему приходил тот парень, и так и не вернул.

— И ее не нашли?

Гримм кивнул.

Букер гадал, какова же правда. Что более важно, задумался он, выяснить, кто еще копался в прошлом Алексы Уолден, и почему, и что именно он нашел. Он знал, как действуют газетчики. Возможно, они послали кого-то из-за слухов о связи Артура Баннермэна с молодой женщиной, а потом решили не предавать историю огласке. Букер мог чего-то не знать о Баннермэнах, как ни близок он был к ним, но знал, что во власти Артура Баннермэна пресечь появление какой бы то ни было статьи, несущей неприятности для него или его семьи, если бы он того захотел. Что бы ни случилось, догадывался он, Гримм ему не скажет, да и не было смысла давить на него относительно данного предмета.

— Наверное, сохранились какие-то рапорты в окружном суде? — спросил он.

— Возможно, не здесь, — с неловкостью ответил Гримм. — Вам надо бы поискать в Айове, или в Миссури. Я забыл, в каком направлении они уехали.

Сердце Букера заныло от перспективы дальнейшего путешествия в глубинку. Завтра он надеялся выехать в Нью-Йорк.

— Сегодня пятница, — продолжал Гримм. — Вам придется подождать до понедельника. Кстати, где вы остановились?

Букер оглядел зал.

— Я полагаю, что смогу заночевать в мотеле, — мрачно ответил он. Один мотель он видел на подъезде к городу. Выглядел тот в точности как заведение Нормана Бейтса в фильме «Психопат»[39].

— Добро пожаловать ко мне, — сказал Гримм тоном человека который надеется, что его предложение будет отвергнуто.

— Мотель меня вполне устроит.

— Конечно. — Гримм вздохнул с облегчением.

— Может быть, я сумею провести уик-энд с пользой. Я бы хотел поговорить с некоторыми людьми.

— Верно. С кем?

— Как насчет Билли?

— Нет проблем. Я вас представлю.

— А ее мать?

Гримм пожал плечами.

— Тут уж вы сами. Не уверен, что сумею здесь чем-то помочь.

Букер кивнул. Разумеется, возможности Гримма имеют предел. Мысленно он снят несколько сотен долларов с его гонорара.

— Но вы, по крайней мере, не откажетесь показать мне, как ее найти?

— В этом тоже нет проблем. — Грим откашлялся и махнул официантке, чтобы принесла счет. Мгновение он молчал. — Не ждите, Марти, что вас здесь примут с распростертыми объятиями.

— Потому что я юрист из Нью-Йорка?

Гримм покачал головой.

— Нет. Потому что никто не захочет говорить о Лиззи Уолден. Ей не простили того, что случилось с ее отцом.

У Букера по спине побежали мурашки. То, что он до сего момента услышал от Гримма, было вполне узнаваемой историей — скромная, провинциальная красавица, из-за которой возникает скандал — ничего в этом особо возбуждающего не было. Признаться, обстоятельство, что Алекса Уолден побывала в бегах, возможно, даже замужем, было новым, но не обязательно шокирующим. Однако тон, каким Гримм упомянул смерть ее отца, казалось, намекал на нечто более мрачное и серьезное, чем подростковая эскапада с печальными последствиями.

Букер ощутил странное смятение чувств. Как юрист он хотел узнать правду и представить клиенту интересующие его сведения. И в то же время он не хотел ничего слышать. Он желал, чтоб она оказалась невинной. Однако вряд ли он мог приказать Гримму заткнуться.

— Что случилось с ее отцом? — спросил он, удивляясь, насколько резко прозвучал вопрос.

Должно быть, его тон напугал Гримма.

— Ну, может, это и не ее вина, — поспешил поправиться он. — Все случившееся было так ужасно, и хорошо, что это сумели замять.

— Что сумели замять, Бога ради?!

— Смерть Уолдена. Вскоре после того, как она убежала с Билли, он покончил с собой.

— Покончил с собой? Из-за того, что она убежала?

— Так говорили. Во всяком случае, некоторые так думали.

— Как он это сделал?

— Застрелился из винтовки. Жуткое было зрелище.

— Могу себе представить, — сказал Букер. В действительности он не мог и не хотел. Он был городским мальчиком и об огнестрельном оружии не знал ничего, кроме того, что смертельно его боится.

Гримма тема явно воодушевила Об оружии по крайней мере, он говорил со знанием дела.

— Прямо в грудь. Вы не поверите, что может натворить винтовка двенадцатого калибра с близкого расстояния. В наши дни приходится слышать, что люди для самозащиты покупают ручные автоматы, штурмовые или бронебойные винтовки и тому подобное, но уверяю вас, когда доходит до дела, ничего не бывает лучше, чем старая добрая винтовка двенадцатого калибра. С шести футов сносит человеку голову… или пробивает в груди дырку с суповую тарелку.

— Разумеется, — сказал Букер, решительно закрывая тему, от которой ему было не по себе. — Однако всякий бы счел, что именно так он и должен был поступить, — добавил он, не в силах изгнать видение.

— Как?

— Выстрелил себе в голову. Так поступает большинство самоубийц, когда они пользуются винтовкой. Ведь, конечно, выстрелить себе в грудь из винтовки нелегко?

Гримм задумался.

— Верно, — согласился он. — Полагаю, нужно удерживать дуло против груди правой рукой, а левую вытянуть — вот так. — Он продемонстрировал. — Конечно, когда люди решаются на самоубийство, невозможно предсказать, как они поступят. У меня был клиент, который встал на верх силосной башни, открыл скат и утопил себя в собственной кукурузе. У нас здесь долгие зимы, и некоторые люди этого не выдерживают. Уолдену, знаете, следовало бы подумать о дочери. Избавить ее от этого зрелища.

— Избавить? Вы имеете в виду — она обнаружила тело?

Гримм тяжело вздохнул.

— Не совсем. Он сделал это в ее присутствии.

Букер почувствовал, как у него свело желудок.

— Она была с ним, когда он застрелился? Она видела это?

— Угу. Вот с такого расстояния, так же близко, как я и вы.

Букер закрыл глаза и попытался вообразить эту сцену. И не мог — точнее, не мог вынести. Он испытал ошеломляющую горечь и внезапно понял нежелание Алексы говорить о своем детстве. И ее силу — много ли молодых женщин сумело бы пройти сквозь такое и выстоять? Большинство девушек сошли бы с ума или сломались, но она уехала в Нью-Йорк и начала новую жизнь. На миг его захлестнули сочувствие и восхищение, затем он напомнил себе, что приехал сюда не за этим.

— Для юной девушки это ужасно, — сказал он, — ей должно было быть тогда — сколько? — шестнадцать, семнадцать?

— Примерно.

Профессиональный инстинкт Букера против воли напомнил о себе. Юриспруденция, как ничто другое, учит, что люди редко говорят правду. Во всяком случае, полную правду. Даже клиенты, чьи интересы ты защищаешь, лгут тебе, скрывают то, что по их мнению, вам не надо знать. Обходят события, которые могут дурно выглядеть.

— Поскольку это было так ужасно, — спросил он, — почему ей не сочувствовали? Почему люди обвиняли ее? Отец, дошедший до последнего предела, застрелился на глазах собственной дочери, Господи помилуй!

Гримм замялся.

— Ну, из-за того, что она убежала с Билли… и зная, как отец к ней относился… люди просто сложили два и два. Они решили, что это вероятно, ее вина.

— Ее вина? Она была ребенком. Не представляю, как это может быть, а вы? — Даже на собственный слух Букера, он заговорил как адвокат, подвергающий перекрестному допросу свидетеля обвинения.

Гримм неловко заморгал, не понимая, какую роль ему предоставлено играть.

— Ну, не знаю, что и подумать, — осторожно сказал он. — Однако, если вы спрашиваете, я считаю, что люди обычно слишком торопятся с осуждением. Особенно когда дело касается красивой молодой девушки. Конечно, мой папа к ним не относился. Он твердо придерживался мнения, что она не виновата. Он был очень дружен с шерифом Карлом Эмером, старым шерифом, он уже умер — и Карл сказал ему, что это самый печальный случай, с которым он сталкивался — гораздо печальнее, чем люди думают.

— Почему? То, что вы рассказали, и без того звучит достаточно печально.

— Не знаю. Папа не распространялся об этом. — Гримму, похоже, не терпелось сменить тему. — Кстати, если вы хотите повидать Билли Цубера, мы можем перехватить его прямо сейчас, — он поглядел на часы.

Гримм заплатил по счету, дал чаевые, показавшиеся Букеру позорно малыми, и, извинившись, вышел в туалет. Когда он вернулся, щеки его пылали, и все поведение стало более развязным. Букер мог бы поклясться, что в кармане пальто Гримма есть фляжка или полупинтовая бутылка водки, и в тот миг, когда они вышли наружу, он едва удержался от того, чтоб попросить Гримма дать к ней приложиться. Сильно мело, и Букер вынужден был из-за ветра придерживать шляпу рукой.

— Похоже, у нас установилась плохая погода, — удовлетворенно сказал Гримм, словно погода была неким аттракционом, придуманным специально для удовольствия Букера.

— А как Цубер относится к Алексе Уолден? — спросил Букер, протискиваясь на переднее сиденье машины Гримма. К его удивлению, это оказался новенький «мерседес». Непонятно было, на какие средства Гримм умудрился его приобрести.

— Билли — парень, который худого слова ни о ком не скажет, но он испытывает смешанные чувства к Лиз… Алексе. Я хочу сказать, здесь он был звездой. Люди считали, что перед ним — целый мир, а потом он сбежал с ней, и после этого все у него рухнуло. Это не ее вина, но мне кажется, что Билл так не считает. Понимаете? Он все еще здесь, работает в конторе отца, а она уехала в Нью-Йорк и стала богатой и знаменитой.

— Знаменитой — да. Богатой — это мы еще посмотрим. — Кожаные сиденья машины были все в собачьей шерсти. Букер попытался вспомнить, взял ли он с собой платяную щетку. На заднем сиденье было несколько коробок с винтовочными патронами, собачий поводок, и картонный ящик с заляпанными грязью сапогами. Ясно, что когда речь шла об оружии, Гримм знал, о чем говорил. — А что думала ее семья? — спросил он.

— Я не был на похоронах — папа, конечно, был, — но после приходил принести им соболезнования. Господи, напряженность в гостиной была такая, что ее можно было резать ножом! Братья смотрели на нее так, словно предпочли бы похоронить ее, а ее бабушка, старая миссис Уолден, она тогда была еще жива, вовсе на нее не смотрела.

— Для девушки это должно было быть очень болезненным.

— Наверное. Она ни разу не проронила ни слезинки. Знаете, люди относились бы к ней гораздо лучше, если бы она плакала.

Букер вспомнил Алексу Уолден на похоронах Артура Баннермэна, Там она тоже не плакала. Не плакала она и, если верить де Витту, когда стояла над телом Баннермэна у себя в квартире. Элинор Баннермэн, напомнил он себе, тоже никогда не плакала. Его осенило, что между этими двумя женщинами могло быть нечто общее.

— Возможно, у нее были свои причины. На похоронах Баннермэна у меня создалось впечатление, будто она слишком горда, чтобы плакать.

— Или слишком упряма? Она вся в отца. И всегда была. Как бы то ни было, она не выказала достаточно скорби, чтобы удовлетворить окружающих. Во всяком случае, она дотерпела до окончания школы, а потом уехала.

— Чтобы стать моделью?

— Не знаю. Наверное, большинство хорошеньких девушек из маленьких городов хотят стать моделями или актрисами. Они листают журналы, смотрят телевизор и думают: «Я тоже так могу», верно? Зачем растрачивать красоту на это, — он махнул рукой в перчатке, указывая на невзрачные дома Ла Гранжа.

— Итак, она уехала в Нью-Йорк?

— Кажется, сперва в Чикаго. Попыталась устроиться там на секретарскую работу, потом перебралась в Нью-Йорк. Во всяком случае, так я слышал. Мы на месте.

Контора «Уильям Цубер и сын» на Мэйн-стрит, как почти все дома в Ла Гранже, была одноэтажным зданием, с окнами из стеклопластика, сквозь которые можно было разглядеть двух девиц, медленно и с недовольными лицами шлепавших на машинках.

— Билли на месте? — бодро спросил Гримм, хлопая дверью и впуская внутрь порыв снега.

Одна из девиц встала и, виляя бедрами, направилась к закрытой двери — новая доморощенная кандидатка для центрального разворота «Пентхауза» или по крайней мере для задней обложки, подумал Букер. Против одной стены стоял стеллаж со спортивными трофеями Билли Цубера. Другая стена была увешана дипломами и сертификатами в рамках, отдающими дань общественной деятельности Цубера-старшего, масштабы которой достигали героического размаха. Масоны, Рыцари Колумбуса, Ротари-клуб, Благосклонный орден покровительства лосей, бойскауты и ассоциация шерифов штата Иллинойс год за годом аттестовали в пластике, бронзе и латуни с гравировкой присущие Уильяму Цуберу-старшему дружелюбие, великодушие и идеализм. Среди дипломов находились фотографии толстого очкастого мужчины, расплывшегося в широкой улыбке и пожимавшего руки местным чиновникам. Некоторые из них были шерифами и начальниками полиции. Букера осенило, что отцу Билли не составило бы труда убедить полицейских штата Айова вернуть своего сына.

— Привет, Барт! — Билли Цубер, появившийся в дверях, казался великаном. Его плечи едва вмещались в дверной проем, а голова задевала косяк. Но, каким бы крупным он ни был, впечатления силача он никак не производил. Отчасти потому, что мускулы его одрябли и превратились в жир еще до наступления среднего возраста, но больше потому, что в лице его было нечто детское, как будто его черты еще не обрели печати взрослости, и никогда не обретут. Тонкие, песочного цвета волосы словно прилизала корова, а улыбка все еще оставалась улыбкой самого популярного мальчика в школе. Нечто в его чертах напоминало о былой задорной привлекательности, но все это грозило вскоре раствориться в бессмысленной, вялой ухмылке профессионального торговца. Представить Алексу в объятиях Билли Цубера было невозможно, подумал Букер, и удивился, осознав, насколько сильно это его задевает.

Гримм представил их. Кабинет Цубера, где тот сразу же перебрался за стол, чтобы предоставить им место, был маленьким и унылым — комната человека, который, в основном, занимается телефонными переговорами. Здесь было только одно кресло для посетителей. Букер сел в него, водрузив портфель на колени.

— Речь пойдет скорее о любезности, чем о бизнесе, мистер Цубер.

— Билли.

— Билли. Я провожу кое-какие расследования в пользу клиента.

— Из Нью-Йорка?

Букер кивнул. Билли задумался.

— В Нью-Йорке я знаю только одного человека.

— Александру Уолден?

— Я все еще думаю о ней как о Лиз. Она в беде? — Это прозвучало так, словно он не удивился бы, услышав подтверждение.

— Не обязательно.

— Что, черт побери, это значит? — Цубер стал менее любезен, в его глазах появился агрессивный блеск, напоминающий, что некогда он был футболистом.

— Вы знаете, что она была… — Букер подыскивал подходящее слово, — довольно близка с покойным Артуром Баннермэном.

— Мы здесь получаем газеты, — ровно сказал Цубер. — И смотрим по ящику новости, верите вы или нет. Лиз мы видим каждый вечер. Сью-Эллен уже неделю больше ни о чем ином не говорит. Чуть с ума меня не свела.

— И что вы думаете?

— Думаю, что Лиз очень хорошо выглядит, — с осторожностью ответил Цубер. — Лучше, чем когда-либо, сказать по правде.

Букеру показалось, что он услышал ноту сожаления в голосе Цубера. Жалеет ли он о том, как повернулись события? Мечтает ли Цубер порой о Лиз Уолден, когда лежит в постели с женой или смотрит футбол по телевизору? На его столе была фотография женщины, пухлой, вскормленной кукурузой матроны с короткими светлыми волосами, по которой ясно было видно, что она на пути к тому, чтобы разжиреть, и, честно говоря, почти преодолела этот рубеж. Она широко улыбалась, но была в ее глазах некая печаль, намек на упущенные возможности, такие же, как у Билли. Совершила ли она ошибку, с ходу окрутив его? Или она просто знала, что он совершил ошибку, что она была просто утешительным призом за девушку, которую он по-настоящему желал? Почему, думал Букер, женщина, которую мы теряем, или которой не можем обладать, всегда тревожит наши сны?

Он сам многие годы испытывал то же из-за Сеси, когда она разорвала помолвку и уехала в Африку. Он вовсе не вел монашескую жизнь — и с чего бы это, в конце концов? — но всегда, просыпаясь по утрам, он надеялся увидеть на подушке рядом с собой лицо Сеси, а не той девушки, с которой он был. Теперь он с чувством вины сознавал, что место Сеси в его мечтах стала занимать Алекса. Поздно вечером, когда он принимал пару таблеток снотворного, определял распорядок встреч на завтрашний день, и укладывал рядом с будильником ручку и блокнот, в те несколько смутных мгновений, прежде чем таблетки оказывали действие, на подушке ему рисовалось лицо Алексы, там, где прежде он представлял себе Сеси. Он словно наяву видел ее светло-серые глаза, смотрящие на него с удивительной пристальностью, которая так сильно потрясла его на похоронах Баннермэна, и которая, возможно, была лишь игрой света и тени.

Букер вновь заставил себя сосредоточиться и услышал, как Цубер со смешком признает:

— Она, конечно, сделала себе имя. Что ж, она всегда верила, что так и будет.

— Даже когда она была подростком? Когда вы сбежали вдвоем?

Цубер встряхнул головой.

— Черт! — воскликнул он и улыбнулся. — Она вам рассказала? Это было очень давно. — Он на миг закрыл глаза, все еще улыбаясь каким-то воспоминаниям. Открыв их снова, он взглянул на фотографию жены, с удивлением, как показалось Букеру, словно никогда раньше не видел ее на своем столе, или не знал, кто это такая. Глубоко вздохнул. — Знаете, это была ее идея. Она с ума меня сводила, расписывая, как мы уедем в Калифорнию и всяческие чудеса, которые там начнутся. Господи, я уж не упомню, что она говорила. Я должен был найти работу тренера на каком-нибудь курорте, она бы устроилась фотомоделью… Она все время твердила об этом. Вы знаете, как это бывает — я начал верить в это сам, пока мы взаправду не оказались в дороге. Скажите, что теперь будет с Лиззи?

— В завещании покойного мистера Баннермэна есть некоторая путаница. Моя работа состоит в том, чтоб ее разрешить.

— Правда? И что старый Баннермэн ей оставил? — с удивлением спросил Билли.

Букер вздохнул.

— Если она победит, — сказал он, — все.

Цубер моргнул.

— Это сколько?

— Это трудно сказать. Точно никто не знает. Многое зависит от оценки имущества. Реальная сумма где-то между тремя четвертями миллиарда и миллиардом, но, может быть, и больше.

Последовало долгое молчание. Затем Билли расхохотался.

— Господи! — сказал он, переводя дыхание. — Мне следовало оставаться женатым на ней!

Букер открыл портфель и достал блокнот. Пора было разгребать грязь, чего ему крайне не хотелось. — Расскажите мне об этом.

Букер вытянулся на постели, уже поняв, что для него она слишком мягкая, чтоб заснуть, и что ему придется проворочаться всю ночь и к утру вкусить все прелести ломоты в спине.

Комната была тесная и неуютная, из тех, куда водители-дальнобойщики заваливаются, чтобы перехватить пять-шесть часов сна, когда достигают того уровня усталости, что не могут больше вынести ни минуты — хотя, судя по звукам, доносившимся из-за соседней двери, мотель также служил приютом парочкам, которым некуда было больше пойти.

Он старался не прислушиваться к стонам, оханьям и пыхтению за стеной, однако журнал «Нью-Йорк», предусмотрительно прихваченный с собой, не мог удержать его внимания. Снаружи завывал ветер, нанося еще больше снега. Стейк, который он съел за обедом, остался в желудке непереваренным комом.

Большинство жителей Нью-Йорка верят, что если приехать в глубинку, то найдешь там хорошую, старомодную, настоящую кухню, что ты не узнаешь настоящего вкуса мяса, пока не попробуешь его в «краю кукурузы», на его родине. Эти люди глубоко ошибаются, решил Букер.

Он сдержал дыхание, пока парочка за стеной устремилась к шумному финалу, но явно не сумела его достичь. Он гадал, в таком ли мотеле Билли Цубер и Лиз Уолден провели свою брачную ночь и раздавалось ли эхо их занятий любовью сквозь тонкие стены в те несколько часов, до того, как прибыла полиция, чтобы отвезти их домой? Он надеялся, что кровать была побольше, учитывая размеры Билли.

Букер раскрыл портфель и просмотрел свои заметки, просмотрел, что рассказал ему Цубер, и что ему удалось выудить из Гримма, когда они вернулись к нему в офис. Рядом с фамилией Цубера он поставил большой вопросительный знак. Билли казался довольно милым парнем, не слишком умным, явно ни на что не способным, кроме как поднять на несколько пунктов национальный показатель рождаемости.

Он вынул из кармана диктофон, проверил его, снова лег и нажал на клавишу «запись». У него было довольно четкое представление о том, что случилось — нет доказательств, конечно, пока нет, но лучшим доказательством ему служил собственный инстинкт и прирожденная способность читать между строк.

— Если моя догадка верна, — сказал он, — у отца Гримма поехала крыша. Старик перенес пару инсультов, скрыл это от всех, притворяясь, что он в добром здравии, в то время, как сам выживал из ума. Он впал в маразм, или приближался к нему, но был хитер и решил продолжать практику. Так, похоже, думает Барт Гримм, хотя и не говорит прямо. И, конечно, при той юридической практике, что была у старика, он мог ее продолжать. Почему бы нет? Он не вел судебных процессов. В маленьком городе юрист может пребывать в маразме годами, прежде, чем кто-либо это заметит. Вы же не узнаете, что завещание или акт плохо составлены, пока кто-нибудь не умрет, или вы не решите продать имущество. А старик, должно быть, умел производить впечатление — этакая среднезападная версия Джона Хаусмана или профессора Кингсфилда, от галстука-бабочки до острого языка. Из тех, что не выносят дураков. Вероятно, он устраивал клиентам чертовски хорошее шоу, и они на него покупались. Все оказывали Элфриду Б. Гримму полное доверие, а почему нет? Правда же в том, что он был усталый, больной старик, сохранивший только половину нервных клеток, и то вряд ли.

Он сделал паузу, собирая заметки и удивляясь, какого черта он наговорил все это на ленту.

— Работу свою он исполнять не мог, — продолжал Букер. — Это очевидно. Он был в состоянии достаточно собраться для встречи с клиентом, но после уже не мог вспомнить, о чем они говорили, и даже не догадывался просмотреть собственные записи. Не будем судить строго. Он мог верить, что заботился о том, чтоб все было в порядке, но это не так. Конечно, все это не основано на фактах. Факты, если они существуют, собраны в какой-нибудь папке в штате Айова, разве что таинственный посетитель из Нью-Йорка и туда добрался. Там что-то есть — или было: свидетельство о браке и, вероятно, какой-то документ о разводе или аннулировании брака, если Гримм-старший действительно потрудился его составить. Если же нет, брак все равно вряд ли законен. Цубер выражался довольно туманно, но они с Алексой должны были как-то скрыть свой возраст. Конечно, школьники довольно часто добывают фальшивые удостоверения личности, чтоб иметь возможность покупать пиво и так далее. Вряд ли Алекса была способна на это, но Билли — вполне возможно. И он мог добыть такое же для нее. Кто знает?

В любом случае, вероятно, их брак юридически неправомочен. У Билли должно было хватить ума догадаться, что она не ляжет с ним в постель, пока они не пройдут через какую-то брачную церемонию, а может, на этом настояла она. Что до Гримма, то он, возможно, решил, что нет смысла развязывать узелок, если он даже не был завязан. Бог знает, что бы теперь решил суд. В конце концов, есть Цубер, который снова женился по истинной вере, хотя и не по здравому рассуждению, и завел шестерых детей, которые могут оказаться незаконными. Я не считаю его человеком, способным пойти на это при малейшем опасении, что он совершает двоеженство. А Алекса? Вышла бы она замуж за Артура Баннермэна, если бы знала или подозревала, что ее прежний брак все еще законен? — Он помолчал, представляя ее себе. — Да, она могла, — решил он. — Баннермэн, когда чего-нибудь хотел, отличался необыкновенным напором. Если бы она представила возражения, он бы отбросил их прочь, перешагнул через них — а может быть, в тот момент казалось неуместным вспоминать Билли и бегство.

Почему я ищу для нее оправданий? — спросил он себя.

Из соседней комнаты раздался дикий визг, слившийся с громыханием снегоочистителя. На миг Букер потерял нить размышлений, восхищаясь этим героическим сексуальным представлением. Это что, свидетельство преждевременной эякуляции? — мрачно удивился он. Возраст сказывается? Похоже, в будущем ему придется столкнуться с проблемами, вынуждающими жену говорить ему что-то вроде «Все в порядке, не беспокойся» или «Это с каждым случается, честно, ты, возможно, просто устал». Интересно, сказал бы кто-нибудь из них такое Роберту.

Мысль о Роберте заставила его снова взяться за диктофон. Все лучше, чем лежать, прислушиваясь к тому, что могло сойти за звуковой ряд к порнографическому фильму.

— Отец, — быстро проговорил он. — Что ж, Билли пролил мало света на эту фигуру. Разве что сказал, что не любил Уолдена. Это интересно, потому что все другие отзываются о нем хорошо, хотя и с осторожностью. Представление Билли о нем несколько мрачнее. Ветхозаветный пророк в рабочем комбинезоне, едва держащий в узде свои громы и молнии. Билли явно навидался их в тех редких случаях, когда оказывался рядом с домом Уолденов. Он сказал, что ее отец хватался за винтовку, чтобы застрелить его, а ведь он не делал ничего, кроме того, что водил Алексу в кино. Итак, можно сказать, что Уолден был излишне заботлив, и, возможно, несколько ревнив.

О самоубийстве Билли знает не так уж много. По странному совпадению первым представителем власти, оказавшимся на месте происшествия, был нынешний шериф, парень по фамилии Пласс. Очевидно, когда прибыл старый шериф — Эмер? — у них с Плассом был большой спор по поводу случившегося. Билли слышал — здесь мы вступили в область слухов, — что Эмер велел Плассу заткнуться и делать, что ему сказано, или распрощаться со своим значком. Шериф Эмер, отец Билли и Уолден были приятелями — возможно, это неверный термин — поэтому я могу себе представить, что шериф хотел по возможности защитить семью Уолденов — но от чего? Отец убивает себя на глазах дочери! Что может быть хуже этого? Весь город, казалось, непременно узнает, что случилось, и что здесь было скрывать? Мне нужно поговорить с матерью Алексы. И, вероятно, с Плассом. Господи, еще один день в этой дыре!

Он выключил диктофон и лег. Посмотрел на телефон. Он знал, что обязан позвонить Роберту, но не хотел. Слишком поздно, сказал он себе, в Нью-Йорке сейчас половина второго ночи. Но это было не извинение — Роберта бы не побеспокоило, будь сейчас четыре или пять. Затем он напомнил себе, что нет смысла звонить, пока на руках у него не будет неопровержимых фактов. Роберт удовлетворился бы слухами, если б не мог получить фактов.

«Всегда оперируй фактами», — учили его. Что же, некоторые у него есть, а о большинстве он мог догадаться, но постепенно до Букера стало доходить: проблема в том, что в действительности он не хотел узнавать факты.

У него не было желания видеть поражение Роберта, ибо здравый смысл и инстинктивное уважение к порядку и традициям подсказывали ему, что Роберт должен получить свое наследство, так же, как его отец и дед — но он также не желал унижения или поражения Алексы.

Он выключил свет и попытался уснуть. Затем вздохнул, взял диктофон и стер запись.

Ему сразу стало лучше, и он заснул как младенец.

Утром, после поездки в Кайаву, Алекса проснувшись обнаружила, что газетчики стали лагерем вокруг квартиры Саймона, как он и предупреждал. Она увидела, что он прилагает все усилия, дабы сохранять хорошую мину, но это нисколько не облегчало ситуацию, и к вечеру с Саймона уже было довольно.

— Оставаться здесь больше не имеет смысла с твоей точки зрения, — терпеливо сказал он. — Конечно, ты в силах это понять?

— Я не могу показаться рядом со своей собственной квартирой. Ты не хочешь, чтоб я жила в твоей. А теперь ты даже не хочешь, чтоб я приходила на работу. Все, что я могу понять — меня выбрасывают за борт.

— Будь благоразумна. В данный момент ты на первом месте по рейтингу горячих новостей по всей стране. Меня не столько беспокоит лично, что репортеры толпятся возле моего дома или окружают мой офис с микрофонами и камерами, но это убивает мой бизнес. Господи, ты не хуже меня знаешь, что люди, с которыми я веду дела, не хотят, чтобы рядом с ними крутились газетчики. Кстати, я и сам этого не хочу. Не представляю, что какой-нибудь репортер может натворить с историей Саймона Вольфа.

— Знаю.

— Конечно, знаешь. Ты становишься фигурой, за которой постоянно будут следить. И не только репортеры.

Она была слишком расстроена, чтобы спорить. Саймону на каждом углу мерещились частные детективы, но она отказывалась верить, что Баннермэны могут опуститься до подобных методов. Зайдя к себе на квартиру, чтобы взять кое-что из одежды, она все равно что попала в облаву. Она отказалась подтвердить или опровергнуть утверждения о своем браке с Артуром Баннермэном, но не прошло и двадцати четырех часов, как изображение ее брачного свидетельства появилось во всех газетах, в сопровождении ее собственных фотографий тех времен, когда она позировала для рекламы нижнего белья. Даже судья, поженивший их, раздавал интервью, воспользовавшись возможностью разразиться длинной витиеватой тирадой об опасности браков «между маем и декабрем» и дал нелестную характеристику психическому состоянию Баннермэна («Я бы не сказал, что он был в полном маразме, иначе я бы не совершил церемонию, но он явно был слепо увлечен»). Семья Баннермэнов ограничилась сдержанным и полным достоинства заявлением, осуждающем шумиху, выразив аристократическое сомнение в законности «так называемого брака Артура Баннермэна».

— Послушай, — сказал Саймон, добавив жест, обозначающий, что он всего лишь беспомощная жертва обстоятельств, — если ты не хочешь поискать себе другое прибежище, оставайся, а я уеду на неделю или две. Если мы будем жить в одной квартире, люди могут сделать неправильные выводы. Твой собственный адвокат предупреждал тебя об этом.

— Знаю. — Стерн звонил день и ночь и давал советы, с ее точки зрения бесполезные или обидные. Она должна была выехать из квартиры Саймона, избегать своей, носить полутраур и не отвечать на звонки от семьи Баннермэнов.

— Я могу сохранить тебе жалованье, — беспомощно пообещал Саймон. — Не то, чтоб это было важно…

— Это очень важно, — резко сказала она. — Деньги, которые оставил мне Артур, и твое жалованье не покроют моих судебных издержек даже в начале, и даже, если я одержу победу, то процесс займет годы. Тем временем я плачу за квартиру, которой не пользуюсь. Какое там! Стерн предложил, чтобы я переехала в один из наиболее «уединенных отелей», как он изящно выразился, — «Карлайл» или может быть «Уиндем». Но я не могу позволить себе жить в гостиницах и ненавижу их. В любом случае, в тот же миг, как я зарегистрируюсь, кто-нибудь не замедлит сообщить мое имя прессе.

— Да Бога ради, зарегистрируйся под вымышленным именем. Это просто и делается каждый день. Я могу снять номер для тебя.

— Благодарю покорно! Боже мой, Саймон, еще пару недель назад никто даже не слышал обо мне, а сейчас я в магазин не могу заглянуть, чтоб кто-нибудь меня не узнал. Я начинаю понимать, как себя чувствует Джекки Онассис.

— Подозреваю, что в глубине души она этим наслаждается.

— А я нет.

— Ты знаешь, что можешь сразу покончить с этим.

Она мрачно уставилась в окно.

— И что тогда? Что я скажу? «О’кей, мы не были женаты, это была просто шутка»? Так вот, Саймон, мы были женаты, что бы сейчас не утверждалось. Я не могу просто скрыться, как будто ничего не случилось.

— Может, и могла бы, но не сделала. Если тебе нужен мой совет — уезжай куда-нибудь, заляг на дно, предоставь все Стерну и подожди, пока пыль уляжется.

— Саймон, я не собираюсь убегать. Это ты мне советовал, помнишь? Это выглядело бы как признание, будто я в чем-то виновата. А я не виновата.

— Как тебе угодно. — Он пожал плечами с видом человека, сделавшего все, от него зависевшее, и которому не в чем себя винить. Встал и налил себе стакан вина. Он был только что из-под душа, в халате, с еще не уложенными волосами.

Одно из обстоятельств, затруднявшее его жизнь в этой квартире, было то, что они прежде были любовниками. Вряд ли она могла запретить Саймону сидеть полуголым в собственной комнате или заходить в ванную, когда она принимала душ, чтобы позвать ее к телефону. В конце концов, это была его квартира, и они видели друг друга обнаженными столько раз, что любая стыдливость была бы неуместна.

Однако из-за этих случайных мгновений интимности ей было неловко. Она чувствовала, что Саймон ими наслаждается, порой даже провоцирует их, она же находила их утомительными — еще одной мелкой каплей раздражения в море настоящих проблем, и не знала, как положить этому конец, не устраивая сцен, а сцена с Саймоном была последним, в чем она сейчас нуждалась.

Он плюхнулся на диван и спокойно развалился там, даже не потрудившись поплотнее запахнуть халат.

Он что, действительно ожидает, что я буду с ним спать? — подумала Алекса. Но она достаточно знала Саймона, чтобы догадаться, что на уме у него больше, чем секс. Если он решил, что существует весомый шанс на ее победу, тогда, возможно, было бы удачной идеей возобновить их прерванную связь.

В конце концов, она не просто вдова, она потенциально богатая вдова — фактически, если она победит, самая богатая вдова в мире, если не считать какой-нибудь неизвестной ей махарани. Даже менее расчетливый человек, чем Саймон, крепко подумал бы, какие это в один прекрасный день может предоставить возможности.

Она сразу возненавидела себя за подобную подозрительность. И впервые до нее дошло, что ценой великого богатства, возможно, станет вечная подозрительность, что ее чувства к Саймону, без сомнения, очень сходны, хотя и в меньшей степени, с чувствами, которые семейство Баннермэнов испытывает к ней — или теми подозрениями, что, очевидно, годами отравляли жизнь Сесилии, даже когда это касалось бедного Букера.

Одно, во всяком случае, было очевидно — она должна выехать из квартиры Саймона. Помимо того, какое впечатление это может производить на окружающих, напряжение постепенно становится невыносимым. Не говоря уже о том, чтоб остаться ей, а Саймону уехать. Рано или поздно он бы потребовал платы за свое жертвоприношение, а она уже и так перед ним в долгу гораздо большем, чтоб чувствовать себя удобно.

— Я уеду завтра, — сказала она.

— Не обязательно так спешить, — заметил он, без всяких претензий, будто надеялся, что она останется.

— Нет, так лучше. Ты прав.

— Ты могла бы воспользоваться, знаешь ли, прибежищем Баннермэна. Ведь у тебя остался ключ.

Эта мысль никогда не приходила ей в голову. И теперь она не была уверена, что обрадовалась. В возвращении туда было нечто жуткое, с другой стороны, гораздо более жутко вернуться в свою квартиру и спать в постели, где умер Артур, в то время, как газетчики и телевидение дежурят за дверью.

— Не знаю, смогу ли я сделать это, — помедлив, сказала она.

— Не вижу, почему бы нет.

— Это не моя квартира. И я не знаю, имею ли я право…

— А кто тебя остановит? И она, вероятно, твоя, Господи помилуй! Кроме того, сто шансов против одного, что о ней никто не знает. Не прими как оскорбление, но если Баннермэн содержал в городе элегантное любовное гнездышко, он же не распространялся об этом всем вокруг? Нельсон Рокфеллер имел полдесятка городских домов, о которых никто не знал, кроме его телохранителей и управляющего.

— Артур — не Нельсон Рокфеллер.

— Конечно же, я не провожу сравнений, хотя множество людей проведут, прими это как должное. Я просто говорю, что его семья понятия не имеет об этой квартире, так же, как и газетчики. Никто не мог знать, что ты бывала там, кроме слуг, и Бог свидетель, их, должно быть, обязали держать язык за зубами.

— Там никого нет, кроме приходящей уборщицы. Она не говорит по-английски.

— То, что нужно.

— Я даже не держала там своей одежды.

— Еще лучше.

— Наверное, — с сомнением сказала она. — Однако мне все еще неловко.

Он пожал плечами.

— Если хочешь быть миссис Баннермэн, так лучше начать вести себя соответственно. Ты вышла замуж за деньги и власть — неважно, хотела ты этого или нет. Так возьми же то, что он тебе оставил, Алекса, и воспользуйся этим, или отступись прямо сейчас.

— Я не собираюсь отступать, Саймон, — сказала она с большей твердостью, чем испытывала.

— Я не отвечаю на большинство звонков, — устало сказала миссис Уолден. — Вы говорите, вас послала Лиз?

— Нет. Я сказал, что знаком с ней. — Букер испытывал определенную неловкость. Он был здесь более из любопытства, потому что Алекса интересовала его, чем из верности клиенту, и чувствовал себя незванным гостем.

— Что ж, очень мило познакомиться с одним из ее друзей.

В действительности миссис Уолден вначале была отнюдь не рада видеть Букера. Она не то чтобы встретила его на крыльце с винтовкой в руках, но ее лицо выражало неприкрытую враждебность, пока Букер, дрожа на ветру, пытался объяснить, что он не журналист, и вручал ей свою карточку.

Он не знал в точности, чего ожидать, когда выехал, следуя указаниям Гримма, на ферму Уолденов. Букер представлял себе нечто живописное, буколическое, может, слегка в примитивном стиле, но если бы ферму Уолденов перенести в графство Фейрфилд и поместить возле пруда, она смотрелась бы там вполне уместно. Дом, белый с зеленым, и с красновато-желтым крыльцом в викторианском стиле, казался большим по всем стандартам, кроме баннермэновских, и любовно ухоженным, хотя его и затмевали огромные коровники, больше напоминавшие Букеру фабричные здания, чем что-либо, связанное с фермерским хозяйством.

Миссис Уолден также не соответствовала его представлениям об образе жены фермера — или хотя бы вдовы. Она отличалась потрясающим сходством с дочерью — те же высокие скулы, светло-серые глаза и полные губы. Для своего возраста (он дал бы ей лет пятьдесят пять) она выглядела отлично, а ее фигура сделала бы честь и молодой женщине. Он воображал себе старую леди, одиноко сидящую в старомодной сельской кухне, вместо этого он встретил цветущую матрону в модном свитере и юбке в складку, со свежим макияжем, с прической, где седые пряди тщательно прикрывались белокурыми, а ее кухня содержала все возможные современные агрегаты.

— Журналисты были просто ужасны, — сказала она. — К счастью, снегопад их прогнал.

— Судя по газетам, которые я читал, вы не многое им сказали.

— Я не сказала им ничего, мистер Букер. Что им не скажешь, они все равно исказят.

Он отметил обстоятельство, что миссис Уолден, кажется, лучше знает, как обращаться с прессой, чем большинство Баннермэнов, страдавших от иллюзий, что если достаточно терпеливо повторять свою версию событий, то добьешься желаемого.

— Это, должно быть, была пытка.

— Зато, должна сказать, хоть какое-то разнообразие. Первую пару дней все здесь походило на парковочную стоянку на ярмарках штата. Коровы, наверное, были в восторге от развлечения — надой резко повысился.

— Вы все еще содержите ферму?

— Коровы здесь не для декорации, мистер Букер, — резко сказала она, глянув в кухонное окно. — Но я не занимаюсь ими сама. Я сдаю в аренду коровники и пастбища. Мой покойный муж всегда утверждал, что это — мужская работа, и я с ним совершенно согласна. Кроме того, при нынешних ценах на молоко, это, скорее, работа для дураков. Если бы кто-нибудь из мальчиков захотел вернуться, я бы все предоставила им, но они предпочитают работу при белых воротничках и галстуках, считают, что достаточно повозились в навозе в детстве. Не могу сказать, чтоб я их осуждала. Я сама никогда не хотела жить на ферме, хотя и родилась на ней — но потом появился Том, и вот я здесь. А я была, знаете ли, такой же, как Элизабет — просто знала, что уеду в Лос-Анджелес или Нью-Йорк. Я не собиралась до конца жизни вставать в три часа утра, выйдя замуж за человека, который больше беспокоится о своем молочном стаде, чем о жене. И что же, мистер Букер? «Пути Господни неисповедимы и чудны дела Его», не правда ли? Боюсь, Элизабет пошла в меня. Когда она была совсем маленькой, я смотрела на нее и говорила себе: «Бьюсь об заклад, она собирается уехать, как только вырастет». Мне казалось, что я вижу это по ее глазам.

— И вы не возражали? — спросил Букер, когда она остановилась, чтобы перевести дыхание.

— Возражала? Боже милосердный, нет.

Букер отхлебнул кофе. Он ожидал, что миссис Уолден будет напугана, возможно, даже сломлена внезапным взрывом шумихи вокруг дочери рикошетом павшей на нее, но она отнюдь не казалась потрясенной, тем более шокированной. Машина во дворе ничуть не напоминала ржавую развалину или старый пикап с прицепом, как предполагал Букер, — это был новенький вишневый «крайслер-нью-йоркер». Когда он проходил через гостиную, то заметил красивую старинную мебель, буфет, полный фарфора, телевизор новейшей модели на полке прекрасного деревянного серванта, последние бестселлеры, высылаемые «Литературной гильдией» и клубом «Книга месяца», лежащими на кофейном столике вместе с такими изданиями, как «Ридерс дайджест», «Тайм» и «Домашний дамский журнал», рядом со стеклянной вазочкой в форме листьев, наполненной сластями и орехами, словно в любую минуту ожидались гости.

— Вы говорили с ней с тех пор, как это случилось, миссис Уолден?

— Конечно. — Она пристально посмотрела на него. — С ней все в порядке? Или у нее какие-то неприятности?

— И да и нет. Я собираюсь быть с вами честен.

Миссис Уолден налила себе кофе и села напротив Букера за большой, выскобленный сосновый стол.

— Это значит, мистер Букер, что до сих пор вы не были честны?

Он почувствовал, что краснеет. Миссис Уолден применила хороший судебный прием — глянула прямо в глаза, когда задавала вопрос. Ее глаза были того же цвета, что у дочери, и ему от этого становилось еще неуютнее.

— Я представляю семью Баннермэнов, — сказал он.

— Похоже, от этого вы не слишком счастливы, мистер Букер. Надеюсь, вы сообщите мне, что у вас на уме.

— Миссис Уолден, Алекса рассказала вам о завещании?

Она нетерпеливо кивнула, словно этот предмет ее вовсе не интересовал.

— Если оно законно, она будет очень, очень богата.

— Никак не привыкну, что ее называют Алексой, — с некоторым раздражением сказала миссис Уолден. — Или Александрой. — Она сделала паузу. — Наверное, это я виновата. Я всегда говорила ей, даже в детстве: «Уезжай, и добейся чего-нибудь». Ну, так она и добилась, верно?

— Полагаю, можно сказать и так. — Он помолчал. — Миссис Уолден, есть некоторые проблемы относительно законности завещания Артура Баннермэна. Как вы можете представить, семья не слишком довольна.

Похоже, он наступил на любимую мозоль.

— Ну и что из этого, в конце концов? Мы, может быть, не так богаты, как Баннермэны, но с гордостью оглядываемся назад. Семья моего отца, Брандо, первоначально жила в Пенсильвании, возле Уилкс-Бэрра. Мой пра-пра-прадед был гессенским солдатом, который дезертировал и присоединился к революционной армии. Предки моего мужа приехали из Швейцарии сразу после Гражданской войны, и практически основали молочную индустрию в этих краях. И все они вели честную жизнь, что вряд ли можно сказать о Баннермэнах.

Букер постарался прервать этот поток генеалогии. Несмотря на отношение миссис Уолден к Баннермэнам, они бы с Элинор Баннермэн прекрасно нашли бы общий язык, если бы встретились.

— Вы меня неверно поняли. Дело не в том, будто Баннермэны считают, что Алекса для них недостаточно хороша — точнее, некоторые из них полагают, будто никто не может быть достаточно хорош для Баннермэнов. Проблема в том, что она заявляет, будто Артур Баннермэн по завещанию передал ей контроль над Трестом… над состоянием.

Миссис Уолден проскочила мимо его замечания как бронепоезд на всех парах.

— А они не задумываются, как я себя чувствую? Пресса изображает мою дочь содержанкой, если не хуже. Я ничего не имею против Баннермэнов, заметьте себе, кроме того, что они слишком богаты, чтобы быть счастливыми, как я слышала, но, как вы думаете, каково мне узнавать о зяте, который старше меня? Я, конечно, не на такое надеялась, позвольте вас заверить! Я считаю отвратительным, когда мужчина в подобном возрасте женится на такой девушке, как Лиз, и вдобавок умудряется догадаться умереть в ее квартире!

— Вы знали, что они женаты?

— Конечно, знала! Она мне сказала. Позвонила утром, после того, как он умер, поэтому мне не пришлось узнавать обо всем из газет. У нее, знаете ли, тоже есть чувства, хоть мы и не слишком часто разговариваем. Она взяла с меня обещание хранить это в тайне. Я решила, что это глупо, я так прямо ей и сказала. И до сих пор так считаю. А теперь обо всем этом трубят все газеты и по телевидению. Ну, во всяком случае, они узнали об этом не от меня. Я предупреждала ее — чем скорее она расскажет правду, тем ей будет лучше, но она же упрямая как мул, и никогда не обращает внимания на то, что я говорю, хотя стоило ее отцу что-нибудь сказать — а это бывало нечасто — тут уж была совсем другая история.

Букеру постепенно становилось ясно, почему Алекса Уолден редко звонит своей матери, если верить последней. Он устало подвинул кофейную чашку, чтобы отвлечь ее. Для того, чтобы вклиниться в ее речь, требовались стратегия и решительность.

— Правда, — мягко сказал он, — вот, что меня интересует. Я не говорю, что Алекса не правдива. Но она не рассказывала вам о своей связи с Артуром Баннермэном, пока он не умер у нее на квартире. И она, кажется, не рассказывала никому, что раньше была замужем.

— Замужем? Что вы имеете в виду?

— За Билли Цубером.

К облегчению Букера, на миг миссис Уолден умолкла. Наполнила его чашку и передвинула к нему.

— Это была просто детская шалость. И абсолютно ничего не значит.

— Все остальные, похоже, отнеслись к этому серьезно.

— Во всем виноват мой муж. Она бы вернулась домой через день-другой, если б он не бросил в погоню за ней всю округу. Лиз слишком себя ценила, чтоб потратить жизнь на такого тупицу, как Билли Цубер. И у нее хватило бы ума найти работу самой, задолго до того, как они бы добрались до Калифорнии.

— Но они поженились?

— Они нашли какого-то дурацкого мирового судью и Билли договорился с ним о какой-то церемонии, но назвать это браком я не могу. Не знаю, откуда у Билли взялась храбрость или энергия. С тех пор он их ни разу не выказывал. Когда мой муж узнал, что они сделали, он был в ярости. — Миссис Уолден сделала паузу, достаточно длинную, чтобы собраться с мыслями, или, по крайности, придать им другое направление. — Секс, — громко произнесла она, заставив Букера моргнуть. — Вы, наверное, думаете, что люди, которые живут на ферме, могли бы относиться к этому спокойнее. Столько неприятностей! Вам не кажется, что мужчине в возрасте мистера Баннермэна пора было уже давно с этим покончить?

— Его мать придерживается той же точки зрения. Так же, как и его дети.

— Дети, мистер Букер, никогда не понимают родителей. — В ее голосе послышалась горечь. У Букера было чувство, будто болтовня миссис Уолден — это хрупкая ширма, призванная что-то скрыть, или убедить самое себя. Что-то в ней действовало ему на нервы — нет, поправился он, нервничала она. Если прислушаться к ее болтовне — то, как внезапно она меняла темы, неожиданные слабые попытки кокетства — все служило свидетельствами подспудного страха, которые юрист не мог не распознать.

До этого он не вглядывался в миссис Уолден пристально, но теперь он видел на ее лице мелкие признаки напряжения — натянувшиеся мышцы шеи, нервную дрожь в пальцах, когда она поднимала чашку с кофе. Серые глаза, так похожие на глаза Алексы, выдавали ее. В них читался страх.

Перед чем? Если верить ей, бегство Алексы с Билли было всего лишь детской эскападой, не представляющей никакой важности — но оно кончилось смертью ее мужа при самых жутких обстоятельствах.

Где-то здесь, в опрятном, уютном доме, возможно, даже в этой комнате, Томас Уолден, стоя на расстоянии вытянутой руки от дочери, приложил к своей груди винтовку и спустил курок.

— Миссис Уолден, — тихо спросил он, — почему Лиз убежала с Билли?

Миссис Уолден хихикнула — этот звук показался Букеру исключительно неуместным, но потом он осознал, что это просто нервная реакция на его вопрос.

— Ну, девочки нередко так делают, — сказала она, хлопая ресницами. — В этом возрасте они творят много глупостей.

— Конечно. Но почему с Билли? Мне он не кажется подходящей парой для вашей дочери, даже когда она была подростком. И почему в Калифорнию? Если вдуматься, не служил ли Билли единственным подспорьем, которое она могла придумать, чтобы убежать как можно дальше от дома? Я считаю, что бегство в Калифорнию было для Алексы… простите, Элизабет гораздо важнее, чем замужество с Билли. Возможно, ей не хватало храбрости сделать это в одиночку, когда она решилась уехать. А вы хотели, чтоб она уехала, правда? Вы сами это сказали. Почему?

— Я хотела, чтоб она добилась лучшего. Чтоб не торчала в маленьком городишке, как я.

— Я не верю, чтобы это было причиной. Точнее, единственной причиной.

Лицо миссис Уолден, казалось, постарело на сто лет. Он знал, что это лишь игра воображения, но на месте привлекательной, ухоженной дамы вдруг появилась перепуганная старуха.

— Вы говорили с шерифом Плассом! Или наслушались сплетен от Барта Гримма. Ведь так? Я не желаю, чтоб вы копались в наших делах!

— Послушайте, миссис Уолден. Ваша дочь предъявляет претензии на одно из крупнейших состояний Америки. Что бы вы ни скрывали, это так или иначе всплывет. Признаюсь, я представляю семью, но мне нравится Алекса, и я не хочу причинять ей вреда. Лучше для нее, с моей точки зрения, заключить сделку. Худшее — бесконечные баталии в судах, особенно, если ей есть, что скрывать. Вам не нравится, что я задаю вопросы? Могу вас понять. Но вам понравится гораздо меньше, если начнется процесс, и здесь появится какая-нибудь судебная суперзвезда, вместе с компанией следователей, размахивающих повестками и требующих залога.

Миссис Уолден, казалось, уставилась в какую-то точку над головой и совсем его не видела. Может, она смотрит на место, где ее муж убил себя? — подумал Букер. Но он не мог напрямую коснуться этой темы — что, наверное, объясняло, почему он сам никогда не выступал в суде. Рой Грутман, или Эдвард Беннет Вильямс, или Барри Злотник спросили бы ее в лоб, и послали бы к черту ее чувства. Ему было стыдно за себя, но он должен был знать, что здесь случилось, не ради Роберта, но ради себя самого и Алексы, уверял он себя.

— Они были близки? — прошептал он. — Лиз и ее отец?

Она кивнула, закрыв глаза, словно боялась что-то увидеть.

— Слишком близки?

Она пожала плечами.

— Он не мог с этим справиться.

Не торопись, — сказал себе Букер, преисполняясь самоотвращения.

— Конечно, не мог, — мягко произнес он. — А вы не говорили с кем-нибудь, кто мог бы помочь? Не искали совета?

— Он был не из тех людей, с кем можно было поговорить о чем-то подобном.

— Поэтому она решила покончить с проблемой с помощью бегства? С Билли? А отец вернул ее назад?

— Я молилась, чтоб она достигла Калифорнии. О Билли я особо не задумывалась, но за это я молилась.

— И что случилось после того, как она вернулась, миссис Уолден?

Он задал вопрос мягко, и немедленно осознал, что это была ошибка. Рой Кон, например, выкрикнул бы его, тщательно рассчитав момент, когда из свидетеля можно выжать правду, но Букер этого сделать не сумел.

Она взглянула прямо ему в глаза. Ее голос снова был тверд.

— Мой несчастный муж покончил с собой. Как вы уже знаете. Он не понимал, что делает.

Ее силы, казалось, восстановились. На миг она потеряла контроль над собой, но не более — это было видно по ее глазам.

— Теперь вам следует уйти, мистер Букер, — сказала она вполне любезно. Встала и проводила его к двери. — Приятно было познакомиться с вами, — произнесла она с равнодушной вежливостью, обменявшись с ним рукопожатием. Затем, когда он уже шагнул на крыльцо, застегивая плащ под ветром, на мгновение задержалась в открытых дверях, — снежинки падали на ее светлые волосы, — и сказала громко и отчетливо: — Пожалуйста, не возвращайтесь.

За всю жизнь он не чувствовал себя отвратительней.

— Меня не волнует, что вы юрист. Меня не волнует, на кого вы работаете. Попробуйте только снова побеспокоить миссис Уолден, и я посажу вас, понятно?

Когда Букер вернулся в мотель, то обнаружил, что его поджидает полицейский автомобиль — его красная мигалка вспыхивала среди летящего снега. Его украшали герб, изображавший разные вариации на темы кукурузных початков, золотая надпись курсивом «Шериф графства Стивенсон» и девиз, сообщавший «Ваша безопасность — наша забота».

Безопасность Букера явно не заботила шерифа Пласса, высокого, тощего молодого человека, чьи холодные узкие глаза стрелка с Дикого Запада смотрели на Букера из-под полей безупречно чистой серой шляпы. Его коричневая форма казалась накрахмаленной — ее складки привели бы в восторг самого придирчивого сержанта морской пехоты, а бронзовая бляха блестела словно золотая. На поясе у него висел огромный револьвер, на рукоятке которого покоилась мощная ладонь. Выглядел он так, будто ничто не доставило бы ему большего наслаждения, чем вытянуть револьвер из кобуры и наделать в Букере дырок.

— И за что вы меня посадите?

— За нарушение спокойствия. Да черт его знает? Найду что-нибудь.

Букер не сомневался, что Пласс найдет. Он не был похож на служителя правосудия, который тратит время на размышления о правиле Миранды[40].

— Садитесь в машину, — сказал Пласс.

Букер посмотрел на него сверху вниз.

— И не подумаю.

Пласс вздохнул. Букер явно не был человеком, которого можно запугать.

— Мистер Букер, на улице холодно, вот и все. Вы хотели поговорить со мной? Вот и поедем.

Это казалось вполне разумным. Букер хотел поговорить с шерифом, и, разумеется, не было смысла делать это на крыльце мотеля в разгар снегопада. Он напомнил себе о habeas corpus[41] и сел в полицейскую машину, уткнувшись головой в проволочную сетку, образовывающую нечто вроде клетки для тех, кто попадал на заднее сиденье. Коленом он задел две винтовки на подставке у шоферского места. Еще одно свидетельство местной веры в эффективность винтовки, подумал он.

Все пять минут, что они ехали до здания суда, Пласс молчал. Он вежливо проводил Букера в департамент шерифа, который был чище полицейских участков в больших городах. Пол, покрытый линолеумом, был надраен, стены выкрашены в бодрые цвета, плафоны ярко горели, шкафы с документацией — совсем новые. Он налил две кружки кофе и пригласил Букера к себе в кабинет ненамного больше стенного шкафа. Каковы бы ни были награды, увлечения и родственные узы Пласса, напоказ он их не выставлял. Он положил шляпу на чистый стол прямо перед собой и взглянул на Букера.

— Вы зарываетесь, — сказал он.

— Как это понимать, черт возьми?

— Я бы попросил не сквернословить, советник. Здесь вам не Нью-Йорк. Наверное, вы имеете право рыскать здесь, за это вам и платят, но тревожить миссис Уолден — другое дело. Она вдова. Она много пережила, как вы уже знаете. Вам следовало оставить ее в покое.

— Она сама впустила меня. Я не вламывался. Я говорил ей, для чего приехал.

— Бьюсь об заклад! Барт Гримм говорил, что вы представляете семью Баннермэнов?

Букер кивнул.

На Пласса это не произвело впечатления. У него вообще было бесстрастное лицо — как раз такое ожидаешь увидеть в окне своей машины, когда тебя останавливают за превышение скорости.

— Она пожаловалась на мой визит?

— Конечно, она позвонила мне. Вот почему мы здесь, мистер Букер.

— Да? Я не нарушил ни одного параграфа из известных мне кодексов.

— Возможно. Вы — юрист. Я — просто коп. По мне, подкапываться, как свинья, под чужие трагедии — это преступление. И не важно, сколько денег здесь замешано.

— Не стану спорить. Но если дело попадет в суд, это всплывет, и в гораздо худшем свете. Вы это знаете. Вот почему я хочу, чтоб Алекса… Лиз… совершила соглашение. Для ее собственной пользы.

— А она этого не сделала?

— Пока нет.

Пласс моргнул. Его враждебность слегка уменьшилась.

— Я просто следую закону, куда бы он ни вел. Гримм и старый шериф старались направить закон туда, куда, по их мнению, он должен вести, разыгрывая Бога направо и налево…

— Из-за этого вы с шерифом Эмером и спорили в ту ночь, когда вы обнаружили труп Тома Уолдена?

— Гримм слишком много болтает, даже для юриста. Я не «обнаружил» труп. Меня вызвали на место по радии, и я приехал.

— Гримм сказал, что вы с Эмером вроде бы разошлись во мнениях.

— Мы с Эмером расходились во мнениях по множеству вопросов.

— Но, конечно, самоубийство есть самоубийство?

Пласс отвел глаза. — Наверное.

Ужасная догадка осенила Букера.

— Вы первый прибыли на место происшествия, шериф? — спросил он.

Пласс кивнул.

— Зрелище, должно быть, было ужасное.

— На моей работе к такому привыкаешь.

— Конечно. Многие ли способны выстрелить себе в грудь из винтовки?

Пласс передвинул шляпу на дюйм или два, как если бы искал центр стола.

— По моему опыту — нет, — сказал он. — Совсем немногие.

— Но это возможно? Я имею в виду — физически?

Пласс глядел на шляпу, очевидно, наконец, удовлетворившись ее местом на столе. Казалось, теперь, когда Букер начал задавать профессиональные вопросы, он немного расслабился.

— Конечно — для парня с длинными руками и сильными пальцами. — На миг он погрузился в раздумье. — Черт знает, на что идут люди, чтобы убить себя.

— У мистера Уолдена были длинные руки?

Пласс заколебался.

— Я бы сказал — среднего размера. Он не был крупным мужчиной.

— Ясно. Значит, ему пришлось потрудиться, чтобы сделать это?

Пласс, похоже, ушел в себя, словно память вернула его на место преступления. Несмотря на заявление, будто он привык к подобным вещам, в смерти Уолдена, очевидно, было нечто, до сих пор его мучившее.

— Может, он мог бы промахнуться с первого выстрела, но не со второго, — сказал он, словно возобновляя давний спор с кем-то другим, затем его взгляд упал на Букера, и он снова вернулся к действительности. — В любом случае, — резко бросил он, — это касалось только полиции. Дело давно закрыто.

Букер взглянул на него.

— Что он пытался сделать, шериф? — спросил он. — Что он пытался сделать со своей дочерью?

Пласс встал. Даже без шляпы он башней возвышался над Букером. Его лицо казалось вырезанным из камня.

— Давайте скажем — то, что привело его к тому, что случилось. Боюсь, мистер Букер, что мне пора идти.

— Вы сообщили, что это было убийство, правда? Потом приехал Эмер, старый шериф, и заставил вас уничтожить ваш рапорт. Возможно, что здесь был замешан и старый Гримм — во всяком случае, он об этом знал. Они понимали, что не могут объявить это несчастным случаем, поэтому решили все изобразить как самоубийство, чтобы защитить девушку, а возможно, чтобы защитить репутацию Уолдена?

Пласс снова передвинул шляпу, как игральную кость.

— Домыслы, мистер Букер. И ничего более. — Он открыл дверь. — Однако, если это происходило именно так, как вы предполагаете, это все равно не может быть правдой. Правда — это то, что опирается на факты, советник. На истину. На закон. Чего бы это ни стоило. Вам следовало бы знать.

— А фактом является самоубийство с двух выстрелов в упор?

— Я никогда не говорил, что выстрелов было два, мистер Букер. Вы, должно быть, меня не расслышали. — Он бросил взгляд в холл, где единственным признаком полицейского участка был запертый застекленный стеллаж с винчестерами на подставках, с пропущенными сквозь предохранители цепочками. — Конечно, с винтовками случаются странные вещи, — спокойно сказал он. — Автоматическая может выстрелить дважды подряд, или мне так говорили. Поэтому я и предпочитаю помповые ружья, как эти. — Он махнул рукой. — Возвращайтесь, мистер Букер, и вы довольно скоро увидите нас снова. Но держитесь подальше от миссис Уолден. Бедная женщина довольно страдала.

Букер, ежась под снегом, вернулся в мотель, расплатился и сел в машину. По пути он сделал несколько остановок, в том числе у Гримма, чтобы попрощаться, но как только он выехал из города и направился в Индианаполис, он не мог не заметить, что машина шерифа следовала за ним всю дорогу до границы графства, где ее сменила другая машина, сопровождавшая его до аэропорта. Полицейский оттуда наблюдал, как он садился в самолет. Глаза его были устремлены поверх головы Букера, будто он рассматривал что-то другое. Было ли это предупреждение, думал Букер, или Пласс просто хотел убедиться, что он взаправду уезжает.

Неважно. Он угадал правду.

И он не знал, что ему делать с ней.

В самолете Букер читал вырезки из газет. О смерти Томаса Уолдена обстоятельно и с некоторыми комментариями рассказывалось в городской газете «Земледелец». В газете, где главными новостями служили цены на сою и достижения местной футбольной команды, самоубийство одного из самых уважаемых местных граждан должно было вызвать определенные затруднения у редактора, явно старавшегося избегать открытой сенсационности.

Уолден, как узнал Букер, умер не в кухне, а в своей конторе, при коровнике, «после дойки» — поспешил добавить репортер, как будто событие становилось менее ужасным из-за того, что коровы не пострадали. Если верить статье — а Букер ей не верил, — Уолден пришел из коровника, переобул рабочие сапоги на домашние туфли, обменялся несколькими словами с дочерью Элизабет, которая сидела как обычно после школы над счетными книгами, потом направился в угол, где держал заряженное ружье, на случай, если собака начнет гонять скот по полю, взял его и хладнокровно выстрелил себе в грудь.

Букеру это казалось невозможным, да и репортер, если читать между строк, не верил ни одному своему слову.

Букер прикрыл глаза и задумался, почему они не попытались представить это несчастным случаем, — скажем, что Уолден застрелился, когда чистил ружье. Но это, конечно, не сработало бы. Никто в Ла Гранже ни на миг бы не поверил, что фермер может прийти вечером с дойки после пятнадцатичасового рабочего дня, и начать чистить ружье, или что такой человек, как Уолден может быть настолько беспечен, что возьмется за чистку ружья, не разрядив его. Кроме того, они, вероятно, торопились сделать все как надо до того, как прибудет полиция штата, и у них не было времени найти принадлежавший Уолдену ерш для чистки ружья и положить его на виду.

Грозилась ли Алекса рассказать правду? Если Уолден пытался изнасиловать собственную дочь, а она застрелила его в порядке самозащиты, его друзья могли решить, что лучшая услуга, которую они были способны оказать покойному, это представить дело как самоубийство. Все лучше, чем обвинить девушку в преднамеренном убийстве, или убийстве второй степени, и заставить ее давать показания в суде. Они не хотели скандала, возможно, не хотели, чтобы пострадала миссис Уолден, поэтому устроили поспешную инсценировку и принудили Пласса подчиниться.

Букер открыл глаза и снова стал перебирать вырезки.

Пласс стал шерифом — еще одна передовица — его описывали, как «естественного преемника Карла Эмера», что, с точки зрения Букера, было ничем иным как своего рода сделкой. Не обещал ли Пласс молчать о том, что обнаружил, когда прибыл на место преступления, в обмен на то, что его сделают шерифом?

Или это миссис Уолден убедила их спасти репутацию дочери? Это тоже возможно, решил он. Букер живо представил себе их всех троих на месте трагедии: Пласс, высокий и мрачный, знающий правду и уже решивший перешагнуть через нее, Гримм и шериф, потрясенные не только тем, что случилось с их другом, но и тем, что они только что о нем узнали, пытаются придумать, как им лучше поступить в этой ситуации — и все они стараются не смотреть на то, что осталось от Тома Уолдена, после того, как он получил в грудь две винтовочные пули двенадцатого калибра с близкого расстояния. «Дыра, размером с супную тарелку», — сказал Барт Гримм. Хоть Букер и не имел опыта в таких делах, он был убежден, что что-то тут не чисто.

Должно быть, вся комнатушка была залита кровью — и Алекса съежилась где-то в углу, пытаясь как-то осознать, что она сделала… Или так ему представилось. От этой мысли его зазнобило, он вызвал стюардессу и заказал скотч, хотя алкоголь в самолете всегда вызывал у него головную боль.

Он вернулся к отчету о смерти. На первой странице «Земледельца» было помещено три фотографии. На первой, самой большой, Томас Уолден был снят на сельскохозяйственной выставке рядом с призовым быком. Он не выглядел довольным ни победой, ни быком. Уолден был привлекательным мужчиной, но явно не привык улыбаться — выражение его лица скорее напоминало того же быка: гремучая смесь упрямства и едва сдерживаемого яростного темперамента.

Меньшая по размеру фотография миссис Уолден изображала красивую молодую женщину с тенью печали на лице. Фотография Алексы была явно сделана для документа и девушка выглядела на ней тогда в точности так же, как и сейчас, отметил Букер, но казалась неестественно серьезной. Трое людей на газетных фотографиях были связаны семейной тайной, приведшей к трагедии, и Букеру казалось, что некий намек на нее — на то, что должно было случиться — оставил печать на их лицах. Возможно, он слишком много значения придает фотографиям, подумал он, потягивая виски. Не начинает ли он понимать ее мотивы? Неужели дело просто в том, что Артур Баннермэн являл собой фигуру одновременно благородного отца семейства — и любовника? Или здесь также замешан вопрос безопасности, не столько в деньгах, сколько в чувстве, что он дарит ей особый уютный мир, в котором все, хотя бы внешне, подчиняется порядку и гармонии? Если так, он, конечно, сыграл с ней злую шутку космического масштаба, когда умер в ее постели — но не раньше, чем оставил ей в залог окончательной безопасности само богатство Баннермэнов.

Среди газетных материалов он нашел страницу, вырванную из ежегодника городской школы Ла Гранжа — без сомнения, ту самую, с которой была скопирована фотография. Под фамилией Лиз располагалась короткая заметка. Она не слишком проявляла себя в представленном списке внеклассных занятий — не была болельщицей, не занималась спортом, не входила в драматический кружок, не участвовала в дебатах. «Все знают, что Лиз, — человек, к которому можно обратиться, когда не понимаешь математической задачи», — замечал автор заметки скорее мрачно.

Да, подумал Букер, умение хорошо считать ей не повредит.

Элинор Баннермэн, к примеру, когда дело касалось состояния, могла превзойти компьютер, производя в уме сложнейшие вычисления.

Под заметкой о каждом ученике стояло резюме типа «Может преуспеть больше».

О Лиз было всего три слова: «Тихие воды глубоки».

Открывая дверь, Алекса ощутила себя взломщицей, и почувствовала себя еще хуже, когда, войдя в комнату, отключила охранную систему.

Меньше двух недель назад Артур Баннермэн ждал бы ее у камина, аккуратно подтянув брюки на коленях, чтоб не испортить складки, а его начищенные черные туфли уверенно опирались бы на старинный ковер. Его лицо носило бы тот розоватый румянец, который большинство людей ошибочно считает признаком крепкого здоровья.

Он всегда вставал ей навстречу и приветствовал ее поцелуем — удивительно формальным и благопристойным, если знать природу их взаимоотношений. Теперь квартира была пуста — и той особой пустотой, что способна создать только смерть. Это все игра воображения, говорила она себе, однако ей было уже знакомо это чувство со смерти отца — ощущение, на краткий миг, что сам дом также лишился жизни. Возможно, просто дело было в том, что около двух недель здесь никто не жил.

Потом она окончательно поняла, что эта особая пустота квартиры была порождена ее рассудком. Она ощущала не отсутствие Артура, а наоборот его присутствие: очки для чтения в черепаховой оправе лежали сложенные на столе, рядом с кожаной папкой, в которой ему доставляли ежедневную почту, на мраморной полке в ванной остались бритвенные принадлежности, на вешалке еще висел его шелковый халат. Очевидно, никто не был обязан собрать его вещи — а может, это была ее обязанность.

Она легла в постель, сраженная внезапной усталостью. В каком-то смысле усталость эта была спасительна, ибо победила ее первоначальное нежелание даже подходить к кровати. Стоило ей сбросить туфли и вытянуться на постели, как она почти ожидала, повернувшись, увидеть лежащего рядом Артура — голова покоится на подушке, очки сдвинуты на кончик носа, чтоб он мог поглядывать на нее поверх оправы, погрузившись в каталог какого-нибудь художественного аукциона или финансовый раздел «Нью-Йорк таймс». Она свернулась калачиком, разом ощутив лень и какую-то беспомощность, словно при гриппе или простуде. Она закрыла глаза и на миг расслабилась, наслаждаясь чувством жалости к себе, предлогом, разрешавшим порой, когда она заболевала, все бросить и просто улечься в постель, воспользовавшись тем, что мышцы у нее ноют, и знала, что ближайшие восемь — двенадцать часов она не станет их напрягать… Открыла глаза — это потребовало больших усилий, — и увидела только взбитые пустые подушки в свеженакрахмаленных наволочках — в углу каждой были вышиты белым по белому инициалы Артура «ААБ». Она снова закрыла глаза, и провалилась в тяжелый, беспокойный сон.

Через пару часов она проснулась. Есть миллион дел, которые нужно переделать, сурово напомнила она себе, но когда попыталась мысленно обозреть их, они показались всего лишь бессмысленным набором банальностей.

Без каких-то особых причин она вдруг испугалась. Раньше ей приходилось бывать одной — и часто — но за последние несколько месяцев она привыкла к присутствию Артура, управлявшего ее жизнью, даже с определенного расстояния, и вовлекающего ее в свою жизнь. Теперь она была одна в его пустой квартире, и, кроме Саймона, никто не знал, что она здесь.

Она заметила, что прислушивается к мелким шумам, присущим любой квартире, даже такой звуконепроницаемой, как убежище Баннермэна — мурлыканью вентиляционной системы, приглушенному тиканью термостата, жужжанию электронных часов — или случайным звукам, доносившимся с улицы, когда мимо с воем проносилась полицейская машина или «скорая помощь». Ей почти хотелось, чтоб квартира была поменьше: темные подобно пещерам комнаты растянулись в ее воображении до бесконечности.

Единственным способом успокоиться было встать и включить повсюду свет, но она слишком устала, чтоб двигаться, и кроме того чувствовала себя безопаснее в постели. Она знала, что ее страх — только порождение утомления и беспокойства, так же, как знала, что укрываясь в постели, она всего лишь ищет воображаемой безопасности детства, когда она внезапно просыпалась в темноте, прислушиваясь к звукам старого фермерского дома. Зимний ветер сотрясал его окна и заставлял стонать весь дом, порождая в ее сознании чудовищ и демонов, таящихся на чердаке над ее комнатой. Иногда ей становилось так страшно, что она тихонько прокрадывалась через холл и проскальзывала в постель к родителям, втиснувшись между ними для тепла и безопасности, наподобие кошки — привычка, которую мать сурово порицала, а отец даже и не думал осуждать.

Мысль о детстве вновь отбросила ее к действительности, словно ее сознание было всегда на страже, не позволяя углубляться в воспоминания. Некоторые люди должны знать, что она здесь, сказала она себе. Разумеется, мать — нужно попробовать связаться с ней, — Стерн, Рот, возможно, даже Роберт Баннермэн. Возможно, если кто-то узнает, что она здесь, страх исчезнет. Стоило попытаться.

Она села в постели, взяла телефон и набрала номер матери. В Ла Гранже сейчас на час раньше, и мать наверняка на ногах, смотрит телевизор, и, вероятно, не так уж обрадуется, если ей помешают.

Номер пришлось набирать несколько раз, прежде чем мать отозвалась, с явным раздражением.

— Это я, — сказала Алекса.

— Кто? — на заднем плане надрывался телевизор.

— Александра, мама. Прикрути звук.

— А, Элизабет! Подожди минутку, — Алекса спросила себя, усвоит ли мать когда-нибудь, что она не любит, когда ее называют Элизабет, или Лиз, или хуже того — Бетти.

— С ума сойти из-за этой Джоан Коллинз! — сказала мать. — Ты смотришь «Династию»?

— Нет, мама.

— Ну так ты просто не представляешь, что теряешь. Конечно, в Нью-Йорке можно найти много других развлечений. Не то, что здесь.

— Я бы так не сказала. Я недавно овдовела, помнишь? Проще говоря, я лежу в постели в квартире Артура, потому что газетчики встали лагерем вокруг моей, так что я даже не могу зайти домой, а если я куда-нибудь выйду отсюда, за мной, вероятно, увяжется с десяток репортеров вместе с фотографами и телевизионщиками. И что хуже всего, я чувствую себя мерзко и одиноко.

— Нехорошо впадать в уныние.

— Я не впадаю в уныние, — вздохнула Алекса. Звонок был ошибкой. Мать, в конце концов, была женщиной, сумевшей убедить себя, будто смерть мужа была случайной. Она, конечно, знала правду, но подавила весь ее ужас, просто притворяясь, что ничего не случилось. Алекса порой задавалась вопросом, посещают ли мать когда-нибудь кошмары или минуты, когда она вспоминает страшные события так, как они происходили в действительности, но в любом случае мать тщательно это скрывала.

Алекса сделала новую попытку. — Мама, что бы ты ответила, если б я сказала тебе, что мне страшно, одиноко, и я не знаю, что делать?

— Я бы сказала, что тебе следует посмотреть на это более позитивно. Ты молода, ты красива, перед тобой целая жизнь. И как я слышала, у тебя есть хороший шанс стать очень, очень богатой.

— Не верь тому, что читаешь в газетах.

— Я и не верю. Об этом мне рассказал один тип, который был здесь вчера… Хукер? Приятный молодой человек, для юриста, во всяком случае. Или так мне сперва показалось.

— Хукер? А может быть, Букер?

— Правильно.

— Букер был в Ла Гранже? Разговаривал с тобой? Чего он хотел? — Еще не закончив фразы, она уже знала ответ, и ее переполнили страх и ярость. — Что ты ему сказала?

— Ничего, дорогая.

Алекса так крепко притиснула трубку к уху, что ощутила острую боль.

— Он долго пробыл?

— Ну, мы выпили пару чашек кофе. Около часу, наверное.

Около часу. Алекса достаточно знала свою мать, чтобы угадать, чего можно было добиться за час, при способностях Букера.

— Зачем ты его впустила?

— Не могла же я оставить его замерзать на крыльце до смерти! Кроме того, он уже виделся с Бартом Гриммом.

— Он встречался со старым дураком?

— Нет, милая. Разве ты забыла? Старый Гримм умер. Мистер Букер был у его сына.

— Это еще хуже. — Теперь она окончательно проснулась. Мысли ее метались. Послать Букера к ней домой должен был Роберт! Ей следовало бы подумать об этом. Но что она могла бы предпринять? Ничего. Саймон был прав. Рано или поздно Роберта Баннермэна бы осенило, что он должен узнать о ней больше, чем написано в газетах.

Ее глубоко оскорбило, что Букер — юрист, выпускник Гарварда, почти что зять Артура Баннермэна — ворвался к ее матери как последний репортеришка, гоняющийся за жареными фактами.

— Что он хотел узнать? Ты рассказала ему о том… что случилось?

— О чем?

Алекса распознала без особого труда — отголосок вины в голосе матери, скрытый тоном оскорбленной невинности. У матери нечасто бывали гости, и практически никого — за пределами Иллинойса. Без сомнения, она была рада обществу Букера и вполне счастлива поболтать с ним.

— Об отце, — сказала она, чувствуя, как трудно произнести это слово.

— Нет, конечно, нет, дорогая, — ответила мать уверенно, затем заколебалась. — Ну, по правде, он затронул эту тему. Он явно уже с кем-то говорил, с Гриммом, наверное, и довольно настойчиво пытался узнать, что произошло. В конце концов я попросила его уйти. Я была немного расстроена. Поэтому позвонила шерифу.

— Шерифу? Из-за Букера? Зачем?

— Я знаю, мне не следовало этого делать. Шериф отнесся ко мне очень любезно. Мистер Букер просто расстроил меня, задавая слишком много вопросов, вот и все.

— Вопросов об отце? Каких?

— Я не помню, дорогая. Вообще-то, честно творя, мистера Букера интересовало не только это. В основном он хотел узнать про Билли Цубера.

— Билли? Почему ему понадобился именно Билли?

— Он с ним виделся.

— Букер встречался с Билли? Ты уверена?

— Да. Билли сам мне звонил.

— Как там Билли? — спросила Алекса, зная, что ответ матери даст ей время подумать, и не слишком беспокоясь, как поживает ее школьный возлюбленный, или кем там он еще был для нее. Она выбрала Билли, тяжко потрудившись, чтобы привлечь его внимание, и преуспела с катастрофическими результатами. Она до сих пор удивлялась, вспоминая об этом, откровенному безрассудству своего плана. Они должны были убежать вместе, пожениться, и сразу после этого она оказалась бы вне досягаемости отца. Конечно, все это не сработало. Вряд ли она могла найти кого-нибудь менее храброго или предприимчивого, чем Билли Цубер, который проваливался почти на каждом шагу. Но чем вызван интерес Букера? Конечно, здесь нечем гордиться, это верно, но подростки убегают из дома постоянно. Патнэм, если верить Артуру, не досиживал до конца курса ни в одной из школ, куда его посылали.

Может, Букер просто собирает компромитирующую информацию, чтобы представить ее в суде особой самых низких моральных качеств? Неужели бегство из дома с мальчиком из школы может иметь значение в глазах закона? Следовало бы спросить Стерна — она пренебрегала звонками ему уже два дня, — но обнаружила, как трудно поверить, что это может взволновать судью или присяжного.

Краем уха она ловила голос матери, рассказывающей о детях Билли. Неужели их уже так много? — удивлялась Алекса, сверяясь с годами.

Бедный Билли, подумала она, но, если поразмыслить, Сью-Эллен или кто-нибудь вроде нее — именно то, чего он заслуживает.

— Он хотел знать, были ли вы с Билли женаты, — смутно расслышала она слова матери, и это мгновенно вернуло все ее внимание.

— О чем ты говоришь, мама? Я никогда не была замужем за Билли.

— Конечно, не была, дорогая. Так я и сказала мистеру Букеру.

— Он думает, что я была замужем?

— Ну, вы же с Билли ходили к мировому судье. Ты хотела выйти замуж. Так я и говорила твоему отцу — у тебя были правильные побуждения, даже если твой выбор молодого человека плох. «Она бы ни за что не убежала с мальчиком, — говорила я ему, — если б они не собирались пожениться», и была права.

— Да, но брак не был законен. Во всяком случае, отец сказал мне, что Гримм — старик, а не сын, — собирается с этим все устроить, если и было что устраивать.

— И я уверена, что он это сделал. Ни на миг не сомневаюсь.

Алекса сосредоточилась на этой теме, когда мать внезапно отвлекалась на местные новости. Время от времени она бормотала: «ты шутишь», или просто издавала междометия, выражающие удивление и интерес, но знала, что это совсем не обязательно — мать будет продолжать, пока у нее не кончатся сплетни, или дыхание, а это, похоже, случится еще не скоро.

Знакомые имена возникали как скалы в тумане, рождения, смерти, адюльтеры проплывали мимо ее сознания, пока Алекса размышляла о своей скоротечной и отчаянной авантюре с Билли Цубером. Это правда — она взяла с Билли обещание жениться, из каких-то смехотворных представлений о том, что нехорошо убегать, если они не поженятся, а может, она надеялась, что отец тогда будет меньше на нее сердиться. Билли выполнил свое домашнее задание и нашел священника какой-то невразумительной протестантской секты, который заодно был мировым судьей у границы штата. Он совершил быструю церемонию, не задавая лишних вопросов, и бросив лишь беглый взгляд на их удостоверения личностей. Они женаты перед глазами Господа, сказал он тоном, предполагавшим, будто он считал, что Господь, возможно, совершил ошибку, но относительно глаз людских, а также штата Айова он выразился менее ясно.

Она вспомнила эту сцену с удивительной четкостью — удивительной, потому что много лет не думала о ней: священник без пиджака, в поспешно завязанном и совершенно не клерикальном галстуке, с рисунком из летящих фазанов и уток, творил обряд со всей возможной быстротой. То ли он хотел скорее получить свои двадцать долларов, то ли стремился успеть на охоту до заката. Последнее казалось более вероятным, так как на нем были тяжелые полевые ботинки, а у его ног дремал седой ретривер в красном ошейнике, приоткрыв один глаз, как невнимательный, лишний свидетель. Со стены свисал американский флаг рядом с фотографией в рамке Ричарда Никсона, хотя со времени его отставки сменилось уже два президента — и это красноречиво повествовало о том, каковы отношения к республиканцам в глубинке.

Билли не додумался запастись обручальными кольцами, поэтому им просто пришлось обменяться теми кольцами, что у них были. Отсутствие кольца могло бы служить символом бессмысленности этой церемонии, думала она. Если бы она по-настоящему любила Билли, то пожелала бы лечь с ним в постель даже без брачного ритуала, законного или нет. То, что она настояла на нем, доказывало даже тогда, когда он надел ей на палец кольцо и придержал его — оно было слишком велико, — она знала, что совершила ошибку.

Почему она сделала это? Билли был всего лишь марионеткой, исполнителем, этого нельзя отрицать, но не такой уж и марионеткой. Она же была девушкой, которую вечно мучили нравственные сомнения, для нее недопустима была даже мысль о том, чтоб «руководить» мужчиной, даже если бы она обладала для этого достаточной хитростью, чего в обычных условиях и не было, но, конечно же, она знала, откуда она почерпнула и храбрость, и хитрость — из страха перед тем, что случится, если она останется дома.

Ее инстинкты по отношению к мужчинам были плохо сформированы — выбор Билли, даже без особого желания, в качестве Рыцаря в Сияющих Доспехах, служил тому доказательством, — но их хватало для того, чтобы предупредить ее о том, что ревнивая привязанность отца быстро превращается в нечто гораздо более пугающее. Она не могла сказать об этом матери — кроме того, в душе она никогда не сомневалась, что мать знала, на каком-то уровне сознании, знала — и не хотела знать…

Предполагается, что в такой ситуации следует обратиться за советом, об этом постоянно читаешь в журналах, но к кому? Она не могла представить, что пойдет к кому-нибудь из учителей, или в офис шерифа, и скажет, что боится собственного отца.

Размышляя об этом сейчас, когда мать продолжала болтать, — ее голос звучал наподобие шума проезжающих машин, нечто такое, что слышишь, но не слушаешь, Алекса пыталась вспомнить, когда это началось — в какой именно момент она перестала быть для отца просто любимым ребенком, и стала его навязчивой идеей — и не могла припомнить. Они всегда много шутили и смеялись вместе, когда она сидела у него на коленях, пока он вел трактор, или просто пристраивалась рядом с ним на сиденье пикапа. А потом смех прекратился. Все казалось тем же самым, но таким же самым уже не было. Не было больше никаких шуток. Прикосновение отца, которое прежде было таким естественным, легким, успокаивающим, стало ее пугать. Его рука, задевающая ее ногу, когда он переключал зажигание, была обжигающе горячей, или обретала тяжелый, давящий вес, когда ложилась на ее плечи. Если бы она убежала одна, ее бы вернули назад — вот о чем тогда думала она, и по иронии судьбы, она могла бы преуспеть больше, если бы убежала одна, без Билли.

— Мама, — сказала она, — отец оставил какие-нибудь бумаги?

— Что ты говоришь?

— Я говорю — бумаги отца у тебя?

— Конечно, дорогая. А в чем дело?

— Если там есть что-нибудь обо мне и Билли, я хочу, чтоб ты это нашла.

— Ну, там их ужасно много. Что именно тебе нужно?

— Не знаю. Свидетельство об аннулировании брака? Что-нибудь, мама.

— Дорогая, там их целые коробки. Я их никогда не разбирала. Я даже не помню, куда я их засунула.

— Мама, ты должна была просмотреть его бумаги.

— Я все это представила мистеру Гримму. Я имею в виду — счета фермы, страховые полисы, все, что касалось банка — отец хранил все это очень аккуратно, как ты можешь себе представить.

— Просто посмотри, мама, вот и все.

— Ну, я же не знаю, что искать. Почему бы тебе не приехать и не посмотреть самой?

Алекса вздохнула. Все тот же старый шантаж. Ничто в мире не могло заставить ее вернуться в Ла Гранж, и мать это прекрасно знала. Точно также как и мать не жаждала, чтоб ее единственная дочь вернулась, принося с собой воспоминания, от которых она изо вех сил старалась избавиться. Алекса никогда не сомневалась, что мать ее любит, но находит, что это легче делать издалека, утешаясь иллюзией, будто Алекса уехала из Ла Гранжа, чтобы сделать карьеру в Нью-Йорке, а не потому, что оставаться ей было невозможно. Их обеих устраивало, что Алекса ни разу не возвращалась, однако миссис Уолден также было необходимо жаловаться на это, словно здесь всецело была вина Алексы.

Порой Алекса гадала, что будет, если она ответит; «Отлично, я уже выезжаю, готовься», но обе они знали, что это невозможно, пока нет, и, поскольку это «пока нет» тянулось годами, оно могло также означать «никогда». Алекса не обижалась. Мать нашла способ справиться со страхом. Алекса могла только пожелать себе обрести иллюзию, которая бы также помогла и ей самой, затем, поразмыслив, решила, что таковой может служить надежда быть принятой семьей Баннермэнов.

— Мама, — сказала она, — если кто-нибудь еще явится к двери и начнет задавать вопросы, не разговаривай с ним. Позвони мне. Пожалуйста.

Последовала пауза. Потом мать снова, тихим, совершенно другим голосом, словно ее истинная сущность проступила сквозь маску пустоголовой сплетницы, живущей в мире, где никогда не случается ничего плохого.

— Элизабет, — прошептала она, — с тобой все будет в порядке?

— Не знаю, — тихо ответила Алекса.

— Ты не сделала ничего дурного, правда?

— Правда. Я не сделала ничего дурного.

Она попрощалась и повесила трубку, чувствуя себя еще более одинокой. До нее стало доходить, что если Букер узнал, что произошло между ней и отцом, или хотя бы догадался, у него на руках будет козырная карта, пусть он даже не осознает этого. Ни за что на свете — даже ради завещания Артура и богатства Баннермэнов, — она не может допустить, чтоб обстоятельства смерти отца стали публичным достоянием. Мать не переживет, услышав об этом в теленовостях, прочитав в газетах, и зная, что соседи делают то же самое.

Несмотря на злость на Букера, она заставила себя уснуть.

Она внезапно проснулась от скрипа входной двери, и немного полежала, пытаясь вспомнить, во сколько приходит уборщица. Слабо зажужжала охранная система, и она увидела красный огонек на панели рядом с кроватью. Он быстро мигнул и сменился зеленым, после того, как набрали код. Алекса повернулась набок, взглянула на часы и с изумлением увидела, что всего лишь три утра.

Она вздохнула и улеглась вновь, надеясь уснуть, но тут же ощутила толчок адреналина в крови и резко села, завернувшись в одеяло. Она была жительницей Нью-Йорка, и рассказы об ограблениях и взломах были частью ее повседневного бытия, хотя с ней никогда ничего подобного не случалось. Ей было страшно находиться одной в квартире всего лишь несколько часов назад, и она не могла убедить себя, что это глупо. Теперь же ей действительно было чего бояться, и она удивлялась своему спокойствию.

Она попыталась оценить ситуацию. Кто бы это ни был, у него был ключ, и он знал входной код — может, это охранник? Но никакие охранники не тревожили их с Артуром, когда они ночевали здесь раньше. Однако это было возможно. Позвонить в службу безопасности? Она понятия не имела, какой у них номер, и где он записан. Она могла нажать «кнопку тревоги», но не представляла, что за этим воспоследует. Звонить 911 ей не хотелось — она наслышалась, насколько они неповоротливы и какие бюрократы их операторы, кроме того, всего лишь неделю назад, казалось, половина городской полиции протопала через ее квартиру, чтобы посмотреть на тело Артура.

Она сидела очень тихо, странно обеспокоенная тем, что одета лишь в трусы и лифчик, тогда как грабитель — если это грабитель — ходит по комнатам внизу. Потом до нее дошло — через несколько секунд он может подняться и изнасиловать или убить ее. Она быстро подняла трубку, чтобы набрать 911, начиная сознавать, что полиции она будет рада, и, честно говоря, хотела бы, чтоб та уже была здесь, когда услышала в трубке тихий голос с испанским акцентом.

— Я внутри, — сказал он. — Без проблем.

Неужели взломщики звонят по телефону, как только входят в квартиру? — удивилась она. Прислушалась, стараясь не дышать. На другом конце линии приглушенный голос что-то пробубнил.

Последовало клацанье, шорох перебираемых бумаг, хриплое дыхание — казалось — это длилось до бесконечности, затем раздался щелчок зажигалки, и тяжелый кашель курильщика.

— В столе его нет.

— Ты уверен? Манильский конверт? — голос на другом конце линии был глухим и невнятным, но несмотря на искажения, казался смутно знакомым. Она спросила себя, не Роберт ли это Баннермэн, и в тот же миг, когда это имя пришло ей на ум, она поняла, что угадала.

— Я знаю, что искать, — грубо отрезал человек с испанским акцентом. — Я посмотрю вокруг.

Он повесил трубку. Она еще минуту лежала, прислушиваясь к шагам внизу и гадая, что делать. Если она наберет 911, он, конечно, услышит ее голос, и пятнадцати минут или получаса, до того, как прибудет полиция, ему хватит, чтобы убить ее, если он решит это сделать. Когда он поднимется, ей негде будет спрятаться, — если он профессионал, на что очень похоже. Он обыщет шкаф и ванную, и в любом случае, как только увидит постель, то поймет, что здесь кто-то есть.

Она чувствовала едкий, резкий запах — сигаретный дым, но не от обычных сигарет, а от каких-то иностранных, из крепкого черного табака. Услышала щелканье выключателя, когда он подошел к подножию лестницы, и без колебаний нажала на сигнал тревоги. Раздался высокий пронзительный вой, от которого у нее заложило ушные перепонки. Явно то же произошло с грабителем. Он выругался и бросился к выходу.

Несмотря на шум, она вздохнула с облегчением. Зазвонил телефон, она подняла трубку и назвала охраннику свой номер, надеясь, что действует правильно. Сирена умолкла.

— Кто вы? — спросил охранник.

— Миссис Артур Баннермэн.

Последовала пауза.

— В моем списке такой нет, мэм.

— Поищите мисс Александру Уолден.

Снова пауза. — О’кей, мэм. Какие проблемы?

— Никаких. Я просто нажала сигнал тревоги по ошибке.

Она попрощалась и повесила трубку.

Алекса подумала, не позвонить ли Стерну, но не знала, что ему сказать и что он сможет сделать, а кроме того, слегка стыдилась, того, что с самого начала скрыла от него тайны своего прошлого. Рот, догадывалась она, вероятно, способен подсказать ей, как обойтись с Букером, но никто из них не сумеет остановить Роберта, если тот решил ее разоблачить. Если бы только Артур был здесь, думала она. Потом, когда она лежала в постели, которую делила с ним, ее осенило, что он предвидел именно такую ситуацию, и подготовился к ней.

Не потрудившись одеться, она сбежала по лестнице к столу, где только что копался взломщик, нашла адресную книгу Артура и набрала номер Бакстера Троубриджа.

Квартира Троубриджа была старинной и огромной. Недостаток стиля происходил от его избытка, так как мебель многих домов и многих поколений была поставлена здесь так плотно, что трудно было найти, где сесть. Портреты, предположительно фамильные, заполняли стены от пола до потолка, на креслах громоздились стопки книг, на полу пылилось огромное количество ваз старинного фарфора. Повсюду, куда ни глянь, были памятки прошлого Троубриджа, покрытые более или менее толстым слоем пыли.

Сам Троубридж, хотя было всего десять утра, был одет в сливового цвета бархатный смокинг и тщательно отутюженные серые фланелевые брюки, и обут в бархатные туфли с фамильным вензелем, вышитым золотом. До того, как войти, Алекса насчитала по меньшей мере десяток кошек, и судя по запаху, подстилки за ними никто не убирал.

— Извините, что позвонила среди ночи, — сказала она.

— Я мало сплю, так что все в порядке. К счастью, вы не разбудили отца.

— Отца? — На мгновенье она было подумала, не вдет ли речь об одном из котов.

— Он спит лучше меня, — мрачно продолжал Троубридж. — И ест как конь. Но как только он просыпается, то хочет поговорить, и тут уж никому не до сна.

— Сколько же ему лет?

— Девяносто восемь. К счастью, сейчас он спит. Такая красивая женщина, как вы, пробудила бы в нем все худшее.

— Вы за ним присматриваете?

— Отец не доставляет особых хлопот. В основном он сам может заботиться о себе. Кроме того, его… хм… fiancee[42], — Троубридж произнес это слово с глубоким французским прононсом, — тоже живет здесь. Они переехали ко мне, после того, как отец лишился своего дома при последнем разводе.

Алекса уставилась на Троубриджа, гадая, не издевается ли он над ней, и решила, что нет.

— А ей сколько лет?

— Бог ее знает. Я в таких делах не судья. Лет пятьдесят, наверное. — Троубридж наклонился к ней с унылым выражением, его глаза подозрительно заблестели. — Они до сих пор этим занимаются.

— Чем?

— Любовью. — Он, казалось, сейчас заплачет. — У меня этого уже годами не было, а старый козел до сих пор способен, хоть каждый день. — Он положил руку ей на колено. — Иногда я их слышу.

Она отодвинулась. Проблемы Троубриджа ее не касались, так же, как его потребности.

— Мистер Троубридж, — твердо сказала она. — Артур написал мне письмо перед смертью.

— Артур?

— Артур Баннермэн. Мой муж. Мой покойный муж, — поправилась она.

— Ах да. На вас необычайно красивое платье.

— Он велел мне прийти к вам, если у меня возникнут неприятности из-за Роберта.

Троубридж вздохнул.

— Роберт. Знаете, я люблю этого мальчика. Всегда любил.

— Я уверена в этом.

— Если уж быть с вами откровенным, я предостерегал Артура. Я говорил ему, что в его возрасте нельзя жениться на молодой женщине! Но по правде, между нами говоря, я просто ему завидовал. Хотел бы я, чтобы со мной произошло то же самое. Я также предупреждал его, что от Роберта нужно ждать беды, но об этом бы каждый дурак догадался.

— Мистер Троубридж, что именно Артур велел мне передать?

Троубридж смотрел в пространство — одинокий жалкий человек в окружении кошек.

— В мальчике много хорошего, — произнес он. — У меня самого никогда не было детей.

— Мне очень жаль.

— Нет-нет, не стоит. Вспомните бедного Артура. Нельзя сказать, чтоб дети сделали его счастливым.

— Ну, в этом я не уверена. Что я должна узнать?

Троубридж пожал плечами.

— Будь я проклят, если это мне известно. Он мне не сказал.

— Он не сказал вам?

— Нет. Он дал мне что-то для вас, вот и все. «Чтоб использовать по усмотрению», сказал он. Куда же я, черт побери, это девал?

Троубридж принялся рыться, разбрасывая по мере продвижения стопки бумаг, кошек, книги и папки, что-то бормоча про себя в клубах пыли. Из глубины квартиры до Алексы донеслось какое-то кудахтанье, резкий скрипучий смех, сопровождаемый хриплыми женскими стонами. Неужели отец Троубриджа и его невеста «занимаются этим», спросила она себя.

— Ага! — воскликнул Троубридж, и зашаркал назад, сжимая манильский конверт. — Я знал, что найду. — Он церемонно протянул конверт ей. — Может быть, вы останетесь на ланч?

Она покачала головой.

— Боюсь, что нет.

— Возможно, в другой раз?

— Возможно.

Он печально кивнул, словно и не ожидал ничего иного. Потом дотронулся до ее руки, склонил голову и сказал:

— Он был моим лучшим другом.

Он немного помолчал, игнорируя странные звуки, долетавшие из холла.

— Я не знаю, что здесь. Возможно, я мог бы догадаться, но я не хочу знать… если это то, что я думаю. Как бы то ни было, юная леди, будьте осторожны.

Он открыл входную дверь, проводил ее до лифта, и подождал рядом с ней со старомодной учтивостью, которую она высоко оценила, до последнего момента, когда — она уже входила в лифт — он крепко ущипнул ее за зад.

Когда Алекса обернулась, он уже исчез.

В такси, еще чувствуя щипок Троубриджа, она открыла конверт и бросила взгляд на его содержимое. Это был рапорт дорожной полиции штата Нью-Йорк, и как только она прочла несколько абзацев, сразу поняла, что они означают. Артур рассказал ей, что он сделал, дабы спасти Роберта, но в меморандуме полиции штата, написанного сухим бюрократическим стилем, события этой ночи выглядели еще более жуткими. Но, подумала Алекса, не ей судить Роберта. Она знала, что такое — совершить преступление и скрыть это, хотя в ее случае это было сделано другими людьми ради нее. Однако она молча согласилась с историей, которую состряпали шериф, Барт Гримм и ее мать, и впоследствии была вполне благодарна им, хотя и со стыдом.

Она понимала — кто бы понял лучше — панические усилия Роберта спастись, когда его брат был уже мертв. Потребовалась бы большая отвага, хотя, возможно, не самой высокой пробы, чтобы вылезти из-за руля разбитой машины, перетащить тело брата на место водителя и выбраться на заиндевелую насыпь, чтобы позвать на помощь — именно к таким выводам пришел следователь, изучив обломки машины и результаты вскрытия. Роберт был за рулем и пристегнулся ремнем безопасности, что, без сомнения, спасло ему жизнь, Джон был на пассажирском сиденье и не пристегнулся. Учитывая характер его травм, полиция решила, что он никак не мог быть водителем.

Алекса пыталась представить эту сцену — спортивная машина, летящая прямо на легковую, искаженные ужасом лица водителя и его дочери, миг, когда Роберт должен был понять, что ничего уже нельзя сделать, и потом, после катастрофы, когда он лежал в разбитой машине, зная, что его брат мертв или умирает, его решение спастись самому… и конечно, сознание того, что он наконец стал наследником состояния.

Она вспоминала, как это было, когда она смотрела на тело отца, скрюченное у стены, как безжалостно убитое животное, его грудная клетка была распахана двумя пулями, которые она в него всадила, но о ней позаботились другие, тогда как Роберту пришлось заботиться о себе самому.

Она не могла заставить себя обвинять его. «Предоставьте мертвым погребать своих мертвецов», — сказал Бартон Гримм, подобно многим людям находя в Библии оправдание своим действиям, и, конечно, мертвым гораздо легче вынести тяжесть вины, чем живым, так что он, возможно, был прав.

В то же время она понимала, почему эти документы так важны для Роберта. Это был его Чаппакудик[43], момент паники, пережитый им в юности, когда он выбрал легкий выход и свалил ответственность за три смерти на брата. Пресса с упоением обрушилась бы на него за то, что случилось двадцать лет назад, отставные полицейские появились бы на телеэкранах с рассказами о том, как их заставили похоронить материалы следствия, ученые и психиатры излагали бы свою точку зрения в «Ночной линии» или «20/20», — его политическая карьера рухнула бы в одночасье. А что подумали бы его родные? Они обвинили Артура в гибели Джона, и делали это до сих пор, потому что ей предшествовала их ссора, но известие, что машину вел не Джон, а Роберт, безусловно, потрясло бы их всех — даже Сесилию. Интересно, знала ли правду Элинор? Может быть, Артур рассказал ей? Алекса решила, что нет.

Что ж, если Роберт смог дать битву при Ла Гранже — ее все еще охватывала ярость при мысли, что сначала Букер копается в ее прошлом, а потом попытается хитростью заставить ее подтвердить свои подозрения — она сможет нанести ответный удар в Кайаве.

Ей хотелось попросить совета у Стерна, но поразмыслив она поняла, что это невозможно. В ее руках была семейная тайна. И она не может доверить ее никому, не принадлежащему к семье.

— Эта встреча совсем неуместна, — сказал Букер, хотя, казалось, он был вполне счастлив оказаться здесь.

— Знаю.

— И вряд ли это хорошая мысль. Для вас, я имею в виду.

— Возможно. Это меня не волнует.

Волнение Букера было для Алексы очевидно. Сама же она старалась держать себя в руках, Потребовалась масса усилий, чтобы убедить его прийти, но она сумела настоять. За блестящими стеклами очков его глаза нервно мерцали, словно опасаясь встретиться с ее взглядом. Это не был взгляд опытного юриста, готового устроить свидетелю перекрестный допрос — что-то в нем напоминало ей застенчивого мальчика, который хочет попросить девочку о свидании и не решается.

Она улыбнулась ему.

— Сожалею, что у нас не было случая узнать друг друга лучше. — Это вряд ли были те слова, которые говорят юристу враждебной стороны, и Букер, похоже, удивился. — Я хотела бы спросить вас, — сказала она по возможности любезно, — зачем нужно было проделывать весь путь в Ла Гранж и затруднять мою мать, когда можно было переговорить со мной? Я не думала, что юристы должны шпионить, исполняя должность детектива.

Букер отчаянно вспыхнул.

— Я не шпионил, — оскорбленно сказал он.

— А как же тогда это называется?

— Предварительное расследование.

— Ясно. Для этого обязательно врываться к моей матери и допрашивать ее?

— Возможно, мне следовало сперва ей позвонить, — мрачно сказал Букер. — Я искренне сожалею.

— Интересно, что бы сказал об этом Артур?

— Понятия не имею.

— Он верил в открытые отношения — в честные. Не думаю, что он бы позволил своему юристу шпионить за людьми, а вы?

— Я ничего подобного не делал.

— Он когда-нибудь просил вас о чем-нибудь в этом роде, мистер Букер?

— Мартин. Нет, должен признаться.

— Он очень высоко ценил вас, мистер Букер. Он относился к вам как к своему зятю.

— Мартин, пожалуйста, миссис Баннермэн… Алекса. Честно говоря, я удивлен, слыша об этом.

— Почему? Вы практически член семьи. Он больше полагался на вас, чем на собственных детей.

— Вероятно, это правда, но я никогда не замечал в нем чувств, о которых вы намекаете.

— Он был очень сдержанным человеком… — она улыбнулась, — Мартин.

— Можно сказать и так.

— Думаю, в конце жизни — хотя Артур не считал, что это конец — он очень сожалел, что не выражал своих чувств к вам. К детям. Отчасти именно это занимало его мысли, понимаете?

— Понимаю. Я об этом не думал.

— Да-да. Это правда. Послушайте, вы работаете на Роберта, я это понимаю. Если нам придется сражаться в суде, о’кей, я смогу это пережить, даже если проиграю. Но вы действительно думаете, что это честно — доставать из шкафа скелеты времен моего детства? Какое они имеют отношение к нашему делу? И кто дал вам право обижать мою мать?

— Алекса, поверьте, я не имел ни малейшего намерения обижать вашу мать.

— Вот как? Вы не считаете, что огласка обстоятельств смерти моего отца причинит ей вред?

Букер явно не был готов к ответу. Он опустил глаза. Снял очки. Потер подбородок.

— Алекса, — мягко сказал он. — Думаю, я знаю, что случилось, — он перешел на шепот, — с вашим отцом.

Она в ужасе уставилась на него.

— Нет!

— Я не могу этого доказать, но совершенно уверен.

Куда он ее толкает? Ее охватила паника, когда она попыталась угадать, много ли ему известно, но один взгляд на его лицо сказал ей, что это не уловка. На нем было выражение искреннего сочувствия, решила она, а возможно, и чего-то больше.

Ей всегда казалось, что в Букере осталось нечто детское, возможно, потому, что он многие годы приносил большую часть своего «я» в жертву семье Баннермэнов, но сегодня он выглядел постаревшим, вокруг его рта обозначились складки, а под глазами были темные круги. Он казался более красивым, чем она его помнила, и очень усталым.

— Для меня это нелегко, — сказал он. — Хотел бы я, чтоб мы не были по разные стороны.

— А это так?

— Я юрист. Я представляю Роберта — и Семью. А юрист не должен разыгрывать из себя Бога, как сказал мне шериф Пласс. Я бы хотел никогда не попадать в Ла Гранж. Бог свидетель, я не желал туда ехать. Но я поехал. И этим все сказано.

И теперь вы собираетесь вывалить Роберту кучу сплетен и слухов, которые он может использовать против меня.

Он вздохнул.

— Я бы так не сказал. Я не опираюсь на сплетни и слухи. Предпочитаю факты. В любом случае, я здесь не для того, чтобы говорить об этом проклятом богатстве. Я пришел, чтобы поговорить о вас.

— Это не ваше дело.

— Может быть. Послушайте, я не собираюсь хитрить. Не думаю, чтоб вы рассказали мне о том, что случилось, да я даже и не желаю этого, но хочу сказать вам, что вы взвалили на себя слишком тяжелый груз вины. Я размышлял об этом всю дорогу домой. Меня не волнует, что думает Пласс или Гримм, или этот жирный дурак Цубер, и даже ваша мать… — хотя, если вас интересует мое мнение, ваша мать чувствует то же самое.

Она не могла ни солгать ему, ни отрицать его догадки.

— Нет. Она обвиняет меня. Всегда обвиняла.

— Черта-с-два. Если бы вы не погрузились так глубоко в вашу проклятую вину, вы бы давно это заметили. Она простила вас. Может быть, она никогда вас не винила.

— Может быть, — с трудом ответила она. — Да. Я не хочу говорить об этом.

— Нам придется говорить, — с нажимом сказал Букер. — Вы когда-нибудь рассказывали об этом Артуру?

Она замотала головой.

— Я хотела… Я старалась…

— Что ж, он, возможно, согласился бы со мной. Честно говоря, я не верю, чтоб он сколько-нибудь меня любил, что бы вы ни утверждали, и я его не обожал, но я должен воздать ему должное — у него было исключительно сильное чувство справедливости, в особенности, когда дело касалось семьи. И его было нелегко потрясти. Не то чтобы он от этого стал лучшим отцом, заметьте себе, но, по крайней мере, это он знал.

— Я пыталась рассказать ему. Я просто не могла набраться храбрости. А потом стало слишком поздно.

Букер протер очки и снова надел их.

— Вам не приходило в голову, что он уже знал?

— Знал? Откуда?

— Алекса, я провел в Ла Гранже два дня, размышляя над этим. Я не верю, что ваш отец совершил самоубийство, но не собираюсь давить на вас в этом вопросе. Но вот что я узнал — и это весьма меня удивило. Кто-то побывал в Ла Гранже до меня, когда старый Гримм был еще жив, за три месяца до того, как Артур женился на вас.

Сначала я предположил, что это репортер из какой-то газеты, но чем больше я думал, тем меньше это имело смысла. В последний день я немного подпоил Барта Гримма, и он рассказал, что человек, приехавший к его отцу, выглядел как юрист с Уолл-стрит. Английский костюм, дорогая обувь, гарвардский акцент, манеры. Читай между строк — этот человек отвалил кучу денег за привилегию провести пару часов наедине со стариком, и унести с собой одно досье. Что объясняет, почему Барт Гримм разъезжает на новом «мерседесе», хотя дела его из рук вон плохи. Если вас интересует мое мнение, Артур догадался, что есть какие-то проблемы, связанные со смертью вашего отца, а возможно, и с вашим браком с Билли. Поэтому он послал кого-то вызнать правду и привезти документы. Думаю, он все знал. И простил вас.

— Он не мог этого сделать.

— Почему? Он был проницателен. И любил вас. Полагаю, он бросил досье Гримма в огонь, в качестве подарка для вас, а может, и многие другие бумаги. Вероятно, вот почему Барт Гримм был так уверен, что я ничего не найду в судебном архиве — и чертовски беспокоился, что я все-таки начну искать и могу спросить, почему некоторые документы отсутствуют. Но должен сказать, что я согласен с Артуром.

Несколько минут они просидели молча. Ей не нужно было прощение Букера, и она не слишком в него верила, но все равно была ему благодарна.

— Спасибо, — сказала она.

— Но вы не простили себя?

— Нет. Может быть, когда-нибудь прощу. Вы — первый человек, которому я это говорю.

— Думаю, если бы вы все открыли Артуру, он бы сказал то же самое.

— Хотелось бы.

— И вы бы ему доверились?

Она кивнула.

— Я доверяла ему, Мартин. Он был первым человеком — после моего отца, — которому я по-настоящему доверяла.

— Вот почему вы считаете, что обязаны победить ради него?

— Да.

Вид у него был мрачный.

— Я никогда не бывал здесь раньше, — сказал он. — Не важно, как давно ты работаешь на Баннермэнов, все равно остаются вещи, которых ты о них не знаешь. А уж я работал на них, Алекса.

— Знаю.

— Я поставил себя в глупейшее положение. Конфликт интересов. Возможно, мне следует отказаться от дела, оставить де Витту. Я не знаю… Все бросить…

— Вы не должны отказываться, Мартин. Не ради меня.

— Я думаю не о вас. Я думаю о профессиональной этике. За то, что я сижу здесь и веду подобные разговоры, меня могли бы дисквалифицировать. — Он покачал головой, словно не мог поверить, что совершил столь явную глупость.

— Я никому не скажу. Обещаю.

— Что до Ла Гранжа, я просто не знаю, что делать.

— Мартин, делайте то, что вы сочтете правильным. Если вы решите, что должны рассказать Роберту — расскажите ему.

— Что ж, это мои проблемы. Я бы хотел… — начал Букер. Потом замолчал, посмотрел на часы, и встал.

— Чего бы вы хотели?

— Чтоб мы не стали противниками. Для начала.

Она тоже встала. Он формально пожал ей руку и взял портфель.

— Могу ли я дать вам совет? Если у вас есть какие-то другие… небольшие проблемы в прошлом, я бы посоветовал вам закончить сделку немедленно. Роберт раскопает их, рано или поздно, без моей помощи. Назовите цену, договаривайтесь и уходите.

— У меня нет никаких проблем.

— Я слышал… впрочем, неважно, что я слышал. — У двери он задержался. Взгляд его был серьезен. — Если Артур сделал то, что я думаю, не пренебрегайте этим, Алекса. Это был дар любви. Может быть, самый ценный из всех, что он вам оставил. Кто бы мог подумать, что старик способен на такой романтический поступок! — Он отвел взгляд. — Когда все будет кончено, — тихо сказал он, — возможно, мы сможем узнать друг друга немного лучше, поговорить о чем-то ином, кроме состояния Баннермэнов. Я бы очень этого хотел.

Я тоже, подумала Алекса. Чем больше она узнавала Букера, тем сильнее он ей нравился, но ей трудно было даже представить, что насущные проблемы когда-то закончатся. Пройдут годы, прежде чем они разрешатся, если они разрешатся вообще, как утверждает Стерн, а Букер, несмотря на его очевидную симпатию к ней, был на стороне противника.

— Возможно, — сказала она, позволив ему — и себе — мгновение надежды. — Но до этого пройдет много времени.

— Я человек очень терпеливый. И воспринимаю это как проявление сдержанного оптимизма, если вы не возражаете.

Она улыбнулась. — Не возражаю.

— Хорошо. — Он помолчал. — Будьте осторожны, Алекса. Я знаю, что говорю.

Он вышел. В тот же миг, когда за ним захлопнулась дверь, она разрыдалась, как будто стремилась наверстать все годы, что она не плакала, словно сегодня был день похорон отца, и она делала то, что действительно хотела сделать, словно она стояла над могилой Артура, и не сдерживала упрямо свои чувства, чтобы не выказать их перед его родными.

Теперь она знала, как сильно Артур ее любил. Она не предаст его, чего бы это им стоило.

Букер мрачно разглядывал свои ботинки, избегая смотреть Роберту в глаза. Он больше не был уверен, на какой он стороне, впервые в жизни, и чувство, которое он при этом испытывал, было весьма тошнотворным.

— Похоже, она вела совершенно обычную жизнь, — сказал он по возможности твердо.

— Мне следовало послать кого-то другого.

— Роберт, никто бы не нашел того, чего я не нашел. Ничего важного. — Про себя Букер вздохнул. Никогда раньше он не обманывал клиента, тем более члена семьи Баннермэнов. И он чувствовал себя так, словно шел по канату над Ниагарским водопадом.

— Никаких приятелей?

— Школьная футбольная звезда. Я с ним разговаривал. Довольно милый парень, желает ей добра. Послушай, какая разница, даже если бы она переспала с целой командой? Она — не кандидатка в святые.

— Ну, должен сказать, что на это не похоже. А ты ничего не скрываешь, приятель, так, на всякий случай?

— С чего бы я должен что-то скрывать? — Букер надеялся, что его вина не очевидна.

— Представления не имею.

— Я тоже.

— Надеюсь, что нет, — нетерпеливо фыркнул Роберт. — Расскажи мне об этом — как его? — Ла Гранже.

— Что же, это, как тебе известно, типичный среднезападный маленький город…

— Оставь это для путеводителей, Мартин. Я не собираюсь его посещать.

— Я имел в виду, что это типичный маленький город… полный сплетен. Все друг друга знают.

— И каковы сплетни о прекрасной мисс Уолден?

— Ничего особенного. Я разговаривал с ее школьным возлюбленным, парнем по фамилии Цубер.

— И?

— Похоже, они убегали вместе.

— Ага! Это уже сексуальный скандал. Это кое-что.

— Ну, вряд ли это можно назвать сексуальным скандалом. Они успели удалиться только на сотню миль, прежде чем родители вернули их домой. Все были ужасно расстроены. Но я не вижу для этого никаких весомых причин. Все было совершенно невинно.

— Сколько ей было лет?

— Шестнадцать, или около того. Как раз в том возрасте, когда подростки творят такие вещи.

— Ты собираешься выступить как знаток детской психологии? Кончай с этим.

— Ну, вскоре после этого эпизода ее отец умер. Покончил с собой.

— И это ты называешь «обычной жизнью»? Как он это сделал?

— Застрелился. Похоже, это был человек, склонный к депрессии, то, что называется «тип А».

— Ты выводишь меня из терпения, Мартин. Когда мне понадобится психологический анализ, я о нем попрошу. Он покончил с собой из-за того, что она убежала?

— Да, это могло быть решающим фактором.

— Вот почему она никогда не возвращается домой?

— Думаю, так, Роберт. Печальные воспоминания и сильная доза вины. Я говорил с ее матерью. Алекса восприняла смерть отца очень тяжело, но у меня не создалось впечатления, что ее кто-то обвинял, кроме нее самой. Я начал некоторые расследования, но не уверен, что они приведут к тому, что ты ищешь.

— Проклятье, — сказал Роберт. — Я надеялся на нечто большее. — Он вздохнул. — Ты видел газеты?

— Большую часть.

— Невероятный скандал, а? Мы на первой полосе каждой чертовой газеты с рассказом о ее браке. Господи Иисусе, позавчера эта история попала даже на первую полосу этой траханой «Нью-Йорк таймс»! Мы не можем без конца повторять «Без комментариев». Тед Коппел приглашал меня выступить в «Ночной линии». Вокруг моей квартиры толпятся репортеры. По меньшей мере двое нацелились писать книгу об этом. Между прочим, звонил президент.

— Президент Соединенных Штатов?

— Конечно, президент Соединенных Штатов, Мартин. У нас что, есть какой-то другой? Он хотел поблагодарить меня за то, что из-за нас газеты перестали кричать о бюджетном кризисе! Мы стали посмешищем в Белом доме. Звонил даже этот ничтожный лицемер Бо Рэндольф, как будто он все еще член семьи! Подумать только, этот сукин сын, актеришка, без грамма мозгов в его проклятой голове, выдвигается в губернаторы Калифорнии. И, вероятно, победит. Господи!

— А как это воспринимает Элинор?

— Не беспокойся об Элинор, Мартин. Побеспокойся лучше обо мне. Именно у меня настоящие проблемы, а вы все тревожитесь о чувствах Элинор.

— А Алекса? Что она делает?

— К счастью, она до сих пор не обратилась к прессе. По правде, она просто исчезла, но эта таинственность только подогревает аппетит газетчиков. Тем временем я узнал пару интересных вещей — очень интересных. Конечно, если мы начнем забрасывать ее грязью, кто знает, не попадет ли грязь рикошетом на нас? — он рассмеялся раскатистым смехом Баннермэнов. — Прекрасная метафора, достойная политика! Я не должен упускать случая.

— Каких вещей?

— Ты когда-нибудь слышал о девице по имени Брук Кэбот?

— Нет, а что?

— Брук — бордельмаман. Весьма специфическая.

— Специфическая?

— Ну, я не хочу сказать, что она удовлетворяет специфические вкусы — хотя я думаю, что да, или использует их в своих целях. Истинная ее ценность в том, что она настоящая Кэбот, чистокровная наследница пуритан, с родословной, которая достаточно хороша даже для старого придурка Бакстера Троубриджа. Между прочим, она училась в школе вместе с Сеси. Хорошее происхождение и отсутствие денег составляют печальную комбинацию, Мартин, и в этом проблема бедняжки Брук. Я давно с ней знаком. И вот пару дней назад она выплыла из тумана и позвонила мне. Брук не из тех людей, что звонят просто поболтать, во всяком случае, со мной, и она не обсуждает дела по телефону. Она сказала, что хочет повидаться со мной, что знает нечто, что может быть — цитирую — «обоюдно выгодным». Если читать между строк, я бы сказал, что ей кое-что известно о мисс Уолден.

— Конечно, нет! Я в это не верю, — в голосе Букера явно слышалось потрясение.

Роберта, казалась, забавляла его реакция.

— А меня это нисколько бы не удивило. Ты шокирован? Мартин, ты как невинное дитя. Юрист не может позволить себе роскоши быть стыдливым. Позволь мне пояснить тебе, что в обществе полно совершенно уважаемых женщин, которые хоть раз да выкидывали штучки. Я не имею в виду шлюх, ты должен понимать, в полном смысле этого слова, хотя есть и такие тоже. Молодые женщины, работающие на Брук, хорошего происхождения и абсолютно респектабельны во всех отношениях, кроме того, чем они зарабатывают на жизнь — но тогда то же самое можно сказать о большинстве банкиров и практически обо всех, кто имеет вес на Уоллстрит.

— Звучит так, будто ты ей восхищаешься.

— Пожалуй, да. Если это правда, это лучшее, что я услышал об Алексе за все время. Я — аморальный человек, Мартин, как ты неоднократно мог заметить — за исключением тех случаев, когда я произношу политические речи, где от человека требуется определенная доза лицемерия. И мне приятно узнать, что Алекса Уолден разделяет мои взгляды на мораль. Я бы мог даже полюбить ее, если бы она не стояла у меня поперек горла, — он пристально вгляделся в Букера. — С тобой все в порядке?

— Конечно.

— У тебя слегка потрясенный вид. Неужели малютке мисс Уолден удалось очаровать тебя, Мартин?

— Вовсе нет, — сказал Букер, удивляясь тому, как легко он лжет. — Я просто не думал, что это в ее стиле.

— А я думал. Это многое объясняет, если поразмыслить — как она познакомилась с отцом, например. Кто-то должен съездить и побеседовать с Брук.

— Наверное.

— Думаю, это можешь сделать ты.

— Я?!

— А почему нет?

— Не думаю, что я на это способен, Роберт.

— Какого черта? Почему?

— Это работа не для юриста.

— Да? А может, ты просто не хочешь услышать правду о мисс Уолден? Ты провалился в Иллинойсе, теперь ты не хочешь говорить с той, кто может предоставить нам необходимую информацию. На чьей ты стороне, Мартин?

— На твоей, и ты это прекрасно знаешь.

— Нет, ничего я не знаю. Не пытайся надуть меня, советник. У меня достаточно связей, чтоб устроить так, чтоб ни одна приличная юридическая фирма в Нью-Йорке не приняла тебя на работу. Ты будешь заниматься только больничными страховками и делами о неуплате за квартиру в Южном Бронксе[44], если я захочу, поэтому никогда не забывай об этом.

Букер отер лоб.

— Я просто пытался предположить, что ты, вероятно, хочешь услышать сам то, что она скажет, из первых уст. И что с человеком, который не является юристом, она будет говорить более свободно.

Роберт задумался.

— Насчет юристов ты прав. Этого я не сообразил. Но я не могу встретиться с ней, Мартин. Это слишком опасно для того, кто выставляется на пост губернатора. Она, может быть, под следствием, за ней могут следить копы, у нее могут даже стоять жучки. Ты знаешь, на что способны эти ослы из Манхэттенского департамента полиции, Господи помилуй! Я не могу рисковать.

Букер вздохнул. Пожалуй, стоит это сделать самому. В конце концов, он уже знает об Алексе самое худшее. Кроме того, она вызывала у него сильнейший интерес, даже после поездки в Иллинойс. Ее личность представлялась ему головоломкой, из которой он нашел отдельные фрагменты, однако их было недостаточно, чтобы сложилась целая картина. Он разгадал, что случилось с ее отцом, но не то, что произошло с ней после, или что привело ее к Артуру Баннермэну.

— Я пойду, — сказал он.

— Конечно, пойдешь. И поскорее. Позвони ей прямо сейчас. — Роберт закурил сигарету и взглянул на Букера сквозь дым. — Есть еще кое-что. Я хочу попросить тебя посмотреть бумаги отца в твоем офисе. А также проверить, нет ли где-нибудь списка его депозитарных сейфов.

— Не думаю, чтоб такой был. Насколько мне известно — он ненавидел банки. Банк был бы последним местом, которому он доверился.

— Я кое-что ищу. Прочесал его квартиру частным гребнем, побывал в Кайаве, и заглянул в каждый распроклятый ящик. Я даже направил архивариуса разобрать бумаги отца в семейном офисе, но везде, куда бы я ни ткнулся — глухо, черт побери.

— Если я не узнаю, что искать, я не смогу тебе помочь.

Взгляд Роберта стал сердитым.

— Это документ, Мартин. — Он заколебался. — Рапорт дорожной полиции штата Нью-Йорк. Помечен примерно ноябрем 1967 года.

Букер вспомнил дату смерти Джона Баннермэна, но сохранил достаточно самообладания, чтобы удержать эту мысль при себе.

— Полицейский рапорт? — спросил он.

— Верно. Отец когда-нибудь упоминал о нем?

— Нет. Он вообще не касался этого вопроса. Я однажды спросил его о Джоне, и он сразу сменил тему. А что в рапорте?

— Ничего особенного. Он должен быть в запечатанном конверте с пометкой «конфиденциально», я в этом совершенно уверен, может быть, там еще стоит мое имя. Он представляет чисто… хм… чисто исторический интерес. Если тебе попадется нечто подобное, не открывай, просто принеси мне.

— Он может быть у де Витта.

— Нет. Кортланд был бы последним человеком, которому отец его доверил. Это строго между нами.

— Я посмотрю. Это займет какое-то время.

— Мартин, этот документ мне необходим.

— Дорожный рапорт? Почему?

— Просто поищи его, ладно?

— Знаешь, у мисс Уолден могут быть какие-то его бумаги. Вполне возможно… — Букер осекся на середине фразы, потрясенный выражением лица Роберта. Такого лица он никогда не видел, даже загар Роберта внезапно потускнел, и его кожа приобрела желтоватый оттенок. На долю секунды Роберт испугался, был почти в ужасе. Затем взял себя в руки, что, похоже, потребовало от него больших усилий, поднес к губам сигарету, глубоко затянулся. У него вырвался смешок — краткий, отрывистый смешок, без всякого намека на юмор.

— Нет, — сказал он. — Я даже не могу поверить, что отец был способен на это. Это семейное дело, Мартин. Отец бы все сохранил в кругу семьи.

Букеру подумалось, что с точки зрения Артура Баннермэна Алекса и была членом семьи, и, между прочим, более достойным доверия, чем Роберт, но он решил, что разумнее будет этого не высказывать.

— Как мило, что ты пришла повидаться со мной, — сладким голосом сказала Брук.

Она сидела словно на иллюстрациях к Эмили Пост — колени плотно сжаты, скромные черные кожаные туфли на высоком каблуке стоят параллельно и чуть соприкасаются.

Несмотря на свой рост, Брук была сложена скорее как птица, с изящным, хрупким костяком, так что казалось чудом, как она вообще может ходить. Как она пережила детство в аристократической закрытой школе, с хоккеем на траве, уроками верховой езды и гимнастики, и умудрилась сохранить такие совершенные, узкие лодыжки, оставалось тайной генетики. Каждая косточка ее тела казалась до прозрачности хрупкой, как старинный фарфор, и столь же безупречно вылепленный. Ее пронзительные глаза были нефритово-зеленого цвета, и слишком близко посажены. Красотой она не отличалась: крупный прямой нос и узкие губы придавали ее лицу пуританскую суровость, и это подчеркивалось тем, что свои светлые волосы она стригла коротко, почти по-мужски.

— После нашей последней встречи я собиралась позвонить тебе, — начала Алекса.

Брук обнажила мелкие безупречные зубы в том, что у нее долженствовало означать улыбку.

— Рада, что ты это сделала, — и добавила: — наконец.

— Я была занята.

— Да, похоже на то. Однако нельзя быть слишком занятой, чтобы не вспомнить старых друзей, правда?

— Мы не были подругами, когда расставались.

— Между нами произошло недопонимание, Алекса, дорогая. Признаю, что я слегка вышла из себя. Так же, как и ты. Но я не держу на тебя зла.

Алекса улыбнулась в ответ, дабы подчеркнуть, что она тоже способна понять и простить, хотя, по правде, предпочла бы лучше иметь дело с гремучей змеей, чем с Брук Кэбот. Между ними не было ни малейшего недопонимания, не было и ссоры между подругами. Хорошие манеры и белые перчатки Брук не мешали ей вести дела железной рукой, и когда Алекса уходила от нее, она использовала все возможные угрозы — угрозы, которые Алекса воспринимала серьезно, как тогда, так и теперь.

Как тогда, так и теперь Брук была холодной, деловитой и властной, настолько истинной леди во всех отношениях, что сомнения Алексы относительно предложенной работы казались не только неразумными, но просто постыдными. Офис Брук выглядел первоклассным агентством по найму, начиная от матерински заботливой дежурной, дарившей в элегантно обставленной приемной, и до впечатляющих рядов бледно-розовых шкафов для документации — впоследствии Алекса обнаружила, что они пусты, поскольку Брук не считала возможным хранить деловые бумаги там, где их кто-то мог увидеть.

Когда Алекса поняла, что денег заработанных в качестве модели не хватает, чтобы вносить свою долю за квартиру, которую она снимала вместе с другой девушкой, она недолгое время прослужила у Брук «эскортом». Идею эту предложила соседка. Алекса не соглашалась несколько недель, когда, наконец сделав выбор между работой «эскортом» и возвращением домой, она облачилась в свой самый респектабельный наряд — юбку в складку, блузку с высоким воротником и твидовый жакет — костюм, в котором она могла бы провести уик-энд в каком-нибудь загородном имении, если б ее кто-то туда пригласил, и поднялась на два пролета в офис «Социального реестра» для предварительного собеседования.

Брук умела представлять свой бизнес как своего рода социальную службу, миссию, призванную спасти одиноких богачей от одиночества в их гостиничных номерах или квартирах, где им нечего делать, кроме как напиваться или смотреть по телевизору порнографические фильмы, что наносит ущерб как их здоровью, так и нравственности. В конце концов, какой вред может быть девушке от того, чтобы сходить пообедать вместе с очаровательным джентльменом из Токио, или Дубая, или Форт-Уорта? Мужчины не любят показываться в свете в одиночестве, это общеизвестно, и «Социальный реестр» предоставляет тщательно подобранных спутниц тщательно подобранной клиентуре — Брук подчеркнула, что ее клиенты выбираются так же заботливо, как и сотрудницы, принимаются только по рекомендации по меньшей мере двух постоянных клиентов, и только после обстоятельной беседы с самой Брук. «Наши клиенты понимают, что у нас служба сопровождения, — твердо сказала она, глядя прямо в глаза Алексы. — Не больше и не меньше».

Это было гораздо больше. Работать на Брук, обнаружила Алекса, было все равно, что ступить в ловушку на крупного зверя, где лишь один вход и нет выхода. Брук обладала не только обаянием, но и инстинктивной способностью находить и использовать ваши слабые стороны, каковы бы они ни были, как бы вы ни старались их скрыть, странным талантом взывать к вашей верности, пусть у вас таковой не было и в помине, так же, как аристократическим умением заставить выглядеть и чувствовать себя дураками тех, кто противоречил ей, или хотя бы задавал ей вопросы.

Алекса боялась ее тогда и еще больше боялась ее сейчас. Она бросила пристальный взгляд на Брук, с ее сладкой улыбкой и холодными зелеными глазами, изящно расположившуюся у стены, увешанной портретами и гравюрами, изображавшими первых Кэботов, напоминая себе, что она — вдова покойного Артура Баннермэна, который, как никто другой, научил ее смотреть на весь остальной мир не отводя глаз. Баннермэны, говорил он, никогда не ходят вокруг да около — а разве она теперь не принадлежит к Баннермэнам?

— Я тоже не держу зла, — твердо сказала она. — Ты говорила, что если я уйду от тебя, ты заставишь меня пожалеть об этом. Я нисколько не пожалела. И я припоминаю, что ты обещала уничтожить меня, если я не буду делать то, чего ты от меня хочешь. Это в точности твое выражение. «Уничтожу, чего бы это ни стоило», — сказала ты.

— Не помню, чтоб говорила что-нибудь подобное. Это совсем на меня не похоже.

— Тогда у тебя очень избирательная память. В любом случае это не имеет значения. Это дела прошлые. А меня заботит настоящее.

— Не понимаю, о чем ты толкуешь.

— Уверена, что понимаешь. Я думаю, ты бережешь то, что знаешь обо мне для того, кто предложит самую высокую цену. Скорее всего, это будет Роберт Баннермэн. Или газеты? Но я не верю, чтобы ты обращалась к газетчикам, правда ведь? Хватило и одного слова Роберту, возможно, даже намека. Интересно, что он способен предложить тебе взамен?

— У тебя очень грязный образ мыслей, Алекса. Я потрясена.

— Сомневаюсь. Если газетчики раскопают, что я работала на тебя, то они узнают и о тебе также. Мы вместе появимся на первых полосах. Этого ты не захочешь. Поэтому остается Роберт.

Брук бросила на нее высокомерный взгляд.

— Мне нечего скрывать. Я давно продала «Социальный реестр» и не имею ни с кем никаких связей. Конечно, я сохранила несколько досье, просто, чтобы чувствовать себя в безопасности. На тех, кто на меня работал, и так далее.

— Ясно. Однако я слышала, ты все еще в деле.

— Да, у меня есть некоторые деловые проекты различного рода. Ничто из них тебя не касается.

— Может быть. А может быть, и нет. Ты всегда лучше разбиралась в бизнесе, чем я. Тот прелестный маленький особняк, который ты арендуешь на востоке 51-стрит, например, — три этажа и офис — ты ведь платишь за него очень дешево.

Брук улыбнулась, на сей раз не обнажив зубов. Подобной улыбкой можно было бы резать лед.

— Не понимаю, к чему ты об этом заговорила.

Алекса достала из сумочки листок бумаги. Она попросила Рота об услуге, и тот ее оказал.

— Здесь, конечно, многовато телефонных линий. Уж не руководишь ли ты одной из телефонных служб? Секс по телефону? Полагаю, этим объясняется название «Корпорация «Услышанная мольба». Наверное, перевезти оттуда все оборудование будет страшно дорого. И ты никогда не найдешь нужное тебе помещение, с таким укромным расположением, за те деньги, что ты сейчас платишь — при нынешних арендных ценах.

— Я отказываюсь понять, к чему ты клонишь.

— Я просто пытаюсь растолковать, что у тебя новый домовладелец.

— Как это?

— Предыдущий владелец здания только что его продал.

— Кому?

Алекса заглянула в записку Дэвида Рота.

— «Довайдел корпорейшен», операции с недвижимостью, если тебе это что-то говорит.

— «Довайдел»? — Брук подняла безупречно подведенные брови. — Какая странная фамилия. Не понимаю, какое это ко мне имеет отношение. Дома то и дело меняют владельцев. И у меня прекрасный арендный договор.

— Да? Там есть условия, относительно целей, для которых предназначено здание. Мелким шрифтом, на третьей странице. Договор аннулируется, если съемщик использует помещение «для нелегальных и аморальных целей». Не знаю, какое соглашение ты заключила с предыдущим владельцем, но нынешний может не захотеть его продлить.

— А кто он?

— Просто скажем, что он мой друг.

— Ясно. — Лицо Брук отразило широкую гамму эмоций, ни одна из которых не выглядела особенно приятной. Наконец она остановилась на благостной улыбке. — Ты всегда была умнее, чем выглядела. Мне следовало бы помнить. Вот почему я так расстроилась, когда ты ушла. Если я правильно поняла, ты угрожаешь выбросить меня из бизнеса?

— Я вовсе не угрожаю тебе. Просто предлагаю сделку.

— Так всегда говорят, когда угрожают, Алекса. Думаешь, что добилась бы большего, если б угрожала мне открыто? Ничего подобного. Что именно я должна сделать, чтоб ты оставила меня в покое?

— Не говорить обо мне Роберту Баннермэну. И вообще никому.

Брук кивнула. Она была реалисткой. Ее можно было обвинить во многом, но только не в неспособности поставить превыше всего интересы дела.

— Тебе следует знать, что Роберт присылает одного типа повидаться со мной, — сказала она. — Какого-то юриста по фамилии Букер. Честно говоря, не думаю, что нужно отменять эту встречу. Роберту стоило бы послать кого-нибудь покруче, а не законника. А Букеру я просто скажу, что его неправильно информировали.

— Букер? — Алекса не могла скрыть потрясения. Она не могла сравниться с Брук, когда требовалось скрыть свои чувства. Ее ужаснуло не только новое предательство Букера — а она-то верила в его искренность, — но и собственное ошибочное суждение о том, что он говорит правду. Она позволила себе забыться настолько, что выдала то, что не говорила никому, даже Саймону, и вот Букер, в тот же самый день снова принимается за грязную работу для Роберта Баннермэна, на сей раз — с Брук Кэбот.

На миг она ощутила такую ярость, что ей показалось, будто ее сейчас вырвет. Ей слишком нравился Букер — она была тронута тем, что считала робким восхищением перед ней. Неужели никому нельзя доверять? Не было смысла спрашивать. Да, но она все еще доверяет Артуру, напомнила она себе. А значит, у нее нет выбора, кроме как погрузиться в одиночество и делать то, чего он от нее хотел. С определенным усилием она вновь перенесла внимание на Брук, которая, отметила Алекса, выглядела до смерти напуганной.

— С тобой все в порядке? — спросила Брук с неподдельным страхом.

Алекса сделала глубокий вздох и сосчитала до десяти.

— Конечно, — сказала она со всем возможным хладнокровием. — А что?

— У тебя было такое лицо… ты казалась такой… злой… Я ничего не скажу мистеру Букеру, обещаю.

Алекса кивнула. Обещаниям Брук вряд ли стоило доверять, но если ей случайно удалось внушить Брук страх Господень, есть хороший шанс, что она сохранит молчание.

— Я могу быть уверена, что не следует ждать неприятностей от твоего мистера Довайдела, кто бы он ни был?

— Я позабочусь об этом.

— И кстати, я просто пошутила на ланче у Хьюго — Артур Баннермэн никогда не был моим клиентом.

— Я тебе никогда и не верила, — холодно сказала Алекса.

Букеру не впервые приходилось сталкиваться с гневом Роберта, и однако он был потрясен внезапным взрывом ярости, поскольку обычно Роберту удавалось сдерживать свои чувства под личиной вежливого сарказма. Сейчас его глаза превратились в узкие щелки, руки тряслись, лицо побагровело. Он просто излучал жестокость.

— Она не сказала ничего? — выкрикнул Роберт. — Как ты смел возвращаться ни с чем?

Он глядел на Букера через гостиную, его черты исказились от злобы, и на миг Букеру подумалось, что Роберт готов броситься на него с кулаками. Инстинкт Букера велел ему медленно отступать, как будто он имел дело с опасным животным, но он продолжал настаивать на своем. Брук Кэбот была вежлива и любезна. Она познакомилась с Алексой пару лет назад, они были подругами, до нее доходили слухи об Алексе — дружба с пожилыми мужчинами и все такое, но на поверку эти слухи оказывались лживыми, или преувеличенными. Облегчение, испытанное Букером, было так велико, что он почти не думал, какова будет реакция Роберта, и, к его удивлению, его лояльность, разделившаяся на две противоборствующие стороны, странным образом придала ему отвагу и ясность мысли.

— Ничего, — повторил он, ожидая, что в следующий миг его ударят.

Последовало молчание. Затем Роберт швырнул стакан, с такой силой, словно вложил в этот жест все свое напряжение. Букер отшатнулся, но стакан не был нацелен в него. Роберт бросил его, с безупречной точностью прирожденного атлета, в старинное стенное зеркало. Оно треснуло, рухнуло на пол, и осколки серебристого стекла разлетелись по комнате как шрапнель. У Букера мелькнула мысль, что если бы осколок задел его яремную вену, он мог бы истечь кровью на бесценном обюиссоннском ковре, а также — поскольку они находились в квартире Артура Баннермэна на Пятой авеню, что зеркало, вероятно, стоило его жалованья за несколько лет.

Он услышал странный звук и понял, что Роберт смеется.

— О Боже! — выговорил он. — Ты бы видел свое лицо!

Букер коснулся щеки, ожидая нащупать кровь, но не почувствовал ничего.

— Нет-нет, Мартин, я имею в виду выражение, — бодро сказал Роберт. — Это стоило того, во что обошлось проклятое зеркало, до последнего цента, уж ты поверь мне.

Букеру показалось, что он никогда в жизни ни к кому не испытывал такой ненависти. Роберт, улыбаясь, извинился, смешал ему коктейль, смахнул с дивана осколки стекла, и сел, небрежно забросив ногу на ногу, как будто ничего не случилось.

— Ее кто-то посетил, — сказал он. — Я в этом уверен.

Букер осторожно сел.

— Что заставляет тебя так думать?

— Глубокое знание человеческой натуры. Ладно, я сам виноват. Слишком долго тянул. И мне следовало пойти самому. Я бы вытряс из нее правду. Это могло быть рискованно, с политической точки зрения, но, возможно, риск бы окупился.

Он закурил сигарету. Руки его уже не дрожали. Ничто не напоминало об его вспышке, кроме осколков на ковре. Казалось, он в прекрасном настроении, и в ладу с миром. На миг Букера осенило, что Роберт безумен, но он отогнал эту мысль. У Роберта стресс, сказал он себе, и это, конечно, приводит к приступам раздражения.

— Ну, ладно, — произнес Роберт, — каковы наши перспективы?

Букер сделал большой глоток скотча. Он не был пьяницей, но чувствовал, что сейчас ему нужно выпить. И был почти готов сделать второй глоток, но потом решил, что лучше не надо.

— Соглашение, или опротестование через суд. Мы можем сделать и то, и другое. Подать протест, и выиграть время для соглашения.

— Я поговорю с Элинор. Лично я бы предпочел разобраться с ней в суде, если это продлится не слишком долго. В суде она, возможно, отступит.

Букер кивнул. Он не верил, что Алекса вообще способна отступать, но не считал нужным это высказывать.

— А наши шансы?

— Трудно сказать. Существуют прецеденты… — И снова умолчал, что прецеденты эти слабы.

— А бумаги, которые я просил тебя найти?

— Ни следа, Роберт. Я все обысках.

Роберт потушил сигарету и встал.

— Будь осторожен на выходе, Мартин, — мягко сказал он. — Не поскользнись на стекле. Извини, но мне нужно кое-кому позвонить.

Букер со всей возможной осторожностью прошел по осколкам зеркала. И только в лифте задумался о том, кому же собирался позвонить Роберт.

— Ненавижу запах этих проклятых вонючек, — раздраженно произнес Роберт, но человек, стоявший рядом с ним, загасить сигарету не потрудился. На Роберта он не смотрел: его глаза не отрывались от огней моста на 59-стрит, словно это было прекраснейшим зрелищем в мире.

— Американцы слишком много беспокоятся из-за курения. Почему?

— Разве ты не читал? Это вредно. Хотел бы я сам суметь бросить курить.

— Я считаю, что американцы слишком много беспокоятся о своем здоровье. Рак? Это болезнь стариков. Там, откуда я родом, никто не ожидает, что доживет до старости. Поэтому все курят. — Акцент у него был испанский, голос глубокий, низкий, под безмятежной интонацией которого таился заговорщицкий подтекст. Говорил он так, словно каждое слово обладало огромным весом, тяжестью, с которой нельзя расстаться без основательных размышлений.

— Кроме того, забота о здоровье — это хорошая политика. Я сам больше никогда не курю на публике. В наши дни сигарета стоит тебе больше избирателей, чем адюльтер.

— И об этом американцы слишком много беспокоятся. Лидер должен иметь много любовниц, чтобы доказать свою силу. Я прожил здесь двадцать пять лет, и все еще не понимаю американских политиков.

— Однако, помнится, в свое время ты помогал их менять.

Хриплый смешок.

— Менять? Где здесь перемены? Кастро по-прежнему в Гаване, я по-прежнему в Майами. Ваши президенты меняются, но для кубинцев не меняется ничего. Вы воюете с коммунизмом в Анголе, в Никарагуа, во Вьетнаме, вы снабжаете оружием афганских моджахедов и израильтян, но для нас — nada[45], так вашу мать! Может, нам стоило лучше родиться евреями, тогда мы могли бы получить боевые самолеты F-16 и противотанковые ракетные установки.

— Я вам сочувствую, Рамирес.

Вздох. Рамирес докурил сигарету, привычным жестом солдата, или бывшего солдата, раздавил окурок, и закурил другую.

— Что значит «сочувствую», прошу прощения? Это дипломатический жаргон. Кен-не-ди, — он произнес фамилию медленно и с ядом, — нам «сочувствовали», Джонсон, Никсон, Форд, Рейган, даже этот трусливый cabron[46] Картер — все они «сочувствовали», но Кастро все еще сидит в Гаване и толкает речи, а ваши федералы хватают наших людей каждый раз, когда те пытаются купить оружие.

— Ну, ты не можешь обвинять Никсона за то, что он наплевал на вас после Уотергейта.

— Это его вина, а не наша. Моих людей попросили произвести взлом. Они проделали прекрасную, чистую работу. Кто мог знать, что в Белом доме не хватит ума нейтрализовать вашингтонскую полицию, или не достанет решимости убрать наших людей из страны, когда дело повернулось к худшему? Любители! Головотяпы! — Голос Рамиреса был полон презрения. — Конспирация — это серьезное занятие, а не игра, которой вы балуетесь, пока идет дождь, вместо бейсбола. — Он улыбнулся. Его зубы, белые и ровные, как солдаты в строю, блеснули под пышными усами. — Итак, девушка, — сказал он, возвращаясь к делу. — Я следил за ней. Между прочим, занятие не из неприятных.

— Верно. Скорее наоборот.

— Мы поставили «жучок» на ее телефон. И сеньору Вольфу тоже. Тебе это известно. Ты получил записи.

— Да. Там нет ничего интересною.

— Что ж, это не наша вина, экселенц. Ты приказал прослушивать телефон, мы прослушиваем телефон. О чем они говорят по телефону, от нас не зависит. Это как рыбалка. Ты забрасываешь удочку и можешь вытащить миногу, или акулу, или ничего.

Роберт кивнул. Он знал, что лучше не язвить над умствованиями Рамиреса. Во-первых, Рамирес знал, о чем говорил, а во-вторых, он был опасным человеком, и не только из-за своею пылкою южною темперамента. Даже среди самых «крутых парней», контрактников ЦРУ, посылаемых с тайными миссиями в Никарагуа, убийц с лицензиями, которые организовывали «политические» налеты в Сальвадоре, тайных борцов с терроризмом, что были мало отличимы от террористов (и очень часто являлись одними и теми же людьми), к Рамиресу относились как к ручной гранате со взведенной чекой. Рамиресу было «поручено» формировать отряды боевиков, все еще действующие на Кубе, о нем ходили слухи, будто это он «предоставил» Ли Харви Освальда для убийства Джона Кеннеди, хотя кому он его предоставил, не произносилось даже шепотом, и были люди, которые клялись, что его видели над телом Альенде с винтовкой в руках сразу после убийства.

У него была такая страшная репутация, что мало кто осмеливался его нанимать, и решение Роберта использовать его в президентской кампании отца стоило Артуру Баннермэну, в глазах многих политиков, шанса попасть в Белый дом. Рамирес и его люди прослушивали телефоны, отключили вентиляцию в номере Хьюга Скотта, прокололи шины у лимузина Ричарда Никсона, так что он опоздал на свою главную речь, подсылали проституток заманивать делегатов в особые номера, где их снимали на видеопленку для последующего шантажа, и ходили слухи, будто они подбросили ЛСД в пунш в штаб-квартире Стассена.

Благодаря Роберту, Рамирес заработал на кампании Баннермэна свыше миллиона долларов, а его деятельность привлекла к нему внимание команды Никсона, а затем, постепенно, привела к ведущей роли в деле Элсберга, Уотергейтском скандале, и к неудачной попытке взорвать Институт Брукингса. Хотя по природе он не был склонен к благодарности, Рамирес сохранил в своем мозолистом сердце слабость к Роберту, который привел его к великим делам, и, при условии подходящей оплаты, не было почти ничего, чего бы он для Роберта не совершил — или не устроил возможности совершения, ибо ныне Рамирес более посредничал в преступлениях, чем совершал преступления сам — он приобрел, на американский манер, агентство по недвижимости в Майами, дилерское представительство «Мерседес-Бенц», несколько ресторанов в кубинском Майами, полдесятка офисных зданий, процветающий мотель, и авиационную компанию, специализировавшуюся на лизинговых полетах в Колумбию и обратно. Он подумывал о приобретении банка в Форт-Лодердейле, небольшого, но с исключительными потенциальными возможностями, и правильно угадал, что намек на рекомендацию от Роберта Баннермэна может творить чудеса с Банковской комиссией штата Флорида.

— Я обыскал ее квартиру, — продолжал Рамирес.

— И?

Новая улыбка, словно Рамирес только что узрел давно потерянного друга.

— Я бы сказал, что у нее утонченный вкус по части нижнего белья. Что меня всегда интриговало в американских женщинах, так это присущий им скрытый эротизм. Понимаешь, в нашей культуре эротика — на поверхности, из-за климата. Женщины обнажают плечи, носят облегающие платья, и так далее. Из-за жары скрыть можно очень малое. Но здесь никогда не угадаешь, что прячется под плащами и свитерами. За пуританским фасадом — сплошные фантазии из нейлона и кружев. Откровенно говоря, это никогда не устает меня восхищать.

Воззрения Рамиреса на американских женщин вряд ли были тем, что Роберт хотел бы услышать посреди ночи на детской площадке у Ист-Ривер.

— А документ? — отрывисто спросил он.

— Ни следа, — бодро сказал Рамирес. — Я говорил тебе, что выйдет промашка. — Он самодовольно хохотнул.

— Ты уверен? — с подозрением спросил Роберт.

Рамирес был оскорблен, но вежливо улыбнулся, дабы показать, что готов простить Роберту то, чего, безусловно, не простил бы никому другому.

— Я профессионал, экселенц, — его голос был полон обиды. — Я могу сказать тебе, что молодая леди принимает пилюли, носит лифчик размера 34-б, имеет шесть тысяч долларов на чековой книжке, просроченные водительские права от штата Иллинойс, но куда делся документ, этого я сказать не могу.

— Извини.

— Между друзьями нет нужды в извинениях, — произнес Рамирес тоном, намекавшим, что Роберт — из тех друзей, что он имел в виду. — Итак, что будем делать дальше?

— Продолжать искать.

Рамирес пожал плечами.

— А если не найдем?

— Господи Иисусе! — сказал Роберт. — Не знаю. Букер полностью провалился, этот сукин сын в белых перчатках! А время уходит.

— Тебе следовало бы жениться на ней, экселенц. Это разрешит все проблемы.

Роберт с горечью рассмеялся.

— Думаешь, это не приходило мне на ум? Но я не уверен, что это законно… Я приложил массу усилий, чтобы завоевать ее, Бог свидетель, но она на редкость упряма… Нет, ты должен найти проклятый документ, и все тут. — Он закурил, и бросил пачку из-под сигарет в детскую песочницу, к явному неудовольствию Рамиреса. — Если не найдешь, тебе просто придется ликвидировать ее, — сказал он, и снова засмеялся.

Рамирес не рассмеялся в ответ.

Алекса не ожидала, что связаться по телефону с Элинор Баннермэн будет легко, и ожидания ее не обманули. Слуги по очереди сообщали, что она «не может подойти» по той или иной причине. Алекса продиктовала номер своего телефона и стала ждать. Через час она решила, что понапрасну тратит время. Не лучше ли взять напрокат автомобиль, поехать в Кайаву и встретиться с миссис Баннермэн? Подобная перспектива вселяла страх, но выбора, вероятно, не оставалось. Однако если старая леди не хочет говорить с ней, нет причин полагать, что она захочет увидеться.

Телефонный звонок заставил ее вздрогнуть, и она осторожно подняла трубку, почти надеясь, что это кто-то другой — но нельзя было не узнать этот резкий голос и тон праведного негодования.

— Как я понимаю, вы хотите поговорить со мной, — сказала Элинор.

— Я должна, — Алекса прилагала все усилия, чтобы сравниться в твердости с миссис Баннермэн, но чувствовала, что хватит ее ненадолго. — Это необходимо нам обеим, — добавила она.

— Теперь, когда так называемый брак Артура стал, благодаря вам, публичным достоянием, я полагаю, что нам больше приличествует общаться через адвокатов.

— Не думаю, миссис Баннермэн, что это может быть передано через адвокатов. Речь идет о Роберте.

— Все, что касается Роберта, вы могли бы сказать ему лично, не так ли? Он — взрослый мужчина.

— Миссис Баннермэн, я не могу говорить с ним, не об этом… это для меня очень трудно.

— Честность никогда не бывает трудной.

Алекса позавидовала абсолютной уверенности миссис Баннермэн в собственной вечной правоте, и способности ответить на любой вопрос. Было легко понять, почему Артур, даже когда он выставлял свою кандидатуру в президенты, всегда покрывался холодным потом при сообщении, что ему звонит мать.

— Перед тем как… отойти, Артур оставил мне некоторые бумаги.

— Он не отошел, не ушел, и не вышел. Он умер. В моем возрасте я не допускаю эвфемизмов для смерти. Какие бы бумаги он вам не оставил, они принадлежат семье, и должны быть возвращены. Пусть ваш адвокат перешлет их де Витту или мистеру Букеру.

— Артур был против этого, миссис Баннермэн. То, что он мне оставил — это рапорт полиции штата о гибели Джона Баннермэна.

Последовало долгое молчание, нарушенное лишь тем, что Алексе показалось вздохом, но это могли быть помехи на линии.

— Глупец, — сказала миссис Баннермэн более резко, чем обычно, затем снова умолкла.

— Вы знаете, что в нем?

— Понятия не имею, — фыркнула миссис Баннермэн и снова перешла в наступление. — Все, что я знаю — вы стараетесь уничтожить нашу семью. Если вы намерены шантажировать меня данным документом, предупреждаю: не стоит и пытаться.

— Я совсем не собираюсь шантажировать или уничтожать вашу семью. Это Роберт пытается шантажировать меня, вот в чем дело! Он посылал Букера в Иллинойс, чтобы пригрозить моей матери.

— Вашей матери? — воскликнула миссис Баннермэн, точно удивилась, что у Алексы она есть. — Я предупреждала Роберта, чтобы он держался от этого подальше. Вы с кем-нибудь обсуждали этот документ?

— Нет. — Алекса помолчала. И добавила: — Еще нет.

— Возможно, вы более разумны, чем я считала. — Пауза. — Вам лучше сразу приехать сюда.

— Что ж, если это удобно…

— Это не вопрос удобства. Если вы приедете, это будет совсем не удобно, поскольку я ожидаю сюда всю семью, но это необходимо. Я жду вас сегодня вечером, не позднее шести. Разумеется, вы останетесь ночевать. После обеда будет слишком поздно возвращаться в город. — По тону миссис Баннермэн было ясно, что это приказ. — Не думайте, будто это значит, что я принимаю ваши претензии, — добавила она. — Просто я делаю то, что считаю лучшим в интересах семьи.

— Так же, как я.

— Мне трудно в это поверить, — мрачно сказала миссис Баннермэн, и повесила трубку.

— Надеюсь, эти покои удовлетворят вас, мэм, — сказал пожилой дворецкий-англичанин. — Здесь останавливался герцог Бедфордский, нынешний, конечно, не его отец. И полковник и миссис Линдберг, хотя это было до меня. — Он слегка повел головой в сторону фотографии в серебряной рамке, где молодой Одинокий Орел[47] и его жена стояли с робким видом на лужайке в Кайаве между Элинор Баннермэн и ее мужем. Рядом с Патнэмом Баннермэном стоял маленький мальчик, который, как догадалась Алекса, был Артуром. К своему разочарованию, она не разглядела никакого сходства между мужчиной, за которым была замужем, и улыбающимся ребенком в старомодных штанах до колен и длинных носках.

Горничная, которая прибыла сразу после того, как дворецкий поспешил ретироваться, тоже называла ее «мэм» и выражала надежду, что она довольна комнатами. Алекса подтвердила это — в конце концов, они были достаточно хороши для миссис Линдберг и герцога Бедфордского, к совершила краткую экскурсию: небольшая столовая с видом на огромную лужайку, за которой сквозь оголенные ранней зимой деревья просвечивала река Гудзон, спальня с необъятной кроватью, из тех, на которых рождаются, рожают и умирают, ванная, удобная, но без особой роскоши, из чего явствовало, что Баннермэны и их гости не принадлежат к людям, проводящим здесь больше времени, чем необходимо.

— Обед будет в восемь, — сказала горничная, глядя в пол. — Коктейли подадут в нижней гостиной в семь. Я нужна, чтобы помочь вам одеться?

— Одеться?

— О, это не формальный обед, мэм. Старая миссис… я имею в виду миссис Баннермэн, всегда надевает к обеду длинное платье, но черные галстуки для джентльменов не обязательны.

— Думаю, что смогу справиться сама.

— Если вам понадобится помощь, просто позвоните. Звонок возле постели. Или если вы захотите принять ванну или еще чего-нибудь… Меня зовут Люсиль, мэм, и я приставлена к вам. Не желаете ли чаю? Сейчас подходящее время дня.

Алекса глянула в окно, где под сумрачным небом быстро угасал свет. Несмотря на то, что на лужайке было достаточно места для нескольких футбольных полей, на ней не было видно ни одного палого листа. Алекса попыталась догадаться, какое количество садовников здесь необходимо, чтобы чистить аккуратные гравиевые дорожки, приводить в порядок необъятные лужайки, подметать бесконечные гранитные террасы и мраморные лестницы, подстригать мили зеленых изгородей…

В умирающем свете окрестности Кайавы обладали хрупким совершенством нарисованного пейзажа. Вдали, там, где лужайка встречалась с лесом, Алекса разглядела движущуюся фигуру. Мужчина — она была уверена, что это был мужчина, по тому, как он шел, заложив руки в карманы пиджака, совсем как Артур, остановился, повернулся к дому, к на миг задержался, глядя, казалось, прямо на ее окно, затем пошел через лужайку твердой неторопливой походкой, словно возвращаясь домой с прогулки.

— Роберт Баннермэн здесь? — спросила она.

— Мистер Роберт приехал несколько часов назад. Из города, — добавила горничная, словно Нью-Йорк был отдаленным и таинственным местом, известным только Баннермэнам. Она опустила шторы и взбила несколько подушек — хотя вряд ли они в этом нуждались, но одного мимолетного взгляда было достаточно, что представления Элинор Баннермэн о домашнем хозяйстве были на сверхчеловеческом уровне, превышающем все нормальные стандарты.

— Чай — это прекрасно, — сказала Алекса.

После ухода Люсиль Алекса зашла в ванную и разложила на полке свою косметику. В Кайаве было нечто, угнетавшее ее — не столько размеры, думала она, сколько обстоятельство, что она была здесь посторонней, незванной гостьей. Даже если бы Артур остался жив и привез ее сюда, вряд ли бы она хоть когда-нибудь почувствовала себя здесь дома. Кроме тот, у нее было чувство, что Артур был, возможно, последним из Баннермэнов — за исключением Элинор, для кого Кайава представляла собой «дом» в полном смысле слова — но даже он предпочитал жить не здесь. Для его детей Кайава была уже частью фамильного прошлого — никто из них тут не жил, и не выказывал особого желания даже к его посещению. И однако, думала она, если бы Кайава исчезла, семья Баннермэнов потеряла бы свой центр. Каждый из них, конечно, был бы несметно богат, но исчез бы тот благоговейный страх, что вызывало их имя, связанный, отчасти, с владением этим великолепным роскошным королевством, где осенние листья убираются в тот момент, как только они достигнут земли, а повседневным обычаям Америки двадцатого века не придают значения.

Она услышала стук в дверь и крикнула: — Войдите! — Раздался звон серебряной ложечки о фарфор. — Спасибо… Люсиль, — сказала она, как всегда испытывая неловкость, когда говорила со слугами, особенно с такими слугами, словно застывшими в янтаре с прошлого века, или созданными вновь в результате некоего эксперимента. Она не думала, что когда-нибудь привыкнет к услугам Люсиль или найдет с ней верный тон — а в Кайаве должна быть сотня или больше людей, подобных Люсиль, посвятивших свою жизнь заботе о Баннермэнах и их гостях. Где они живут? Сколько им платят? Что происходит, когда они уходят по старости? Кто занимается всем этим? Иначе это было бы все равно, что скоростной круизный корабль без морских офицеров. Баннермэны, предположила она, никогда не спрашивают о подобных вещах, и даже не замечают их.

Она вошла в столовую и услышала знакомый голос:

— С молоком или с лимоном?

— Что вы здесь делаете? — спросила она. Ей следовало испугаться, возможно, даже рассердиться, но этого не произошло. Роберт был так похож на отца, что на миг показалось, что для него вполне естественно сидеть здесь, на софе, рядом с чайным подносом.

— Я не знал, что вы приехали, — сказал он, улыбаясь. — А когда услышал, забрал поднос у Люсиль и принес его сам. Я не чураюсь порой физического труда. Человек из народа, знаете ли.

Хотел ли Роберт просто напугать ее подобной выходкой? — подумала она. Это было на него не похоже. Роберт разлил чай. Он все еще улыбался, но пристально смотрел на нее.

— Настоящий вопрос в том, что вы здесь делаете? — сказал он.

— Ваша бабушка пригласила меня повидаться.

— Вот как? У меня такое впечатление, что это вы захотели повидать ее. Из-за чего?

Знает ли он? Неужели Элинор ему рассказала? Алекса не могла в это поверить. Миссис Баннермэн вряд ли бы посвятила кого-либо в свои замыслы, даже Роберта, пока не ознакомилась с фактами.

— Из-за некоторых вещей вашего отца, — неубедительно произнесла она, надеясь, что Роберт не станет на этом останавливаться.

Так и произошло.

— Не означает ли это некоторую оттепель с вашей стороны? — спросил он, словно его лично это не касалось.

— Может быть. А она способна немного потеплеть? И вы?

— Я всегда открыт для переговоров, Алекса. В этом и состоит дипломатия.

Она сменила тему. Ей нужно было говорить с миссис Баннермэн, а не с Робертом.

— Это вы были в саду?

— Это не сад, дорогая Алекса. Это Большая Лужайка, в отличие от той, что за домом, ту и называют Садом, по каким-то причинам. Но — да, это был я.

В загородной одежде он выглядел как нельзя более лихо, хотя в действительности, в его облике не было ничего особо неформального. На нем был твидовый костюм, клетчатая рубашка с гладким галстуком, элегантные прогулочные туфли, выглядевшие так, словно вышли из рук лучших лондонских сапожников, и долго, тщательно полировались.

Он потянулся к блюдцу с нарезанным лимоном. Она покачала головой.

— С молоком.

— Вы следуете примеру Элинор, как я погляжу.

— Почему вы смотрели на мои окна?

— Почему? Потому что они были освещены. Прошло много времени с тех пор, как в этих комнатах кто-то останавливался. Это печально.

На миг она ощутила его печаль, поверила в нее. Она была почти готова передать ему документ, заключить мир, принять его условия, какими бы они ни были — но потом он отставил чашку, встал и подошел к окну.

— Вы ведь не хотите ничего этого, — сказал он. — Для чего же вы сражаетесь?

— Я не сражаюсь. Я исполняю желание вашего отца.

— Его желание? Я всю жизнь потратил, слыша об его желаниях. Теперь он мертв, а я все еще о них слышу. Хоть раз бы я хотел услышать о своих желаниях.

Она не видела его лица, но голос звучал резко. Его хорошее настроение мгновенно исчезло, и в напряженности тона было нечто пугающее. Затем он повернулся к ней, вновь приведя себя в доброе расположение духа.

— Я должен переодеться к обеду. Мы поговорим позже.

Она проследила, как он уходит, гадая, что означает его ироническая улыбка. Он настолько изощрился, скрывая свои чувства, что, похоже, порой сам не знал, каковы они. Пришел ли он с предложением мира, или просто из любопытства? Возможно, он сам не понимал, но, каковы бы ни были его намерения, он явно передумал и оставил их невысказанными.

У нее нет причин бояться его, твердила она себе, но тем не менее достала из сумочки полицейский рапорт о смерти Джона Баннермэна, свернула и засунула в один из своих сапожков из телячьей кожи, а потом натолкала в сапожки бумажных салфеток, чувствуя себя страшно глупо. Однако, подумала она, если Артур предпочитал держать документ в тайне, она, по крайней мере, следует его примеру.

Она приняла ванну — неужели есть люди, которые всерьез вызывают для этого горничных? — и стала обдумывать выход к обеду. Она оденет темно-серое трикотажное платье от Донны Каран, с вырезом не слишком глухим, но и не вызывающим, достаточно длинное, надеялась она, чтобы выглядеть респектабельным для миссис Баннермэн, и все же представлять интерес для Роберта. Она решила отказаться от всяких украшений. Миссис Баннермэн все равно затмила бы ее в этом отношении. Алекса лежала в ванной, чувствуя себя отрезанной от мира, и, пожалуй, наслаждаясь этим. Пресса никогда не нашла бы ее здесь. У нее нет никаких обязанностей. Люсиль и другие слуги предоставят все, что ей потребуется. До нее дошло, что в богатстве есть много выгод — хотя, конечно, она еще не была богатой.

Она услышала деликатный стук в дверь, затем голос Люсиль, пока та развешивала свежевыглаженную одежду и шелестела оберточной бумагой. Ей было бы легко, подумала она, привыкнуть к такому образу жизни. Внезапно Алекса испытала стыд, даже вину, за то что беспокоится, как выглядит…

И в то же время, когда она одевалась, а Люсиль крутилась поблизости, чтобы помочь, если потребуется, она не могла не заметить, что никогда не выглядела лучше.

Алекса надела на палец бриллиантовое кольцо — она считала его своим обручальным кольцом, расправила плечи и отправилась на встречу с семьей — со своей семьей.

Миссис Баннермэн сидела посреди гостиной. На ней было вечернее платье до щиколоток, с длинными рукавами, из серебристо-серого муара. Алекса, у которой на такие вещи глаз был наметан, сразу распознала модель Баленсиаги. Несмотря на свой возраст, Элинор Баннермэн не одевалась как старуха, но у нее хватало здравого смысла прикрыть то, что выставлять на показ не следовало. Длинные рукава скрывали ее руки и плечи, огромные браслеты отвлекали внимание от кистей, а бриллиантовое ожерелье в несколько нитей прятало добрую часть шеи и груди. На одни ее серьги семья из четырех человек могла безбедно существовать всю жизнь. И, хотя она не надела тиару, она сидела так прямо, что Алексе почти показалось, будто она видит ее на волнах превосходно причесанных серебряно-седых волосах, укладка которых, вероятно, заняла у горничных все время от полудня. Она пристально изучила Алексу с ног до головы, острые глаза схватывали каждую деталь без помощи очков.

— Подойдите и сядьте рядом, — сказала она. Вежливость ее голоса не скрывала того, что это приказ. — Выпьете что-нибудь?

— «Перье», благодарю вас.

— Вы не шокируете меня, если выпьете что-нибудь покрепче. Моя мать была трезвенницей. Я — нет.

— Я не боюсь вас шокировать. Я просто редко пью.

— Что ж, тогда все в порядке. Я не питаю к этому слабости, как вы понимаете. Мой бедный брат был рабом пьянства. Конечно, в то время от мужчин его класса ожидалось, что они должны предаваться неумеренным возлияниям, и он жил в соответствии с этим представлением. Счастлива сказать, что мой муж являл собой исключение. Сейчас, насколько я представляю, аналогичную роль играют наркотики. А вы принимаете наркотики?

Алекса была ошарашена. Миссис Баннермэн всегда выбирала лобовой подход.

— Нет. То есть я пробовала марихуану, но мне не понравилось, как она на меня действует. Поэтому я их не принимаю.

— Я не сую нос в чужие дела. Мне просто интересно. В наше время так много приходится слышать о наркотиках, но никто из тех, кого я знаю, их не принимает. Полагаю, Патнэм курит марихуану, учитывая богемный образ жизни, который он ведет. Он часто выглядит так, будто принял дозу, при тех редких случаях, что я его здесь вижу, но, может быть, у него такой вид просто из-за скуки. Если бы я спросила его, он бы, конечно, все отрицал. Вы не отрицаете. Я нахожу это интересным, хотя и не одобряю, разумеется.

— Не вижу смысла в том, чтобы лгать. В любом случае, в моем поколении, наверное, каждый пробовал наркотики, хотя бы раз, если вы считаете марихуану наркотиком.

— Не знаю, да или нет. Мой глупый внук Эммет поднял много шума, возглавив кампанию за то, чтобы «декриминализировать» марихуану — как я ненавижу эти новомодные слова! — но в наши дни Епископальная Церковь, кажется, стала прибежищем психопатов и радикалов. Я могу вам порассказать такие истории о епископе Олбани, что вы просто не поверите. Но, впрочем, я припоминаю, что вы лютеранка, а у меня есть впечатление, что Лютеранская Церковь еще сохраняет какие-то остатки здравого смысла. Но я отвлеклась… А, благодарю.

Алекса взяла свою минеральную воду с подноса дворецкого. Миссис Баннермэн изящно отпила из прекрасного старинного бокала.

— Я всегда выпиваю бокал шерри перед обедом и бокал вина после обеда. — Похоже, миссис Баннермэн относилась к питию как к обязанности, исполняемой с точностью. — Мы сможем пообедать спокойно, — продолжала она, — только втроем. Сесилия уехала в Нью-Йорк. Молодой мистер Букер — вы с ним знакомы — пригласил ее в театр. Или так она мне сказала. По правде говоря, с моей точки зрения, Сесилии не повредит немного поразвлечься.

Природная разговорчивость миссис Баннермэн, а также инстинкт гостеприимства, казалось, на время взяли верх над враждебностью, а может, она просто изголодалась по обществу, подумала Алекса. Кроме того, больше похоже было на то, что Сесилия уехала в город только для того, чтобы избежать встречи с ней. Миссис Баннермэн явно подумала о том же, поэтому добавила. — Возможно, к лучшему, что ее здесь нет. Учитывая ее отношение к вам.

— Я понимаю ее чувства.

— Не возьму в толк, как, — фыркнула миссис Баннермэн, возвращаясь к враждебности. Внезапно она уставилась на руку Алексы.

— Это кольцо Присциллы, — обвиняюще бросила она. — Оно принадлежало нашей семье в течение многих поколений.

— Мне подарил его Артур. Оно было его свадебным подарком.

Взгляд у миссис Баннермэн стал как у змеи перед броском. На миг Алекса решила, что старая леди попробует вернуть кольцо, но миссис Баннермэн сохранила власть над собой.

— Вы внесли в семью разлад и бесчестье, — сказала она с ледяным спокойствием, и это прозвучало гораздо страшнее, чем если бы она вышла из себя. — А теперь вы приходите с еще худшими известиями. В сравнении с этим факт, что вы носите кольцо, на которое не имеете права, вряд ли имеет значение. Давайте перейдем к делу. Что содержится в рапорте, скрыть который Артуру стоило стольких усилий? Джон вел машину, будучи пьян, и убил двух человек, равно, как и себя самого. Роберту еще повезло, что он выжил. Интересно, что может быть хуже этого?

— Гораздо хуже. — Алекса собрала всю свою храбрость. — Джон не вел машину.

Миссис Баннермэн отставила шерри и взглянула на Алексу.

— За рулем был Роберт. После катастрофы он поменялся с Джоном местами…

Миссис Баннермэн, казалось, не слушает. Ее лицо не выразило ни удивления, ни потрясения. Единственным признаком того, что она все слышит, было то, что ее щеки приобрели более багровый оттенок, чем создавали румяна. Она была в ярости, но на кого? Алекса приготовилась к атаке, однако ничего не случилось. Щеки миссис Баннермэн вновь сравнялись цветом с косметикой, и она подняла бокал недрогнувшей рукой.

— Роберт? — тихо спросила она.

Алекса кивнула.

— Вы уверены? Это документировано?

— Я могу показать вам рапорт по итогам следствия. Там все написано черным по белому. Не может быть никаких сомнений.

— Полиция может ошибаться. Большинство местных патрульных — просто глупые лентяи, не захотевшие остаться на родительских фермах. Или просто зарываются.

— Может быть, но здесь, похоже, не возникает никаких вопросов. Кроме того, Роберт рассказал Артуру — признался во всем. Вот почему Артур должен был изъять рапорт из дела. Он скрыл все, что случилось, ради Роберта.

Миссис Баннермэн закрыла глаза. Когда она открыла их вновь, то взгляд ее был направлен не на Алексу, а словно устремлен в далекое прошлое.

— Быть главой семьи — нелегкая задача, — сказала она. — Артур, должно быть, считал, будто поступает правильно, но, конечно, ошибался — он поступал просто целесообразно. И он не сказал мне, а это было глупее всего.

— Возможно, он не смог.

Легкий вздох.

— Возможно. Возможно, я слишком много от него требовала.

— И вы никогда не догадывались?

— Конечно, нет, — фыркнула миссис Баннермэн. Затем помолчала. — У меня было сильное подозрение, будто от меня что-то скрывают, если уж быть совершенно честной, но я не знала, что. — Она снова вздохнула. — Может быть, не хотела знать.

Она бросила на Алексу резкий взгляд.

— Трагедия в том, что пострадала память о бедном Джоне. Все эти годы мы жили с тем, что он совершил, а теперь вы утверждаете, что он ни в чем не виноват.

— И вы все обвиняли Артура за ссору с ним в ту ночь.

— Да. Что за тяжкую ношу взвалил на себя Артур! И совершенно напрасно. Скрыв одну трагедию, он создал другую — множество других. Ему следовало бы довериться мне.

— И вы бы его простили?

— Я бы простила каждого, кто сказал мне правду. И для кого в душе на первом месте интересы семьи.

— И Роберта?

— Я очень люблю Роберта, но Джон стоил двоих таких, как он. В любом случае Роберт редко говорит правду, и думает только о себе. Как ни ужасны эти известия, к сожалению, должна сказать, что услышанное меня отнюдь не удивило.

— И что вы собираетесь делать с этим?

— Вопрос, безусловно, в том, что вы собираетесь делать.

— Я хочу, чтобы Роберт прекратил рыться в моей личной жизни и преследовать мою семью. Последнее более важно. Я не допущу, чтобы мою мать снова потревожили. Если это случится, я использую документ против Роберта.

— Я поговорю с ним.

— Я не хочу, чтобы мы были врагами.

— Врагами? Вы имеете в виду меня или Роберта?

— Я не хочу быть ничьим врагом.

— Я сожалею о том, что случилось, но рада, что вы предпочли прийти ко мне, а не обратиться к прессе. Не могу сказать, что вы мне нравитесь, но вы вели себя разумно, к я должна ответить тем же. А это больше, чем я хотела позволить. Что до Роберта, не думаю, что он вас простит, но он не пойдет против моей воли.

Реакция миссис Баннермэн была значительно более разумной, чем ожидала Алекса. Впервые она ощутила, что ее привлекает эта старая женщина — гораздо сильнее, казалось бы, чем членов ее собственной семьи, — но она, в конце концов, не росла в Кайаве под надзором этих пронзительных и безжалостных глаз.

— Если бы я могла бросить все это, я бы бросила, — сказала Алекса. — Завтра же. Сегодня же.

— Вы размышляли об этом?

— Постоянно.

— Но не сделали. Почему? Меня это удивляет.

— Я делаю то, что от меня хотел Артур, вот и все. Я не могу отречься от этого. Я так решила.

У миссис Баннермэн вырвался тихий смешок. Беглая улыбка показалась на ее лице, сделав его значительно менее устрашающим и на много лет моложе. Алексу осенило, что миссис Баннермэн будет только уважать тех, кто сумеет оказать ей отпор, на что никто из ее родных, похоже, не был способен.

— Сказано как одним из Алдонов, — произнесла она с явным удовольствием. — Уолден? Алдон? Интересно, нет ли здесь какого-то дальнего родства? Вот вопрос из тех, над которым старый дурень Бакстер Троубридж может корпеть целыми днями.

— Предки моего отца приехали из Швейцарии. Не думаю, что какая-то связь имеется.

— Да, — миссис Баннермэн была явно разочарована. — А вот и Роберт. — Она улыбнулась, но глаза ее остались холодны.

Роберт вошел незаметно. Он переоделся в свой обычный темно-синий костюм. Лицо его все еще оставалось смуглым, хотя он провел больше недели в Нью-Йорке поздней осенью. Может, он посещает солярий? — подумала Алекса.

Он, нагнувшись, поцеловал бабушку, пожал руку Алексе, отошел и встал перед камином, в точности как его отец, когда входил в комнату. Дворецкий подал ему поднос с бокалом и хрустальным графинчиком ровно на две порции.

— Я сегодня долго гулял, — сказал он. — И уже позабыл, как здесь красиво. Меня не волнует, если я больше не увижу тропической растительности. Если бы президент не настаивал, я бы не вернулся в Венесуэлу.

— Надеюсь, что ты бы поехал, куда бы он тебя не направил, — твердо произнесла Элинор. — Как бы сильно я не презирала этого человека.

— Я бы предпочел служить в Олбани, бабушка, — ответил Роберт. Потом подмигнул Алексе. — В душе бабушка — роялистка.

— Чепуха! Просто я верю в права собственности, вот к все. Как отцы-основатели.

Тон миссис Баннермэн был столь резок, что Роберт слегка встревожился.

— Я тоже, — сказал он. — Но времена меняются. Даже богатые должны приспосабливаться.

— Я не против перемен. Я против, чтобы ценности отбрасывали просто потому, что их тяжело сохранить. Это не перемена, а капитуляция.

— Разве умение думать о будущем — капитуляция? Какой смысл, к примеру, отказываться застраивать землю, которой мы даже не видели?

Простое упоминание о застройке вызвало два ярких пятна на старческих щеках миссис Баннермэн. И она вновь показалась помолодевшей, словно споры о том, что ее реально волновало, придавали ей новую энергию.

— Я не стану обсуждать это, Роберт, — сердито сказала она. — Я не позволю, чтоб это обсуждалось в моем доме.

План застройки Кайавы, вспомнила Алекса, был главным в списке преступлений Роберта в глазах его отца и разделил семью Баннермэнов на две враждующие фракции. Именно по настоянию Элинор Артур наконец вырвался из плена самообмана, чтобы вернуть себе полный контроль над состоянием, и услал Роберта в Венесуэлу, где он никому не мог навредить, кроме внешней политики США в Южной Америке, что, с точки зрения отца, было невозможно даже при талантах Роберта к разрушению.

Довольно странно — Элинор простила Роберта, который собирался застроить часть ее любимой Кайавы, и обвиняла Артура, который спас имение. И это был еще не конец, ибо Эммет де Витт разразился пламенной проповедью против безразличия Артура к социальным нуждам бедняков, что нашло отражение в газетах, и Артуру пришлось оплатить издержки застройщиков, исчислявшиеся миллионами, чтобы защититься от обвала судебных процессов и неутихающего гнева Барни Рота, самого могущественного строительного магната в Нью-Йорке. Спасение Кайавы стоило Артуру денег, личных неприятностей и ухудшения здоровья — и, однако, Роберт в глазах большинства людей все равно оставался жертвой.

— Как скажешь, бабушка, — покорно пробормотал он.

К счастью, спор был прерван дворецким, явившимся пригласить их к обеду, который, в основном, прошел в молчании, еще более пронзительном из-за всего окружения.

За полированным столом из красного дерева легко могло бы уместиться сорок человек. Когда в одном конце сидело всего трое, он казался еще больше, уходя вдаль словно взлетная полоса. На стенах, обшитых темными панелями, висели огромные, сумрачные полотна старых мастеров, по большей части голландские натюрморты с фруктами, овощами, битой птицей. Алекса знала их ценность — фактически знала их точную цену, поскольку Артур попросил ее проверить инвентарную опись семейной коллекции и сообщить данные — но здесь не было ничего, что могло подогреть ее аппетит. Мертвые фазаны, утки, рябчики, а также разная дичь — кролики, олень, дикий кабан, и неисчислимое количество рыб смотрели на нее из рам печальными, обличающими глазами. Был зажжен лишь один из шести канделябров, но на столе мерцали свечи, а в камине пылал огонь, так же как, похоже, и в любой комнате Кайавы. Стайка служанок сновала в полумраке из конца в конец столовой, словно гуси, собравшиеся в сумерках на поверхности пруда.

После обеда миссис Баннермэн, которая почти ничего не ела, пожелала спокойной ночи и удалилась, оставив Роберта и Алексу в гостиной. Старая леди не выказывала никаких признаков утомления, и до Алексы дошло, что уход ее был преднамерен. Возможно, она надеялась, что вдвоем они найдут общий язык, если им предоставить шанс. Если так, это была напрасная надежда. Блеск обаяния Роберта сегодня вечером поблек, может быть, потому что он выпил, а может, был не в настроении выторговывать компромисс.

— Вы с бабушкой, похоже, спелись гораздо лучше, чем я думал, — сказал он, сделав большой глоток. В его голосе слышалось раздражение, словно он чувствовал, что больше не контролирует ситуацию, а возможно, это просто была обида на то, что бабушка не сказала ему, зачем здесь Алекса.

— Я уже не боюсь ее так сильно, как прежде.

— Правда? Не многие люди могли бы сказать это. — Он сделал новый глоток, затем снова наполнил бокал из графина.

Она догадывалась, что Роберт гордится своим умением пить, но сегодня он, казалось, целенаправленно напивался, словно хотел потерять контроль над собой. — Чтобы не бояться бабушки, требуется смелость. — Он одарил ее улыбкой кинжальной остроты. — Но мы, конечно, знаем, что смелость у вас есть.

— Почему вы так решили?

— Во-первых, потому что вы сюда приехали. И еще — нужно быть храброй, чтобы покинуть родной дом после того, что там случилось. Я восхищен подобной смелостью.

Она гадала, много ли рассказал ему Букер.

— Это была не храбрость.

— Вы перенесли ужасную трагедию, и сумели перешагнуть через нее. Это требует храбрости. Я знаю.

— Не знаю, что вы себе представили, но вам не следовало посылать Букера в Ла Гранж допрашивать мою мать. У вас нет на это права, Роберт. Она к этому не имеет отношения.

Он продолжал улыбаться, но это был всего лишь рефлекс человека, гордящегося своим самообладанием. Он не был пьян, но достиг состояния, когда уже не мог полностью скрывать свои чувства.

— Не думаю, что вы в том положении, чтобы осуждать других, когда дело касается того, чтобы лезть в чужие дела, — резко сказал он, затем рассмеялся быстрым, неловким смешком, и сменил тему — Букер превысил свои инструкции. Я так же потрясен, как и вы.

Алекса взглянула на него.

— Я не хочу, чтобы моя мать страдала, — твердо заявила она. — И я все еще желаю достичь компромисса относительно состояния, но только в том, что, по моему мнению, одобрил бы ваш отец.

— Да? Что касается вашей матери, будьте спокойны. Но в перспективе вы не сможете скрыть прошлого, Алекса, каким бы оно ни было. Вы теперь знаменитость. Пресса раскопает это, рано или поздно.

— Не раньше, чем кто-либо укажет им, где копать. А если это кто-то сделает, Роберт, так я не единственная, кому придется беспокоиться о прошлом. Ваш отец позаботился об этом.

В тот же миг, когда она это сказала, Алекса осознала, что совершила ошибку. Но было уже слишком поздно. Если у Роберта еще и сохранились сомнения, у кого документ, который отец так долго от него скрывал, то теперь он узнал правду. В первую секунду ей показалось, что он швырнет в нее бокал с бренди, настолько сильна была ненависть на его лице, но потом это выражение исчезло, как будто ею никогда не бывало.

Она попрощалась, они вежливо пожали друг другу руки, Роберт был также обаятелен, как и всегда, но, выходя из комнаты, она увидела его отражение в зеркале, висящем над камином, и ею взгляд, преследующий ее.

В камине пылал огонь, и в комнате было тепло. Алекса открыла окно и услышала звук шин по гравию, голоса, а потом тишину, от которой отвыкла после всех лет в Нью-Йорке. Она посидела несколько минут у окна, как часто делала у себя дома. В Нью-Йорке можно услышать только плотный шум, достаточно громкий, чтобы заглушить воркованье голубей и шаги прохожих на тротуарах. В детстве же она была способна различить все легкие, приглушенные звуки фермы, движение скота в стойлах, случайное мычание проснувшейся коровы, внезапный писк мышки, когда кошка настигала свою несчастную жертву, ветер в кукурузе. Здесь тоже, если вслушаться, тишина была обманчива. Она слышала сухой шорох осенних листьев, взметаемых ветром, отдаленный собачий лай, перекличку сов.

На миг она странным образом почувствовала себя дома. Возможно, подумала она, дело в том, что в действительности она никогда не принадлежала Нью-Йорку, и любому другому городу. До нее донесся лай лисицы, звук, которого она не слышала годами, и ей было приятно, что она еще способна его распознать. Дома лиса могла бы подкрадываться к курятнику, надеясь обмануть собак, здесь лисиц, возможно, подкармливали егеря, чтобы сохранить их живыми и здоровыми для охоты — однако лиса есть лиса, где бы она ни жила: в Кайаве, или графстве Стивенсон, Иллинойс. И это тоже она когда-то надеялась разделить с Артуром, как и она, на свой лад сельским жителем. Он мечтал, что вернется вместе с ней в Кайаву и останется здесь. Говорил о верховой езде, долгих пеших прогулках, о том, что возобновит жизнь сельского помещика, о которой всегда мечтал, до того как тяготы жребия Баннермэнов выбросили его в мир, где он должен был найти себе место вне семьи. Она гадала, способен ли он был на это. Решила, что да и что ей тоже бы это понравилось.

Затем, пока она вешала одежду, у нее внезапно возникло ощущение, будто что-то не так. Она испытала пронзительное, чувство, что ее уединение грубо разрушено, и тот иррациональный страх, что охватывает порой по ночам даже самых разумных людей, например, когда выходишь из ванной, или идешь на кухню за стаканом апельсинового сока, и, хотя знаешь, что шторы опущены и дверь заперта на цепочку, внезапно чувствуешь себя одиноким и уязвимым, и спешишь обратно в постель, под одеяло. Мгновение Алекса поразмыслила и осознала, что дело не в этом. У нее было чувство, что вещи сдвинуты, хотя и слегка, что пока она обедала, ее комнату тщательно обыскали. Все лежало там, где она оставила, но не совсем — словно здесь поработал полтергейст.

Она твердила себе, что ей мерещится, но странное чувство говорило, что кто-то здесь побывал, тщательно, методически просмотрев ее вещи. Она не могла этого доказать, ведь она не принимала никаких предосторожностей, о которых пишут в романах — волос, искусно наклеенный там, где пришелец оборвет его, не заметив, одежда, сложенная специальным образом, чтобы легко можно было угадать, что ее брали в руки — и, однако, она знала. Алекса запустила руку в сапожок и с облегчением вздохнула, обнаружив, что конверт на месте, и сразу подумала, что впадает в паранойю.

Ее осенило, что здесь, вероятно, прибиралась Люсиль, когда приходила разложить постель на ночь. Учитывая дух безупречного порядка, царивший в Кайаве, на это было весьма похоже.

И лишь когда она уже начала засыпать, то осознала, что в комнате остался запах табака, резкий, едкий, знакомый запах иностранных сигарет. Затем она уснула, и эта мысль покинула ее.

— Я на заправочной станции, в телефоне-автомате, — сказал Рамирес Роберту. Его голос был приглушен. — Здесь можно говорить безопасно.

— О чем нам говорить? Ты нашел проклятый документ?

— Еще нет.

— Теряешь хватку, — в ярости бросил Роберт.

— Я не могу найти то, чего нет, экселенц.

— Он здесь, черт побери. Я это нутром чую.

— Nada, экселенц. Уверяю тебя.

Роберт вышел из себя. Он возлагал слишком много надежды на Рамиреса, и, как обычно, обманулся. — Не тычь мне своим «nada», — прошипел он. — Нашему соглашению — nada!

— Мы договорились…

— Хрен тебе! Я ожидал результатов, Рамирес. Ты обосрался. Можешь попрощаться со своим проклятым банком. Никаких больше услуг. С этого момента сам разбирайся с Флоридской банковской комиссией, и департаментом по эмиграции тоже.

— Ты этого не сделаешь, — сказал Рамирес, словно констатируя факт. Отсутствие ярости в его голосе устрашало больше любой ярости — хотя Роберт, казалось, этого не заметил.

— Ты будешь мне указывать! Делай, что я тебе велю, Рамирес, или тебе на голову свалится тонна кирпичей. — Роберт удовлетворенно бросил трубку.

Он не сомневался, что Рамирес удвоит свои усилия. Всегда можно положиться на жадного человека — опыт его этому научил.

Ночью Алекса решила, что утром уедет домой, чем бы ни был этот «дом». Казалось, не было смысла терпеть дальнейшую враждебность Роберта или его бабушки. Но когда Люсиль принесла поднос с завтраком, необычайно роскошный, она обнаружила на нем конверт, который содержал краткую записку с извинениями от Роберта. Тем же раз машистым почерком, что и отец, он сообщал, что сожалеет о своем поведении. «Мы с бабушкой, — писал он, — оба считаем, что в интересах семьи будет лучше, если вы останетесь, возможно, на день или два, и посмотрите, не сможем ли мы найти общую почву, дабы избежать судебных баталий. Если вы считаете, что для этого есть хоть малейшая возможность, я сделаю все, от меня зависящее, чтобы ее использовать. Надеюсь, что вы предоставите нам этот шанс».

Послание было подписано «Искренне, Роберт Баннермэн», и ничто не отрицало искренности его тона. У Алексы мелькнула мысль, не продиктовала ли письмо миссис Баннермэн, но потом решила, что это не имеет значения. Письмо являло собой предложение мира, и этим не следовало пренебрегать. Она передала через Люсиль, что останется, и провела утро в одиночестве, прогуливаясь по имению, там, куда могла позволить себе зайти, отыскивая места, которые ей описывал Артур, и постоянно удивляясь, как много ей кажется знакомым по его описаниям, как будто она уже бывала здесь раньше.

Время от времени к дому подъезжала машина — миссис Баннермэн предупреждала ее, что за ланчем должна собраться семья, поэтому, проследовав за дворецким в столовую, она приготовилась к самому худшему.

Так же как, очевидно, и все остальные, судя по их лицам — в особенности Сесилия, пышущая открытой яростью. Только хозяйка вела себя вполне непринужденно. Приезд Алексы совпал, к несчастью, с одним из тех редких случаев, когда старая дама собирала ближайших родственников под общей крышей, и она, конечно, не пожелала изменить своих планов. Алекса была здесь гостьей, пусть и нежеланной, и к ней следовало соответственно относиться, нравится это хозяевам или нет. Ее присутствие за столом было столь же неоспоримо, с точки зрения миссис Баннермэн, как присутствие Сесилии, и, поскольку это был ее дом, никто не посмел с ней спорить. Алексе подумалось, что, вероятно, таков присущий миссис Баннермэн способ устанавливать — или насаждать — мир.

Миссис Баннермэн сообщила ей, что ланч будет «неформальный», что бы это ни значило, но если так, Алексе трудно было представить, на что может быть похож «формальный» ланч. Стол был роскошно убран, повсюду стояли свежие цветы, включая массивную вазу посреди стола, настолько загораживавшую обзор, что никто, кроме Роберта и Эммета, не мог разглядеть друг друга, не вытягивая шеи. Шеренга свеженакрахмаленных горничных старалась держаться вне поля зрения миссис Баннермэн.

Алекса выбрала платье из джерси, предположив, что «неформальность» для миссис Баннермэн означает нечто иное, чем для всего прочего мира, и с облегчением обнаружила, что не ошиблась. На Элинор был розовый костюм от Шанель с золотой вышивкой по жакету, в тон ему — розовые туфли, и дневные бриллианты. Роберт предстал в прекрасно скроенном блейзере и галстуке, обозначавшем членство в каком-то аристократическом обществе верховой езды, судя по множеству вышитых на нем золотом гарцующих лошадей, в то время как Букер, у которого был мрачный вид, был в своем обычном адвокатском костюме-тройке, явно не желая идти на риск, надев что-нибудь более «загородное» в обществе тех, кто мог распознать твид дурного качества с расстояния сотни ярдов. Патнэм стал причиной стычки, явившись к столу в старом твидовом пиджаке и синих джинсах, и был отправлен наверх переодеваться в серые фланелевые брюки. Сесилия, как обычно, выглядела так, словно приобрела свои юбку и блузку по каталогу, и, вероятно, так оно и было. Как и все за столом, она пыталась создать впечатление, будто присутствие Алексы за столом есть нечто нормальное, просто игнорируя ее. Алекса еще не видела Эммета без облачения, но даже сойдя с амвона, он тщательно, хотя и эксцентрически подчеркивал свою принадлежность к церкви. На нем был гладкий черный костюм, с очевидностью обличавший в нем священника, но на случай, если у кого останутся сомнения, он еще носил высокий пасторский воротник над ярко-лазурной манишкой — или как там называлась эта деталь священнического облачения. Поверх нее, на цепи, выглядевшей так, будто ее изготовили из ключей для консервных банок, висел грубо сработанный голубь мира и прекрасный старинный золотой крест. Глаза Эммета, увеличенные толстыми линзами очков, были одного цвета с манишкой. Он поднял шум при своем прибытии, требуя, чтоб его шофера-пуэрториканца посадили за стол со всеми, но у Алексы создалось впечатление, что он относится к этой идее не слишком серьезно, поскольку отказался от нее без всяких протестов.

— Иисус имеет столько же права сидеть за этим столом, как любой из нас, — заявил он, разворачивая салфетку.

Повисло испуганное молчание. Даже Роберт не осмелился отрицать эту истину.

Сесилия нахмурилась.

— Если бы Он явился, уверена, что мы бы пригласили Его к столу, Эммет, но думаю, что имя твоего водителя произносится «Хесус». Я думала, мы покончили с этой темой.

— Я просто подчеркнул сходство.

— И очень глупое сходство, — брюзгливо заметил Роберт. — Что бы мы ни сделали, если бы здесь явился Иисус, не имеет никакого отношения к приглашению пуэрториканского водителя такси, цыгана, попросту говоря — за семейный ланч.

— А была бы разница, если б шофер был белый?

— Ради Бога, Эммет, разумеется, никакой! Он — таксист, а не Сын Божий. Даже ты можешь видеть различие.

— Он — бедняк. Как и его тезка.

— При чем тут бедность, черт побери? Мы почитаем Иисуса за то, что он Сын Божий, а не потому что он был беден.

— Разве ты не считаешь важным, что Господь решил, дабы Его Сын родился в бедности, когда он мог так же устроить, чтоб он родился принцем?

— Возможно, — сказала миссис Баннермэн резко, но без признаков гнева. Она явно считала, что Эммету нужно оказывать снисхождение как слабоумному ребенку. — Не нам угадывать помыслы Господни. В любом случае я не позволю, чтоб за столом обсуждалась религия.

Кадык Эммета задергался. Вероятно, виной тому был воротник.

— Как пожелаешь, бабушка, — покорно сказал он. — Но я всегда считал, что слуги должны есть вместе с нами. Все мы равны перед очами Господа.

— Это не религия, это политика, — фыркнула миссис Баннермэн. — Обсуждать политику за столом я тоже не позволю, особенно радикальную политику.

Суп, как почти все в Кайаве, требовал к себе полного внимания. Это было своего рода желе, подававшееся с бесконечным числом ингредиентов и приправ — ломтиками лимона, сметаной, черным перцем, красной икрой… — так что каждый раз, когда казалось, что уже можно есть, перед тобой вновь возникала официантка с очередной серебряной розеткой. За исключением Эммета, который хлебал его так, будто не ел несколько дней, прочие Баннермэны суп дружно игнорировали. Из вежливости, и потому что не желала услышать нотацию от миссис Баннермэн, Алекса решилась попробовать и обнаружила, что не в силах ни с чем отождествить этот вкус.

— Простая сельская еда, — сказала миссис Баннермэн, как будто они все наслаждались ей. — Сегодня такой прекрасный день, что я подумала, не устроить ли нам пикник на французский манер. Твоя мать, Сесилия, любила такие вещи. Она обожала Францию, бедная женщина.

— Я ничего такого не помню, — упрямо заявила Сесилия, не склонная к любезностям.

Почему «бедная женщина»? — удивилась Алекса. Потому что она умерла молодой — во всяком случае, моложавой, — или потому, что она не могла жить во Франции? Артур, насколько она помнила, ненавидел Францию и в особенности французскую кухню. Если Присцилла обожала Францию, вряд ли она могла выбрать спутника жизни, менее способного разделить ее страсть.

— Сесилия, когда ты возвращаешься в Африку? — спросил Эммет. От кого-либо другого этот вопрос прозвучал бы грубо, но манеры Эммета, вкупе с его клерикальной одеждой, придавали ему вид простака, чьи вопросы всего лишь невинны и непосредственны.

— Надеюсь, скоро, Эм. Как только смогу.

— Конечно, ты не приносишь там никакого добра. Бесполезно просто помогать людям, не организуя их для борьбы с угнетателями. Им следовало бы выступить маршем против империализма и колониализма, вместо того, чтобы позволять кормить себя с ложечки.

— Большинство из них слишком слабы, чтобы стоять, Эм, не то, что маршировать. И против кого им устраивать демонстрации? Они уже получили антиколониальное, антиимпериалистическое, черное правительство, и оно заморило их голодом. Попросту говоря, ты ничего об этом не знаешь.

— Я знаю, что такое несправедливость.

— Сомневаюсь… В любом случае, ты ничего не знаешь об Африке.

— Дядя Эдвард любил Африку, — сказала миссис Баннермэн, с ее обычной манерой оборачивать каждую тему в русло семейной. — Он полжизни провел на сафари. Туземцы его обожали. Кажется, они назвали в его честь озеро, или водопад, я уже забыла что. Полагаю, сейчас все изменилось, — она кивнула дворецкому, чтобы тарелки с остывшим супом унесли. — Все погубили миссионеры, — мрачно произнесла она. — Во всяком случае, так считал Эдвард.

Ни Сесилия, ни Эммет, похоже, не собирались защищать миссионеров, отметила Алекса, но ее тут же отвлекло прибытие огромной серебряной вазы, прикрытой крахмальной белой салфеткой, которую на серебряном подносе внес сам дворецкий. Поскольку Алекса была гостьей, ее полагалось обслужить первой, и она не могла угадать, что ее ждет. Ваза сама по себе не давала никакого ключа — ее содержимое могло быть холодным или горячим, твердым или жидким, мягким или черствым. Поскольку только что подавался суп, казалось, вряд ли это будет что-то жидкое, но у миссис Баннермэн о многих вещах было крайне эксцентрическое представление, и, возможно, она считала, что за горячим супом должен следовать холодный.

Алекса не хотела ни спрашивать, ни выставлять себя дурой, но дворецкий уже стоял рядом с ней, его лицо слегка покраснело от натуги, пока он держал тяжелое серебро. На подносе не было ни ложек, ни вилок. Забыл ли он о них, удивилась она, или это полагается есть руками? Надеясь, что не станет жертвой жестокого розыгрыша, она осторожно приподняла край салфетки и запустила туда руку. Что бы там ни было, оно оказалось холодным, круглым и скользким. Она взяла это, надеясь на лучшее.

— Крутые яйца, мадам, — сказал дворецкий как раз тогда, когда яйцо выскользнуло у нее из пальцев и покатилось по столу к Роберту.

Он поймал его и, улыбаясь, вернул ей.

— Дедушка очень любил крутые яйца, — объяснил он, первый человек за столом, который признал ее присутствие. — Это нечто вроде традиции за ланчем.

Она заметила, что все осторожно взяли по яйцу, посолили и стали есть, за исключением миссис Баннермэн — вряд ли можно было представить, что она что-либо способна есть руками.

— Некоторые традиции стоит сохранять, — вклинился Эммет. — А другие — нет. Думаю, мы слишком сильно уважаем традиции, я, конечно, не яйца имею в виду. Хотя это расточительство — варить десятки яиц на семь человек, когда целые семьи голодают.

— Эм, их наверняка съедают слуги, — сказал Патнэм. — Возможно, делают из них салат.

— Бедные едят объедки богатых? Таково твое представление о социальном сосуществовании?

— Ради Бога, Эм, заглохни. Слуги здесь отнюдь не бедные. — Патнэм уставился на кузена так, словно впервые его заметил. — Что это за кошмарная цепь у тебя на шее?

Эммет напыжился как нелепая птица, поправляющая взъерошенные перья.

— Ее сделал один из узников, находящийся в наиболее суровом заключении в тюрьме Аттика. Я ее регулярно посещаю.

— И тебя впускают?

— Не могут не впустить. Я священник. Несчастный, который подарил мне эту цепь — политический заключенный.

— И за что он сидит?

— Он обвиняется в захвате бронированного автомобиля. Еще одна жертва системы.

— Это не тот парень, который застрелил двух охранников и полицейского? — спросил Патнэм. — Мохаммед как-то там?

— Он теперь Эндрю Янг Смит. Он снова обратился в христианство. Замечательный человек, приговоренный расистским обществом за акт самозащиты.

— А я думал, он убивал охранников, сознательно и жестоко. Заставил встать на колени, сковал наручниками и затем выстрелил каждому в затылок. Так, помнится, было написано в «Таймс».

— «Таймс» — орган истеблишмента. Ни одному слову этой газеты нельзя верить.

— Твой дед считал так же после 1932 года, когда «Таймс» выступила за Фрэнклина Рузвельта — сказала миссис Баннермэн, уверенно уводя беседу туда, куда хотела.

Эммет заколебался, словно собирался сказать, что его критика «Таймс» основана на точке зрения, сильно отличавшейся от дедовской, и Алекса почувствовала, что все — даже Роберт, который старался игнорировать большинство высказываний Эммета, словно считал спор с ним ниже своего достоинства — с надеждой ждут, что Эммет навлечет на себя гнев миссис Баннермэн. Эммет, очевидно, тоже подумал о последствиях и позволил теме увясть. Взамен он обратил свое внимание на Алексу, явно считая своим христианским долгом вовлечь ее в беседу.

— Вы очень молчаливы… Алекса, — сказал он, как и все остальные угадав единственно верный способ к ней адресоваться. — Конечно же, дядя Артур делился с вами своими взглядами?

— Разумеется. У меня, однако, есть и собственные.

— Некоторые включают бессмысленную трату денег на музей.

— Артур не считал ее бессмысленной.

— Но, раз у вас есть собственные взгляды, что вы думаете?

— Я думаю, он имел полное право позволить себе осуществить свои планы.

Эммет глянул на нее сверху вниз — истое воплощение протестантской честности.

— Это уклончивый ответ. Я думал о вас лучше. Если суд решит в вашу пользу — а я молюсь, чтобы Господь этого не допустил, — неужели вы воплотите в жизнь безумства дяди Артура, как он от вас хотел, вместо того, чтобы использовать деньги более разумным образом? В конце концов, Алекса, дети голодают и в Нью-Йорке, не только в Кампале.

— Он это знал, Эммет. И я тоже знаю. Такова и была цель Артура — он хотел, чтобы богатство использовалось. С его помощью он хотел изменить жизнь людей. Музей — только часть этого замысла. И в нем нет ничего экстравагантного. Если соединить музей с офисом в одном здании, то мы будем иметь много площади для экспозиции, а стоимость музейной части будет почти равна налоговым льготам, которые получит офисная часть. Мы все это разработали. Затем, если получить лицензию на репродуцирование произведений искусства и запустить их в крупномасштабную продажу, например, с почтовым каталогом, музей должен окупить себя. Артура очень волновало последнее обстоятельство — «нести искусство людям» — вот чего он хотел. Полагаю, что когда весь комплекс начнет приносить доход, деньги можно использовать для какого-нибудь благотворительного фонда. Не вижу, почему бы нет.

Какое-то время длилось молчание, словно все обдумывали сказанное про себя, без видимого энтузиазма, пока Эммет не спросил: — Это идея дяди Артура, или ваша?

— Ну, моя… в последней части.

— Это очень проницательно, — сказал Эммет с оттенком восхищения. — Честно говоря, у меня была примерно та же идея. Я хотел организовать небольшой бизнес на базе епископальной церкви Святого Иакова и использовать вырученные средства для основания благотворительного фонда, но вынужден признать, что Земельная комиссия и архиепископ, как обычно, встали на пути прогресса.

— Я думал, что тебя остановили твои же прихожане, — сказал Роберт. Его лицо, как всегда, было спокойным, но глаза выдавали ярость. Эммет в своем неуклюжем маневре напоролся на вопрос о музее и дал Алексе шанс предстать разумной и интеллигентной.

— Признаю — отношение прихожан было, в основном, не христианским, — ответил Эммет. — К счастью, им было мало, что возразить.

Эммет, заметила Алекса, разделял семейное отношение к оппозиции — сочетание надменности и высокомерного упрямства. Его воззрения могли быть самыми левыми среди Баннермэнов, но взгляд на мир — тот же самый: он знает, как лучше, а тот, кто с ним не согласен, имеет несчастье ошибаться.

Он положил себе кусок лосося с блюда, где лежала целая рыба — приготовленная, разделанная, а затем искусно сложенная, уже без костей, так, что казалось, будто она покоится среди зелени свежепойманной. Алекса к ней не притронулась, отчасти из свойственной уроженцам Среднего Запада нелюбви к рыбе, отчасти потому что ей было неприятно есть что-то, сохранившее голову, глаза и хвост. У де Витта не было подобных предрассудков, а может, он просто был голоден. Он ел быстро, словно опасался, что Роберт может в любой момент отобрать у него тарелку.

— Искусство для людей, — произнес Эммет после глотка вина. — В этом есть определенный смысл. Не то чтобы я вообще любил музеи, но решение сочетать корысть и культурный снобизм, чтобы добыть деньги для бедняков — это интересно. Я хочу сказать, если как следует вдуматься, разве не то же происходит с Нью-Йорком? Те, кто сделал состояние на недвижимости, пытаются купить благосклонность общества. И есть ли для этого лучший путь, чем искусство? — Несколько мгновений он жевал лосося — в детстве его явно учили, что пищу, прежде чем проглотить, следует прожевать по меньшей мере десять раз. — Знаешь, Роберт, — сказал он, наконец воздав должное рыбе, — у молодой леди есть голова на плечах. Это гораздо лучшая идея, чем я слышал от родных за много лет.

Последовала долгая пауза — затишье перед бурей, затем Роберт произнес тихо, но очень четко:

— Заткни пасть, Эммет.

— Не разговаривай так со своим кузеном, Роберт, — сказала миссис Баннермэн тоном, предполагавшим, что ее внукам не больше десяти лет.

— Я не позволю Эммету совать нос в мои дела, — сказал Роберт. — Или читать мне проповеди. Я не нуждаюсь в поучениях в моем собственном доме.

Лицо Эммета, обычно румяное, стало белым как полотно.

— Это не твой дом, так же, как не твои деньги, — заявил он. — Трест принадлежит семье.

— Мой отец унаследовал его от своего отца.

— Да, и хотя я питаю гораздо больше уважения к дяде Артуру, чем ты, не думаю, чтоб он хорошо справлялся с налагаемыми им обязанностями — хотя и по другим причинам, чем ты. Однако надо отдать ему должное, он не относился к состоянию как к своему личному. Он рассматривал его, и вполне справедливо, как нечто, принадлежащее семье, как богатство, которое должно быть использовано ради добра и на пользу всем нам.

— Я не желаю, чтоб ты критиковал отца, — перебила его Сесилия. — Особенно перед посторонними.

Эммет приложил все усилия, чтобы оправдаться, не отступая от своего, пока Роберт старался перехватить взгляд Сесилии и утихомирить ее.

— Я не критикую его, Сесилия, — сказал Эммет. — Он делал все, что мог. Я всегда это утверждал, не только за этим столом. Возможно, этого было недостаточно, вот и все. А что до Алексы, вряд ли ее можно назвать «посторонней».

— Для меня она посторонняя. Я здесь только потому, что бабушка попросила, иначе я бы не села с ней за один стол.

— Я не посторонняя, — твердо сказала Алекса. — Миссис Баннермэн пригласила меня сюда. Ваш отец был женат на мне. Не существует закона, обязывавшего бы нас любить друг друга, но я не собираюсь исчезать только для того, чтобы доставить вам удовольствие.

Нервы Сесилии уже посылали мелкие штормовые предупреждения, судя по тому, как она вертела столовую утварь и передвигала перед собой бокалы взад-вперед. Ее кожа, все еще дочерна загорелая, пошла пятнами, веки отекли, словно она страдала от сенной лихорадки. Букер время от времени тянулся через стол, чтобы осторожно похлопать ее по руке, но не преуспел в этих попытках успокоить ее. Она стряхнула его руку и резко сказала:

— Прекрати!

Он покраснел и спрятал обе руки под скатерть.

— Знаете, отец должно быть был с вами очень откровенным, — сказал Патнэм, словно последние несколько минут его мысли блуждали где-то в стороне от общего разговора. — Если бы он объяснил нам свой замысел столь же разумно, как Алекса, не думаю, чтоб он вызвал столько возражений. Я вспоминаю, как много лет назад, когда он впервые стал задумываться о музее, я говорил с ним о коллекции фотожурналистских работ, и он, казалось, очень заинтересовался. Позднее он уже не возвращался у этому разговору. Он знал, что мы против его проекта, поэтому попросту скрыл его от нас. Я думал, что он утратил интерес.

Алекса не была уверена, являлся ли Патнэм ее союзником или нет, но у нее создалось впечатление, что он соблюдал определенный нейтралитет. Он не был настроен к ней враждебно — просто она воплощала одну семейную проблему, которой он бы предпочел избежать.

— Он не утратил интереса. И, разумеется, никогда не забывал о ваших фотографиях. Он их мне показывал. Он очень гордился вашими работами. Когда он снова стал помышлять о музее, первое, о чем он сказал мне — что он собирается выделить постоянную экспозицию фотожурналистики как жанра искусства — он хотел назвать ее «Зал живой истории».

Рядом с ней вновь возник дворецкий с очередным подносом — на сей раз с какой-то большой битой птицей, поджаренной, разделанной и снова собранной в первоначальном виде, с головой к хвостовым оперением, расправленным, как при жизни. Алекса сделала отрицательный жест, удивляясь, почему шеф-повар, похоже, считает, что каждое блюдо должно выглядеть как продукт таксидермии. Лучше бы она съела крутое яйцо.

В синих глазах Патнэма выразилось сомнение.

— Он действительно все это планировал? Я представления не имел.

— Потому что он так решил. Хотя вообще-то он хотел, чтобы вы в этом участвовали.

— Почему же он никогда не упоминал об этом?

— Он был очень гордым человеком. И считал, что вы все против него. Он не хотел, чтоб вы решили, будто он вымаливает у вас поддержки. По крайней мере, мне кажется, что он так думал. Об этом он мне ничего не говорил.

— Ради Бога, Пат, — сказал Роберт. — Ты как пес Сесилии. Стоит бросить тебе кость, черт побери, и ты доволен. Меня уже тошнит от разговоров о проклятом отцовском музее.

— Будь любезен, не сквернословь за столом, — заявила миссис Баннермэн.

Роберт, казалось, был на грани взрыва — он, в конце концов, был взрослым человеком, и, в довершение ко всем проблемам, ему отнюдь не доставляло радости, когда с ним обращались как с ребенком. Но, когда дело касалось его бабушки, он, похоже, обладал геркулесовыми силами самообладания. Он вздохнул и выдал свои чувства лишь тем, что глянул на дворецкого с такой свирепостью, что бедняга чуть не выронил поднос.

— Что ж, есть вещи и похуже, чем музей, — дерзко произнес Патнэм. — По крайней мере, отец хотел что-то сделать. Оставить свою метку.

— Оставить свою метку? — Сесилия возвысила голос, заставив Букера напрячься как сторожевого пса в стойке. — Почему каждый в этой семье должен оставить свою метку? Первое, что люди говорят нам: «Что ж, это очень хорошо — родиться Баннермэном, с такими-то деньгами, но что вы собираетесь делать со своей жизнью?» Посмотрите на отца. Он не должен был выставляться в президенты. Мама умоляла его не делать этого… А она была уже больна. Вот чего я ему никогда не прощу, как бы сильно я его ни любила. Как и того, что он не приехал домой, когда она умирала.

— Сеси, он мог не понимать, что она умирает. Ты это знаешь. — Букер бросил взгляд в сторону Роберта. Предупреждение? — подумала Алекса. — Или просьба успокоить Сесилию? Все, кажется, забыли о ее присутствии, даже Сесилия, которая явно погрузилась в старые семейные обиды.

— Сеси, — произнес Роберт тем ровным тоном, каким обычно успокаивают лошадей, очень раздельно выговаривая слова. — Давай не будем ворошить это снова.

Но Сеси нельзя было остановить.

— Я этого никогда не пойму! Мы его известили, а он не приехал.

— Если бы он приехал, ничего бы не изменилось.

— Для нее изменилось бы, Роберт! Ты знаешь, что изменилось бы. Ты передал ему сообщение, а он все равно уехал в Канзас-Сити, или куда-то там еще, выступать перед Молодыми Республиканцами, и она умерла, не повидавшись с ним.

— Сеси, это была президентская кампания. Мы это проходили тысячу раз. Ты должна понять, каково приходится во время кампании.

— Все равно, ты передал ему вызов, а он им пренебрег.

— Он им не пренебрег. Он просто недооценил его срочность. Считал, что обязан произнести речь. И если бы в ту ночь в Канзас-Сити не было снегопада, он бы успел вовремя.

Алексу осенило, что в сдержанных фразах Роберта не слышится всей правды. Она знала, что Артур очень переживал, что не вылетел немедленно к умирающей жене, но он также намекал, что это была не его вина. Здесь была еще одна преграда между ним и Робертом. Неужели Роберт не известил отца? Или утаил срочность вызова, потому что хотел, чтоб отец произнес эту речь? Это возможно, но тогда почти неоспоримо, что Артур принял вину на себя и защитил Роберта, как он поступал всегда. Иначе невозможно объяснить, почему Роберт готов защищать поведение отца при данных обстоятельствах, хотя и без энтузиазма. Он был за это ответственен, и отец принял на свои плечи тяжесть его вины, и что гораздо важнее, тяжесть молчания.

На миг их взгляды скрестились, и она заметила в его глазах проблеск страха, словно он подозревал, что отец рассказал ей правду. Затем он повернулся к Сесилии.

— Нет смысла вспоминать старые беды, Сеси, — сказал он почти умоляюще. — У нас полно новых.

Но Сеси, раз уж она погрузилась в свои обиды, нелегко было отвлечь.

— Дело в том, — продолжала она, — что он считал, будто обязан что-то кому-то доказать. Будучи Баннермэном, он не мог просто сидеть дома и оставаться с мамой, когда она заболела. Ему не следовало лезть в политику. Вся семья была против этого.

— Это неправда, Сеси, — возразил Патнэм. — Роберт руководил его кампанией, Господи помилуй! Я был слишком молод, чтобы иметь свое мнение, но Джон был полностью за. Он был не согласен со взглядами отца, но все равно считал, что отец был бы гораздо лучшим президентом, чем Никсон, или Гарольд Стассен, и был прав.

Роберт хмыкнул, явно обрадовавшись, что Сесилия оставила в покое вопрос о смерти матери.

— Верно! — сказал он. — Я помню споры Джона с отцом о политике так, словно это было вчера. Джон хотел, чтобы он выступил за мир, помните? Отец негодовал. Но, знаете, он во многом принимал советы Джона. Экология, гражданские права, охрана окружающей среды — он мог сидеть и слушать часами рассуждения Джона на любые темы, кроме холодной войны к Вьетнама. Джон заставил его прочесть книгу Рейчел Карсон и почти обратил его в свою веру. Конечно, это было не трудно — отец, разумеется, предпочел бы очистить реку, чем выстроить химический завод, к не уважал никого в большом бизнесе. «Жадные ублюдки — называл он их. — Они продадут наши национальные парки — или своих матерей — за то, чтоб цены на их акции подскочили хоть на один пункт», — говорил он. Нет, я бы не сказал, что Джон был против выдвижения. Он надеялся окончательно убедить отца к тому времени, когда тот попадет в Белый дом.

— Я сознавал, что он прислушивается к Джону. Мне казалось, они все время ссорятся.

— Ну, ты был слишком мал, Пат. Ты не понимал. Джон был единственным, кто мог поспорить с отцом и настоять на своем. — И добавил с улыбкой. — Мне очень недостает Джона. — Он выглядел совершенно искренним.

— Нам всем его недостает. — Теперь голос Сесилии дрожал. — Отец хотел, чтоб он тоже оставил свою метку. И видите, что получилось.

— Это был несчастный случай, Сеси. И хватит об этом. — В голосе Роберта послышалась тревога, словно он сожалел, что позволил развиться разговору о Джоне. — Мы говорили о музее.

— К черту музей! Это еще одна из грандиозных отцовских глупостей, памятник себе, в котором он не нуждался. Он не мог позволить, чтоб все шло своим порядком. Если бы он не настоял, чтобы Джон вернулся в Гарвард…

— Сеси, пожалуйста! Не сейчас.

— Не сейчас? Почему не сейчас? — Сесилия глянула на Алексу. — Потому что она здесь? Вот как? Это, конечно, последний удар. Мы должны сидеть за столом в нашем собственном доме с какой-то девкой, которую — из того, что мы знаем, — отец вполне мог подобрать на улице.

Алекса была слишком потрясена, чтобы отреагировать, но по крайней мере четыре голоса возопили: «Сесилия!», с различной степенью ужаса, в то время как Эммет прикрыл глаза, словно был в молитве. Голос миссис Баннермэн имел наибольший вес — не достаточный, однако, чтобы помешать Сесилии отшвырнуть салфетку и броситься вон из комнаты, хлопнув за собой дверью. На пути она едва не столкнулась с дворецким, вплывшим в столовую с очередным серебряным подносом. Алекса отчаянно надеялась, что не увидит там голову какого-нибудь животного. Молочный поросенок или телячья голова, подумала она — это больше, чем она может вынести, и даже хуже, чем оскорбление Сесилии.

— Я пойду, поговорю с ней, — сказал Букер, поднимаясь из-за стола.

Миссис Баннермэн окинула его ледяным взглядом.

— Ничего подобного вы не сделаете, мистер Букер. Здесь не кафетерий, или как это у вас называется. — Краем глаза она заметила, что Эммет также встает. — И ты тоже, Эммет, — бросила она.

— Но нервы Сесилии… — пробормотал Эммет.

— Чепуха. Сядь. Это своим манерам она должна уделять больше внимания, а не нервам. Она всегда была капризным ребенком, и теперь, уже став взрослой, все равно ведет себя как дитя. Позже я поговорю с ней сама. Вы мало едите, — сказала она, внезапно переключив свое внимание на Алексу. — Надеюсь, вы не из тех глупых молодых женщин, что вечно сидят на диете? — Ее тон был, как обычно, ледяным, словно Алекса оскорбила повара.

— Я не очень голодна, спасибо.

— Если вы нездоровы, вам следует вздремнуть после ланча, — тон миссис Баннермэн предполагал, что это приказ.

— Вообще-то, думаю, я должна сделать несколько звонков.

— Звонков? — Миссис Баннермэн, казалось, удивилась. — Ах да, телефонных звонков. Воспользуйтесь кабинетом. Там есть телефон, вам будет удобно, и никто вас не потревожит.

— Я думал, Алекса, что после ланча мы могли бы поговорить, — сказал Роберт. — Если вы не против.

— Конечно, она не против, — заявила миссис Баннермэн, глядя на Алексу. — Можете убирать, — сказала она дворецкому, когда он, приоткрыв дверь, заглянул в столовую.

Алекса изучала лежащую перед ней утварь, надеясь, что трапеза близится к концу. Судя по тому, что подали только ложки, а вилки убрали, следующая перемена, если повезет, будет десертом.

— Если мы собираемся обсуждать что-то в деталях, думаю, мне следует вызвать мистера Стерна, — твердо сказала она.

Миссис Баннермэн кивнула. Реплика Алексы была адресована Роберту, но его бабушка имела привычку отвечать прежде остальных, как третий игрок на теннисном корте, который стремится перехватить мяч у противников.

— Конечно, вы вольны пригласить, кого пожелаете.

Настал момент тишины, когда прибыл десерт — огромный, разукрашенный пудинг, сердцевину которого составлял карамельный крем. Алекса, которая не любила сладкого, отрицательно покачала головой, и заметила, что миссис Баннермэн, несмотря на критический отзыв о диете, сделала то же самое. Букер, явно боясь показаться невежливым, взял маленький кусочек, Роберт нетерпеливо отмахнулся от дворецкого, зато Патнэм наполнил свою тарелку как жадный школьник. Миссис Баннермэн одарила его улыбкой.

— Gateau Saint-Honore, — сказала она. Ее французское произношение было устрашающе совершенным. — Насколько я помню, в детстве это было одно из твоих любимых блюд.

— Еда для младенцев, — с презрением сказал Роберт. — Я думал, Пат, ты это уже перерос.

— Некоторые вещи, Роберт, перерасти невозможно.

— Увы. — Взгляд Роберта проследовал за дворецким, когда тот покидал столовую. Алексу осенило, что Баннермэны соотносят свои разговоры с передвижением слуг, с чувством меры, которое сделало бы честь профессиональным актерам. Вопросы, которые нельзя было обсуждать в присутствии слуг, откладывались, пока они не покинут комнату, каким-то коллективным инстинктом. Миссис Баннермэн, казалось, точно знала, сколько именно минут пройдет до того, когда они вернутся, При этом в беседе никогда не возникало разрывов и неловкостей — миссис Баннермэн умело направляла ее в безопасное русло и держала там, сколько следует, используя свои неисчерпаемые ресурсы по части малозначительной болтовни.

Дверь за дворецким закрылась, и Роберт повернулся к Алексе, вмиг забыв о пристрастиях Патнэма к еде. — Нам нужно поговорить до того, как мы соберем наших юристов. Конечно, без спешки. Когда вам будет удобно.

Алексе показалось странным, что Роберт, похоже, готов позволить событиям развиваться медленно, притворяясь, будто она — гостья на загородном уик-энде. Считает ли он, что промедление даст ему преимущество, и если так, то почему? Возможно, просто оттого, что здесь его дом, его «почва», как выразился бы Саймон. Ей подумалось, что Саймону стоит позвонить точно так же, как и адвокату.

Роберт кивнул, положив конец дальнейшей дискуссии, когда появился дворецкий — наконец! — с кофе.

— Прекрасная погода, — произнес он, словно разыгрывая гостеприимного хозяина. — Стыдно не воспользоваться этим. Алекса, вы ездите верхом?

— По настоящему — нет.

— Ты мог бы подумать об охоте, Роберт, — сказала миссис Баннермэн. — Соседям было бы приятно снова увидеть Баннермэна в поле. Хотя, должна признаться, все изменилось к худшему, когда во главе охоты стоял твой отец, Здесь понастроила загородных домов толпа нью-йоркских юристов и брокеров. Большинство из них кошмарно сидит в седле и обладает еще худшими манерами. А женщины! Мордастые, размалеванные блондинки, гоняющиеся за мужьями.

Роберт улыбнулся.

— Как раз то, что мне нужно, бабушка.

— Ах, оставь! В любом случае, это был бы красивый жест. Предполагается, что это наши охотничьи угодья, знаешь ли.

— Не знаю… Вряд ли у меня есть подходящая одежда.

— Все твои охотничьи принадлежности наверху. Мейтланд может их в момент для тебя приготовить.

— Возможно. Вообще-то, я должен сказать, чего бы мне хотелось, раз уж я здесь в это время года. Я бы скорее предоставил лисиц нью-йоркским юристам и их мордастым дамам и подстрелил бы несколько фазанов. Я соскучился по этому. За исключением поло и соккера венесуэльцы мало занимаются спортом, в том смысле, как мы это понимаем. Президент республики однажды пригласил меня на охоту, но это просто означало плюхать вниз по какой-то жуткой тропической реке в каноэ, убивая все, что движется по берегам. Я спорт понимаю иначе. И с удовольствием провел бы день в поле.

— Тогда поговори с Мак-Гиверни. Он умирает от желания что-нибудь подстрелить. И вечно жалуется, что округа переполнена фазанами. С другой стороны, он не мешает им размножаться.

— Как ты, Патнэм? — бодро спросил Роберт. — Посоревнуемся? По пять долларов за птицу?

— Вряд ли, Роберт. Я годами не держал в руках ружье. И, если ты помнишь, никогда особенно не любил охоту.

— Однако ты был чертовски хорошим стрелком. Ну, давай! Это пойдет тебе на пользу.

— Ну, ладно. — Патнэм неохотно покорился неизбежному, как всегда в разговорах со старшим братом.

— Алекса, вы к нам присоединитесь? — спросил Роберт.

— Я не знаю, долго ли здесь пробуду.

— Мы устроим охоту завтра, если погода позволит. Прекрасно проведете время, обещаю вам.

— Что ж, может быть, — сказала она, поддаваясь напору энтузиазма Роберта. Из-за его манеры смотреть прямо на нее, когда он говорил, ей почему-то трудно было ему противостоять. Кроме того, она сохранила милые сердцу воспоминания, как блуждала вслед за братьями по кукурузным полям, а собаки весело бежали впереди.

Странно, подумала она, но ее гуманность по каким-то причинам не распространялась на фазанов. Ей никогда особенно не нравилось их есть, и она была согласна с отцом, что мясо у цыплят гораздо вкуснее, а убивать их гораздо легче. Однако охота была одним из редких развлечений, которые она могла разделить с братьями, и она всегда радовалась, изо всех сил стараясь примериться к их широкой походке, таща в сумке за спиной тяжелый термос — потому что ранним утром, когда они выходили, бывало очень холодно, и землю покрывала тонкая серебристая корка льда, хрустевшая под их ногами и таявшая, как только солнце показывалось над горизонтом.

— Если вы хотите, — сказала она, — конечно.

— Прекрасно. — В его голосе было такое облегчение, что на миг она удивилась — что бы он сказал, если бы она отказалась.

Только после того, как оказалась в кабинете, Алекса осознала, что, должно быть, в этой самой комнате Патнэм-старший приводил к порядку Артура, а Артур — своих детей, что именно здесь произошла его последняя роковая ссора с Джоном.

Она уселась за стол, чувствуя себя карлицей. Кир Баннермэн был высок, и мебель заказывал соответственных размеров. Поверхность стола блестела — шесть на три фута старинной выделанной кожи. Здесь когда-то Кир, без сомнения, склонялся над своими гроссбухами, а Патнэм-старший пытался растратить свой миллиард долларов. В детстве этот стол произвел на Артура такое впечатление, что он решил, когда вырастет — не даст ему поймать себя в ловушку. На столе стоял телефонный аппарат без кнопок и переключателей линий, из тех, что можно увидеть по телевизору по ночному каналу, передающему фильмы сороковых годов.

Она набрала номер Стерна и он сразу ответил.

— Где вы были, Господи помилуй? — спросил он.

Она объяснила, что выехала из квартиры Саймона.

— Об этом я знал. Я говорил вам, чтоб вы вообще там не поселялись. Это как дело о разводе — на старомодный лад, до этих проклятых новых беспристрастных законов, когда внешний декорум значил больше, чем фактическая сторона. Муж переезжал в «Хэмпшир Хауз», жена оставалась у себя на квартире, обе стороны нанимали частных детективов, и предполагалось, что до той поры, когда все бумаги будут подписаны, каждый обязан жить в целомудрии. Разводы были чертовски более интересны, когда были связаны с сексом и деньгами, а не только с деньгами. Почему вы не вернулись в свою квартиру?

— Там репортеры. Я не хотела, чтоб у меня брали интервью.

— Что ж, разумно. Где вы сейчас?

— В Кайаве.

— В Кайаве? Вы с ума сошли.

— Мне нужно было кое-что обсудить с миссис Баннермэн. Семейные дела. — Она гадала, не рассказать ли Стерну о смерти Джона, но решила, что в данный момент лучше, если это останется между ней и Элинор.

— Семейные дела? Это не ваша семья. Во всяком случае, пока. Если не будете говорить мне, что вы делаете, не понимаю, как я могу вас представлять.

— Знаю. Я была неправа. Но я обязана была так поступить. В любом случае, это сработало.

— Она говорила с вами? Каково было ее отношение?

— Если бы все остальные были столь же разумны…

— Остальные? Кто здесь? — в его голосе прозвучала тревога.

— Патнэм. Сесилия. Эммет де Витт. Роберт.

— Роберт? Мой Бог, Алекса, будьте осторожны.

— Осторожна? В чем?

— Для начала — в словах. И во всем, что вы делаете. Как атмосфера?

— Ну… немного напряженная. Единственный человек, который представляет реальную сложность — это Сесилия. Я думаю, миссис Баннермэн хочет, чтоб мы пришли к соглашению. Фактически, я звоню, чтобы спросить, в состоянии ли вы приехать, чтобы мы могли сесть и все обсудить.

— Соглашение? Я бы сказал, что у нас чертовски выгодная позиция, и мы в нем не нуждаемся. Думаю, мы победим в суде, в открытой борьбе. И ничто на свете не доставит мне большего наслаждения, чем возможность увидеть при этом лицо Кортланда де Витта.

— Это меня и беспокоит. Не уверена, что я хочу победить подобным образом. Нет, если семья готова принять желание Артура.

Голос Стерна стал осторожным.

— Что ж, полагаю, от беседы не будет вреда, если она непредвзята. Что говорит Роберт?

— Он, кажется, не возражает против соглашения. По правде говоря, он отнесся к этому вполне разумно.

Последовала долгая пауза.

— Вот как? — произнес Стерн. В его голосе звучала некая сдержанность, словно он хотел сказать больше, чем мог. — Мне лучше приехать к вам немедленно.

Саймон, когда она с ним связалась, также был встревожен и проявил еще большую осторожность.

— Я пытался тебе позвонить, но этот проклятый номер нигде не значится. Я обращался в офис Баннермэнов, в Фонд, везде, куда мог, однако никто, похоже, не знает, как дозвониться до Кайавы, а может, они просто не желали попытаться. Я уж думал, тебя схватили и заточили в башню как Узника Зенды. Ты могла бы позвонить, черт возьми.

— Я не знала, что ты беспокоишься.

— Конечно, я беспокоюсь. Ты на вражеской территории. Хотя вряд ли ты можешь сильно пострадать от старой леди. Но, Господи Иисусе, Алекса, пожалуйста, будь осторожна.

— В чем?

— Не по телефону. Этот чопорный сукин сын Букер тоже здесь?

— Он приехал вместе с Сесилией. Не знаю, какой он чопорный, но он оказался гнусным скользким фискалом.

— Что ж, с ним тоже будь осторожна. Слушай, мне лучше приехать. Буду к обеду, о’кей? Может, раньше. Позаботься, чтоб на меня не спустили собак, и так далее.

— О’кей. Но я должна попросить миссис Баннермэн.

— Не проси ее, Алекса. Окажи себе большую любезность и начни разговаривать с ней. Это твой дом, а не ее, помнишь?

— Я так не думаю. И, конечно, так не думает она.

— Тебе лучше начать.

— Между прочим, мистер Стерн тоже приезжает.

— Отлично. Звучит так, будто ты чего-то достигла. Я сейчас позвоню ему и сам его привезу. И, Алекса… держи рот на замке, пока мы не приедем.

Он резко бросил трубку. Алекса собиралась было сказать, что не уверена, будто Линкольн Стерн получит удовольствие от гонки от Манхэттена до Кайавы со скоростью сто миль в час, но не успела. Она все еще держала трубку, когда услышала в ней клацанье. Неужели Саймон раз в жизни оказался прав, и кто-то подслушивает ее телефонные разговоры?

И опять она решила, что это паранойя.

Ближе к вечеру стало холодать, как бывает поздней осенью, но Роберт не надел пальто, и, казалось, не замечал холода. Он шел впереди, широким шагом, в точности как отец, глубоко заложив руки в карманы пиджака, в то время как Алекса старалась поспевать за ним, сожалея, что на ней туфли на высоких каблуках.

— Бабушка, похоже, в чем-то вам симпатизирует, — сказал Роберт.

— Я не заметила.

— Правда? Однако в этом есть смысл. Она сама когда-то была чужой в этой семье, если вспомните — молодая женщина, чертовски привлекательная, приехавшая в Кайаву краснеющей невестой Патнэма-старшего — хотя я не верю, что Элинор действительно краснела. А вы?

— Не думаю, чтоб мы были так уж похожи. Для начала, она приехала не с фермы на Среднем Западе.

— Да. Она была из Алдонов, а об Алдонах мы знали все. Если ей верить, так фамилия Бога — Алдон. И кто знает? Может, это и правда? Это объяснило бы, почему мир так хреново устроен. В любом случае, Алдоны не были богаты. У них «были деньги», как принято выражаться. И им не нужно было зарабатывать на жизнь. Вместо этого они служили. Вы знаете, что одно время в дирекции государственного департамента по телефонной связи служило не меньше семи Алдонов? Фрэнклин Рузвельт однажды пожаловался, что если туда попадет еще один Алдон, всему департаменту придется перебираться в Бостон, чтобы избавить их от ежедневных поездок. — Он рассмеялся, и вороны в лесу отозвались хриплым эхом. — Но состояния у Алдонов не было, — продолжал он. — И, конечно, у них не было ничего подобного Кайаве. Возможно, они и не хотели ничего подобного Кайаве, если вдуматься, Кто стал бы их винить? — Он махнул рукой в сторону дома, видневшегося позади, когда они пересекли сад. Его необъятные очертания озаряли последние лучи заката. Дом был так огромен, что один из первых астронавтов, уроженец графства Датчесс, сумел разглядеть его с орбиты Земли в телескоп и сообщил об этом по телевидению, причем никто не удивился.

— Можете забрать эти проклятые штуковины в свой музей, — сказал Роберт, указывая на горизонт, где стальные конструкции работы Александра Калдера, каждая размером с приличный дом, высились на фоне темнеющего неба, как гротескные космические пришельцы в голливудской космической эпопее. Между ними благодушно бродили коровы. — Отец не мог найти другого места, где их поставить. Бабушка не разрешила помещать их там, где их можно было видеть из дома, поэтому ему пришлось установить их на пастбище. Полагаю, эти штуки стоят денег?

— Саймон бы знал точно, но, безусловно, это стоит много денег. Миллионы. Сколько именно, сказать не могу. — Неужели Роберт смирился с музеем? — удивилась она. Похоже, что так. — Я возьму их. Артур собирался поставить одну или две на площади перед музеем.

— По ним здесь никто не будет скучать, кроме коров. — Он сделал паузу, бросив на пастбище косой взгляд. — Предположим, вы построили ваш музей. И что потом?

— Не понимаю, что вы имеете в виду.

— Этого хотел отец — свой проклятый музей, еще одного священного «белого слона» от культуры в Нью-Йорке. Но этого хотел он. Чего хотите вы?

— Он хотел гораздо большего, чем музей, и вам об этом известно. Я тоже хочу всего этого, Роберт — и хочу, чтобы меня признали вдовой Артура. После этого, наверное, я как-то устрою свою жизнь. По правде, я не думала об этом.

— Что ж, вам след звало бы подумать, — резко сказал он. — Например, вы собираетесь переехать в квартиру отца и занять место в светском обществе Нью-Йорка? Просто носить фамилию Баннермэн недостаточно, знаете ли. Вам придется давать подобающие приемы, связать свое имя с положенными благотворительными акциями, обхаживать всех grandes dames и светских журналистов, соответственно одеваться, носить фамильные драгоценности. Это будет не трудно. Вы войдете в свет, имея красоту, деньги и хорошее имя. Какого черта вам еще нужно? Множество людей отдали бы зеницу своего ока за то, что вы уже имеете. Или почти имеете. Господи! Приложите немного усилий — и вы заставите Брук Астор выглядеть в сравнении с вами нелепым старым чучелом. Молодая, красивая, богатая — вы станете королевой Нью-Йорка!

— Не думаю, чтоб я этого хотела, — сердито ответила она. — Мне двадцать четыре года. Мне нужна жизнь, возможно, семья и дети, все то, чего хотят нормальные люди.

— Нормальные? Если вы хотите нормальной жизни, вы решили войти в чертовски неподобающую семью. Нормальные люди не предъявляют претензии на миллиард долларов и не строят музей посреди Манхэттена. Если вы думаете, что какой-нибудь хороший нормальный парень женится на вас, когда вам прискучит ваше проклятое скорбное вдовство, забудьте об этом. Деньги творят с человеческой жизнью странные вещи. Вспомните Санни фон Бюлов, и что с ней случилось.

— Роберт, я не богатая наследница на охоте за титулом. С тех пор как я уехала из дома, я сама зарабатывала себе на жизнь.

— Да? Но потом вы встретили отца, и все несколько изменилось, не так ли? Вы не в том положении, чтоб читать мне лекции об унаследованном богатстве. — Он остановился и посмотрел на нее — не то, чтобы враждебно, но оттенок враждебности все же проглядывал из-под покрова небрежного обаяния, словно он только что, в первый раз заметил, что она может прекрасно приспособиться здесь в Кайаве, или что ее красота и ум могут быть страшным оружием. Его улыбка была безупречной, но автоматической — ее нельзя было назвать ледяной или угрожающей, она просто не выражала ничего, кроме минутной неуверенности в себе, которую он поспешил скрыть.

— Ладно, — сказал он. — Это все ваши дела, не мои. Бабушка желает соглашения, — тут же добавил он. — Она хочет, чтобы все совершилось как можно тише и быстрее.

— А вы?

— У меня, кажется, не так много выбора, как вы считаете? Настоящий вопрос в том, сможем ли мы сотрудничать друг с другом.

— Надеюсь, что сможем.

Он не ответил. Перед ними начиналась лестница. Наверху, полускрытое деревьями, виднелось странное здание, напомнившее Алексе домик-пряник из сказки.

— Кукольный дом, — сказал Роберт. — Я почти забыл о нем.

— Что это?

— Прадедушка построил его после рождения Кэтрин и Элизабет. Наверное, его можно назвать детской. Все половинного размера, по росту ребенка.

— Я бы хотела посмотреть на него. Он открыт?

Роберт заколебался.

— Да, — сказал он. — Наверное.

Он поднялся по ступеням и нашарил ключ за резным косяком. Несмотря на свои колебания, Роберт точно знал, где его искать.

— Все еще на том же месте, — сказал он. — В Кайаве ничего не меняется.

Он отпер дверь, пригнулся, вошел и включил свет. Алекса последовала за ним, с изумлением поняв, что оказалась в пряничном домике Гензеля и Гретель. Впечатление было несколько бредовое — мебель была сделана на детей, но обстановка дома была пугающе полной, с занавесками на крошечных окнах, миниатюрным столом, даже полностью экипированной кухней, — где все было подходящего размера для девочек шести-семи лет. На миг ей показалось, что в дверях сейчас появится Белый Кролик, поглядывая на часы[48].

Она ожидала, что здесь будет сыро и пыльно, но, как везде во владениях Баннермэнов, невидимая рука поддерживала тут безупречный порядок, словно домом пользовались каждый день. Ряды кукол, по большей части старомодных, заполняли безупречные полки. На столе стоял миниатюрный чайный сервиз. В небольших застекленных шкафах хранились детские книги и игры. Потолок был ярко расписан цветами и птицами. Общий эффект, — подумала Алекса, — словно она оказалась внутри часов с кукушкой. Она наклонилась и выглянула в окно. Детская была выстроена на холме, и отсюда открывался прекрасный обзор. Алекса могла разглядеть все главное здание, и даже, сосчитав все этажи и окна, собственные комнаты.

За спиной она чувствовала присутствие Роберта — ощущение, усиленное теснотой. По какой-то причине, Кукольный домик казался уже не забавным, а зловещим. Она никак не могла избавиться от мысли, что здесь можно устроить укрытие, и вряд ли случайно ее окна так хорошо видны отсюда. Внезапно ей показалось, что она в ловушке.

Две ярких вспышки отразились в зеркале на стене и исчезли.

— Машина, — к ее облегчению сказал Роберт. — Наверное, приехали ваши друзья. Нам лучше уйти.

Она кивнула. Задалась вопросом, не страдает ли она клаустрофобией — хотя для этого дом был не настолько мал. Однако они с Робертом, казалось, полностью заполняли его, словно были великанами.

Алекса пошла к двери, пока Роберт опускал штору. На фоне крошечной мебели он выглядел до жути большим.

— Не думаю, что за последние тридцать лет здесь бывал кто-то, кроме слуг. Типичная баннермэновская глупость, вроде дедушкиного чайного домика — я покажу его вам завтра.

Он открыл перед ней дверь и выключил свет, но не раньше, чем она краем глаза заметила прямо за ним, на полке между двумя куклами — одна в викторианской ночной рубашке, другая в кружевном вечернем платье, обе с широко распахнутыми фарфоровыми глазами той же пугающе яркой синевы, как у Баннермэнов, — набор не слишком уместных здесь предметов: новейший мощный бинокль ночного видения защитной окраски, диктофон, и две пачки «Голуаз» рядом с пепельницей, полной окурков.

Линкольн Стерн взирал на нее с высоты своего роста, заложив большие пальцы за подмышки жилета, пока расхаживая по комнате, в точности, как если бы она была враждебным свидетелем.

— Вы столь же упрямы, как Баннермэны, — сказал он. — У нас прекрасная, сильная позиция. Пусть они опротестуют завещание. Время! Вот, что побеждает в таких делах. Вспомните девицу Рокфеллер, которая вышла замуж за маркиза де Кюва, а потом оставила все состояние любовнику своего мужа — процесс тянется годами, их дети уже в средних летах, а половина свидетелей умерла. Та сторона, которая проявит больше терпения, получит львиную долю, помяните мои слова.

Он осушил стакан скотча, как только приехал, но мускулы его лица все еще оставались напряженными, словно он сидел, стиснув зубы, всю дорогу от города до Кайавы. Она уже забыла, какое впечатление производит на непосвященных манера Саймона вести машину. Сейчас Стерн уже приходил в себя, но вначале он выглядел так, словно в любой момент готов упасть на свои костлявые колени и облобызать землю в благодарность за то, что он все еще жив, как древний пилигрим, достигший наконец берега, после многих месяцев в море. Глаза его все еще сохранили отсутствующее выражение человека, в течение двух часов видевшего перед собой неминуемую смерть. Позади него на диване развалился Саймон.

— Я хочу заключить сделку, — сказала Алекса. — Немедленно.

Стерн одарил ее отеческой улыбкой.

— Конечно, хотите, — мягко произнес он, — это вполне естественно. Но это крайне сложная задача. И я только слегка копнул поверхность. Здесь замешаны сотни миллионов долларов. Даже если де Витт будет сотрудничать — а он не будет, пока мы не заставим его через суд — пройдут годы, прежде чем можно будет прояснить картину, и Бог знает сколько, чтобы составить документ, который вы, по моему мнению, сможете подписать.

— Я не хочу ждать годами.

— Алекса, нам нужно хотя бы иметь точное представление об активах. Иначе это будет верх непрофессионализма. Зачем спешить? Вы говорите так, словно чего-то боитесь.

Алекса задумалась.

— Я боюсь, — призналась она. — Не знаю, почему. Может, все из-за этого дома, — она помолчала, глядя в окно и вспоминая Артура. — Я думала, мы чудесно будем жить вместе, — грустно сказала она. — О, я все знала о возрастной разнице, но думала, что справлюсь с этим. Мы бы путешествовали, мы бы строили музей, заново открыли бы дом на Палм-Бич, я бы сделала его счастливым. Я хочу сказать — разве это было невозможно? Я была неправа?

— Вовсе нет, — с моей точки зрения. Учитывая возраст вашего покойного мужа, он был крайне счастливым человеком, раз встретил вас. И вы правы — если бы он остался жив, бедняга, вам бы ничего не понадобилось знать о трастах или о сделках с его родными. Каковы бы ни были его намерения, а я думаю, что он был настроен слишком оптимистично, подозреваю, что его родные остались бы для него еще более отчужденными, чем раньше, и что он решил — вполне разумно — жить для себя вместе с вами, вместо того, чтобы беспокоиться о них. Однако этого не случилось. Он оставил вам свои проблемы, и, возможно, свое богатство. Что вы с ними сделаете, зависит от вас.

— Две недели я пыталась найти в этом смысл. Мне казалось, что делаю то, чего он от меня хотел. Что сделал бы он сам. Но я не могу изменить то, что Артур сделал, или не сделал для своих детей, задолго до моего рождения.

— Верно. Но это не имеет отношения к вашим правам на состояние.

— Нет, имеет. Оно не мое. Оно семейное. Роберт спросил меня, что я собираюсь делать всю оставшуюся жизнь, и я поняла, что не в состоянии ответить.

— Ты беседовала тет-а-тет с Робертом? — вопросил Саймон из глубины софы. — Умно ли это?

— Да. Я не могу просто игнорировать его. Во всяком случае, он прав. Чем скорее все будет кончено, тем скорее мы все можем разъехаться и делать то, что хотим.

— А что ты собираешься делать, Алекса? — спросил Саймон.

— Во-первых, перестать скрываться. Я прячусь уже две недели, и с меня хватит. Вы знаете, что Роберт посылал этого гада Букера допрашивать мою мать и шнырять вокруг Ла Гранжа?

Стерн, казалось, был доволен.

— Меня удивляет, что мистер Букер занялся этим сам. Следовало бы ожидать, что он наймет детективов. Кстати, что конкретно он искал?

— Всю грязь, которую можно найти. Но когда я услышала, что он приезжал и говорил с моей матерью, я поняла, что знаю достаточно, чтобы все могло зайти слишком далеко. Я хочу положить этому конец. Я устала скрывать свои семейные тайны и не хочу больше знать о тайнах Баннермэнов. Кто знает, — может, Роберт будет замечательным губернатором, если он этого хочет.

Стерн покачал головой.

— Он хочет быть президентом, — мрачно сказал он. — Боже избави! Олбани никогда его не удовлетворит. Алекса, я понимаю ваши чувства, но вы не должны им поддаваться. С моей точки зрения, суд подтвердит законность ваших притязаний. В худшем случае, если Баннермэны припрут вас к стенке, вы все равно сможете претендовать на часть состояния. Кто знает? Двадцать, тридцать миллионов долларов, может, и много больше.

— Я не хочу, чтоб состояние дробилось, — твердо сказала она. — Артур бы этого никогда не позволил. Именно этого он и старался избежать.

Стерн глубоко вздохнул.

— Вы под сильным влиянием стресса. Это не то состояние рассудка, в котором принимаются решения, не говоря уж об уступках.

Саймон хмыкнул.

— Мистер Стерн, по-моему, вы упустили из внимания главное. Алекса начинает верить, что это ее семья, потому-то ей так трудно с ними бороться. Разве не так?

— Не знаю, Саймон. Пожалуйста, заткнись.

— Ты заставила меня проделать весь этот путь, только для того, чтобы приказать заткнуться? Я полагал, тебе нужен мой совет. И совет мистера Стерна.

— Я хотела твоей поддержки. Как друга.

— Ага. Что ж, я бы тебя поддержал, если б считал, что ты поступаешь правильно, но, честно говоря, я думаю, у тебя ум зашел за разум. Если ты дашь Роберту знать, что желаешь заключить сделку, он сочтет это признаком слабости, вот и все. Он будет соглашаться со всем, что ты скажешь, а сам шаг за шагом станет захватывать контроль, пока не выпихнет тебя вон. Если ты ему угрожала — а я надеюсь, что у тебя хватило ума этого не делать, Роберт нанесет ответный удар, настолько жестокий, насколько сможет. Мистер Стерн абсолютно прав. Артур оставил состояние тебе, к добру или к худу. Пусть Роберт это оспорит. Подожди, пока он не запросит сделки. Он это сделает, рано или поздно. У него не будет выбора.

— Хороший совет, — проворчал Стерн. — Вы сидите прочно. Зачем вскакивать?

Она стиснула зубы. Утешительные советы, казалось, были специальностью Стерна.

— Я не сижу прочно. Фактически, я нигде не сижу. Я не могу даже найти себе квартиру, если не хочу увидеть свое фото — и адрес — на первой полосе «Нью-Йорк пост». Роберт, кажется, чувствует, что мы должны сотрудничать, как-то разделить контроль, и, пока желания Артура будут уважаться, я на это согласна. Я не хочу судебной войны, не хочу большой огласки. Поговорите с Кортландом де Виттом, мистер Стерн. Узнайте, что у него на уме. Если нечто такое, что можно обсудить, я готова.

— Это ослабляет нашу позицию. Неизмеримо ослабляет.

— Меня это не волнует. Просто сделайте это. Он, вероятно, сейчас в библиотеке.

— Я думал, это библиотека, — сказал Саймон. — Здесь достаточно книг.

— Это кабинет. Здесь есть библиотека, гостиная, столовая, Бог знает, что еще. Где-то есть бальный зал, хотя я его еще не видела.

Она позвонила дворецкому, чтобы тот указал Стерну дорогу.

— Я сделаю, как вы хотите, — сказал он. — Постараюсь выяснить, можем ли мы что-либо обсудить без предубеждения к нашей позиции. Мы исследуем возможности, не более, — жестом он изобразил, насколько ненадежны эти возможности. На миг он замолчал, возвышаясь над ней, выражение его лица было столь же меланхоличное, как у его тезки Линкольна. — Скажите мне, однако, — произнес он, — вы доверяете Роберту? Я должен знать.

Она смотрела на огонь. Обитая панелями комната была темной, но отнюдь не мрачной. Ряды кожаных книжных переплетов поблескивали на полках, картины на стенах были подсвечены.

Довольно странно, но это была одна из тех редких комнат, виденных Алексой, где не было ни фотографий, ни вообще каких-либо других напоминаний о Кире Баннермэне. Взамен здесь был маленький и не слишком искусный портрет матери Патнэма-старшего, написанный, когда та была еще молода, и возможно, еще до того как Кир сколотил свое состояние или же только начинал его создавать. Ее волосы были туго стянуты на затылке, открывая широкий лоб, закрытое черное платье застегнуто еще более глухо, чем требовали обычаи времени, и она не носила никаких украшений. У нее был тот же рот, что у Роберта, и нечто в его выражении, в сочетании с темными глазами под густыми бровями, ясно говорило, что эта женщина легко не сдается, и что, если бы она дожила до старости, то стала бы столь же устрашающей, как Элинор.

— Я так думаю, — сказала Алекса, глядя на портрет. Женщина на нем сумела скрыть от художника большую часть правды о себе, но улыбка на ее губах была двусмысленна, намекала на нечто тайное и весьма сложное. Точно так же, по большей части, улыбался Роберт — улыбкой приятной, но не вполне убедительной и нелегко поддающейся истолкованию. И все равно Алекса решила принять его — и его улыбку — как данность. — Я обязана доверять ему. Он — сын Артура. — Но она не могла забыть того, что видела, — или думала, что видела — в Кукольном домике.

Обед не стал более праздничным от присутствия де Витта, который просто брызгал самодовольством и метал на Стерна с Саймоном свирепые взгляды, хотя, к общему облегчению, Сесилия отсутствовала, сославшись на мигрень. Миссис Баннермэн выразила неодобрение подобному проявлению слабости, запретив дворецкому отнести Сесилии поднос.

— Если у нее мигрень, она, конечно, не будет есть, — удовлетворенно фыркнула она, ясно дав понять, что, как ни велика Кайава, даже ни одна чашка чая не покинет кухню без ее ведома.

По каким-то причинам, известным только ей, миссис Баннермэн принялась хлопотать над Саймоном, как только он появился перед обедом вместе с Алексой и Линкольном Стерном.

— Вы, должно быть, измучены после столь долгого путешествия, — сказала она, когда он пожал ей руку. Она говорила очень медленно и отчетливо, подчеркивая каждый слог, словно давала урок произношения.

— Ну, не совсем, — смиренно ответил Саймон. — Я отдохнул и прекрасно себя чувствую.

— Вы молоды. Ваши силы восстанавливаются быстро. Меня бы перемена климата раздражала, но вы, полагаю, к ней привыкнете.

Изумленный, но польщенный столь неожиданной любезностью, Саймон стал озираться в поисках помощи, однако не нашел ее.

— Вообще-то, здесь не такая большая разница, — сказал он.

— Надеюсь, вас удобно устроили, мистер Вольф, — она произносила скорее «Вульф» на немецкий манер, придавая звучанию нечто иностранное к экзотичное. — Если вам что-то понадобится, дайте мне знать, и я объясню слугам.

— Думаю, я сам справлюсь, миссис Баннермэн, спасибо вам.

— Какой стыд, что здесь, в Америке, никто не знает иностранных языков, в то время как большинство иностранцев говорит на таком хорошем английском. Ужасно жаль, а вы как думаете?

— Возможно, — с отчаянием произнес Саймон.

— Вы слишком добры. За обедом садитесь рядом со мной. Если вы чего-то не поймете, вы должны спросить у меня. Алексе бы следовало дать мне знать, и я бы велела повару приготовить для вас что-нибудь особенное, чтобы чувствовали себя как дома. А может быть, на завтра, если вы останетесь.

— Она думает, что я иностранец, — прошептал Саймон на ухо Алексе.

— Не знаю, почему. Я просто сказала, что ты занят в художественном бизнесе.

— Возможно, она считает, что все дилеры от искусства — иностранцы, — сказал Саймон, но прежде, чем он успел развить тему, миссис Баннермэн, разыгрывая безупречную хозяйку, снова подозвала его к себе, дабы подвергнуть его допросу с пристрастием по поводу ценности картин Баннермэнов. Она говорила так медленно и четко и делала так много пауз, на случай, если понадобится повторение, что казалось, будто она разговаривает с ребенком.

Была ли миссис Баннермэн эксцентрична, или она просто развлекалась за счет Саймона? — спросила себя Алекса. Трудно было определить. Саймон был перед ней в таком страхе, что постепенно покорно начал, ради ее удовольствия, изображать европейца, так, словно он мог каждую минуту поклониться и поцеловать ей руку, или попросить на завтрак холодную ветчину и сыр.

— Я должен с вами поговорить, — сказал Букер.

Алекса повернулась и оказалась с ним лицом к лицу, впервые после ее прибытия.

— Не представляю, чтоб вы могли сказать то, что я хотела бы услышать. Если это очередное извинение, я в нем не нуждаюсь.

— Что ж, я обязан перед вами извиниться, но говорить хотел не об этом.

— К черту ваши извинения, Букер! Вы шныряли по всему Ла Гранжу, шпионя за мной, вы вломились в дом моей матери, а после того, как явились ко мне выказать свое сочувствие, отправились копаться в грязи к Брук Кэбот. Я вам доверяла! Вас следовало бы лишить адвокатских прав!

— Я могу понять ваши чувства.

— Сомневаюсь. Мне теперь ясно, почему Сесилия сбежала в Африку, чтобы не выходить за вас. Я бы на ее месте сбежала на Северный полюс.

— Пожалуйста, выслушайте меня. Я согласен с вами. И прошу прощения. Вы должны уехать.

Она уставилась на него.

— Что значит «должна уехать»? О чем вы говорите?

— Просто поверьте мне на слово. Роберт не собирается заключать с вами сделку. Я нутром это чувствую.

— Мистер Стерн говорит мне иное. И главное, Роберт говорит мне иное. В любом случае мне ненавистно слово «сделка». Мы стараемся прийти к соглашению, которое избавило бы обе стороны от дорогостоящего процесса и малоприятной огласки. «Сделка» — слово дешевое и грязное. — Она сделала паузу. — А может, оно просто кажется дешевым и грязным, когда исходит от вас.

— Я понимаю, вам не нравится то, что я сделал. Мне самому это не нравится. Но кто бы сам захотел этим заниматься? Вы задавались этим вопросом?

— Да. Роберт уже принес свои извинения. И также подчеркнул, что вы намного превысили свои полномочия. Он был потрясен тем, что вы приходили к моей матери.

— Потрясен? Вовсе он не был потрясен. Послушайте: возвращайтесь в Нью-Йорк. Пусть здесь останется Стерн. Уезжайте после обеда. Саймон сможет вас отвезти. Или я вас отвезу.

— Не имею ни малейшего намерения уезжать. Думаю, вы просто затеваете интригу, потому что Сесилия вас попросила, а может, потому что вы прирожденный интриган. Или вы рассчитываете получить с этого какую-то личную выгоду.

— Алекса, вы совершаете ошибку.

— Я не помешаю? Какую ошибку? — Роберт возник вблизи как сверкающий крейсер, входящий в порт, минуя меньшие, маломощные суда.

— Мы говорили о талантах мистера Букера как частного детектива, — сказала Алекса.

Роберт рассмеялся, хотя бросил на Букера взгляд, от которою у несчастного запотели очки.

— Что было, то сплыло. Первое правило политика: забудь о том, что случилось вчера. Букер сказал вам, что мы со Стерном приятно поболтали?

— Нет, не сказал.

— А должен бы. К нам присоединился де Витт, и мы достигли некоторого реального прогресса. Не могу сказать, чтоб от де Витта было много пользы, но когда она от него была? Букер, будь хорошим мальчиком, оставь нас на минутку? Будь любезен.

Букер неохотно починился.

— Не забывайте, что я вам сказал, — произнес он, как ей показалось, с отчаянной настойчивостью.

— Сказать по правде, я подошел к вам именно из-за Букера, — заметил Роберт. — Он намного превысил свои полномочия при поездке в Ла Гранж, а теперь ведет себя на очень опасный лад. Если бы не моя сестра, я бы давно от него избавился. Конечно, она не выйдет за этого несчастного, но также не хочет его отпустить. И мне пришло в голову спросить, не было ли между вами чего-либо личного?

— Личного? Конечно, нет. Я познакомилась с ним только две недели назад, на похоронах вашего отца. А почему вы спрашиваете?

— О, я думаю не о вас, я думаю о нем. С самого начала, прямо на этих похоронах, Господи помилуй, я думаю, он положил на вас глаз. Его легко понять, но это — чертовски дурной тон. Вы, возможно, даже этого не заметили, учитывая обстоятельства, но я заметил. Он — странный парень, Букер. Когда вы ему не ответили — а какого черта вы были должны? — он настроился против вас, причем очень резко. Боюсь, мне придется взять его на короткую сворку. Ему просто нельзя доверять. — Он вздохнул. — Бабушке, похоже, понравился ваш друг Саймон.

— Она думает, что он иностранец.

— Ну, конечно, в каком-то смысле он и есть иностранец, верно? Так же, как Букер. И в этом — его проблема. Он годами был неотделим от семьи — или все равно, что был — и однако он по-прежнему не принадлежит ей. Послушайте, ваш Стерн и де Витт собираются затратить весь завтрашний день на составление документа. Полагаю, Стерн объяснит вам все после обеда. Мы проведем весь завтрашний день в поле; погода ожидается великолепная и, кто знает? — возможно, когда мы вернемся, то сможем уже поставить свои подписи. И, что более важно, жить с этим.

— Букер исключается?

— Честно говоря, я думаю, что так вернее. Чем скорее он вернется в Нью-Йорк, тем лучше. Кроме того, Стерн не захочет быть в меньшинстве. Если при де Витте будет Букер, Стерн вызовет кого-нибудь из своей фирмы, и в результате у нас будет десять юристов, выполняющих работу двоих. Когда все будет кончено, нет причин, почему бы нам не узнать друг друга немного лучше. Многое зависит от того, захотим ли мы оба установить между собой хорошие отношения. Мы сможем вступать в разногласия — уверен, что так и будет, время от времени, но как друзья, как равные?

— Это именно то, чего я хочу. Ничего больше. Или меньше.

— Прекрасно. — Роберт похлопал ее по плечу. — Мы замечательно уживемся друг с другом. — Он обвел комнату взглядом. — Эммет, — вздохнул он. — Господи, как бы позабавился Джон, видя его здесь. Он обычно дразнил бедного Эм мета, как тореадор — быка! — Роберт глотнул виски и скривился. Неужели он сильно пьет? Как многие крупные мужчины, в том числе его отец, он, казалось, был способен поглощать большое количество алкоголя без видимых последствий, но до Алексы впервые дошло, что, когда бы она его ни видела, он либо допивал бокал, либо начинал новый. — Джон любил Эммета, — произнес он так, словно это был великий подвиг, даже чуть ли не проявление святости. — Конечно, Джон всех любил, — добавил он с оттенком не то презрения, не то зависти. — И к нему тоже все хорошо относились, бедному сукиному сыну. — Он покачал головой. — Бабушка его обожала, считала безупречным.

— Почему «бедному сукину сыну»? Я думала, вы тоже хорошо к нему относились.

— Поправка. Я любил его. «Бедный сукин сын», потому что он умер. Худшего невезения нельзя и представить.

— Это все еще мучает вас, после всех лет?

Он кивнул.

— Когда я здесь, я думаю об этом. Вот одна из многих причин, по которой я не часто здесь бываю. Вы можете это понять. Наверное, вот почему вы не ездите домой, правда?

На миг она взглянула на него, гадая, о многом ли он догадался, и что важнее, о чем он пытается сказать.

— Вы имеете в виду самоубийство моего отца? — спросила она, удивившись, что сумела произнести это слово. — Да. Вот причина, по которой я не возвращаюсь. Но Джон не совершал самоубийства, верно? Это был несчастный случай.

— Конечно, это был несчастный случай, — яростно произнес Роберт. Его глаза сузились, он пристально вглядывался в нее, словно пытаясь запомнить ее черты. Он был похож на свидетеля, которому предъявили полицейские фотографии, и сосредоточенно пытавшегося определить, на которой нужная женщина. — Вы были со своим отцом, когда это случилось, так мне рассказывал Букер? — он взял ее за руку и крепко сжал. — Ужасно.

— Я не хочу говорить об этом, Роберт.

— Нет-нет. Здесь есть сходство, которое я пытаюсь объяснить. Я был с Джоном. Сидел рядом с ним. Мы оба знаем, каково это. Каждый из нас прошел через одно и то же испытание.

— Может быть. Я действительно не хочу говорить об этом.

— Я могу это понять. Никто никогда не хотел говорить о смерти Джона, особенно со мной. Отец фактически дал обет молчания, как будто ничего не случилось. И однако он рассказал вам об этом. Он поведал вам всю историю? Обрисовал сцену? Бедный Джон, пьянеющий с каждой минутой, в этой самой комнате, отец, впадающий в ярость, пока бабушка, как обычно, притворяется, что все совершенно нормально, это просто обычная предобеденная болтовня, только пусть кто-нибудь выйдет и велит Мэйтланду попридержать слуг на несколько минут и не подавать обед, пока она не позвонит.

Роберт пьян, — решила Алекса. Пьян и зол, но все еще держит себя в руках. Ему должна была быть противна встреча со Стерном, противна обязанность быть любезным, пока он торговался за то, что в душе считал своим законным наследством, поперек горла необходимость дать место в семье посторонней, признать наконец факт, что в случае длительного процесса он может проиграть… Он надеялся, что она может сломаться под давлением, или что Букер сможет добыть нечто, достаточно весомое, чтобы заставить ее сломаться — и вот теперь все кончено, или почти — и самое горькое, что он должен сознавать — и сознает, конечно — что только благодаря ее желанию заключить соглашение, он способен сохранить свое положение и место в семье, что он принимает свою маленькую победу из ее рук как дар, тогда как она еще сохраняет козырную карту.

— Он рассказал мне об этом. Обо всем. Он доверял мне, Роберт. Больше, чем мой родной отец. Больше, чем кто-либо на свете.

Он улыбнулся, или попытался, ибо его выражение скорее походило на гримасу, возможно, из-за опьянения.

— Ах, — сипловато сказал он, — доверие! Чудесная вещь! Я вам завидую. — Гримаса уступила место обычному любезному выражению. — Сам я не умею доверять людям. Или так мне говорили.

— Вы могли бы научиться.

— Может быть, — он громко рассмеялся, и смех его показался ей скорее зловещим, чем веселым. — Однако мне, возможно, понадобится рука помощи, — он подмигнул.

По возможности вежливо, она отступила подальше от него. Наверное, потому что она не пила сама, люди, излишне пьющие, действовали ей на нервы — и кроме того, замечание Роберта о доверии напомнило ей о документе — она еще не решила, как поступить. Несомненно, это и было у Роберта на уме. Конечно, он не мог доверять ей, пока документ у нее, но могла ли она доверять Роберту настолько, чтобы его отдать? Она, разумеется, могла бы его скопировать, но вряд ли это могло быть расценено как акт доброй воли.

Если между ними все сложится хорошо, когда (она была оптимисткой) она научится доверять ему, тогда она отдаст документ.

Тем временем, разумней и безопасней будет сохранить его у себя.

Засыпала она с трудом. Ее тревожил не обед, за которым она съела очень мало, и не застольная беседа, где доминировала миссис Баннермэн, объяснявшая Саймону американские обычаи, историю и фольклор, а неожиданная реплика Роберта.

Неужели он и впрямь думает, что между ними есть что-то общее — два человека, погубивших тех, кого любили, оба признали это «случайной смертью», хотя фактически, — пусть этим словом никогда не обозначалось то, что произошло между ней и отцом, это были убийства? Роберт небрежно вел машину, и это стоило жизни его брату и еще двум невинным людям.

Она… но она отказывалась осознать, что она сделала, запрещала своим мыслям даже принять это направление.

Огромный дом вокруг нее стонал и трещал, полный мелких, странных шумов, как корабль в море. Удивительно, подумала она, что такое большое и прочное здание способно так же скрипеть по ночам под ветром, как старый фермерский дом. Она слышала треск дерева, когда температура понижалась на несколько градусов, шелест ветвей у крыльца, гудение воздуха в батареях, где-то вдали шум насоса или вентиляции, тихие шаги служанки, совершавшей ночной обход, ибо здесь всегда кто-нибудь круглосуточно находился на страже, как в гостинице, и нажав кнопку звонка на ночном столике, можно было вызвать горничную — в любое время, на случай, если захочется выпить чашку чаю, или какао, или просто, как это бывало с миссис Баннермэн, узнать, который час.

Завтра, решила она, когда с делами будет покончено, она немедленно уедет, позволит Стерну или Саймону снять ей номер в одном из самых уединенных городских отелей, скажем «Дорсет», или «Хэмпшир Хауз», и на время исчезнет из виду. Постепенно, шаг за шагом, она вернется к нормальной жизни.

Нет, чтобы быть точной, она начнет новую, ибо жизнь уже не будет той же самой. Ей нужен офис, чтобы управлять постройкой музея — в этом мог бы помочь Саймон. Со временем, вероятно, она будет признана как миссис Баннермэн, а миссис Баннермэн доступно почти все. А потом? Она отказывалась заглядывать дальше.

Она закрыла глаза и внезапно услышала шум шагов по гравию во дворе и человеческие голоса. Они звучали приглушенно, но ей показалось, что это мужчина и женщина. Потом они стихли, и Алекса уснула, повторяя себе, что нет причин полагать, будто говорили о ней.

— Это позорная капитуляция, Роберт, и ничто иное.

— Это здравый смысл, Сеси, — устало сказал Роберт. — Мне это нравится не больше, чем тебе.

— Она — мелкая шлюшка и интриганка, а ты ей подчинился. Никогда бы не подумала, что доживу до такого дня.

Роберт вздохнул. Они прошли до усыпанного гравием двора и повернули назад. В темноте он не видел выражения ее лица, но глаза ее блестели, словно она плакала.

— Если мы начнем процесс, Сеси, — терпеливо объяснял он, — она может победить. Отец был женат на ней.

— Я отказываюсь в это верить. Или примириться с этим.

— Вера тут ничего не изменит. Букер считает брак законным.

— О, я бы просто убила Мартина! — даже в лунном свете глаза Сесилии полыхнули яростью. — Он совершенно бесполезен. Не представляю, как я могла когда-то даже допускать мысль о замужестве с ним. Но ты, Роберт, ты — вот кто меня по-настоящему разочаровал. Ты позволил ей обойти себя, только потому что она — смазливая девица! — Она сделала паузу. — С обывательской точки зрения.

— Ну, в этом ты совершенно неправа, Сеси. Мне вполне нравится, как она выглядит. Рамирес — помнишь его? — даже предложил, чтоб я женился на ней! — Он рассмеялся. — Действительно, неплохое решение проблемы.

— Это отвратительно!

— Я шучу, Сеси.

— Не нахожу это смешным. Тебе следовало бы делать что-нибудь, Роберт, вместо того, чтобы обмениваться шутками со своими кубинскими друзьями.

— Это не так легко, Сеси. Она умнее, чем ты можешь представить. В ее руках есть некие документы, которые я бы очень хотел заполучить назад.

— Ты хочешь сказать, что она шантажирует тебя, Роберт? Это причина твоей бесхребетности?

— Нет, Сеси, совсем не шантажирует. «Угрожает» — более точное слово.

— Чем?

Теперь он пожалел, что затронул эту тему. Если Сесилия узнает правду о смерти Джона, она никогда не простит его, а этого он боялся гораздо больше, чем того, какое действие возымеет это открытие на его политическую карьеру.

— Там замешаны политические дела, — сказал он по возможности спокойно. — Документы дал ей отец. Необдуманно.

— Разве Рамирес не может их вернуть? Ты обычно утверждал, что он может все.

Сесилия познакомилась с Рамиресом, едва выйдя из детского возраста, в те давние дни, когда он был еще патентованным героем твердолобых патриотов, которые считали, что высадка в Бухте Свиней была бы успешной, если бы у Джона Кеннеди хватило мужества организовать прикрытие с воздуха.

Таковы были в те времена и взгляды ее отца — как многие богатые американцы, Артур Баннермэн счастлив был принимать у себя в доме лихого кубинского героя и выписать чек на la causa[49].

Последующий откат Рамиреса в мир политических преступлений и убийств по контракту ускользнул от внимания Сесилии. При тех редких случаях, когда упоминалось его имя, она все еще творила о нем как о латиноамериканском антикоммунистическом сэре Галахаде[50] — репутация, которую он потерял так же быстро, как и приобрел.

— Он тоже провалился. Мы обменялись самыми резкими словами.

— Подкинь под него хворосту, Роберт! Отец часто говорил, что если бы у братьев Кеннеди не сдали нервы, Рамирес смог бы войти в Гавану и заставить Кастро собирать чемоданы.

— Сеси, отец изменил свое мнение, когда ты еще каталась на пони. Бог свидетель, я сделал все, что мог. Я даже привез Рамиреса сюда, поместил его в местной гостинице, но он ничего не добился.

— Он здесь?

— Забудь, что я тебе сказал. Чем меньше ты знаешь об этом, тем лучше. Все под контролем.

— Что ж, тогда вели ему пошевеливаться, — резко сказала Сесилия.

Роберт жалел, что вообще согласился обсуждать дела с Сесилией. Он должен был знать ее лучше, чем предполагать, что она когда-либо даст ему благословение на компромисс с Алексой.

— Сделаю все, что в моих силах, — мрачно произнес он, чтобы положить конец беседе.

Сесилия взяла его за руку.

— Никто не может просить большего, — прошептала она.

Репутация Сесилии как слабой женщины была догматом, принятым на веру всей семьей, за исключением самой Сесилии, которая знала правду. Она считала, что в ином веке сумела бы справиться с ролью матери, или сестры, или жены древнего римлянина — во всяком случае, одной из тех суровых, непорочных героинь, что указывают путь долга мужчинам своей семьи.

С ее точки зрения, никем не разделяемой — Роберт был слишком мягок, себе во вред. Она обвиняла себя, за то что бежала в Африку, чтобы спастись от семьи и богатства, оставив его одного перед лицом враждебного мира. Если бы она осталась дома, то убедила бы его не пытаться отобрать Трест у отца — или, если бы он все же сделал это, поддерживала и укрепляла его дух, так, чтоб он преуспел. Теперь она убеждала себя, что Роберт дал слабину из-за того, что эта девица воспользовалась его душевной добротой, что Рамирес, возможно, просто уклоняется от того, что он обязан был сделать.

Она думала об этом, пока раздевалась и проскальзывала в хлопковую ночную рубашку, вновь наслаждаясь чувством прохлады после всех этих лет в Африке. Однако это был ее долг, точнее, предназначение — быть там, помогать бедным, а Баннермэны всегда исполняют свой долг не жалуясь. Если ничего другого не остается — так учила ее бабушка. И это было главным удовлетворением ее жизни — возможно, подумала она без горечи, и единственным.

Если Роберт не может приказать Рамиресу сделать то, что он обязан сделать, она возьмет это на себя. Это тоже ее долг. Она потянулась к телефону и набрала номер.

Компания, собравшаяся к завтраку, не излучала счастье, но Роберт, для которого сама идея охоты была на первом месте, делал все возможное, чтобы оживить картину, подобно преданной жене, которая чувствует, что важный домашний прием плохо начался, и видит, как шансы ее мужа на продвижение по службе исчезают по мере того, как беседа спотыкается и замирает. Не привыкший обычно рано вставать, Роберт двигался по столовой, сыпал шуточками, с энтузиазмом пожимал руки и сообщал каждому, какой будет прекрасный день. И действительно, день обещал быть великолепным, по крайней мере в том, что касалось погоды. Природа приложила все усилия, чтобы соответствовать представлениям о ней Баннермэнов. Прелестный, бледный осенний туман развеивался, открывая тонкий ледок, который таял в первых лучах солнца, из-за чего опавшие листья выглядели так, будто они были окрашены за ночь, специально для этого случая. На дальнем конце Большой Лужайки мирно паслись полдесятка ланей. Их шкуры в рассветных лучах, казалось, сбрызнуты оранжевым.

— Единственный смысл во всем этом — завтрак, — простонал Патнэм, усаживаясь рядом с Алексой.

Действительно, на буфете, в дальнем конце столовой выстроился ряд надраенных серебряных блюд, как в ресторане роскошного пассажирского парохода. День охоты в семье Баннермэнов протекал по образцу, твердо заданному еще в прошлом столетии. Небольшая армия невидимых слуг вставала задолго до рассвета, готовя обильный завтрак, собирая корзины для пикника, укладывая ружья и амуницию в автомобили, выводя собак. Слуги даже принесли фазанов в клетках с дальнего конца поместья, где их выращивали, просто на случай, если число птиц, которых можно поднять в поле, будет недостаточным. Ни одна мелочь не была упущена.

— Вы не едите? — спросил Патнэм.

Алекса глянула в тарелку и содрогнулась при виде яиц, ветчины, сосисок и оладий.

— Это напоминает мне детство, — сказала она. — Только тогда завтрак подавался в три часа утра, а не в шесть.

— Я и забыл, что вы — продукт сельскохозяйственной полосы, — заявил Патнэм. Его жизнерадостность действовала ей на нервы. — А ведь, если вдуматься, вещей, которых я не знаю о вас, гораздо больше, чем знаю — за исключением того, что читал в газетах, а, будучи журналистом, я понимаю, что верить им нельзя.

Алекса с трудом пыталась проявить внимание.

— Но вы, однако, больше не работаете журналистом? — спросила она.

— Откуда вы знаете?

— Ваш отец сказал.

— А! Все время забываю. Увы, нет.

— Почему?

— Мне ничего не хочется снимать. Я делал репортажи о войне. А после того, как вы повидаете войну — настоящую войну — все прочее кажется скучным, бессмысленным, блеклым. Президентские кампании? Черт с ними со всеми. — Он накинулся на завтрак, словно полный желудок мог его подбодрить.

Алекса потягивала кофе, пока Патнэм полировал тарелку последней оладьей, с несколько угрюмым видом человека, который с нетерпением ждал сытного завтрака, а теперь, когда его съел, проведет весь день, кляня себя за излишние калории и холестерин.

— Зачем мы здесь собрались? — спросила она.

— Зачем? Я задаю себе тот же вопрос. Наверное, потому что Роберт этого от нас захотел. Как обычно.

— И для вас этого достаточно? Вам хватает этой причины?

— Как правило. Может быть, до сих пор. Послушайте, он мой брат, что бы вы о нем ни думали. Если ему хочется разыгрывать сельского сквайра — в основном, подозреваю, чтобы произвести впечатление на вас — при том, что он дома впервые за последние четыре или пять лет, прекрасно, пусть его. Кто я такой, чтобы портить ему удовольствие?

— Вы считаете, что он затеял все это из-за меня?

— Не совсем, но — да. Ему нравится ставить все вверх дном, а в Кайаве для этого мало возможностей. Роберт не умеет сидеть сложа руки, поэтому перспектива провести весь день, разговаривая с вами о делах — это больше, чем он может выдержать. Он любит организовывать людей, что-то затевать, чтобы все были постоянно заняты. Он стал бы чертовски хорошим полководцем, если бы мог скакнуть из рядовых прямо в генералы. Я хочу сказать — посмотрите на него! Он в своей стихии. Слуги были на ногах всю ночь, перевернули половину имения, чтобы было достаточно птиц. Он даже пригласил некоторых местных землевладельцев, людей, которых он в действительности презирает. Это демонстрация, что Кайава все еще принадлежит ему, а не вам, вот и все.

— Я никогда и не считала ее своей.

— Но, если верить завещанию отца, она ваша. И на здоровье, если б это зависело от меня. Господи, а вот и де Витт, прямо как на рекламе «Дакс Анлимитед».

Столовая теперь была переполнена. Появилась Сесилия, в твидовой юбке и нескольких свитерах, с чрезвычайно сердитым видом. Де Витт и впрямь выглядел как иллюстрация к каталогу дорогой спортивной одежды — в камуфляжных брюках, тяжелых ботинках, куртке цвета хаки, изукрашенной замшевыми кармашками, патронташами, ремешками, кожаными шнурками, чтобы привешивать добычу, и подбитой не плечах кожаными же подушечками для смягчения отдачи. На шее, на цепочке у него висели запасные очки, а на голове была зеленая тирольская шляпа.

Алекса отметила, что здесь на охоту не надевали вельветовые брюки и пуховики, не следовали также и принятому на Среднем Западе обычаю надевать на охоту красное. Роберт, погруженный в беседу с де Виттом, был в прекрасно сшитом твидовом костюме, так же, как и его соседи, большинство из которых взирали на хозяев с благоговейным страхом, когда не косились украдкой на Алексу. Даже Букер был в твидовом костюме, хотя, каким-то непостижимым образом, ткань и покрой его костюма казались дурно выбранными, а может, его одежда была просто слишком новой. Алекса гадала, во что будет одет Саймон. Он, вероятно, проспал.

Патнэм подмигнул ей.

— Вы тоже заметили, — сказал он, глядя на Букера и явно прочитав ее мысли. — Богатые ставят замшевые заплаты, когда их одежда протрется. Это экономия — не стоит выбрасывать хороший костюм, пока его еще можно носить. Они никогда не купят новый костюм с замшевыми заплатами, просто таков стиль. Бедняга Букер никогда не поймет разницы. Нужно родиться богатым, чтобы определить тонкую грань между поношенной одеждой и обносками.

— Я думала, что они с де Виттом сегодня будут работать. Мне известно, что мистер Стерн ожидает де Витта.

— И он его дождется. Де Витт, вернется, самое позднее, к десяти — сельский джентльмен, разрумянившись лицом, готовый к деловому разговору после пары часов аристократического спорта. Де Витт любит охоту не больше, чем я, но это часть его имиджа. Он каждый год ездит ловить форель, поднимает из-за этого много шума, но я не верю, чтоб он получал от рыбалки хоть какое-то удовольствие. Если он поймает рыбу, то, возможно, даже не знает, что с ней делать. А вот и Роберт, готовый к бою.

— Нам повезло! — сияя, возгласил Роберт. — Прекрасный день! — Он говорил так, будто устроил все это лично для нее, включая завтрак. — Хорошо спали? — Алекса ожидала злорадства, теперь, когда она перестала представлять для него фатальную угрозу, но его лицо не выражало ничего, кроме доброжелательности.

— Мне никогда не составляло труда заснуть, — заявил Патнэм. — Вот проснуться — другое дело.

— Причем тут ты? Я обращаюсь к Алексе.

— Честно говоря, я спала довольно плохо, — сказала она. — Не знаю, почему.

— Наверное, слишком беспокоились.

— Нет, дело не в этом. У меня было такое чувство, что по дому бродят призраки. Я не хочу сказать — буквально, в подобные вещи я не верю, — но словно бы кто-то был там, в комнате.

Роберт рассмеялся.

— Призрак? Это вряд ли можно предположить. Никаких призраков рода Баннермэн не существует, если только бабушка не вызывает их по ночам, никому не сказавшись. Готовы ехать?

Она кивнула.

— Я попросил приготовить вам винтовку двенадцатого калибра. Кстати, это английское ружье моей матери. Подойдет?

— Я не собираюсь стрелять.

— Мне казалось, я где-то слышал, что вы хорошо стреляете, — он улыбнулся понимающей улыбкой, словно они делили некую тайну. — Жаль, поскольку егерь потрудился ее для вас вычистить. А ты, Пат?

— Сбрось меня со счетов. Я возьму камеру. Может, сделаю репортаж о кровавых развлечениях богачей.

— Ничего подобного ты не сделаешь, Пат. Это приказ.

— Я шучу.

— Я не воспринимаю такие заявления как шутку. Я воспринимаю их как угрозу.

— Господи, Роберт, взгляни на это со светлой стороны. Ты завоюешь голоса Национальной ассоциации охотников.

Чувство юмора Роберта не распространялось на Патнэма, а может, и на общественный аспект охоты на фазанов. С минуту он глядел на Патнэма, потом покачал головой, словно отвергал серьезный совет.

— Я в любом случае получу их голоса, — сказал он, взял Алексу под руку и повел ее из комнаты. — Сам я спал как младенец, — гордо произнес он. — Как всегда.

Странно, что он это сказал, подумала она. Он не был похож на человека, который хорошо выспался. Под его глазами были темные круги, он порезался при бритье, и в его поведении чувствовалась определенная напряженность, словно этой ночью он вовсе не ложился спать. Он выглядел, решила Алекса, как человек, который всю ночь кутил, а потом, чтобы днем продержаться на ногах, проглотил пару таблеток. Даже его кожа была бледнее, чем обычно. Алекса даже удивилась, почему.

Из мрака холла возник Саймон с чашкой кофе в руках и глядел сквозь дверь на холодный, яркий солнечный свет так, словно тот падал нарочно, чтобы его раздражать. На нем была стильная черная кожаная куртка, серые фланелевые брюки и темные очки, и выглядел он так, будто направлялся на рок-концерт или только что вернулся оттуда.

— Господи, как рано, — произнес он.

— Ты пропустил завтрак.

— Не пропустил. Ты забыла — я никогда не завтракаю. И не уверен, стоит ли в этом участвовать.

Ей не составляло труда догадаться, как Саймон провел ночь. Сельский обычай рано ложиться спать ничем не мог привлечь человека, который обычно бодрствовал до трех-четырех часов, а вечера свои любил проводить там, где больше всего шума и ярких огней. Только мощная доза какого-нибудь наркотика, из тех, что он сейчас принимал, плюс пара таблеток снотворного, могли помочь ему провести ночь в скучном одиночестве, и лицо его было столь бледным, что соседи Баннермэнов, которые проверяли, на месте ли их шляпы, перчатки, шарфы и карманные фляжки, уставились на него так, будто это действительно был призрак Кайавы.

Он достал из кармана две синие капсулы, бросил их в рот и запил черным кофе.

— Против аллергии, — объяснил он, на миг прикрыв глаза. Вздрогнул, внезапно став еще бледнее, если это было возможно, и вздохнул. — Не уверен, что должен ехать туда, где вся эта пыльца.

Роберт взял его за руку и потянул к двери.

— Чепуха, — сказал он. — Вы должны поехать. Алекса может расстроиться, и я тоже. В любом случае, никакой пыльцы уже месяц как нет. Вообще ничего нет, кроме прекрасного свежего воздуха.

Алексе показалось странным, что Роберт так настойчив. Ей трудно было представить, что его действительно беспокоит, поедет или нет с ними Саймон, но, удивительно, похоже было, что это его действительно заботит. Как директор круиза, умеющий добиваться согласия, хотя бы и неохотного, он решил вовлечь в свои планы всех и каждого. Словно бы он желал, чтоб вокруг присутствовало как можно больше народа, и даже пригласил соседей, которых, как она правильно догадалась, избегал годами. Они, казалось, не могли прийти в себя от изумления, и так нервничали в присутствии Роберта, что выглядели стайкой мелких рыбешек в обществе акулы, Ясно — что бы весь прочий мир не думал о Роберте, его соседи-землевладельцы относились к нему с осторожностью, возможно, по предыдущему опыту общения, и создавалось впечатление, будто они опасаются от него какого-то жестокого розыгрыша.

— Несколько часов на свежем воздухе пойдут вам только на пользу, — сказал Роберт, подталкивая Саймона к одной из машин, и Саймон, чья сила воли по утрам достигала полного упадка, мрачно покорился.

Роберт усадил Алексу рядом с собой в открытый джип, и повел маленький караван вниз по дороге.

— Вы знаете, как это делается? — выкрикнул он.

Она покачала головой. Вокруг них простирались леса во всем многообразии ярких красок, и воздух был так чист, что пологие холмы Кэтскилла, которые должны были быть отсюда за тридцать-сорок миль, на той стороне Гудзона, казались так близко, что до них было рукой подать. Высоко над головами большая стая гусей с шумом летела к какому-то фермерскому полю. Алекса удивилась, как она вообще была способна жить в городе, и в то же время знала, что это иллюзия, что после недельного пребывания здесь ей будет столь же легко вернуться в Нью-Йорк, как Саймону.

— Там, откуда я родом, — выкрикнула она в ответ, — люди заходят в кукурузное поле и пускают впереди себя собак — спугивать птицу. Это не очень сложный вид охоты.

— Здесь примерно то же самое. — Он указал на гряду деревьев, в основном, сосен и ярко-красных кленов. — На той стороне будут находиться загонщики, которые двинутся через кусты, чтобы спугнуть птицу. А на эту сторону псари приведут собак — те в нужный момент бросятся отыскивать убитую птицу. Если повезет, то множество фазанов взметнется над деревьями — прямо над нашими головами — держу пари, здесь самая лучшая охота на птицу, а я стрелял рябчиков в Шотландии, голубей в Южной Каролине, жаворонков в Испании и уток на Аляске… Вот мы и на месте.

Он остановился в поле, на первый взгляд напоминавшем военный бивуак. Здесь находились примерно десяток пикапов и автофургонов, небольшой навес и даже переносной туалет. Человек пятнадцать — двадцать, по большей части с собаками, дожидались, пока двое слуг из имения разместят под навесом бар и приготовят им кофе и чай. Роберт помог Алексе выйти из джипа и протянул ей твидовую охотничью куртку.

— Дома мы носим красное, — сказала она.

Он рассмеялся.

— Здесь это вряд ли необходимо. Все проверено. Вы присматриваете за своим соседом, а он за вами. Здесь в кармане есть шарф, его вы можете повязать на голову. Иначе вы замерзнете, и вдобавок шарф поможет приглушить шум.

Она достала шарф — прелестное кашемировое создание от Гермеса, в цвет птичьих перьев и, повязав им голову, перекинула концы за спину. Ей подумалось, что оливково-коричневая куртка и буроватый шарф могут служить отличным камуфляжем, и ясно было, что охотничья одежда на Востоке была предназначена для того, чтобы сливаться с местностью, а не составлять с ней яркий контраст. Как и во многих других отношениях, богачи желали оставаться невидимыми, даже когда они развлекались.

Мак-Гиверни, главный егерь, вряд ли привлек бы к себе внимание леди Чаттерлей[51], решила она. Здесь он чувствовал себя как дома — крупный, мощный мужчина, с пронзительными глазами рейнджера и кирпично-красноватой кожей, которая обычно бывает у людей, которые проводят жизнь на открытом воздухе и в беспробудном пьянстве. Рукопожатие у него было как у медведя.

— Мистер Артур был хорошим стрелком, — сказал он и погрузился в молчание, оставив Алексу гадать, было ли это своего рода соболезнованием, или это единственно приемлемая для него форма признания ее вдовой Артура.

— Не в то время, когда я видел его на охоте, — заметил Роберт.

Но егерь явно не испытывал страха перед Робертом.

— Это были не лучшие его дни, мистер Роберт. В расцвете лет он был лучшим стрелком в этой семье. — Он полез в свою машину, достал ружье, расчехлил и протянул Алексе. — Вы знаете, как держать винтовку?

— Я не собираюсь стрелять, — твердо сказала Алекса.

Мак-Гиверни пожал плечами. — Воля ваша. Миссис Артур — покойная миссис Баннермэн, обожала стрелять, когда ее удавалось отвлечь от лошадей, не правда ли, посол? Мистер Артур по-настоящему гордился ей на охоте. Держитесь поближе ко мне, я о вас позабочусь, — обратился он к Алексе.

— Я сам присмотрю за молодой леди, Мак-Гиверни.

— Как скажете, посол, — сказал Мак-Гиверни с оттенком неприязни, передавая Роберту ружье. Он обошел собравшихся как сержант, инспектирующий свою роту, разбил всех по двое и приставил к каждой паре псаря с собакой. — Те, кто не будет стрелять, — сказал он, — держитесь позади стрелков, там, где мы сможем вас видеть.

Они сформировали неправильный строй, попарно. Саймон, отметила Алекса, взял себе ружье, очевидно, решив, что раз уж он здесь, ничего не пропустить. Насколько ей было известно, раньше он никогда не охотился, и, хотя он имел привычку носить с собой пистолет, Алекса всегда полагала, что он делает это только ради психологической поддержки, поскольку никогда из него не стрелял. Она догадывалась, что единственная причина, по которой он взял винтовку, было нежелание оставаться с другими зрителями — а может, он просто хотел позлить де Витта, которого выбрал своим партнером. Но нет, подумала она, Саймон достаточно умен, чтобы предоставить стрельбу де Витту и заработать очки в качестве хорошего охотника.

Они двинулись не спеша вперед. Перед ними зигзагами бежала собака — старый лабрадор с седеющей шерстью, слишком опытный, чтобы впадать в возбуждение на охоте, и явно способный обойтись без произносимых шепотом команд и свистков своего владельца, медвежеватого старика, у которого был такой вид, будто он спал со своей собакой в одной конуре.

— Кто это? — тихо спросила Алекса у Роберта.

Он покачал головой.

— Один из местных. Мак-Гиверни собирает их, когда нуждается в помощи. Мы только в девяноста милях от Нью-Йорка, но это настоящая сельская местность. Здесь есть люди, которые не станут есть мясо, если это не браконьерски подстреленный олень… Приготовьтесь!

Собака теперь достигла линии деревьев, в пятидесяти ярдах от стерни, и на миг сделала стойку. Ее хозяин сунул в рот ком жевательного табака и произнес: «Подойдите ближе». Роберт взял ее под локоть, и вместе они побежали вперед, спотыкаясь о кочки и рытвины, затем раздался такой шум, будто взлетела ракета, и прежде, чем она определила направление шума, Роберт вскинул ружье и дважды выстрелил. Алекса даже не увидела фазана, пока тот не упал с тяжелым стуком. Собака, явно не желавшая тратить энергию понапрасну, лениво потрусила к птице и принесла ее хозяину в зубах.

— Как там, Мак-Гиверни? — крикнул Роберт через плечо.

— Цельтесь им в голову, мистер Роберт, так их будет удобнее есть. Не стоит ломать зубы о пулю. Ваш папа обычно стрелял так, что на мясе никогда не было ни отметины.

Роберт помрачнел.

— Черт, — пробормотал он сквозь зубы. — Спорим на два цента, что… — На что он собирался потратить два цента, потонуло в раскате шума. С другой стороны рощи Алекса слышала собачий лай, голоса людей, резкие крики фазанов, в то время как прямо перед ними птицы сами бросались под шквал выстрелов. Это было так, как будто здесь разразилась небольшая, но яростная война, и внезапно ее замутило. Она закрыла глаза и увидела отца, лежащего на полу. Его руки были прижаты к груди, словно он пытался остановить кровь, зажать ее ладонями, его глаза широко открыты, лицо уже побелело — смертной бледностью. Она не заметила мгновения, когда он умер, и возможно он, к счастью, тоже. Он просто соскользнул из одного состояния в другое. Она чуяла знакомый запах пороха, слышала знакомый грохот ружейных выстрелов, хотя здесь они звучали не так громко, как в замкнутом пространстве. Она почувствовала, что дрожит, ее охватила слабость, словно грохот выстрелов проникал прямо в мозг.

— Что, черт побери, с вами происходит? — спросил Роберт, опустив ружье.

— Я не могу здесь больше оставаться. Это была ошибка. Я должна уйти.

Он схватил ее за руку.

— Вам что, плохо? Ведь это только птицы. Их для того и разводят.

— Я не могу этого объяснить. Я должна уйти отсюда.

Роберт мгновение помедлил, словно обдумывал проблему, затем взял ее под руку.

— Идемте, — сказал он. Потащил ее к лесу и остановился у выросшей перед ними низкой каменной стены. — Посидите здесь. Я перейду рощу и организую машину, чтоб отвезти вас домой. Так будет безопаснее, чем возвращаться туда, где стреляют.

Ей вовсе не казалось, что так безопасней. В тот миг, когда они вошли в лес, они сразу стали невидимы для стрелявших в этом направлении — и фактически, стреляные гильзы уже падали сверху, однако Роберт, казалось, знал, что делать, и она была слишком испугана, чтобы спорить. Он помог ей перебраться через стену и указал вниз, на короткий, крутой склон, усеянный сухими сосновыми иглами, под которым громоздились камни. — Спускайтесь туда. Сидите и ждите. Я пойду по тропинке. Отдыхайте.

Алексе не хотелось оставаться одной. Она догадывалась, что до дальнего конца рощи не больше ста ярдов, и ей стало стыдно за внезапный приступ паники. Теперь, когда она не видела мертвых птиц, то чувствовала себя лучше.

Потребовал бы Артур, чтоб она взяла ружье или стреляла в фазанов? Нет, решила она. Он никогда не давал ей почувствовать, будто ждет от нее, чтоб она жила в соответствии с привычками его первой жены в чем бы то ни было. Она улыбнулась про себя: второй раз она подумала о себе как о «второй жене» Артура Баннермэна — безусловный признак, что она наконец начинает принимать свою роль, даже если другие еще к этому не готовы.

Роберт стоял в нескольких шагах от нее, держа ружье на плече. Его лицо, без видимых причин, выглядело крайне озабоченным. Алекса вздрогнула, не зная, почему. Она взглянула вверх, предположив, что туча закрыла солнце, но небо над осенней листвой было ярко-синим.

Роберт поколебался, словно хотел что-то сказать, затем повернулся и пошел по тропинке, быстро исчезнув за деревьями. Алекса ощутила себя одинокой и брошенной. Потом напомнила себе, что он, вероятно, прав — для нее будет безопаснее, если она спустится вниз по склону, чем если останется стоять на гребне. Выстрелы сейчас раздавались ближе, и дробь периодически била по листве над ее головой, но у нее уже не было реального чувства опасности.

Она двинулась вдоль разбитой каменной стены, ее ноги скользили по сырым палым листьям. Сразу за тропинкой камни в беспорядке валялись вокруг какого-то большого хвойного дерева — голубой ели — догадалась она. На ее родине такие деревья не росли, и оно чем-то напомнило Алексе картинку в детской книжке — ветки у него были такие густые и пушистые, что оно выглядело как плотный конус — дерево гномов, эльфов и великанов. Когда-то здесь стоял дом — она видела очертания фундамента и рядом с деревом — каменную стену, теперь заросшую терновником. Алекса обогнула ее, потом на миг остановилась.

Вдруг по ее коже побежали мурашки. Она действительно чувствовала, как под шарфом волосы на ее затылке встают дыбом, пока она стояла, не в силах ни вздохнуть, ни двинуться, словно оцепенев. Она уверяла себя, что не стоит глупить — это всего лишь запоздалая реакция на шок от выстрелов, мертвых птиц, внезапного воспоминания о смерти отца. Алекса сделала глубокий вздох, но к запаху хвои примешалось что-то еще, что-то, от чего ей стало еще больше не по себе, знакомый едкий дымок, который вряд ли был здесь уместен.

Она сделала новый вздох, потом до нее дошло, что это дым сигареты, но не обычной сигареты. В запахе было нечто иностранное, более крепкое и резкое, чем в любом из известных ей американских сортов. Затем она безошибочно узнала запах «Голуаз» и в тот же миг вспомнила, что чувствовала его и у себя в комнате, будто некто, куривший этот табак, побывал там, пока она обедала.

И как только она осознала, что кто-то был у нее в комнате, то поняла, что не одна. До нее дошло, что она еще на гребне, а за деревьями палят полдесятка стрелков. Конечно, вероятность быть подбитой очень мала, она это знала — охотники делят вверх, когда птицы вспархивают над ними, а не между деревьев, но всегда есть возможность случайного выстрела, когда кто-то в излишней спешке нажмет на курок, или затвор окажется взведен, когда стрелок будет считать, что он спущен.

Она прижалась спиной к каменной стене и стала спускаться по склону. Затем, словно страх усилил ее чувства и заморозил все вокруг в молчании, заглушив выстрелы и лай собак, она с абсолютной ясностью услышала лязг ружейного затвора. Кто-либо другой мог его не расслышать, ибо он был не так уж громок, или с чем-то спутать, во она слышала тот же самый тихий, зловещий, смертоносный, роковой лязг в полной тишине, перед тем как нажала на курок и выстрелила в отца, слышала его с такой же громкостью, как лавину или раскат грома, не чувствуя даже, как ее пальцы передергивают сталь затвора. Она не чувствовала его режущих краев, не замечала даже напряжения в своих пальцах, ибо затвор был устроен так, что взвести его можно было только с определенным физическим усилием. Она просто слышала лязг, так как, должно быть, и отец, за долю секунды до того, как ее оглушил звук более страшный…

В ее памяти один звук предшествовал другому. Она не думала об этом — она вообще не думала, но какой-то глубинный рефлекс заставил ее предчувствовать выстрел Она обернулась, как раз вовремя, чтобы заметить человека, поднимавшегося из-за каменной стены вокруг старого колодца, и вовсе не удивилась, увидев, что он прижимает к плечу винтовку.

Она видела его с неестественной четкостью: смуглое лицо, темные очки, черные усы, на голове — вязанная шапка, похожая ко фасону на матросскую, но камуфляжной раскраски, рот решительно сжат, может — в раздражении, что она так быстро среагировала, ибо он явно намеревался выстрелить ей в спину. «Mierda!»[52] — расслышала она его голос, и в том, пожалуй, был какой-то смысл, поскольку было в его внешности нечто латинское — вызывающе мужественная пышность усов, узкий подбородок, оливковая кожа, — нечто безошибочно тропическое, более сочетаемое с пальмами, чем с соснами и кленами, среди которых он прятался.

Эти мысли отчетливо пронеслись в ее мозгу, когда она бросилась на землю, и все еще не исчезли, когда она услышала выстрел и ощутила, как будто воздух над ее головой срезали раскаленным ножом. Она знала, что нельзя вскакивать и бежать, и в любом случае у нее не было силы в ногах, что, возможно, и спасло ей жизнь, поскольку инстинкт, требующий вскочить и бежать прочь от смерти, совершенно естественен, и это, конечно, погубило бы ее. Вместо этого она прокатилась дальше по косогору, скользнула в неглубокий, забитый листьями овражек и в тот же миг перед ней взметнулся фонтанчик из листьев, грязи и камешков, когда вторая пуля ударилась в землю в нескольких дюймах от ее лица.

— Сука! — выкрикнул неизвестный, на этот раз по-английски. Она перелезла через край овражка, и, оттолкнувшись изо всех сил, покатилась по скату холма. Листья были скользкие, а склон — круче, чем казался, и она быстро катилась вниз, уже по инерции, больно ударяясь о камни и разрывая о колючки одежду. Ее лицо жалили многочисленные царапины и порезы, и она могла лишь надеяться, что представляет собой по возможности трудную мишень — в любом случае, следующая пуля прошла рядом с ее бедром. Она почувствовала ожог, и даже несколько уколов острой боли, и поняла, что ее зацепило — но к этому времени она уже почти преодолела досягаемость выстрела. Она сделала отчаянный бросок к кустам, заметив, что одна из пуль прошла так близко, что дробины распороли ее пуховик, разбрасывая вокруг нее перья, словно она была подбитой птицей.

Теперь она двигалась быстрее, и к тому времени, когда над ее головой свистнула следующая пуля, она была уже в кустах и, пригнувшись, рванулась вперед, продираясь сквозь заросли, падая, обдирая колени, снова поднимаясь, пока не достигла дренажной канавы, в которую плюхнулась с громким всплеском, перемазавшись грязью и илом.

Она осознала, что всхлипывает, плачет, хватает воздух ртом — короче, производит слишком много шума. Она преодолела почти пятьдесят ярдов, скатившись по склону холма как на салазках, и теперь наконец нашла какое-то укрытие, в котором может спрятаться, если заставит себя не шуметь. Она могла или лежать неподвижно в грязи, и надеяться, что неизвестный не последует за ней вниз, а если последует, не найдет ее — или двигаться дальше… Внезапно ей представилось, как он стоит над ней, и целится в голову, и кожа на ее затылке съежилась, словно она чувствовала, что мушка ружья уперлась прямо в основание ее черепа, Она слепо задвигала руками и ногами, и вскоре обнаружила, что, ввинтившись еще глубже в спутанные заросли ежевики, скользит все быстрее и быстрее по пологой дорожке. Это, должно быть, было русло ручья, заполнявшегося после дождя, или при таянии снега. Оно было каменистым, и передвижение Алексы было бы весьма болезненным, если бы страх не оказал анестезирующего действия. Она протиснулась между двумя мшистыми валунами и остановилась перевести дыхание.

Прямо перед ней, почти на расстоянии вытянутой руки, на нее удивленно смотрела гончая, очевидно, забежавшая сюда попить. Алекса не двигалась, надеясь, что собака не залает. Но вид человеческого существа, хотя бы и лежащего, несомненно напомнил животному, что оно не выполняет своего задания. Собака бросила на Алексу взгляд, полный недовольства и извинения одновременно, и, повернувшись, поспешила назад, к своему хозяину.

Алекса не могла двинуться, даже если бы и хотела. Она достигла за последние тридцать секунд — а с того момента, как неизвестный сделал первый выстрел, вряд ли прошло времени больше, — такой паники и изнеможения, что готова была лежать и позволить убить себя, если он ее найдет.

Она услышала, как он пробормотал «Дерьмо!» — ужасающе близко и принудила себя не кричать, задержав дыхание, словно бы плыла под водой. Затем его шаги захрустели по хворосту в противоположном направлении, быстрее и быстрее, пока не стало ясно, что он забросил погоню и убегает сам.

Алекса пролежала несколько минут, словно обстоятельства давили на нее, столь же тяжело, как окружавшие ее валуны. Кто-то — тот же человек, что обыскивал ее комнату, — совершил целенаправленное и жестокое покушение на ее жизнь. Это было так трудно представить, что она с трудом могла заставить себя примять случившееся, и теперь, когда она была в безопасности, ее мучило чувство вины, словно она была маленькой девочкой, изобретающей всякие невозможные опасности, чтобы объяснить, почему у нее порваны джинсы, или почему она опоздала в школу. Но боль в бедре, теперь, когда была способность ощутить ее, была, без сомнения, реальна, и когда она дотронулась до раны, ее передернуло от боли.

Если несколько дробин могли сделать такое с нежизненно важной частью тела, то что было бы, если бы весь заряд попал ей в спину с близкого расстояния? Но, конечно, кто-кто, а она знала, даже слишком хорошо, что было бы. Она бы рухнула ничком на землю, и кровь хлестала бы из раны в спине величиной с тарелку. Смерть не обязательно могла наступить мгновенно, но не заставила бы себя долго ждать.

А когда бы ее нашли? Когда бы ее нашли, то естественно пришли бы к выводу, что шальная пуля, когда кто-то случайно взял слишком низкий прицел, подбила ее, когда она стояла на гребне холма — глупейшая позиция, конечно, когда по ту сторону идет стрельба, как раз та разновидность глупости, на которую способна городская девица.

Опытный полицейский, возможно, даже коронер, мог бы удивиться серьезности ранения и допустить мысль, что выстрел был сделан в упор, но несчастные случаи на охоте не расследуют с особой скрупулезностью, особенно, когда в них замешаны богатые. Всегда существует вероятность, что кто-то вломился в чащу, чтобы наугад выстрелить в птицу на земле — подобное случается, даже среди людей, хорошо знающих, что так делать нельзя. Полиция штата, безусловно, захочет защитить Баннермэнов от неудобств, связанных с тщательным расследованием — и что тут расследовать? Она забежала в лес и оказалась на линии огня, пока Роберт Баннермэн подыскивал транспорт, чтобы вернуть ее домой. Он посоветовал ей спуститься вниз по склону, где она была бы в безопасности, и его не было рядом с ней, когда прогремел выстрел.

Она прикусила губу. Как сценарий ее убийства несчастный случай на охоте был практически безупречен. Если бы она не среагировала инстинктивно на лязганье затвора, то уже лежала бы на земле, менее, чем в ста ярдах отсюда, на вершине холма, мертвая. Внезапно ее осенило, что единственная причина, почему она еще жива — просто ее предполагаемый убийца хотел, чтоб ее смерть выглядела случайной. Он не был заинтересован в том, чтобы выслеживать ее в укрытии и простреливать ей голову. Не сумев изобразить несчастный случай, он не был уверен, что ему делать дальше, и это объясняло неохоту, с которой он ее преследовал.

Ей было больно, ее одежда была мокрой, рваной, облепленной листьями и грязью, но это было несравнимо с сознанием, что подстроить все мог только один человек. Она никак не могла заставить себя поверить, что Роберт, с которым она уже почти достигла соглашения, все это время планировал ее убийство — однако другого объяснения не было.

Ей трудно было поверить, что это вообще случилось, теперь, когда все было кончено, но она могла видеть пустые стреляные гильзы, лежащие среди палой листвы, поблескивая под лучами солнца, и чувствовала, как теплая кровь струится по ее ноге. Минуту назад неизвестный человек хладнокровно пытался ее убить, и это был факт, столь же реальный и непреложный, как окружающие деревья.

Ее сознание металось в поисках других объяснений — что это была ошибка, кто-то, возможно, намеревался просто напугать ее и слишком далеко зашел, или ее приняли за кого-то другого, возможно, даже, что стрелок был психопатом, каким-нибудь маньяком, поджидавшим любого, кто появится на расстоянии выстрела, как те «снайперы», о которых пишут в газетах — но она знала правду. Убийца поджидал ее, и следил за ней — она вспомнила полевой бинокль в Кукольном домике, — даже когда она была у себя в комнате.

Она не представляла, что делать. Вызвать полицию? Но здесь не Нью-Йорк. Она не могла просто набрать 911 и ждать прибытия патрульных или детектива. Ей пришлось бы возвращаться в дом, вызывать местных полицейских, ждать их приезда, затем снова вести их сюда и объяснять, что случилось — а к этому времени, без сомнения, стреляные патроны уже исчезли бы. От нее стали бы требовать свидетелей, и в конце концов, все свелось бы к ее слову против слова Роберта, если бы она зашла настолько далеко. Решилась ли бы она и впрямь заявить парочке местных деревенщин, что посол Соединенных Штатов в Венесуэле, правнук Кира Баннермэна, кандидат в губернаторы, подослал какого-то южноамериканского террориста застрелить ее, и стала бы ждать, чтобы они ей поверили? Она в этом сомневалась. Стерн мог бы поверить ее рассказу — и даже, возможно, Букер — но не местные полицейские, особенно перед лицом самого посла Баннермэна, с его холодными глазами, надменной улыбкой и небрежной, естественной властностью, словно он был рожден для того, чтобы отдавать приказы нижестоящим — как фактически и было бы в данном случае. Ей было бы нелегко убедить любого, что он пытался убить ее, не говоря уж о местных служителях закона.

Она услышала шум машины, медленно передвигающейся по рытвинам за деревьями — вероятно, Роберт возвращался с пикапом и водителем. Ожидает ли он найти ее мертвой, на гребне, рядом с каменной стеной — явную жертву прискорбного несчастного случая? Что он скажет, когда увидит, что она жива? Но более важно — что скажет она? Прямо обвинит его в убийстве? Она не была уверена, будто знает, как об этом сказать, не была даже уверена, что сможет это сказать. Прежде, чем что-то предпринимать, решила она, ей нужна помощь.

Она вскарабкалась по склону и углубилась в кусты, опасаясь зацепить какой-нибудь ядовитый плющ, затем перелезла через каменную стену и оказалась на тропинке, ведущей в поле, охая от боли в ноге. Радом она услышала выстрелы и множество голосов. Сквозь слезы и спутанные волосы она различила бегущие к ней фигуры. Кто-то негодующе воскликнул: «Проклятая идиотка!». Затем из тумана материализовался Саймон, обхватил ее и спросил:

— Ты что, черт тебя побери, стараешься, чтоб тебя убили?

Она рассмеялась высоким, пронзительным смехом, граничащим с истерикой, — казалось, он исходил откуда-то со стороны, без ее контроля. Затем она вцепилась в куртку Саймона, — ее пальцы впились в мягкую кожу, — дрожа так, словно вынырнула из ледяной воды, и прошептала очень тихо, так, словно сама себе не верила:

— Кто-то только что пытался меня убить.

И как только прозвучали слова, она испытала прилив облегчения и в то же время внезапный приступ слабости, столь ошеломляющей, что, казалось, она потеряет сознание или упадет.

Она закрыла глаза. Услышала голос Букера, полный сочувствия, а может быть, тревоги, испуганное кудахтанье де Витта, похожее на птичье, а потом она оказалась в машине, подскакивающей на колдобинах на обратном пути в Кайаву.

— Мне нужен номер медицинской страховки, основные медицинские и гражданские данные, — твердо заявила дама за столом.

— Ради Бога! Она ранена! — сказал Саймон. Они с Букером доставили Алексу прямо в отделение неотложной помощи местной больницы, несмотря на ее протесты, по пути нарушив все возможные правила дорожного движения. Саймон был безупречен, когда удовлетворялся его вкус к драматическим ситуациям, а винтовочная рана, хотя бы и небольшая, относилась как раз к тем приключениям, от которых он просто расцветал. Он вел машину, попутно объясняя Букеру, как наложить совершенно ненужный жгут из заемного шарфа Алексы. Они внесли ее, все еще протестующую, но уже более слабо, в приемную больницы, но их драматическое появление не произвело никакого эффекта на регистраторшу.

— Если она может стоять, то сможет заполнить карту, — фыркнула она.

— Она не может стоять.

— А мне кажется, что может.

Букер отодвинул Саймона в сторону.

— По-моему, вы не понимаете, — сказал он. — Это миссис Артур Алдон Баннермэн.

Глаза женщины распахнулись шире очков. Она сдернула их, предоставим очкам болтаться на цепочке поверх обильного бюста.

— Боже милосердный, что же вы сразу не сказали? Конечно, мы сможем заполнить бумаги позже. — Она поспешно покинула свой пост, и через миг появились доктор и две медсестры с каталкой, уложили туда Алексу и срочно вывезли ее сквозь большие вращающиеся двери.

— Вам нельзя сюда заходить, — сказал доктор Букеру и Саймону, двинувшимся вслед.

Они даже не замедлили шага.

— Я — поверенный семьи Баннермэнов. А этот джентльмен — доверенный деловой компаньон миссис Баннермэн.

— Ах, в этом случае… Что ж, оставайтесь, и старайтесь ничего не трогать.

Алекса лежала неподвижно, пока ее перемещали на операционный стол, и закрыла глаза, когда зажглись яркие верхние лампы. Раны не казались ей серьезными, но она была рада, что оказалась здесь, как отсрочке перед дальнейшим решением. Сможет ли она обвинить Роберта, лицом к лицу, в покушении на убийство? И, однако, ей придется это сделать — вряд ли она сможет игнорировать случившееся. И что помешает ему повторить попытку? Она мигнула, когда врач разрезал ее джинсы и стал смывать грязь.

— Пунктирные раны, — сказал он. — Похоже на дробь. В основном поверхностные, но есть несколько глубоких. Я сделаю вам местную анестезию — будет немного больно. Потом мы все удалим.

— Она в опасности? — спросил Саймон.

Врач рассмеялся.

— Раны довольно далеко от сердца. — Потом он вспомнил, кто его пациентка, и придал лицу более серьезное выражение. — Нет, вне опасности. У молодой леди останется несколько шрамов, но ничего такого, с чем бы не справился косметический хирург, если они будут ее беспокоить. Начнем.

Она почувствовала, как под кожу входит игла.

— Хорошая девочка, — сказал врач. — Я оставлю вас на несколько минут, пока анастезия подействует. Кстати, вы уже известили полицию?

— Полицию? — переспросила она.

— Это винтовочная рана. Полиция должна быть извещена. Таков закон.

Букер кивнул.

— Уверяю вас, доктор, мы позаботимся о формальностях. Конечно, как вы можете представить, мы бы хотели избежать любой огласки.

— Разумеется, — устало сказал врач. — Спешить не обязательно. Я скоро вернусь.

— С чего вы взяли, что он немедленно не побежит звонить в полицию или газетчикам? — спросил Саймон.

Букер указал взглядом на скромную табличку на стене. Она гласила: «В память Джона Алдона Баннермэна — дар Артура Алдона Баннермэна».

Он мрачно улыбнулся.

— Ирония судьбы, Именно сюда привезли Джона после автомобильной катастрофы. Он, конечно, был уже мертв, но они сделали все, что было в их силах, хотя оборудование у них было довольно примитивное. Поэтому Артур купил для них новое и современное оборудование. Здесь, вероятно, лучшее отделение неотложной помощи между Нью-Йорком и Олбани. И фамилия «Баннермэн» здесь сохраняет магическую силу. — Он снял очки, протер их. — Так что случилось?

Алекса чувствовала, как боль в ноге стихает. До этого ей было холодно, теперь она ощутила тепло, даже жар, и расслабилась.

— Я вам говорила. Какой-то человек пытался убить меня.

Букер снова надел очки. Его лицо было суровым и беспристрастным. Неожиданно он показался ей много старше.

— Вы уверены, что это не была случайность?

— Случайность? Он стоял рядом и целился в меня. И попал бы, если б я не бросилась на землю. А когда промахнулся, то продолжал стрелять.

— Сколько было выстрелов?

— Кажется, четыре или пять.

— Вы не помните точно?

— Конечно, нет. Я была до смерти напугана. И какое это имеет значение?

— Для меня — имеет. Видите ли, если б вы сказали неправду, то назвали бы точное количество выстрелов.

— Я не лгу.

— Знаю. Вы сказали, что в этом человеке было нечто, напоминающее испанца?

— Испанца? Да, наверное.

— А мог бы он быть кубинцем? — выражение лица Букера внезапно изменилось, словно он нечто вспомнил.

— Возможно. Он сказал что-то по-испански, когда промахнулся. Это прозвучало как ругательство.

— Вы бы узнали его, если б увидели его снова?

— Надеюсь, что не увижу. Но думаю, что, вероятно, узнала бы. Он курит какие-то иностранные сигареты.

— «Голуаз», — сказал Букер. — Он примерно моего роста, крепкого телосложения, с орлиным носом, густыми темными усами, обычно носит темные очки?

— Вы знаете этого человека! — воскликнула она. Попыталась сесть, но из-за головокружения снова легла.

Букер помедлил с ответом.

— Возможно, — мрачно заметил он.

— Кто он?

— Его фамилия Рамирес. — Букер угрюмо вздохнул. — Я в рискованном положении, Алекса. Как юрист, я обязан защищать своего клиента, но не думаю, чтоб это распространялось на подобные дела. Рамирес работал на. Роберта. Они долгое время общались. И до сих пор сохранили близкую связь.

— Насколько близкую? — спросил Саймон.

Букер взглянул на свои заляпанные грязью ботинки.

— Думаю, здесь я должен вспомнить об обязанностях перед клиентом. Давайте скажем — достаточно близкую.

— Достаточно близкую, чтобы убить меня? — спросила Алекса.

Букер кивнул.

— Может быть.

— Я все еще не могу поверить, что он к этому причастен. Что угодно, только не убийство.

— Мне самому трудно принять, что Роберт настолько глуп или настолько зол. Честно говоря, боюсь, что за это ответственен я. Видите ли, я не сказал Роберту всего, что узнал в Ла Гранже, или о чем догадался… — он деликатно кашлянул, — о вашем отце, и так далее. Я думал, что спасаю вас от морального убийства. — Он нахмурился. — Я не сознавал, насколько далеко он способен зайти, если я не принесу ему добычу.

— Добычу?

— То, из чего он мог извлечь пользу. Факты о вашем браке. О вашем отце.

— Каком браке? — спросил Саймон. — И при чем тут ее отец?

Открылась дверь, и вошел врач в сопровождении медсестры. Теперь, когда им было известно, кто такая Алекса, с ней обращались как с некоей драгоценностью.

— Закройте глаза, миссис Баннермэн, — предложил врач. — Думайте о чем-нибудь приятном.

Она попыталась. По правде, операция вовсе не была болезненной, хотя прикосновение инструментов вызывало у нее тошноту. Она слышала металлическое клацанье, всякий раз, когда врач бросал дробину на поднос, однако, несмотря на его совет, ни одной приятной мысли не приходило ей на ум. Она, конечно, знала, что Букер был послан раскопать всю грязь, какую сможет найти в ее прошлом, но она никогда не представляла, что он способен не довести свои открытия до Роберта. Теперь она поняла наконец стратегию Роберта: тянуть время, притворяясь, что он согласен разделить контроль над состоянием, выстроить против нее обвинение, чтоб он мог либо шантажом принудить ее к повиновению, либо уничтожить ее через прессу — а если ничего не получится (как и случилось), просто ликвидировать ее. Она обманулась в его характере, который, должно быть, всегда являл собой сочетание двуличности и абсолютной безжалостности.

Артур предупреждал ее об этом, но она убедила себя, что он преувеличивал. Должна ли она теперь бежать, уехать куда-нибудь, может быть, в Европу, и предоставить всем этим заниматься юристам? Но это значит — оставить Роберта безнаказанным за организацию покушения на нее. И что мешает ему повторить попытку?

— Сейчас будет немного неприятно, — услышала она слова доктора к в следующий миг ощутила боль, такую резкую, что должна была сдержать дыхание, чтобы не закричать. Она открыла глаза и увидела, как врач склонился над ней: на его бровях блестели капли пота, глаза были сильно увеличены мощными очками, хирургические перчатки покрыты кровью. Яркие лампы ослепляли ее, вызывая головную боль, но она предположила, что худшее уже позади. Переведя дыхание, она закрыла глаза, но затем почувствовала еще более острую боль, проникающую в ногу все глубже и глубже.

Внезапно она вообще перестала что-либо чувствовать. Увидела — или подумала, что видит — сквозь пелену тумана Артура. Одетый в свой обычный темно-синий банкирский костюм, он стоял рядом, глядя на нее с выражением сочувствия. Однако в его лице было не только сочувствие, но что-то еще — суровость, даже некая нетерпимость.

Она потянулась, чтобы дотронуться до него, и ощутила рукопожатие. И сразу осознала, что рука — не Артура. Она была меньше, много меньше, с длинными, тонкими пальцами, изысканная холеная рука, на коже которой, однако, уже проступили старческие пятна.

— Я выехала сюда, как только узнала, — сказала Элинор Баннермэн.

— Простите меня. Я думала, что это Артур.

— Да?

— Мне действительно казалось, что он был здесь.

— Конечно. — Ее голос стал более мягок — даже удивительно. — Я тоже иногда видела своего покойного мужа — многие месяцы после его смерти. Заходила в спальню, а он уже был там, лежал в постели в очках для чтения. — Она сделала паузу и грустно добавила. — А потом он исчезал.

В висках у Алексы стучало. Ей было трудно сосредоточиться на том, что говорит миссис Баннермэн.

— У нас давно уже не было несчастных случаев на охоте, — продолжала та. — Ни разу с тех пор, как Вилли Очинклек, глупец, подстрелил загонщика. Вам больно?

— Не очень. Немного неприятно.

— Я думаю. Но вы не выглядите как те, кому «немного неприятно». Скорее, как те, кто испытывает сильную боль. Это видно по глазам. Боль, я имею в виду. Тут не ошибешься. Как у лошади, сломавшей ногу. Я видела то же выражение в глазах первой жены Артура, бедняжки, когда она умирала от рака.

— Я не испытываю такой боли, миссис Баннермэн.

— Да? Прекрасно. Но тогда — какую же боль вы испытываете?

— Не знаю, смогу ли я сказать вам.

Миссис Баннермэн постучала длинным, полированным ногтем по запястью Алексы, словно птица поскребла когтем.

— Думаю, вы должны. Мистер Букер стоит у лестницы с очень мрачным выражением лица. Я знаю, что значит, когда у юристов мрачный вид. Как и врачи, они не любят сообщать дурные новости. Поскольку здешний доктор — подобострастный мелкий подхалим, но вполне компетентный, я полагаю, — сказал мне, что ваши раны поверхностны, и он не ждет осложнений, плохие новости вряд ли касаются вашего здоровья.

Алекса собралась с мужеством.

— Это был не несчастный случай.

Миссис Баннермэн не выказала ни удивления, ни потрясения.

— Ясно, — сказала она.

— Какой-то человек пытался меня убить. Он прятался в старом колодце, у каменной стены…

Миссис Баннермэн кивнула.

— Знаю это место. Насколько я помню, у колодца большая голубая ель. Но что вы там делали? Мы не стреляли фазанов в лесу.

— Туда отвел меня Роберт.

Последовала долгая пауза.

Миссис Баннермэн нажала кнопку вызова медсестры, которая незамедлительно просунула голову в дверь.

— Будьте любезны, принесите нам чаю.

Медсестра, пухлая молодая женщина, казалось, готова была заявить, что она — не служанка, но один взгляд на миссис Баннермэн заставил ее передумать.

— Чаю? — спросила она так, будто это было нечто экзотическое. — Я не уверена…

— Благодарю вас, — твердо произнесла миссис Баннермэн, и медсестра исчезла. — Так вот почему мистер Букер выглядит столь мрачно.

Спокойствие миссис Баннермэн изумило Алексу. Дошло ли до нее? Поняла ли она, в чем Алекса обвиняет Роберта? На миг ей подумалось, не выжила ли миссис Баннермэн за одну ночь из ума, как это порой бывает со стариками. Однако стоило лишь взглянуть ей в глаза, чтобы понять, что ее отнюдь не поразил маразм. Она казалась даже более спокойной, чем обычно, словно предполагаемый убийца был всего лишь мелкой неприятностью в упорядоченном образе жизни Кайавы, вроде чашки, разбитой горничной, или старого дерева, поваленного бурей.

— Вы уверены, что этот человек стрелял в вас?

— Абсолютно уверена. Я видела его лицо.

Миссис Баннермэн вздохнула. Выражение ее лица было непроницаемым, словно она готовилась услышать еще худшее известие, как, без сомнения, делала всю жизнь.

— Вы его знаете? — спросила она.

— Нет. Но я знаю, кто он.

Раздался стук в дверь, и возникла медсестра с подносом. Миссис Баннермэн поблагодарила ее, хотя на поднос взглянула так, будто никогда не видела чая в пакетиках. Как только медсестра вышла — а она, похоже, спешила удалиться от миссис Баннермэн как можно быстрее, — Элинор налила две чашки чая и протянула одну Алексе. Из своей она отпила с выражением аристократического отвращения. — Это не то, к чему следует привыкать, не правда ли? — спросила она. — Впрочем, неважно, Что вы собираетесь делать?

— Я должна сначала подумать.

— Я тоже так считаю. Вы уже сообщили в полицию?

— Пока нет.

Дверь отворилась, и, нервно улыбаясь, заглянул доктор.

— Думаю, пациентке сейчас нужно немного отдохнуть, — извиняющимся тоном сказал он.

Миссис Баннермэн бросила на него ледяной взгляд.

— Лучше займитесь своим делом, — фыркнула она. — И конечно, простой факт, что вы доктор, не освобождает вас от обязанности стучать в дверь, перед тем, как войти в комнату к дамам.

— Ну… нет. Я хотел сказать — да. Конечно, я могу зайти позже.

— Вот именно.

Дверь захлопнулась.

— Экий нахальный человечишко, — сказала миссис Баннермэн. — Но он, вероятно, прав. Вам нужно отдохнуть.

— Со мной все в порядке.

— Мне кажется, у вас лихорадка, — заявила миссис Баннермэн с властностью, делавшей ее мнение непререкаемым. — Вы не считаете возможным, что это была выходка анархиста или сумасшедшего?

— Нет, я так не думаю.

Миссис Баннермэн словно бы смотрела вдаль.

— Я тоже. В таком случае, ваш долг — заявить в полицию.

— Знаю.

— Я в этом уверена.

— Но я не хочу обращаться к ним с тем, чего не могу доказать.

Миссис Баннермэн уставилась на нее не мигая.

Алекса помолчала.

— Правда в том, что я не уверена, хотела бы я пойти к ним, даже если б у меня были доказательства. Нет, если это повредит семье.

Миссис Баннермэн кивнула.

— Такое решение нелегко принять. И нелегко исполнить.

— Я уже принимала его раньше. Или его приняли за меня, когда умер мой отец.

Миссис Баннермэн не выражала удивления. Она просто ждала, подняв брови.

— Я не перестаю спрашивать себя, что бы сделал Артур, — продолжала Алекса. — Или чего бы он ждал от меня.

— Я не верю, что он захотел, чтобы семья переживала новый позор огласки. Нет, если этого можно избежать.

— А этого можно избежать?

— Я так думаю, — прошептала миссис Баннермэн. — В семье, подобной нашей, многие вещи лучше сохранять в тайне. Это огромная ответственность, которую мне пришлось нести долгие годы. — На миг она умолкла, словно думая о прошлом. — Конечно, справедливость должна восторжествовать. И зло должно быть наказано, даже если нам придется сделать это самим, без помощи полиции и суда.

— Не уверена, что знаю, как это сделать.

— В данном случае, по-моему, вам нужно просто следовать намерениям Артура, — отрывисто сказала миссис Баннермэн.

Она накинула на плечи переливчатое пальто. В тусклой и тесной больничной палате оно выглядело неким великолепным средневековым костюмом из музейной экспозиции, напоминавшем о давно забытой эпохе роскоши к блеска.

— Это нелегкая задача. Вам было бы лучше, если бы вы отказались.

— Знаю. Но я не могу.

— Почему?

— Потому что я обещала Артуру.

— Он умер, — резко сказала миссис Баннермэн, так, словно смерть была проявлением слабости. — Вы же не думаете, что он будет ждать вас на том свете, дабы спросить вас, построили ли вы его дурацкий музей, или в каком состоянии бюджет Фонда?

— Нет, в это я не верю. Но обещание есть обещание.

Миссис Баннермэн открыла дверь.

— Что ж, тогда вам лучше немного отдохнуть. Надеюсь, завтра вы будете в состоянии покинуть больницу. Я пришлю за вами свою машину.

— Не уверена, что я хочу возвращаться в Кайаву. Не так скоро.

— Чепуха, — парировала миссис Баннермэн, стоя в дверном проеме. — Куда же вам еще возвращаться?

Роберт весь взмок, пока мысленно прокручивал ситуацию. Дела обернулись к худшему. Полный раздрай. Нужно проглотить пилюлю и смириться. Еще не все потеряно, убеждал он себя, хотя чувствовал в желудке странную пустоту — не столько от страха, сколько от дикой ярости на Рамиреса, преступившего его инструкции. Он что, с ума сошел? По какой извращенной логике он пришел к выводу, что его наниматель хочет, чтоб он совершил убийство?

Не оставалось ничего, кроме как сохранять хорошую мину при плохой игре, решил Роберт. Перевари это и живи, чтобы завтра дать ответный бой — ничто не учит этому лучше политики. В конце концов, что может сделать проклятая баба? Обратиться в полицию? Свидетелей не было. В нее стрелял неизвестный, возможно, браконьер, застигнутый врасплох, или беглый каторжник — в графстве Датчесс, которое славится бесчисленным количеством тюрем и лечебниц для опасных психопатов, всегда есть беглые каторжники. Он уходил поискать для нее машину, когда ей стало дурно, а когда вернулся, она исчезла. Слышал ли он выстрелы? Конечно, слышал. По ту сторону леса десять человек стреляли по фазанам. Нет причин, чтобы кто-нибудь связал с ним преступление Рамиреса, твердо сказал он себе.

Роберт припарковался возле больницы, вышел из машины и придал лицу выражение сочувствия. Он не остановился у конторки для посетителей — в конце концов, он был все равно что владелец больницы. На втором этаже, в коридоре, он обнаружил Букера и Саймона, расхаживавших взад-вперед словно пара будущих отцов. Оба они, казалось, не были рады его видеть, но иного он и не ожидал. От Букера, решил он, придется избавиться. Он умен, но просто не понимает, что такое верность, сказал себе Роберт, да и где ему понять? Нужно быть верным своему классу, а Букер к нему не принадлежит, не принадлежал с самого начала.

— Как она? — спросил он.

Букер глянул на него с неловкостью, Саймон — враждебно. На миг ему казалось, что они преградят ему путь к дверям, затем Букер кашлянул и сказал:

— Ей лучше. — Он сделал паузу. — Я не уверен, что она хочет тебя видеть.

— Почему, черт побери? — произнес Роберт с выражением изумления, даже обиды.

— Есть причины считать, что это не был несчастный случай.

— Ну, конечно же, был! Совершенно ясно, что мы имеем дело с психопатом или беглым каторжником. Он мог так же выстрелить в любого из нас. Если бы я не отошел от места, где он прятался, чтобы поискать машину для Алексы, он бы, вероятно, выстрелил в меня. Все это грубейшее беззаконие. Кто бы мог поверить, что на территории Кайавы скрывается вооруженный маньяк? В дни моего деда такого случая не могло быть.

— Почему вы так уверены, что это психопат?

— А кто еще это мог быть? — Роберт не задержался для ответа. Он толкнул дверь и вошел.

Алекса лежала, опираясь на подушки, ее глаза были закрыты, и на миг ему померещилось, что она мертва. Потом он понял, что принял желаемое за действительное, и кроме того, глядя на нее, он отнюдь не желал видеть ее мертвой, как бы это ни было ему выгодно. Она была потрясающе красивой женщиной, без сомнения, несмотря на царапины на лице и руках. Не в первый раз он подумал — какая жалость, что они не встретились при других обстоятельствах.

— Я пришел, как только смог, — сказал он.

Алекса открыла глаза. Она, казалось, не особенно удивилась, увидев его, и не испугалась. Роберт испытал облегчение. Он не предполагал, что она завизжит или сделает что-то подобное, но никогда не знаешь, чего ждать от женщины, к у него не было желания попадать в неловкую ситуацию.

Затем до него дошло, что, вероятно, было бы лучше, если бы она завизжала. Взгляд ее серых глаз был холоден, отстранен и безжалостен.

— Что случилось? — спросил он, усаживаясь рядом. Он был достаточно близко, чтобы коснуться ее руки, но решил этого не делать.

— Меня пытались застрелить, — спокойно сказала она.

— Это я слышал. Но кто? Почему? — Она промолчала. Дурной знак, подумал он. — Вы уже дали его описание полиции? Чем скорее это будет сделано, тем больше шансов, что его схватят.

— Еще нет.

— Этим мог бы заняться Букер, черт бы его побрал, — негодующе сказал он, — вместо того, чтобы болтаться по коридору. Я сам этим займусь. Если вы не против, я могу связаться отсюда с полицией штата через несколько минут. — Это бы ничего не изменило. Он знал, что Рамирес мог свихнуться, или утратить меткость, но он мастерски учитывал ситуацию, а бегство было первым, что он продумывал при любом задании. Сейчас он, должно быть, уже далеко на пути в Канаду или в Нью-Йорк, дважды переменив машины, едет по проселочным дорогам. Вероятно, с ним женщина. Одно из его правил: полиция никогда не обращает внимания на мужчину и женщину в автомобиле. Их традиционно принимают за супружескую пару, не вызывающую ни подозрений, ни расспросов.

— Не думаю, что его сумеют найти, — сказала она. — А вы?

— Это зависит от того, насколько ясно вы его разглядели. — Если повезло, Рамирес не должен был позволить ей увидеть свое лицо. Роберта все еще ставило в тупик, как этот тип смог захватить инициативу в свои руки. Однако смог же! Но, пока нет доказательств, будет только ее слово против его слова, и хотя симпатии будут, конечно, на ее стороне, это по-прежнему остается словом охотницы за деньгами, полного ничтожества, против посла Соединенных Штатов.

— Я разглядела его совершенно ясно. Это не то лицо, которое можно забыть.

Черт! — подумал он. Рамиресу следовало надеть горнолыжную маску. Но, конечно, он был слишком уверен в себе, психованный сукин сын!

— Тем важнее поспешить, прежде чем этот тип смог далеко уйти. Бог знает, в кого он выстрелит снова, если он сумасшедший.

— Мне он не показался сумасшедшим, Роберт.

— Не представляю, как он мог проникнуть в имение незамеченным. После смерти Кира мы не держали охраны. Что ж, времена меняются, и мы должны меняться вместе с ними.

— Не знаю, Роберт, как он проник в имение, но знаю, где он скрывался. В Кукольном доме. Когда мы там были, я видела его сигареты и бинокль.

— Вы ошибаетесь, — сказал он, желая, чтоб она была менее наблюдательна. — Как бы он мог туда забраться? Я не заметил никаких следов взлома.

— Их и не могло быть, если кто-то сказал ему, где найти ключ, не так ли?

— Это звучит надуманно.

Она кивнула. Выражение ее лица было трудно определить. Скорее, на кем отсутствовало всякое выражение, к это действовало Роберту на нервы.

— Это надуманно, — согласилась она. — Кстати, Элинор была здесь несколько минут назад.

Он был изумлен, и с трудом сумел это скрыть. Он рассчитывал сначала повидать Алексу, затем вернуться в Кайаву и преподнести Элинор свою версию событий, прежде чем это сделает кто-то другой. Мысль о том, что бабушка сидела здесь к болтала с Алексой, повергла его в холодный пот.

Она взглянула на него без злобы, подумал он, даже с определенным намеком сожаления, как женщина, желающая сказать последнее прости тому, кого при других обстоятельствах могла бы полюбить.

— Роберт, — мягко сказала она, — вы знаете, что случилось, и я знаю, что случилось. Элинор тоже знает.

— Знает? Тогда мы не знаем ничего, — взорвался он.

— Я знаю столько, сколько мне нужно, — она помолчала. — В первую очередь, фамилию этого человека. Рамирес. Вам это ничего не напоминает? Тот, кто работал на вас в Майами.

Он моргнул.

— Рамирес? — переспросил он, словно ему стоило огромного туда произнести эту фамилию. — Это было так давно… Я не могу вспомнить всех, кто работал в кампании отца.

— Роберт, — тихо проговорила она. — Я все знаю о Рамиресе. Ведь это он обыскивал мою комнату? Человек, который курит эти мерзкие сигареты. Вы использовали его в Майами, и это стоило Артуру номинации. Видите ли, ваш отец рассказал мне все. Когда Рамирес не смог найти нужный документ, вы велели ему убить меня, верно?

Ее голос был столь тих к спокоен, что прошло две или три секунды, прежде чем он осознал полное значение ее обвинения.

— Господи Боже! — возмущенно закричал он. — Вы просто переутомились. Это можно понять. Но я не представляю даже, о каком документе вы толкуете. И с чего вы решили, что я хочу вас убить? Я, знаете ли, не состою в мафии.

— Верно. Насколько я знаю, они обычно не убивают женщин. Я бы отдала вам документ, Роберт. Если бы мы заключили соглашение, как я хотела, я передала бы его вам, чтоб вы его сожгли, или заперли, или сделали с ним что угодно. Знаете, я даже не сняла с него копии. Я бы даже не взглянула на него, если бы вы не послали Букера в Ла Гранж допрашивать мою мать.

— Я ничего такого не делал.

— Слишком поздно лгать, Роберт. Как только я сообщу имя и описание внешности Рамиреса полиции, его начнут искать, а когда найдут, он заговорит. Вы это знаете. Он не захочет провести двадцать лет в тюрьме или позволить депортировать себя на Кубу только для того, чтобы защитить вас, верно?

Роберт чувствовал себя так, словно ему накинули удавку. Откуда она столько знает о Рамиресе? Снова Букер. Он был в этом уверен.

— Значит, вы еще не обращались в полицию? — спросил он, стараясь, чтоб это прозвучало небрежно.

— Пока нет. — Ее голос был холоден.

Теперь он знал, что его может спасти только правда. Он в ее власти.

— Хорошо. Рамирес работал на меня, — признал он. — Я хотел добыть этот проклятый полицейский рапорт. Но у меня и в мыслях не было ни малейшего намерения повредить вам. Неужели вы можете в это поверить? — Впервые в его голосе прозвучала мольба.

— А почему нет?

— Потому что вы меня знаете.

— Да. Я вас знаю, Роберт. — Ее ярость вырвалась наружу. — Я думаю, что вы наконец сказали правду. Думаю, вам бы хотелось, чтоб меня убили, может, и сейчас хочется, но не верю, что у вас есть храбрость, чтобы сделать это, возможно, даже приказать кому-то другому сделать это для вас.

— Это не вопрос храбрости.

— Да? Чего же тогда? Этики? Морали? Разборчивости в средствах? — Она помолчала. — Я собиралась кое-что рассказать вам, Роберт, нечто, способное вас удивить — то, о чем у меня никогда не хватало мужества рассказать вашему отцу. Вы послали Букера искать все, что можно, ко мне на родину, но не думаю, чтоб он дал вам то, чего вы хотели. А если и дал, то, вероятно, не рассказал историю полностью. Видите ли, когда мне было семнадцать лет, мой отец пытался напасть на меня.

— Господи Боже! — про себя Роберт проклинал Букера. Он должен был знать! Как он мог поверить, что Букер вернулся без сведений? — Я понятия не имел, — неловко произнес он.

— Ну, вы могли бы догадаться. Ведь Букер обязан был рассказать вам что-нибудь, даже если он не отработал ваши деньги полностью. Я расскажу вам правду, Роберт. Отец был одержим мною — не мог отвести от меня взгляда, не мог выпустить меня из рук, даже когда я была маленькой девочкой. Я знала, что это плохо, но не понимала, что с этим делать. Дети никогда не понимают, верно? Поймите меня правильно. Отец никогда по-настоящему не преследовал меня, но он этого хотел, и я это знала. Хуже всего, со временем, когда я стала старше, лет тринадцати, четырнадцати, я сама этого захотела, или мне так казалось. Он пытался подчинить себе мою жизнь — я имею в виду, больше, чем большинство родителей. Поэтому я убежала.

— Об этом я все знаю.

— Да? Может быть. А может, и нет. В любом случае, Роберт, это не имеет значения. Когда меня вернули домой, отец был в ярости. Он копил ее день за днем, и однажды вечером, в конторе, рядом с амбаром, все что ни накопилось в нем, должно быть, вырвалось, и он попытался… изнасиловать меня.

— Ужасно, — механически произнес он, гадая, к чему она ведет. — И что вы сделали?

Она посмотрела на него и улыбнулась — двусмысленной улыбкой Моны Лизы, за которой могло ничего не таиться.

— Я выстрелила в него, Роберт. Дважды. В грудь.

Этого было больше, чем достаточно, и он это знал. Если бы Букер рассказал ему всю историю, осознал Роберт, ему не пришлось бы прибегать к услугам этого головотяпа Рамиреса. С другой стороны, зачем она рассказывает ему об этом сейчас.

— Я пытаюсь объяснить вам, Роберт, что вы должны покинуть Кайаву, покинуть страну и оставить меня в покое. Иначе я убью вас. Я уже убивала раньше, того, кого я любила. Вас я не люблю, поэтому сделать это будет гораздо легче. Я понятно выразилась?

— Это смешно, — заявил он, но нечто в этой холодной улыбке говорило ему, что она вовсе не шутит.

— Нет. Мой отец, знаете ли, тоже думал, что я не спущу курок. Хотела бы я, чтобы у меня не получилось. Но я смогла.

— Я не позволю мне угрожать.

— Это не угроза. Это обещание. Всего лишь маленький секрет между нами обоими.

Он долго молчал. Его глаза выдавали, что он ей верит. Виной этому была не столько угроза, сколько окончательное сознание, что он проиграл.

— Ясно. Что ж, мне лучше удалиться. Вы, полагаю, собираетесь вернуться в Кайаву?

— Не думаю, чтоб вас касалось, что я собираюсь делать, но — да. Пока. Потом я перееду в квартиру Артура. Она для меня слишком велика, но довольно глупо было бы оставаться в моей собственной.

— Видимо, да. — В его голосе отсутствовал всякий интерес.

— Наверное, Роберт, мы с вами очень долго не увидимся. Думаю, так лучше, не правда ли? И пожалуйста, не забывайте, что я вам сказала. Я это сделаю. Я всегда исполняю обещания.

Он встал. Странно, подумала она, но внезапно он совсем перестал напоминать ей Артура. Наверное, внешнее сходство не исчезло, но она его больше не видела. Он даже показался ей меньше ростом, словно поражение заставило его съежиться.

— Вы собираетесь обращаться в полицию? — спросил он, понизив голос, почти умоляюще.

— Я еще не решила. Мне нужно подумать, что будет лучше для семьи.

Мгновение он постоял в дверях, потом кивнул.

— А документ?

— Думаю, я сохраню его, Роберт, — мягко сказала она. — Исключительно ради безопасности.

Он смотрел на нее, словно видел впервые. Казалось, это его почти забавляет.

— Странно, — заметил он, — когда вы это сказали, то заговорили совсем как Элинор. — Он мрачно усмехнулся, откашлялся, словно собирался добавить что-то еще, но передумал, кивнул ей и вышел.

Несколько минут она лежала, стараясь не думать о том, что ей делать, Услышала, как отворилась дверь, но не открыла глаз.

— С вами все в порядке? — донесся до нее голос Букера.

— Да, — беззвучно произнесла она.

— Когда вам станет лучше, должен ли я вызвать полицию?

Она долго не отвечала, и наконец покачала головой, удивившись, сколько усилий это потребовало.

— Нет, Мартин. Не думаю, что нам это нужно. — Она сделала паузу. — Считаю, что мы сохраним все в кругу семьи. — Затем она закрыла глаза и позволила себе уснуть.

Она сделала то, чего хотел бы от нее Артур. То, что бы сделала Элинор.

Она была довольна.

Машина миновала длинную аллею, остановилась перед крыльцом на устланном гравием овальном дворе. Шофер открыл дверь, и Алекса вышла. Тишина стояла ошеломляющая — словно огромный дом был безжизнен, заброшен. Единственным звуком были ее шаги по гравию. У входа ее ждал дворецкий, чтобы принять пальто. Она не могла вспомнить его имя. Нужно научиться подобным вещам. Артур как-то сказал, что большинство людей могут себе позволить то и дело забывать имена, но Баннермэны — нет. Люди ждут от Баннермэнов большего, или чувствуют, что те должны чем-то платить за привилегию своего богатства.

В холле — огромном, пустом зале, где всегда пылал камин, как некий вечный огонь, стоял Патнэм, в окружении своих сумок, больше похожий на школьника, возвращавшегося с каникул, чем на взрослого Баннермэна.

— Вы уезжаете? — с сожалением спросила Алекса. Она недостаточно знала Патнэма, но то, что она о нем узнала, ей нравилось.

— Мне нет причин оставаться. Роберт уехал в спешке и был весьма взволнован. Я полагаю, вы двое не собираетесь быть партнерами?

— Партнерами?

— Разделить контроль над Трестом. Кстати, ваш адвокат, забыл его фамилию, все еще здесь. Вам придется оплатить жуткий счет.

— В общем-то, Пат, мы с Робертом достигли соглашения.

— Да?

— Я собираюсь делать именно то, чего хотел ваш отец. Роберту придется с этим смириться.

— Ясно. Что ж, я никогда не возлагал особых надежд на ваше с Робертом сотрудничество. Это на него не похоже — так легко сдать позиции, однако… всякое бывает. Между прочим, что случилось там, в лесу?

— Незначительный несчастный случай.

Он поднял брови.

— Еще одна семейная тайна. Нет, не рассказывайте мне ничего, пожалуйста.

— Здесь нечего рассказывать.

Он бросил на нее проницательный взгляд, затем кивнул.

— О’кей. Так всегда принято у Баннермэнов.

— Мы еще увидимся?

— Наверное. Вы собираетесь заниматься музеем?

— Да.

— Тогда и поговорим. — Снаружи послышался шорох шин по гравию.

— Это моя машина. — Он пожал ей руку, крепко и официально. — Все хорошо. — Он сделал паузу, словно ему хотелось сказать что-то еще. — Знаете, никто не хочет всего этого, — тихо произнес он, оглядывая холл. — О, конечно, для Кира и для моего деда в этом было все, в этом и в Богатстве, — слово «богатство» он выговорил с иронией, словно бы с большой буквы. — Вечно это проклятое богатство. Может быть, нам нужен человек со стороны. Отец, вероятно, добился верного решения, хотя и ошибочным путем, — вы понимаете, что я имею в виду? Или случайно — кто знает?

Он нагнулся — легко было забыть, как он высок, поскольку он не обладал ни представительностью отца, ни надменной осанкой Роберта — и поцеловал ее в щеку.

— Удачи вам, — прошептал он. — Надеюсь, что мы узнаем друг друга лучше.

Она смотрела, как он уходит — прекрасный, талантливый человек, который, безусловно, мог бы достичь в жизни большего, если бы не получил с рождения трастовый фонд, приносящий ежегодный доход в несколько сотен тысяч долларов, не облагаемых налогом. Потом поднялась наверх и постучала в дверь Элинор Баннермэн.

— Войдите! — Голос был резок, как всегда, но сама Элинор выглядела постаревшей. Сидя у камина, в элегантно обставленной комнате, она словно приобрела хрупкость своей любимой коллекции фарфора. — Сядьте рядом со мной, — сказала она. На сей раз это была просьба, а не приказ. — Патнэм уехал?

— Да.

— Сесилия, полагаю, тоже скоро уедет.

— Обратно в Африку?

— Похоже, так. Конец надежд для мистера Букера. Какими бы они ни были. Вы рассказали Патнэму, что произошло?

— Нет. Не вижу в этом смысла.

— А о роли Роберта в гибели Джона?

— И здесь я не вижу причин изменять то, что сложилось. Долгие годы Патнэм и Сесилия верили в вину Артура. Мне кажется, в конце концов они почти простили его — а Патнэм, безусловно, простил. Пока Роберт будет вести себя как подобает, зачем сталкивать их с правдой о столь давних событиях? Что бы из этого вышло хорошего?

— Сесилия, во всяком случае, могла бы отнестись к вам лучше, если бы узнала правду. Она могла бы простить вам, что вы отобрали то, что она считает наследством Роберта.

— Да. Возможно. Или бы еще больше меня возненавидела. Зачем разрушать ее веру в брата? Артур принял на себя вину Роберта, пока был жив. Разве он не может продолжать нести ее, когда он умер?

Старая дама кивнула. Впервые с тех пор как Алекса увидела ее, старшая миссис Баннермэн выглядела усталой.

— Это мудрое решение, — сказала она тихо, почти шепотом. — Возможно, Сесилия никогда не простила бы вас. Не стоит ждать чудесного примирения. В этом, кстати, нет большого вреда. Ее неприязнь к вам может даже подтолкнуть ее начать жить реальной жизнью для себя — кто может угадать? — Она помолчала, потом положила руку поверх руки Алексы. Ее кости были так хрупки и изящны, что казалось, будто они сделаны из стекла. — Настоящая тяжесть — не управление Трестом. Настоящая тяжесть — это понимать, что другие недостаточно сильны, чтобы знать, и жить с этим пониманием, храня в себе то, что они не должны знать. Артур обладал такой силой, хотя, Боже мой, чего это ему стоило! Он сохранил тайну Роберта, даже от меня. И я за свою жизнь хранила много тайн. Кто знает? Возможно, лучшее, что вы можете сделать для Сесилии, это позволить ей сохранить иллюзии насчет Роберта. Если ей нужно любить его и ненавидеть вас, вам просто придется это принять.

— Это печально.

— Как почти все в жизни. Я говорила с Робертом. Не думаю, что вам стоит его опасаться. Больше не стоит. И это тоже печально. Я люблю Роберта и не скрою от вас, что надеялась увидеть, как он займет место отца. Но он не смог. Дело, конечно, не только в завещании. Это просто бумага, подножный корм для юристов.

— Что он будет делать?

— Пока вернется в Венесуэлу. Потом, вероятно, последует какое-нибудь другое назначение. Я не верю, что он будет добиваться номинации от своей партии на губернаторским пост. Может быть, в следующий раз, когда все устоится. Думаю, немного путешествий и работы пойдут ему на пользу. А вам лучше перебраться в город. Я велела де Витту и мистеру Букеру начать собирать для вас необходимую информацию. Вам многому придется научиться.

— Я уже многому научилась.

Миссис Баннермэн отвела руку. Она сидела спокойно, сдвинув лодыжки, сложив ладони на коленях, с отстраненным выражением лица, словно достигла некоего примирения с собой, или, возможно, с прошлым.

— Не столь многому, как вы должны, — грустно сказала она. — Далеко нет.

Эпилог

Тяжелый ливень прекратился, как только они вышли из церкви, превратившись в мелкий дождь, заставив большинство скорбящих скрыться под зонтами. Эммет де Витт казался на общем фоне единственным светлым пятном, в своем ярком священническом облачении. На миг он остановился. Его очки запотели от пыла священнической проповеди и духоты в церкви.

— Роберту следовало бы быть здесь, — сказал он.

Рядом с ним, поправляя вуаль, стояла Алекса. Они вдвоем немного промедлили на вершине лестницы.

— Он путешествует, — сказала она.

— Ну, все-таки… похороны Элинор…

— Он нездоров. В данный момент он в больнице, в Марракеше, насколько я помню. Он прислал телеграмму.

— Это из-за пьянства? Судя по всему, он просто старается себя погубить, после того как его отправили в отставку. Какой позор, что он ее принял.

— У него не было выбора, Эммет, после того как его поймали на связи с сеньорой Гусман. Не часто американские послы попадают на первые полосы газет из-за сексуального скандала. Президент был в ярости на Роберта.

— Бедный Роберт, — сказал Эммет без тени симпатии. — Бессмысленная жизнь. Поло, пьянство, женщины… Его проблема в том, что никто из Баннермэнов не годится в плейбои, даже он.

— Возможно, это только одна из проблем Роберта, — сказала она. — Нам лучше оставить это.

Эммет распознал властные ноты в ее голосе. Он взял ее под руку, и они стали спускаться по ступенькам. Вслед за ними из церкви вышли Сесилия и Патнэм Баннермэн. Патнэм держался неловко, как всегда на семейных съездах, Сесилия сверлила ненавидящим взглядом затылок Алексы, не беспокоясь, что это заметят. Они проследовали по лестнице и прошли между двумя рядами гостей, чьи зонты колыхались, как деревья на ветру, пока Эммет вел процессию на Баннермэновский Пирог с такой скоростью, что старшие члены семьи сбивались с дыхания.

Алекса легко шагала рядом с ним, вуаль струилась за ней. Она одобряла эту скорость. Элинор, знала она, не понравилось бы, что ее заставляют ждать.

Саймон и Стерн стояли рядом, прячась под зонтом Саймона от Гуччи в красную и зеленую полоску.

— Хотелось бы, чтоб зонт был черным, — сказал Стерн. — Здесь он выглядит неуместно.

— Он и неуместен. Так же, как и вы. Так же, как и я. Давайте, взглянем фактам в лицо — мы оба здесь неуместны.

Стерн, похоже, не желал признать, что он может быть где-либо неуместен. Он сменил тему.

— Как продвигаются дела в музее? Вы уже привыкаете быть директором музея?

— Постепенно. Респектабельность дается мне отнюдь не легко. Генри Гельдцалер написал обо мне разгромную статью в журнале «Нью-Йорк». Полагаю, это означает, что тебя признали. Когда на тебя так нападают, в Нью-Йорке это верный признак, что тебя воспринимают серьезно. Я хотел подавать в суд, но Букер меня отговорил, и вполне справедливо.

— А Букер взлетел высоко.

— Да. Что ж, вероятно, ответственность обязывает. После отставки де Витта все бремя легло на него. Он чертовски увлечен музеем. Вы знаете, что он вошел в совет директоров как главный юридический советник?

— И в совет директоров Фонда. И кто угадает, как далеко еще продвинется?

— Это знает только один человек, — сказал Саймон. Дробь дождя не могла заглушить благоговения в его голосе.

— А-минь, — торжественно произнес Стерн. — Аминь.

Голос Эммета де Витта разносился далеко, словно дождь усиливал его пронзительность, так что он гремел над Пирогом и соседней рощей. Он использовал любую возможность возвысить голос на полную мощность, ибо здесь никогда не бывало столько скорбящих после смерти Кира, похороны которого видели из присутствующих считанные единицы.

— Земля к земле, и прах к праху, — хрипло выкрикнул он, завершая службу. На миг он замер в молитве, выглядя даже выше обычного, потому что стоял на холмике земли. Перед ним простиралось море мокрых зонтов. Он наклонился, поддел немного глины и бросил в открытую могилу.

Потом он протянул серебряную лопатку Алексе — ту самую лопатку, что использовалась на похоронах Артура. Она приподняла вуаль и осторожно бросила землю в могилу. С одобрением Эммет заметил, что она плачет. Он знал, как Алекса любила Элинор — как немногие из присутствующих, ибо Элинор Баннермэн жила так долго, что ее смерть стала определенной разрядкой, и мало кто вспоминал ее с иными чувствами, кроме страха и любопытства. Многие люди за пределами семьи считали, что она давно уже умерла.

Теперь, когда Элинор уже больше нет, ничто уже не будет прежним, думал он, но когда он увидел, как Александра Баннермэн идет от могилы свекрови, одетая с ног до головы в черное, с густой вуалью, прикрывающей лицо, он уже не был так в этом уверен.

Море зонтов расступалось перед ней, открывая ей проход, как Красное море расступалось перед Моисеем. Зонты вздымались и опадали с каждой стороны, пока кузины и кузены, дальние родственники и свойственники проталкивались вперед, чтобы приложиться к ее руке, представиться, произнести слова почтения или соболезнования.

Дэвид Рот, опустив глаза, словно вся церемония была ему чужда, шел следом. Его сотрудничество с музеем — и Александрой Баннермэн — принесло ему не только деньги, но и респектабельность, которой не сумел добиться его отец. Его творение удостоилось похвал критиков, архитекторов, даже мэра, и, вдохновленный этим, он вышел из тени на свет прожекторов, появляясь в ток-шоу, колонках сплетен, на приемах, зачастую вместе с Александрой Баннермэн, которую он всегда представлял прессе как своего компаньона. Его автобиография «Перспективы: История строителя», не только попала в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс», но и поговаривали, что на ее основе будет снят сериал. Ходили даже слухи, что Рот будет играть себя самого, и он их не опровергал.

Мартин Букер, с непокрытой головой, по традициям Баннермэнов, шел теперь рядом с ней, нашептывая имена, которых она не знала, предупреждая о проблемах и осложнениях, с которыми она может столкнуться. Время от времени она касалась его затянутой в черную перчатку рукой. Некоторые люди считали, что у Александры Баннермэн роман с Ротом, другие, что с Букером, но она вела себя с такой безупречной осмотрительностью, что никто не знал правды, кроме самой Александры.

В одном Эммет был уверен: они оба влюблены в нее, но лично он бы сделал ставку на Букера.

Алекса не оглянулась, покидая Пирог. Она приветствовала каждого, кого полагалось приветствовать, пожимала каждую руку, помнила имена всех родственников — даже самых дальних.

Самые важные члены семьи должны были остаться на обед. Она выбрала меню, тщательно продумала места за столом. Все было на своих местах, до последней детали. Даже бриллианты Баннермэнов вернулись и благополучно лежали в своем сейфе, благодаря слишком щедрым отступным, предложенными Ванессе Баннермэн, вкупе с осторожно составленной угрозой, переданной Алексой лично, что ее арестуют за кражу, как только она ступит на землю Соединенных Штатов.

Она взяла Мартина Букера за руку и нежно ее пожала. Он был единственным человеком, которому она доверяла, единственным, кого она могла когда-нибудь представить на месте Артура, — но пока было не время и не место сказать ему об этом.

Она старалась вспомнить, все ли она учла и предусмотрела — в конце концов она теперь была главой клана Баннермэнов.

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Перечислены кумиры 60-х годов: Дженис Джоплин, Элвис Пресли, Отис Реддинг — рок-певцы, Ленни Брюс — актер кабаре, Джон Кеннеди — президент США, Роберт Кеннеди — сенатор, Мартин Лютер Кинг — священник-правозащитник. Все они или были убиты, или умерли от наркотиков.

2

Кастер — генерал, известный жестоким истреблением индейцев. Вместе со своим отрядом погиб при Литтл Бигхорне в 1876 г. Считался героем «официальной» истории, но с 60-х гг. XX века отношение к нему в США стало резко критическим.

3

Термин американских шестидесятников.

4

WASP — аббревиатура, обозначающая «белый, англо-сакс, протестант». В США применяется к представителям правящих кругов, которые, как правило, должны отвечать этим требованиям.

5

Клаус фон Бюлов — миллионер, обвиненный в попытке убийства своей жены Александры (Санни), после чего она пожизненно впала в кому. После громкого процесса был оправдан.

6

Шотландцы славятся скупостью и практичностью.

7

Роковая женщина (фр.).

8

Принц Хэл (будущий король Генрих V) — персонаж хроники Шекспира «Генрих IV».

9

Старик — Джозеф Кеннеди, посол США в Великобритании. Первый из клана Кеннеди, активно занимавшийся политикой. Отец Джона, Роберта и Эдварда Кеннеди.

10

Бал маленьких белых лилий (фр.).

11

Б‘най Брит («Сыны Завета») — влиятельная еврейская организация.

12

Альфред Смит — бывший губернатор штата Нью-Йорк, ирландец по происхождению. В 1928 году кандидат в президенты от демократической партии США. Одной из причин его поражения являлась принадлежность к католицизму.

13

Палимония — выплата гражданской жене или бывшей любовнице.

14

Жаклин Кеннеди-Онассис (умерла в 1996 г.) успешно занималась издательским делом, специализируясь в области искусства.

15

Дерьмо (идиш).

16

Отлично (идиш).

17

Айк — Дуайт Эйзенхауэр, генерал, в 1951 — командовал вооруженными силами НАТО, в 1953–1961 гг. — президент США.

18

Эдвард Кеннеди — сенатор от штата Массачусетс.

19

Пол Гетти — мультимиллионер, основатель музея. В быту прославился патологической скупостью.

20

«2001 год: космическая одиссея» — фильм Стенли Кубрика по роману Артура Кларка.

21

Поговорка, сложившаяся в XIX веке, когда при изготовлении шляп использовался свинец, пары которого способствовали психическим расстройствам мастеров.

22

Фешенебельные нью-йоркские рестораны.

23

Флоренс Найтингел — прославленная сестра милосердия XIX века.

24

Известный издатель.

25

Nouvell cuisine — новая кухня (фр.).

26

Vieille cuisine — старая кухня (фр.).

27

Братья Берриган — священники-иезуиты, борцы за гражданские права.

28

Ступенчатая пирамида.

29

Порцию, конечно (нем.).

30

Светская обязанность (фр.).

31

Удар милосердия (фр.).

32

«Никто не может свидетельствовать против себя самого».

33

Очень, очень хорошо (фр.).

34

Олбани — столица штата Нью-Йорк, где расположена резиденция губернатора.

35

Научно-популярный журнал.

36

Сквош — облегченная разновидность тенниса.

37

Глубоким басом (итал.).

38

Смелость, отвага (фр.).

39

«Психопат» — классический фильм ужасов Альфреда Хичкока по роману Роберта Блоха.

40

«Правило Миранды» или «предупреждение Миранды» обязывает полицейских сообщать подозреваемым при аресте их права и информировать, что все сказанное ими может быть использовано против них. Выражение получило название от имени Эрнесто Миранды, который был арестован с нарушением правовых норм, и его признание послужило основой для обвинительного приговора. Прецедент рассматривался Верховным судом США в 1966 г.

41

Неприкосновенность личности (лат.).

42

Невеста (фр.).

43

В катастрофе на Чаппакудикском мосту (1969 г.) погибла секретарша Эдварда Кеннеди. Пресса обвинила сенатора в ее смерти, и начала кампанию травли, отголоски которой не утихают до сих пор.

44

Район трущоб.

45

Ничего (исп.).

46

Болван (исп.).

47

Прозвище Чарлза Линдберга, знаменитого американского летчика.

48

Реминисценция из «Алисы в Стране чудес».

49

Дело (исп.).

50

Самый безупречный из Рыцарей Круглого Стола.

51

Имеется в виду роман Т. Лоуренса «Любовник леди Чаттерлей».

52

Дерьмо (исп.).

Content

Майкл Корда
Роковая женщина

Пролог

Часть первая Первый камень

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Часть вторая Соляной столп

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Часть третья Время плакать

Глава восьмая

Глава девятая

Часть четвертая Богатство

Глава десятая

Эпилог

Примечания