Даниэль Труссони

Ангелополис

© Соколов Ю. Р., перевод на русский язык, 2014

© ООО «Издательство «Э», 2016

* * *

Анджеле

Ангелология является одной из двенадцати исходных ветвей теологии. В обязанности ученых-ангелологов входит изучение ангелов, а также их священное истребление.

Был взор ее звезде подобен ясной;

Ее рассказ струился не спеша,

Как ангельские речи, сладкогласный[1].

Данте.

«Божественная комедия. Ад», 2:55

Пролог

33, Марсово поле, седьмой аррондисман, Париж, 1983

Ученый обследовал девочку, прощупывая пальцами кожу. Она чувствовала прикосновение к лопаткам, бугоркам позвонков, крестцу. Движения были продуманными, врачебными, как будто он рассчитывал обнаружить в ее организме нечто неправильное – тринадцатое ребро или второй позвоночник, твердым следом протянувшийся рядом с родным. Мать ребенка велела, чтобы та выполнила все просьбы ученого, и потому дочь молча переносила процедуру. Она не сопротивлялась, когда мужчина перехватил жгутом ее руку; не шевельнулась, когда кончиком иглы прощупывал изгиб вены; а когда игла скользнула под кожу и поток крови наполнил шприц, она лишь сильно стиснула губы. Взгляд ее был обращен к солнечным лучам, наполнявшим стерильную комнату красками; она ощущала наблюдавшее за ней присутствие, словно бы некий дух спустился, чтобы хранить ее.

Когда ученый наполнил кровью три шприца, девочка зажмурила глаза и попыталась представить себе голос матери, любившей рассказывать ей о зачарованных королевствах, спящих красавицах и отважных рыцарях, всегда готовых сразиться за победу добра. Матушка часто говорила о том, как боги превращаются в лебедей, о том, как прекрасные юноши и девицы становятся цветами и деревьями; шептала об ангелах, живущих не только на небе, но и на земле, и о том, что некоторые люди, подобно ангелам, способны летать. Дочь слушала ее истории, не зная, правдивы они или нет. Но была одна подробность, которой она верила: в каждой сказке принцесса пробуждалась, лебедь становился Зевсом и рыцарь побеждал зло. Кошмар заканчивался по мановению волшебной палочки, и начиналась новая жизнь.

Первый круг

Лимб

Аллея Отказников, Эйфелева башня, седьмой аррондисман, Париж, 2010

Верлен протолкнулся сквозь строй жандармов, направляясь к телу. Время близилось к полуночи, окрестности обезлюдели, однако весь периметр Марсова поля – от набережной Бранли до авеню Гюстава Эйфеля – оцепили полицейские машины. Над ними во тьме пульсировали красные и синие огни. В углу сцены располагался прожектор, резким светом выхватывавший изуродованное существо посреди лужи голубой крови. Черты лица жертвы оставались невозмутимыми, но окровавленное тело было изломано, а руки и ноги разбросаны под немыслимыми в жизни углами – словно надломленные ветви дерева. Верлен невольно припомнил выражение «растерзан на части».

Он внимательно изучал умиравшее создание, распущенные над телом крылья. Смотрел, как трепещет оно от боли, прислушивался к резкому, животному ворчанию, превратившемуся в итоге в слабый визг. Раны были чудовищны – глубокий разрез на голове и второй на груди. И все же казалось, что существо не прекращает борьбу, что стремление его выжить не имеет предела, что оно будет продолжать борьбу и в луже крови, похожей на темный густой сироп. Наконец молочная пленка подернула глаза страдальца, сделав его взгляд подобием пустого взгляда ящерицы, и Верлен понял, что ангел умер.

Глянув через плечо, он скрипнул зубами. За кольцом полицейских обнаружилось скопище всякого рода созданий – живая энциклопедия бытия, – которые убили бы его на месте, если б знали, что он способен видеть их такими, какие они есть на самом деле. Верлен помедлил, постаравшись принять холодный и сосредоточенный, подобающий ученому вид. Он припоминал, кто из присутствующих созданий ему известен. Вот ангелы-мара, прекрасные и обреченные проститутки, чей дар являлся таким соблазном для людей; а вон там ангелы-гусиане, способные предсказывать будущее и открывать прошедшее; а это ангелы-раавы, сломленные существа, неприкасаемые мира ангелов. Верлен угадывал отличительные черты ангелов-анакимов – острые ногти, широкий лоб, неправильную структуру скелета. Охотник замечал всех тварей с безжалостной ясностью и продолжал фиксировать их боковым зрением даже после того, как углубился в рассмотрение обстоятельств убийства. Кровь жертвы начинала вытекать за пределы прожекторного луча, просачиваясь в тень. Мужчина попытался сфокусироваться на железной конструкции Эйфелевой башни, чтобы прийти в себя, однако внимание ангелолога было приковано к окружавшим его тварям. Он следил за их крыльями, трепетавшими на фоне чернильного ночного неба.

Верлен обнаружил, что способен видеть этих созданий еще десять лет назад. Такую способность следовало считать даром – очень немногие люди были способны увидеть крылья ангела без долгой тренировки. Вышло так, что плохое зрение – ангелолог носил очки с пятого класса и видел без них всего лишь на фут перед собой – пропускало в глаза свет в той самой пропорции, какая позволяла замечать весь спектр ангельских крыльев. Он был рожден охотником на ангелов.

И теперь мужчина не мог не обращать внимания на облака цветного света, окружавшего ангельских творений, на поля энергии, отделявшие небесных существ от ровных бесцветных пространств, занятых людьми. Он следил за тем, как они передвигаются по Марсову полю, взволнованный притягательностью небесных существ. Иногда Верлен не сомневался в том, что сходит с ума и создания приставлены к нему как персональные демоны. Порой охотнику казалось, что он живет в новом круге ада, населенном бесконечным разнообразием монстров, собравшихся для того, чтобы дразнить и мучить его.

Однако подобные размышления вполне могли привести в сумасшедший дом. Приходилось заставлять себя сохранять душевное равновесие, помнить, что он видит предметы на более высоких частотах, чем обычные люди. Такой дар следует хранить и защищать при всей его ненормальности.

Бруно, друг и наставник, человек, привезший его из Нью-Йорка и научивший охоте на ангелов, давал ему таблетки, чтобы успокоить нервы, и хотя Верлен старался принимать по возможности меньше, он невольно потянулся к лежавшей в кармане эмалевой бонбоньерке и достал две белые пилюли.

Ощутив прикосновение к плечу, Верлен обернулся. За спиной стоял Бруно с мрачным выражением лица.

– Порезы свидетельствуют о нападении имима[2], – произнес он негромко.

– Что подтверждает и обугленная кожа, – проговорил Верлен. Расстегнув куртку – сомнительных достоинств желтое старомодное полупальто из полиэфирного материала, модного в семидесятых годах, – он шагнул ближе к телу. – Какие-нибудь документы имеются?

Наставник забрал бумажник покойного – замшевая поверхность его была запятнана кровью – и начал просматривать содержимое. Внезапно выражение лица Бруно изменилось. Он поднял пластиковую карту.

Верлен взял ее в руки. С нью-йоркских водительских прав на него смотрело лицо женщины – черноволосой и зеленоглазой. Сердце забилось в груди, когда он осознал, что видит документы Эванджелины Каччаторе.

Верлен глубоко вздохнул, прежде чем вернуть документ.

– Ты уверен, что это действительно она? – проговорил он, внимательно наблюдая за выражением лица босса и понимая, что все в его судьбе – отношения с Бруно, связь с Обществом ангелологии, все дальнейшее течение жизни – будет зависеть от того, как он проявит себя в этом деле в ближайшие десять минут.

– Эванджелина – человек, женщина; а это – женская особь нефилима, – ответил Бруно, кивая в сторону окровавленного трупа. – Однако распоряжайся.

Мужчина пропустил пальцы между пуговиц длинного плаща жертвы; руки его тряслись так, что ему пришлось заставить себя успокоиться, прежде чем приступить к ощупыванию контуров ее плеч. Лицо убитой сделалось совершенно не поддающимся опознанию.

Верлен вспомнил свою первую встречу с монахиней[3]. Она была грустна и прекрасна, огромные зеленые глаза ее смотрели на него так, будто он явился затем, чтобы украсть их священные тексты. Она с подозрительностью отнеслась к незваному гостю и намеревалась выставить его вон – причем самым жестким образом. Однако Верлен сумел рассмешить ее, чем вызвал доверие. Это мгновение запомнилось надолго, и, невзирая на все приложенные усилия, он никогда не смог забыть Эванджелину. Прошло более десяти лет с того момента, как они стояли рядом в библиотеке женского монастыря Святой Розы перед раскрытыми книгами, не подозревая о подлинной природе мира. «В то время были на земле исполины»[4]. Эти слова и показавшая ему их женщина изменили жизнь ангелолога.

Он никому не рассказывал правду о ней. В самом деле, никто не знал, что она принадлежала к числу небесных существ. В молчании о тайне монахини Верлен видел не высказанный вслух обет: он знал правду, но никогда не откроет ее кому бы то ни было. Так, и только так, как понимал он теперь, можно было сохранить верность любимой.

Засунув водительские права в карман, мужчина направился прочь.

Кафе «Макдоналдс», авеню де Шанз-Элизе, первый аррондисман, Париж

Париж был полон ангелологов и поэтому представлял собой одно из самых опасных мест во вселенной для такого безрассудного ангела-имима, как Эно. Подобно всей своей родне, она была рослой и гибкой, высокие скулы дополняли полные губы и серая кожа. Она пользовалась густыми черными тенями, красной помадой, одевалась в черную кожу и часто открыто расправляла черные крылья на обозрение охотникам. Подобный жест расценивался как провокация, однако ангелица не имела намерения прятаться. Земной мир скоро будет принадлежать им. Это обещали братья Григори.

И все же Париж кишел ангелологами – учеными, по внешнему виду которых можно было предположить, что они полсотни лет не вылезали из архива Академии ангелологии… Это были излишне ревностные посвященные, фотографировавшие любое небесное создание, биологи от ангелологии, разыскивавшие образцы ангельской крови, и, что было хуже всего с точки зрения Эно, бригады охотников на ангелов – они хотели арестовать всех ангельских существ. Эти идиоты часто путали голобимов с имимами, а имимов – с более чистыми созданиями, такими как Григори. Теперь охотников можно было видеть едва ли не на каждом углу… Они выжидали, готовые арестовать свою жертву. Для тех, кто мог обнаружить охотников, жизнь в Париже была просто неудобной. Для тех, кто не мог, каждое передвижение по городу становилось смертельно опасным предприятием.

Конечно же, Эно следовала строгим обязательствам, первым и важнейшим среди которых было не допускать того, чтобы ее поймали. Убив Эванджелину, она немедленно ретировалась и шла теперь по Елисейским полям, где никто не подумал бы искать ее. Она знала, что иногда лучше прятаться прямо перед носом ищущих.

Ангелица обхватила ладонями пластмассовую чашку, разглядывая привычную суету Елисейских полей. Она вернется к своим господам при первой возможности, тем более теперь, когда работа ее в Париже закончена. Ей было приказано найти и убить молодую женскую особь нефилима. Она неделями выслеживала это создание, следила за ней, изучала привычки. Даже заинтересовалась своей жертвой. Эванджелина не была похожа на всех встречавшихся ей прежде нефилимов. Согласно словам ее господ, жертва была рождена от Григори, однако ей не были присущи отличительные черты ангела своей разновидности. Она была воспитана среди обыкновенных людей, и нефилимы отвергли ее за то, что она – судя по всему, что видела убийца, – испытывала опасную симпатию к путям человечества. Григори желали смерти Эванджелины. Эно никогда не подводила своих господ.

И они – в этом не было сомнений – также не подведут ее. Григори доставят ее домой, в Россию, где она растворится среди толп ангелов-имимов. В Париже Эно возбуждала слишком много подозрений. Теперь, после завершения работы, она мечтала оставить этот опасный и омерзительный город.

Эно лично убедилась в том, что парижские ангелологи представляют серьезную угрозу. Много лет назад, будучи молодой и неопытной в обычаях людей, она едва не погибла от рук одного из них. Это случилось летом 1889 года, во время Всемирной выставки в Париже. В город хлынули люди – они хотели увидеть только что построенную Эйфелеву башню. Ангелица прогулялась по выставке и рискнула затесаться в толпу на соседних полях. В отличие от многих имимов, она любила пройтись среди населявших Париж низших созданий, выпить кофе в их кафе и погулять в их садах. Ей нравился поток людского общества, кипучая энергия бренного человеческого бытия.

Гуляя, Эно заметила симпатичного англичанина, смотревшего на нее с противоположной стороны Марсова поля. Они поговорили несколько минут о выставке, после чего молодой человек взял ее за руку и повел мимо толп пеших солдат, проституток и мусорщиков, мимо коней и повозок. Негромкий голос и благородные манеры позволили ей предположить, что она имеет дело с существом более возвышенным, чем бо́льшая часть людей. Мужчина осторожно держал даму за руку – словно она была слишком хрупкой для прикосновения, – одновременно изучая ее с осторожностью ювелира, разглядывающего алмаз. Плотское человеческое желание завораживало ее своей силой. Ангелицу всегда восхищало то, что любовь управляла жизнями людей. Мужчина возжелал ее. Эно сочла это забавным. Она до сих пор помнила его волосы, темные глаза, внушительную фигуру в костюме и шляпе.

Создание пыталось понять, знает ли он, кем она является на самом деле. Новый друг отвел ее в сторону от толпы, a когда они оказались за зеленой изгородью, заглянул в глаза ангелице. Тут в нем произошла перемена – только что влюбленный и ласковый, он воспылал яростью. Она удивилась такому преображению, изменчивой природе человеческого желания, тому, что он способен одновременно любить и ненавидеть ее. Но мужчина вдруг извлек кинжал и бросился на существо.

– Тварь, – шепнул он, ударяя Эно клинком.

Голос его был полон ненависти. Ангелица немедленно отреагировала и отпрыгнула в сторону, и кинжал прошел мимо цели. Вместо того чтобы попасть в сердце, солдат вспорол ей плечо, прорезав его так, что плоть отошла от кости. Обрушив на него всю свою силу, Эно сдавила между пальцами его горло и держала так до тех пор, пока глаза мужчины не стали похожи на белые камни. Затащив его за деревья, она истребила все следы того, что пару мгновений назад находила в нем привлекательным: очаровательные глаза, кожу, изящный завиток уха, пальцы, которые только что доставляли ей удовольствие. Потом взяла его тужурку и прикрыла ею плечи, чтобы скрыть рану. Но свое унижение скрыть не удалось.

Порез зажил, однако на плече остался шрам в виде полумесяца. Иногда, становясь пред зеркалом, Эно разглядывала тонкую линию, чтобы напомнить себе о том, какими коварными могут оказаться люди. Прочитав опубликованный в газете отчет о происшествии, она поняла, что мужчина был ангелологом, одним из многих в девятнадцатом столетии английских агентов во Франции. Она попала в ловушку. Ее одурачили.

Мужчина давно был мертв, однако она до сих пор помнила звук его голоса, когда он назвал ее тварью, ощущала жар дыхания. Слово это зерном проросло в ее мозгу, освободив от всех ограничений. С того самого мгновения работа в качестве наемного убийцы начала с каждой новой жертвой приносить ей все больше и больше удовольствия. Эно изучала привычки ангелологов, их поведение, способы охоты и убийства небесных созданий, пока не освоила свою работу от и до. Она ощущала охотника, чуяла его желание поймать и убить ее. Порой позволяла им затащить ее в свой вертеп. Иногда даже разрешала исполнить свои плотские фантазии – уложить ее в постель, связать, насытиться ею, причинить боль. Но когда забава кончалась, всегда убивала их. Игра была опасной, однако инициатива принадлежала ей.

Эно надела большие солнечные очки с черными выпуклыми линзами. Она редко выходила на улицу без них. Очки прятали ее большие желтые глаза и неестественно высокие скулы – самые характерные черты имима. Она становилась похожей на обычную женщину. Откинувшись назад в кресле, создание вытянуло длинные ноги и закрыло глаза, вспоминая ужас на лице Эванджелины, сопротивление плоти, когда она запустила ногти под грудную клетку и вспорола ее, дрожь удивления, которое ангелица ощутила, когда первая струя голубой крови хлынула на мостовую. Ей еще не приходилось убивать высшее создание, и ощущение это противоречило всему, что ее учили делать. Она ожидала сопротивления, достойного нефилима. Однако жертва умерла с вызывающей презрение легкостью человеческой женщины.

В кармане завибрировал телефон, и она опустила к нему руку, не отрывая глаз от проходившей мимо толпы, где люди чередовались с ангелами. Номером этим пользовался один-единственный абонент, и Эно следовало убедиться в том, что она сможет поговорить с ним в приватной обстановке. Наследственный долг обязывал имимов служить нефилимам, и год за годом она исполняла свой долг, добросовестно работая на Григори. Принадлежа к воинской касте, она принимала свою судьбу. Ей не хотелось делать ничего другого, кроме как переживать неторопливое угасание жизни, слышать последние вздохи своих жертв…

Держа аппарат дрожащими пальцами, дама ответила на звонок. И услышала пришепетывающий говорок своего господина, голос обольстительный, который она связывала с властью, болью, смертью. Он произнес всего несколько слов, однако Эно сразу поняла – по тому, как он говорил, по тому, как сочились ядом эти слова, – что-то пошло не так.

Набережная Бранли, седьмой аррондисман, Париж

Прежде чем обнаружить Эванджелину мертвой у подножия Эйфелевой башни, Верлен испытал предчувствие ее смерти. Она явилась ему во сне – неземным, сплетенным из света созданием. Она говорила, голос женщины до сих пор раздавался в коридорах его памяти, и хотя слова сначала были почти неслышными, но по мере того, как напрягался он, пытаясь разобрать их, становились ясней. «Приди ко мне», – сказала она, повиснув над ним… Прекрасное и жуткое создание, чья кожа светилась, а крылья складывались над плечами в прозрачную эфирную шаль. Верлен понимал, что спит, что видение это порождено воображением, вызвано им самим из глубин подсознания, является разновидностью демона, явившегося для того, чтобы искусить его. Тем не менее он пришел в ужас, когда она склонилась ближе и прикоснулась к нему. Прижав к груди холодные пальцы, дама словно бы прощупывала его сердцебиение. Тепло истекало из ее рук в тело спящего, обжигающий ток бил из пальцев в грудную клетку Верлена. И он с ужасающей ясностью понял, что Эванджелина намеревается убить его.

Мужчина проснулся, не имея силы вздохнуть, переполненный страхом, любовью, вожделением, безнадежностью и унижением. Возвращаясь в реальность, он знал, что только что с ним рядом находился ангел тьмы. Если бы не их общее дело с Бруно, Верлен мог бы надолго погрузиться в свои кошмары.

Все еще ощущая головокружение, мужчина направился на улицу. Он никак не мог сопоставить женщину, явившуюся во сне, и похожий на нее труп. Его мотоцикл «Дукати 250» был оставлен на парковке на рю де Монтессуи. Один вид любимого транспортного средства – блестящие хромированные щитки, мягкое кожаное сиденье – позволил ему прийти в себя. Верлен купил мотоцикл в первый же проведенный в Париже месяц и отремонтировал его: счистил ржавчину и заново покрасил. Мотоцикл оставался одной из любимых вещей и наделял охотника на ангелов чувством свободы всякий раз, когда тот садился в седло. Выкатывая его из стояночной решетки, Верлен заметил неровную царапину на краске. Тихо ругнувшись, он потер повреждение, чтобы определить, насколько глубоко оно прошло в краску, хотя, честно говоря, царапина эта была всего лишь одним из многочисленных повреждений, полученных «Дукати» за последние несколько лет. Верлен связывал каждую вмятину и потертость с собственной судьбой за прошедшее десятилетие. Он получил больше ран, чем мог сосчитать, и – в отличие от восстановленного мотоцикла – начинал стареть. Скользнув глазами по своему отражению в витрине магазина, мужчина отметил, что мотоцикл сохранился лучше его самого.

Когда он добрался до набережной, его внимание привлекло кое-что любопытное. Потом, анализируя то мгновение, когда увидел Эванджелину, Верлен решил, что ощутил ее присутствие раньше, чем дама возникла перед ним… Что произошло изменение атмосферного давления, как то бывает, когда холодное дуновение проникает в теплую комнату. Но в тот момент он ничего не подумал. Просто повернулся, и перед ним на берегу Сены предстала она. Охотник на ангелов сразу узнал плечи, блестящие волосы. Узнал высокие скулы и зеленые глаза – те самые, какие только что смотрели на него с водительских прав. И хотелось удостовериться в том, что это действительно она, существо из плоти и крови, а не порождение разгулявшейся фантазии. Верлен на мгновение встретился с нею взглядом – и тотчас ощутил некий поворот в собственном восприятии, как если бы щелкнул какой-то ржавый замок. Он затаил дыхание. По телу его пробежал холодок. Итак, изувеченная женщина, оставшаяся у подножия Эйфелевой башни, все же незнакома ему. Поставив «Дукати» на подножку, Верлен направился к своей Эванджелине.

Когда он приблизился, дама перешла улицу, и без малейшего размышления Верлен последовал за ней, как за любым потенциальным объектом слежки. Промелькнула мысль: ощущает ли она его присутствие, чувствует ли, что он идет следом, смотрит в спину. Конечно, дама знала, что охотник находится рядом, и преднамеренно куда-то вела его, поскольку никогда не опережала намного, но и не позволяла слишком приблизиться к себе. Скоро он оказался достаточно близко для того, чтобы видеть, как ее отражение появляется и исчезает в окнах припаркованного микроавтобуса – серебристое, трепещущее и текучее, словно мираж. Когда удалось разглядеть ее ближе, Верлен заметил, что волосы дамы пострижены под пажа, а лицо прячется под темным макияжем. Она могла показаться обыкновенной женщиной, тысячи таких ходят по парижским тротуарам. Однако маскировка не могла одурачить Верлена. Ему был известен истинный облик Эванджелины.

Когда она прибавила шагу, Верлен постарался не отстать. На улицах было людно, и ангелица могла исчезнуть без всякого труда, буквально в мгновение ока затерявшись в круговороте толпы. Во всех тех охотах, в каких приходилось принимать участие, он выполнял свои задания безупречно. Преследовал, ловил, a потом без сомнений отправлял пойманных тварей в тюрьму. Однако сегодняшняя погоня была совсем другой. Мужчина стремился настичь существо, однако, настигнув, вряд ли стал бы задерживать. Более того, охотник всего лишь намеревался поговорить с нею, дабы понять, что именно произошло в Нью-Йорке. Ему нужно было объяснение. Верлен полагал, что заслуживает его.

Охотник ощущал, что каблуки его любимых ботинок – кожаных, коричневых и остроносых, которые он носил не первый год, – проскальзывают на каждом шагу. При мысли о том, что он может снова потерять ее, ему стало страшно. Верлен понимал, что при желании Эванджелина без труда опередит его. В самом деле, она могла просто раскрыть крылья и улететь. Он уже видел, как она делает это; помнил, как в последний раз возлюбленная расправила крылья и поднялась высоко в небо, сияя в лунном свете… прекрасное чудо среди звезд.

Охотник никому не рассказывал о ее полете – как ангелологам, входившим в состав нью-йоркской миссии, так и мужчинам и женщинам, принимавшим у него экзамены по мере прохождения курсов в академии. Подлинная сущность Эванджелины оставалась его тайной, следовательно, он был соучастником в ее обмане. Молчание представляло собой единственный дар, какой он мог ей дать, и поэтому Верлен чувствовал себя предателем. Он лгал всем. Ранее, на сцене преступления, не мог даже смотреть Бруно в глаза…

Верлен ненавидел это чувство. Слишком много лет он охотился на этих тварей, слишком долго и усердно обдумывал их поимку, чтобы отступиться. Но, вне зависимости от того, что произошло между ними, с тех пор миновали годы. Он стал другим. Догнав ангелицу, он попытается поймать ее. Стоит помнить, что именно она собой представляет и что может сделать с ним. Поймав, Верлен посадит ее за решетку. Если дама нападет, нужно сопротивляться. Он прибавил шагу, чтобы избавиться от подобных мыслей. Он должен убедить себя в том, что имеет дело с обыкновенным ангелом, и в том, что находится на обыкновенной охоте.

Вдали на фоне ночного неба мерцали освещенные контуры Эйфелевой башни, казавшиеся упавшим на землю созвездием. Мужчина побежал, дрожащей рукой нащупывая пистолет. Достал его с пояса, снял предохранитель. Имея две сотни вольт в заряде, оружие было достаточно сильным, но не смертоносным. Если поднять его над вилочковой железой ангела и направить выстрел в солнечное сплетение, создание останется парализованным на несколько часов. Охотник не хотел применять силу, однако не намеревался позволить Эванджелине снова ускользнуть.

Лимузин, Пон-де-л’Алма, над Сеной, Париж

Аксикор Григори посмотрел в тонированное окно лимузина. Ясной весенней ночью улицы были полны народа, и сей факт делал сомнительной вероятность того, что он покинет темное нутро машины. Ангел испытывал отвращение к представителям вида homo sapiens, и от перспективы выйти в самое муравьиное кишение этой расы по коже его бежали мурашки. Если случалось предпринять вылазку в людское царство, он предпочитал находиться на расстоянии. Не ходил меж ними, не ел в их ресторанах, а путешествовал лишь в личном самолете. Всякий раз, когда Аксикор прикасался к руке человеческого создания, он испытывал ощущение глубокого, фундаментального насилия над собой. Сама мысль о том, что его предки могли испытывать плотское влечение к столь низменным существам, наполняла его изумлением. «О чем только думали Хранители?» – удивлялся он, взирая на проходивших мимо людей. Как случилось так, что его брат-близнец Армигус ухитрился остаться в России, в то время как сам он оказался на грязном парижском мосту подобно простому гиббориму, было за пределами его разумения.

Его внучатая бабушка Снейя Григори полагала, что одно из этих отвратительных созданий, молодая женщина по имени Эванджелина, была внучкой ее покойного сына Персиваля. Аксикор не поверил и поручил самой надежной из его наемных ангелов следить за дамой. Нефилиму хотелось удостовериться, что бабушка ошибалась. В течение нескольких недель Эно наблюдала и докладывала результаты слежки боссу. Он выяснил, что Эванджелина была невысокой, худощавой, темноволосой женщиной, ничем не отличимой от человека. Жила она просто, крылья свои не разворачивала, связей с другими ангелами не поддерживала и время в основном проводила среди обыкновенных людей. Никакими типичными для нефилимов чертами не обладала, как и особенностями, характерными для чистокровных особей, а тем более характерными приметами рода Григори.

Различия между ними выявляло уже простое сравнение ее с ним, превосходным экземпляром этого рода. Будучи на голову выше большинства людей, он обладал тонкой и бледной кожей, a также светло-голубыми глазами. Одевался с безупречным вкусом, как и Армигус, – оба нередко предпочитали одинаковый стиль и никогда не носили один и тот же костюм дважды. Тем утром заказ доставили с Сэвил-роу[5] от любимого портного их деда Артура: чесаный бархат, черный и гладкий, как шкура ягуара. Элегантно одетые и светловолосые близнецы, пышные шевелюры которых ниспадали на плечи водопадом кудрей, ошеломляли своей классической красотой. Самые прекрасные среди женщин провожали их взглядом, в особенности в тех чрезвычайно редких случаях, когда близнецы являлись в человеческий мир вместе. Этим они напоминали всех представителей рода Григори по мужской линии, в частности покойного Персиваля. Как говорила матушка, сыновья были князьями между мужланами, царственными созданиями, обреченными ходить по земле, низведенными в материальную плоскость, в то время как им скорее подобало бы обретаться между небесных существ в высших сферах. Но, в связи с ослаблением их расы за прошлые тысячелетия, вероятность того, что нефилимы обретут эфирные тела, пренебрежимо мала.

Признаки их рода были более тонкими и сложными, чем цвет глаз и телосложение. Если Эванджелина и впрямь была от плоти и крови Снейи, заключил ангел, ее следовало считать самой уродливой среди когда-либо рождавшихся представителей Григори.

Постучав длинным белым пальцем по оконному стеклу, Аксикор попытался прогнать отвращение и сконцентрироваться на предстоящем деле. Он извлек Эно из заведения на Елисейских полях, и, хотя она сидела возле него в лимузине, молчание ее было настолько полным, настолько призрачным, что он едва замечал присутствие своей посыльной. Аксикор восхищался ею, считал ее одной из самых свирепых среди известных ему имимов, и – хотя никогда не стал бы открыто признавать это – находил ее привлекательней большинства прочих ангельских созданий. В самом деле, дама представляла собой прекрасную машину убийства, однако ее трудно было бы назвать самым умным ангелом в сферах небесных. Вспышки ярости Эно подчас принимали буйный характер. Приходилось проявлять осторожность в обращении с нею. Поэтому Аксикор продолжил объяснение, начатое по телефону, стараясь выбирать деликатные выражения. Она допустила серьезную ошибку: Эванджелина осталась жива.

– Вы уверены? – спросила Эно, желтый огонь ее глаз скользнул за стеклами темных очков. – Я не допускаю ошибок.

Дама была разгневана, и Аксикор хотел воспользоваться ее свирепостью в собственных интересах.

– Абсолютно уверен, – проговорил он. – И не только я – в данный момент женщину преследует ангелолог. Охотник на ангелов.

Эно сняла очки, глаза сверкнули в темноте.

– Вы определили его?

– С абсолютной точностью, – проговорил Аксикор, ощущая известную неловкость при мысли о том, что она сделает с тем человеком, поймав его. Ему случалось видеть жертвы, павшие от рук Эно. Столь отвратительная жестокость была не способна пробудить в нем симпатию.

– Мы немедленно уладим это дело, – проговорила ангелица, вновь прикрывая глаза очками. – A потом отправимся домой. Я хочу поскорее убраться отсюда.

Аксикор откинулся на спинку сиденья, вспоминая прошедшие в России годы своего детства. Оставив городские апартаменты, они месяцами жили в Крыму, где семейное поместье располагалось возле самого моря. Клан Григории собирался к чаю, они с братом раскрывали свои крылья – огромные золотые полотнища, сверкавшие, словно листы кованой фольги, – и поднимались в воздух, исполняя разные трюки перед восхищенными родственниками. Мальчики совершали кружения, повороты и другие фигуры воздушной акробатики, вызывавшие одобрение старшего поколения – четырехсотлетних нефилимов, давно уже отказавшихся от таких атлетических упражнений. Присутствовали и родители, облаченные в белые одежды. Они с гордостью смотрели в небо. Братья были тогда золотыми детьми древнего семейства. Они были молоды и прекрасны, и все творение лежало у их ног. Ничто не могло разрушить их счастья.

Пассаж де ла Вирж, седьмой аррондисман, Париж

Верлен ощутил холодное присутствие, затаившееся в тенях проезда, и понял, что Эванджелина стоит во тьме. Он почувствовал ее ледяное дыхание.

Ангелолог сделал шаг назад, пытаясь отчетливее разглядеть даму, однако та казалась не более чем продолжением тени. Он хотел много сказать ей, задать уйму вопросов, но не мог даже приступить к ним. Противоречивое отношение его к Эванджелине – привязанность и одновременно гнев – оставляло мужчину в ярости и смятении. Полученная подготовка не годилась для такого разговора. Вот бы взять ее за руку и заставить говорить с собой, дабы убедиться в том, что он не вообразил все произошедшее между ними. Наконец Верлен опустил руку в карман, извлек водительские права, протянул ей и произнес:

– Похоже, ты кое-что потеряла.

Встретив его взгляд, она неторопливо взяла карточку в руки.

– Ты решил, что там была я?

– На это указывали все свидетельства, – произнес ангелолог, ощущая, как его желудок сжимается при мысли об окровавленном месиве, оставшемся возле Эйфелевой башни.

– У меня не было другого выхода, – промолвила Эванджелина едва ли не шепотом. – Они хотели убить меня.

– Кто?

– Но они ошиблись, – она посмотрела на него круглыми глазами. – Я направила их не в ту сторону. И позволила им убить другую особу.

Верлена раздирало противоречивое ощущение: хотелось защитить Эванджелину от того, кто пытался убить ее, и самому отправить даму за решетку. Инстинкт охотника требовал немедленно вызвать Бруно и послать ангелицу в тюрьму Ла-Форестье.

– Тебе придется поделиться со мной подробностями.

Дама опустила руку в карман куртки и достала какой-то округлый, похожий на яйцо предмет. Пальцы Верлена ощутили твердую и гладкую поверхность эмали и бугры, выступавшие из нее зернами каменной соли. Сняв очки, он протер их о куртку и снова нацепил на нос. Сложная поверхность предмета мгновенно стала четкой. Верлен покрутил яйцо в пальцах, камни блеснули в неярком свете.

– Зачем им было вредить тебе? – спросил он, встретившись взглядом с Эванджелиной. Сама зелень ее радужки показалась ему опасной и гипнотической. С мыслью этой пришла острая тоска по тому человеку, каким он был раньше, – доверчивому молодому оптимисту, перед которым открывалось широкое будущее. – Ты же одна из них.

Ангелица шагнула ближе и прошептала на ухо:

– Ты должен поверить мне на слово: я никогда не была одной из них. Я скиталась с места на место, пытаясь понять, кем стала. Прошло уже десять лет, но я ничего не понимаю. Кроме одного: я не такая, как Григори.

Верлен отодвинулся, ощутив, что нутро его раздирает на части. Ему хотелось верить ей, и все же он прекрасно знал, на что способны нефилимы. Она могла и солгать.

– Тогда скажи, – спросил Верлен, подбрасывая ювелирной работы яйцо в воздух и ловя его. – Что заставляет тебя вернуться? Неужели Пасхальный кролик?[6]

– Ксения Иванова.

– Дочь Владимира Иванова? – спросил Верлен, становясь серьезным. Смерть этого человека стала одной из многих, сопровождавших проваленную ими миссию в Нью-Йорке; она была первым соприкосновением Верлена с опасным вероломством врагов.

– Владимир являлся одним из немногих моих знакомых за пределами монастыря, – проговорила Эванджелина. – Он был связан с моим отцом. После его смерти кафе перешло к Ксении, и она по доброте своей взяла меня на работу и позволила жить в крохотной комнатке в задней части магазина, вычитая плату из моего заработка. Так проходили годы. Я подружилась с Ксенией, хотя никогда не испытывала уверенности в том, что она действительно понимает, чем именно занимался ее отец, а также мою тесную связь с ним.

– Не сомневаюсь в том, что ты особо и не старалась просветить ее, – проговорил Верлен.

Бросив на него быстрый взгляд, Эванджелина решила проигнорировать реплику ангелолога и продолжила:

– Словом, я была удивлена, когда в прошлом месяце Ксения объявила, что должна кое о чем поговорить со мной. Мы поднялись наверх, в комнату мужчины, все еще полную его вещей, словно он недавно выехал из нее. Она показала то самое яйцо, какое сейчас находится в твоих руках, и сказала, что, к собственному удивлению, нашла его среди вещей Владимира.

– Оно совершенно не в его стиле, – заметил Верлен.

Владимир был аскет. Его кафе в Малой Италии маскировало крайне строгую жизнь.

– Наверно, он приберегал яйцо для кого-то другого, – проговорила Эванджелина. – Это был единственный предмет подобного рода среди вещей Иванова. Ксения обнаружила его завернутым в полотно в одном из чемоданов. Она думала, что он привез его в Нью-Йорк из Парижа в восьмидесятых годах. Ксения не знала, что с ним делать, и потому просто хранила у себя. Однако несколько месяцев назад отнесла его к аукционисту для оценки, и вскоре после этого в доме стали твориться странные вещи. Ее начали преследовать нефилимы. Они обыскали комнаты и кафе. Рассказывая мне о яйце, Ксения трепетала от ужаса. Однажды ночью в квартиру вломились двое гибборимов и попытались украсть яйцо. Одного я убила, другой сбежал. После этого я поняла, что придется рассказать Ксении всю правду. Я поведала обо всем – о наших отцах, нефилимах, даже о моей собственной ситуации, – и оказалось, что она знает о работе Владимира больше, чем я предполагала сначала. Наконец дама согласилась закрыть свое дело и исчезнуть из вида. Вот почему я здесь. Необходимо найти кого-нибудь, кто поможет объяснить, что означает этот предмет.

– A Ксения?

– Если б я не вмешалась, Ксения была бы уже мертва.

– Это не она погибла возле Эйфелевой башни?

– Нет. – Эванджелина с серьезным выражением на лице покачала головой. – Какая-то случайно подвернувшаяся мне нефилимка, чуть похожая на меня. Я снабдила ее собственными документами и заставила имима поверить в то, что это я.

Верлен задумался, понимая теперь, насколько далеко зашла его возлюбленная, пытаясь сохранить собственную жизнь.

– Итак, они считают тебя мертвой, – продолжил он, и ангелица вздохнула с видимым облегчением.

– Надеюсь, – проговорила она. – Как и на то, что получу достаточно времени, чтобы спрятаться.

Охотник взглянул на шею собеседницы, где поблескивала яркая золотая цепочка. На ней была все та же самая подвеска, что и в первый день их знакомства. Согласно легенде, известный ангелолог доктор Рафаэль Валко изготовил три амулета из редкого драгоценного металла – валкина. Одну из подвесок носил он сам, вторую дал своей дочери Анджеле, третья досталась его жене Габриэлле. Эванджелина унаследовала амулет Анджелы после смерти матери; Верлен носил подвеску Габриэллы, которую получил после ее смерти. Запустив руку за ворот, он извлек драгоценность и показал ангелице.

Та помедлила, разглядывая его.

– Значит, я была права, – проговорила она, касаясь зажатого в его ладони яйца. Беглое прикосновение пальца к его ладони произвело такой шок, что Верлен едва не выронил артефакт. – Ты предназначен для владения им. И Габриэлла хотела бы этого. Храни его.

Она сомкнула пальцы вокруг его ладони, как бы охватывая яйцо.

– Нефилимам нужна эта вещь, – заметил Верлен. – Но что она собой представляет?

– Не знаю, – проговорила Эванджелина, глянув ему в глаза. – Поэтому ты и нужен мне.

– Я? – удивился Верлен, не зная, чем может помочь.

– Разве ты не ангелолог, а? – спросила она вызывающим тоном. – Если кто-то и в состоянии помочь мне, так только ты.

– Но почему не обратиться к другим?

Эванджелина отступила от него, и воздух вокруг нее заколыхался, словно от ее одежды исходило тепло. Гладкая поверхность воздуха прогнулась под воздействием электричества. Ее человеческий облик растворился в флуктуации искривленного пространства; плоть трепетала и колыхалась, словно состояла всего лишь из цветного дыма. Вспышка света охватила ангелицу, когда крылья ее развернулись.

Верлен заморгал, надолго запоминая истинную суть Эванджелины: изображающая женщину поверхностная иллюзия и лежащая в ее основе реальность крылатого создания. Образы человека и ангела были подобны двум голограммам, которые с поворотом света сливались воедино. Она расправила крылья, сперва одно, а потом другое, разворачивая их, пока те не коснулись стенок проезда. Крылья показались ему огромными и светящимися, слои пурпурных перьев пронизывали серебряные жилки – и тем не менее они были прозрачными и эфемерными, такими легкими, что он мог видеть за ними кирпичную стену. Мужчина видел, как они трепещут от прилива энергии. Следуя неторопливому ритму дыхания, они касались ее плеч, заставляли колыхаться волосы.

Он прислонился к стене, чтобы не упасть. Столько лет Верлен пытался представить себе крылья Эванджелины, вообразить их… Когда десять лет назад он впервые увидел их, то смотрел издалека, неопытным взглядом человека, не способного различить разновидности ангелов. Ныне же он мог дать определение всем тонким, характерным для нее различиям, столь же мелким, как вкрапления в кварце; мог видеть игру радуг на теле ангелицы, странное цветное сияние, исходившее от ее волос. Он обошел небесное создание, внимательно изучая, словно крылатую скульптуру в Лувре, пытаясь понять: что значит жить вне времени. Эванджелина не будет стареть подобно людям, смерть не грозит ей много сотен лет. Когда Верлен сделается стариком, она останется в точности такой, какой он видел ее сейчас – юной и очаровательной, похожей на вырезанную из мрамора фигурку. Он умрет, и дама будет вспоминать о нем как о существе кратковременном и незначительном. В тот момент охотник понял, что она куда удивительнее, чем казалось. Верлен едва дышал. Дама была чудом, дивом, явившимся ему.

– Теперь понимаешь, почему я не могу прийти к ним? – прошептала она.

– Подойди сюда, – проговорил ангелолог, и, к его удивлению, дама приблизилась.

Мужчина ощутил дуновение, исходящее от крыльев. Приятное благоухание. Он тронул ее запястье, чтобы прощупать пульс; оно было холодным, как лед. Ангелологу вдруг захотелось приложиться губами к коже любимой. Однако вместо этого он приложил палец к вене. Пульс оказался редким и мелким, почти несуществующим.

– Цвет твоей крови?

– Голубой.

– Зрение?

– Лучше идеального.

– Температура тела?

– На десять градусов ниже человеческой.

– Странно, – сказал Верлен, – ты обладаешь свойствами человека и нефилима. Твое сердце бьется чрезвычайно редко – меньше двух раз в минуту, много реже, чем положено простому нефилиму.

Он стиснул ее руку.

– Ты практически замерзаешь, однако румяна. И не менее похожа на человека, чем я сам.

Эванджелина вздохнула, как бы стараясь взять себя в руки.

– И многих ли подобных мне ты убил?

– Я никогда не встречал существа, подобного тебе.

– Судя по тому, как ты говоришь это, – произнесла она, выдержав его взгляд, – ты понимаешь, кем я стала.

– Все, что я делал, вся моя охота служила тому, чтобы понять тебя.

– Тогда скажи мне, – попросила ангелица дрогнувшим голосом. – Кто я?

Верлен посмотрел на нее, ощущая, что обычная осторожность уступает силе одолевавшего его чувства. И наконец проговорил:

– Судя по твоим крыльям – цвету, размеру и силе, – ты из высших ангелов, принадлежишь к роду Григори, потомка великого Семьязы, и являешься внучкой Персиваля, правнучкой Снейи. Но ты одновременно и человек. Вот в чем заключается невероятное чудо.

Отступив в сторону, он еще раз оглядел крылья Эванджелины, прикоснулся к гусиной коже под перьями и проговорил:

– Я всегда мечтал выяснить одну вещь. Что ты чувствуешь, когда летишь?

– Едва ли сумею объяснить, – ответила она. – Испытываю ощущение невесомости, легкости, плавучести; такое чувство, будто могу раствориться в воздушном потоке. Когда я была человеком, то не могла представить, что можно ступить в пустоту, провалиться в нее и вдруг взмыть на ветер. Иногда мне кажется, что я принадлежу не столько земле, сколько небу, что мне следует заново учиться ходить, чтобы не потерять связи с землей. Я любила летать над Атлантическим океаном. Там меня никто не мог заметить, и я могла, не ощущая усталости, покрывать многие и многие мили. Иногда я летала до рассвета. Мне приходилось заставлять себя возвращаться.

– Твоя суть требует полета, – заметил Верлен. – А прочие свойства нефилима? Ты уверена, что обладаешь ими?

Выражение на ее лице переменилось, и охотник сразу понял, что она сомневается в своих способностях.

– Чувства мои сделались другими – они стали сильней и острее; мне не нужно еды или питья в той мере, как прежде. Но у меня нет желаний нефилима. Я изменилась физически, однако душа моя осталась прежней. Возможно, я унаследовала тело демона, – негромко произнесла Эванджелина, – но буду сопротивляться изо всех сил, чтобы не превратиться в него полностью.

Верлен тронул подвеску, прикасавшуюся к ее коже. Она оказалась настолько холодной, что металл окутал слой инея. Палец оставил влажный след.

– Ты замерзаешь.

– Неужели думаешь, что моя кожа подобна твоей? – спросила женщина.

– Мне случалось бывать в обществе нефилимов, говорить с ними с глазу на глаз. По их жилам течет жидкий лед – так они холодны. Они подобны ходящим среди нас мертвецам. Не имея своей души, демоны питаются душами людей. Даже посредственный ангелолог без труда определит нефилима. Но ты другая. Если б я не знал правды, то подумал бы, что ты одна из нас, людей. Ты неотличима от человека.

– Боишься меня?

Верлен покачал головой.

– Я доверяю своему чутью.

– То есть?

– Хотя ты и похожа на них, но не такая… Ты лучше.

Кожа Эванджелины мерцала под неярким светом луны. Ему вдруг захотелось привлечь эту женщину к себе, согреть в объятиях. Быть может, он сумеет помочь. Охотнику показалось, что нет ничего важнее, чем эта встреча с ней. Коснувшись пальцем ее щеки, Верлен обнял ангелицу, ощущая шероховатую поверхность перьев, – и внезапно почувствовал, что весь мир подернулся призрачной дымкой. Ангелологи и нефилимы, охотники и их добыча – все это перестало что-либо значить. Во всей вселенной остались только они вдвоем. Хотелось, чтобы эта иллюзия длилась вечно.

Однако вместо Эванджелины можно было с тем же успехом обнимать тень. Заметив движение за его спиной, она ускользнула прочь. Верлен вздрогнул. В пассаж внезапно влетела машина, свет фар пробил тьму. Дверца открылась, и выскочил ангел-имим. Но прежде чем он успел схватить ее, Эванджелина бросилась наутек. Со скоростью и изяществом высших творений она взмыла в воздух и тут же опустилась на соседнюю крышу. Ангел-имим расправил собственные крылья – черные, широкие и могучие – и отправился следом.

1973 Альфа-Ромео, рю Боске, седьмой аррондисман, Париж

Бруно блуждал по улицам, не зная, где искать Верлена. Наконец он обнаружил его «Дукати» брошенным на берегу Сены и подумал, что странный вечер становится еще более странным. С Верленом творилось нечто непонятное, это было очевидно. Он любил свой мотоцикл и редко оставлял его без присмотра. Оставить его на тротуаре, да еще в ночное время, когда кафе и рестораны закрыты и весь седьмой аррондисман уже спит за закрытыми окнами… Такой поступок полностью не соответствовал его характеру.

Опустив руку в карман, Бруно достал фляжку с «Гленфиддиком»[7] и основательно приложился к ней. Проклятье, окрестности были полны нефилимов! Со времени, проведенного в Нью-Йорке, ему казалось, что он уже видел самых гнусных представителей их рода. Однако район между Бон-Марше и Эйфелевой башней являл собой крупнейшее в мире собрание старосветских семей нефилимов.

Работая в качестве охотника на ангелов – тридцать лет службы, проведенных на улицах Иерусалима, Парижа и Нью-Йорка, – он часто был свидетелем того, как нефилимы становились все более и более беспечными. Раньше создания эти опасались разоблачения, разрабатывали сложные методы сохранения в тайне своей сущности. Многие сотни лет само выживание их зависело от умения раствориться среди людей. Ныне подобные ухищрения оказались забыты. Новые поколения ангелов уже не таились. Отчеты, признания, фотографии и видео присутствовали повсюду. Прежде подобные свидетельства были бы отправлены в желтые журналы – на первую страницу возле статей о встречах с йети и наблюдениями НЛО. Бруно следил за данным процессом с интересом, а в недавние годы – уже и с растущей тревогой. Это была чистейшая самонадеянность с их стороны: твари полагали, что сделались достаточно сильными для открытого появления. И все же, при всей странности такого процесса, Бруно заметил, что чем больше сведений о тайной жизни ангелов просачивалось наружу, тем менее шокировали они людей. Какого-то определенного знания о них просто не существовало, как и страха и подлинного интереса к природе нефилимов. Людям настолько приелось сверхъестественное, что они потеряли всякую чувствительность к нему. Бруно приходилось признать наличие у них верной интуиции: твари выбрали идеальный момент, чтобы выбраться из скрывавших их доселе теней. После проведенных в подполье тысячелетий для них началась новая эра. Жизнь среди людей в открытую.

Бруно считал, что среди всех его агентов Верлен наилучшим образом подготовлен к новому поколению нефилимов. Бруно всякий раз приглядывался к ангелологу на месте преступления – столь же внимательно, как тот изучал очередной труп, – и считал, что молодой человек способен на многое. Конечно, тот по-прежнему надеялся занять достойное место среди охотников на ангелов. Он обладал необычайно большим дарованием в сравнении с другими агентами. У него не было семьи и надлежащего образования, зато имелся немалый талант в области обнаружения и пленения ангелов. Полагаясь исключительно на нутряное чутье, Бруно перевел его из Нью-Йорка, где мужчина занимался научными изысканиями, в Париж, и там дал ему углубленный курс их науки. Такой чести были достойны лишь самые сильные и смышленые рекруты. Бруно обнаружил в нем уникальную черту – редкий баланс между разумом и интуицией. И, конечно же, вскоре после начала тренировок Верлен обнаружил лучшие качества охотника на ангелов – шестое чувство в поиске тварей и огромное рвение к их поимке. Ну а сверх того Верлен обладал удивительной способностью видеть ангелов собственными глазами, без всякой помощи.

Среди всех слоев общества охотники на ангелов представляют собой самую отборную группу – наиболее законспирированную и весьма состоятельную. Будучи директором парижского бюро этой организации, Бруно лично набирал команду и сам тренировал каждого сотрудника. Процесс был трудоемким, столь же деликатным и утонченным, как воспитание настоящего самурая. Верлен перескочил теоретическую стадию изучения – трудный и длинный курс, предполагавший работу в архивах, – и начал обучение со стадии охотника.

Теперь Бруно числил его среди лучших. Молодой американский ученый, некогда страдавший от отсутствия жизненных перспектив, теперь с удивительной точностью обнаруживал ангелов. Он знал, чем строение ангелов отличается от человеческого. Умел находить монстров в толпе, обращая внимание на острые, с молочным отливом ногти, широкий лоб, чуть неправильное телосложение, большие глаза. Охотник знал, что тела тварей имели такой же, как у птиц, скелет из тонких полых костей, а значит, были созданы для полета. Он быстро мог распознать и их искристую кожу, словно присыпанную крошечными кристаллами. Структура самих крыльев – интенсивный взмах, воздушная легкость перьев, укреплявшие мышцы жилы и сухожилия – всегда завораживала Верлена. Ученик овладел известными только элите Общества методами определения врагов, их поимки, связывания и допроса. Босс полагал, что новичка уже сейчас можно считать опытным ангелологом, однако подозревал, что его протеже станет не заурядным охотником на ангелов, а одним из тех, кто рождается раз в поколение.

Но иногда Верлен грустил по прошлой жизни. Бруно считал своей обязанностью помочь ученику преодолеть эту слабость.

Какое-то движение вдали привлекло его внимание. Бруно показалось, что в дальнем конце улицы происходит что-то любопытное. Подъехав ближе, мужчина выключил мотор и выбрался из машины, чтобы приглядеться внимательнее. Там обнаружился ангел-имим с распростертыми крыльями. Свет луны играл на его перьях, отливая жидким и дымным серым блеском. Хотя охотник не мог видеть, что творится за крылатым созданием, но по воинственной позе и распростертым крыльям было понятно – ангел готовился к нападению. Он не сомневался в том, что именно имим недавно орудовал возле Эйфелевой башни. Учитывая, что башня совсем рядом, существовал отличный шанс того, что Бруно обнаружил убийцу. Достав свой смартфон, босс сделал несколько снимков твари и, подсоединившись к зашифрованной сети Общества, отправил образы на определение. По экрану пробежал ряд изображений монстров, однако заинтересовало его только одно.

Имя: Эно

Разновидность: имим

Рост: 200 см

Цвет волос: черный

Цвет глаз: черный

Домен: неизвестен. Три неподтвержденных наблюдения в Санкт-Петербурге, Россия (см. отчеты).

Отличительные черты: классические признаки ангела-имима; черные крылья шириной двенадцать футов и высотой четыре фута; как правило, работает только с нефилимами.

История наблюдения: первая задокументированная встреча с ангелологами произошла в 1889 году на Парижской всемирной выставке и закончилась смертью агента. Последующие заметки свидетельствуют о долгом наблюдении за имимом во время Второй мировой войны (см. записи агента в досье). Агентами получены образчики ДНК из прядей волос, а также несколько ее фотографий в различных уголках Парижа (см. ниже). Крайне опасна. В отношении своих жертв проявляет сексуальную агрессию (см. результаты вскрытия).

Хотя из отчетов службы наблюдения следовало, что Эно находится в Санкт-Петербурге, Бруно не сомневался, что именно она и стояла сейчас в конце улицы и что на ней лежала ответственность за преступление возле Эйфелевой башни. Мужчина опознал почерк ангелицы в особо жестокой манере убийства и способе, которым было располосовано тело. Глубоко вздохнув, он опустил телефон в карман. Ничего не изменилось. Эно осталась такой же садисткой, какой и была.

В свои молодые годы, двадцатилетним, мужчина подпал под ее чары. Эта злобная тварь, находившаяся в розыске уже более сотни лет, с невероятной ловкостью уклонялась от лучших агентов общества. И Бруно самым решительным образом стремился поймать ее. Он знал, что она смертельно опасна. Один из убитых агентов, упомянутых в деле Эно, получил перед смертью ожог третьей степени на всю грудь, как от удара током. Кроме того, эксперты обнаружили следы веревки на шее, запястьях и лодыжках – видимо, его связали и пытали. О том же самом свидетельствовали раны на лице, торсе, спине и ягодицах. Охотника кастрировали и бросили в Сену.

Бруно понимал, с какого рода созданием придется иметь дело. Однако, оказавшись возле Эно, он как будто попал в магнетическое поле, делающее невозможными любые рациональные мысли. Конечно, исходное притяжение между Хранителями и людьми имело чисто физическую природу, коренясь в темном и настырном сексуальном влечении, порождении чистой похоти… Никак не ослабевшей с течением времени. Посему не стоило удивляться, что Бруно впал в навязчивую манию, заставлявшую его преследовать имима. То, что он мог потерять свое место в Обществе, мог быть опозорен и даже убит, казалось несущественным рядом с восторгом погони за Эно. Она была прекрасна, но Бруно манило другое. Нечто гипнотическое таилось в самом ее бытии, нечто опасное и волнующее крылось в том, что она может сделать с ним, если он попробует схватить ее. Она даровала ангелологу ощущение полноты жизни – даже тем, что могла убить его.

Пассаж де ла Вирж, седьмой аррондисман, Париж

Верлен вскарабкался на подоконник, схватился за железные прутья балкона и, толкнувшись ногами, подтянулся наверх. Каблуки туфель скользили по металлу. Над головой оставались еще четыре балкона. Каждый на самом пределе досягаемости, каждый приближал его к Эванджелине. Словно горгулья, она сидела на черепицах крыши. Когда охотник перевалился через край последней балюстрады, мышцы его разогрелись, радуясь работе. Менее чем через неделю охотнику исполнялось сорок три, и он находился в отличной физической форме. Тело его оставалось стройным, мускулы – тугими и сильными, выносливость не покидала его. Мужчина мог пробежать милю за милей без выступившего на коже пота. Верлен перебросил ногу через чугунную балюстраду и ступил на сланцевые черепицы.

Совсем рядом взлетел в воздух ангел-имим и по дороге в небо задел его крыльями. Волна воздуха пробежала по спине Верлена, демонстрируя силу пролетавшего мимо создания. Если бы, повернувшись, он вцепился в нее, тварь унесла бы мужчину в воздух. Верлен проследил, как она взлетает, оставляя внизу огни и кровли Парижа. Едва ангел-имим опустился, зашевелилась и Эванджелина. Оба крылатых создания замерли посередине крыши лицом друг к другу, размахивая крыльями.

Ангелолог не испытывал никаких сомнений в том, что этот имим чрезвычайно могуч. Кожа Эно была подернута призрачным флером, а осанка обладала благородством, свидетельствовавшим о принадлежности к высшему чину воинов. Вглядевшись в сложение и черты лица крылатого создания, он заметил, что все они не от мира сего. Ее глаза и гибкое тело сливались в единой, лишенной человеческих черт красоте. Никому еще не приходилось видеть столь удивительного имима. Глубоко вздохнув, Верлен задумался над тем, какой творец мог создать это соблазнительное и злое существо.

Неожиданно услышав шорох, охотник заметил внизу на балконе Бруно. Он понимал, что должен был давно позвать на помощь, что, преследуя Эванджелину без поддержки, нарушал все давно затверженные правила, однако так и не подумал позвать босса.

– Вижу, ты решил умереть, – проговорил тот.

– Мне казалось, что подобное желание является условием приема на нашу работу.

– Выходить в одиночку против такого противника, как Эно, – чистое самоубийство, – промолвил Бруно, с легким усилием переваливаясь через карниз. – Поверь, мне случалось встречаться с ней.

Мимоходом отметив легкий страх в голосе учителя, Верлен попытался понять, почему встреча с Эно породила в боссе такую реакцию. Потом повернулся к двум ангелам, застывшим напротив друг друга.

– Думаю, сейчас кое-что произойдет.

Верлен бросил быстрый взгляд на тварей, словно бы рассматривая их оком исследователя. Имим описывала круги возле Эванджелины, раскрывая огромные черные крылья. Они были великолепны. Перья нисходили ровными рядами, от крупных к мелким. Хотя, припудренные, они казались тяжелыми и материальными, Верлен знал, что, если прикоснуться к ним, рука прошла бы насквозь, как через оптическую иллюзию. Большинство имимов обладали отвратительной внешностью, однако Эно была соблазнительна, ибо все дефекты породы сложились в ней в тревожную и мрачную красоту. Верлен был покорен. Хотелось навсегда запомнить каждую деталь ее тела, прочно запечатлеть в памяти, чтобы вспоминать в будущем.

Словно желая продемонстрировать силу и мощь собственных крыльев, Эно свернула их вокруг тела, а затем внезапным и сильным движением расправила. Так кобра раздувает свой капюшон. Посвятив крыльям тварей не один год углубленных исследований, Верлен так и не привык к их абсолютно необъяснимому очарованию. Сила, происхождение, место ангела в небесной иерархии – все это немедленно становилось очевидным после одного только взмаха. Посмотрев вниз на своего готового к нападению противника, Эванджелина взмыла в воздух, и пурпурное сияние трепещущим облаком окутало ее тело. Серебряные струи, быстрые, электрические, словно заряженные током, пронзили перья. Она медленно поворачивалась под лучами лунного света. Представление должно было произвести впечатление и вселить ужас.

– Смотри внимательнее, – взволнованным голосом прошептал Бруно. – Возможно, тебе никогда больше не придется увидеть подобный ритуал.

Склонившись к ученику, он произнес:

– Сперва они расправляют крылья, чтобы установить, кто выше саном. При большом неравенстве в силе, более слабый ангел покорится без сопротивления. Однако соотношение сил сейчас не столь очевидно. Обе дамы наделены необычайными крыльями: родословная одной ставит ее в один ряд с высшими созданиями, другая наделена мощью наемного бойца. Кто из них сильнее – пока не ясно. И если они не смогут установить, кто главнее, то сцепятся в поединке.

Верлен выжидал, ему стало страшно. Дуэльный поединок представлял собой древний ритуал, который современные нефилимы уже считали устаревшим. Тем не менее обряд сохранялся веками в России, где обитают самые могущественные создания, происходящие от древних ангельских родов. Люди переняли его, назвав дуэлью. Приняв вызов, честолюбивые соперники отмеряли шаги и стреляли друг в друга с близкого расстояния. Со временем обычай забылся, и теперь лишь самые явные последователи традиций среди нефилимов устраивали дуэли.

В теории Верлен находил ритуал прекрасным. Он напоминал игру между созданиями, принадлежащими к могучим, но совершенно различным видам. Мужчина много раз просматривал архивные записи дуэлей между нефилимами, однако агрессивная поза Эно и оборонительные движения Эванджелины не были похожи на все, с чем он сталкивался. Гипотетически дуэль между ангелами должна была закончиться смертью: лишь один из них мог остаться живым. Несмотря на то что его знакомая принадлежала к более высокой разновидности ангелов, Верлен не мог избавиться от ощущения, что Эно победит.

Эванджелина внимательно смотрела на противницу. Верлен чувствовал, что дама не хочет драки, что стычка неожиданна для нее. Он вспомнил, что она говорила о своем нежелании становиться нефилимом и, хотя ее мать была одной из этих тварей, отказывалась признать собственную участь. Будучи ангелом, Эванджелина обязана была убить Эно, однако мужчина понимал, что она не позволит себе это сделать.

Внезапно соперница подпрыгнула в воздух и поднялась высоко над кровлей. Эванджелина расправила крылья и взвилась в небо. Ангелы наблюдали друг за другом, внимательно всматривались, готовясь к атаке. Через долю мгновения началась схватка. Издали оба существа казались стрекозами, дергавшимися и кружившими в лунном свете.

Верлен заметил, что его знакомая куда более опытна, чем можно было предположить. Эно ударила с нырка, метя в противницу, кружа вокруг нее, дразня. Та ответила ударом в полную силу, кувыркнувшись в воздухе. Имим отлетела назад. Придя в себя, она прижала к груди колени, толкнулась вперед, сделала сальто, одно, другое, третье, с каждым оборотом набирая энергию, пока не превратилась в огненный шар. Потом бросилась вперед на Эванджелину и нанесла удар такой силы, что та рухнула на крышу под грохот шиферных плит. Ошеломленная силой падения, она недвижно застыла.

Элегантно махнув крылами, Эно спустилась и подошла к поверженной. Она тяжело дышала, дрожа от утомления; длинные черные волосы рассыпались по плечам. Став над Эванджелиной, женщина отвела крылья назад, готовясь нанести последний удар, когда лежащая с нечеловеческой силой оттолкнула ангелицу, ударив ее в солнечное сплетение.

– Отличный удар, – негромко похвалил Бруно, и Верлену пришлось согласиться.

Солнечное сплетение являлось слабейшей точкой всех ангельских созданий. Крепкий удар мог в секунду закончить поединок.

– На имиме нет кирасы, – с удивлением отметил Верлен.

Ангелы-наемники нередко защищали свою грудь.

– Ей нравится бросать вызов судьбе, – проговорил Бруно. – A пропустив удар, она радуется боли.

Эно собралась с силами, выставила вперед руки, чтобы защитить себя. Эванджелина ударила снова – с немыслимой силой, точным, совершенно отмеренным, злым движением. В считаные секунды она добилась превосходства над противницей, придавив ногой изгиб элегантной шеи, словно собираясь раздавить ей горло. Эванджелина оказалась более сильной и умелой. Она могла убить по желанию, убить без труда, столь же легко, как давят насекомое. Вопреки всему, Верлен гордился ею. Охотник наблюдал, ожидая, когда та нанесет смертельный удар.

Но вместо этого она преклонила колена и сложила крылья за плечами в знак подчинения на глазах изумленного охотника. Эно оправилась от потрясения и сразу принялась связывать жертве руки. Пленница бросила на него взгляд, и Верлен понял, что эта капитуляция является знаком, предназначенным ему. Его знакомая обладала силами нефилима, но предпочла не принадлежать к их числу. Теперь стало ясно, что все мечты и каждый выслеженный ангел вели его обратно к Эванджелине. И предстояло снова потерять ее.

Вероятно, Бруно испытывал то же самое, потому что явно собирался вмешаться в схватку. Он шагнул вперед с пистолетом в руке. Стандартная процедура была прекрасно знакома Верлену: выстрел электрического парализатора сковывает ангела, не позволяя тому шевелить крыльями. Парализованное создание падает на землю, где охотник на ангелов связывает его. Мысль о том, что он может причинить боль прелестному существу, смутила ангелолога. Хотя процедура поимки предполагала простое воздействие на дугообразную кость, электрический ток мог причинить колоссальную боль.

– Не стреляй, – в ужасе прошептал Верлен, осторожно ступая по пластинам шифера.

– Меня больше интересует имим… – негромко проговорил Бруно, но опустил пистолет.

Эно поставила Эванджелину на ноги, обхватила рукой за талию и, взмахнув крыльями, взмыла в ночь. Мужчины молча провожали взглядом ее полет. Верлену казалось, что часть его самого осталась в руках Эно и что так же, как меркла она, растворяясь в ночи, так же блекнет и он сам. Ладонь босса опустилась на плечо Верлена. Очевидно, учитель понял, что ученика снедает жгучий гнев, ярость, необходимость отмщения.

– Отправляемся следом за ними, – проговорил Верлен.

– Искать Эно в Париже бесполезно, – проговорил Бруно, направляясь к краю крыши, чтобы спуститься на балкон. – Если мы хотим поймать имима, придется делать это на ее собственной территории.

Второй круг

Похоть

Зимний дворец, Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

Если бы Вера Варварина имела возможность поступать согласно собственному желанию, то оставила бы свой кабинет, с его треснувшей штукатуркой[8] и разложенными в беспорядке бумагами, и прошла бы по просторным барочным залам Зимнего дворца, по старинным коридорам, мимо зеркал в золоченых оправах и резных хрустальных канделябров, свободная, как дитя, попавшее в пряничный дворец. Пересекла бы огромную Дворцовую площадь, прошла под арками южного фасада и вступила в музей, где предъявление пропуска откроет ей каждую дверь. Среди огромных картин, гобеленов, фарфоровых ваз и изваяний – всей красоты, собранной Романовыми за годы их трехсотлетнего правления в России, – она будет чувствовать себя принцессой.

Вместо этого женщина собрала в шиньон свои длинные светлые волосы, подошла к окну и толкнула створку. Внизу маячили ангелы; она ощущала их присутствие, которое, подобно тонкому и высокому писку, раздражало ее уши. Не обращая на них внимания, Варварина впустила в комнату холодный ночной воздух. Жизнь, проведенная в сыром климате Санкт-Петербурга, наделила ее крепким сложением. Вера была способна противостоять любой хвори и без особых неудобств переживала суровые зимы. Она не была высокой или маленькой, худой или толстой, красавицей или простушкой. Женщина считала свою внешность самой обычной, и знание это давало ей силы вести жизнь исключительно умственную, посвященную интеллектуальному развитию. В ней не было места тому легкомыслию, какое позволяли себе многие из знакомых ей женщин, ведших жизни, наполненные покупками, мужьями и детьми. Это также позволяло добиваться великолепных успехов в работе. Но возникали трудности, когда приходилось нисходить к уровню простых людей. Она не хотела даже слышать об их повседневных успехах и неудачах. Старый и близкий друг однажды пожаловался, что внутренний мир ее напоминает железную мышеловку: открытая дверца приглашает войти, но затем прихлопывает всякого, кто рискнет сделать это. Даме никогда не случалось поддерживать связь с мужчиной дольше одного-двух месяцев, и даже это время подчас казалось досадливо скучным.

Наклонившись вперед, Вера высунулась наружу и окинула взглядом окаменевший зелено-белый мрамор Зимнего дворца. Поодаль поднимался луковичный купол собора. По Неве неслись вертевшиеся и нырявшие льдины. Все, что казалось уродливым в Санкт-Петербурге – многоквартирные дома коммунистической поры, пышные дворцы нуворишей рядом с вопиющей бедностью, отсутствие политических свобод при правлении правительства Путина, – все становилось несущественным, если смотреть из того укромного уголка Зимнего дворца, где она сейчас находилась. В качестве младшего научного сотрудника Вера занималась исследованиями российских нефилимов. Изучала их проникновение в царствующий дом и аристократию, артефакты, генеалогии и судьбы во время революции 1917 года. Она выросла в постсоветском Петербурге, в окружении роскошных, построенных в итальянском стиле дворцов Романовых, и сей факт – вкупе с обучением тонкостям ангелологии – оказал большое воздействие на ее вкусы. Женщина вовсе не стремилась, подобно многим молодым россиянам, ощутить великолепие прошлого, насладиться роскошью предыдущей эры. Но, в отличие от коммунистов, не воспринимала царский быт как признак упадка. История для нее была подобна тектоническим пластам: влияние нефилимов на землю обнаруживалось под общественными, экономическими и политическими структурами, ежедневно возводящимися человечеством. Она понимала, что эти создания некогда заразили саму сущность ее страны. А теперь, с ростом ангельского населения, стали еще более опасны.

Проработав всего два года после окончания университета, Вера занимала самый нижний пост на служебной лестнице, ей была доверена разборка и классификация артефактов. В постоянной экспозиции находилась лишь малая доля собрания Эрмитажа. Остальные три миллиона сокровищ были скрыты от праздного любопытства в прочных кладовых. Среди них находились неисчислимые остатки драгоценных коллекций Романовых: разорванные старинные книги; картины Рембрандта с нарисованными на холсте красными инвентарными номерами советских времен; мебель, погубленная водой и огнем. Многие из предметов входили в состав личной коллекции Екатерины Великой, значительно расширенной царицей Александрой Федоровной до ее низложения в 1917 году. Вере нравилось разыскивать обломки, разбросанные историей, и соединять воедино. Заново переплетать книги, подбирать друг к другу куски разбитых эмалей, смывать красные номера. Подобные возможности вообще представлялись редко, a получать доступ к таким уникальным собраниям не удавалось почти никому. Прежние хранители попросту заперли непонятные сокровища под замок, не понимая, что с ними делать. Входя в хранилище, женщина всякий раз ощущала, что входит во временну́ю капсулу, столь же волшебную, как какая-нибудь древнеегипетская гробница, полную тайн настолько невероятных, что делиться ими с миром лучше не стоит. Некоторые разделы собрания, пожалуй, нервировали, если не пугали, своей непонятностью. Например, одно из хранилищ наполняли холсты, на которых были изображены ангелы, лебеди и юные женщины, предположительно девственницы. Ее интересовала причина, побудившая коллекционировать подобные предметы. Романовы осознанно заказывали такие картины или же стали их обладателями случайно? По какой-то причине вкус собирателя был для нее важен.

Не так давно, в том же самом году, разбирая это причудливое собрание лебедей и дев, Вера наткнулась на пачку гравюр. Ей приходилось держать в руках много странных предметов, однако сокровища русских царей обладали магнетическим притяжением, потому что не имели никаких аналогов. На каждой из гравюр был изображен ангел, не похожий ни на что прежде виденное. Небесные создания казались совершенно особыми; мелкие подробности позволяли установить различие между ними, но в целом их отличала удивительная чистота… Пожалуй это были архангелы. Проверив подписи, она поняла, что гравюры создал Альбрехт Дюрер, живший в XV веке художник, математик и ангелолог, которым Вера безгранично восхищалась. Его картины из серии «Апокалипсис» служили на ангелологических курсах иллюстрацией того, что могло бы случиться в том случае, если б Хранители каким-то образом освободились из подземной тюрьмы.

Однако эти гравюры были одновременно и похожи и непохожи на работы Дюрера. Они странным образом напоминали фотографии, сделанные Серафиной Валко в 1943 году, во время второй ангелологической экспедиции. Знаменитая доктор Валко вместе со своими сотрудниками обнаружила тело мертвого ангела, обмерила его, сфотографировала и установила принадлежность к иерархии Хранителей, изгнанных с неба за любовь к земным женщинам.

Вера видела оригиналы этих снимков в прошлом году на конференции в Париже. Несмотря на то что они были черно-белыми, снятыми далеко не в идеальных условиях, тело мертвого было видно во всех подробностях. Длинные конечности, безволосая грудь, ниспадающие на плечи локоны, полные губы – создание казалось живым и здоровым, как если бы только на мгновение закрыло глаза. Лишь торчавшее в сторону надломленное крыло и перья, сложенные под неестественным углом, говорили: ангел мертв уже не одну тысячу лет. Создание принадлежало к мужскому полу и было наделено всеми подобающими человеку органами, что с великой точностью демонстрировали снимки. Фотографии Серафины Валко доказывали, что Хранители имели человеческую природу и в большей степени напоминали людей, чем считалось прежде. Ангелы не являлись бесполыми, их физический облик скорее соответствовал наделенному большим совершенством человеческому телу. Но главное, фотографии доказывали, что ангелы способны порождать детей. Все представления Веры о Хранителях, вся работа, проделанная ею ради подтверждения собственных теорий, зависела от этого вывода.

Отойдя от окна, женщина опустилась за письменный стол с поржавевшими ножками, наследие брежневской эпохи. Выдвинув ящик, достала конверт, упрятанный под стопку журналов. Гравюры оказались слишком объемистыми, чтобы держать их на столе, где всякий сотрудник, остановившийся поболтать, мог заметить их. Располагая лишь ограниченным доступом в помещения Эрмитажа и учитывая строгий запрет на вынос предметов из хранилищ, она не имела другого выбора, кроме как тайком выносить гравюры из их мрачной гробницы. Иначе нельзя было продолжить научную работу. Она понимала, что в исследованиях ей не поможет никто, кроме нее самой.

Аккуратно размотав веревочку, Вера разложила гравюры на столе, удивляясь замысловатым фигурам, свинцовому оттенку линий, явной гениальности избранной Дюрером композиции. С самого начала именно восхищение мастерством художника заставило ее вынести эти гравюры. Однако теперь, в уединении кабинета, рисунки показались ей в большей степени наделенными движением и энергией. Только такой талант, как Дюрер, мог заставить зрителя истинно поверить в то, что Хранитель, подобно Зевсу, способен соблазнить девушку. Рассматривая гравюры, Вера пыталась вообразить похожий сюжет: с порывом ветра ангел является перед молодой женщиной. Расправляя крылья, ослепляет ее собственным блеском. Она моргает, пытаясь понять, что или кто предстал перед нею, не имея сил открыть рот от испуга. Создание пытается утешить ее, окутывая испуганную женщину крыльями. В наступившем мгновении сливаются воедино ужас и симпатия. Вере хотелось ощутить его на собственном опыте: соприкосновение плоти и перьев, жар объятий, слияние боли, удовольствия, страха и желания…

Самолет компании «Аэрофлот» ИЛ-96 300, эконом-класс, 10 500 метров над Европой

Свет в кабине уже выключили. Пассажиры скрючились на своих сиденьях, пытаясь уснуть. Бруно опустил пластиковый столик и разложил на нем собственный обед, купленный в Руасси перед посадкой, – нарезанный на сандвичи багет с ветчиной и бутылку красного бургундского вина. Если он что и понимал в текущей ситуации, так это то, что на пустой желудок думать невозможно.

Достав два пластиковых стаканчика, босс разлил вино. Приняв один из них, Верлен вынул из кармана коробочку с пилюлями и проглотил две штуки, запив спиртным. Он слишком разнервничался, чтобы есть. Охотник пытался скрыть свое настроение, однако Бруно видел его насквозь. Встреча с Эванджелиной открыла ему дверь в другую жизнь, ту, о которой ангелолог почти забыл. В это мгновение босс понял, что его подозрения в отношении ученика точны: обнаружилась его ахиллесова пята, тайная слабость.

Он надеялся, что она останется незамеченной, однако Бруно боролся с собственными страстями, поэтому понимал, что чувствует компаньон. Он не мог позабыть Эно – ее движения, силу и красоту. Вызвав досье, загруженное в телефон, босс пролистал дополнительные документы, результаты исследования ДНК, а потом замер, изучая – а на самом деле восхищаясь фотографиями, где были запечатлены роскошные и холодные черты. Бесполезно лгать себе: пронзающий взгляд черных глаз проник в его сердце.

– Что ты там разглядываешь? – спросил Верлен, щурясь сквозь очки.

Бруно передал телефон.

– Эно, – сообщил он, не желая скрывать правду. – Создание это превращается в чистое наваждение среди наших агентов. В ней присутствует нечто, делающее неодолимым желание поймать ее. Официальная инструкция не рекомендует агентам слишком увлекаться преследованием конкретного ангела, однако они нередко пренебрегают таким советом.

Пролистывая дело Эно на экране телефона, Верлен невольно ощутил приступ ужаса:

– На теле потерпевшего, его шее, запястьях и лодыжках обнаружены ожоги; на лице, торсе, ягодицах и спине присутствуют порезы. Тело осквернено, как следует из вскрытия предыдущих жертв, ритуальной кастрацией, ампутированный орган никогда не остается на месте преступления и, должно быть, хранится в качестве трофея.

– Эта особа не из тех, кого приятно пригласить домой для маленького романтического приключения, – продолжил Бруно. – И что бы ни думал о себе охотник, на самом деле охотницей является Эно. По меркам имимов, она молода и голодна.

– Но что ей нужно от Эванджелины? – спросил Верлен.

С точки зрения босса, это был интересный вопрос. Когда он в последний раз виделся с ангелицей, она находилась в самом центре операции, закончившейся беспрецедентной катастрофой. Общество потеряло свой аванпост в Милтоне, штат Нью-Йорк, не говоря уже о многих агентах и ценном артефакте. Габриэллу, родную бабушку Эванджелины и близкую подругу Бруно, обнаружили мертвой на перроне подземки. Монахиня полностью исчезла из поля зрения. Последние десять лет охотнику приходилось в лучшем случае считать ее находящейся в самоволке, в худшем – предательницей, виновной в преступлениях против Общества.

Но нельзя сказать, что сам он в точности исполняет все правила из кодекса охотника. Бруно основательно пригубил вина, пытаясь продумать последствия принятого им решения последовать за Эно и Эванджелиной. Предпринятый по горячим следам полет в Россию не был одобрен руководством. Конечно, Бруно обладал правом преследовать опасных ангелов и не нуждался в разрешении на каждую охоту, однако ситуация все же не была обыкновенной. Он сам покупал билеты, чтобы имена их не были зарегистрированы, и понимал, что работать придется без привычной в таких случаях поддержки. Это было нарушение субординации, достойное самой Эванджелины, но еще более ее матери, Анджелы Валко, одной из самых выдающихся ангелологов последнего времени.

Когда Бруно поступил в Парижскую академию, она уже стала легендой. Даже в те времена ее считали выдающимся ученым. Репутацию дополнял муж, известный охотник на ангелов по имени Лука Каччаторе. Происхождению Анджелы завидовали все студенты. Будучи дочерью Габриэллы и доктора Рафаэля Валко, она проходила обучение непосредственно у родителей и таким образом унаследовала не только их имя, но и способности. Как оказалось впоследствии, она представляла собой тот редкий случай, когда ребенок из хорошей семьи превосходит родителей. Работы Анджелы настолько поразили всех, что кем бы ни были ее родители и какую бы помощь ни оказывали они ей, это не имело ни малейшего значения. Ее исследования изменили само направление сражения с ангелами – ангелологи начали фокусировать внимание на уничтожении нефилимов как таковых.

Вокруг знаменитостей всегда полно сплетен, поэтому бо́льшую часть того, что было известно Бруно, следовало отнести к категории слухов, хотя толика правды в них должна быть. В тех случаях, когда уходящая в прошлое традиция или бюрократизм общества мешали ей, Анджела просто меняла правила. Если дама не могла изменить систему, то создавала новую. Например, сочеталась узами брака с Лукой, с которым познакомилась, когда тот прибыл из Римской академии. Члены совета – старые и консервативные ангелологи, предпочитавшие комплектовать школу собственными родственниками, – отказали молодому человеку, подавшему прошение о предоставлении ему работы в Париже. Ученая помогла другу организовать бригаду охотников на ангелов. Вместе они набрали первый костяк бойцов, остальное стало делом истории.

Однако итог был жутким. Женщина погибла, Лука умер в Америке – в одиночестве и забвении, дочь их воспитали монахини в монастыре Святой Розы – чужие люди, не сумевшие защитить девушку. Превращение Эванджелины в полностью сформировавшееся ангельское создание стало последним ударом, сокрушившим некогда непоколебимое наследие Валко. Бруно считал, что подлинная суть Эванджелины, то есть смесь земного и небесного, ломала всю систему ангелологов. И вид твари, усевшейся на краю крыши со сложенными крыльями, вызвал у него простую реакцию: он подавил в себе инстинктивное желание убить ее.

– Для того, чтобы понять, что именно нужно Эно от Эванджелины, нам, возможно, придется потрудиться, – проговорил Бруно, отвечая на вопрос ученика. – Причины действий имима никогда не бывают очевидными. Она умеет ставить в тупик лучших из нас.

– Меня больше интересуют поиски нефилима, чем рассуждения о ее похитительнице, – отозвался Верлен.

Бруно вдруг подумал, что проявляет слишком навязчивый интерес к Эно, и произнес:

– Она работает на род Григори. Если им понадобилась Эванджелина, значит, они задумали что-то интересное.

– Не исключено, что к происходящим событиям имеет отношение этот предмет, – проговорил Верлен, залезая рукой в рюкзак.

Бруно посмотрел, как он разворачивал яркое, украшенное самоцветами яйцо. Артефакт, бесспорно, был недешев, но, с точки зрения Бруно, представлял собой образчик китча, недостойный того, чтобы смотреть на него второй раз.

– Но как ты прошел через досмотр с этой штуковиной?

Подержав сокровище перед глазами босса, охотник произнес:

– Посмотри-ка сюда.

Он нажал маленькую кнопку, и яйцо раскрылось на две половинки, повернувшиеся на невидимом шарнире. Обнаружилось укрытое двумя створками внутреннее яйцо, оно в свой черед разделилось на две части. Там находилась причудливая золотая колесница и херувим, тело которого было покрыто эмалью и камнями и блестело, словно отполированное. Компактный механизм каким-то волшебным образом превратился в интригующую диораму.

– Эванджелина передала мне этот предмет, – проговорил Верлен. – И я надеялся, что ты знаешь, почему она так сделала.

Посмотрев, босс захлопнул вещицу. Холодный металлический механизм со щелчком сомкнулся.

– Не могу ничего сказать. Но, думаю, мы направляемся в то самое место, где найдутся ответы на наши вопросы.

Бруно ощутил внутренний трепет. Он отодвинул занавеску и заглянул в кривую и толстую линзу из акрилового пластика. Вдалеке за туманной дымкой уже искрились огни Санкт-Петербурга. Бруно попробовал разглядеть излучину Невы и купол Исаакиевского собора, но ничего не сумел разобрать. За окном было темно, не считая огней, распластавшихся, как пятна на абстрактных полотнах. Когда колеса прикоснулись к бетону и самолет содрогнулся, охотник ощутил, как много здесь ангелов. Присутствие небесных существ словно создавало новый слой в атмосфере. В России находилась и Эно. Повернувшись к Верлену, Бруно заметил, что его лучший ученик понимает, что именно их ждет. И готов рискнуть своей жизнью, чтобы найти Эванджелину.

Дворец Григори, улица Миллионная, Санкт-Петербург

Армигус невольно позволил человеку вскрикнуть. Он понимал, что надо было быстро лишить его жизни и покончить с делом. Нефилим уже приготовил кинжал из заостренной кости, передававшийся в роду Григори из поколения в поколение, связал жертве руки, достал пластиковую подстилку, чтобы собрать кровь. Но на первом этаже зазвонил колокольчик, и отзвуки его звона загуляли по просторным коридорам, облицованным штукатуркой и мрамором. Когда ангел покинул комнату, человек бросил на него взгляд, полный мольбы и отчаяния. Он мечтал умереть побыстрее, Армигус понимал это, однако у него не было другого выхода, кроме как на время прервать свое маленькое развлечение. В конце концов, звонить мог вернувшийся из Парижа брат. И если Аксикору придется ждать, он придет в ярость.

Нефилим прошел длинным коридором из одного конца дома в другой, миновал современный, из стекла и стали собранный мебельный гарнитур, полки, заставленные тибетскими медными чашами, и целое собрание литых бронзовых Шив. До революции апартаменты занимала младшая ветвь царского рода. Близнецы терпеть не могли тот период истории и в знак отрицания пышной лепнины и причудливых мраморных полов девятнадцатого столетия наполнили пространство современной мебелью, циновками-татами, японской мангой, складными шелковыми ширмами – всем, что могло как-то рассеять плотный флер прошлого.

Вкусы обоих совпадали. Во время разговора один из них всегда мог закончить предложение за другого. В детстве братья любили переодеться друг другом, чтобы ввести в заблуждение учителей и друзей. Став старше, они обменивались любовницами – так, что те об этом не подозревали. По сути дела, Аксикор и Армигус Григори были полностью идентичны за исключением малой подробности: у первого правый глаз был зеленым, а левый голубым, у второго зеленым был левый глаз, а голубым – правый. Когда близнецы глядели друг на друга, они могли считать, что смотрятся в зеркало. Но вот если стояли рядом, цвет глаз позволял различить их. Армигус нередко размышлял об этой аномалии, никогда не встречавшейся в роде Григори. Возможно, они просто другие, ни на кого не похожи, чем-то выше остальных.

Досадливо вздохнув, хозяин протянул руку к двери. По идее, его слуга, ангел-анаким, должен был позаботиться о том, чтобы впустить гостя, однако он отсылал анакима из дома, когда приводил к себе людей. Плач и крики всегда смущали ангела, подлинно и не без основания находившегося на самой низшей ступени иерархии небесных существ вместе со своей родней. Анакимы не могли выносить предпочтения и обычаи нефилимов.

Он ощутил жаркую и чувственную энергию имима еще до того, как увидел в дверях Эно. Подняв темные очки, она проговорила:

– Ваш брат велел обратиться к вам.

Армигус отошел в сторону, пропуская имима. Сильная и опасная ангелица не уступала Армигусу в росте.

– Он хотел, чтобы я помог в поимке нефилима Снейи?

– Я уже поймала ее, – ответила Эно.

Ее надменный взор полностью выражал то, что она думала об Армигусе. Дама решительным образом предпочитала Аксикора, видела в нем подлинного нефилима и всегда отчитывалась именно перед ним. Армигус был для нее господином второго сорта, питающим слабость к людям.

– Аксикор доставляет нефилима в Россию, но ему нужна ваша помощь. Он хочет, чтобы вы поговорили со Снейей – сообщили, что Эванджелина у него. А затем встретились с ним в Сибири, чтобы вместе закончить дело.

– Как насчет Годвина?

Эно моргнула, явно удивленная тем, что Армигус заговорил с ней о Годвине. Дела, которые Григори вели с ним, имели конфиденциальный характер и не относились к тем, какие принято обсуждать с простой наемницей. Армигус решил заручиться доверием Эно, хотел понравиться ей. Однако она сочла его слова просто проявлением слабости. В ее взгляде читалось презрение.

– Вам лучше поговорить на эту тему с собственным братом, – холодным тоном произнесла Эно.

Выйдя на середину прихожей, ангелица прошла под подвешенной к потолку стеклянной фигурой. Хрустальные подвески ловили свет, рассыпая брызги по ее темной коже, черным волосам, призрачному желтому сиянию вокруг глаз. Издали донесся крик.

– Вы не один? – спросила Эно, приподняв бровь; длинный черный язык, толстый и влажный, как угорь, мелькнул в уголке ее рта.

– У меня в самом разгаре одно дело, – ответил Армигус.

Ангел-имим посмотрела ему в глаза, ее губы изогнулись в жестокой улыбке.

– У вас там человек?

Нефилим отвернулся, не желая отвечать. Аксикор не одобрял его склонности к людям мужского пола, однако Эно таковые вкусы одобряла.

– Понимаете ли, сейчас вы нужны своему брату. У вас нет времени на забавы. Я охотно позабочусь об этой твари, – проговорила она, подступая ближе к нему. – Более чем охотно.

Армигус достал из кармана ключ от собственной опочивальни и вложил в руку Эно. Она предлагала ему любезность – ему не нравилось кончать их, не нравился запах крови и человечины, – и все же он не мог не ощущать, что его надули.

– Не напачкай там, – прошептал нефилим.

– У вас нет никаких оснований для опасений, – улыбнулась в ответ Эно.

Сконцентрировавшись на предстоящем деле, Армигус схватил куртку и поспешил вон из дома, постаравшись закрыть дверь до того, как до него донесутся звуки работы Эно.

Ангелологический исследовательский центр, Государственный Эрмитаж, Санкт-Петербург

В этот час, когда солнце еще только поднималось над городом, а небо источало прозрачную дымку, за дубовыми столами еще не было никого из ученых. Верлену подобные места всегда напоминали о том, каким он когда-то был, проводя дни свои в тихих исследованиях, подготавливая аудитории и материалы к следующей лекции. С того самого момента, когда они с Бруно вступили в исследовательский центр, когда эхо их шагов раздалось над полированными полами, он ощутил, как расслабилось все его существо, как если бы, пребывая на враждебной земле, он, наконец, попал в безопасное место.

Шум в коридоре привлек его внимание. В комнату бодрым шагом вошла всегда деловитая Вера Варварина. Наклонившись, он дважды, как принято в Париже, поцеловал ее. Голубые глаза женщины смотрели отрешенно и холодно, словно они никогда не встречались. Смущенный, Верлен усомнился в том, что правильно поступил, обратившись к ней.

Варварина являлась превосходным консультантом. Ее знание Санкт-Петербурга и доступ к ангелологической коллекции Эрмитажа имели огромное значение для Общества. Но он не был уверен в том, что она рада их встрече. Год назад они встречались на конференции в Париже и провели вместе ночь, хорошо выпив перед этим в одном баре около академии, в четырнадцатом аррондисмане. На следующее утро сочли происшедшее ошибкой и решили, что ничего между ними не было. И после того особо не разговаривали. Пусть он и подозревал, что знания Веры могут оказаться полезными, но не мог даже предположить, что будет обращаться к ней насчет Эванджелины.

Верлен смотрел на Веру, следя за каждым ее движением. Женщина оставалась столь же прекрасной и элегантной, как и прежде, однако, к собственному удивлению, он забыл, какова она в постели. Над охотником довлело только одно ощущение – объятие Эванджелины, ее присутствие, подобное кружению белого до синевы снега, пляшущего вокруг него и уклоняющегося от его рук.

Но Вера не забыла ничего. Вдруг повернувшись к Верлену, она лукаво посмотрела на него, потом перевела взгляд на Бруно. Поскольку гость был не один, она приняла серьезный вид.

– Спасибо за то, что без малейшего промедления согласились встретиться с нами, – проговорил Бруно.

– Ваш звонок удивил меня. – Обменявшись с ним рукопожатием, Вера пригласила охотников сесть за один из столов. – Итак, чем могу помочь?

– Не совсем уверен в том, что вы сможете помочь, – проговорил Бруно.

– Мы надеялись получить от вас кое-какую информацию, – вмешался в разговор Верлен.

– С удовольствием.

Вера кинула быстрый взгляд на бывшего любовника. У того заныло под ложечкой. Начали вспоминаться подробности проведенной вместе ночи.

Не пытаясь ничего объяснить, он достал из кармана усыпанное драгоценными камнями яйцо и принялся крутить его в пальцах, словно кубик Рубика. Он старался забыть, что артефакт всего несколько часов назад находился в ладонях Эванджелины и что нефилимы, вероятно, похитили ее для того, чтобы отобрать эту вещь. Вера приняла яйцо от Верлена с таким выражением на лице, будто оно могло вот-вот взорваться в ее руках.

– Боже! Как оно попало к вам?

– Узнаете? – спросил Бруно, явно озадаченный ее реакцией.

– Да. Это яйцо «Херувим и колесница», сделанное Фаберже в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году для императрицы Марии Федоровны, – пояснила она.

Проведя пальцами по эмали, женщина ловкими движениями открыла драгоценность, разведя створки так, что золотой механизм скрипнул. Когда она сняла фигурки колесницы и херувима, Верлен приблизился и принялся следить из-за плеча. Над сокровищем работал искусный мастер. Сапфировые глаза, золотые волосы – изображение херувима было необычайно подробным.

– А что написано на пояске? – спросил Бруно.

– Григорьев, – ответила Вера, прочитав кириллическую надпись. Она задумалась и добавила: – Это фамилия означает «сын Григория».

Верлен не мог не вспомнить о связи Эванджелины с семейством Григори. Будучи внучкой Персиваля Григори, она принадлежала к одному из наиболее порочных и злобных родов нефилимов.

– А не могло ли яйцо принадлежать роду Григори?

Вера посмотрела на него снисходительно.

– Имя Григорий является одним из самых распространенных в России.

Бруно покачал головой.

– Царская побрякушка, красивая безделушка… В ней нет никаких глубин.

– Не соглашусь с вами, – проговорила Вера. – Яйца работы Фаберже являются предметом роскоши, почти совершенным в плане отсутствия практичности… Единственным предназначением их было восхитить и удивить получателя. Непроницаемая оболочка лопается, открывая другое яйцо, а потом в середине второго обнаруживается драгоценный предмет… Сюрприз. Эти предметы представляют собой самое чистое воплощение искусства ради искусства: красоты ради самой красоты.

Верлену нравилась поза, какую Вера приняла во время монолога. Поза застывшей в полушаге балерины: рука движется в такт голосу, словно мысли хореографическим образом следуют ритму тела. Ощутив внимательный взгляд Верлена, женщина изменила позу.

– Продолжай, – предложил ангелолог.

– Первое императорское пасхальное яйцо изготовлено для русского царя Петером Карлом Фаберже в тысяча восемьсот восемьдесят пятом году. Оно восхитило императрицу Марию Федоровну, видевшую подобные изделия в своем детстве, прошедшем при датском дворе. Фаберже получил заказ на ежегодное изготовление нового и оригинального яйца. Ювелиру предоставили полную художественную свободу. Со временем его работы становились более причудливыми – и более дорогими. Мастеру было выставлено единственное требование: чтобы к каждой Пасхе он создавал новое яйцо и чтобы каждое содержало сюрприз.

Вера взяла колесницу и херувима и положила на один из читальных столов. Верлен подумал, что яйцо похоже на дорогую заводную игрушку, которую приводит в движение один поворот ключа.

– Некоторые из сюрпризов, как и это яйцо, представляли собой миниатюры, – продолжила Вера. – Другие содержали драгоценные броши, портреты царей или членов их семей, нарисованные на слоновой кости. После того как в тысяча восемьсот девяносто четвертом году скончался царь Александр Третий, его сын Николай Второй продолжил традицию, заказывая каждый год два подарка – один для матери, другой для жены, императрицы Александры. Всего для Романовых было изготовлено пятьдесят четыре артефакта. После революции семнадцатого года многие из них были конфискованы, остальные тайком вывезены из России и проданы коллекционерам или переданы уцелевшим родственникам Романовых. За прошедшее время они стали объектами музейных коллекций и сокровищами для богачей. Несколько пасхальных яиц Фаберже находятся здесь, в Эрмитаже, дюжину или больше можно найти в Букингемском дворце. Семейство Форбс[9] много лет собирало их, Грейс Келли[10] получила яйцо с Синим Змием к свадьбе с принцем Ренье. Итак, яйца представляют собой чрезвычайно ценную редкость; они сделались знаками хорошего вкуса и немалого состояния их владельцев, в особенности после аукциона Форбсов. Из пятидесяти четырех изготовленных Фаберже яиц неизвестно местонахождение восьми. Собиратели полагают, что они были утеряны, уничтожены революционерами либо украдены или спрятаны в личных сейфах. Это сокровище с сюрпризом в виде херувима и колесницы принадлежит к числу утраченных восьми.

Бруно скользнул равнодушными глазами по яйцу и заметил:

– Раз оно находится в наших руках, его трудно назвать утраченным.

– С точки зрения всего мира – и коллекционеров в особенности, – оно безвозвратно исчезло, – возразила Вера.

Взяв со стола золотую колесницу, женщина покрутила вещицу. Прищурясь, осмотрела колеса, подтолкнула их ногтем. И при этом сдвинула золотую пластину.

– Ага, – победоносно произнесла она, показывая Верлену ряд кириллических букв, вытисненных на пластинке.

Надпись была абсолютно непонятна охотнику.

– И что же тут написано?

– Эрмитаж, – произнесла Вера.

Она показала пластинку ближе. Верлен увидел выгравированную последовательность цифр, настолько малозаметную, что пришлось прищуриться, чтобы рассмотреть.

– После революции создали комитет для описи всех оставшихся от царской семьи сокровищ. Его члены проставляли свои инвентарные номера, обозначавшие место хранения, на многих предметах. Иногда даже краской на полотнах Рембрандта. Часто номера стирали, обрывали идентификационные ярлыки, в результате чего в архивах осталась чертова куча неописанных и забытых предметов.

Отправив дар Эванджелины в свой карман, Верлен произнес:

– Вижу, ты много знаешь о них.

– Увы, в первые годы на работе я занималась столь нудным делом, – вздохнула Вера. – Но иногда обнаруживала в кладовых самые странные предметы. Кстати, любопытно, что яйца работы Фаберже не были включены в каталог сокровищ Романовых.

– Но только что найденная вами пластинка свидетельствует об обратном, – заметил Бруно.

– По всей видимости, номер в яйцо поместил кто-то другой, – проговорила женщина.

– Но почему? – спросил Верлен.

Вера мягко улыбнулась, и охотник понял, что она знает гораздо больше, чем сказала.

– Пойдемте со мной. Есть только один способ найти ответ.

Оставив читальный зал, они вышли в коридор, ведущий от главного входа в исследовательский центр, и миновали ряд одинаковых дверей. Вера вдруг остановилась перед электронной клавиатурой, приложила к ней палец, после чего рядом открылась дверь.

Ее тонкие каблуки застучали по полированному мрамору. Она повела гостей через анфилады комнат, где торжествовал стиль раззолоченного рококо. На потолке блестели канделябры, вдоль стен выстроились стеклянные витрины с предметами, подаренными музею ангелологами прошлого: трактат о серафимах Дунса Скотта[11], гадательный кристалл Джона Ди, золотая модель лиры Орфея, локон волос мертвого ангела, найденного в Глотке Дьявола. Стены зала были заставлены тысячами русских, византийских и восточно-православных манускриптов, собранных поколениями и по большей части возвращенных в Эрмитаж во время «холодной войны». Если б не срочная необходимость отыскать Эванджелину, он вполне мог застрять в этой комнате на целую жизнь.

Невысокий мужчина в коричневом шерстяном костюме познакомился с ними.

– А, Варварина… Вера Петровна, – поздоровался он негромким, полным усталости голосом. После проведенной в архиве ночной смены архивист был рад увидеть людей.

Протянув ему узкую золотую пластинку, Вера произнесла:

– Пожалуйста, из постоянной коллекции.

– У вас есть допуск? – произнес он, посмотрев сперва на пластинку, потом на Веру.

Задрав рукав, женщина протянула руку. Достав из кармана ручку, архивист включил ее и быстрым жестом отсканировал имплантированный под кожу чип. Короткий писк подтвердил личность Веры.

– Отлично, – проговорил мужчина, и, повернувшись на месте, исчез в темной комнате позади стола.

Вернулся он минут через десять. Верлен представил, как этот человек скитается в лабиринте соединенных друг с другом, словно мехи аккордеона, полок. Он уже начал терять терпение. Возможно, ошибочной была сама мысль об обращении в Эрмитаж. Эванджелина могла пойти на корм коршунам, прежде чем этот тип успеет вернуться в зал.

Наконец тот вернулся с большим желтым конвертом в руках.

– Его поместили сюда в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году, – отрывистым тоном проговорил он, передавая Вере конверт.

Запустив палец под печать, та вскрыла конверт. На стол выкатилась катушка 8-миллиметровой кинопленки.

– С детских лет не видел ничего подобного, – заметил Верлен, – а 8-миллиметровая пленка уже тогда была архаикой.

– Восемьдесят четвертый год, – молвил Бруно, взяв конверт в поисках каких-либо объяснений. В голосе его прозвучала тревожная нотка, и Верлен понял, что эта дата чрезвычайно значима для босса. – В том году была убита мать Эванджелины.

Предприятие по утилизации биоотходов, лаборатории Григори, Екатеринбург, Россия

Пленница изогнула спину, так что на груди напряглись толстые кожаные ремни. Она попыталась шевельнуть ногами, но были связаны и они. Эванджелина даже не могла повернуть голову более чем на дюйм. Тупое биение за висками мешало смотреть. Она закрыла глаза и снова открыла, пытаясь сфокусировать зрение, стараясь понять, где находится и каким образом попала сюда. Женщина ощущала себя бабочкой, пришпиленной к расправилке. В памяти витали неясные и расплывчатые образы: вой реактивного двигателя, укол иглы, затягивание пряжек на коже. Различив стерильную белую краску на бетоне, дама поняла, что находится в госпитале или, возможно, в тюрьме. Странный пульсирующий звук обрел интонации и ритм командного голоса и тут же рассыпался треском статики. Говоривший, должно быть, находился поблизости, однако далекий, перебиваемый отголосками звук доносился до нее, как из дальнего конца тоннеля.

Шум вдруг стих, и как бы через отворившуюся в памяти дверцу хлынули воспоминания. Эванджелина вспомнила крышу дома, чернокрылого ангела, поединок. Вспомнила улетучившуюся свободу, короткий и полный восторга прилив оптимизма, который ощутила перед капитуляцией. Вспомнила стоявшего рядом беспомощного Верлена, его прикосновение. Вспомнила жар его кожи и тот трепет, какой ощутила при прикосновении пальца охотника к щеке и нежной коже в месте соединения крыльев со спиной.

A потом мысли вернулись в прошлое еще дальше – к единственному в жизни мгновению, когда она ощущала такой же страх, как теперь. Это произошло в 1999 году в Нью-Йорке, в канун Нового года. В то время, когда весь мир праздновал приход нового тысячелетия, Эванджелина оказалась погруженной в депрессию. Найдя в Центральном парке свободную скамейку, она села и, в полной прострации, не имея сил шевельнуться, стала наблюдать за проходившими мимо толпами. Небесные создания с таким искусством растворялись среди людей – невзирая на окружающие их призрачные ореолы, – что казались ничем не отличающимися от них. Изредка проходившие нефилимы замедляли шаг, признавая в ней собственную родню, и ангелица содрогалась от отвращения: невозможно, чтобы она была такой же, как они. Тем не менее она больше не была человеком. Происходившие с телом изменения девушка воспринимала отстраненно. Сердце билось медленно и неглубоко, палец едва мог нащупать пульс. Дыхание сделалось редким, теперь ей хватало одного-двух вдохов в минуту. При этом возникало интенсивное и приятное ощущение, словно бы сам воздух питал ее. Ей уже было известно, что нефилимы живут по пять сотен лет, в восемь раз дольше, чем среднее человеческое создание, и она попыталась представить предстоящие ей годы, дни и ночи безжалостного заточения в почти не нуждающемся во сне теле. Она стала чудовищем, такой же тварью, с каким боролись ее родители, результатом греха, совершенного перед небом и землей.

Эванджелина вновь попыталась ослабить кожаные ремни, однако они не поддавались. Раскрытые крылья были плотно прижаты к столу. Она ощущала их мягкое, словно шелк, прикосновение к собственной коже и понимала, что если сможет пошевелить ими, путы ослабнут, давая возможность выскользнуть на свободу. Но едва ангелица шевельнулась, острая боль заставила ее похолодеть: она была пригвождена к столу. Гвозди разрывали тонкую кожу крыльев.

Периферийным зрением дама заметила появившуюся фигуру и, немного повернув голову, сумела разглядеть незнакомку в белом медицинском халате.

– Очень необычное создание, – проговорила медсестра.

– Кажется, доктор Годвин искал именно ее, – отозвался второй голос.

Эванджелину бросило в жар; руки ее в металлических наручниках задрожали. Имя Годвина было знакомо пленнице с детства. Отец говорил о Мерлине Годвине со страхом и ненавистью. Однако его имя вызвало в ней ужас куда более сильный, чем страхи отца. Если за похищением стоял Годвин, это означало смертельную опасность. Безрассудная мысль осенила даму: лучше разодрать крылья, чем подчиниться воле злодея.

Она прижалась лбом к кожаному ремню, пытаясь найти облегчение в его прохладе, однако пульсирующие электроды посылали с током жар во все члены ее тела. Боль наполнила глаза слезами. Эванджелина моргнула, и слезы скатились на скулы. Над головой вспыхнул ослепительно яркий свет. Глаза чуть освоились, и пленница увидела руку со шприцем. Когда сестра вонзила иглу в ее вену, она набрала воздуха в грудь и попыталась сохранить сознание. Ей очень хотелось спать. Но нельзя было поддаваться такому желанию. Иначе можно вообще не проснуться.

Ангелологический исследовательский центр, Эрмитаж, Санкт-Петербург, Россия

Когда они спустились по узкой железной лестнице в подземные недра Эрмитажа, Верлена окружил затхлый воздух, отдававший легким привкусом ружейного пороха.

– Держитесь поближе и постарайтесь не споткнуться, – проговорила Вера.

Шагнув вперед, она щелкнула выключателем, и сверху вспыхнула голая лампочка. Они спустились в длинный коридор, сложенный из старинного песчаника. Взяв с полки фонарик, женщина включила его и направилась по узкому и темному коридору.

– Этот проход ведет к подземельям, где цари некогда хранили боеприпасы для обороны от политических агитаторов.

Они обогнули угол, и Верлен ощутил, что проход сузился настолько, что рукава его куртки стали задевать стены, оставляя за собой след.

– Чувствуете запах пороха, а? – продолжила Вера. – Всякий раз, ощущая его, представляю ужасы Кровавого воскресенья…[12]

Открыв дверь, она впустила гостей в комнату.

– Теперь эти комнаты принадлежат Обществу и несколько десятилетий использовались в качестве места хранения более чем трех миллионов незадокументированных произведений искусства. Первые месяцы работы я провела здесь, каталогизируя объекты по поручению смотрителя.

Остановившись перед врезанной в камень деревянной дверью, Вера достала из кармана связку ключей и отперла ее.

– Это его личное помещение. Если начальник узнает, что я приводила вас сюда, то уволит меня.

Одним движением распахнув дверь, Варварина пригласила их войти. Верлен вошел в помещение не без трепета, вызванного хаотическим нагромождением объектов.

– После смерти Анджелы Валко ее отец, доктор Рафаэль Валко, пожертвовал рабочие материалы дочери исследовательской академии.

– Я не слышал о Рафаэле уже много лет, – проговорил Бруно. – В восьмидесятых ученый вдруг оставил академию, чтобы заняться собственными исследованиями. Когда я видел его в последний раз, он уже одряхлел. Да и жив ли старик сейчас?

– Рафаэль Валко не только жив, но и здоров, – проговорила Вера.

Нагнувшись, она сняла с полки кожаный чемодан, подняв облако пыли, закружившееся в неярком свете фонарика. Посветив внутрь чемодана, достала фото в пыльной стеклянной рамке и дала Верлену. Смахнув пыль, охотник увидел перед собой Эванджелину. Она стояла между родителями, держась одной рукой за руку матери, другой – за ладонь отца. Ей не больше пяти-шести лет. Длинные волосы заплетены в косички, в обаятельной улыбке не хватает одного зуба. Прежде ангелица была вполне нормальным ребенком. И Верлен вдруг пожалел о том, что так и не сумел защитить ее. При всем своем старании он не мог не ощущать, что все сделал не так – что им с Бруно следовало захватить Эванджелину вместе с Эно, когда у них была такая возможность. Оторвавшись от снимка, он заметил, что босс держит в руках папку с оттиснутым на ней квадратом.

Бруно открыл папку. В ней оказалась пачка каких-то бумаг. На первой странице был выписан отрывок. Он прочел: «К тебе обращено это повествование – к тому, кто хочет направить свой ум в высший день, ибо победившему суждено обратить свой взгляд к пещере Тартара. Все свои силы он потеряет, когда взглянет на нее».

– Боэций, «Утешение философией», – проговорил Верлен.

Отрывок этот являлся подлинной мантрой ангелологов, связанной с пещерой, которая называется Глотка Дьявола. По преданию, в ней были заточены Хранители, и, как считали охотники, они там до сих пор дожидались освобождения. Верлен подошел поближе, чтобы подробнее разглядеть написанное, и заметил, что кто-то написал возле абзаца: «Перевод отца».

– Есть идеи? – обратился он к женщине.

– Перед нами ранний вариант сделанного доктором Рафаэлем Валко перевода записной книжки преподобного отца Клематиса, заполненной во время первой ангелологической экспедиции. Наиболее очевидным объяснением отрывка является миф об Орфее и Эвридике – Орфей почти спас свою возлюбленную, однако на самом выходе из Аида, или Тартара, оглянулся и навеки потерял ее. Анджела Валко полагала, что отрывок этот связан не столько с мифом об Орфее – и его лире, которая, как вам известно, была найдена в Глотке Дьявола, – но имеет отношение к духовному странствию, восхождению отдельной души из тьмы самости к обретению высшего предназначения.

– В вашем толковании Анджела становится кем-то вроде суфийского мистика, – заметил Бруно.

– Действительно, она была необыкновенным человеком, – проговорила Вера. – Будучи ярым ученым, считала, что ее исследования – своего рода духовное путешествие. Полагала, что материальный мир является выражением бессознательного и что это коллективное бессознательное и есть Бог. Слово Господне сотворило вселенную, и каждый человек может получить доступ к первоначальному языку через бессознательное. Вы можете назвать ее сторонницей Карла Юнга, однако история мистицизма подобного рода началась задолго до него. Во всяком случае, отрывок заинтересовал Анджелу тем, что в нем была обозначена траектория, уводящая из бездны к небу, от тьмы к свету, из ада к раю. Каждый шаг по ней удаляет ищущего от хаоса, направляя к обители красоты и порядка.

– Подобно лестнице Иакова, – заметил Верлен.

– Или страсти к коллекционированию, – проговорила Вера, посветив фонариком в комнату.

Охотник не мог поверить своим глазам. Здесь в стеклянных витринах находились тысячи разновидностей яиц. Простые крашеные птичьи; яйца дронта, разрезанные и подписанные; законсервированные в формальдегиде яйца малиновки, в которых птенец скрючился в скорлупе, словно горошина в стручке. Здесь были хрустальные и украшенные драгоценностями яйца, а также подаренные дворами Дании и Франции. Довольно странно. Верлену стала любопытна личность коллекционера.

– Яйцо, какое вы показывали мне наверху, прекрасно гармонирует с этим собранием, не так ли?

– Идеальным образом, – негромко проговорил Бруно. – Но откуда оно взялось?

– Я никому не говорила о нем, – пояснила Вера, – однако пришла сюда не для того, чтобы восхититься коллекцией. На мой взгляд, то, что Анджела Валко обладала одним из яиц Фаберже и нашла способ закаталогизировать его в наших архивах, – не простая случайность.

– Неужели вы серьезно считаете, что между одной из наших лучших ученых и музейным собранием может существовать какая-то связь? – усомнился Бруно.

– Вполне возможно, – сухим тоном ответила Вера. – Не буду сверх необходимого докучать вам результатами моих исследований, однако сейчас я плотно занимаюсь размножением нефилимов. Оказывается, когда-то рождение из яйца было обыкновенным среди самых чистопородных… и отпрыски их выделялись силой, красотой, ловкостью и умом.

Взгляд мужчины упал на иллюстрацию из знаменитого трактата Альбрехта Дюрера «Руководство к измерению», стоявшую среди яиц. Гравер восхищался нежными линиями яйца, идеальной эвклидовой формой; он считал его сосудом, из которого рождаются чистые ангелы. Верлен отвергал подобные фантазии. Он полагал, что в тех случаях, когда ангелологам не удается привести доказательства своих теорий, они начинают выдумывать. Он не мог сказать, делает ли поддержка Веры такую теорию более достоверной или доказывает, что дама не совсем в своем уме.

Исследовательница продолжала:

– Многие из королевских родов Европы мечтали о рожденном из яйца наследнике и учитывали такую возможность, устраивая браки своих детей. Тем не менее с течением времени яйца нефилимов становились все более и более редкими.

– И тут появляется Карл Фаберже, – проговорил Верлен.

– В самом деле, – продолжила Вера. – Романовы поддались ажиотажу вокруг модной темы. На этой навязчивой идее и сыграл Фаберже. Созданные им артефакты представляли собой драгоценные и сложные предметы с сюрпризом внутри. Ведь у всех монархов было тайное желание, чтобы их отпрыск вылупился из яйца. Традиция дарения эмалевых яиц на Пасху была рождена мечтой императорской семьи о таком рождении. Более того, о нем мечтали все живущие в России нефилимы. Данное событие явилось бы чрезвычайно престижным и гарантировало немедленное повышение в ранге.

– Если это так, то почему ангелы не несутся? – спросил Бруно.

– Точного ответа на ваш вопрос не существует, однако похоже, что нефилимы утратили способность нестись. Насколько мне известно, после семнадцатого столетия случаев вылупления не наблюдалось, однако надежда еще была жива. При дворе Людовика XIV производство яиц было столь распространено, что придворный кондитер изготовил их из шоколада и поднес королю на Пасху. Сюрприз в середине изделия представлял собой шутку для семейного круга, прекрасно понятную всем королевским семействам. Яйца вдруг объявились повсюду. Мода распространилась в массы. Простые люди начали их красить, кондитерские фабрики – штамповали миллионами, подчас помещая в середину крохотные игрушки, непосредственным образом повторяя сюрпризы драгоценных яиц, подразумевавшие желанное ангельское дитятко. Люди стали копировать обычаи нефилимов, не зная того, что перенимают обычаи своих угнетателей. Так что обычные ныне шоколадные яйца на Пасху подразумевают в себе злую иронию. Съедая «киндер», изготовленный фирмой «Кэдбери», вы следуете обычаю, не понимая его происхождения.

– Для христиан яйца символизируют Воскресение Христа, – проговорил Бруно. – Тут нет ничего от нефилимов.

– Внешне этот обычай совместим с празднованием Пасхи христианами, – проговорила Вера. – Но если заглянуть глубже, вы увидите, что символ яйца имеет мало общего с Церковью. Украшение яиц, православный обычай разбивания их пасхальным утром, обмен – подлинное происхождение таких обрядов неизвестно. Конечно, существовала германская богиня Эостре, однако спросите любого человека на улице о том, почему он красит яйца на Пасху, и он ничего не скажет вам.

– А не могли они стать скорее рождественскими, чем пасхальными? – спросил Верлен.

– На Рождество мы празднуем день рождения Иисуса, – проговорила женщина. – Пасха знаменует его второе, духовное рождение в бессмертие. Второе рождение в первом. Как яйцо в яйце. – Вера положила фонарик на стол. – Что возвращает нас к цели нашего прихода сюда. Кто-то – скорее всего, Анджела Валко – вложил металлическую пластинку внутрь сокровища Фаберже с колесницей и херувимом. Она хотела, чтобы тот, кто найдет артефакт, просмотрел хранящийся в архиве фильм.

Вера подошла к стоявшему в дальней стороне комнаты серому пластиковому ящику и поставила его на стол. Щелкнув несколькими застежками, достала старый кинопроектор, размотала шнур и вставила вилку в болтавшуюся на голых проводах розетку. Проектор загудел, и после щелчка выключателя на стене появился четкий квадрат белого света.

– Вуаля, – проговорила дама. – Дайте катушку с пленкой.

Передавая кинопленку, охотник ощутил смутное беспокойство. Что, если на ней запечатлено какое-нибудь лабораторное оборудование… или, хуже того, пленка рассохлась и даст только искаженные и непонятные кадры?

Вера вставила катушку на место и перевела переключатели в нужное положение. Вставив пленку в приемник и убедившись в том, что ее зацепило, она нажала кнопку, и катушки начали вращаться. На беленой стене замерцали кадры. Словно повинуясь магии более сильной, чем любое заклинание, которому могут научить в Академии ангелологии, перед ними появилась Анджела Валко.

При виде матери Эванджелины мышцы Верлена невольно напряглись, как если бы питавшее проектор электричество прошло через него. Лицо ученой было серьезным, светлые волосы перевязаны на затылке в конский хвост, большие голубые глаза смотрели в камеру – в глаза людей, собравшихся для того, чтобы понять оставленную им весть.

Верлен ощутил иррациональное желание заговорить с появившейся на стене женщиной, протянуть руку и прикоснуться к нематериальному лучу света, в котором плясали пылинки, как-то приблизиться к иллюзии. Анджела была прекрасна и являлась точной копией своего отца-нефилима. Верлен видел Персиваля Григори, поэтому мог сделать такое сравнение. Из-под расстегнутой белой лабораторной куртки выглядывал ворот черной водолазки. В лаборатории на экране царила стерильная чистота и порядок… Высокие стеклянные окна, полированный бетонный пол. На полке за ее спиной он угадывал знакомое оборудование – капельницы, пинцеты, трубки. На столе лабораторные стаканы, мензурки, одни с жидкостями, другие с порошками. На шее женщины что-то блеснуло. Приглядевшись, ангелолог разглядел цепочку с подвеской в виде лиры. К ней он прикасался еще несколько часов назад.

Внезапно в кадре появился отец Эванджелины. В тенниске и джинсах Лука производил великолепное впечатление; он ничуть не был похож на того, каким представлялся Верлену. Здесь на экране он был молодым и бодрым, полным энергии и решительности. Длинные черные волосы, сваливающиеся на лоб, загорелая кожа, темные глаза. Сделав пару осторожных шагов, мужчина остановился, проверяя, все ли на месте. Он выглядел компанейским человеком. Верлен слышал о Луке совсем другое. Первый охотник на ангелов, организатор охотничьего отряда, он, согласно легенде, был замкнутым и неразговорчивым воином, чей стратегический ум позволял ему отлавливать и убивать ангелов с легкостью, которую большинство ангелологов находили невероятной.

Пара на экране обменялась многозначительным взглядом – как если бы спланировали фильм до последней подробности, – и, наклонившись, Лука коротко поцеловал Анджелу в щеку. Жест этот был привычным, совершавшимся не один раз в течение дня, но показывал их явную любовь друг к другу.

Странный гортанный звук – то ли стон, то ли рычание – заставил исследовательницу повернуться. Следуя ее взгляду, камера пробежала по лаборатории и остановилась на плененной твари. На металлическом крюке был подвешен нефилим, ноги его висели в воздухе. Хотя он был мужчиной, длинные, светлые до белизны волосы, узкие плечи и элегантная тонкая талия наделяли его какой-то нежной красой. Яркие, медного цвета крылья ниспадали вдоль тела, словно оперение одурманенной птицы. Существо было раздето, возможно, избито, скорее всего, накачано наркотиками и будто находилось в состоянии прострации.

Взирая на мерцающее изображение, Верлен испытывал ужас и восторг одновременно. Существо это было сразу прекрасным и гротескным – будто эльф, попавший в паучью сеть. Оно неярко светилось. Охотник узнал похожую на мед жидкость, сочившуюся из кожи. Она покрывала грудную клетку и ноги, стекала со ступней и собиралась лужицей на полу. Такое же вещество покрывало кожу Эванджелины, до которой он недавно дотрагивался. Верлен попытался представить, как отреагировала бы ангелица на подобные узы. Стала бы она сопротивляться, если б в ее запястья врезались веревки? Закуталась бы в свои крылья, как в шаль, если б ее стали допрашивать? Лука, должно быть, избил несчастное создание – иначе объяснить его состояние невозможно – и оставил за собой право обратиться к другим, более жестким методам. Верлена окатила волна дурноты, ему вдруг захотелось выйти из комнаты и полной грудью вдохнуть свежий воздух.

Анджела Валко заговорила:

– Тем, кто станет возражать против наших методов получения информации, я скажу следующее: мы не имеем более возможности подчиняться моральному кодексу, созданному две тысячи лет назад нашими отцами-основателями. Кодекс требовал, чтобы мы действовали исключительно цивилизованными методами. Мы соблюдали достоинство и проявляли сдержанность в нашей борьбе. А в результате враги лишь сделались еще более злобными. Они причиняют нам вред все более изощренными способами. Мы должны в свой черед изменять методы обороны. Ангелологи, работавшие со мной в академии или здесь в этой лаборатории, знают, что я не реакционер. Моя деятельность представляла собой упорное накопление фактов посредством наблюдений и экспериментов. Являясь ученым, я прежде всего хочу мира, возможности продолжать собственные исследования. Уверенность в том, что нефилимов можно изгнать только упорным трудом в течение сменяющих друг друга поколений, не оставила меня. Однако очевидно, что область влияния небесных существ расширилась, и мы обязаны отреагировать на это. Ангельское население планеты каждый год умножается по экспоненте. Победа тварей над людьми уже близка, и нам едва ли не остается только наблюдать за их превосходством. Мы слишком долго и жестоко сражались, чтобы проиграть собственную войну с нефилимами. Я не позволю, чтобы они победили. Именно для этого я записываю сейчас видео. Данная запись – не извинение за то, что мы с Лукой намереваемся проделать, но попытка продемонстрировать движущие нами мотивы, а в случае нашей смерти, каковую мы с Лукой считаем весьма вероятной, помочь другим ангелологам понять тайные общества, организуемые нефилимами.

В кадре появился еще один мужчина, и Верлен с удивлением узнал в нем молодого Владимира Иванова. Они встречались в Нью-Йорке лет через двадцать после того, как была отснята эта пленка. В 1999 году Владимир показался ему полностью измотанным жизнью; на пленке 1984 года он был человеком, кипевшим страстью к своей работе. Возле Владимира находилась незнакомая Верлену женщина. Поверх коричневого платья на ней был белый лабораторный халат. Она стояла неподвижно, и Верлен сперва даже не обратил на нее внимания.

– Это Надя, – шепнул Бруно. – Жена Владимира, лаборантка, помогавшая Анджеле в работе. После убийства Анджелы она оставила академию, а когда Владимир перебрался в Нью-Йорк, не поехала с ним.

Верлен вновь повернулся к экрану. Иванов снимал ангела с крюка. Делать это было неудобно – монстр оказался по меньшей мере на два фута выше любого из находившихся в комнате людей. Он сопротивлялся, шипел, его тело дергалось и извивалось, когда Владимир привязывал его к креслу, стараясь потуже затянуть веревки. Крылья создания, вялые, словно у летучей мыши, бессильно повисли за подлокотниками. Вдруг в отчаянии ангел расправил их и, могучим движением ударив Анджелу в лицо, отбросил ее к стене. Желание Верлена защитить женщину стало еще сильнее после реакции Луки: изображение вздрогнуло и изменилось, когда тот положил камеру на стол. Схватив ангела, он заставил его сложить крылья и, придержав, помог Владимиру связывать их.

– Давайте кончать с делом, – сурово предложила Анджела. На левой стороне ее лица появилась царапина. Подвинув кресло к связанному ангелу, она положила блокнот на колени и постучала ручкой по листу бумаги. Под ровный ритм металлического скрипа пружины исследовательница проговорила: – Допрос самца нефилима, тысяча девятьсот восемьдесят четвертый год, Монпарнас, Париж.

Анджела посмотрела на Луку, словно проверяя, продолжает ли он снимать, a затем снова повернулась к ангелу.

– Существо было поймано на улице Риволи примерно в полвторого ночи; ему была произведена инъекция кетамина по дороге к нашему помещению на Монпарнасе. Предварительное наблюдение указывает на то, что созданию от двух до трех сотен лет и оно обладает всеми характеристиками нефилима. Первоначальные попытки разговорить ангела окончились безрезультатно. Он не идет на контакт.

Анджела посмотрела на монстра, и Лука направил на пленника камеру. Тот глядел сузившимися глазами. Лицо твари раскраснелось от гнева, a дыхание – благодаря стягивавшим грудь веревкам или ярости – сделалось надсадным и отрывистым. Под кожей змеились вены, грозя лопнуть от перенапряжения.

Скользнув по нему холодным, лишенным всякого интереса взглядом, Анджела проговорила:

– Значит, начинаем. Ты готов?

Ноздри существа гневно расширились, показывая боевой настрой, подобающий рангу и происхождению нефилима. Верлену была знакома эта ярость падшего ангела. И хотя мужчина много лет не перечитывал Мильтона, он не мог не вспомнить о Люцифере – ярчайшей звезде небесной, ниспавшей в недра земные, погубленной красотой и гордыней.

– Говори, тварь, – произнес Владимир, становясь позади пленника и затягивая путы.

Закрыв глаза, создание легким, певучим, характерным для ангелов голосом произнесло:

– Если б слова могли охранять, то голос мой выступил бы на мою защиту.

– Загадки никуда нас не приведут, – сказал Владимир.

– Тогда и я помолчу какое-то время, – ответила тварь.

Глянув на ангела, Владимир коротким движением ударил его по лицу. Струйка голубой крови выступила на губах, потекла по подбородку, спустилась на грудь. Ангел улыбнулся. Злая, дьявольская улыбка, полная высокомерия.

– Вы и в самом деле считаете боль эффективным средством? Я прошел через такие муки, какие вы даже вообразить не сможете.

Женщина встала, положила блокнот и ручку на кресло, скрестила руки на груди и обратилась к Луке:

– Думаю, он станет более сговорчивым, если я сама буду говорить с ним.

Изображение резко вздрогнуло, и в кадре появился Лука – оставив камеру на столе, так чтобы были видны Анджела и ангел.

– Я не могу оставить тебя с глазу на глаз с этой тварью.

Женщина мягко прикоснулась к его руке.

– Нефилим надежно связан. Мне известно, что он располагает полезной нам информацией, надо только разговорить его.

Анджела снова посмотрела на ангела. Тот уже закрыл глаза, явно ожидая окончания допроса. На лице ее появилось решительное выражение, и Верлен понял, что Анджела примеряет себя к ангелу, думает, по силам ли ей поставленная задача, дает себе обет добиться победы. Знакомое чувство. Именно оно заставляло его продолжать охоту.

– Выйди, Лука, – проговорила она, открывая дверь. – Я позову тебя, если возникнет какая-нибудь проблема.

Фильм на мгновение прервался, а потом продолжился под мерцанье и тарахтенье проектора. Яркую лампу над головой потушили, в уголке стола зажегся настольный светильник, бросавший на ангела голубую тень. Анджела Валко сидела в металлическом кресле напротив ангела. Они остались в одиночестве.

– Прошу вас назвать свое имя, – проговорила исследовательница.

– Персиваль Григори-третий, – ответило крылатое существо. – Сын Снейи и Персиваля Григори-второго.

Верлен внимательнее посмотрел на создание, пытаясь понять, каким образом этот цветущий молодец мог превратиться в того, с кем он встречался в Нью-Йорке. Знакомый ему Персиваль Григори представлял собой больного калеку с бледной кожей и водянистыми мутно-голубыми глазами. Запечатленный же на пленке ангел был прекрасен; кожа его лучилась здоровьем, золотые волосы блестели, на лице было выражение, полное превосходства и неприязни. Более того, между ним и ангелологом существовало потрясающее сходство. Всякий, кто увидел бы их рядом, сказал бы, что видит кровных родственников. Тем не менее Анджела никогда не знала подлинной сущности своего отца. Никто из них не мог заподозрить того, что откроется с течением времени. Там, в 1984 году, они еще ничего не знали.

– Персиваль, – проговорила Анджела более мягким тоном, как бы примеряя на себя новую роль – молодой женщины, стремящейся очаровать раздражительного компаньона. – Не хотите ли выпить?

– Благодарю, – ответил ангел. – Водки. Крепкой.

Женщина поднялась и зашла за ширму. Охотник услышал звон стекла. Она немедленно возвратилась с хрустальным бокалом в руке.

Персиваль перевел взгляд на свои связанные руки.

– Будьте любезны…

Пока Анджела после недолгих колебаний развязывала веревки, Верлен испытывал желание каким-нибудь образом впрыгнуть в кадр, остановить ее, отвести в сторону, предостеречь против пленника. Сердце его упало при мысли о том, что вот-вот должно было случиться. Анджела Валко могла попасть в ловушку.

Когда с запястий Персиваля упали веревки, исследовательница подала ему бокал с водкой и возвратилась на свое место.

– Теперь пора отвечать на мои вопросы.

Глотнув, существо проговорило:

– Возможно. Но для начала у меня есть собственный вопрос: как вышло, что такая очаровательная молодая женщина проводит столько времени в этом лабораторном застенке? Едва ли подобное времяпровождение способно доставить большое удовольствие.

– Работа приносит мне удовольствия особого рода, – произнесла Анджела. – Одним из которых является поимка и изучение подобных вам тварей. Вы предоставили бы превосходный демонстрационный образчик для моих студентов.

Персиваль улыбнулся, на лице его появилось жестокое выражение.

– К великому счастью, я не столь брутален, как мой дед. Он убил бы вас в первые пять минут после встречи: разорвал бы на части и оставил истекать кровью. Мне и в голову не пришло бы убивать вас столь грязным образом.

– Это обнадеживает, – проговорила Анджела, запуская руку в складки своего белого лабораторного халата. Достав из кармана пистолет, она наставила его на Персиваля. – Потому что сама я не страдаю подобными комплексами.

Допив водку, ангел повертел бокал в руках, как бы раздумывая над тем, что теперь делать, a потом резким движением швырнул его в женщину. Бокал разлетелся вдребезги, осколки его со звоном упали на пол.

– Развяжите меня, – приказал он.

Откинувшись на спинку кресла, Анджела улыбнулась.

– Ну-ну, я не могу вас отпустить, тем более после того, как вы начали говорить.

Неторопливым движением, как бы взвешивая на руке, она подняла пистолет, и выстрелила. Пуля пролетела мимо, однако Персиваль вскрикнул от неожиданности и гнева.

– Есть причина, по которой я привела вас сюда. И не позволю вам уйти отсюда, пока не получу ответы на свои вопросы.

– О чем?

– О Мерлине Годвине.

– Не имею представления, кто это.

– У меня есть доказательства того, что он связан с вами, – ответила Анджела. – Вам всего лишь следует ознакомить меня с деталями.

– Вы ошибаетесь, если думаете, что представляете для нас какую-то опасность. Ваша работа, наоборот, оказала нам колоссальную помощь.

– Что вы получили от Годвина? – жестко спросила Анджела. – Я хочу знать все: эксперименты, темы, предназначение. В особенности меня интересует, каким образом Мерлин Годвин получил доступ к моей работе.

Персиваль глубоко вздохнул, как бы раздумывая над тем, что ответить.

– Проект находится всего лишь на начальной стадии.

Хотя женщина сохраняла спокойствие, Верлен мог видеть, что ангел ошеломил ее, что она вообще не ожидала его капитуляции. Он проявил желание сотрудничать. Получив желаемое, она вышла из равновесия.

– Технически мы продвигаемся вперед с большой скоростью. – Сам цвет лица монстра переменился, белая кожа еще более побледнела, он принял отстраненный вид, словно вступил в давнишний спор с самим собой.

– За последние несколько месяцев Мерлин Годвин не раз пересекал «железный занавес», – проговорила Анджела. – Его поездки каким-либо образом связаны с вашим проектом?

– Не мне принадлежала идея строить в Старом Свете, однако нам, конечно, не следует забывать про Хранителей.

Оживление в голосе его угасало, и вот он уже говорил с интонацией послушного ребенка, покоряющегося требованиям сурового наставника.

– Вы разрабатываете валкин?

– Громко сказано, – проговорил Персиваль. – Количества ничтожны, условия неблагоприятны. Но нам нужен материал. Таков единственный способ.

– Способ чего?

– Достижения совершенства, – ровным голосом произнес пленник, блеснув голубыми глазами.

– Совершенство – всего лишь идея, – проговорила Анджела. – А не нечто реальное.

– Точнее сказать – чистоты. Мы возвращаем себе ту чистоту, какую утратили четыре тысячи лет назад. Мы вернем себе то, что было погублено Потопом, – чистоту нашей крови, утраченную поколениями соединения с людьми, – и воссоздадим исходную расу нефилимов.

– То есть хотите воссоздать рай? – удивилась дама.

Персиваль улыбнулся и качнул головой.

– Эдем с его садом был создан для людей. Ангелополис же предназначен для ангелов, чистых созданий, подобных которым не видели на земле со дней Творения.

– Но это невозможно, – возразила Анджела. – Нефилимы никогда не были чистыми. Вы рождены от ангелов и женщин. Вы – полукровки от самого рождения.

Существо ответило:

– Посмотри на меня внимательно – на прозрачную кожу, на крылья – и поверь мне. Наш род принадлежит к числу исключительно чистокровных нефилимов. Если есть я, значит, и остальные, подобные мне, существуют. Но наше будущее все более туманно.

Поднявшись с места, Анджела принялась расхаживать по комнате, время от времени касаясь ангела своей тенью.

– Вы строите альтернативный мир, предназначенный только для нефилимов.

– Точнее будет сказать, что пока мы всего лишь делаем первые шаги в этом направлении. Располагая валкином, мы вырастим новый мир, идущий на смену тому, который вы называете человеческой цивилизацией.

Пока Анджела Валко обдумывала эти слова, Верлен попытался представить себе вполне очевидные вопросы, возникавшие в ее мозгу. Зачем нефилимам делать это именно сейчас– после тысячелетий сосуществования с людьми? Какими мотивами они руководствуются? Каким образом ангелы собираются устроить столь радикальные перемены? И как поступят с людьми?

– Это не первая попытка, – произнес пленник, как бы прочитав мысли женщины. – Мы много лет искали способ добиться своего. Двадцатый век добавил много недостающих частей к этой головоломке: война позволила опробовать свои формулы на людях; наука разрешила заглянуть в механизмы творения; техника предоставила возможность собрать и проанализировать данные… – Персиваль сложил руки на коленях. – И мы обнаружили союзника.

– Доктора Мерлина Годвина, – заметила Анджела, – ангелолога, согласившегося шпионить и красть в ваших интересах.

– Мы нашли человека, понимающего дилемму нашей расы, – возразил монстр.

– Деградацию, – заметила Анджела. – Рождаемость среди нефилимов упала, иммунитет к заболеваниям людей ослабел, уменьшился размах крыльев, как и ожидаемая продолжительность жизни. Явление это известно мне во всех подробностях. Возможными его причинами я занималась последние несколько лет.

Персиваль заметил:

– Ваша теория генетики ангелов оказала нам чрезвычайную помощь. Более того, доктор Валко, именно ваши работы позволили нам приступить к обновлению нашей расы.

– Моя работа не имеет никакого отношения к генной инженерии.

Собеседник вновь улыбнулся, продемонстрировав ту же пугающую гримасу, подмеченную ранее Верленом, свидетельствующую о том, что он уже не чувствует себя, как пленник на допросе, а начинает контролировать ситуацию.

– Я отлично ознакомлен с вашими теориями, доктор Валко. Вы посвятили свою карьеру расшифровке ДНК нефилимов. Вы размышляли о роли валкина в возникновении ангельских протеинов. Исследовали тайны гибридов между людьми и ангелами. Более того, сумели найти и поймать меня, а это уже немало. Ваша работа открыла коды, секреты, в ней есть ответы на любые ваши вопросы. И тем не менее вы не сделали должных выводов.

Раздражение Анджелы выдавало только легкое движение губ.

– Возможно, наши открытия еще удивят вас, – проговорила женщина.

Легчайшая тень неуверенности пробежала по ее лицу. Она поднялась, подошла к шкафу и достала продолговатый предмет.

– Полагаю, эта вещь вам знакома…

Охотник мгновенно узнал покрытое драгоценными камнями и цветной эмалью яйцо. Будучи похожим на то, какое находилось в его кармане, оно полностью отличалось рисунком и снаружи было усыпано сверкающими голубыми сапфирами.

– А это еще одно из пропавших яиц, – опытным взглядом определила Вера.

Следуя взглядом за движениями Анджелы, Верлен почувствовал странное оцепенение, как бывало всегда, когда он брал след, способный вести его вперед.

Дама села, поворачивая пальцами яйцо, рассыпавшее сапфировые искры. К великому удивлению ангелолога, даже Персиваль завороженно наблюдал за ее движениями.

– Я как раз подумала, что вы узнаете его, – проговорила Анджела, раскрывая артефакт.

Внутри оказалась золотая курица с граненными в виде розеток алмазами вместо глаз. Она нажала на клюв, и птица разделилась на две половинки, открывая ряд стеклянных фиалов.

Выражение на лице Персиваля Григори из удивления перешло в смятение, потом в ярость, но голос остался спокойным.

– Как оно попало к вам в руки?

Исследовательница победоносно улыбнулась.

– Вы следили за нами, но и мы наблюдали за вами. Нам известно, что Годвин брал образцы крови.

Приподнимая флаконы один за другим, Анджела прочла ярлыки:

– Алексей, Люсьен, Эванджелина.

Если б не нотка боли, прозвучавшая в голосе женщины, когда она произносила имя собственной дочери, Верлен мог бы усомниться в услышанном. Если Эванджелина была известна нефилимам с самого детства, что могут они учинить над нею теперь, когда она находится в их руках?

Поставив бутылочки обратно в яйцо, Анджела закрыла его.

– Зачем именно вам нужны эти образцы?

– Если вы действительно хотите понять, присоединяйтесь к нам, – заметил Персиваль. – Вашей работе самое место в Ангелополисе.

– Нет, – проговорила женщина, доставая из кармана другой шприц. – Я придерживаюсь иных представлений о собственном очищении.

Пленник посмотрел на блеснувшую в ее руке иглу, и глаза его сузились.

– Что это?

– Содержащая вирус суспензия. Поражает крылатых существ – птицы и нефилимы проявляют к нему особую чувствительность. Я создала его в собственной лаборатории посредством мутации известных штаммов вирусов. Он похож на грипп. У человека от него заболит голова и поднимется температура. Но если заразить им популяцию нефилимов, начнется массовое вымирание, какого не было со времен Потопа.

Женщина поместила шприц к свету, высветив зеленую жидкость, и легонько покружила им в воздухе, словно вино в бокале.

– Можно назвать его биологическим оружием. Но я вижу в нем средство выровнять баланс сил.

В глазах Анджелы блеснул злой огонек, и Верлен подумал, что она сумела переломить ход допроса в свою сторону. Персиваль Григори вновь находился в ее власти.

Помедлив, исследовательница со шприцем в руке шагнула к ангелу. С растущим чувством тревоги Верлен осознал, что ему не стоило смотреть кассету, не следовало становиться свидетелем последней встречи Анджелы Валко с собственным отцом. За прошедшие после съемки десятилетия вирус, находившийся в ее шприце, поразил 60 процентов нефилимов, с безжалостной эффективностью убивая их и калеча. Разразившаяся эпидемия оказалась настолько сильной, что в обществе многие даже шутили: хворь была ниспослана с небес, чтобы помочь им в работе.

Однако мужчине была известна жуткая, еще неведомая самой Анджеле истина: ее персональный поединок будет проигран. Ангел расскажет ей собственные секреты, но будут последствия. Буквально через несколько дней после съемки этого фильма женщина расстанется с жизнью.

Третий круг

Обжорство

Ангелополис, Челябинск, Россия

Доктор Мерлин Годвин отметил тяжелое дыхание Эванджелины, вялое шевеление ее век, выражение отчаяния, всякий раз появлявшееся на лице в те короткие мгновения, когда к ней возвращалось сознание. Бедняжка казалась ему высушенной на солнце стрекозой. В последний раз он видел ее маленькой девочкой, смотревшей на него с любопытством. Он потратил двадцать пять лет на ее поиски. Теперь его мечта сбылась.

– Ну-ну, давай-ка попьем, – проговорил он, когда она снова открыла глаза.

Годвин с улыбкой полил водой ее губы, дав струйке просочиться на подбородок. Наркотики действовали вполне эффективно. Даже если сейчас развязать путы, у нее не хватит сил повернуть голову.

– Ты не помнишь меня? – шепнул он, погладив пальцем ее руку.

Когда стало ясно, что Эванджелина не имеет ни малейшего представления о том, кем он является, Годвин добавил почти шепотом:

– Это было давно, но ты, надеюсь, помнишь, как приходила ко мне на прием с матерью.

По просьбе Анджелы Валко Годвин сам проделал все необходимые исследования, оговорив только, что станет принимать Эванджелину, когда в лаборатории, кроме них, никого не будет. Посему они часто встречались рано утром или поздно вечером, когда сотрудники расходились из здания. Годвин сам обследовал Эванджелину, измерял пульс, прослушивал дыхание. Когда пришло время брать кровь, мама придерживала дочь, трепетавшую при виде погружавшейся в вену иголки. Он не мог не растрогаться при виде Анджелы Валко, которая была известна своим хладнокровием в самых тревожных ситуациях. И вот она придерживала свою дочь, успокаивала трепещущую девочку, когда из вены в шприц хлынула алая кровь. Клиническая природа всей процедуры успокоила мать, но не малышку. Годвин видел, что она во власти страха, присущего не маленькой девочке, но попавшему в клетку дикому зверьку.

Во время каждого обследования Анджела сосредоточенно наблюдала за процедурой, и ученый не мог сказать, обеспокоена она или ей просто любопытно… Или же хочет обнаружить в крови нечто интересное. Однако лабораторные результаты ничего необычного в себе не несли. И все же Годвин сохранял образчик от каждого исследования, снабжая их ярлычками и помещая в свой медицинский ящик.

– Твоя мать сама настаивала на осмотрах, – шепнул он, промакивая каплю воды, оставшуюся на подбородке Эванджелины. – И хотя она проявляла вполне разумную заботу о твоем благополучии, трудно понять мотивы, побуждающие женщину подвергать свое дитя столь подробному изучению. Впрочем, конечно, она могла быть и не совсем человеком…

Пленница попыталась заговорить, несмотря на действие одурманивавших препаратов. И хотя голос ее был едва слышен и она не была способна сфокусировать взгляд, Годвин понял произнесенные ею слова.

– Моя мать была человеком.

– Да, однако нефилимистическая тенденция может проявиться в организме людей, подобно раку, – проговорил он, подходя к столу с медицинскими инструментами.

Ряд скальпелей разной остроты словно бы дожидался каждый своего часа. Выбрав один – не самый острый, но и не самый тупой, – Годвин возвратился к Эванджелине.

– Вы обе, ты и твоя мать, кажетесь людьми, но ангельские качества – как бы это сказать? – могли процвести в вас черным и ядовитым цветком. Никто не знает, почему так случается, и случаи трансформации рожденного человеком существа достаточно редки, но подобное в прошлом случалось.

– А если перемена произошла? – спросила женщина.

– Я был бы рад увидеть, как это происходит, – проговорил Годвин, крутя пальцами скальпель.

Некогда он был самым способным студентом Анджелы, первым в своем возрасте удостоенным собственной лаборатории и единственным личным поверенным. Чего она не учла, что он не позволил ей заметить, – это степень своего честолюбия.

– К несчастью, никто из вас не обнаруживал признаков нечеловеческой физиологии. Твоя кровь, например, оставалась красной, и ты была рождена с пупком. Но если бы ты изменилась и ангелологи заметили бы это, с тобой поступили бы обычным в таких случаях образом.

– То есть?

– Тебя отдали бы на исследование.

– Вы хотите сказать, что нас просто убили бы.

– Ты не совсем понимаешь свою мать, – непринужденным тоном проговорил Годвин. – В первую очередь, она была ученым. Анджела аплодировала бы любому эмпирическому анализу любого ангельского создания. Она позволила, чтобы тебя подвергли изучению. Более того, настаивала на нем. И смею сказать, что была готова пройти много дальше.

– A если бы я оказалась одной из них? – спросила Эванджелина. – Пожертвовала бы она мной?

Годвину хотелось улыбнуться. Но вместо этого он прикусил губу и сконцентрировал внимание на холодном металле скальпеля.

– То, чего она захотела бы в таком случае, не столь важно. Если б члены сообщества обнаружили признаки твоего генетического родства с нефилимами, тебя изъяли бы из-под материнской опеки.

Пленница попыталась натянуть кожаные путы.

– Моя мать была бы против.

– В то время никто не имел представления о том, что отцом ее был один из Григори. Происхождение женщины было скрыто – от нее самой и агентов. Твоя бабка Габриэлла понимала, что если станет известно о том, что Анджела является ангелом, им обеим грозят серьезные последствия. Опасность состояла вовсе не в том, кем она была, но в том, кем могла стать. Или, скорее, – проговорил Годвин, посмотрев в глаза ангелицы, – опасность заключалась в ее генетическом потенциале – в том, что может создать ее тело.

– Этой опасностью являюсь я сама.

– Не сказал бы, что ты представляешь собой особую угрозу, – проговорил мужчина, прикасаясь скальпелем к шее Эванджелины и нажимая на него.

Острие прокололо белую кожу, на которой постепенно образовалась круглая капелька голубой крови. Она скатилась на ключицу и растеклась лужицей. Ученый взял со стола стеклянный флакон, поднес его к свету – и ощутил полный триумф.

Эрмитажный мостик, Зимняя канавка, Санкт-Петербург

К тому времени, когда вместе с Верой и Бруно он вышел на Дворцовую набережную, протянувшуюся над маслянисто блестящей водой, в голове Верлена воцарился полный хаос. По обе стороны каменной набережной поднимались величественные здания, построенные в витиеватом итальянском стиле, и на какое-то мгновение ангелологу показалось, что он попал в кино, повествующее о временах Ренессанса, и из теней вот-вот появится старая знать в бархатных плащах. Он ощущал контраст между прекрасными окрестностями и запечатлевшимися в памяти образами Анджелы, Персиваля и шприца с опасным веществом – и оттого терял ориентацию в пространстве.

Уголком глаза Верлен увидел, как Вера указала сперва на одно из зданий, потом на другое.

– Старый Эрмитаж и Эрмитажный театр.

Он шагнул вперед, вспоминая фильм. Из всего увиденного наибольшее впечатление на него произвел облик Персиваля Григори. Золотые крылья, длинное тело, поблескивавшее янтарем, грубые веревки, стянувшие запястья и лодыжки… Персиваль был возвышенным созданием, и Верлен не столько страшился, сколько восхищался им. Конечно, ему случалось видеть подобных ангелов и прежде. Многих он даже допрашивал – в той же манере, что и Анджела. Но теперь в его душе что-то переменилось. Теперь, когда он видел Эванджелину так близко, когда прикасался к крыльям и ощущал холодок тела, Верлен просто не мог воспринимать нефилимов лишь как врагов, как жутких паразитов, присосавшихся к телу человечества, бесов, которых необходимо уничтожить. Он ощущал странное отвращение к целям и задачам Общества, но оно могло помочь найти Эванджелину.

Верлен повернулся к Вере. Женщина поравнялась с ним и шла рядом, опустив руки в карманы куртки.

– Об этом Ангелополисе нет абсолютно никаких упоминаний, – проговорила она, как бы продолжая давно уже начатый разговор. – Ни один ангелолог не видел подобного места, ни одна исследовательская экспедиция не обнаружила его координаты.

– Потому что, пребывая в здравом уме, никто не мог заподозрить, что нефилимам хватит здравого смысла соорудить такой город, – сказал шагавший позади Бруно.

Верлен оглянулся.

– И все же, – произнес он, ощущая раздражение от безапелляционности слов товарища, – Персиваль Григори говорил о нем так, будто Ангелополис существует.

Охотник с трудом удержался от того, чтобы сказать то, что думал: если существует Ангелополис и к постройке его имеют отношение Григори, можно не сомневаться в том, где надо искать Эванджелину.

– Пленку отсняли почти три десятилетия назад, – проговорил Бруно. – Если они действительно соорудили этот город, мы уже знали бы.

– Григори мог солгать, – предположила Вера. – Ангелополис представляет собой утопию для ангельских существ, нечто такое, о чем рассказывают в школе, однако во что никто не верит. Возможно, нефилимы и хотели построить его, но вряд ли смогли бы. Думаю, это лишь концепция, идея, популярная среди ангелов со времени великого побоища при Потопе.

– Такое объяснение кажется мне более вероятным, – заметил Бруно. – Россказни о мифическом населенном ангелами раю подобны стране Нетинебудет Питера Пэна.

– Фильм указывает на то, что нефилимы – во всяком случае, Персиваль Григори – трудились над его возведением, – проговорил Верлен. – Он упоминал про валкин. У них имелся образец крови Эванджелины. С моей точки зрения, очевидно, что в восемьдесят четвертом году они разыскивали ее по той же причине, что и теперь.

Разом остановившись на месте, исследовательница повернулась к ангелологу.

– Эванджелину Каччаторе в последний раз видели в тысяча девятьсот девяносто девятом году.

Верлен посмотрел на воду Зимней канавки, остановив взгляд на большой дамбе.

Бруно ответил:

– Вчера вечером в Париже ее похитил ангел-имим. Перед этим она удостоила Верлена чести поговорить с ней. Яйцо с херувимом и колесницей находилось в ее распоряжении – она передала его нам.

– И поэтому вы явились ко мне, – прокомментировала Вера.

– А кто еще поможет нам разобраться в ситуации? – нетерпеливо проговорил мужчина. – Все это не просто совпадение. Нефилимы разыскивали Эванджелину не без причины. Анджела, яйцо, кинопленка, сказка про Ангелополис – все сложилось вместе далеко не случайно.

– Конечно, – согласился Бруно. – Однако о назначении Ангелополиса, цели его сооружения, точном месте нахождения Персиваль Григори ничего не сказал.

– В самом деле, – согласилась Вера. – Нужно узнать, что было сказано после того, как кончилась пленка.

– Но они мертвы, – пробормотал Верлен. – Владимир, Анджела, Лука… даже Персиваль Григори.

– Не все участники допроса оставили наш мир, – проговорил зашедший вперед Бруно.

Он озирался в поисках такси.

Со стороны канала задувал резкий ветер, и Верлен потуже запахнул куртку. Группа ангелов-мара застыла под каменной аркой, желтое свечение их тел отражалось в граните фасада. Мара редко выходят на свежий воздух. Их ввалившиеся глаза свидетельствуют о сотнях проведенных в тенях лет. Крылья усыпаны зелеными и оранжевыми пятнами с синим отливом, они такие же радужные, как перья павлина в синем свете зари. Неприятно было видеть этих созданий стоящими под очаровательной аркой моста как некое досадное недоразумение. Если бы сейчас было обыкновенное утро и они находились в Париже, Бруно настоял бы на том, чтобы арестовать всех тварей до одного.

После растянувшегося на вечность ожидания к бордюру подкатил видавший виды «универсал» и резко остановился. Бруно дал шоферу адрес, и они сели. Когда машина отъехала, Верлен заметил увязавшийся за ними гладкий черный автомобиль. Он следовал, держась на постоянном удалении от такси.

– За нами слежка? – спросила Вера.

Бруно кивнул.

– Сейчас разберемся.

Охотник, прислонившись к дверце, принялся наблюдать, ожидая, что заметит какой-либо знак, свидетельствующий о преднамеренном преследовании. Вера с улыбкой прикоснулась к его руке. Жест получился двусмысленным, однако он не сомневался, что дама и хотела этого.

Такси миновало театральный институт на Моховой, пересекло улицу Пестеля и выехало на узкую, обсаженную деревьями аллею. Окна баров и кафе уже были освещены, но магазины еще оставались закрытыми: стеклянные окна прикрывали металлические шторы.

– Высадите нас здесь, – распорядился Бруно, указав водителю остановиться около людного бара.

Они вышли из машины и прошли несколько кварталов, причем все это время Бруно то и дело оглядывался через плечо, и наконец остановились возле магазинчика с облупленным штукатурным фасадом. Вывеска над дверью гласила: «La Vieille Russie»[13].

Бруно взял железный молоток и ударил в металлическую пластину. Изнутри дома раздался звук шагов. В середине двери открылся глазок, и кто-то выглянул. Дверь отворилась, и показалась та самая женщина из фильма – жена Владимира, помогавшая Анджеле Валко. Поседевшая и согбенная Надя была в черном бархатном платье с рубиновой брошью у выреза. Верлен посмотрел на часы – всего семь утра.

– Не рано ли собрались в оперу, мадам? – произнес с легким поклоном босс.

– Бруно, – проговорила она, перебрасывая через плечо копну поседевших волос.

Он, нагнувшись, расцеловал ее в обе щеки.

– Ты знала о нашем приезде.

– Парижские ангелологи теперь не столь подозрительны, как прежде, – проговорила она, жестом приглашая их в сумрачный коридор. – Однако у меня еще есть друзья в российском отделении нашего Общества; они позвонили, узнав о вашем пребывании в исследовательском центре. Входите же. Но будьте осторожны. Возможно, не только я узнала о вашем прибытии в Санкт-Петербург…

Интерьер дома носил явно французские черты. Пройдя по коридору, они попали в гостиную, стены которой были отделаны темным деревом и красным бархатом и украшены цветастыми обоями времен Второй империи. С потолка свисала большая люстра, хрустальные подвески мерцали в первом утреннем свете. Надя провела гостей в комнату поменьше, плотно увешанную иконами. Изображения разной величины и формы были повешены так тесно, что края рам соприкасались и стены становились похожими на блестящий золоченый панцирь.

Заметив, что Верлен разглядывает иконы, хозяйка произнесла:

– Мой отец любил образа и открыл заднюю комнату своей антикварной лавки в Париже русским художникам, нуждавшимся в помощи и поддержке. В обмен на краски и кисти он принимал их работы. В то время подобный обмен можно было считать более или менее справедливым. Для меня они обладают не только исторической ценностью. Эти изображения стали воспоминанием о прошедшей эпохе. Рассматривая их, я вспоминаю наше изгнание, долгие ланчи в саду моих родителей с компанией их друзей, негромкий русский говор, красивый, но иногда не совсем благозвучный. Иконы стали музеем дней моей молодости.

Очнувшись от оцепенения, вызванного воспоминаниями, Надя повела гостей дальше анфиладой узких комнат, полных птичьих клеток и мраморных бюстов. Возле стены находился шкаф с коллекцией бабочек, там было много ярких, приколотых к стенке экспонатов. Медная пластинка свидетельствовала о принадлежности собрания великому князю Дмитрию Романову. Когда Верлен подошел ближе, чтобы рассмотреть ряды бархатных крыльев, то его пронзило внезапное чувство узнавания. Он вдруг осознал, что коллекция на самом деле составлена из перьев небесных созданий. Он заметил ярко-желтые перья ангелов Авесты, прекрасных, но ядовитых существ, крылья которых истекали отравой; радужно-зеленые крылья фарзуфов, денди ангельского мира, чьи перья под определенным углом отливали синевой и пурпуром, словно чешуи аквариумных рыбок; лавандово-оранжевые крылья андров, ангелов-мусорщиков; жемчужно-белые крылья фаскейнов, ангелов-обаятелей, голоса которых приводили в мечтательную рассеянность; ровные зеленые крылья ангелов-мара, паразитов, поселявшихся в человеческих душах, питающихся живым теплом. Собственно и сам Верлен, будучи опытным охотником, вполне мог бы создать линнеевский каталог подобных образчиков – однако хранить их ему не хватало духа. Мысль об убийстве и научной классификации этих существ и привлекала, и отталкивала его.

– Великий князь Дмитрий Романов был особенным человеком, – проговорила Надя, заметив искорку интереса в глазах ангелолога. – С помощью русского химика он создал консервирующее средство, способное окутать перо ангела и сохранить его… С тем же успехом можно пытаться сохранить очертания запаха или чего-то увиденного. Дмитрий подарил эти перья моим родителям, познакомившимся с ним во время изгнания. Кстати, в то же самое время князь помогал Коко Шанель в создании ее знаменитых духов. Нельзя считать совпадением то, что дама оказалась замешанной в интриги во время немецкой оккупации. Ее связи с нефилимами восходили ко временам русской революции.

Верлен не знал, как отнестись к этой информации. О нефилистической примеси в крови императорской семьи было известно – Общество восприняло падение дома Романовых как великую победу, – однако он не представлял, в какой степени такое свойство могло проявиться среди их потомков. «Если Дмитрий Романов действительно был нефилимом, какого дьявола он собирал перья своих собратий-ангелов? И что представляли собой родители Нади, раз сумели подружиться с ним? И насколько его связь с Шанель и нацистами гармонирует с фамильной историей?» Ему хотелось бы порасспросить хозяйку подробнее, однако взгляд Бруно дал понять, что данную тему лучше отставить, и посему он молча последовал за Надей в дальний конец комнаты.

Женщина отперла деревянную дверь и впустила гостей в более просторное помещение. Верлен не сразу сообразил, где оказался, но скоро понял, что они вошли через заднюю дверь антикварного магазина. Громадная бронзовая касса стояла на крышке полированного дубового стола, ее блестящие кнопки отражались в витрине выходившего на улицу окна. Атмосферу в комнате пропитывал густой запах табака, словно бы за десятилетия беспрерывного курения на стенах отложился табачный осадок. Верлен шел по помещению, набитому до предела всякими редкостями: барометр, головной убор из слюды, барочные, обитые шелком кресла. На одной из стен висели зеркала. Еще там были фарфоровые статуэтки, живописные изображения русских солдат, гравюра с портретом Петра Великого и пара золотых эполет. Верлен отметил иронию ситуации: родившаяся во Франции русская женщина продает дореволюционные русские антики постсоветским россиянам в Санкт-Петербурге двадцать первого века. Нарисованные на стеклянном окне литеры в обратном порядке складывались в слова: La Vieille Russie, antiquare.

– Простите за беспорядок, – проговорила она. – После смерти родителей пришлось взять управление «La Vieille Russie» на себя. Теперь здесь находятся все товары моего антикварного магазина.

Вошла какая-то женщина, пошевелила гаснувшие в камине угольки, подложила дров. Помещение наполнили тепло и свет. Заметив лежанку, Верлен понял, что антикварная лавка была соединена с гостиницей. В буфете стояли баночки с чаем и горшки с медом. Разрозненные стулья, фортепьянные табуреты, стулья и сундуки занимали весь зал. Надя пригласила их сесть.

Толкнув его под руку, Вера кивнула в сторону стены и прошептала:

– Смотри, вот еще одно пропавшее яйцо.

Охотник посмотрел на картину в рамке, висевшую за спиной Нади. На ней кремовыми, коричневыми и золотыми тонами был изображен ребенок. Густой слой красок делал картину блестящей. Ребенку было пять-шесть лет, девочка была в белом кружевном платье. Глаза Верлена на мгновение задержались на больших голубых глазах, густых каштановых кудряшках, розовых ладошках, в которых – к его изумлению – находилось неяркое яйцо работы Фаберже.

– Девочка на портрете – это я, – заметила хозяйка. – Рисовал в Париже кто-то из друзей отца. Яйцо – любимое «Сиреневое» царицы Александры, его подарили даме в тысяча восемьсот девяносто седьмом году, в самое счастливое время ее брака.

Верлен перевел взгляд от старой женщины на портрет. Хотя в глазах угадывалось некоторое сходство, больше ничего общего между ними не было. Художник хотел изобразить детскую невинность, особо подчеркнув безделушку в руке ребенка. Яйцо он нарисовал быстрыми импрессионистскими мазками, и подробности рассмотреть было сложно. На внешней поверхности «Сиреневого яйца» изображены какие-то остававшиеся непонятными для Верлена портреты. Переведя взгляд от картины на Надю, он понял, что не может понять значимости того факта, что третье из восьми сокровищ оставалось затерянным почти целое столетие. Охотник почувствовал себя заблудившимся ребенком, в отчаянии, подобно сказочному Гансу, следующему по тропе, отмеченной блестящими камушками.

– Вам надо поесть, – заметила Надя. – А потом поговорим.

– Не знаю, есть ли у нас время на еду, – ответил Верлен.

– Помню, как самозабвенно работал Владимир, – медленно проговорила она. – Углубившись в дело, он мог по нескольку дней не возвращаться домой, обходясь почти совсем без еды. Возвращался ко мне обессилевшим… Ешьте, a потом расскажете, зачем оказались здесь.

Тут Верлен ощутил острый укол голода и вспомнил, что даже не помышлял о еде с момента встречи с Эванджелиной. «Но насколько более странно, – подумал он, – быть, подобно ангелице, существом, стоящим над физическими потребностями рода людского». Всего через несколько часов после встречи Верлен уже испытывал острую потребность оказаться с ней рядом. Он должен найти ее и понять. «Но где теперь искать эту девушку? Куда унесла ее Эно?» Эванджелина предстала в памяти Верлена, светлокожая и темноволосая – какой была тогда, на парижской крыше. С каждой мыслью о ней охотнику становилась все грустнее. Следовало взять себя в руки, если он действительно надеется найти ее.

Надя убрала пару томов энциклопедии с серой крышки стола и, открыв сундучок, извлекла стопку фарфоровых мисок и несколько серебряных ложек. Протерев полотенцем, она поставила их на стол. Разжигавшая огонь женщина вернулась через несколько минут с супницей, полной каши, и блюдом копченой лососины, налила воды в стоявший возле буфета самовар, включила его в сеть и вышла из комнаты.

Аромат пищи пробудил в Верлене волчий голод. Они ели, подкладывая из супницы до тех пор, пока та не опустела. Охотник ощутил, как согрелось тело, как вернулись силы и энергия. Надя достала из стенного шкафчика пыльную бутылку «Бордо», откупорила ее и наполнила бокалы жидкостью цвета давленой смородины. Верлен пригубил, пробуя вкус и терпкость кончиком языка.

Он видел, что хозяйка изучающе наблюдает за ними со стороны. Эта женщина понимала труд ангелологов, видела в действии самых лучших. Она решала, насколько может им верить.

Наконец Надя произнесла:

– Насколько я понимаю, вы работали вместе с Владимиром в его последней миссии.

– Мы с Бруно были с ним в Нью-Йорке, – ответил Верлен.

– А скажите, его похоронили? – произнесла она настолько тихим голосом, что ему пришлось сделать усилие, чтобы услышать. – Я пыталась получить информацию в академии, но там отказываются что-либо подтвердить.

– Кремировали, – произнес Бруно. – Пепел хранится в Нью-Йорке.

Погрузившись в раздумье, Надя закусила губу и спросила:

– Могу я попросить вас об одолжении? Поможете мне доставить его останки в Россию? Хотелось бы иметь их здесь.

Бруно кивнул. Верлен понял, что босс сожалеет о том, что произошло с мужем Нади.

Встав от стола, она вышла из комнаты и сразу же вернулась с грушевым тортом в руках, нарезала его на куски и разложила на золоченых десертных тарелках, пахнущих патокой и гвоздикой. Чай она разливала из самовара в чайные чашки в форме тюльпана.

– Надя, мы пришли по особой причине, – проговорил Бруно.

– Я так и думала. – Она выпрямилась в кресле.

Он передал ей завернутое в тряпку яйцо с херувимом и колесницей.

Нацепив на нос очки для чтения, Надя размотала упаковку и порывисто извлекла яйцо на свет божий. Лицо ее раскраснелось, глаза блеснули. Нетрудно было заметить, что она пытается скрыть восторг.

– Откуда оно у вас? – взволнованно спросила Надя.

– Ваша дочь отыскала его среди вещей Владимира, и так уж получилось, что оно попало к нам в руки, – проговорил Верлен, поглядев на Бруно, чтобы проверить, в какой степени можно делиться информацией.

– Вероятно, Анджела Валко отдала его Владимиру, – проговорил Бруно.

– Думаю, для того, чтобы он сохранил его для Эванджелины, – добавил Верлен.

– Они принесли яйцо в Эрмитаж, и я сумела установить, что это одно из исчезнувших.

– Теперь я понимаю, зачем вы здесь, – сказала Надя, взвешивая артефакт в руке.

– Узнаете его?

– Конечно. Много лет оно находилось в собственности моих родителей. Составляло пару яйцу, какое вы видели на портрете.

– Значит, вы осознаете его значимость? – спросил охотник.

Прекрасно понимая, что чудес не бывает, он все же надеялся на то, что Надя приведет их прямо к Эванджелине.

– Возможно, – негромко произнесла хозяйка. Поднявшись, она подошла к набитой пыльными книгами полке и достала переплетенный в кожу альбом. – Впрочем, яйцо само по себе не имеет значения. Оно – всего лишь сосуд, своего рода временная капсула, предназначенная для того, чтобы сберечь для потомков нечто важное.

Положив альбом на стол, Надя принялась аккуратно листать страницы так, чтобы их можно было легко рассмотреть. Страницы оказались полны засохших цветов, прикрепленных квадратиком чистой восковой бумаги. На некоторых страницах были три-четыре цветка одного вида, на других – всего один лепесток. Надя подвинула альбом к лампе, и цвета стали ярче. Гербарий был составлен с педантичной аккуратностью, словно положение каждого цветка тщательно продумывалось до того, как его опускали на место. Там были ирисы, ландыши со сложенными в кулачок бутонами и немного пестрых орхидей с изогнутыми лепестками. Имелись и такие цветы, которых Верлен не узнал, несмотря на помещенные под ними латинские надписи. Некоторые лепестки были нежными и прозрачными, как крылышки мотылька, бледные поверхности их казались припудренными пыльцой. Ему хотелось дотронуться до них, однако они выглядели настолько очаровательными и эфемерными, такими тонкими, что, возможно, могли рассыпаться в пыль от легкого прикосновения.

Но цветы были не единственным содержанием альбома. За ними просматривалось другое – более современное, менее живописное и более беспорядочное, чем первое. Заметки делались прямо на страницах между рядами спрессованной флоры, путаные косые строки лежали на страницах под странными углами. На полях были вписаны математические символы, небрежно набросаны химические символы и уравнения… Похоже было, что альбом просто оказался под рукой во время лабораторных экспериментов. Порядка в этих заметках не было – во всяком случае, такого, какой мог различить Верлен. Строчки чисел нередко перетекали с одной страницы на другую в полном пренебрежении к краям листа.

Надя листала книгу до тех пор, пока не наткнулась на пожелтевшую страницу, где по-французски были написаны несколько предложений.

– Прочтите, – сказала она, передавая альбом ангелологу.

И мы рассказали Ною обо всех лекарствах от их болезней вместе с осложнениями, о том, как он может лечить их земными травами. И Ной записал в книгу, как мы и наставляли его, все о всяком лекарстве. Так злые духи были лишены возможности вредить сыновьям Ноя.

Они молча обдумывали эти загадочные слова. Верлен ощущал, что мысли их вышли на новую тропу, как если б альбом представлял собой прогалину в терновом лесу, прореху в лесном пологе, позволяющую двигаться дальше.

Надя вдруг захлопнула книгу, подняв облачко пыли.

– Я родилась в семье простых людей, – проговорила она, с вызовом сузив глаза, как бы рассчитывая на возражения. – Но с нами стали происходить необычные вещи. Я оказалась в эпицентре великих сил. Владимир обыкновенно называл их силами истории, а я – попросту человеческой глупостью. Я сыграла скромную роль, и мои утраты – ничто в общем положении дел. Тем не менее я ощущаю огромную боль. Нефилимы лишили меня всего. Ненавижу их искренней ненавистью женщины, утратившей все, что любила.

Хозяйка допила чай и поставила чашку на стол.

– Рассказывайте, – проговорил Бруно, взяв даму за руку. Жест его был полон нежности и терпения.

– Моя судьба стала бы иной, если б не Анджела, сделавшая меня своей помощницей. Без Анджелы Валко я не познакомилась бы с Владимиром, человеком, чья любовь преобразила мою жизнь. Благодаря ему я узнала о том, сколь важный вклад внесли мои родители в дело ангелологии.

На память Верлену немедленно пришла принадлежавшая Дмитрию Романову коллекция ангельских перьев.

– Их принимали в семье Романовых?

– Перед революцией мои отец и мать служили при дворе последнего русского царя Николая II и его супруги, царицы Александры. Матушка была одной из многих гувернанток при царских дочерях – царевнах Ольге, Татьяне, Марии и Анастасии. Она приехала в Россию восемнадцатилетней и вскоре познакомилась с отцом, конюхом, ходившим за лошадьми царского полка Желтых кирасир[14]. Родители полюбили друг друга и поженились. Они жили и работали в Царском Селе, где Николай и Александра отдыхали от праздничной жизни царского двора в Санкт-Петербурге. Императорское семейство предпочитало тихую домашнюю жизнь, пусть и наполненную такой роскошью, какую иные люди просто не могли себе вообразить. Матушка, родившаяся и выросшая в Париже, учила великих княжон французскому языку. Она как-то вспоминала о том, что для практики в языке было решено познакомить девушек с детьми высокопоставленного французского дипломата. Встреча была необычайной – дети царей редко встречаются с детьми дипломатов. Но какова бы ни была причина, мать мою пригласили в столовую и попросили находиться возле великих княжон и следить за их владением языком и манерами. Она оставалась рядом, наблюдая за разговором. Умение родовитых особ держаться в обществе произвело на нее неизгладимое впечатление. Но еще более глубокий отпечаток в ее памяти оставили сокровища, хранящиеся в комнате. Особый интерес представляли усыпанные драгоценными камнями пасхальные яйца, которые царь ежегодно подносил царице. Расставленные на видных местах, они блестели под лучами солнца, при всей своей уникальности отличаясь общим великолепием. В то время ей и в голову не могло прийти, что всего через несколько лет Николай отречется от престола и жизнь их в Царском Селе закончится. Даже в самом безумном сне матери не могло пригрезиться, что несколько таких яиц будут переданы ей на сохранение.

Верлен украдкой посмотрел на Веру, пытаясь понять, как она воспринимает эту историю. Похоже, коллекция царицы подтверждает ее сомнительные теории относительно пасхальных яиц и царственных рождений из яйца. Однако выражение на лице женщины оставалось столь же бесстрастным, как и во время его появления в Эрмитаже в предрассветные часы. Свои чувства она скрывала за холодной позой ученого специалиста.

Надя как будто не замечала их реакции. Она продолжала, отрешенно глядя в пустоту:

– Революция семнадцатого года и злодейское убийство царской семьи в Екатеринбурге семнадцатого июля тысяча девятьсот восемнадцатого года перевернули весь мир моих родителей. В короткий промежуток времени между отречением царя в семнадцатом году и последовавшими за ним народными волнениями царица, понимая опасность, попыталась спрятать некоторые из самых драгоценных своих сокровищ. Драгоценные камни оставались в карманах семьи монарха до самого конца, и, когда их расстреливали, пули били прямо по алмазам и жемчугам. Однако более крупные вещи приходилось оставлять. Мои родители были простыми людьми, трудолюбивыми и верными Романовым. Эти качества всегда восхищали Александру. Посему царица доверила им хранение спрятанных сокровищ.

– Но дворец в Царском Селе был ограблен, – проговорила Вера, перебив хозяйку. – Революционеры конфисковали царские сокровища и передали в хранилища, где их сфотографировали, описали и занесли в каталоги, a часть разломали, прежде чем продать за пределами России – ради одних денег.

– К сожалению, вы правы, – сказала Надя. – Мои родители не имели никакой возможности сохранить царские вещи, поэтому, взяв все, что можно унести, они бежали из страны. Сперва в Финляндию, где оставались до конца Первой мировой войны, а позже поселились в Париже и через несколько лет открыли там антикварный магазинчик под названием «Старая Россия».

– И они везли с собой все это? – спросил Верлен, указывая на окружающий хаос.

– Конечно, нет, – возразила женщина. – Эти предметы собраны за целую, посвященную собирательству жизнь. Но моим родителям удалось тогда вывезти некоторую часть сокровищ. Они многим рисковали.

Охотник взял в руку инкрустированное камнями яйцо, приведшее их к Наде. И заметил, что пытается заключить сделку с судьбой. Раз оно даровало родителям Нади новую жизнь, то, наверное, сможет привести его к Эванджелине.

– Итак, это яйцо обеспечило жизнь ваших родителей во Франции.

– Да, – ответила Надя. – Сокровище, которое вы держите в руке, и землянично-розовое яйцо на портрете представляют собой всего два артефакта из восьми, вывезенных ими из России в семнадцатом году. Другой предмет был не столь броским, но не менее ценным.

Надя взяла альбом узловатыми пальцами.

– Мои родители первоначально считали его памятным альбомом, каковые были в ходу в конце девятнадцатого и начале двадцатого века. Молодые девицы засушивали цветы, полученные разными способами – в частности, от женихов, – в качестве сувениров. Подобные любовные залоги были в моде среди девушек высшего общества. Думаю, четыре великих княжны сами собирали их. Любопытный альбом, хотя мои родители никогда не понимали этого. Зато им было известно, насколько царица ценила его. И поэтому они хранили эту вещь. За всю свою жизнь мои родители приобрели и продали множество императорских сокровищ. Подобная торговля составила им репутацию. Однако мать не продавала яйца, не продала и альбом. Перед смертью она передала его мне.

– Ваши родители могли не понимать его значение, – твердым тоном проговорила Вера, в глазах которой мелькнул огонек интереса. – Но у вас должно было сложиться собственное представление об альбоме.

Возникла неловкая пауза, хозяйка прикидывала, насколько опасно для нее открыть свои знания.

– Надя, – мягко проговорил Бруно, словно бы обращался к тому ребенку на портрете, а не к пожилой женщине. – Яйцо с херувимом передала Верлену Эванджелина. Нас привела сюда дочь Анджелы Валко.

– Я сразу это поняла, – проговорила женщина с ноткой возмущения в голосе. – И только по этой причине помогу вам разгадать тайну яйца.

Ангелополис, Челябинск, Россия

Сознание вернулось к Эванджелине, и вокруг проступили очертания окружающего мира. Она заморгала, пытаясь определить окружившие ее странные образы, но сумела различить лишь оттенки света: мерцание красок над головой, белую вспышку сбоку, темноту за нею. Глотнув, женщина ощутила острую боль в шее, вернувшую ее к реальности. Она вспомнила про укол скальпеля. Вспомнила про Годвина и победоносное выражение, появившееся на его лице, когда он наполнял стеклянный фиал ее кровью.

Взглянув в потолок, она увидела кружащийся цветной вихрь. Проекция исходила из какой-то разновидности микроскопа, находившегося в дальнем углу комнаты. Ученый стоял под вихрем калейдоскопа; тот окрашивал его бледную кожу в красный, сиреневый и розовый цвет попеременно. Под проекцией появился текст. Сощурясь, пленница прочла: «2009, митохондриальная ДНК: Эванджелина Каччаторе, возраст: 33 года, материнская линия: Анджела Валко /Габриэлла Леви-Франш».

Заметив, куда она смотрит, Годвин сказал:

– Много лет назад я исследовал образцы ДНК твоей матери. Исследовал и твою ДНК, но это не было необходимо: женская линия полностью сохраняется в митохондриальной ДНК, что означает, что ты, твоя мать, бабка и прабабка будете обладать идентичным генетическим набором. В теории это выглядит прекрасно – каждая женщина обладает той же самой последовательностью аминокислот, как и ее наиболее древняя родственница; тело представляет собой всего лишь сосуд, передающий в будущее данный код.

Эванджелина хотела возразить, но оказалось, что язык плохо слушается. Действие наркотика заканчивалось – она уже могла пошевелить пальцами и ощущала боль от разреза, – однако говорить было по-прежнему трудно.

– Не напрягайся, – посоветовал Годвин, подойдя ближе и остановившись прямо над ней. – В разговорах нет никакого смысла. Все, что ты можешь сказать, ни в коей мере не способно заинтересовать меня. В своей работе я люблю одну вещь – тело. Оно способно выразить все.

Плотно сложив губы и заставив шевельнуться онемевший язык, женщина произнесла:

– Матушка позволяла тебе исследовать мою кровь… почему?

– Тебя интересуют причины? Психология – например, чувства твоей матери, подвергшей тебя, своего единственного ребенка, подобным исследованиям, – абсолютно меня не волнует. В своей работе я стараюсь абстрагироваться от всего сентиментального. Чувства, эмоциональные привязанности, материнская любовь – все это не имеет никакого значения в моей лаборатории. Но если ты действительно интересуешься причинами, позволь показать тебе нечто интересное.

Подойдя к микроскопу, Годвин звякнул стеклом, заменяя слайд, и на потолке появилось новое изображение.

– Вот образцы вашей с матерью крови, я получил их тридцать лет назад. Удивительно уже то, что я смог работать с таким небольшим количеством. Техника изменила все. – Подойдя к столу, Годвин остановился рядом с Эванджелиной. – По этим примерам, наверное, не совсем ясно, но если бы ты имела возможность взглянуть ближе, то заметила бы, что ваша кровь разная. Твоя мать не была человеком. Она была дочерью Персиваля Григори и женщины. Ангельские гены в ее случае оказались рецессивными, и она всегда производила впечатление особи, принадлежащей к роду людскому. Она была похожа на своего отца, но ее внешность являлась лишь скорлупой для чисто ангельского организма. Это можно увидеть, если проследить за ее онтогенезом.

Ученый шагнул в сторону, оказавшись под вторым изображением.

– Твоя кровь показалась мне – и твоей матери – чем-то особенным, даже исключительным. Она совсем не похожа на смешанную кровь твоей матери. И на человеческую кровь твоей бабки Габриэллы.

– Но ты сказал, что наша ДНК идентична, – проговорила пленница, щурясь, чтобы разглядеть изображение.

– Ваши митохондриальные ДНК идентичны, – ответил мужчина. – Но они не интересуют меня. А вот гены, полученные тобой от отца, весьма любопытны…

Эванджелина закрыла глаза, стараясь понять смысл слов Годвина. Она просто ощущала рядом с собой присутствие Луки, полного неуемной энергии. Он сделал все, что было в его силах, чтобы защитить ее от нефилимов, и поэтому она считала отца одаренным необычайной силой. Однако на деле он был обыкновенным, ничем не отличающимся от других. Годвин ошибается. Наследие, полученное ею от отца, не измерить составом крови.

«La Vieille Russie, антиквариат», Санкт-Петербург, Россия

Теперь Бруно беспокоило только то, что стремление Нади впадать в ностальгические воспоминания помешает ей открыть свои секреты. В конце концов, даме было уже за восемьдесят, к тому же она давно оставила Общество. Вполне могло оказаться так, что интересующая их информация попросту изгладилась из ее памяти. Посему, когда старушка снова открыла альбом, намереваясь приступить к толкованию содержимого, Бруно мог только надеяться, что старания их окажутся не напрасными.

Обращение к Наде было делом рискованным. С того самого мгновения, когда он увидел ее на пленке – спокойную, задумчивую, в тени более яркой и броской личности Анджелы Валко, – Бруно подозревал, что эта пожилая женщина обладает всеми качествами совершенного свидетеля, что она внимательно слушала и запоминала все. Будучи женой Владимира, она находилась сразу внутри и вовне действия, что позволяло ей наблюдать со стороны. Главное состояло в том, чтобы правильно понять ее роль. Верлен уже едва сдерживал нетерпение. Вера считала Надю второстепенным персонажем и поэтому сомневалась в том, что та может помочь. Бруно понимал своего ученика, но не знал, можно ли доверять хозяйке, и потому тщательно следил за ее реакцией. Профессионализм дамы заслуживал одобрения, однако лучшие из агентов часто склонны ко лжи. Кроме того, не было понятно, что известно старухе. Существовал большой шанс того, что она ничего не знает об Эванджелине или Ангелополисе. Результат предсказать было невозможно.

Надя указала на внутреннюю сторону крышки альбома. К ней была прикреплена бронзовая пластинка с выгравированной посредине надписью. Покрытые патиной завитки букв складывались в слова: НАШЕМУ ДРУГУ, с любовью, OTMA, Царское Село.

– Видите? – спросила Надя. – ОТМА – коллективное имя всех четырех великих княжон Романовых: Ольги, Татьяны, Марии и Анастасии, в восемнадцатом году жестоко расстрелянных вместе с царем и царицей. Девушки пользовались этим коллективным именем, подписывали им открытки и письма, a младший брат всех четверых, царевич Алексей, часто обращался с его помощью ко всем сестрам сразу.

Перевернув несколько страниц, она вытащила черно-белую фотографию.

Все девушки показались Бруно красавицами… Широко посаженные выразительные глаза, белые полотняные платья, бледная кожа, кудрявые волосы. Каким же преступлением было убийство столь очаровательных созданий!

– Всякий, кто хотя бы немного знаком с информацией о семье Романовых, без малейшего труда назовет вам значение сокращения OTMA, – продолжила Надя, проведя пальцем по медной пластинке. – Несколько труднее растолковать обращение НАШЕМУ ДРУГУ.

– Чем труднее? – спросил Верлен.

Бруно бросил на него недовольный взгляд и повернулся к Наде.

– Что вам об этом известно? – осторожно спросил он.

Надя пристально обвела их взглядом и сказала Вере, разглядывавшей альбом:

– Такое обращение не подразумевает кого-то одного. Царица Александра использовала его в качестве кодового имени своих духовных наставников. В переписке с мужем она никогда не предавала бумаге имя очередного гуру, но пыталась замаскировать его во избежание скандала. Александра впервые назвала НАШИМ ДРУГОМ некоего месье Филиппа, появившегося в жизни царской семьи в тысяча восемьсот девяносто седьмом году. Этот французский мистик и шарлатан, произведший впечатление на императрицу – Александра обнаруживала склонность к мистике и эзотерике, – сделался чем-то вроде придворного священника.

– Как Джон Ди при королеве Елизавете, – заметила Вера.

Бруно внимательно посмотрел на нее. Джон Ди, малоизвестный ангелолог, впервые научился призывать ангелов. Вера начинала ему нравиться.

– Джон Ди был не столько духовным советником, сколько придворным времен Ренессанса, – проговорила Надя. – Впрочем, аналогия вполне уместная, особенно если учесть многочисленные связи между русской и британской царственными династиями.

– Царица была внучкой английской королевы Виктории и ее мужа Альберта, – заметила Вера. – Царь Николай был племянником короля Георга Пятого Английского с материнской стороны. A отцом Николая был Александр Третий Романов.

– Именно, – согласилась Надя. – Во все ветви императорской фамилии проникли ангелы, и дети в этих родах – за исключением тех, кто по генетической случайности обладал человеческими характеристиками, как, к примеру, великий князь Михаил, – были нефилимами от самого рождения. За их размножением пристально следили все европейские ангелологи, поскольку отпрыски царственных семейств направляли ход нашей работы и, само собой разумеется, ход истории. Общеизвестна судьба Александры и Николая, стремившихся родить сына и наследника престола. Упоминание о них можно обнаружить едва ли не в любом учебнике истории. В браке рождались одни девочки, красивые и умные. Однако закон о престолонаследии гласил: дочери Романовых не могут взойти на трон.

В качестве одной из гувернанток дочерей Александры моя мать получила доступ к семейным тайнам. Сильная по природе императрица с самых первых дней брака подчинила себе Николая. Он был не самым благородным ангелом; обладал небольшими белыми крыльями, похожими на блеклое оперение гуся. Александра, как и ее бабушка, принадлежала к особо чистокровной линии. Размах ее крепких и широких сиреневых крыльев превышал десять футов; глубоко посаженные глаза отливали стальной голубизной; воля была непреклонна. Аликс, как звал жену царь, чрезвычайно гордилась своим наследием и дарованиями. Она часами холила свои огромные крылья. В Крыму, в часы досуга, учила дочерей летать в саду принадлежавшего семье поместья… Все это я говорю к тому, что она была чрезвычайно целеустремленной женщиной. Императрица не остановилась бы ни перед чем, чтобы родить наследника престола.

– И в этом деле замешан Наш Друг? – поинтересовался Бруно.

– Отвечу одним словом: да, – проговорила Надя. – Но не так, как вы могли бы подумать. Основным достоинством месье Филиппа в глазах императрицы как раз являлись предсказания относительно будущего наследника. Доверие он завоевал молитвой и какой-то формой гипноза и, когда она забеременела, предсказал рождение мальчика. Александра объявила о беременности и отправила в отставку дворцовых докторов. Ждала вся Россия. В итоге роды не состоялись. Об этом помалкивали, но слуги и врачи поговаривали, что у царицы была ложная беременность: она поверила месье Филиппу настолько сильно, что тело ее воспроизвело симптомы нормального зачатия.

Однако самое крупное разочарование случилось позже. В жизни Александры появился еще один святой человек, такой же провидец и мистик, как месье Филипп. Мужчина, знающий зелья, настойки и снадобья. Он стал ее ближним советником, личным врачом, священником и наперсником. Во многих письмах он также именуется НАШИМ ДРУГОМ. Этим человеком был тот самый крестьянин, который погубил великую династию Романовых и изменил всю историю двадцатого века.

– Григорий Распутин, – дала очевидный ответ Вера.

Надя обратилась к первой странице альбома, где чернильной кириллической скорописью были написаны два слова.

– Не прочтете ли? – спросил Верлен.

– Ну конечно, – ответила хозяйка. – Ваша коллега права: там написано «Григорий Распутин».

Бруно взял в руки альбом, чтобы повнимательнее рассмотреть.

– Так этот альбом принадлежал ему?

Надя чуть улыбнулась, и у босса возникло ощущение, что их жизненные пути пересеклись не без причины.

– Распутин был одним из наиболее интригующих и, с моей точки зрения, не понятых персонажей русской истории. Отец[15] Григорий создал вокруг себя как бы некий культ – кружок почитательниц из высших слоев общества, наделявших его деньгами, общественным положением и занимавшихся с ним сексом в обмен на духовное руководство. Распутин появился в Санкт-Петербурге в девятом году и уже к одиннадцатому получил полный доступ ко двору императрицы Александры, а через нее – к Николаю и детям. Грязные сплетники утверждали, что он совратил царицу, развращал великих княжон, щедрой рукой тратил государственные деньги на собственные удовольствия; что это он, по сути, правил Россией в критический период Первой мировой войны, в то время как царь занимался лишь военным командованием. Но все обвинения были ложными, хотя он, конечно, оказывал влияние на политику правительства. Александра считала, что Распутин послан им Богом, и поэтому позволяла ему выбирать министров из числа своих друзей. Он наполнил правительство некомпетентными доносчиками, ускорив тем самым падение дома Романовых. Русские люди считают приход Распутина к власти загадкой. Его называли магом, гипнотизером, демоном. Возможно, он был и тем, и другим, и третьим, однако истинная причина его власти не имела никакого отношения к магии или гипнозу. Московские и петербургские сплетники не знали, что только Григорий мог избавить наследника престола Алексея от вызванных гемофилией страданий.

– Романовы считали Распутина умелым врачом? – спросил Бруно.

– Он не имел врачебной подготовки, – пояснила хозяйка. – Вопрос о том, на чем он специализировался, вызывал много споров. Его власть над здоровьем Алексея действительно обнаруживала нечто общее с медициной. В начале двадцатого века гемофилия являлась смертельно опасной болезнью. Хворь поражает кровеносные сосуды, они становятся хрупкими и не заживают. Таким образом, даже самый мелкий ушиб может привести к смерти. Александра являлась генетическим переносчиком этой, как ее звали тогда, кровоточивой болезни. Госпожа унаследовала ее от своей бабушки, королевы Виктории. Переносчиками являются женщины, однако болезнь проявляется у мужчин. Благодаря плохой наследственности сыновья и внуки Виктории умирали, как срезанные цветы. Царица страшно винила себя в том, что передала сыну такую болезнь. Но, понимая, что заболевание смертельно опасно и требует подлинного медицинского лечения, тем не менее доверила Распутину, не имевшему никакого врачебного образования, лечение своего отпрыска.

– Почему же? – поинтересовался ангелолог.

– Взгляните на альбом, – сказала Надя. – Методы фаворита царского дома уходили за грань медицины. Конечно, существенная доля его возможностей объяснялась силой личности. Он был мистиком, святым и выскочкой, однако обладал невероятным пониманием человеческой природы. Ни один его поступок не был случайным. Потом уже, подружившись с царицей, Распутин понял, что его власть над ней станет абсолютной, если он сумеет вылечить юного наследника. Мужчина стал усердно искать эффективное средство от гемофилии. Полагаю, Распутин спас Алексея своими лекарствами.

Посмотрев на открытую старушкой страницу альбома, Бруно увидел ряды цифр.

– Я имею доступ ко всем материалам, касающимся императорских сокровищ, – проговорила Вера. – И не знала, что существует такой альбом.

– Сведения о нем не относятся к числу преданных широкой огласке, – заметила Надя. – После революции семнадцатого года был создан комитет, назначенный для проведения официального расследования жизни и смерти Распутина, а также его влияния на царя. Члены комитета опросили знавших его людей, собрали информацию из первых рук – от его последователей, покровителей, врагов и друзей. На царского фаворита было заведено дело, которое пропало в коммунистические времена. Многие полагали, что его просто сожгли вместе с прочими царскими документами.

– Некоторые из моих коллег считают сожжение императорских бумаг таким же вопиющим преступлением против человечества, как сталинские чистки, – проговорила Вера.

Босс искоса посмотрел на нее, надеясь на то, что сама она не причисляет себя к ученым, ставящим исторические источники выше живых людей. Подобного рода отношение к предмету пробуждало в Бруно аллергию к академической стороне ангелологии.

– Успокойте ваших коллег – материалы о Распутине уцелели, – недовольным тоном проговорила Надя; мысль о том, что бумаги могут оказаться важнее живых людей, явно не доставила ей удовольствия. – В восьмидесятых годах я работала в советских архивах и обнаружила их в комнате, полной заплесневелых отчетов службы внешнего наблюдения. Это случилось почти сразу после смерти Анджелы Валко. Владимир перебрался в Нью-Йорк, а я – сюда, в Санкт-Петербург, тогдашний Ленинград. После тяжелой работы в Париже мне весьма понравилась аскетичная советская жизнь. Скопировав все материалы дела, я отдала его другу, нелегально провезшему бумаги во Францию. В девяносто шестом году дело выставили во Франции на аукцион «Сотбис», где его купил русский историк. Оригинал находится теперь в его руках. Он опубликовал содержимое документов и даже хочет создать телесериал о жизни Распутина.

– Вам и в голову не пришло, насколько важными могут оказаться данные материалы для нашей работы? – укорил ее Бруно, гадая о том, насколько верной старуха осталась Обществу.

– В то время я считала, что навсегда покончила с ангелологией, – ответила Надя. – Вы должны понять меня. Я не хотела иметь ничего общего с убитым русским мистиком. И была далеко не одинока в этом отношении. После того как Сталин пришел к власти, ни в Москве, ни в Ленинграде днем с огнем нельзя было найти человека, желающего поговорить о Распутине и царе. Однако двигавшие мной причины были отнюдь не политическими. Именно Распутин и его альбом поставили в опасность Анджелу Валко. Сила этого человека, его власть даже после смерти оказались чересчур сильными – я до сих пор опасаюсь результатов действия этого альбома.

– Неужели вы считаете, что в смерти Анджелы Валко следует винить Распутина? – удивился Верлен.

– Когда умерла мать, передав мне яйца и этот альбом, я показала Владимиру страницы с цветами, обратив его внимание на имя Распутина. Он понял необычайный характер этого документа, и мы вместе отнесли его Анджеле. Она решила, что альбом являет собой самую удивительную связь между старинными и современными методами борьбы с нефилимами. В моем присутствии – более того, воспользовавшись моими услугами в качестве переводчицы писаний Распутина – она истолковала эту книгу как своего рода собрание медицинских рецептов. Она полагала, что альбом содержит самые драгоценные, самые опасные химические составляющие, пришедшие к нам из древнего мира. Они могли стать ядом или – в зависимости от точки зрения – лекарством.

– Не Анджела ли оставила отрывок о Ное среди страниц этой книги? – спросила Вера и, щурясь, вытащила листок.

– Именно так, – согласилась Надя и, взяв записку из рук Веры, прочла: «Мы наставили его во всех разновидностях медицины. Теперь злые духи не смогут повредить сыновьям Ноя».

Бруно не мог поверить своим ушам. Неужели Анджела Валко и в самом деле восприняла подобным образом книгу, полную засушенных цветов? Знаменитый отрывок из Книги Юбилеев считался одной из величайших загадок, касающихся Ноя и Великого потопа. Он указывал на то, что нефилимов можно убивать с помощью лекарств и что Ной располагал этим зельем и использовал его, но каждому первокурснику-ангелологу было известно, что нефилимы пережили Потоп. Более того, в послепотопном мире они достигли подлинного процветания.

– Неужели Анджела решила, что Распутин пытался убивать нефилимов?

– Мы втроем – Анджела, Владимир и я – пытались понять его мотивы. Впрочем, никто точно не знает, по какой причине он поступал именно так. Владимир полагал, что Распутин происходил из рода нефилимов и царица Александра доверяла ему именно поэтому. Имя Григорий, в уменьшительной форме Гриша, популярно среди россиян. Впрочем, существовало свидетельство того, что мать Распутина несла в своих жилах каплю нефилистической крови и назвала своего сына Григорием в честь великого рода Григори, в девятнадцатом веке прославившегося в Европе. При физической силе Распутина, гипнотическом обаянии его голубых глаз, как и ненасытной сексуальной власти над поклонницами, в такое предположение нетрудно было поверить, но доказать его почти невозможно, поскольку Григорий принадлежал к чисто крестьянской семье. Сама фамилия фаворита несколько неблагозвучна для русского уха. Она настолько не устраивала царя, что он официально изменил ее на Новый, то есть «из новых».

– Даже если Распутину удалось соорудить вышеупомянутое зелье, удача его оставила, – проговорил Бруно. – Нефилимы живы.

– Ты прав, – согласилась Надя. – Какими бы ни были его намерения и способности, успеха он не добился. Как и Анджела. Однако, располагая альбомом, вы можете продолжить его дело.

Поднявшись на ноги, Вера взяла в руки альбом и произнесла:

– В первые годы работы в Обществе я пыталась сотрудничать с российскими ангелологами. Но столкнулась с непониманием. Они такие провинциальные, так опасаются новых идей и исследований, не согласующихся с их взглядами… Поэтому я обратилась за поддержкой к единственному человеку, способному мне помочь, – старому приятелю нашей семьи доктору Христо Азову, болгарскому ангелологу, живущему на берегу Черного моря. Когда я была девочкой, нам позволяли ездить на юг, и мои родители проводили там отпуск. Азов поддерживал мои исследования на начальном этапе. Он является блестящим ученым и достиг удивительных результатов.

– Вы считаете, что его заинтересует такой материал? – проговорил Бруно, осознавая при этом, что Вера на два шага опережает его.

– Конечно, – сказала женщина. – Невзирая на разделяющее нас расстояние, последние несколько лет Азов находился в тесном контакте со мной, помогал в исследованиях. Скоро я увижусь с ним.

Она посмотрела на часы.

– Время обеда, но если отправлюсь сейчас, то смогу оказаться у него в доме к вечеру.

– Немедленно сообщите нам, если выясните что-то полезное, – попросил Бруно.

– Конечно, – проговорила Вера, поцеловавшись со всеми на прощание.

Бруно восхитился ее предприимчивостью. Куда ему до нее…

Взяв в руки альбом, ученая дама посмотрела на Надю.

– Конечно, вы не хотите расставаться с ним, однако, не увидев всего этого, Азов не сможет помочь нам.

– Тогда берите, – нерешительно проговорила Надя. – Только вам придется проявить крайнюю осторожность. Альбом много лет скрывался от чужих глаз. Если Григори узнают, что он находится у вас, то захотят получить его. Насколько я понимаю, вы представляете себе, какими методами действуют они, добывая то, чего хотят.

Вера на мгновение чуть смутилась, но, заметив в уголке пакет, уложила в него альбом. Кивнув всем, она углубилась в недра лабиринта, который представлял собой дом Нади. Через считаные секунды Бруно увидел ее за пыльным стеклом. Она быстро шла по улице, сверкая светлыми волосами под полуденным солнцем.

Угол Моховой, Санкт-Петербург, Россия

Удар поразил Верлена еще до того, как он вышел на улицу. Мир заколыхался и дрогнул; он упал на мостовую и покатился, ожидая второго удара. Охотник подобрался, готовясь ответить пинком острого носка кожаного ботинка. Теплая влажная струйка потекла по лбу прямо в глаза. Он заморгал, пытаясь прогнать слепившую его кровь.

Несколько мгновений валяясь на мостовой, мужчина сумел свести воедино факты, предшествовавшие нападению. Замеченный возле Невы автомобиль увязался за ними. Возле антикварного магазина ангелы дожидались того момента, когда они с Бруно выйдут из дверей. Заранее продуманное нападение было проведено безукоризненно.

Отерев глаза рукавом, Верлен заметил двоих нефилимов. Переводя взгляд с одного на другого, он понял, что они во всем идентичны, начиная от пышных светлых кудрей и кончая итальянскими кожаными ботинками. Близнецы странным образом казались ему знакомыми. Он узнавал их сложение, черты лица, даже манеру одеваться. И тем не менее он просто не мог видеть их в Париже. Однако они пребывали совершенно не на своем месте. Нефилимы редко занимались грязной работой. За все годы, какие Верлен посвятил охоте, он сталкивался с подобными ситуациями считаные разы. Вскочив на ноги, ангелолог ударил ближайшего к нему близнеца, стараясь попасть в солнечное сплетение. При всех различиях в силе и сложении ангельских существ, у них имелась общая черта: самым слабым местом их были легкие. Он ощутил, что носок ботинка угодил в тело, однако эффекта не последовало. Объект его удара – Верлен осознал, что это кто-то из Григори; члены других семейств не были похожи на них – только улыбнулся, словно Верлен был не более опасен, чем какая-то мошка. Тот продолжил сопротивление, напав на второго нефилима, но монстр пригвоздил его к земле. Верлен прикоснулся к карману, нащупывая яйцо. Пока оно оставалось на месте.

И тут, уголком глаза, он заметил Эно. Быстрая, словно молния, она выступила из тени, блеснув полупрозрачной на дневном свете кожей. Крылья были скрыты под черным плащом; впрочем, он знал, что если имим раскроет их, то они покроют собой узкую улочку во всю ее ширину.

Время, казалось, остановилось… Эно неторопливо подошла к Верлену и ударила его ногой в живот. Он попытался встать, однако она снова бросила его на землю, ощупав карманы, достала пистолет, презрительно посмотрела на него и отшвырнула в сторону. После чего опять принялась шарить по карманам и вскоре вытащила артефакт. Верлен попытался отобрать сокровище, но двое других ангелов удержали его на месте.

Выскочивший из двери Бруно навел пистолет на Эно и выстрелил, та развернулась и бросилась наутек. Близнецы забрались в машину и отъехали, исчезнув с той же скоростью, с какой напали.

– Пошли, – проговорил Бруно, отряхиваясь. – Нельзя упускать их.

– Не выгоднее ли нам разделиться? – произнес Верлен, бросив взгляд на удалявшуюся Эно.

Босс с недоверием посмотрел на него.

– Считаешь, что сможешь справиться с нею?

– Скоро узнаем. – На Верлена накатило сомнение.

Еще прошлой ночью Бруно говорил, что иметь дело с Эно в одиночку подобно самоубийству. Тем не менее она принадлежала к такой разновидности ангельских созданий, об охоте на которых мог мечтать любой ангелолог. Она либо станет самой важной добычей в жизни, либо убьет его.

– Ладно, действуй, – проговорил Бруно. – Держись за имимом. Она, конечно, будет знать о том, что за ней идет погоня, но важно другое. Необходимо оказать давление. Я буду преследовать машину. В каком-то месте пути двух нефилимов и Эно пересекутся.

Подобрав оружие и сунув его в карман, Верлен побежал, понимая, что должен догнать ее, загнать в угол, ошеломить и обезвредить, пользуясь всем, чему год за годом учил его Бруно. Верлен проделывал это неоднократно – сперва на голобимах, после, получив повышение, на гибборимах и, наконец, на нефилимах. Он научился преследовать ангелов, в точности выбирать удобный момент для обнаружения своего присутствия, а потом хватать затравленную тварь. Тем не менее ему до сих пор не приходилось вкушать сладость победы над столь сильным имимом.

Эно свернула на широкий Невский проспект. По обеим сторонам дороги выстроились бутики и галереи. Ангелица нырнула в один из магазинов; за полированным стеклом витрины виднелись кожаные чемоданы, сумки и шарфы. Остановившись перед дверью, Верлен задумался, входить или нет. Оба варианта, с его точки зрения, были далеко не оптимальными. Твари было известно, что за нею следят. Если он войдет, она убежит. Если останется снаружи, существо может уйти через другой выход. Охотник припал к стеклу лицом и прищурился. В магазине было много красивых, хорошо одетых женщин. Эно остановилась перед стеклянной витриной, полной кошельков и прочих изделий из кожи. Набрав номер, она поднесла телефон к уху, ощупывая тем временем шелковый шарф – белый фуляр с черными пятнышками, вполне подходивший к ее белому берету и черному плащу. Через несколько минут закрыла телефон, сунула в сумочку, заплатила за шарф, повязала его на шею и вышла на улицу. Вжавшийся в стену Верлен проводил ее взглядом.

Если Эно и заметила мужчину, это никак не отразилось на ее поведении. Она свернула с Невского в сторону Невы, ускорила шаг. Прибавил движения и Верлен; решительное желание поймать имима крепло в его груди с каждым шагом. Острые, как стилет, шпильки превращали Эно в великаншу среди обыкновенных людей. Ангелолог шагал все быстрей и наконец перешел на бег, холодный ветерок развевал его волосы. Он не думал над тем, способен ли поймать Эно, – он был готов сделать это любой ценой. Скорее, вопрос состоял в том, насколько далеко она зайдет в попытке ускользнуть. Согласно всему, что охотник знал об имимах, Эно продолжит бегство.

Однако, следуя за ней, он все-таки на миг испытал желание прекратить погоню. Ангелолог увидел себя как бы со стороны: человек в окровавленном желтом спортивном пиджаке проталкивается сквозь толпу на мосту и бежит между машин на пути к Эрмитажу…

Величественное здание Зимнего дворца вновь возникло перед Верленом. Теперь, под лучами дневного солнца, здание показалось ему более массивным, чем несколько часов назад, перед рассветом. С того момента, когда он расцеловал Веру в обе щеки и протянул ей яйцо, совершенно не осознавая еще, что держит в руках не изысканную безделушку, а нечто большее, прошла будто целая жизнь. Хотелось знать, доберется ли Вера вместе с альбомом до Азова. И еще – не приведет ли их этот след к Эванджелине.

Когда Эно свернула на обсаженную деревьями боковую улицу, Верлен подумал, что пришло время действовать. Хотя путаный старинный квартал позади Зимнего дворца не был настолько укромным, как хотелось бы – ни темного проулка, ни замкнутого двора или пустынного перехода к станции метро, – сойдет и такой. Ему было отпущено немного времени на ход. Если он намеревается поймать Эно, попытку следует предпринять именно сейчас.

Словно разгадав его намерение, ангелица прибавила шагу. Верлен догонял, чувствуя сладкое предвкушение. После всех лет, отданных преследованию ангелов, охота по-прежнему вселяла в него смесь восторга с ужасом. Эно пробуждала в мужчине ту же волнующую смесь страха и неуверенности, какую он впервые ощутил очень давно, впервые ловя ангела. Он все более и более приближался к ней, пока не оказался в опасной, опрометчивой близости… Так близко, что смог почуять густой мускусный запах, характерный для имимов. Данный запах описывали как полный соблазна – Верлен читал это в самых ранних, дошедших до нас описаниях этих существ. Однако для его ноздрей он казался гнильем, скверной разлагающегося трупа, отличавшей низшие разновидности ангелов от более утонченного запаха нефилимов. Уже сам воздух между ними похолодел, и охотник напрягся, ошеломленный близостью. Бледная кожа дамы светилась. Мелькнуло лицо с орлиным профилем. Когда она посмотрела на него через плечо, Верлен отметил цвет глаз. Они были янтарные, золотые в куда большей степени, чем что-либо другое на свете. На лице ангелицы присутствовали все отличительные черты, какими художники со времен Ренессанса наделяли ангелов: широко и симметрично посаженные глаза, высокий лоб и скулы – неотъемлемые признаки ангельской красоты. Неудивительно, что ее жертва поры Belle Époque[16] сразу влюбился в тварь. Эно была восхитительна.

Когда они обогнули угол, дама остановилась и повернулась лицом к Верлену. Взгляд золотых глаз вызывал, требовал, чтобы он подошел ближе. Тонкая бледная мембрана прикрыла ее зрачки молочной пленкой, придавая им подобие глаз рептилии. Существо моргнуло, убирая пелену. Внезапно Верлен с ужасом ощутил, что она вот-вот поцелует его. Он с содроганием понял: Эно была одним из самых жутких и соблазнительных созданий, каких ему приходилось встречать.

Нужно было покрепче ударить ее, чтобы, обездвижив, получить возможность надеть на шею обруч. Охотник коснулся заднего кармана, дабы удостовериться в том, что ошейник находится на месте – тонкий, гибкий, скатанный до размера монеты, – после чего схватил врага за руку и, сделав подножку, развернул назад. Эно упала на тротуар, сумочка вылетела из рук. Откинув ее подальше, Верлен надавил коленом на грудь монстра, прижав к асфальту. Он сбил дыхание твари – слышно было, как она пыталась набрать воздуха в грудь. В такой позе ангелица не могла раскрыть свои крылья и атаковать. Одной рукой удерживая запястья имима, Верлен попытался достать ошейник из заднего кармана. Однако, едва он прикоснулся металлом к шее, она оттолкнула его руку с такой легкостью, что падение оставалось признать хорошо исполненным трюком.

Вывернувшись из-под охотника, Эно вскочила на ноги, и улыбка преобразила ее ледяные черты в чарующую красу Боттичелли.

– Ты меня недооценил.

Верлен вновь бросился на нее, нацелив удар в живот. В ответ она рванула ногтями его лицо и подсекла ноги. Ангелолог полетел на тротуар. И через долю секунды услышал стук каблуков по мостовой.

Вскочив на ноги, он ринулся в погоню. Тварь была быстра, однако Верлен держался вровень с ней до тех пор, пока она не расправила крылья. Полные энергии, они заблистали вокруг ее тела. Оторвавшись от земли, существо полетело над улицей, с каждой секундой набирая скорость.

Мужчина огляделся по сторонам в поисках какого-то средства, способного помочь ему догнать Эно. Поблизости оказался ржавый мотоцикл «ЗиД»[17], из него торчали отсоединенные провода. Двигатель во многом отличался от его «Дукати», но за какие-то секунды Верлен сумел завести его, перебросил ногу через кожаное сиденье и помчался следом за Эно. Сжимая руль, он мчался по улицам. Наконец свернул на широкий бульвар. Попытавшись представить, где находится, ангелолог понял, что едет на запад в сторону Невы. Впереди на фоне сиреневого неба показался минарет.

Ветер бил прямо в лицо Верлена, обжигая свежую рану над глазом. Тупая пульсирующая боль пронзала череп. Сгустившаяся кровь начала затягивать царапину; однако, повернув голову, он ощутил, как свежая корка лопнула и теплая кровь потекла по коже.

И вдруг охотник заметил перед собой Бруно на заднем сиденье такси – тот преследовал близнецов в черном седане, с каждым мгновением приближаясь к ним. Верлен находился достаточно близко, чтобы помочь боссу и, сочетая маневр и скорость, подрезать автомобиль нефилимов. Глянув вверх, он заметил Эно, черные крылья которой обрисовывались на фоне неба. Она охраняла близнецов сверху. Увязавшись за такси, он мог привлечь к себе ее внимание и заманить вниз. Верлен понимал, что даже двое ангелологов вряд ли справятся с Эно, но выхода не было. Яйцо следовало вернуть, но, что более важно, Эно была нужна, чтобы найти Эванджелину.

Рокот моторов за спиной привлек внимание Верлена. Повернувшись, он увидел за собой группу ехавших строем мотоциклистов на черных мотоциклах «МВ Агуста». Высунувшись из окна, Бруно коротко махнул рукой, и мотоциклы окружили седан близнецов, выскакивая перед ним и возвращаясь обратно.

Седан завилял и, взвизгнув тормозами, остановился. Затем остановилось и такси Бруно. Подъехавший к ним Верлен оставил мотоцикл у тротуара.

Босс выскочил из такси с пистолетом в руке.

– Прямо как сговорились, – бросил он на ходу и, посмотрев на ученика, присвистнул.

Тот выглядел не лучше, чем чувствовал себя. Лицо покрыто синяками, голова напоминала футбольный мяч после матча. Шагнув навстречу Бруно, он ощутил, что после удара по голове нетвердо стоит на ногах.

Такси отъехало, русские ангелологи слезли с мотоциклов и обступили мужчин. Верлену никогда еще не приходилось встречаться с русскими коллегами, однако он был наслышан о них – по большей части в шутках, связанных со стоической привязанностью к тяжелой амуниции. На мотоциклистах были черные перчатки с железными заклепками и покрытые кожей стальные шлемы, на боковых сторонах коих были нарисованы ангельские крылья. К французским охотникам присоединились девять россиян, доведя общее число ангелологов до одиннадцати. В обыкновенных обстоятельствах такого числа было бы вполне достаточно. Впрочем, после столкновения с Эно стало ясно, что сегодняшнюю охоту нельзя назвать обыкновенной и что Эно и близнецов никак нельзя назвать обыкновенными целями. Верлен считал, что ему повезло, раз он смог отделаться только рассечением лба.

Но когда охотник начал ощущать уверенность в том, что они справятся с ситуацией, из седана близнецов появилась новая тварь – один из раифимов, падших ангелов, обитающих именно в России. Из общего ангельского лексикона, принадлежавшего Верлену, он знал, что раифимы представляют собой монстров, подобно фениксу снова и снова воскресающих после смерти. За бледно-розовые глаза и способность возвращаться в свои тела их называли «мертвыми». Ему еще не приходилось видеть такой тип тварей вблизи. Раифим показался ему отвратительным… Плоть его была бескровной и бледной, как мел.

Мужчина заморгал, наблюдая за тем, как острые, похожие на сухие ветки крылья гротескной твари пронзают воздух, когда задняя дверь машины отворилась и из нее появился второй раифим. Один из российских охотников бросился на первую тварь и нанес ей удар в грудь. Второй ударом сзади обездвижил создание. Существо, задыхаясь, рухнуло на землю. К поваленному ангелу подбежал третий охотник и защелкнул ошейник на шее монстра.

– Полегче там, – посоветовал Бруно. – Если их убивать, они делаются сильнее и злобнее.

Уголком глаза Верлен заметил, что русские одолевают второго раифима. Прыгнувший вперед охотник ухватил его за одно из сухих, как листья, крыльев. Тварь попыталась сопротивляться, но упала на спину, неистово молотя крыльями воздух, и яростным движением полоснула по обнаженной коже под шлемом мотоциклиста. Тот охнул и повалился на землю, зажимая рану на ключице. Ощутив слабость, существо шагнуло вперед, и в тот момент, когда оно собиралось наброситься на раненого, Верлен преградил ему путь. Монстр ударил ангелолога, нанеся тому новую рану; рот охотника наполнился горячей кровью. Он попытался отплеваться, но порез сильно кровоточил. Тварь намеревалась нанести Верлену второй удар, но один из российских охотников со спины защелкнул на ней ошейник. Сложив под собой крылья, монстр упал на землю, словно его выключили.

Близнецы стояли посередине дороги, с отстраненным хладнокровием наблюдая за схваткой. Оба они казались точными копиями Персиваля Григори – не того увечного Персиваля, какого Верлен видел в Нью-Йорке десять лет назад, а юного и здорового из фильма Анджелы Валко. Охотник в недоумении смотрел на обоих, гадая, кто они и как случилось, что об этой паре нигде нет никакой информации. Согласно Бруно – и прочим охотникам, любителям систематизации, – если какая-либо тварь отсутствовала в их анналах, она не существовала вообще.

Но кем бы ни были эти нефилимы, Эно служила им. Расправив крылья, она шагнула вперед, защищая братьев. Близнецы позволили ей преградить путь охотникам, хотя из своего отдаления наблюдали за происходящим с растущей тревогой.

– Чего-то ищут, – заметил Бруно, оглядываясь.

Верлен окинул площадь взглядом, надеясь, что явившийся на помощь отряд ангелологов готов приступить к действиям. Они находились в самом центре Санкт-Петербурга, рядом с Эрмитажем, что усложняло положение дел. Полиция могла заявиться в любую минуту, и Верлен не испытывал никакой уверенности в том, что она окажется дружелюбной. Небо начинало розоветь, сгущались сумерки, дымные и тусклые. Уличные огни на площади принялись зажигаться, бросая призрачный отсвет на Зимний дворец, превращая его кремовые камни в плавленый молочный шоколад.

Бруно был прав: Эно ожидала чего-то. Стирая кровь со щеки и лба, Верлен попытался сообразить, что она предпримет сейчас. Если дожидается еще одного имима, сопротивляться им будет немыслимо.

Охотник взглянул на босса, проверяя, понимает ли тот всю сложность ситуации. Если они еще надеются найти Эванджелину, придется скрутить Эно… Аккуратно, не убивая. Они осторожно приближались к ней с обоих боков, Верлен смотрел на одну только ангелицу.

– Если тебе удастся отнять яйцо, – проговорил Бруно, – садись на мотоцикл и уматывай отсюда ко всем чертям. Не оставайся, чтобы помочь, и не оглядывайся.

Приглашая охотников следовать за ним, босс задержался, позволяя Верлену шагнуть вперед. Эно не отступала. Верлен попытался схватить яйцо, предположив наугад, что оно находится в кармане ее плаща, – и не прогадал. Выхватив яйцо, он ощутил в руке холодный металл и ринулся назад, к мотоциклу. Перебрасывая ногу через седло, ощутил, как на него упала холодная тень, ледяной холод пронзил одежду, проморозил до кости. И вдруг с быстротой делающей бросок гадюки Эно повалила его на землю. Застонав от боли, он рванул с пояса пистолет, направил в грудь твари и – хотя она двигалась и он не был уверен в точности прицела – нажал спусковой крючок. Разряд тока выбил пистолет из рук, лишив надежды на второй выстрел, однако, судя по силе тока, он уже не требовался.

Охотник парализовал ее. Со стоном боли Эно прижала ладони к груди. Одна из охотниц бросила ему ошейник – Верлен отметил ее ловкие движения и подумал, что женщина принадлежит к местной элите. Ангелолог раскрыл его и поднес к Эно. Он умел одним ловким и быстрым движением застегнуть его на шее, пока ангел ошеломлен выстрелом. Как только воротник оказывался на месте, монстр погружался в состояние дремотной покорности, позволявшей ангелологу доставить его куда надо. Верлен в совершенстве владел этой процедурой. И все же, когда он стал застегивать ошейник, Эно нанесла удар. Он рухнул, ощущая, что не может дышать. Ошейник выскользнул из рук и упал на мостовую. Верлен задыхался, не в силах шевельнуться.

Новым движением дама пригвоздила Верлена к асфальту, приставив острый, как стилет, носок туфли к его горлу, словно бы намереваясь проткнуть. Склонившись над ним, она прижала ладони к груди мужчины, прямо над сердцем. Электрический удар пронзил Верлена, уши наполнил негромкий скрежещущий звук. Неизвестно, рождался ли шум в голове или же Эно каким-то образом посылала в тело свою странную музыку, но звук наполнил ужасом душу человека. Зная, что нефилимы пользуются вибрациями, чтобы ошеломить жертву, перед тем как убить – таким был один из их многочисленных приемов воздействия на чувства, – ангелолог все же не слыхал, чтобы имим был способен на такое.

Верлен сопротивлялся, отталкивал ее, ощущая, что она охватывает его крыльями, сильнее прижимая ладони к груди. Поверх биения сердца раздавался резкий пульсирующий ритм. Ему приходилось видеть людей, павших жертвой ангельских электрических ударов. Тела превращались в пепел, напоминая остатки деревьев, погубленных лесным пожаром. Волна страха – нет, ужаса – накатила на него. Эно начинала смертельную атаку.

Жар обжег кожу, будто он упал в котел с кипящим маслом. Должно быть, охотник закричал – собственный голос отстраненно раздавался в его ушах. Где-то вдали звучали шаги, выстрелы, доносился голос Бруно. Вспыхнул яркий свет, и в потоке жара, поглотившего сознание и плоть, Верлен отключился.

Четвертый круг

Жадность

Бургас, берег Черного моря, Болгария

Во время спуска самолета Вера наблюдала за небом. Перелет из Санкт-Петербурга в Бургас занял четыре полных безжалостной турбулентности часа. «Сессну» все время крутило и подбрасывало на восходящих потоках. Тем не менее, женщина заснула в самый момент взлета. Горки и ухабы воздушной дороги вплетались в полотно сна. Что именно снилось, она не могла припомнить, однако чувство невесомости оставалось на задворках памяти – далекое, но все еще яркое.

Аэропорт оказался маленьким, районным, на взлетной дорожке стоял всего один реактивный самолет. Женщина окинула взглядом бетонное здание, болотца вокруг летного поля, спираль колючей проволоки поверх забора из металлической сетки. Ей еще не приходилось бывать в черноморской твердыне Азова, и она воспользовалась возможностью увидеть собственными глазами, какими могли быть великие экспедиции в Болгарию – первая, предпринятая в XII веке, и вторая, состоявшаяся во время Второй мировой войны. Аэропорт показался запущенным и помятым, словно только приходящим в себя после долгой и суровой зимы. Небо, напротив, наполняло весеннее солнце. Нацепив черные очки, Вера последовала за прочими пассажирами.

В конце взлетной полосы женщину приветствовали два офицера службы безопасности и проводили к сетчатой калитке, где ее ожидал черный внедорожник «Мерседес», шикарный, но без номеров. Паспорт не спрашивали: ее визит в Болгарию останется незарегистрированным. Официально она не посещала в данный момент эту страну.

С места водителя ученую приветствовала черноволосая и загорелая дама. Назвавшись Светой, она сказала, что Бруно звонил несколько часов назад и сообщил о том, что нужно Вере в Болгарии. И добавила:

– Если голодны – угощайтесь.

Вера открыла плетеную корзинку. Там оказались сандвичи с огурцом и томатом, пирог с начинкой из яйца и сыра, который Света назвала баница, маринованные виноградные листья, бутылки с пивом «Каминица» и минеральной водой «Горна Баня». После проведенного с Надей утра было не до еды, но Вера расстелила салфетку на коленях и взяла сандвич.

– Сейчас мы находимся за окраиной Бургаса, – проговорила провожатая, отъезжая от аэропорта.

Захрустев шинами по гравию, джип свернул на мощеную дорогу.

– Мы примерно в двадцати пяти минутах езды от Созополя. Как только приедем туда, доставлю вас в Ангелологическое общество при Болгарском водолазном центре, где вы встретитесь с доктором Азовым. Наш аванпост находится там уже много лет, но до сих пор нам удавалось не «светиться». Он занят такими исследованиями, в возможность которых не верит никто. Однако весь мир об этом словно и не подозревает. Вы первой из ангелологов посещаете нас.

Откинув голову на подголовник, Вера посмотрела в окно. Они ехали через город Бургас, в окне проносились бензоколонки и кафе «Макдоналдс». Позади остались неприглядные бетонные многоквартирные дома, заправка «Лукойла», самодельные прилавки с овощами и фруктами. Движение было редким, и Света, пользуясь возможностью, прибавляла газу. Они направлялись на юг, и двухполосное шоссе подошло к самому краю воды, виляя вдоль берега. Они миновали грузовой порт, полный барж, и скопление домов, готовых свалиться в воду. Черное море вспыхивало в лучах солнца; это был огромный водоем, неподвижный, как стекло. Особенность цвета провожатая объяснила весенним цветением каких-то водорослей. Обыкновенно вода кажется серо-стальной, более отвечающей имени моря.

– Почти приехали. – Света свернула с шоссе на извилистую дорогу над морем.

Перед ними на высоком мысу расположилась деревня.

– Созополь прежде носил имя Аполлония, – проговорила женщина. – Греки торговали с этим портом, являвшимся важным аванпостом на Черном море. С тех пор прошло много времени. Здесь были римляне, потом османы, потом русские. Я бываю здесь с детских лет. Когда-то Созополь был рыбацкой деревушкой, куда приезжали с детьми на лето.

На извилистой дороге машина сбавила скорость.

– Тогда вся деревня помещалась на протянувшемся в Черное море мысу. С тех пор здесь началось большое строительство. Отели и клубы повысыпали на каждом свободном клочке земли. Современная часть города заняла противоположный берег. Раньше там был просто рай. А теперь… Что ж, теперь все ради бизнеса. Но весной здесь спокойно.

Они въехали в гавань мимо рыбацких лодок и кораблей, мимо развешанных для просушки сетей. Света остановила автомобиль, заглушила двигатель и выпрыгнула наружу, дав Вере знак следовать за ней. Та потянулась, ощутив ласковое прикосновение солнца к коже. Холодные порывы ветра, доносящиеся от Невы, теперь казались оставшимися где-то в другом мире.

Женщина посмотрела вверх, на деревню, которая поднималась за гаванью скоплением узких улочек, и вгляделась в дом на холме. Облик его показался ей старинным. Первый этаж сложен без окон из камня, словно бы готового выдержать натиск воды, деревянный второй этаж выстроен над основанием. На небольшой терраске висели низки сухого перца, связки трав, сушилось белье. Сверху с полным безразличием на лице смотрела старая женщина, во рту ее дымилась трубка, руки были скрещены на груди.

Через несколько минут после их прибытия у причала появилась моторная лодка. Женщины залезли в нее и взялись за металлические поручни вдоль борта. Водитель крутанул рулевое колесо, и лодка направилась от Созополя в Черное море.

– Исследовательский центр находится на острове Святого Ивана, – проговорила Света, указывая на клочок суши, находившийся посередине залива; в его центре высился маяк. – Фракийцы населяли остров между четвертым и седьмым веками до нашей эры, однако маяк изначально построен после появления римлян в первом веке. Остров считался святым и всегда рассматривался как место мистических откровений. Римлянам достались храмы и монастырские кельи, построенные фракийцами. К счастью, они сохранили духовную суть острова. Был построен храм Аполлона, и остров Святого Ивана остался местом созерцания тайн, совершения обрядов и поклонения, – проговорила Света. – Мы высадимся на берег через несколько минут. Надеюсь, успею ввести вас в курс наших дел. Насколько я понимаю, вы хорошо знакомы с доктором Азовым и его работой, но, быть может, лучше начать с самого начала…

Ободренная доброжелательным тоном провожатой, Вера произнесла:

– Я знаю, что Азов занимает середину острова Святого Ивана более трех десятилетий – с того времени, когда я еще не родилась. Его аванпост был организован в начале восьмидесятых, когда результаты исследований указали на присутствие хорошо сохранившихся артефактов на дне Черного моря. До этой поры болгарские ангелологи работали только возле Глотки Дьявола в Родопском горном хребте, где контролировали действия нефилимов и, конечно, препятствовали освобождению Хранителей. Но когда вскрылись сведения о значимости Черного моря – в частности, для Ноя и его сыновей, – Азов потребовал, чтобы аванпост установили и здесь.

– Вижу, вы знакомы с направлением его работы, – проговорила Света. – И все же сомневаюсь, что вам известно о том, что сейчас мы работаем над самым волнующим проектом десятилетия.

– Репутация доктора Азова требует самых превосходных эпитетов, – сказала Вера.

Собеседница улыбнулась, обнаружив в гостье столь же преданную почитательницу Азова.

– Мне не нужно рассказывать вам, что Азов занят делами, каких в нашем поле деятельности еще не совершал никто. Наш центр был организован для изучения артефактов, связанных с Ноем и Потопом на месте их нахождения.

Вера посмотрела на остров. Она уже могла различить очертания маяка, его гладкие камни и ряд окон наверху. Оглянувшись на берег, женщина заметила, что деревня как бы вырастает из моря.

– Итак, здесь нефилимы обрели второе рождение, – заметила Вера.

– За прошедшие годы было высказано много догадок о том, что может таиться под поверхностью наших вод – в частности, цивилизация Атлантиды, – однако с четвертого века наиболее популярной и интересной является теория о том, что Ноев ковчег причалил к горе Арарат, которая находится в Турции, а раньше находилась на берегу Черного моря.

– Но эта гора ведь в тысяче миль отсюда, – заметила Вера.

– Действительно, – проговорила Света. – И теперь она стоит совсем не на берегу моря. По этой причине ученые всегда считали нереальной возможность обнаружения связанных с ковчегом предметов. – Света оглянулась на остров, как бы прикидывая, сколько осталось плыть, и продолжила: – Но чуть более десяти лет назад ученые из Колумбийского университета, Уильям Райан и Уолтер Питман, опубликовали книгу, перевернувшую все наши представления о Потопе. Они утверждают, что миф о Потопе – известный любой мифологической системе от Греции до Ирландии – возник в результате крупного катаклизма, происшедшего примерно семьдесят шесть сотен лет назад. Они предположили, что в результате таяния ледников воды Средиземного моря прорвали Босфорскую перемычку и затопили землю, родившую древнейшую цивилизацию на земле, создав море, которое теперь называется Черным.

Вера помнила то время, когда публиковалась книга. Она как раз начинала академическую карьеру, и Азов посылал ей статьи по поводу противоречий.

– Серьезные ученые региона были согласны с представлением о прорыве Босфора, однако считали, что масштаб катаклизма был существенно преувеличен Райаном и Питманом. Если я не ошибаюсь, – добавила она, – их теории оказались сочтены необоснованными.

– Так и было – в свое время. Но затем Роберт Баллард, американский океанограф и акванавт, получивший известность в результате экспедиции на «Титаник», начал исследовать Черное море с помощью субмарин и передового оборудования. Даже скептики удивились бы, если б ничего не нашли. Но они не знали, что Баллард на самом деле работал по рекомендациям доктора Азова. Ну и вышло, – продолжила Света, передавая Вере отлично прорисованную топографическую карту, – что под поверхностью Черного моря сокрыто многое… Куда более интересное, чем ковчег.

– Значит, Райан и Питман не ошиблись со своим предположением о Потопе, – проговорила Вера. – Земли, находящиеся на дне Черного моря, некогда были населенными.

– Именно, – ответила провожатая. – Впрочем, теперь, после многолетних исследований, мы считаем, что здешний потоп не был единой великой катастрофой, как написано в Библии или «Эпосе о Гильгамеше». Уровень воды поднимался понемногу, небольшими порциями и достаточно долгое время. Босфорская перемычка рушилась по частям, и воды в котловину втекали десятилетиями, поглощая селение за селением.

– То есть сорок дней и сорок ночей растянулись на сорок лет, – проговорила собеседница.

– Или даже на больший срок, – произнесла Света. – В ходе исследований мы обнаружили, что первая волна затопления вызвала крупную миграцию населения отсюда сюда. – Женщина провела пальцем по находившейся в руках Веры карте. – Современная береговая линия Черного моря прорисована сплошной красной линией. Расположенная в двух дюймах от нее пунктирная линия, – и третья, находящаяся в трех дюймах, изображают древние береговые линии.

Света указала на внутренний пунктир, потом на средний.

– Вторая волна Потопа вызвала новую миграцию и привела к созданию новых поселений. Подобная картина имела место в течение многих десятилетий. Многие из старейших поселений на берегу Черного моря, таких как Созополь или расположенный к северу от него Несебр, были построены через поколения после того, как установилась нынешняя береговая линия. Селения, находящиеся под водой, много древнее. Они на тысячи лет старше тех, что на суше.

– Научное значение данного открытия я понимаю, – произнесла Вера. – Но какое отношение все это имеет к Ною и его сыновьям?

Дама улыбнулась, как если бы ждала именно такого вопроса.

– Непосредственное. – Забрав карту у гостьи, она сложила ее. – В чем вы скоро убедитесь.

Приблизившийся берег острова порос высокой дикой травой, шевелившейся под прикосновением ветра. Когда лодка устремилась к земле, Вера перебралась на нос и, ощущая всем телом прохладный ветерок, постаралась внимательнее рассмотреть остров. Над ним кружили чайки, то и дело нырявшие к земле, словно разыскивая в зарослях мышей. Вблизи оказалось, что маяк отстоит от суши, и фокусы перспективы позволили ей рассмотреть человека, стоявшего возле небольшой красной двери, глядя на приближавшуюся лодку. Водитель выключил мотор; замедляясь, лодка скользнула вдоль длинного деревянного причала.

Выбравшись из лодки, гостья последовала за Светой – сперва по причалу, потом по неровной тропе. Впереди возвышался маяк; щербатые камни его состарили годы, соленая морская вода и ветер. На вершине башни располагался внушительных размеров железный каземат, защищавший громадный прожектор от чаек. На вымощенном камнем кругу отдыхал вертолет, его выпуклое лобовое стекло омывал солнечный свет. Мужчина, замеченный издалека Верой, куда-то исчез, но красная дверь в помещение маяка была распахнута настежь.

– Следуйте за мной, – проговорила дама. – Азов ждет нас внутри.

Она повернулась и пошла вверх по грубым камням винтовой лестницы маяка.

Они поднимались, пока не оказались перед приотворенной дверью. Вера услышала доносившиеся изнутри комнаты голоса. Провожатая настежь распахнула дверь, скрежетнув ею о каменный пол, и они вошли в светлый круглый наблюдательный зал, окна коего давали полную панораму моря. Полуденный свет, яркий и теплый, искрясь, рассыпался по изумрудной воде. Вдали маячило скопление рыбацких суденышек. Маяк далеко отстоял от обступавшего его мира, и Вера попыталась представить, каково каждое утро просыпаться в этой комнате, вставать и смотреть на рассветное море.

Азов сидел во главе стола, заставленного раковинами древних моллюсков и деревяшками. Там же стоял стеклянный кувшин со странного вида бусинами. Ученому было за пятьдесят, черные с сединой волосы дополняла соответствующего цвета борода. Когда женщины вошли в комнату, он приветливо посмотрел на них, встал, выключил радио и предложил Вере сесть.

– Вынужден признаться, – Азов улыбнулся гостье, – что, получив сообщение о твоем деловом визите, был удивлен. Ваши коллеги просто-напросто игнорируют нас. В какой-то мере нас поддерживает только берлинское отделение Общества, но и только.

– Ученые России всегда заинтересованы в новых достижениях борьбы с нефилимами, – ответила Вера, постаравшись примирить верность своим работодателям в Эрмитаже с глубоким уважением к своему наставнику. – Мы стремимся к одной цели.

– Умный ответ, милочка, – ответил Азов, явно удовлетворенный дипломатическими способностями женщины. – Подойди-ка поближе, поцелуй старика. Рад видеть тебя здесь, в моем обиталище.

Поднявшись, Вера подошла к ученому и, целуя его в щеку, постаралась изобразить из себя самую умудренную опытом ангелологиню. Однако, когда Азов пожал ее руку, она невольно ощутила себя молодой и ретивой ученицей. Гостья посмотрела на выложенные на стол артефакты.

– Должно быть, это и есть ваши находки со дна Черного моря…

– Именно так, – согласился старик, подойдя к столу и подняв кусок кованой меди. – Эти предметы взяты из поселения, возникшего в первые четыре сотни лет после Потопа, еще при жизни Ноя.

– То есть через несколько человеческих жизней, – сказала Вера.

– Ной прожил девятьсот пятьдесят лет, – напомнила Света.

– Мы обнаружили деревню более двадцати лет назад, – продолжил Азов. – И постоянно проводили там подводные раскопки. Дело было нелегким, так как у нас по большей части нет оборудования и ресурсов, которыми располагают известные акванавты, но мы все равно сумели поднять наверх много интригующих предметов, подтверждающих самые смелые наши представления.

– То есть? – переспросила Вера.

– На Ноя была возложена обязанность сохранить не только различные виды животных, как то полагается в библейском каноне, но также и растительной жизни планеты. Ему была поручена громадная коллекция семян. Когда дожди прекратились, он столетиями возделывал и хранил семена ради будущих поколений, сохраняя драгоценную клеточную энергию древних времен, – ответил Азов.

Вера теребила застежку на своей сумочке, не зная, когда именно показать ученому альбом Распутина. Она отчетливо ощущала, что спрессованные в нем растения несут в себе как раз такую энергию и что старик найдет эту вещь замечательной.

Поднявшись, Света подошла к шкафу, отперла его и извлекла толстый блокнот на пружинке. Страницы сморщились, словно их намочили водой, а после высушили на солнце.

– О том, что было с Ноем после того, как вода пошла на убыль, рассказывают по-разному, – проговорила она. – Согласно некоторым версиям, он посадил виноград и сделал вино. Другие говорят, что он стал крупнейшим фермером в истории и все семена посадил сам. Третьи верят, что мужчина раздал семена сыновьям, они разнесли их по разным континентам и посадили.

– На восстановление флоры и фауны мира должна была уйти не одна тысяча лет, – заметила Вера. – Такое под силу одному человеку только в мифе.

– Безусловно, – согласился ученый. – Однако в сказках нередко скрыто реальное положение дел.

Азов поднялся с места и, взяв Веру за руку, подвел к огромному шкафу, стоявшему возле стены. На полках размещались высохшие деревянные доски различной величины. Старик указал на них.

– Мы считаем, что эти дощечки принадлежали Ною. Их обнаружила команда Балларда на подводном гребне возле берега Черного моря, который представлял собой береговую линию древнего пресноводного озера, существовавшего здесь перед прорывом Босфора. Поселение было затоплено второй волной потопа – быть может, столь же внушительной, как и первая. Предполагаем, что Ною пришлось оставить поселение слишком быстро и он не сумел взять с собой эти таблицы. Он мог потерять их во время второго потопа или оставить с какой-то целью, тут нельзя сказать ничего определенного. Он перебрался к нынешней границе Турции и Болгарии и здесь посадил семена и выпустил животных из своего ковчега. Новый мир начался на нашем берегу.

– И здесь же распался, – добавила Вера.

– Именно, – согласился Азов. – Сыновья Ноя – Сим, Иафет и Хам – отправились в различные края, став прародителями азиатских, европейских и африканских племен, как всем нам известно из начального учебника по ангелологии. Также широко известно, что нефилимы убили Иафета и один из них занял его место в ковчеге, таким образом обеспечив существование ангелов после Потопа.

– А вот не знали вы другого, – вступила в разговор Света, – того, что Ной описывал все, как было. Потоп, свое плавание в ковчеге, записывал мысли о женах и детях своих сыновей, даже писал о размножении тех животных, которых пас… На его глазах завершился один мир и начался другой. Бог назначил ему жить, в то время как все вокруг погибло. Так что обращение старца к мемуарам вполне разумно.

Она открыла записную книжку, извлеченную из шкафа.

– Прежде чем перейти сюда, я занималась древними языками, и мне пришлось помогать Азову в его попытках дешифровать содержание табличек Ноя. На этой странице, – проговорила она, указывая на запись, сделанную необъяснимо знакомым почерком, – сделана копия слов, обнаруженных на табличке. – Указала на лежавшую в витрине деревяшку. – Здесь описываются семена, взятые Ноем в ковчег.

– Значит, это мемуары Ноя? – спросила Вера.

Надев резиновые перчатки, Азов открыл витрину и достал табличку.

– Данный кусок дерева, – проговорил он, – представляет собой одну из более чем пяти сотен табличек, извлеченных нами из деревни, находящейся теперь на глубине трехсот пятидесяти метров под поверхностью Черного моря. Они хранились вместе – в сундучке. Согласно датировке по радиоуглеродному анализу, их возраст почти пять тысяч лет.

– Простите, но вам трудно поверить, – проговорила Вера, натягивая предложенную ей дамой пару перчаток, прежде чем принять табличку из рук старика. – Любая органика быстро распадается под водой.

– Напротив, – возразил Азов. – Состав воды Черного моря дал идеальные условия для хранения древесины. В сущности, это мертвое море. Хотя прежде оно было пресноводным озером, хлынувшая в него соленая средиземноморская вода создала бескислородную среду. Там нет организмов, способных разрушить дерево или другие непрочные материалы. В ней сохраняются неизменными материалы, без следа исчезающие за тысячелетия, как бы застывая во времени. Мечта археолога.

Вера провела пальцами по табличке. Та оказалась легкой, сделанной из прочного твердого дерева, на ней были изображены странные символы. Заглянув в записную книжку Светы, она невольно отметила, что символы самым удивительным образом схожи с рисунками в альбоме Распутина. Ей потребовалась вся сила воли, чтобы без промедления не оповестить всех о замеченном сходстве.

– Итак, вы утверждаете, что таблички не просто относятся к периоду жизни Ноя, но были написаны им самим? – спросила гостья.

Азов ответил:

– Дощечки обнаружены среди прочих предметов в поселении, где Ной жил после Потопа.

– Как вы узнали? – спросила Вера.

– Из датировки по радиоуглеродному анализу, местоположения поселения, личных вещей старца. Но в первую очередь – из самих табличек.

Женщина повертела деревяшку в руках. Та казалась извлеченной из какой-нибудь египетской гробницы.

– Но если она настолько стара, как вы говорите, то давно должна была истлеть.

Врезанные в поверхность знаки местами стерлись.

– Но что это за письменность? – спросила Вера, пытаясь скрыть растущее волнение.

– Язык называется енохианским, – проговорила Света. – Он был дан Еноху Богом, и тот на нем написал оригинал истории о Хранителях и нефилимах. Многие считают, что допотопный язык – универсальный, содержащий в себе всю силу Творения – действительно существовал. Некоторые полагают, что словами енохианского языка Господь творил вселенную и что на нем разговаривали ангелы и Адам с Евой. И если Ной был единственным человеком, способным принести в новый мир допотопные нравы, то и древней речью он вполне мог владеть.

– Кроме того, Ной был прямым потомком Еноха, – добавил Азов. – Кому же говорить на енохианском, как не ему.

Света продолжила:

– Енохианский алфавит был открыт ангелологу по имени Джон Ди в тысяча пятьсот восемьдесят втором году и был назван им Sigillum Dei Aemeth[18]. Его помощник, Эдвард Келли, перевел явленный текст согласно инструкции ангела, после чего написал на этом языке многие тома. Большинство ангелологов считали явленный язык подлинным, однако его невозможно проследить исторически. Енохианская письменность в шестнадцатом столетии возникла практически из ниоткуда. Конечно, есть и такие, кто считает, что Джон Ди просто выдумал ее. Лингвисты, проанализировавшие язык, не обнаружили в нем ничего особенного. Но если таблички подлинные, они не только подтверждают, что на нем разговаривали потомки Еноха, но и то, что язык не был сочинен Джоном Ди, а был явлен ему Богом. Значимость подобного открытия трудно переоценить.

Света замолкла, будто ей показалось, что гостья хочет возразить. Та же, напротив, была потрясена услышанным. Она старательно изучала роль Джона Ди в ангелологии – начиная от его общения с ангелами и кончая внушительной классической и библеистической библиотекой. Исследовательница знала, что, кроме Богородицы, он является единственным смертным, пережившим присутствие архангела. Однако, подобно всем прочим, Вера всегда считала енохианский язык Джона Ди подделкой.

Света продолжила:

– Этот лист с перечнем семян, которые Ной вез с собой в ковчеге, скорее всего, представляет собой фрагмент большого каталога. Подлинный объем его должен был оказаться колоссальным, близким к сотням тысяч страниц.

Вера представила себе страницы с цветами в альбоме – тысячи лепестков, зажатых между папиросной бумагой.

– Интересно, почему Ной так интересовался растениями… А вы сравнивали семена из этого перечня с существующей ныне флорой?

Старик задумался, словно не зная, стоит ли открывать давно хранимый секрет.

– Как тебе известно, я посвятил жизнь исследованию тайн Ноя и его сыновей. Я одержим научной работой, моим собственным Эльдорадо, если угодно.

Он посмотрел на Свету, как бы рассчитывая на поддержку с ее стороны. Та кивнула, и он продолжил:

– Я пытаюсь воспроизвести зелье Ноя, о котором говорится в апокрифической Книге Юбилеев.

Вера надеялась услышать от Азова некое откровение о причудах допотопной географии, надеялась, что он представит ей какое-то толкование цветов в альбоме Распутина. Однако женщине и в голову не могло прийти, какое значение этот визит будет иметь для ее карьеры, для самой ангелологии, а может, и для всего человечества.

– Так злые духи были лишены возможности вредить сыновьям Ноя, – проговорила Вера, опуская руку в сумочку, к альбому Распутина.

– Это самый загадочный и потому часто осмеиваемый текст из древнего канона, – задумчиво произнес Азов. – Конечно, сам проект представлял собой вызов с самого начала – в Книге Юбилеев не приведено никаких пропорций, и в древней литературе совсем немного упоминаний об этом зелье, но я верю в него.

– Наверное, не только вы, – проговорила Вера, доставая из сумочки гербарий.

Азов принялся рассматривать страницы альбома, задумываясь над вынесенными на поля уравнениями, и недоумение на его лице преобразилось в чистое изумление. Он прищурился.

– Где вы нашли это чудо?

– Альбом дала мне отставная ангелологиня по имени Надя Иванова, – сказала Вера.

И, наблюдая за радостным удивлением на его лице, рассказала Азову о драгоценном яйце, которое привело их к восьмимиллиметровой пленке с изображением Анджелы Валко, а та, в свой черед, привела их к Наде и распутинскому альбому.

Азов недоверчиво покачал головой.

– А я-то уже начинал считать себя глупцом, потратившим последние тридцать лет на бесполезную работу… И вот происходит чудо, и я вижу разумное основание собственным действиям – и, более того, понимаю, что нахожусь на правильном пути. Вам, конечно, известно, что Владимир, муж Нади, был моим другом.

– Он также присутствовал на пленке Анджелы Валко, – проговорила Вера. – Я даже не представляла, что вы были с ним знакомы.

Ученый улыбнулся:

– Ангелологи по сю сторону «железного занавеса» полагались на старинные знакомства, некоторые из них завязались еще до революции. Моими знакомыми являются дети и внуки агентов Общества царских времен. Владимир был хорошим другом. Он имел возможность через сеть старых знакомых связываться со мной еще до падения Берлинской стены. Однако, признаюсь, я сам одно время работал с Анджелой Валко и хорошо знаком с результатами ее исследований. Более того, внес в них свой скромный вклад.

Женщина удивленно молчала.

Азов продолжил:

– Увы, Советский Союз не пускал меня на свою территорию, поэтому я никогда не встречался с нею лично. Однако в начале восьмидесятых мы пару лет находились в постоянном контакте. Она была чрезвычайно конкретна в своих желаниях, и я находил ее инструкции довольно странными. Когда в восемьдесят четвертом году ее убили, я опасался, что причиной этому послужил как раз мой вклад в ее работу. Рафаэль, ее отец, уверял меня в том, что едва ли не все Общество испытывает аналогичное чувство вины – столь великим был масштаб ее личности и влияния.

– Так вы были знакомы и с Рафаэлем Валко? – спросила гостья.

– Мы знакомы и по сей день, – ответил старик.

Вера никак не могла понять, каким образом общественные связи Азова могли оказаться за пределами ее внимания. Она привыкла видеть в нем своего рода гения в изгнании, и все-таки этот человек оказался в самом центре всех важных для ангелологии вопросов.

– Вполне возможно, что во время работы с вами знаменитая исследовательница пыталась дешифровать содержание альбома.

Снова открыв его, Азов принялся перелистывать страницы. Его взгляд остановился на цветах.

– Мне было известно, что Анджела работает над химическим составом. Она не говорила подробностей, только писала, что нужны определенные древние компоненты. Тогда я был молод и только начинал работать в нашей отрасли. Оглядываясь назад, готов заключить, что полезным меня в глазах Анджелы делала готовность участвовать в ее более чем необычных экспериментах.

– Но что вы думаете теперь, когда знаете, почему она испытывала интерес к вам? – спросила Вера.

Старик вынул сложенный листок бумаги, на котором Анджела Валко переписала знаменитый отрывок из Книги Юбилеев.

– На этот пассаж в прошлом обращали так мало внимания, что трудно поверить в то, что он имел большое значение в глазах ученой дамы. Серьезно воспринимал его, пожалуй, лишь я один. Однако та книга относится к числу тех библейских книг, которые отцы-основатели считали каноническими текстами ангелологии. Книга Юбилеев – подобно Книге Еноха – не была включена в состав Библии, хотя рукописи ее имели хождение в среде теологов и оказали воздействие на тексты, ставшие впоследствии Библией. Открытие в Кумране свитков Мертвого моря засвидетельствовало, что Книгу Юбилеев читали и чтили даже после пришествия Христа. По сути дела, она представляет собой перечень праздников и религиозных поминовений, однако в тексте есть важные упоминания, имеющие большое значение для моей работы. В частности, один отрывок, связанный с битвой между людьми и нефилимами.

Света процитировала: «И Ной записал все это в книгу, как мы и наставляли его, все о всяком лекарстве. Так злые духи были лишены возможности вредить сыновьям Ноя».

– Так говорится в Книге Зелий, – проговорил Азов. – Во всяком случае, такое имя для нее изобрели современные ангелологи. Но точное описание содержится в Книге Юбилеев. Там содержатся наблюдения Ноя и его соображения относительно гибели человеческой цивилизации во время Потопа. Перед старцем стояла задача сохранить флору и фауну земли. Он подробно писал о том, как защищать и размножать животных, сажать семена и возделывать всходы. Мы со Светой также нашли намеки на зелье или эликсир, способный обезоруживать нефилимов. Вот почему мы с такой серьезностью воспринимаем этот отрывок из Книги Юбилеев.

– Обезоруживать? – удивилась Вера. – И каким образом зелье может обезоружить их?

– Согласно моему предположению, зелья, упомянутые в Юбилеях, делают нефилимов уязвимыми с человеческой точки зрения. Лишают их ангельских сил. Они становятся подверженными людским болезням и смертности. И умирают так, как умирают люди.

– На мой взгляд, такое зелье более похоже на отраву, чем на лекарство, – заметила Вера.

– Полученная Ноем формула имела божественное происхождение, – сказала Света. – Поэтому логика ее действия непонятна нам.

– И вы всю жизнь изучали этот текст? – проговорила гостья, не сумев скрыть недоверие.

– Конечно, – Азов чуть улыбнулся, – в Книге Юбилеев особой информации не содержится. А вот Книга Зелий – при всех своих целях и предназначениях – является подлинным Святым Граалем для ангелологов.

– Многие ангелологи обратились к данной теме, оставив важную работу, – сказала Света. – Если не контролировать себя, изучая упомянутую в Юбилеях Книгу Зелий, можно совершенно свихнуться. В каком-то смысле поиски формулы Ноя могут оказаться столь же опасными, как и наши враги. Вот почему направление исследований Азова официально не поддерживается академией.

– То есть правда старательно скрывалась, чтобы отвлечь внимание ученых от Книги Юбилеев? – спросила Вера.

– В сущности, да, – ответил старик. – Академия некогда рассылала ученых в крупные библиотеки на поиски писаний Ноя. Она предлагала награды за информацию. Сей факт спровоцировал большое количество вполне убедительных подделок. Рафаэль Валко рассказывал мне, что в свои студенческие годы видел не одну дюжину таких работ в академии, и идеи Общества претерпели от этого великий ущерб. Существует немало подобных подделок. В Средние века существовало множество копий, а следовательно, и подделок, происходивших из женских и мужских монастырей. Посему совет прекратил дальнейшие поиски, и о Книге Юбилеев забыли на века. А потом, в шестнадцатом веке, оккультист Джон Ди заявил, что располагает ее экземпляром. Он всегда считал, что Книга Зелий должна быть написана на енохианском языке, и утверждал, что знание этого языка было даровано ему ангелами. Располагал ли он на самом деле Книгой Зелий или подделал ее, до сих пор остается неясным. Общее мнение склонилось к последнему варианту, хотя дебаты остаются беспредметными, потому что в библиотеке Ди она не обнаружена вообще – ни поддельная, ни подлинная.

– Исследования возобновились в конце девятнадцатого столетия, после того как была обнаружена Книга Еноха, – добавила Света. – Ученые полагали, что если можно реабилитировать Еноха, то существует шанс, что удастся воссоздать Книгу Зелий. Например, посредством пересмотра Юбилеев. Или вдруг нам посчастливится и удастся найти подлинный экземпляр.

– Существует один вопрос, в отношении которого соглашаются все, кто видел Книгу Юбилеев, – проговорил ученый. – Отрывок, который Анджела Валко вставила в альбом, представляет собой самый интересный из всех древних текстов, повествующих о нефилимах. Если человеческие существа подвержены хворям и болезням, умирают, не дожив до ста лет, нефилимы болезням не подвержены. Наши женщины рожают в муках и умирают в родах, в то время как нефилимы размножаются без боли и доживают до пятисот лет. Есть множество преимуществ ангелов над людьми. Книга Зелий была призвана выровнять положение.

– И теперь я привезла вам книгу, которую Анджела Валко считала подлинным откровением, – проговорила Вера. – А скажите, я не ошиблась, истолковав символы, оставленные Распутиным, как принадлежащие к тому же алфавиту, каким сделаны записи на табличках Ноя?

– Вы правы, – улыбнулась Света. – Но каким образом необразованный шарлатан и пьяница Распутин сумел открыть енохианский язык, для меня представляет тайну, находящуюся за пределами понимания. Думаю, можно считать, что его альбом является скопированной Ноевой Книгой Зелий.

– Значит, вы считаете его подлинным? – спросила Вера, ощутив короткий прилив честолюбия.

– Пойдем со мной и вместе ответим на твой вопрос, – проговорил Азов, поманив за собой женщину.

Они миновали винтовую лестницу. От двери вниз по склону острова вилась каменистая тропка, спускавшаяся между двумя холмами. На левом возвышались каменные руины. Римский храм, о каком говорила Света? Глянув с гребня на причал, гостья заметила, что моторки возле него нет. Она окинула взглядом весь простор залива в поисках лодки. Ее нигде не было. Итак, уйти с острова теперь можно только в том случае, если позволят хозяева.

Света подвела их к одноэтажным остаткам некогда более крупного здания. Помещение оказалось невысоким, сквозь узкие прорези в стенах в комнату проникали косые лучи неяркого света. Возле одной из стен лежало впечатляющее количество воздушных баллонов, водолазных костюмов, фонарей и ласт. На полу валялся матрас, на котором находилось аккуратно сложенное шерстяное одеяло; неподалеку обнаружились электроплитка и миниатюрный холодильник – доказательство того, что Азов проводит здесь дни и ночи. Со стен тонкой пылью осыпалась известка, делавшая пол немного скользким. Помещение напоминало руины, проводка была примитивной, поэтому здание подходило только для аскета.

– К югу отсюда находится большой центр подводного плавания, – пояснил Азов, делая жест в сторону воздушных баллонов. – А вот это мое личное оборудование. Если хочется самостоятельно спуститься под воду, я беру лодку, свое снаряжение и провожу время в затерянном мире. К сожалению, не могу посещать древнее поселение слишком часто – нам приходится высаживаться с лодки в тысяче метров от берега Факи. Однако даже простое погружение расслабляет неимоверно. – Азов вздохнул. – Увы, нырять под воду мне удается нечасто… Пойдем, покажу тебе мою коллекцию.

Он провел их по узкому коридору в холодную комнату, лишенную окон. Света зажгла спичку и по очереди поднесла ее к нескольким конусообразным свечам в медных подсвечниках, стоявших на прямоугольном деревянном столе, на поверхности которого были разложены ножи, чередовавшиеся со стеклянными фиалами. Вскоре теплый свет прогнал из комнаты полумрак. Пространство у стены от пола до потолка занимал сложный металлический шкаф с уймой мелких ящичков.

– Мой классификатор, – проговорил старик.

– Что вы классифицируете? – спросила Вера, гадая, что можно упрятать в столь мелкие ящички.

– Здесь находится наше собрание семян, – ответил ученый. – Мы обнаружили почти две тысячи видов.

Подойдя к шкафу, он выдвинул ящик и достал мешочек, содержимое коего оказалось похожим на крохотные белые жемчужины.

– Древний, забытый теперь овощ, – пояснил он, потом достал из ящичка еще один мешочек. – А это семена пиона, совершенно не похожего на те, что существуют сейчас. Пятнадцать лет назад я вырастил один из них – цветок был величиной с мою голову… Бледно-сиреневые лепестки с желтыми прожилками, невероятная красота.

– Но, конечно, подобные семена не смогли бы выжить, если б лежали в подводном поселении, – заметила Вера. – Лишенная кислорода вода вредна им. Вы не могли найти их вместе с табличками.

Азов ответил:

– Семена не были найдены в поселении. Мы обнаружили их на суше, в сухом и холодном подземелье… В хранилище, по всей видимости построенном для них Ноем, но много позже использованном фракийцами в качестве погребального кургана. Среди табличек оказалась найдена схема размещения хранилищ. После того как поднялась вода и Ною пришлось покинуть первое поселение, он перебрался на север Греции, в ту часть, которая впоследствии получила название Фракии. К тому времени его сыновья начали переселение, основывая новые цивилизации, a отец сделался дряхлым старцем, приближавшимся к своему тысячному году. Он освятил земли, по каким проходил. Многие столетия после его смерти священники, монахи и святые люди следовали стопами старца, дабы помолиться и очистить себя от греха. Наш остров был отправной точкой подобных паломничеств. Тела усопших святых переправляли на наш берег и укладывали в здешнюю землю на вечный покой. Более того, сам Предтеча Господня, Иоанн Креститель, был погребен здесь. Его обезглавленное тело покоится в монастыре.

– Хранение семян стало нашей главной задачей, – проговорила Света, указывая рукой на каталожный ящик. – Теперь Азов может продолжать работу, не опасаясь вторжения… И есть над чем поработать: многие из семян до сих пор остаются неидентифицированными.

– И вы попытались прорастить всю свою коллекцию? – спросила Вера, горя почти детским желанием увидеть столь экзотический сад.

– Некоторые проращивали, – ответил Азов. – Семян мало. Я слежу за их сохранностью, слежу за тем, чтобы они не попали под прямой свет и не подмокли; а также отпугиваю потенциальных расхитителей – только и всего. Многие из нас являются хранителями чего-нибудь. Наше дело – стоять на страже у ворот и прогонять нефилимов и прочих злоумышленников. Я и представить себе не могу, как можно непреднамеренно уничтожить одно из семян или, хуже того, по неведению отдать врагу. Одно дело найти их и хранить, другое – выращивать.

– Невероятно, – заметила Вера. – И вам, очевидно, удалось создать работоспособную систему, позволяющую классифицировать их… Но неужели семена могут сохранять всхожесть по прошествии более чем пяти тысяч лет?

– Не столь уж и долгий срок с геологической точки зрения, – возразил Азов. – После черноморского потопа прошло всего семь тысяч лет. В любой истории палеоботаники можно прочесть, что доисторическая растительная жизнь процветала на суше сотни миллионов лет и что семена растений чрезвычайно жизнестойки. Воздух, каким мы дышим, – его кислород создан листьями растений. Многие виды динозавров питались исключительно флорой, и потому мы должны сделать следующий вывод: бо́льшая часть планеты в то время была покрыта растительностью. Найденные семена представляют собой лишь крохотную долю допотопной флоры, к нашему времени исчезнувшей. Чудесно уже то, что семена сохранились. А если вспомнить о количестве вымерших растений, вы увидите, какое они составляют исключение. Уцелели только самые стойкие, способные в наибольшей степени противостоять стихиям.

Следом за учеными гостья вошла в новую тесную комнату. Лаборатория Азова представляла собой синтез современного оборудования и старомодного ангелологического исследовательского центра. Старинный компьютер возвышался среди растений на покрытом стеклянным листом столе, мягко посвечивая экраном на бронзовые весы. Статуэтку Меркурия окружал набор посуды, покрытый бархатом диван был заставлен стопками бумаг, над ним по всей стене тянулась книжная полка. Вера сразу же отметила энциклопедии растений, химические справочники, французский, немецкий, греческий, латинский и арабский словари, собрание трудов Диоскорида[19]. Впечатление, какое она получила, еще входя в комнату, укрепилось: перед ней находилось пристанище трудоголика первой степени.

Словно бы вспомнив про предстоящую работу, Азов произнес:

– Вера, достань альбом. Света, ты взяла список семян?

Вера передала альбом помощнице ученого. Она старательно наблюдала за ее реакцией, словно бы выражение на лице лингвиста могло рассказать о смысле енохианских символов, написанных на каждой странице.

– Вы понимаете текст? – спросила гостья.

– В целом понимаю, – ответила та. – Вокруг этих засушенных цветов записаны ингредиенты и пропорции, различные по числу и доле.

Она умолкла, заметив избежавшую ранее внимания Веры почти пустую страничку. Там было нарисовано сердечко.

Заинтригованная дама спросила:

– Что означает такой символ?

Взяв ручку со стола, Азов нарисовал на листе бумаги похожее сердечко.

– Тут изображено семя сильфия. Оно заострено с одной стороны и раздвоено с другой. Известно в качестве символа любви – сердца – и стало одним из наиболее используемых в современности знаков. Связь сердца с романтической любовью была по большому счету спровоцирована использованием сильфия как афродизиака в древней Кирене.

Пристально поглядев на альбом, старик продолжил:

– Когда я сотрудничал с Анджелой Валко, она особенно усердно разыскивала одно растение, хотя так и не назвала его. Быть может, это самое сердечко и есть ответ на не решенную ею загадку.

– Но она должна была знать, что своим возникновением символ сердца обязан сильфию, – проговорила Света.

– Анджела была скептиком, – произнес Азов. – Сильфий является одним из самых загадочных растений Древнего мира. Многие из современных ботаников не согласятся со мной, утверждая, что нет доказательств даже того, что он существовал.

– Чувствую, что вы готовы поспорить с подобным мнением, – проговорила Вера.

– Растение считается исчезнувшим уже более тысячи лет, но ты права: у меня нет сомнений в том, что сильфий когда-то рос. Не могу сказать, был ли он лекарством от всех болезней, как считалось в Средиземноморье. По свидетельствам исторических источников, сильфий излечивал от астмы, рака, расстройств пищеварения. Также его называли надежным противозачаточным средством и, как я уже говорил, одновременно афродизиаком. Он был настолько ценным, что служил предметом торговли Кирены, нынешней Ливии и других прибрежных государств. Сохранились его изображения на камнях и монетах.

Света вновь обратилась к альбому и внимательно посмотрела на страницу.

– Весьма интригующе. Сильфий оказывается единственным нецветковым ингредиентом формулы, да к тому же вымершим… – Она пролистала страницы с розовыми лепестками. – Например, в альбоме содержатся больше сотни лепестков роз. Очевидно, в составе должно было использоваться дистиллированное розовое масло.

– Слишком просто, – сказала гостья. – Розы растут повсюду.

Азов проговорил:

– Это теперь повсюду. Однако после Потопа от полного исчезновения их отделяла лишь горстка семян. За прошедшие тысячелетия человечество возродило розу и возделывало ее. Если бы этого не произошло, мы жили бы в мире, лишенном роз. То же самое можно сказать обо всех цветах, перечисленных в Ноевом каталоге семян. Они остаются с нами, потому что человечество любит цветы. Удивительно уже то, что сильфий, некогда игравший такую важную роль, едва уцелел.

– Едва уцелел? – проговорила Вера. – Я думала, он исчез.

Ученый улыбнулся:

– Исчез… Но пара семян все-таки уцелела.

Женщина посмотрела на Азова, не веря собственным ушам. Располагая данным ингредиентом, можно изготовить все зелье – каким бы оно ни было.

– Неужели сильфий присутствует в вашей коллекции семян?

– Вот он, – проговорил Азов, выдвигая крошечный ящик и доставая металлическую коробочку.

Сняв крючок, он приподнял шелковый кисет, показавшийся ей совершенно пустым. Перевернул его и вытряхнул на стол одно-единственное семечко – желтовато-бурое с зелеными искорками.

– Вот последнее семечко сильфия, оставшееся в моем распоряжении, – проговорил Азов. – Второе я отдал доктору Рафаэлю Валко в тысяча девятьсот восемьдесят пятом году.

– Думаете, он знал об альбоме и этой формуле в частности? – спросила Света.

– Трудно сказать, – пробормотал старик, листая книгу. – Направление работы Анджелы не было для него тайной, и он, конечно, знал о том, что мы с нею активно переписывались, прежде чем исследовательница умерла. Однако Рафаэль не упоминал о дочери, когда я передавал ему семя.

– Понять не могу, как он связан со всем этим делом, – произнесла Вера. – Хотя умираю от желания пообщаться с ним. В особенности если он имеет отношение к эликсиру.

– Вопрос стоит по-другому: способны ли мы сделать зелье? – сказала помощница ученого.

– Также нам надо узнать, способно ли оно оказать воздействие на нефилимов, – проговорил Азов, задумчиво созерцая альбом. – Если извлечь цветочные лепестки из-за папиросной бумаги и растереть в том порядке и той пропорции, какие указаны в уравнениях Распутина, мы получим основу вещества. Затем остается сильфий; его можно вырастить, но в самых минимальных количествах.

– Сложнее дело обстоит с последним ингредиентом, – Света указала на страничку в альбоме. – Здесь упомянут металл, существование которого еще не было подтверждено при жизни Распутина.

– Понимаю, что вы имеете в виду, – вступила в разговор Вера. – Этим металлом широко пользовались до Потопа, и он был практически полностью забыт после смерти Ноя. Енох, Ной и прочие древние называли его по-разному. Он был заново открыт и проклассифицирован Рафаэлем Валко, назвавшим его валкином.

Задумавшись на мгновение, гостья произнесла:

– Однако более шестидесяти лет ни один кусок такого металла не попадал людям в руки.

– Не совсем так. В девяносто девятом году в Нью-Йорке обнаружили изготовленную из валкина лиру. Последним из людей обладателем небольшого количества валкина был сам Рафаэль Валко. Он наткнулся на значительное количество этого вещества в начале двадцатого века, когда в его руки попал один из небесных инструментов – прекрасная лира, на которой якобы играл сам Орфей. Прежде чем он нашел эту лиру, шла дискуссия о том, из чего были сделаны инструменты. Некоторые из ангелологов полагали, что из золота, другие считали – из меди. Точным ответом не располагал никто. Поэтому Валко взял напильник и соскреб металл с основания лиры, проанализировал его и пришел к заключению о том, что это полностью уникальное и никем еще не изученное вещество. Он дал ему собственное имя – валкин. И если саму лиру на время войны отправили для сохранности в Америку, частички металла остались у него. Какое-то время он просто хранил их, a потом, говорят, расплавил и сделал три подвески в форме лиры.

– Возможно, некоторая часть металла могла остаться у него, – заметила дама.

Азов встал и набросил на плечи коричневый кожаный пиджак.

– Есть только один способ проверить это, – проговорил он, опустив руку на плечо Веры и подтолкнув гостью к выходу из комнаты.

Пятый круг

Ярость

Транссибирский экспресс

В ушах Верлена что-то жужжало и скрежетало. Открыв глаза, он понял, что находится в каком-то непонятном месте, темном и призрачном. Серые стены сливались с серым потолком; создавалось впечатление, что он очнулся в пещере. Тело было наполнено жаром, даже хлопковые простыни под лопатками обжигали кожу. Мужчина не мог понять, где он, как попал на этот жесткий матрас, почему так больно. И тут все вернулось: Санкт-Петербург, чернокрылый ангел, разряд электрического тока…

Рядом появился женский силуэт, некая тень, сразу утешительная и страшная. Верлен заморгал, стараясь различить черты ее лица. На какую-то секунду он словно оказался в часто возвращавшемся сне об Эванджелине. Снова почувствовал ледяной холод ее поцелуя, пробужденное близостью электрическое притяжение, силу крыльев, окутавших его… Присутствие тени смущало; охотник не мог понять, видит ли ее на самом деле, и боялся, что, когда полностью проснется, снова утратит ангелицу. Однако его глаза оставались открытыми, и она была рядом. Прекрасное создание, о котором он тосковал, вернулось к нему.

Верлен снова моргнул, пытаясь привести зрение в порядок.

– Вы это ищете? – произнес голос, и Верлен ощутил касание к коже проволочной оправы своих очков.

Мир немедленно обрел четкие очертания, и он рассмотрел перед собой русскую охотницу на ангелов, которую видел перед тем, как потерял сознание. Без шлема на голове она выглядела не такой суровой – не столько профессиональной боевой машиной, сколько обыкновенной женщиной, светловолосой, с выражением заботы на лице. Рядом стоял Бруно, выглядевший никак не лучше, чем чувствовал себя Верлен. Волосы его были всклокочены, на щеке кровоточила свежая царапина. Вид потрепанного в сражении с ангелами босса напомнил ангелологу о собственных ранах: дышать было больно. Он вернулся мыслями к погоне по улицам Санкт-Петербурга, имиму и проклятым близнецам-нефилимам. Мужчина глотнул, ощутив острую боль. Хотелось что-то сказать, однако голос не слушался.

– С возвращением, – проговорил Бруно и, подойдя поближе, положил руку на плечо товарища.

Верлен решил, что попал в медицинское заведение, но где оно находится, в России или Франции, понять не мог.

– Где я?

– Думаю, где-то между Москвой и Ярославлем, – проговорил Бруно, посмотрев на часы.

Лицо босса покрывала засохшая кровь, одежда была в грязи. Пытаясь понять, что происходит, Верлен вопросительно посмотрел на него.

– Едем в Сибирь, – пояснил босс. – Поездом.

– Но что было с тобой? – спросил раненый, попытавшись подняться в постели и скривившись от острой боли.

– Стычка с российскими раифимами, – проговорил Бруно.

– Похоже на название главы в мемуарах, – прокомментировала блондинка.

– Это Яна, – ответил Бруно. – Русская охотница на ангелов, которая, оказывается, выслеживала Эно почти столько же лет, сколько и я сам. Она согласилась предоставить под твою перевозку один из принадлежащих ей вагонов.

Тугие джинсы на девушке дополняла розовая водолазка – явно принадлежащая к другому стилю, чем кожаная, со сталью, охотничья одежда. Яна отступила от постели, на лице ее читалась усталость и настороженность. Припав спиной к стене, она скрестила на груди руки, словно намереваясь вернуться к делам, и с сильным акцентом произнесла.

– Как самочувствие… О’кей?

– Блестящее… – Верлену, казалось, что голова его вот-вот лопнет. – Даже идеальное.

– Скажу откровенно, тебе повезло, что ты вообще что-то чувствуешь, – проговорила Яна, глядя на него с профессиональной заинтересованностью и как бы сравнивая полученные Верленом раны со своими.

Мужчина попытался сесть, ощутив при этом жгучий ожог на груди.

– И какая же чертовщина со мной произошла?

– А ты сам не помнишь? – спросил Бруно.

– Помню – но до определенного момента, – проговорил Верлен. – А потом, должно быть, потерял сознание.

– Сознание ты потерял много раньше, когда набросился на Эно, – проговорила Яна. – Еще минута, и она зажарила бы тебя.

Вспомнив ощущение протекавшего сквозь тело электрического тока, охотник поежился.

– Она пыталась убить меня.

– И едва не преуспела в своих намерениях, – проговорил Бруно.

– К счастью, мы сумели остановить ее, прежде чем это произошло, – добавила девушка. – Ты отделался лишь легким ожогом.

– Уверена? – Верлену до сих пор казалось, будто все его тело прожаривается на медленном огне.

– Ну, если ты вспомнишь трупы, которые мы обнаружили в монастыре Святой Розы, то сочтешь себя счастливчиком, – напомнил Бруно.

Нападение ангелов на монастырь Святой Розы оставило глубокий след в воображении Верлена. Несколько дюжин женщин были превращены тварями в обугленные останки, обезображенные до полной неузнаваемости. Так что он до малейших подробностей знал, что именно могут совершить эти существа над человеком.

– Электрический ток почти на три минуты остановил твое сердце, – сказал Бруно. – Яна сделала тебе искусственное дыхание. Она сумела сохранить твою жизнь, пока ее коллеги доставали портативный дефибриллятор.

– Иначе говоря, ты в буквальном смысле вернулся с того света, – проговорила Яна.

– Итак, во мне обнаружилось одно общее с раифимами качество, – проговорил Верлен.

– Это не объясняет, почему тебе удалось пережить нападение, – сказала девушка. – Тебя должны были зажарить до хруста.

– Очаровательная перспектива, – проговорил Верлен, приподнимаясь чуточку выше в постели. Кожу на груди пронзала острая боль, однако он попытался забыть о ней и понемногу продолжать движение. Невольно вспомнилась сила Эно, жар ее прикосновения.

– Возможно, тебе помогла эта вещица, – проговорил Бруно доставая из кармана цепочку с подвеской и протягивая ученику.

Взяв амулет, тот внимательно рассмотрел его. Атака Эно не произвела никакого воздействия на вещицу. Металл, как и прежде, сверкал золотым солнечным блеском. Верлен знал, что Бруно умеет анализировать факты и наверняка уже понял, каким образом амулет попал к Верлену. Габриэлла являлась близкой приятельницей Бруно, и хотя наставник не обнаруживал никакого желания разговаривать об амулете в присутствии Яны, было очевидно, что он отнюдь не обрадован тем, что Верлен все эти годы скрывал от него подобную вещь.

Охотник наклонился вперед, чтобы застегнуть цепочку на шее, и охнул. Яна – скорее из нетерпения, чем из сочувствия больному – забрала у него цепочку и застегнула на шее.

– Ну вот, – проговорила она, потрепав его по плечу и тем самым вызвав новый прилив боли. – Никакой бука тебя теперь не съест.

Открылась дверь, и появилась женщина-врач, невысокая и дородная, в толстых стеклянных очках и с отличной прической. Склонившись над постелью, она откинула простыни с груди пациента. На ней обнаружилась толстая наклеенная повязка из белой марли. Подцепив ногтями краешек ленты, врач аккуратно сняла повязку.

– Полюбуйся, – достав из сумочки крохотное зеркало, Яна подала его охотнику.

Посмотрев в зеркало, Верлен увидел потрепанную физиономию, линию свежих стежков над глазом и несколько новых синяков на коже. Вид оказался настолько непривычным и странным, что Верлен выпрямился и расправил плечи. Обожженную кожу саднило, он желал одного – откинуться назад и заснуть. И начисто отказывался от своего тождества с отражением. Поднеся зеркало к груди, он заметил, что кожа почернела, а из свежих красных и розовых трещин сочится бесцветная сукровица. На его теле был выжжен отпечаток ладоней Эно.

– Теперь ты удостоен нагрудного знака нападения имима, – проговорил Бруно.

Яна вгляделась в рану на груди Верлена.

– Форма ожога необычна. Я давно интересовалась этим вопросом. Чтобы выпустить электрический заряд, ангел должен расположить ладони определенным образом – так, чтобы большие пальцы соприкасались, а ладони были обращены вовне. Узнаешь силуэт?

– Естественно, – произнес ангелолог, ощущая легкую дурноту от открывшегося зрелища. – Это крылья.

Он успел привыкнуть к ранам – количество ранений, полученных им за последнее десятилетие, исчислению не поддавалось, – однако последняя стычка оказалась незабываемой. Эно оставила на его теле неизгладимую метку.

Врач отошла в сторону и вернулась к постели с подносом, заставленным мазями, бинтами, ватными тампонами и ножницами разного размера. Верлен тяжело вздохнул, со свистом втягивая воздух, когда врач принялась промачивать грудь ватным тампоном.

– Там, где плоть почернела, нервы погибли. Боль, которую вы ощущаете, создают слабые ожоги у края раны. – Врач ненадолго замолкла, разглядывая форму ожога. – Давно не видела ничего похожего, – проговорила она наконец, нанося мазь на кожу и прикрывая новой повязкой. – Компресс снимет боль. В прежнее время, чтобы полностью заживить подобный ожог, требовалось бы несколько недель или даже месяцев.

Верлен ощутил прохладное прикосновение к коже, ему стало значительно легче.

– Удивительно, – проговорил он. – Боль ослабла.

– Ваша кожа быстро заживает, – произнесла врач, наклонившись к пациенту. – Наноэмульсионная мазь не позволяет бактериям поселяться на ране, одновременно создавая условия для быстрой регенерации клеток. На поверхности ожога возникает слой молодой кожицы, защищающей рану от воздуха и уменьшающей боль. Средство пока редкое: мы располагаем всего несколькими дозами, мне их прислали коллеги. Вполне понятно, что такую мазь разрабатывали ангелологи для ангелологов. Она невероятно эффективна.

Врач провела рукой по ране, чтобы проиллюстрировать собственные слова.

– Эффективна она или нет, этот охотник нам необходим, – проговорила Яна, не скрывая своего нетерпения. – Сколько дней отдыха ему потребуется?

Взяв запястье Верлена, врач померила пульс.

– Частота сердцебиений нормальная. Как вы себя чувствуете?

Мужчина пошевелил пальцами ног и рискнул передвинуть лодыжки. Звон в ушах и резкая боль в груди уже отпустили его.

– Нормально.

Врач взяла поднос и направилась к двери, сказав по пути:

– Он сможет сойти с поезда на выбранной вами остановке. Отсюда до Тюмени тридцать пять часов езды. А до тех пор советую отдыхать.

Посмотрев на раненого, она посоветовала ему:

– Никаких более драк с чертями. Впрочем, едва ли вы послушаетесь меня. Знаю я таких, как вы.

Верлен спустил ноги с края постели и поднялся. Он был согласен с Яной в том, что не стоит долго валяться на больничной койке.

Когда врач вышла из больничного купе, Бруно проговорил:

– У нас есть и вполне приятные вести: мы сумели вернуть яйцо. Но что куда более важно, нам удалось поймать Эно.

– И где она сейчас? – спросил охотник.

– В надежном месте. – Яна впилась в него взглядом, явно побуждая к дальнейшим расспросам.

Подмигнув товарищу, Бруно сказал:

– Яна настояла на том, чтобы мы отвезли ее в Сибирь – в специализированную тюрьму для ангелов.

– Неужели русские успели соорудить ГУЛАГ для ангелов? – осведомился Верлен.

– Мы везем ее туда для наблюдений, – ответила девушка. – Вам повезло, что я согласилась взять вас с собой.

– И вы считаете, что сумеете выжать информацию из Эно? – спросил Верлен.

– Другого выхода нет, – сказала Яна. – Когда ангелица окажется за решеткой в Сибири, ей придется заговорить.

– И вам уже случалось становиться свидетельницей подобных… собеседований?

– Специалисты нашей тюрьмы обладают вполне конкретными навыками получения информации от заключенных, – невозмутимым тоном произнесла собеседница.

Охотник попытался перелистать в уме список всего, что случилось с ним за последние двадцать четыре часа, пытаясь при этом избавиться от ощущения, что он вдруг угодил в какую-то альтернативную вселенную, в странную и неотличимую от жизни игру, реальную и нереальную одновременно. Он ехал в поезде к ледяным просторам сибирской тундры, следуя за полуженщиной-полуангелом, которую любил, как он понял теперь после десяти лет сомнений. После всего, что ему довелось прежде увидеть и пережить, Верлен считал, что ничто на белом свете его удивить уже не может. Он ошибался. События становились все более и более загадочными.

Остров Святого Ивана, Черное море, Болгария

Вертолет Азова – воплощение разных исторических эпох. Подобные переклички культур всегда вдохновляли ученых. По словам Светы, эта машина, вышедшая с завода еще во времена вьетнамской войны, была потеряна американцами – точнее, брошена «Уродливыми ангелами»[20] после аварийной посадки в Камбодже. За тридцать лет многократно переходя из рук в руки, вертолет, наконец, достался Азову. В свое время он был конфискован коммунистами, починен советскими техниками, a в семидесятых передан союзной тогда Болгарии. Но к тому времени, когда летательный аппарат оказался в распоряжении ученого, «холодная война» завершилась и Болгария вступила в НАТО. Глядя, как Света ловко оперирует с управлением, Вера невольно задумалась над тем, в каком мире окажутся родившиеся ныне дети.

Азов кивнул, и помощница, щелкнув тумблерами и проверив мониторы, подняла вертолет в воздух. Они уходили сквозь ветер все выше и выше. Удалялась земля, маяк словно бы накренился, водная поверхность преобразилась в зеркальную гладь. Солнце спускалось к горизонту, обливая мир сиреневым светом. Прищурясь, Вера разглядела рыбацкие деревеньки в бухтах, приземистые серые сараи, похожие на большие камни под закатным солнцем. Пляжи оставались пустынными – ни одного зонтика в песке, ни одной лодки на водах залива, только бесконечные прибрежные скалы. Вера представила погребенные под тоннами темной воды руины древних цивилизаций.

Геликоптер наклонился – Света направила его в сторону берега и внутрь суши. Лопасти винта над головой отбивали неспешный и ровный ритм. Пролетев над обмазанными глиной кровлями, узкими дорогами и пустыми полями, они оставили Черное море позади.

И вдруг уголком глаза Вера заметила летящий вдали силуэт. На какое-то мгновение ей показалось, что она видит повисшего в воздухе дельтапланериста – красное пятнышко на фоне сиреневого неба. Затем появился второй силуэт, потом третий… Наконец вертолет окружил целый рой ангелов; красные крылья трепали воздух, неподвижные глаза внимательно наблюдали.

– А вы не говорили, что остров Святого Ивана стерегут гибборимы, – заметила Вера.

– Должно быть, они увязались за джипом из аэропорта, – проговорила Света, уклоняясь от столкновения с одним из существ. Оно ударило крылом по ветровому стеклу, на пластике остался жирный след.

– Мы не можем здесь с ними сражаться, – негромко бросил Азов. – Придется обгонять. На земле нам помогут, если мы только сумеем пробиться в аэропорт.

– Держитесь, – проговорила Света и развернула геликоптер.

Машина дернулась и закачалась, словно корабль на мелкой волне. Но твари никуда не делись. Внезапно аппарат дернулся и пошатнулся, Веру швырнуло вперед на ремни, удерживающие ее на сиденье. Посмотрев в окно, она обнаружила на полозьях вертолета двух гибборимов. Расправив крылья, они тормозили полет и увлекали геликоптер вниз на каменистый берег.

Прикусив губу, Света склонилась к рукояткам управления. Лишь когда они приблизились к проводам линии электропередачи и пилот накренил машину, Вера поняла, что она намеревается счистить ангелов электрическими проводами. Света сделала нырок вправо, потом влево, опустилась пониже. Гибборимы ударились о провода, коснувшись их крыльями, а вертолет направился к бухте.

Через считаные минуты внизу появился порт Бургаса. Вдоль берега высились массивные пирамиды белой соли. Света направила вертолет в сторону аэропорта, расположенного в нескольких милях от воды. Вдали протянулась взлетно-посадочная полоса, возле которой пристроилась «Сессна». Она была похожа на собирающееся взлететь железное насекомое.

Когда Света легко опустила геликоптер на бетон, к ним направилась группа облаченных в мундиры мужчин. Они со скучающим видом проводили прибывших мимо паспортного контроля к выходу из аэропорта. Вновь оказавшись под холодным ночным небом, Вера заметила, что небо приняло оттенок чернильной синевы. Взлетно-посадочная полоса за сеткой забора пряталась в тени. Она посмотрела на летное поле, разыскивая на нем гибборимов.

Мимо прошел мужчина в джинсах и черной тенниске, и Вера ощутила холодное и металлическое прикосновение к руке, в которую легла связка ключей на кожаном ремешке. Агент – она знала, что его мог прислать только Бруно, – безмолвно указал на «Рендж Ровер» и удалился.

Азов с удивлением посмотрел на гостью. Он явно не привык к тому, чтобы оборудование и помощники появлялись сами собой. Вере также не приходилось испытывать подобной поддержки – она никогда прежде не принимала участия в полевых операциях, – но она знала, что Бруно позаботится о них. Вера крепко сжала в руке ключи, решив использовать все предоставленные ей средства и собственные способности, чтобы попасть к доктору Валко.

Не говоря ни слова, она уселась на месте водителя. Азов сел справа, Света поместилась сзади. Внедорожник был новым, с приводом на все четыре колеса и меньше чем тысячью километров пробега. Кожаная обшивка рулевого колеса под ночной прохладой холодила руки. На приборной панели оказался конверт из толстой бумаги. Вера перебросила его ученому и тронула с места.

Старик снял с плеч рюкзак, достал пластиковые стаканчики и бутылку.

– Ракия, – пояснил он, приподнимая бутылку и предлагая ее Вере.

Приняв бутылку, она сделала долгий глоток. Напиток оказался слабее водки и более терпкий, однако, передавая бутылку назад Свете, она уже ощутила благодетельный эффект – легкое расслабление мышц и ума.

Покопавшись в рюкзаке, Азов достал карту с маршрутом от моря в горы, почти невидимые во тьме.

– Доктор Валко живет теперь в Смоляне, то есть примерно в пяти часах езды отсюда, возле деревни Триград. Наши дороги далеки от идеала, но здесь, внизу, мы не встретим гибборимов.

Азов был прав в этом отношении – гибборимы нападали только в полете, ловя свои жертвы в воздухе. Хотя Вера понимала, что если в Болгарии водятся такие твари, то явно найдутся и другие разновидности падших ангелов.

Сворачивая на шоссе согласно указаниям Азова, она попыталась прикинуть, когда они могут добраться до доктора Валко. На часах приборной доски значилось начало десятого. Если они доберутся до Смоляна за пять часов, то окажутся в доме старика далеко за полночь.

– Даже если вы до сих пор поддерживаете с ним дружеские отношения, он не испытает восторга от прибытия гостей посреди ночи.

Азов ответил:

– Да, к Рафаэлю нужен особый подход. Он в высшей степени чтит свое уединение и работу. Более того, после смерти Анджелы исследователь порвал все контакты с окружающим миром. Нам придется уговорить его принять нас. Но результат будет стоить затраченных усилий.

– А по чести говоря, нам не остается ничего другого, как попытаться это сделать, – проговорила Света, отпивая глоток ракии.

Держа путь в горы, Вера размышляла о том, что ее отношение к доктору Рафаэлю Валко ничуть не отличается от приличествующего всякому молодому ангелологу – то есть от благоговейного трепета перед почтенной знаменитостью. Доктор Валко был человеком легендарным, личная встреча с ним ей не могла даже присниться.

Быть может, почувствовав, что она хочет узнать больше, Азов проговорил:

– Валко живет в нескольких шагах от пещеры Глотки Дьявола не без причины.

– Он добывает валкин? – спросила Вера.

– Полезное занятие для наших целей, – сказала Света.

– У всех, кого ни спроси, имеется собственное мнение о том, чем он занят, – отозвался ученый. – Валко обходится только самыми основными из современных удобств. У него нет телефона, в его доме нет электричества. Он отапливает комнаты дровами, носит воду из колодца. К нему почти невозможно добраться. Мы с ним живем в одной стране, и мне приходилось бывать в его крепости – иначе не назовешь то, что он возвел в Смоляне, – лишь несколько раз, всегда для того, чтобы обменяться семенами и поговорить о них. Он пользуется репутацией исследователя и ученого, но, по сути, ничем не отличается от болгарского козопаса, тяжелого на подъем, но ужасного в своей мести тем, кто, по его мнению, может перейти ему дорогу. И крепок, как кованый гвоздь, – в свои-то сто лет.

Вера в полном недоумении посмотрела на Азова.

– Неужели ему так много?

– Точнее, сто десять, – ответил Азов. – Когда я впервые познакомился с ним, Валко выглядел на все свои законные семьдесят шесть лет. Позже, когда мы начали обмениваться допотопными семенами, он выглядел пятидесятилетним. Теперь он живет с сорокапятилетней женщиной. Десять лет назад она забеременела от него.

– Выходит, он на сто лет старше собственной дочери? – проговорила Света. – Немыслимо.

– Только в том случае, если он не расходует семена на себя самого, – заметил Азов.

Вера заметила:

– В девяностые годы поговаривали, что Валко снабжает свою бывшую жену Габриэллу дистиллятами из растений, растущих в его саду. Она активно сражалась с нефилимами на девятом десятке лет, выполняла боевые задания, претерпевая такие трудности, какие зачастую оказывались не под силу агентам в два раза младше ее. Она умерла во время исполнения очередного задания. Никто не знает, откуда у женщины брались силы участвовать в нашей войне. Казалось, что плоть не властна над нею. Единственное объяснение следует видеть в семенах, данных вами Рафаэлю Валко. Должно быть, он выращивает собственный допотопный садик.

– Трудно сказать, выжимает он из них масло или проращивает растения. Не следует забывать, что Валко выращивает те же самые семена, которые растил Ной перед потопом, a Ной – как вам известно – прожил почти тысячу лет. Невозможно сказать, какие питательные вещества содержат растения и к каким врачебным эффектам приводит их употребление, но ясно, что Валко использовал их для собственной выгоды.

– А вам не приходило в голову, что он мог уже найти формулу зелья Ноя? – спросила Вера.

Азов вздохнул, словно бы уже не раз продумывал такой вопрос.

– Дело в том, что в мастерской Рафаэля Валко могло произойти все, что угодно. Именно он в тридцать девятом году обнаружил местонахождение тюрьмы Хранителей. Именно он организовывал и поддерживал сопротивление Общества во время Второй мировой войны. Доктор Рафаэль Валко не из тех, кто может оставить что-либо на волю случая. Я не сомневаюсь в одном: что бы он ни делал, к делу своему исследователь подходит с удивительным упорством и преуспеет там, где потерпят неудачу другие.

– A вы не опасаетесь того, что однажды подниметесь наверх и не застанете его в живых? – спросила Вера.

– Ни в коей мере, – проговорил Азов. – Но я ни капли не сомневаюсь в том, что старец даст нам от ворот поворот, когда мы окажемся наверху. Нет никаких гарантий в том, что он поможет с зельем. Хотя ученый связан с Обществом самыми различными неофициальными каналами – в том числе через меня, – с ангелологией он расстался не один десяток лет назад. Думаю, он не захочет предоставить нам валкин – даже для чего-то столь манящего, как загадочное средство Ноя.

Вера гнала машину вперед, в предгорья Родопских гор. И если сама она стремилась добраться до Смоляна как можно скорее, рельеф работал против нее. Они поднимались все выше, дороги прорезали все более крутые склоны. Подчас автомобиль пробирался под нависшими скалами с одной стороны и отвесным обрывом с другой. Варварина заставляла себя не смотреть на обрывы, разверзавшиеся в угольной тьме, – любой неправильный поворот мог закончиться катастрофой. Даже в дневном свете, когда женщина могла предвидеть узкие повороты, езда была бы крайне сложной. Поэтому она ехала медленно.

Когда они перевалили через гребень, внедорожник вдруг попал в море лунного света. Полная луна освещала сбегавшие вниз по склону березы, дубы и сосны. Дорога ныряла вниз в ущелья, прорезанные потоками лунного сияния, поднималась к деревням на горных вершинах и вновь спускалась по узким ущельям. Вере стало казаться, что они пробираются по причудливому лабиринту и путь этот ведет в никуда. После нескольких часов дороги они добрались до самой высокой вершины хребта: Вера не видела над собой ничего, кроме темного звездного полога. Городок Смолян притаился где-то внизу, в густой темноте.

Старик распорядился, чтобы гостья свернула на темную, усыпанную гравием дорогу, крутившую и вилявшую вниз по склону. Наконец они заметили небольшую православную церковку. Рядом стояла часовая башня, ее кованый циферблат высился над деревней. Было уже почти три часа ночи. По указанию Азова Вера продолжила спуск мимо древних укреплений, оказавшись в итоге на обсаженной вечнозелеными деревьями площади. Дама выключила мотор. Пассажиры почувствовали прилив надежды. Раз уж они пробились к Валко, то невероятная, немыслимая удача не оставит их.

– Итак, приехали, – объявил ученый. – Будем надеяться, что Рафаэль согласится принять нас.

Транссибирский экспресс, между Кировом и Пермью

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, Бруно посмотрел в окно. Звездный свет дробился мириадами снежинок. Стук вагонных колес мягким стаккато внедрялся в сознание. Ангелолог попытался представить себе тысячи и тысячи миль, отделяющих его от тихоокеанского побережья, вечную мерзлоту и древние леса, торфяные болота, суровые в своей безупречной чистоте горы. Составу предстояло преодолеть девять тысяч километров между Москвой и Пекином. Ландшафт за окном казался таким чуждым, таким невероятно далеким от только что оставленной современной России, что ему казалось, будто он способен представить далекое время Романовых, с его дворцовыми балами, санями, охотами и полками элегантных конных солдат. На этих колоссальных просторах можно навсегда сокрыть немыслимые тайны, и, вероятно, некоторые из них спрятал сам Распутин.

Повернувшись, Бруно посмотрел на Верлена, бледного, взлохмаченного, заметно сгорбившегося. Несмотря на то что сотворенные врачом чудеса вернули раненому физическое здоровье, психологические последствия электрического удара произвели на него ужасный и неизгладимый эффект. Бруно не мог не испытывать сочувствия к ученику. За последние несколько часов его чувства переменились от гнева на собственную браваду – ему следовало хорошенько подумать, прежде чем отпускать Верлена одного в погоню за Эно, – до облегчения от того, что его самый многообещающий охотник остался в живых. Бруно был настолько благодарен судьбе, что просто не мог сердиться на Верлена за факт сокрытия подвески.

В купе привезли столик с кофе и чаем. Ангелолог пытался крепко держать в руке свою фарфоровую чашку, пока официант разливал чай, но блюдце дрогнуло, и горячая жидкость пролилась на джинсы. Когда чашка, наконец, наполнилась, Бруно вдохнул аромат свежезаваренного черного чая и попытался неспешно разобрать все, что говорила Надя перед нападением крылатых тварей. Обдумывая подробности, босс решил, что совершенно неясно, что делать с таким артефактом и как отнестись к словам старой женщины. Надя даже не старалась извлечь из распутинского альбома заключенную в нем информацию. Он казался ей дошедшим из прошлого курьезом. Теперь ангелологам предстоит понять, что подразумевал Распутин своей цветочной аранжировкой.

Рука Яны прикоснулась к плечу Бруно.

– Пойдемте, – пригласила она.

Состав был очень длинным. Девушка неторопливо продвигалась вперед. Охотник заметил пистолет на ее поясе под курткой. С ноткой восхищения он вспомнил мастерство, какое она проявила при задержании Эно в Санкт-Петербурге, с невероятной ловкостью скрутив имима. Бруно попытался представить, что помешало ему самому выступить против ангелицы. Быть может, он не хотел этого. Подсознательно желал, чтобы тварь осталась на свободе. А вот охотнице-женщине подобные мысли никогда не пришли бы в голову…

Яна остановилась перед стальной дверью в задней части последнего пассажирского вагона и, повозившись со связкой ключей, вставила один из них в замочную скважину. Повернувшись к Бруно, она произнесла:

– Последние десять вагонов служат нам в качестве складов и используются для перевозки в Сибирь заключенных. Кроме больничного, у нас есть вагоны, приспособленные для перевозки различных разновидностей ангелов, спроектированные так, чтобы удержать любых созданий. Нефилимов мы возим в вагоне под действием высокочастотных электрических токов, повергающих их в оцепенение. Эно находится в вагоне-рефрижераторе; он предназначен для самых буйных ангелов, таких как гибборимы, раифимы и имимы. Как вам известно, низкие температуры замедляют их сердцебиение, уменьшают силу крыльев, сводят к минимуму возможный уровень насилия.

Улыбнувшись, Яна открыла дверь.

– Вы можете даже не узнать Эно.

Они вступили в узкий и темный тамбур перед тюремными вагонами. По пути Бруно останавливался в каждом вагоне, разглядывая арестантов. В одной камере вместе были связаны три ангела – лиган, нестиг и маленький красный мендакс – трое созданий, слову которых нельзя верить ни при каких обстоятельствах. Занятые разговором между собой, они даже не заметили Бруно. В конце поезда, в головной части самого последнего вагона, находилась покрытая изморозью дверь.

– Мой недельный улов, – заметила Яна с ноткой гордости в голосе.

– Впечатляет, – сдержанно отозвался Бруно, стараясь не выдать истинную степень своего восхищения.

– Эно представляет собой чрезвычайную добычу… Из тех, о которых приходится мечтать годы и годы. Не думаю, чтобы мне удалось справиться с ней в одиночку, поэтому должна поблагодарить вас. – Яна остановилась перед промороженной дверью. – А теперь пойдемте, глянем на нашего ангелочка.

Девушка отперла дверь, и Бруно вошел в купе. Было холодно, изо рта вылетали облачка пара, под ногами хрустела изморозь. К полутьме зрение приспособилось не сразу. Он заметил обнаженную ногу Эно, сине-серую кожу. Увидел ее лицо, закрытые глаза, сомкнутые фиолетовые губы. Она спала. Голова ангелицы была обрита, и по черепу змеились толстые синие вены, живые и пульсирующие. Теперь, когда красота была у нее отобрана, Бруно мог с потрясающей ясностью осознавать, насколько она отличается от людей. Опустившись на колени, он услышал, как редко она дышит – дыхание словно застывает в груди. Ощутив странное притяжение, ангелолог провел пальцем по ее щеке… Поезд дернулся, и Эно открыла ящеричные веки. Она пристально посмотрела на него, и Бруно понял, что тварь узнала охотника, что хотела бы заговорить, но не может.

Она приоткрыла рот, и из него вывалился длинный черный язык, раздвоенный на конце, как у змеи. Ему странным образом захотелось привлечь ее к себе, ощутить на шее холодное дыхание, почувствовать, как ангелица будет сопротивляться. Но глаза ее были полны ненависти. Поединок окончен, победил он, Бруно.

Яна наконец промолвила:

– Вы осознаете, насколько опасным заключенным является Эно?

Бруно некоторое время пристально смотрел на узницу. Он охотился на имима в буквальном смысле полжизни. Девушка не имела даже малейшего представления о том, насколько хорошо он осознает, каким опасным созданием может оказаться ангелица…

– Увы, самым превосходным образом, – ответил он, следуя за Яной назад в коридор вагона.

– Как, по-вашему, она будет говорить?

– Не исключено, – заметил Бруно. – Теперь, когда она разлучена с Григори, есть кое-какие шансы добиться от нее показаний.

Достав себе сигарету, Яна протянула пачку Бруно. Обыкновенно тот не курил, однако прошедшие дни трудно было назвать обыкновенными. Взяв сигарету, он затянулся, ощутив, как проясняется голова.

– Должна признать, что впервые воспользовалась в своей охоте помощью иностранного охотника на ангелов, – произнесла она, выпуская дым в сторону от мужчины.

– Ваша команда, похоже, не слишком велика? – осведомился ангелолог.

– В последние пять лет мы проявляли много активности, но всего лишь потому, что нефтяные компании развили бурную деятельность в нашей части света. Старые семейства нефилимов – те, что оставили Россию после революции, – строят здесь особняки и организуют корпорации. Новые олигархи сотрудничают с семейством Григори и копят состояния. Но раньше здесь была только я, время от времени забредавший сюда ангел-анаким и сибирские морозы. – Яна бросила сигарету на металлический пол вагона, огонек ее протаял изморозь. – Если вы ищете нефилимов на западе Сибири, я знаю, где их можно найти. У меня есть дела на всех тварей, отправленных сюда за последние пятьдесят лет.

– У вас колоссальное поле деятельности, – проговорил Бруно, удивляясь ее способности управляться со столь большим потоком информации.

– Я слышала о тех методах, которыми вы пользуетесь у себя в Париже. Мы пользуемся совершенно другой методикой. Эно – нечто особенное. В основном мои обязанности заканчиваются тогда, когда я доставляю тварей в тюрьму. Как только они оказываются за решеткой, я растворяюсь в пространстве. В Паноптикуме мне делать совершенно нечего.

– В Паноптикуме?

– В тюрьме, сооруженной по принципу паноптикума Джереми Бентама, – сказала Яна. – Она обладает классической округлой структурой, что позволяет охране следить за каждым из пленных ангелов. Также наша тюрьма приспособлена к местным условиям и потребностям.

Бруно попытался представить подобное заведение, его размер и предназначение. Мысль о числе ангелов, которых можно поместить там, пробудила в нем чисто профессиональную зависть.

– А вы можете провести меня внутрь?

– Ну, так просто туда не зайти, – проговорила Яна. – Наша тюрьма представляет собой самое крупное и надежно охраняемое ангелологическое пенитенциарное учреждение на свете. Оно также находится в Челябинске, посреди области радиоактивного заражения, считающейся одним из самых грязных мест на планете. Там много российских ангелологов и военных. Хотя я числюсь в системе и имею ограниченный доступ в тюрьму, после начала перестройки мне сняли допуск. Чтобы получить доступ во внутренние круги тюрьмы, вам придется заручиться поддержкой кого-нибудь еще.

Бруно пристально посмотрел на женщину.

– А Мерлин Годвин работает в этой тюрьме? – спросил он.

Вопрос, конечно, был задан навскидку. Однако роль Годвина в Паноптикуме была всего лишь упомянута, но не объяснена в фильме. Бруно следовало прояснить участие его персоны в деле.

– Ну конечно, – ответила Яна. – Он уже более тридцати лет является директором нашего сибирского проекта.

Ангелолог продумывал варианты. Он мог умолчать обо всем, что видел в фильме Анджелы Валко и узнал в Эрмитаже. Но мог и довериться Яне и попросить у нее помощи.

– А вы что-нибудь знаете о таком месте, которое называется Ангелополис?

Лицо девушки побледнело.

– Где вы услышали о нем?

– Так, значит, это не просто легенда, – с любопытством заметил Бруно.

– Не совсем, – проговорила Яна, предварительно глубоко вздохнув, чтобы успокоиться. – Ангелополис является тайной для тех из нас, кто не имеет допуска во внутренние части тюрьмы. О нем ходят разные слухи. Одни говорят, что тюрьма является местом крупного эксперимента, другие думают, что там расположена какая-то необычная генетическая лаборатория, третьи считают, что Годвин клонирует низшие ангелические жизненные формы, чтобы сделать из них слуг для нефилимов. Узнать, что на самом деле творится внутри, попросту невозможно. Как я уже намекнула, периметр охраняется очень плотно. Я проработала здесь двадцать лет и дальше первого КПП ни разу не заходила. – Задумавшись, Яна раскурила другую сигарету. – Что вам известно о нем?

– Не слишком много, – признался охотник. – Мне известно только, что доктор Мерлин Годвин некоторое время работал с Григори и, думаю, работает с ними до сих пор.

– А вы читали его личное дело? – спросила девушка.

– Нет, к сожалению, не пришлось, – ответил Бруно.

Яна закатила к небу глаза, явно подразумевая, что не верит ему.

– Честно говорю, – ответил собеседник, ощущая, как краснеет. – Не представилось такой возможности.

Яна извлекла компьютер из рюкзака и раскрыла прямо на полу коридора. После того как она достала оттуда переносный дефибриллятор и ошейник для ангелов, Бруно не удивился бы, если б она вынула из этой явно бездонной котомки, например, немецкую овчарку.

– Конечно, наша сеть не столь продвинута в техническом отношении, как ваша, но доступ к ней у меня есть. И если там присутствует какая-то информация о Годвине, мы ее немедленно узнаем.

Бруно смотрел, как Яна подключалась к внутренней сети российского отделения Общества и начала просматривать ангелологическую базу данных, похоже содержавшую все на свете, начиная с информации о врагах и мерах безопасности и заканчивая персоналом Общества.

Девушка возилась с клавиатурой несколько минут. Наконец, после всей писанины, на экране появилась информация о Мерлине Бранвелле Годвине – столь же емкая и лаконичная, как дело Эно в его смартфоне.

– Ну, вот.

– Нашли что-нибудь?

– Читайте сами, – проговорила она, поворачивая к нему ноутбук. – Можете прочесть текст в французском, английском и русском вариантах… Выбирайте.

Бруно нажал нужную клавишу и начал читать английский вариант. Годвин, родившийся в Ньюкасле в 1950 году, получил диплом по химии в Кембридже и в 1982 году поступил в академию, где занимался рядом секретных проектов. Удостаивался престижных наград и отличий. Однако больше всей этой биографической информации внимание Бруно привлекло приложенное к тексту фото. Годвин оказался худощавым человечком, наделенным ярко-рыжими волосами, длинным и острым носом и пронзительным взглядом черных глаз.

– Не так уж много информации, – произнес Бруно.

– В публичном доступе только самые общие сведения, – проговорила Яна, лукаво посмотрев на него. – К подобной информации может подключиться едва ли не каждый.

Она вновь забарабанила по клавиатуре; на экране в быстрой последовательности вспыхивали и гасли окна, и мужчина едва успевал следить за ними. Внезапно она остановилась.

– Странно. Существовал и другой блок информации о Мерлине Годвине – созданное в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом году тайное досье, однако оно было удалено.

– Как такое возможно?

– Кто-то, обладающий соответствующим допуском, вошел в базу и стер досье, – проговорила Яна.

– Стереть тайное досье не так уж просто.

– Очевидно, ему пришлось потрудиться.

– Неужели теперь нет никакой надежды?

– В нашей сети ничто полностью не исчезает, – заметила она. – Возможно, документ хранился в секретном архиве и, скорее всего, был зашифрован. Значит, где-то должны найтись его следы… – Девушка вновь обратилась к ноутбуку. – Посмотрим, что я могу сделать.

Компьютер щелкнул, и строчки кириллического текста уступили место побежавшим по экрану цифрам двоичного кода. Яна распрямилась, и Бруно понял, что она все-таки нашла нечто чрезвычайно интересное.

Смолян, Родопы, Болгария

Азову казалось, что они вознеслись высоко над населенным миром, в некое удаленное и потайное место. Стоит сделать всего только шаг, и они пропадут в горном ущелье и никогда не вернутся к людям. Их окружало безмолвие. Старик обернулся через плечо, с опаской посмотрев на улицу. Он точно знал, что за ними никто не шпионит, однако никак не мог избавиться от ощущения, что за ними следят, что в любой момент они могут оказаться в опасности.

Лунный свет отражался на дорожках из крупного щебня. Закрытые магазинчики и кафе с зашторенными витринами прятались в тенях. Из тесаного камня вырастали старинные строения. Шагая с Верой и Светой по площади, Азов подумал, что не только само основание городка вытесано из камня, но в стенах каждого здания имелись прожилки, напоминающие о материнской породе. Окинув взглядом Смолян, он увидел нисходящие вниз ущелья и долины; каждая новая глубина была подобна полотну, впитавшему чернильную ночь.

Они шли по лабиринту поднимавшихся изогнутых улочек. Оказавшись в тупике, Азов остановился, оглянулся и повернул назад. Ему случалось бывать в доме Валко, но днем, при дневном свете; и путаное переплетение улиц ввело старика в заблуждение. Впрочем, он быстро исправился.

– Пришли, – проговорил он, резко остановившись перед очень высокой и узкой черной дверью посреди дряхлого оштукатуренного фасада.

Трехэтажный дом находился в ряду прочих строений. Уличные окна были прикрыты голубыми ставнями. Азов взял в руку бронзовый молоточек и ударил в металлический лист.

– Назовите себя.

Знакомый голос вывел ученого из задумчивости. Посмотрев вверх, он заметил седовласого мужчину в очках, одетого, насколько можно судить издалека, в камуфляжную куртку. В руке человек держал ружье.

– Кстати, какого черта вы делаете у моей двери в половине четвертого ночи?

– Доктор Валко, – ответил Азов спокойным тоном, – вас беспокоит Христо Азов из ангелологического аванпоста на острове Святого Ивана. Простите нас великодушно за то, что нагрянули не вовремя и без предупреждения, но нам нужно поговорить с вами по срочному делу.

Рафаэль Валко прищурился, стараясь рассмотреть лица всех присутствующих. Увидев наконец Азова, он явно смягчился.

– Друг мой, что вы делаете здесь?

– Об этом нам будет лучше поговорить в доме, – ответил Азов, глянув через плечо на выбежавшую из тени черную кошку.

– Я рассчитывал на то, что еще раз увижу вас, – проговорил Валко. – Но надеялся получить от вас какое-то предупреждение – письмо или хотя бы переданную через кого-то записку. Неразумно приезжать ко мне столь внезапно. Вы рискуете не только своей жизнью, но и моей.

Опустив ружье, он проговорил:

– Входите. Вам лучше уйти с улицы… Не угадаешь, кто или что здесь может следить за вами.

Последовав за Валко, они вступили в тесный, мощенный камнем коридор. Исследователь остановился, поднял задвижку на железной двери и вывел гостей в просторный цветущий сад. Двор оказался полной противоположностью узкому переулку. Большое пространство было уставлено фонарями и ограждено высокими каменными стенами, защищавшими сад от внешнего мира. Если б Азов не бывал прежде в доме Валко, то никогда не сумел бы догадаться о существовании внутри столь прекрасного двора. Зелень здесь росла повсюду. Возле стен высились ветвистые плодовые деревья; цветы всякого вида и цвета благоухали в глиняных горшках; лианы оплетали решетки, усики вились под бледным лунным светом. Благоухание гардений, роз и лаванды наполняло воздух. В центре сада булькал каменный фонтан, и по мере того, как они все глубже и глубже продвигались в этот ароматный цветочный парадиз, к Азову начала возвращаться легкость духа. Здесь, посреди необычайно пышной растительности, он чувствовал себя как дома.

Даже издали старик угадывал растения в похожем на оранжерею сооружении в дальнем конце двора. Стекла, заключенные в железный каркас, поднимались, увеличиваясь, к причудливому викторианскому куполу. Сооружение вздымалось ввысь гранеными панелями, хрустально сверкавшими под ночным небом. К удивлению Азова, за оранжереей располагались солнечные батареи, нацеленные на юг. Внутри постройки мерцали нечеткие огоньки, словно бы там, во влажном воздухе, клубился туман. Когда они подошли поближе, мужчина увидел прижавшиеся к стеклам листья – и невольно вспомнил те тысячи семян, какие он собирал и хранил. Остров Святого Ивана и его работа – все теперь казалось невероятно далеко.

Валко отпер дверь в оранжерею, и все вошли внутрь. Холодный горный воздух превратился во влажное, полное цветочных ароматов марево. Над головами светились ультрафиолетовые лампы. Негромко шумел питаемый солнечными панелями генератор.

На столах цвела всевозможная флора. Из крупных керамических горшков поднимался целый лес плодовых растений. Азов остановился, чтобы рассмотреть дерево, и заметил на нем плоды. Они были похожи на грушу, но странного цвета, присущего скорее винограду. Темно-красного с фиолетовым отливом. Наклонившись поближе, словно к бутону лилии, он вдохнул аромат, пряный и густой, скорее похожий на чай из корицы и кардамона, чем на запах плода.

– Понюхайте-ка, – подозвал он к себе Веру.

Вдохнув, она посмотрела на незнакомое с виду дерево и спросила:

– А что это за вид?

Валко улыбнулся, явно довольный произведенным впечатлением.

– Все растения, которые вы видите в оранжерее, были забыты на тысячи лет. Цветы, стоящие на столе, овощи, растущие в дальнем конце оранжереи, плод, ароматом которого вы только что насладились, – все эти растения погибли во время Потопа. Согласно моим первоначальным планам, оранжерея должна была вместить более двух тысяч допотопных растений.

Приглядевшись внимательнее, Азов заметил, что растения отчасти знакомы ему. Они сохраняли основные свойства знакомой флоры, но, прикасаясь к листьям, он понимал, что именно эти разновидности не видал никогда. Листья обладали бо́льшим блеском, плоды – бо́льшим благоуханием. На ветвях висели яблоки идеальной сферической формы, их кожица сияла ярко-розовым. Сорвав яблоко с дерева, Валко предложил его ученому:

– Попробуйте.

Старик повертел плод в руке. Кожица была безупречная и блестящая, словно резиновый мячик. Черешок отливал радужной синевой.

– Не волнуйтесь, – заметил Валко, – из Эдема нас уже выгнали.

Азов откусил от яблока. Странный вкус изумил его. Он рассчитывал ощутить сладость, вроде той, что присуща любому из съеденных им прежде плодов. Но вместо этого почувствовал странный и неприятный вкус, травяную терпкость, напомнившую о лекарственных бальзамах. Он едва не выронил яблоко, но заметил цвет мякоти. Она оказалась того же синего цвета, что и черешок, фосфоресцирующей, как бы освещенной изнутри.

Взяв яблоко из рук старика, Валко положил его на стол. Достав из кармана швейцарский складной нож, он разрезал плод на дольки и передал Вере и Свете по ломтику. Азов проследил за реакцией спутниц, и обнаружил то же самое безусловное отвращение, какое испытал несколько секунд назад.

– Возможно, что этот плод вызвал изгнание Адама и Евы. И все-таки, – проговорил Валко, заходя за яблоню и останавливаясь возле прекрасного цитрусового деревца, покрытого пышной и блестящей листвой; между листьями желтели гроздья небольших ярко-желтых плодов, похожих на миниатюрные лимоны. – Если бы мне предложили отказаться от рая ради плода, я предпочел бы именно такое дерево.

Сорвав одну из кисточек, он предложил плоды гостям. Вера отломила лимончик и поднесла к свету неоновой лампы. Он оказался не крупней ногтя ее большого пальца, шкурка мягкая и податливая на ощупь.

– Чистить не нужно, – заметил Валко, и дама попробовала плод.

Азов последовал ее примеру. Рот старика наполнила сладость; пряный вкус отдаленно напоминал цитрус, но с примесью клубники и вишни и более тонкими оттенками инжира и сливы. Он посмотрел на дерево, желая сорвать гроздь плодов.

– Но как вы сумели получить столько семян? – спросила Света.

– Я создал жидкое удобрение и растительные гормоны и замачивал там семена до тех пор, пока они не начинали прорастать. Большинство зерен отлично прижилось в оранжерейных условиях. После чего я следил за каждым цветком и каждым созревшим плодом. – Он явно испытывал восхищение собственными трудами. – Когда я закрываю дверь в оранжерею и остаюсь внутри, среди этих древних растений, то могу представить себе, как выглядел мир до Потопа.

Мужчина внимательно посмотрел на Рафаэля. Бледную кожу его покрывали морщины, седые волосы на затылке были завязаны хвостом, белая борода спускалась на грудь. То, что гость в темноте посчитал за пальто, при свете оказалось синеватой мантией, спускавшейся до лодыжек и придававшей старому ученому вид волшебника.

Азов хотел одного: походить по саду, посмотреть на растения.

– Эти новые сорта оказались еще более странными и чудесными, чем я предполагал, – проговорил он наконец. – Все ли семена вам удалось оживить?

– Не все, – ответил Валко. – Поначалу я предполагал, что таковых будет больше. Но теперь, когда я обзавелся солнечными батареями, успех сопутствует мне почти во всех начинаниях, что позволило колоссальным образом продвинуться в получении лекарств.

– И для кого же вы производите лекарства? – взволнованно спросила Вера.

Когда она увлекалась делом, то становилась очаровательной. Профессор всегда восхищался ее энтузиазмом, еще с тех пор, как его подопечная была ребенком.

– Главным образом для собственного употребления, – ответил Валко.

– Но разумно ли это? – спросил Азов.

Хотя он не говорил об этом Вере и Свете, искушение заняться медицинскими исследованиями не раз посещало его и оставалось отвергнутым. Потенциальные опасности составления подобных зелий перевешивали возможные выгоды.

– Обычно я пользуюсь совершенно безвредными настойками ингредиентов, если их принимать в небольших количествах, – пояснил Валко. – Серьезно отравиться мне довелось только раз, когда я заварил для питья растертые в порошок семена доисторического винограда. Наверное, следовало ограничиться употреблением плодов, но я хотел выяснить, не содержат ли семена веществ, повышающих долголетие, концентрированных и неразбавленных полифенолов, каковые в ограниченном количестве присутствуют в семенах современных плодов. Оказалось, что воздействие их куда более сильно, чем я мог представить. Впрочем, если не считать того, что меня пару раз вырвало, результаты того эксперимента облагодетельствовали меня. Как видите, я – старый человек, однако сад наделил меня второй молодостью. С каждым годом я чувствую себя лучше и лучше и становлюсь моложе.

Ученый пристально посмотрел на Рафаэля. Для своих ста десяти лет тот сохранился совершенно удивительным образом. Он казался не пятидесятилетним, как было во время последнего визита Азова, но тридцатипятилетним, – даже при длинных седых волосах.

– Опознав эффект воздействия семян, я смешал их с экстрактом болиголова. Получилось чрезвычайно сильнодействующее средство.

– Смертельное зелье, – проговорил Азов.

– В общем, да, – ответил Валко. – Но при правильной дозировке его следует назвать классическим примером pharmakon’а.

– Это греческое слово, – пояснила Света. – Им называется субстанция ядовитая, но притом являющаяся лекарством.

– Отлично сказано, моя милая, – проговорил Валко. – Семена способны убить меня, но при этом они могут продлить мою жизнь. Такова основа гомеопатии: в одной дозировке вещество способно принести великую пользу. В другой оно убивает. Надеюсь, не станете отрицать, что действие большинства лекарств и вакцин основано на таком принципе. В своей работе я всегда придерживаюсь его… Однако довольно обо мне и моем источнике молодости. Заходите в дом. Расскажите, что привело вас сюда.

Шестой круг

Ересь

Отчет службы внешнего наблюдения, 9 июня 1984, Анджела Валко

Данный отчет является первым, который я составила во время пребывания в качестве ангелолога. Мне тяжело его писать. Но открывшаяся правда и степень вовлечения доктора Мерлина Годвина в действия, пагубные для нашего Общества, требуют, чтобы я сообщила о том, чему стала невольным свидетелем. Надеюсь, что эти заметки послужат сохранению нашего общего дела.

Мои сомнения в отношении Годвина начались ночью 13 апреля 1984 года, когда я встретилась с ним на улице. Вместе со своим мужем Лукой я направлялась обедать в ресторан на Рю-де-Риволи и заметила доктора. Он шел в одиночестве впереди нас. На нем был костюм-тройка, в руках мужчина нес чемоданчик. Мы решили поздороваться с ним и пригласить на бокальчик вина. Но догнать его не успели – к Мерлину подошло высокое женственное создание с обычными для ангела манерами.

Заинтригованные увиденным, мы, опытные охотники на ангелов, решили проследить за ними. Что и сделали, держась поодаль от Годвина до тех пор, пока он не остановился на Рю-де-Тампль, где вместе с монстром вошел в ресторан. Они заняли место в задней части зала, подальше от людей. Мы не стали входить, это было слишком рискованно. Доктор превосходно знает меня – свою карьеру он начинал в качестве моего интерна – и потому заметил бы нас немедленно.

Лука вызвал коллегу – Владимира Иванова, человека, не знакомого Мерлину, – и послал его в ресторан для внимательной слежки. Владимир вошел в ресторан и сел за стойкой бара, наблюдая за ними. Через час ученый вместе со своею спутницей оставили заведение. Вскоре к нам присоединился Владимир, поведавший нам следующую неприятную информацию: Годвин провел целый час в разговоре с женщиной, в которой Владимир признал ангела-имима. По его мнению, исследователь сотрудничал с ангелом, он пространно рассказывал ей о своей работе, а в конце беседы передал свой чемоданчик.

Мы с Лукой обсудили увиденное, пытаясь догадаться о том, что именно было в чемоданчике, и в итоге решили последить за коллегой, прежде чем делать официальное сообщение. Дружеские контакты с врагом являются серьезным преступлением, но мы предположили, что у него могут быть какие-то особые причины для общения с небесным созданием. Мы решили подождать и просто понаблюдать.

Сделать это было несложно. Мерлин недавно получил в свое распоряжение соседнюю со мной лабораторию, и я имела возможность беспрепятственно следить за ним в течение многих недель. Он отдает работе семь дней в неделю, одинок и придерживается строгого режима. Периодически общаясь с ним, я не сумела заметить каких-либо странностей в его экспериментах.

Тем временем Лука начал просматривать дела, заведенные на пойманных ангелов. Он идентифицировал спутницу ученого. Ею была имим по имени Эно. Не стану вдаваться в подробности относительно личности этой твари; достаточно сказать, что появление такой персоны произвело отрицательное впечатление на нас с Лукой, и мы были вынуждены отнестись к поведению Годвина с большей подозрительностью.

Поздно вечером 30 мая, в одиннадцать часов, я увидела, что он покинул лабораторию и торопливым шагом направился по коридору. Доктор снова был в «тройке» и с чемоданчиком. Я последовала за ним к лифту, и он придержал передо мной дверь. Годвин держался почтительно, вежливо поклонился. Теперь ясно, что он должен был знать обо мне много больше, чем я подозревала. Много лет я думала, что некая неловкость, проявлявшаяся им в общении со мною, происходит из неумения контактировать с женщинами и что он слишком неопытен и наивен, чтобы чувствовать себя уверенно в присутствии привлекательной коллеги. Я считала его простоватым и невинным – и вскоре получила возможность убедиться в своей ошибке.

Мы стояли рядом в кабине лифта, и он опустил медную карточку-ключ в карман пиджака, так что уголок торчал снаружи. Быть может, сказывалось влияние Луки, однако я вдруг обнаружила, что прикидываю, каким образом можно завладеть ключом, какой обманный маневр следует предпринять, чтобы выкрасть его, и что делать потом, когда он окажется в моих руках. Если у Годвина были какие-то секреты, если он выдавал наши тайны нефилимам, как можно было заподозрить, доказательства могли найтись в лаборатории.

Пройдя мимо поста охраны, мы вышли из здания. Доктор остановил такси и спросил, не соглашусь ли я стать его попутчицей. Воспользовавшись возможностью, я влезла в машину. Мы поговорили о служебных делах, о новых экономических тенденциях в жизни ученых и прочих невинных предметах, но все это время я смотрела на металлический уголок, выглядывавший из кармана собеседника.

Я велела водителю остановиться и, вылезая из такси, якобы оступилась, навалившись всем телом на Годвина, открывшего передо мной дверь. Моя уловка застала мужчину врасплох. В наступившем смятении я выудила пропуск и спрятала в свой рукав. Но пока извинялась за неловкость, ученый уселся в машину и умчался в ночную даль.

Я немедленно возвратилась в лабораторный корпус и, используя ключ, легко проникла в помещение коллеги. Планировка оказалась тождественной моей лаборатории, но вместо оборудования для экспериментальной работы, которое он показывал во время наших собеседований, я обнаружила повсюду стопки дел и принялась просматривать их, надеясь найти что-либо, способное раскрыть причины связи Годвина с Эно.

Увиденное потрясло меня до глубины души. В папках было полно фотоснимков ангельских созданий в эротических позах, порнографических снимков нефилимов мужского и женского пола, садомазохистских совокуплений людей и ангелов – словом, все возможные изображения половых извращений. По мере того как я перебирала снимки, они становились все более жестокими и скоро стали изображать людей, мучимых, пытаемых и убиваемых нефилимами. Фотографии не скрывали удовольствия, какое эти твари получали от человеческих страданий, и даже теперь, имея перед собой некоторые из снимков, не могу поверить в их существование. Что еще более невероятно, одну толстую папку наполняли снимки жертв, брошенных после того, как они были использованы ради удовольствия. Окровавленные, покрытые синяками трупы, расчлененные и сфотографированные в качестве трофея. Ничего ужасней мне видеть не приходилось, и только тут я поняла, насколько далека была от повседневной жизни нефилимов, от тех кошмаров, которые они способны творить.

Как ученый, как коллега, я была готова поверить Годвину, что найденные снимки являются частью его работы. Если он занимался исследованием ангелической сексуальности, то мог воспринимать такие фото отстраненно, как рабочий материал. Впрочем, я не могла поверить, что дело обстоит именно так, – в дальнейшем выяснится, почему.

В ту ночь я надолго засиделась в лаборатории доктора. Кроме фотографий, я обнаружила некоторое количество предметов, имевших для меня существенный интерес, личный и профессиональный. Первым оказался документ, написанный моей матерью, Габриэллой Леви-Франш, и представлявший собой собрание ее полевых записок 1939–43 годов, когда она работала в качестве нелегального агента и посещала академию. Томик переплетен в красную кожу, означающую, что отчет был написан и опубликован с санкции совета. Тот период жизни Габриэллы был для меня тайной. Она никогда не рассказывала подробностей своей работы военных лет, и не только мне, но, кажется, вообще никому. Поэтому я открыла красную книжицу с любопытством и трепетом. Того, каким образом Годвин сумел получить ее в свое распоряжение и что именно интересовало его в результатах работы моей матери, я даже не стану касаться здесь. Только отмечу, что откровения отчета Габриэллы самым глубинным образом потрясли меня и впоследствии оказали воздействие на все аспекты моей жизни.

Что касается второго открытия, могу с облегчением сказать, что оно имело значение, почти смягчившее боль первого открытия. На полке, в отогнутых пальчиках серебряной подставки, находилось яйцо. Я немедленно признала в нем одно из сокровищ, созданных ювелиром Фаберже для семьи Романовых. В детстве я провела много часов за книгами о русской царской династии – семейство это представляло огромный интерес для Общества, и потому мать располагала большим собранием книг о царе. Яйцо, находившееся в лаборатории Годвина, принадлежало к числу восьми утраченных. Немедленно в памяти моей проступили иллюстрации с изображениями этих артефактов, четкие и блестящие яркими литографскими красками: «Херувим и колесница»; «Императорское нефритовое»; «Курица»; «Имперское»; «Несессер»; «Сиреневое»; «К Датскому юбилею»; «Александр III». На полке находилось яйцо «Курица», его голубая эмаль искрилась сапфирами. Я взяла его, покрутила в руке, нашла кнопку и нажала.

Оно открылось. Внутри таился сюрприз – фигурка курицы, a в недрах этой драгоценной миниатюры оказался сверток, обернутый в муслин: три стеклянные пробирки, подписанные убористым почерком Годвина. Внутри была какая-то жидкость. Поднеся лупу к крохотным буковкам, я сумела разобрать имена «Алексей» и «Люсьен», однако третье слово было написано таким неразборчивым почерком, что я едва разобрала имя «Эванджелина». Достав крохотную пробку из третьего сосудика, поднесла его к носу. Запах, сладкий и металлический одновременно, свидетельствовал о том, что в нем хранится кровь. Но зачем Годвину потребовалась пробирка с кровью моей дочери?

Я вернулась в свой кабинет с некоторыми из самых наглядных снимков, красной книжицей Габриэллы и яйцом Фаберже. Потом позвонила Владимиру Иванову, который, помимо тесной связи с Лукой, помогал мне в исполнении ряда связанных с российскими нефилимами проектов. Я попросила его взять с собой жену Надю, мою помощницу, являвшуюся знатоком царских раритетов, в том числе и яиц Фаберже. Супруги без промедления присоединились ко мне. Пока я проверяла образцы крови, Надя объяснила, что находящееся во владении Годвина яйцо – с золотой птицей в центре – символизирует поиски Спасителя, который освободит нашу планету. Просмотрев стопку фотографий, она объяснила, что насильственный характер запечатленных на них ситуаций трудно назвать необычным – нефилимы размножались с помощью подобных крайностей. Но она никогда не видела, чтобы их документировали столь подробным образом. Исследуя кровь, я слушала гостью. Мне хотелось понять замыслы доктора.

Пробирки составили весьма любопытное трио. Образец крови Алексея оказался намного старше, чем все остальные, – бо́льшая часть крови уже образовала на стекле черную и ломкую корку. Однако он же оказался и наиболее ясным: нефилистическим от самого начала и до конца. Содержимое фиала, помеченного именем Люсьен, классификации поддавалось с трудом. Вещество там было ярче лазурной крови нефилимов, но не несло в себе никаких типичных человеческих черт. И, по сути, напоминало индиго, ценившееся римской элитой. Не будь я столь озабочена образцом, взятым у дочери, то исследовала бы его подробнее. Однако все внимание мое было обращено на третий флакон, подписанный именем Эванджелина.

С самого начала было очевидно, что алая кровь принадлежит человеку, и в то же время в ней обнаруживались свойства, типичные для нефилистических примесей. Содержание железа оказалось чрезвычайно высоким. Но главная странность заключалась в том, что в образце вообще не было калия. Человек не способен жить, если в крови его нет этого вещества. Я сама попросила Мерлина Годвина провести тестирование крови Эванджелины – мы все время изучали девочку, – но он никогда не сообщал о столь очевидных аномалиях. Откровенно говоря, он всегда утверждал, что кровь ее полностью человеческая и не имеет в себе ничего ангелического. Из всего этого я была вынуждена сделать шокирующий вывод: доктор тайно брал кровь моей дочери и пользовался ею для собственных извращенных целей…

Резиденция доктора Рафаэля Валко, Смолян, Болгария

Вера последовала за Рафаэлем в приземистое каменное здание на краю двора. Внутри оказалось просторное, освещенное газовыми рожками помещение, в котором лежали веревки, канаты, ботинки, пояса и горные молотки. На кушетку уложены стопки ветровок и рюкзаков, к стене пришпилена большая карта Родоп, утыканная разноцветными булавками. Судя по царившему здесь беспорядку, нетрудно было понять, что гости в этом доме – явление не частое. Оглядевшись по сторонам, Вера вдруг почувствовала утомление: организму было мало нескольких часов, которые она продремала на борту самолета. Трудный день успел лишить ее сил.

– Проводя исследования, я побывал почти в каждом уголке гор, – проговорил Валко, заметив, что карта заинтересовала Веру. – Я покинул Парижскую академию после смерти Анджелы, откровенно говоря, потому лишь, что там все напоминало о ней. Однако постепенно я понял, что у побега моего была и другая причина. Мне неосознанно хотелось вернуться назад к источнику моей работы, постоянному источнику вдохновения.

Проведя пальцем по карте, он уперся в пещеру, названную Глоткой Дьявола.

– Основные мои открытия всякий раз случались, когда я возвращался к исходным местам пребывания нефилимов – Альпам, Пиренеям или Гималаям.

– И Родопам, – напомнил Азов.

– Именно. Наиболее важные для небесных созданий места всегда расположены в самых отдаленных уголках планеты, вдали от человеческих глаз.

Отворилась дверь, и в комнату вошла девочка лет десяти – двенадцати. На ней были джинсы, кроссовки и бледно-желтый свитер под цвет коротко стриженных светлых волос. Голубые глаза и благородные черты напоминали о докторе Рафаэле Валко. Вера догадалась, что это та самая дочь, о какой говорил Азов. Посмотрев внимательнее, она заметила шрам на щеке ребенка – широкую дорожку заживших стежков, протянувшуюся мимо уха и под волосы. Поставив чашку чая на стол отца, девочка посмотрела на всех остальных, как бы удивляясь одновременному появлению стольких гостей.

– Спасибо, Пандора, – сказал Рафаэль.

Дама подумала, что в качестве заварки могли быть использованы те растения, какие Валко вырастил из семян, выловленных Азовым в Черном море. Похоже, что ученый был не из тех, кто склонен признавать чужой вклад в свое дело. Он пригласил их в дом, чтобы узнать о причинах, приведших всех троих в Смолян, но пока даже старику не удалось перейти к делу.

Валко молчал, завершив монолог. Вера, кашлянув, произнесла:

– Доктор Валко, есть один вопрос, разрешить который можете только вы.

– Я понимаю, – проговорил он, взяв в руку чашку и сделав глоток. – Чтобы задать его, вы проделали долгий путь и встретились со мною. Надеюсь, что смогу помочь.

– Вера обнаружила документы, имеющие отношение к зельям Ноя, – пояснил Азов.

Исследователь пребывал в совершеннейшем, похожем на транс спокойствии.

– Моя дочь, останься она в живых, охотно поговорила бы с вами на эту тему.

– Так, значит, Анджела интересовалась веществом? – спросила Вера.

Она поднялась с места, подошла к двери и посмотрела на сад. В небе над ним уже проступали первые признаки зари. Женщина достала из сумки Книгу Цветов и вернулась назад в комнату. Этот альбом сейчас казался ее личным, а не принадлежащим коллекции Романова или Распутина.

– Интересовалась? – Валко чуть улыбнулся. – Очень сильно. И интерес ее лежал отнюдь не в теоретической области. Глубокое изучение проблемы познакомило ее с тайнами ангельской формы жизни на нашей планете. И в конечном итоге дочери удалось узнать нечто такое, что поставило в опасность ее жизнь.

– Вы считаете, что причиной смерти Анджелы послужили открывшиеся ей знания? – спросил Азов.

– Весьма вероятно, – печально вымолвил исследователь. – Однако сперва она с радостью взялась разрабатывать новые пути, пусть и в высшей степени сомнительные. Дневник Распутина свалился в руки Анджеле, словно с неба.

– Надя говорила, что это подарок Владимира, – сказала Вера.

– Конечно, сначала она с подозрением отнеслась к дневнику – уж слишком легко он достался. Документ мог оказаться поддельным или сфабрикованным, чтобы одурачить ее. Однако впоследствии дочь поверила, что книжица подлинная, а Распутин является еще одним магом из длинной цепочки пытавшихся отыскать формулу, столь таинственным образом упомянутую в Книге Юбилеев. Ной, Николя Фламель, Ньютон, Джон Ди… И это далеко не все.

– И потому она решила, что перед ней открылись необычайные возможности, – проговорила Света.

– Быть может, более уместен другой вопрос. Почему Распутин пытался создать зелье, способное принести вред нефилимам – то есть семейству, которому он служил? – заметил Азов.

– Ага, вы попали в самую точку, угадали причину владевшего Анджелой скептицизма, – ответил Валко. – Впрочем, знакомство с фамильным древом царского рода скоро развеяло все ее сомнения.

– Вы имеете в виду Книгу Поколений, – произнесла Вера.

Ей всего лишь раз довелось познакомиться с принадлежащим Обществу экземпляром данного собрания генеалогий. На той самой конференции в Париже, где она впервые увидела сделанные Серафиной Валко впечатляющие фотографии мертвого хранителя, где познакомилась с Верленом. Генеалогии нефилимов, заключенные в стеклянный футляр в библиотеке академии, считались редким и драгоценным источником.

Допив чай, Валко поставил чашку на стол и сказал:

– Видите ли, гемофилия передалась Алексею Романову от его матери, царицы Александры. Истоки болезни, поразившей царский род, ведут свое начало к королеве Виктории. Она была одним из наиболее энергичных и успешных правителей-нефилимов в истории Англии. Ее муж, принц Альберт, на самом деле являлся отчасти голобимом, хотя этот семейный секрет весьма тщательно скрывался. Гемофилия передавалась через нефилистическую кровь. Поэтому данное заболевание относилось к числу тех, которые могло вылечить зелье Ноя.

– Но оно же могло и убить мальчика, – заметил Азов, вторя мыслям Веры.

– Вполне возможно, – согласился Валко. – Однако Распутин немногое терял в этой игре. Он обещал всего лишь облегчить кровотечения Алексея, но не полностью излечить его. Если б лекарство превратило царевича в человека, Распутин выполнил бы свое обещание; если бы ребенок погиб, вину можно было списать на гемофилию.

– Фаворита наверняка сослали бы или даже казнили, если б Алексей умер из-за его методов лечения, – заметила Вера.

– Не следует забывать о той власти, какой Распутин обладал над матерью Алексея, – напомнил Валко. – Считали, что он околдовал царицу. Ему приписывали всевозможные злые чары. Он якобы проводил во дворце черные мессы, напускал демонов на врагов Александры, совершал развратные ритуалы из арсенала секты хлыстов. Думаю, во всех обвинениях и впрямь присутствовала крупица истины. Однако, не создав лекарства, он потерял бы власть над императорским семейством.

Валко посмотрел в оставшуюся открытой дверь, словно утренняя звезда пробуждала в нем память прежних лет.

– Мне было девять лет, когда царевича расстреляли вместе со всею семьей. Невзирая на его нефилистическое происхождение, невзирая на всю свою неприязнь к императорской России, я ощущаю глубочайший ужас при мысли об этом преступлении, ужас от той муки, которую перенесли перед смертью все Романовы в холодном подвале. Ужас, в конечном счете, перед жестокостью человечества. Не знаю почему, но я чувствую странное родство с этим убитым ребенком. Когда тело его исчезло и пошли слухи о том, что мальчик остался в живых, я надеялся, что он спрятался в каком-то укромном месте, надеясь на возвращение.

Переглянувшись с Верой, Азов произнес:

– Как раз в прошлом месяце генетические исследования подтвердили обнаружение останков Алексея Романова. Царскую семью нашли в общей могиле под Екатеринбургом.

– Увы, революция уничтожила все следы возможного успеха Распутина в лечении наследника, – заметил Валко.

– Чего я не понимаю, – проговорил Азов, – так это почему Анджела занялась таким делом. Что могла формула дать лично ей?

– Не надо забывать, что именно царский фаворит попытался воспроизвести лечебное зелье Ноя, – проговорил Валко. – Возможно, дочь и пыталась сделать нечто подобное, однако суть ее работы заключалась совершенно в другом.

– То есть? – переспросила Вера.

– Она готовила свадьбу, – ответил Валко и, заметив удивление на лице женщины, добавил: – Алхимическую свадьбу. В ней используется символическая концепция химического союза: женский элемент соединяется с мужским в неразрывной вечной связи. Слияние несопоставимого порождает новый элемент, часто именуемый алхимическим ребенком.

Повернувшись к женщине, Валко снял ее руку с альбома Распутина и проговорил:

– Разрешите?

Прикосновение знаменитого ученого произвело сильное впечатление на Веру. Что-то заставило женщину вздрогнуть. Она посмотрела на себя, на помятую пропотевшую одежду – ту самую, в которой работала, когда Верлен и Бруно явились в Эрмитаж, – и попыталась представить, какой она выглядит в глазах такого человека, как Валко.

Рафаэль тем временем пролистал альбом Распутина и остановился на странице с торопливо написанными строчками. Здесь почерк отличался от остальной части книжки.

– Тридцать два года назад мы с Анджелой вдвоем читали это место. Она осознавала значение Ноева зелья и намеревалась воссоздать его. – Валко кивнул Азову. – Вот так мы и познакомились с вами, Христо. Однако внимание ее привлек не только предложенный Распутиным рецепт.

Он провел пальцем по странице, пока ноготь его не уперся в нанесенное золотой и алой краской изображение яйца.

Вера узнала еще одно потерянное сокровище, отличающееся от всех прочих, четвертое из восьми увиденных за последние два дня.

Акварель, сделанная одной из великих княжон, талантливой Татьяной, самым непосредственным образом заинтересовала Анджелу. Она считала, что рисунок был сделан под руководством предшественника Распутина месье Филиппа – духовного наставника, попытавшегося наделить царя и царицу наследником.

– Как вы видите, это яйцо «Несессер», одно из практически полезных яиц, содержащих в себе все важные туалетные принадлежности, способные понадобиться императрице. Вопреки тому, что считают историки, оно было безумно дорогим. Его покрывали рубины и цветные бриллианты, а начинка была изготовлена из золота с бриллиантами.

Наклонившись ближе, Вера сказала:

– Похоже, снизу находится изображение змеи, закусившей собственный хвост.

– Точно подмечено, – проговорил Валко. – Именно эту деталь Анджела находила наиболее интригующей в «Несессере».

– Такой символ весьма широко известен, – заметила Света. – Уроборос, альфа и омега, знак жизни и возрождения, обновления и новой жизни. В строке внизу выписаны слова самого Иисуса: Аз есмь Альфа и Омега, начало и конец, Первый и Последний. Откровение, глава двадцать вторая, стих двенадцатый.

– Да, конечно, – промолвил Валко. – Данный артефакт похож на яйцо «Синий змей с часами», одно из самых очаровательных из всех изделий Фаберже; шедевр, выполненный в технике quatre couleur, то есть четыре цвета, из золота, алмазов и ярко-синей и переливчато-белой эмалей. Оно было подарено Грейс Келли в день свадьбы. Наиболее интересным в нем представляется инкрустированный алмазами змей, свернувшийся вокруг его основания, головой и хвостом указывающий на циферблат, – уроборос, символ вечного обновления и бессмертия.

– Но какое отношение все это имеет к алхимической свадьбе? – спросила Вера. – Тем более что единственным результатом действий месье Филиппа стала фантомная беременность Александры.

Улыбнувшись, Валко проговорил:

– Послушайте меня. Цель трудов алхимика заключалась в обретении философского камня, предположительно обладавшего способностью превращать низменные металлы в золото. Конечно, ее часто называли немыслимой мечтой жадных безумцев. Но данный артефакт воплощал в себе и другое человеческое желание, универсальное, находящее столь настойчивое воплощение в культуре и мифологии, что его считают имманентным человеческой психике: считалось, что философский камень способен даровать вечную жизнь.

– Вы говорите об эликсире жизни, – прокомментировал Азов.

Ученый продолжил:

– У него было много наименований: Ааб-Хайван, Магарас, Чесма-и-Каусар, Амрита, Мансоровар, Сома Рас. Первые сведения о нем дошли из Китая. Эликсиром жизни там именовалась субстанция, произведенная из жидкого золота. В Европе это вещество часто описывали как имеющее свойства воды. Кстати, многие горячительные напитки носили название живой воды, по-французски eau de vie, а по-гэльски – whiskey. Существует даже библейский прецедент. В Евангелии от Иоанна сказано: «А кто будет пить воду, которую Я дам ему, тот не будет жаждать вовек; но вода, которую Я дам ему, сделается в нем источником воды, текущей в жизнь вечную»[21].

– Так что вы растите в своем саду, Рафаэль? – спросил старик. – Пока мы сражаемся с нефилимами, вы занимаетесь продлением собственной жизни?

– Не стоит удивляться, что я использую любые возможности для того, чтобы остаться в живых, – примирительно проговорил Валко. – Однако, боюсь, вы совсем не поняли меня, мой друг, когда говорите, что это не есть участие в нашей борьбе. С того самого мгновения, как Вера достала из сумочки альбом Распутина, я понял, что вы собираетесь делать.

Исследователь раскрыл книгу, и его длинные пальцы указали на сердечко. Именно это растение заставило их совершить путешествие в Смолян.

– Могу в точности представить себе последовательность ваших действий, – проговорил Валко. – Вы расшифровали поставленный здесь Распутиным символ сильфия. A потом перевернули несколько страниц и решили, что для изготовления средства Ноя вам не хватает одного только валкина… Вуаля, вы находитесь в моем доме и рассчитываете на то, что все вот-вот соединится. Но я хотел бы, чтобы вы еще раз обдумали весь язык послания – включая сделанное Татьяной изображение яйца с уроборосом. НАШ ДРУГ, если понимать под этими словами как месье Филиппа, так и Григория Распутина, был знаком с мистическими и сексуальными аспектами алхимической традиции. Их Книга Цветов – нечто большее, чем рецепт для Ноева зелья. По сути, она представляет собой гимн алхимической свадьбе – апофеозу алхимии, вершине духовного восхождения человечества. Чтобы понять причины интереса моей дочери к императорскому артефакту, вы должны рассмотреть его символику и стиль в метафорической, нравственной – даже анагогической[22] плоскости.

В мозгу Веры словно бы что-то щелкнуло. Всего двадцать четыре часа назад она сама читала Верлену и Бруно лекцию об юнгианской трактовке Анджелой самых сокровенных книг общества.

– Книга Цветов стала для нее лестницей Иакова[23], – проговорила женщина, протянув руку за альбомом.

– Я и сам не смог бы подобрать более уместной аналогии, – промолвил Валко, отдавая ей книгу и возвращаясь к дубовому шкафу за толстой стопкой папок. – Вот чрезвычайно интересное собрание личных впечатлений о жизни Распутина, тайно вывезенное из СССР. Мне довелось приобрести их только спустя двадцать лет после того, как с ними ознакомилась моя дочь, искавшая сведения о Распутине. Прочитав все от корки до корки, она отправила дело в архив. Анджела надеялась найти в бумагах информацию о Книге Цветов. Ничего подобного там не оказалось, однако она нашла упоминания о дружбе Распутина с неким лекарем-травником. Человек этот пользовался методами тибетской медицины. Бадмаев – такова была его фамилия – поставлял царю чаи с примесью конопли для восстановления спокойствия. Во время Первой мировой войны царь сильно переживал. Анджела сочла данное обстоятельство не заслуживающим внимания. Лечение травами было популярно среди русских крестьян, считавших их «божьими лекарствами» и самостоятельно выращивавших лекарственные растения. Распутин являлся крестьянином села Покровское, и не было ничего значительного в том факте, что кто-то, кроме него, составляет чаи для царя. Бадмаев, возможно, являлся другим таким же шарлатаном.

– Или же, – произнесла Вера, – он мог располагать нужной Анджеле информацией.

Она решила, что мысли Валко движутся в верном направлении.

– Именно, – ответил ученый. – Почувствовав затруднение в этом вопросе, дочь обратилась ко мне за помощью. Воспользовавшись связями ее друга и коллеги Владимира, я узнал, что, Катя, дочь Бадмаева, проживает в Ленинграде. Это было более тридцати лет назад, когда еще не умерли люди, лично помнившие Распутина. Женщина согласилась принять меня и пригласила в свои апартаменты, находящиеся возле Аничкова дворца.

– Рискованное дело, откровенно говоря, – негромко заметила Вера.

– Как оказалось, Катя была рада тому, что я нашел ее. Она давно мечтала рассказать кому-нибудь историю своего отца, но не знала, кому можно довериться. Бремя памяти страшно тяготило ее. Старость согнула и изуродовала даму, кости ослабил остеопороз. Я выслушал ее рассказ – который показался невозможным даже мне, знакомому с самыми невероятными вещами, – а затем попросил записать все собственной рукой и расписаться под текстом, чтобы его можно было передать Анджеле в Париж.

– Наверняка рассказ крайне интересен, – прошептала Света.

– Безусловно, – отозвался Валко, извлекая из стопки бумаг тонкую папку, переплетенную в красную кожу.

Заметив на корешке эмблему Общества, Вера узнала в материале полевой отчет ангелолога.

Вера потянулась к папке.

– Там документы, написанные Анджелой?

– Ее матерью, – глухо проговорил Валко. – В папке собраны материалы, не предназначавшиеся для глаз дочери. Официально они содержат отчет Габриэллы Леви-Франш о работе в парижском Сопротивлении во время нацистской оккупации. Однако между строками имеются намеки на подлинное происхождение Анджелы.

– Простите меня за такие слова, Рафаэль, – мягко произнес Азов, – но о ее родстве с Персивалем Григори знают все.

– Может быть, теперь, – сказал Валко. – При жизни Анджелы эта информация тщательно сохранялась в тайне. После ее убийства мы с ужасом обнаружили отчет Габриэллы среди вещей дочери. Она умерла, зная, что я не являюсь ее биологическим родителем, что мы с матерью преднамеренно обманывали ее. Должно быть, ей было очень горько сознавать, что она одной крови с нашими врагами.

Ученый тяжело вздохнул, и Вера ощутила укол вины, оттого что ее вопросы вызывают столь болезненные воспоминания.

– Показания Кати в красной папке, наверное, показались дочери оскорблением, – продолжил мужчина. – И, конечно, Анджела захотела, чтобы мы узнали о том, что ей известна истина.

Женщина перевела взгляд от красной книги на стопку материалов, понимая, что сотни часов, проведенные среди связанных с Анджелой материалов в Эрмитаже, были всего лишь ступенями к большему открытию. Упрямый интерес к яйцам Фаберже, таинственные, едва читаемые следы намеков, которые эта женщина повсюду оставляла за собой, – все это Вера прежде считала бессмысленным. Но Валко за считаные часы изменил всю сложившуюся у нее в голове картину. Ощутив почти непреодолимое желание немедленно начать читать показания Кати, Вера произнесла:

– Надо думать, на этих страницах найдется немало сюрпризов.

Достав из красной папки неподколотые страницы, Валко передал их гостье.

– Вы правы, – негромко проговорил он. – Но ищите их самостоятельно.

Транссибирский экспресс

Войдя в тесный туалет, Верлен включил неоновый свет и посмотрел на себя в зеркало. На лбу вокруг стежков чернел внушительный синяк, растянувшийся вниз до левого глаза. Мужчина помочился, нажал на кран и плеснул в лицо холодной воды, дернувшись, когда она попала на кожу. Ожог на груди все равно болел, в голове звенело, от усталости он едва мог шевельнуться. Но все же четко понимал, что должен каким-то образом вернуть себе силы, чтобы найти Эванджелину, где бы она ни находилась.

Неуверенным шагом возвращаясь по вагону в свое купе, охотник услышал русскую речь. В ней было полно шипящих звуков, но текла она более плавно, нежели английская, и обладала приятной ритмикой. Взяв из ящика на стене экземпляр «Московских новостей», он попытался разобраться в кириллическом тексте, однако очертания букв ничего не говорили ему. Но то, что он мог при желании все утро разгадывать угловатые символы, пусть и не добившись никакого толка, отчего-то было странно приятно ему.

Мимо протиснулся человек, и Верлен повернулся, немедленно ощутив, как мурашки побежали по телу и перехватило дыхание. Глянув внимательнее, он заметил маслянистую кожу; сложение спины и крыльев было как у нефилима, тело незнакомца распространяло столь же характерный запах. Ангелолог заметил бархатный костюм и элегантную обстановку купе. Один из петербургских близнецов ехал вместе с ними на поезде.

Верлен последовал за незнакомцем, вернувшись к туалету, через спальные вагоны второго класса с их безвкусными кружевными занавесками, через вагон для курящих и вагон-ресторан, пахнущий черным чаем. Они приближались к последнему вагону. Ангел остановился перед дверью с золоченой табличкой, где было написано: «Приватный вагон», нажал на кнопку интеркома. Голос ответил по-русски. Слова оказались совершенно непонятными, и приятная рассеянность, какую только что ощущал Верлен, сменилась раздражением. Ситуация требовала, чтобы он понимал, что происходит.

Вскоре в двери появился какой-то здоровяк. Он бросил ангелу несколько слов – Верлен узнал голос из интеркома – и пригласил монстра внутрь. Охотник последовал за ангелом. Убедившись, что здоровяк является человеком, он сунул ему несколько евро, которые тот отправил в свои джинсы, пропуская мужчину. В обветшавшем тесном вагоне грохотала музыка. Смесь табачного дыма и запаха алкоголя пропитывала воздух. Горели неоновые огни, официантки в дрянных кружевных фартучках на острых, как шпильки, каблуках разносили напитки нефилимам. Твари уютно расположились на крытых кожей кушетках. Вошедший ангел кивком подозвал бармена, тот взял трубку и, с кем-то переговорив, пригласил его в дальний конец вагона.

Верлен вспомнил, что врач рекомендовал держаться в стороне от любого рода опасностей – и усомнился в том, что совершил разумный поступок, проникнув сюда. Всем были известны рассказы о разоблаченных и самым жестоким образом умерщвленных агентах. Достаточно обыкновенная ситуация, особенно на провинциальных аванпостах. Нефилимы вполне могут убить его, и никто в Париже не будет знать, что произошло. Яна может передать известие о его смерти во Францию, хотя никто на самом деле не знает, стоит ли доверять русской охотнице. Их с Бруно восхитила сноровка девушки, поэтому они доверились ей…

По мере движения дальше по салону, Верлену становилось не по себе. Если ему предстоит спасаться, то бежать отсюда некуда.

Хотя ангелолог никогда не видел Снейю Григори, он сразу же понял, что перед ним находится матриарх семейства Григори. Она возлежала на кожаной кушетке. Рядом сновали два ангела-анакима; один подносил пахлаву, второй держал блюдо с бокалом шампанского. Дама оказалась весьма объемистой. Верлен даже удивился тому, что ей удалось дойти до вагона. Он задумался над тем, удастся ли твари спуститься на землю в месте назначения. Тело создания прикрывало какое-то подобие шелковой занавески, а волосы были убраны под тюрбан. Как только охотник очутился рядом с ложем, Снейя подняла огромные жабьи веки.

– Добро пожаловать в Сибирь, – проговорила она, оценивающе глядя на него. Голос ее оказался скрипучим, резким и прокуренным. – Мои племянники предсказали твое появление здесь, хотя и не знали, что ты прибудешь в качестве моего личного гостя.

– Ваши племянники? – переспросил Верлен.

Посмотрев за спину Снейе, он увидел, что к первому близнецу уже присоединился брат. Они стояли плечом к плечу, прекрасные, словно херувимы; светлые кудри ниспадали на плечи, большие голубые глаза сверлили ангелолога.

– Вы встречались с ними в Санкт-Петербурге, – ответила Снейя, изящным движением помещая на язык ломтик пахлавы. – Как и с нашей лучшей наемной воительницей Эно. Племянники, полагаю, скоро ее освободят.

Дама кивнула близнецам. Нефилимы дружно повернулись и направились к двери.

– А теперь, – проговорила она, как следует приложившись к бокалу с шампанским, – расскажи, что тебе известно о моей внучке.

Верлен прищурился, пытаясь сквозь густой дым прочитать выражение на лице Снейи. Она казалась ему каким-то морским чудищем, вынырнувшим из пучины.

– Не понимаю, кого вы имеете в виду, – произнес он наконец.

– Учитывая те тысячи способов, которыми я могу убить тебя – медленно и болезненно или легко и быстро, – тебе следовало бы соображать пошустрее. Эванджелина является единственным отпрыском благородного и блестящего рода. Она – дочь моего сына Персиваля.

– Но разве она уже не у вас?

Коротко буркнув какую-то немецкую фразу, Снейя презрительно уставилась на него.

– А вот играть со мною не надо.

Верлен попытался понять, о чем говорит собеседница. Эно захватила Эванджелину в Париже. И если она не передала свою пленницу Григори, то что тогда сделала с нею?

– Вы ошибаетесь, – проговорил охотник, решив изобразить неведение. – Она совершенно не похожа на Персиваля.

Настроение Снейи внезапно переменилось.

– Ты знал моего сына?

– Я работал на вашего сына, – ответил Верлен. – И видел его мертвым в Нью-Йорке. Он был надломленным и жалким, словно птица с перебитыми крыльями.

Поставив бокал с шампанским на серебряный поднос, она ткнула пальцем в Верлена и приказала:

– Уберите его.

Легким движением опытного и тренированного агента Верлен достал из кармана пистолет и наставил на Снейю. Но прежде, чем охотник успел нажать на спусковой крючок, отовсюду появились ангелы, обступили даму, окружили его самого. Коротким ударом ангельское крыло выбило оружие из рук.

– Свяжите врага и оставьте снаружи, – сказала Снейя. – Хотелось бы немедленно, не сходя с места убить его, но я не выношу грязи.

Один из ангелов связал руки Верлена и толкнул пленника в конец салона. Пинком отворив дверь, он выволок ангелолога на узкую площадку и привязал к металлическому поручню. Голова мужчины оказалась притиснутой к ледяному поручню, так что он мог видеть внизу шпалы и бурые полосы на белом снегу. Верлен потянул веревку, выдохнул паром на морозном воздухе. Шквал морозного ветра налетел на охотника, опаляя кожу. Посмотрев вверх, он разглядел колоссальный полог, усыпанный неяркими звездами, еще не погасшими в утреннем небе. Сзади тянулась бесконечная, сверкающая хрустальной белизной сибирская равнина. Поезд мчался вперед, неспешно, безжалостно продвигаясь к востоку. Там уже готовилось выползти из-за горизонта солнце. Верлен ощутил прикосновение холода и понял, что за какой-нибудь час замерзнет насмерть.

Показания Кати Бадмаевой, Санкт-Петербург, 1976

Мне было всего десять лет, когда отец пригласил Распутина в наш дом. Я знала, кто это такой – даже слышала различные истории о нем, – но с удивлением обнаружила, что он не настолько пригож, как мне думалось. Я понять не могла, каким образом царица могла покориться чарам корявого, чернобородого, краснорожего человека, смотревшего на меня странными глазами. Первое мое впечатление о нем было: грубый урод в крестьянской одежде. Однако за последующие несколько месяцев Распутин нередко бывал нашим гостем, и мнение мое о нем стало другим. Он не обладал изысканными манерами и не умел льстить, но в личности его было нечто, воздействующее на меня так, что я постепенно прониклась к нему доверием. Мое восприятие Григория изменилось уже к третьему или четвертому визиту. Из неуклюжего крестьянина он преобразился для меня в утонченного, едва ли не очаровательного мужчину. Наверно, в этом и крылась тайна власти Распутина над людьми: он был уродом, умевшим воздействовать на людей так, что они начинали считать его красавцем. И я также поддалась его чарам – как и многие другие.

Мы жили в небольших апартаментах невдалеке от Аничкова дворца. Каждый раз, когда царский фаворит посещал наш дом, они с отцом удалялись в кабинет. Я продолжала свои занятия – уроки французского, фортепьяно, вышивания, – чем мне положено было заниматься в тот день. Родители не были богаты, однако могли позволить нанять нескольких учителей, преподававших мне, пока отец работал. Я не имела особых контактов с Григорием, только видела, как он проходил от входной двери к кабинету отца. Примерно через год визиты постепенно прекратились, и мысли о нем приходили мне в голову все реже. После убийства Распутина и революции причин помнить о нем не возникало.

Так мне, во всяком случае, казалось. В середине XX века мой отец заболел раком. В последние дни жизни, когда болезнь сделала его нечувствительным к делам мира, он рассказал удивительную историю. При этом находился в состоянии лихорадочного возбуждения. Не могу сказать с уверенностью, что именно слышала – бессвязный бред умирающего, или же в его невероятных словах крылась какая-то правда, – однако моя мать все время находилась рядом со мною, и она подтвердила, что я ничего не напутала. Записываю его историю так, как запомнила ее, оставляя суждение на долю читателей.

Умирающий рассказал, что Григорий Распутин обратился к нему за помощью в ноябре 1916 года. Отец мой добился благосклонности императора, составляя для него чай – простейшую смесь из конопли и аконита, – оказывавший успокаивающее действие на Николая. Но однажды Григорий сказал отцу, что цари – так он иногда называл Николая и Александру – сделали другой заказ. Они хотят, чтобы он составил лекарство, зелье, способное помочь царевичу Алексею Николаевичу Романову оправиться от жестокого недуга. Папе было известно о болезни ребенка – тот едва не умер на Рождество 1911 года. Кроме того, он слыхал, что мальчик болеет гемофилией. Отец сказал, что лекарства от гемофилии не существует. Распутин не согласился с ним. Лекарство, по его словам, можно приготовить из лепестков цветов тысячи различных растений. Многие из названных им растений, по словам отца, в России не произрастали и найти их было невозможно, особенно во время войны. Стояла морозная зима 1916 года; нас окружали только снег, лед и страдание.

Распутин показал папе альбом, полный засушенных цветов. Императрица много лет собирала гербарий. Вместе с великими княжнами она коллекционировала цветы в самых разных странах Европы и засушивала в своем дневнике. Отцу оставалось только подтвердить, правильно ли они поименованы, и соединить их в едином эликсире. Распутин сказал еще, что сама императрица обещала крупную сумму и видное место в Московском университете тому, кто составит зелье. Передав альбом с цветами отцу, царский фаворит откланялся.

Через месяц он вернулся, чтобы узнать о ходе работы. Отец уже проверил имевшиеся в альбоме цветы и подтвердил, что тысяча цветов из рецепта в точности соответствует тысяче цветов из альбома и все превосходно сходится. Но вот в отношении посулов Распутина отец испытывал большие сомнения. Он не верил, что товарищ передаст ему обещанную сумму. Поэтому, отдав Распутину эликсир, он придержал дневник с цветами в качестве гарантии.

Григорий все же явился с деньгами, но в подпитии. Прекрасно помню тот вечер, поскольку сама находилась в гостиной во время визита и слышала, как Распутин распинается о симпатии к нему со стороны императрицы, как называет ее «мамой», к чему поощряла его сама Александра. Гость утверждал, что знает все ее секреты, что «мама» ничего не скрывает от него. И в качестве доказательства доверия высокой особы пригласил отца посетить Покровское, его родную деревню. Там якобы у его жены хранится сокровище, равного которому еще не видал мир, более дорогое, чем все, что могут представить в Москве или Петербурге. Распутин обещал отцу протелеграфировать своей жене, остававшейся в Покровском, и разрешить позволить ему изучить сей драгоценный артефакт. История казалась тем более нелепой, что гость был в стельку пьян. Отец взял деньги, вернул альбом с цветами и выставил его из дома. Спустя несколько дней фаворит был убит Феликсом Юсуповым и князем Дмитрием во дворце Юсуповых на Мойке, а тело его спустили под лед Невы.

Отец мой так и не съездил в Покровское, чтобы собственными глазами увидеть сокровище. Наверное, он и думать забыл о том разговоре – в те дни в нашей жизни хватало других тревог и волнений. После смерти Распутина, однако, к отцу прибыл кто-то из Царского Села с целым мешком денег и благодарностью царицы; он также потребовал помалкивать обо всем, что произошло между ним и царским двором.

Летом 1951 года, после смерти отца, мы с матерью как-то вспомнили о тех странных событиях – и отправились на поезде в родную деревню Григория, чтобы узнать, жива ли еще его вдова. Дорога из Ленинграда в Тюменскую область оказалась долгой, глупо было даже предпринимать подобное путешествие. Кроме того, к тому времени мы были довольно бедны, чтобы позволить себе подобные поездки, но нас снедало крайнее любопытство, требовавшее подтвердить распутинскую историю и облегчить душу.

Вдову мы нашли без особого труда. Она жила в том же самом доме, который много лет назад делила с Распутиным. Женщина приняла нас по-доброму, пригласила в свой двухэтажный особняк, усадила и угостила чаем. Мать назвала себя, упомянула имя отца. Мадам Распутина какое-то мгновение обдумывала нашу фамилию, a затем отправилась к деревянной шкатулке и извлекла из нее телеграмму. Отосланная Григорием тридцать пять лет назад, она разрешала ей показать моему отцу сокровище царицы. Вдова Распутина вышла и вернулась с металлическим чемоданчиком; на нем был изображен российский двуглавый орел. Бедная женщина, вне всякого сомнения, не имела представления о том, что находится внутри чемоданчика и почему она должна хранить его; знала только то, что за ним должен явиться мужчина – названный в телеграмме доктор. Она явно обрадовалась возможности избавиться от него и сказала, что не видит в этом предмете толку – только пыль на себя собирает.

Мы думали, что там будут драгоценные камни и золото, любые ценности, какие можно продать. Сделанный из отличной кожи чемоданчик был прочным и красивым. Можно было надеяться на вознаграждение потраченных на путешествие сил. Однако, открыв его, мы обнаружили нечто совершенно другое. В крытом красным бархатом гнезде располагалось огромное яйцо – золотое с алыми крапинками на поверхности. Я взяла его в руки. И должна сразу поведать, что оно ничем не напоминало золотые, покрашенные драгоценной эмалью яйца, какие можно было купить в магазине Фаберже в предшествовавшие революции годы. Крупное, размером со страусовое, в моих руках оно казалось живым, тяжелым и теплым. Я никогда не видела ничего подобного и немедленно захотела вернуть сей предмет хозяйке дома. Однако мадам Распутина была рада возможности избавиться от таинственного артефакта и настояла на том, чтобы мы взяли его с собой. Так что, вернув яйцо в уютное гнездышко в чемодане с двуглавым орлом, мы повезли его в Ленинград…

Резиденция доктора Рафаэля Валко, Смолян, Болгария

Вера перевернула страницу, поискала взглядом следующую.

– Продолжения нет?

– Показания заканчиваются на этом месте, – пояснил Валко, забирая у нее странички и возвращая их в красную папку. – После того, как Катя рассказала об огромном яйце, я начал расследование прошлого императорской фамилии, пытаясь найти объяснение существованию артефакта.

Он нахмурился, словно бы ему припомнились все трудности поиска.

– Однако последним русским монархом, родившимся из яйца, оказался Петр Великий. Его яйцо также было золотым в алую крапинку, повторяя цвета герба Романовых, но каким образом произошло подобное рождение, документы не отразили. Романовы мечтали о новой золотой эре своего правления, о монархе, наделенном высшими силами, способностью сплотить народ вокруг династии, и разве могли они найти лучший способ для этого? Увы, золотой век так и не настал. Посему им оставалось только ждать. Ждать почти три столетия. Наконец появилось яйцо. И оказалось в руках Кати.

– Но вам должно быть известно, что произошло после того, как Катя оставила Сибирь, – произнесла дама.

– Она отказалась описывать события, происшедшие с нею после встречи с мадам Распутиной. Женщина сказала, что не может допустить, чтобы подобная информация попала в чужие руки. Впрочем, по ее словам, она довезла чемоданчик с гербом Романовых до Ленинграда и спрятала в своей квартире. Если б советские власти пронюхали об артефакте, к ней, конечно, подослали бы какого-нибудь агента.

Вера попыталась представить себе, что сей странный и удивительный предмет действительно существует и женщина поставила на кон свою жизнь, чтобы спрятать его.

– Яйцо так и не обнаружили?

– Нет, – ответил Валко. – Катя была осторожна. Но весной пятьдесят девятого года, спустя пятьдесят семь лет после кладки, яйцо лопнуло само собой. Посреди обломков скорлупы обнаружился златокожий и красноглазый мальчуган с крылышками за плечами. Катя была очарована им и воспитала ребенка как своего собственного. Она дала ангелу имя Люсьен.

У Веры отвисла челюсть. Она смотрела на Валко, ожидая, что тот продолжит рассказ. Наконец произнесла:

– То есть ребенок выжил?

– Ну да. Не только выжил, но и вырос с течением лет, как любое дитя переходя от одной стадии взросления к другой. Она попыталась воспитать его как человека. Конечно, он никогда не ходил в школу и не общался ни с кем из людей, кроме самой Кати, однако она научила малыша есть, говорить, одеваться, читать и писать. Ей хотелось, чтобы он не отличался от других людей. Когда я побывал в Ленинграде, ребенок уже полностью вырос. Мне никогда не приходилось видеть столь великолепного существа.

– Нефилима, обладающего мощью своей допотопной родни? – спросил Азов.

– Уже беглый взгляд на Люсьена дал мне понять, что он не имеет отношения к нефилимам. Ангел показался мне воплощением воина небесной рати. Описания таких существ можно найти в библейской литературе: кожа аки кованое золото, волосы аки шелк и очи огненные. Я дал телеграмму Анджеле, и, преодолев некоторые трудности, она приехала в Россию. Все это происходило в семидесятых годах, когда появление людей Запада не приветствовалось по эту сторону «железного занавеса».

– Не архангел ли, хотелось бы знать? – задумчиво проговорила Света.

– Вы правы, – ответил Валко. – И это, быть может, явилось причиной того, что Люсьену было разрешено покинуть квартиру лишь несколько раз в жизни. Я был там вместе с Анджелой в тот день, когда она познакомилась с Люсьеном. Он смотрел то на дочь, то на меня круглыми от удивления глазами, полными такого мира, такой чистоты, что мне казалось, будто я нахожусь в присутствии божества. В тот самый единственный миг я осознал суть алхимической свадьбы: обновление естества, какое вырастает из единственно идеальной встречи.

– И Анджела ощущала то же самое? – спросила Вера, которой трудно было поверить в то, что полная здравого смысла исследовательница могла поддаться нелепым мистическим переживаниям.

– Думаю, да, – заметил старик. – Во всяком случае, она убедила Катю позволить ей вывести Люсьена из дома. Ангел был восхищен чистым воздухом, холодным снегом, синим небом, простором… Он никогда не видел Неву, не прикасался ко льду, не слышал музыки в театре. Анджела показала ему человеческий мир, а он распахнул пред нею эфирный. Не могу сказать, собиралась ли Анджела с самого начала соблазнить Люсьена, но, увидев юношу, не могла удержаться от искушения. Они влюбились друг в друга на моих глазах и вскоре стали любовниками. A в семьдесят восьмом году, вернувшись в Париж, она родила от него ребенка.

Вера была ошеломлена.

– Но отцом Эванджелины был Лука Каччаторе.

– В биологическом смысле Лука не имеет никакого отношения к существованию Эванджелины. Ее реальным родителем на самом деле является Люсьен.

– А Лука знал? – спросил Азов.

Валко вздохнул.

– На сей счет ничего сказать вам не могу. После рождения Эванджелины дочь закрылась от меня.

– Но где-нибудь существует информация об этом ангеле? – заставила себя проговорить Вера.

Существование подобного создания окончательно доказало бы ее теории. Она едва ли не боялась продолжать.

– Имеются какие-нибудь фотографии? Видеосъемки? Какие-нибудь доказательства его бытия?

– Нужды в фото и видео нет, – произнес Валко и, скрестив руки на груди, посмотрел Вере в глаза. – Люсьен находится рядом с нами.

Транссибирский экспресс

Мысли Бруно занимал отчет Анджелы Валко. Он глубоко погрузился в размышления о том, что она увидела в лаборатории Годвина, и не услышал, как сдвинулась вбок металлическая дверь. К тому времени, когда он сообразил, что происходит, было поздно: близнецы Григори, окруженные целым облаком гибборимов, ворвались в вагон. Яна выхватила пистолет, и в вагоне загрохотали выстрелы. Мужчина достал оружие и перекатился по полу на подмогу девушке. Она не промахивалась, однако, как было им обоим известно, обычное оружие не причиняло вреда гибборимам. Пули для них были как комариные укусы для Бруно.

Близнецы представляли собой великолепное зрелище: невероятно высокие, тонкие, бледные, как молоко, взирающие вдаль, в пустоту, большими синими глазами. Каждый из них представлял собой идеальный образец для исследования. То, что они присутствовали, так сказать, в двух экземплярах и обладали столь возвышенной родословной, лишь делало объекты более ценными. Бруно попытался разглядеть их сквозь рой гибборимов, но нефилимы были теперь настолько надежно защищены, что он даже усомнился в том, что они по-прежнему присутствуют в вагоне. Накатила волна гнева: ублюдков следовало отловить еще в Санкт-Петербурге.

Охотник протолкнулся сквозь строй гибборимов, крикнув Яне, чтобы та следила за его тылом. Твари окружали его, рвали когтями одежду. Руки и спину ангелолога обожгло, будто он вбежал раздетым в виток колючей проволоки. Забыв обо всем, Бруно погрузился в хаос боя. Пространство наполнил порыв морозного воздуха: открылась дверь в камеру Эно. К тому времени, когда он протолкнулся сквозь строй врагов, близнецы уже вывели имима из камеры и направились по коридору, поддерживая ее.

Яна что-то выкрикнула вдалеке – слов он не разобрал, – и охотника ударила мощная волна. Он повалился на пол, зажмурился и пожелал себе не потерять сознание. Но когда открыл глаза, гибборимы валялись по всей комнате, черные, словно мухи, опаленные электрическим разрядом. Яна стояла над ним, прекрасное лицо ее выражало тревогу.

– С вами все в порядке? – шепнула она.

Взяв протянутую руку, Бруно сел. Оглядевшись внимательнее, заметил, что девушка одним махом подвергла уничтожению всю шайку врагов. Мужчина приподнял бровь, не сомневаясь в том, что похож на побитого школьника.

– Как вам это удалось?

– Есть такое заклятье от гибборимов, – с улыбкой проговорила Яна, помогая коллеге встать. – Одно из многих, известных мне.

– Жду не дождусь следующего, – проговорил ангелолог, глянув сквозь дверь на опустевшие купе.

Братьев Григори не было видно.

– Они освободили всех ваших пленников.

– Пошли, – предложила девушка. – Придется снова переловить их.

Бруно за спиной Яны спешил по вагонам поезда. Стояла тишина; пассажиры явно не подозревали о том, что происходит нечто необычное. Так как они со спутницей выглядели помятыми и запыхавшимися, то он предполагал, что им будут задавать вопросы, но этого не последовало. Люди, как правило, стремятся не замечать то, что выходит за грань обыденного.

Осмотрев весь поезд, они наконец оказались перед дверью с табличкой: «Приватный вагон». Яна набрала шифр на электронном замке. Дверь не отворилась.

– Странно, – коротко бросила она, попробовав второй раз. – Не узнаю этого вагона. Должно быть, прицепили в Москве.

Бруно понимал ход мыслей Яны – ангелы могли остаться в поезде только за этой дверью.

– Если мы не можем войти в нее, – он указал на дверь, – то можем обойти.

Девушка на мгновение задумалась, a потом повернулась и повела охотника назад к спальным вагонам. Она отодвинула одну из дверей, перепугав спящих пассажиров, мужчину и женщину, занимавших противоположные места. Мужчина выскочил из постели и что-то заорал по-русски, очевидно требуя, чтобы незваные гости убрались из купе, и – если Бруно правильно истолковал его жесты – угрожая вызвать проводника. Опустив ладонь на плечо мужчины, спутница попыталась успокоить его. Вскоре из постели выбралась и жена мужчины, завопившая еще более нервно. Через некоторое время ангелологи вдвоем открыли окно в купе. Яна жестом пригласила Бруно следовать за ней, подтянулась и исчезла за окном, однако ноги ее в черных ботинках еще опирались на переплет окна. Мгновение, и они исчезли: Яна оказалась на крыше вагона.

Распростившись кивком с русской четой, Бруно также выбрался под обжигающий холодом ветер. Такого сильного мороза ему не приходилось ощущать. Сморгнув слезы, он почувствовал, как они замерзают прямо на ресницах. Спутница стояла на краю вагона, балансируя, словно на натянутом в воздухе канате; восходящее солнце обливало огнем ее волосы.

– Что вы им сказали? – спросил Бруно, присоединяясь к стоявшей на крыше женщине; металлический стук колес и вой ветра заставляли его кричать.

– Что мой дядя напился и вылез на крышу вагона, – ответила Яна, – и что нам не остается иного выбора, как вылезти на крышу и вернуть его в вагон.

– И вам поверили?

– Это же Россия, – проговорила девушка, бросив на него испепеляющий взгляд. – Здесь у каждого найдется знакомый дядя, который однажды напился до чертиков и вылез из вагона на крышу. Обычно полиция обнаруживает этих господ в сугробах с бутылкой водки в руке.

– Очаровательная картина, – вздохнул Бруно.

– Вот почему средняя продолжительность жизни русских мужчин составляет всего шестьдесят три года. – Яне удалось перекричать шум. – А теперь нам надо перейти к тому вагону. Но мы должны быть осторожными – излишний шум привлечет к нам внимание проводника. Справитесь?

Бруно рассердился. То, что ему не удалось справиться с гибборимами, отнюдь не означало, что он не способен держаться вровень с Яной.

– Конечно, до встречи.

Преодолевая сопротивление ветра, мужчина пошел по заваленной снегом металлической крыше вагона. Слой снега доставал ему до щиколоток. Ноги его словно обдало жаром, и спустя несколько минут они потеряли чувствительность. Он без труда перепрыгнул разделявший вагоны тамбур, однако, перепрыгивая на третий вагон, поскользнулся, ступив на слой льда, потерял равновесие и упал. Ландшафт внизу медленно поворачивался, словно охотник падал с края высокого утеса в бездонное облако.

Бруно тяжело ударился о крышу вагона, разметав пушистый снег. И посреди охватившего его холода – мороз продирал до самых костей – услышал доносившийся снизу стон. Высунув голову за край вагона, он увидел внизу Верлена, привязанного к металлическим поручням площадки, всем телом умещавшегося на узком карнизе. Бруно жестом подозвал к себе Яну, и они спустились на площадку, где лежал их совершенно неподвижный товарищ.

Верлен не реагировал на попытки заговорить, он казался едва живым. Кожа посерела, губы посинели, стекла очков в проволочной оправе покрывала густая изморозь. С помощью Яны ангелолог развязал веревки, помог встать Верлену, открыл дверь и втащил его в вагон. Девушка немедленно начала растирать его ладони и руки, чтобы восстановить кровоснабжение в конечностях. Бруно тем временем сбегал в вагон-ресторан, попросил чайник черного чая и принес его другу. К тому времени Яна помогла Верлену усесться спиной к стене. Туфли охотника стояли рядом, и, взяв ступни Верлена в свои руки, она растирала кожу. Бруно наполнил стакан в подстаканнике из принесенного чайника и с облегчением увидел, что Верлен выпил чай без остатка. Наполнив стакан второй раз, он с жалостью посмотрел на ученика. У того заледенели даже волосы.

– Ты не должен был ввязываться ни в какие передряги, – проговорил Бруно.

Уже медленнее отпивая чай, Верлен предложил:

– А что если я отведу вас к близнецам Григори?

– Не слишком разумное предположение, – отозвалась Яна. – Они уже два раза едва не убили тебя. Я бы не стала искушать судьбу, если б оказалась на твоем месте.

– Здесь находится сама Снейя, – Верлен обратился за поддержкой к Бруно. – Она и командует всем.

– Сей факт уже выдает тот способ, каким она намеревалась убить тебя, – ответила Яна.

– Какой способ? – удивился Бруно, заставляя себя не спорить с девушкой.

Она только что спасла его жизнь, он в долгу перед охотницей. И все же они пытались загнать Снейю Григори в угол уже не первое десятилетие. И вот теперь она едет в одном поезде с ними и ждет, когда же ее наконец арестуют…

– Снейя любит морозить свои жертвы до полусмерти перед тем, как убить, – пояснила Яна. – Тогда бывает меньше крови.

– Милая привычка, – проговорил, бледнея, Верлен.

– Итак, Григори тебя уже жгли и замораживали, – прокомментировала ситуацию Яна. – Чтобы пройти через остальные стихии, тебе остается только быть утопленным или заживо погребенным. Но поверь, ты уже достаточно искушал собственную – да и мою тоже – удачу. Иногда наши благородные порывы заканчиваются ничем, и нужно подсчитать собственные потери. К тому же Бруно ставит перед нами более высокую цель, чем ловля кучки нефилимов.

Верлен вопросительно посмотрел на босса.

– Мы едем в Паноптикум, – ответил тот, прекрасно понимая весь риск и опасность, которой подвергал всех, и все-таки осознавая, что не может упустить возможность побывать в тюрьме Годвина.

Бруно прислонился к стене, провожая взглядом скользивший мимо окна стылый ландшафт. До того мгновения, когда, перевалив через Уральские горы, они попадут в Азию, в знаменитую челябинскую тюрьму ангелов, оставалось еще много часов.

Резиденция доктора Рафаэля Валко, Смолян, Болгария

Вера внимательно наблюдала за Азовым, оценивая каждый его жест. Она была достаточно хорошо знакома с этим человеком, чтобы понимать, как он старается сдержать свои чувства. Христо был вне себя, и людей в подобном состоянии Вера встречала нечасто.

– И вы знали, – проговорил, нет, скорее прошептал Азов. – Но молчали все эти годы…

– Только потому, что ничто не сработало так, как мы ожидали, – проговорил Валко.

– И что же пошло не так? – осведомилась Света.

– Эванджелина оказалась человеком, – продолжил ученый. – Во всяком случае, так считала ее мать. Год за годом уменьшались надежды Анджелы на то, что в дочери проявится ангелическая наследственность. С каждым анализом крови разочарование матери возрастало.

Вера вспомнила о фильме, который видела в запасниках Эрмитажа всего лишь вчерашним утром, о пробирках с кровью, подписанных разными именами. Теперь она понимала, почему кровь Алексея и Люсьена хранилась отдельно.

– Анджела анализировала кровь дочери?

– Да, она руководила исследованием, – ответил Валко.

– И не боялась тем самым подвергнуть Эванджелину опасности? – спросила Вера.

– Похоже, что результаты анализов не сулили никаких опасностей, – проговорила Света.

– Как ни печально, вы правы, – сказал Валко. – В то время кровь Эванджелины оставалась полностью человеческой. И Анджела, решив, что дочь ее ничем не отличается от людей, занялась другими проектами. Один из них сделался для нее подлинным наваждением.

– Вы имеете в виду разработку вируса, – проговорила Вера.

– Да, – согласился Валко.

– Это было невероятное достижение, – продолжила женщина.

– Я не вполне уверен в том, что вирус сам по себе был для нее такой уж радостью, – сказал ученый. – Планы ее подразумевали нечто большее, чем эпидемия среди ангелов. Вирусные заболевания излечимы. Потом ангелы смогут самостоятельно исключить возможность заражения. Анджела прекрасно понимала, что одного только созданного ею вируса в данном случае мало. Она мечтала полностью уничтожить нефилимов. И для этого ей было необходимо более сильное и надежное оружие.

– Потому-то они и убили ее, – неуверенно заметил Азов, словно смерть Анджелы была для него новостью.

– Не совсем так, – возразил Валко. – Вспомните-ка яйцо, какое Татьяна изобразила в Книге Цветов. Я пытался донести до вас, что эта акварель – врата к высшему предназначению. Нечто более возвышенное, нежели просто аптечная книга Ноя.

– Да, конечно, – подхватила разговор Света. – Лестница Иакова для Анджелы. Впрочем, я по-прежнему не понимаю, куда вы ведете.

Валко продолжил:

– Анджела считала, что рисунок представляет собой нечто большее, чем ученический этюд великой княжны. Она пригласила меня на помощь, и, изучив акварель, я обнаружил, что Анджела права: в рисунке сокрыто куда больше смысла, чем можно было бы заподозрить.

– Что вы имеете в виду? – спросила Света.

– Кажется, я поняла, – заявила Вера, забирая у Светы Книгу Цветов и переворачивая страницы обратно к началу, где на латунной пластинке ОТМА посвящала книгу НАШЕМУ ДРУГУ. – Когда Надя вчера давала мне альбом, она сказала, что первый НАШ ДРУГ, месье Филипп, предсказывал рождение у царицы наследника в тысяча девятьсот втором году, после чего госпожа перенесла свою несчастную ложную беременность.

– Я заинтересовался этой беременностью, когда пытался раскрыть тайну происхождения Люсьена, – продолжил Валко. – И не смог найти никаких сведений о ней, за исключением того, что она стала источником немалого смущения для царя и царицы. После нее они уволили всех докторов, нянек и повитух. Месье Филиппа отослали в Париж. По чести говоря, унылая картина.

– Но что, если беременность Александры вовсе не была фантомной? – спросила Вера.

– То есть вы хотите сказать, что царица все же родила в установленный срок? – спросил Азов.

– Да, – проговорила Вера, начавшая на скорую руку убирать в конский хвост свободные волосы на затылке. – Что, если Александра родить-то родила, но только не ребенка… Вдруг она произвела на свет долгожданное в доме Романовых яйцо, а потом, пытаясь сокрыть истину, велела избавиться от всех возможных свидетелей?

На мгновение задумавшись, Валко неторопливо улыбнулся.

– Такое вполне возможно, однако отнюдь не объясняет, почему родилось именно яйцо. Как могло такое внезапно произойти после стольких веков ожидания?

Вера помолчала, обдумывая, каким образом лучше изложить версию, на которой она намеревалась построить свою карьеру.

– Предполагаю, – с наигранной уверенностью произнесла она, – что месье Филипп сделал предсказание, что Александра родит сына, потому что, подобно своему предшественнику Джону Ди и последовавшему за ним Распутину, научился общаться с ангелами.

Все молча смотрели на нее, не зная, какие выводы можно сделать из предположения исследовательницы.

– Ваша теория объясняет появление записей на енохианском языке, присутствующих на каждой странице альбома, – задумчиво произнесла Света. – Но не фантомную беременность Александры.

– Все станет понятным, если предположить, что месье Филипп сумел призвать архангела Гавриила, – продолжила Вера. – Представьте, что Хранители не были единственными ангелами, сочетавшимися с земными женщинами. На мой взгляд, Благовещение Гавриила следует точнее называть зачатием от Гавриила. Союз с ним Марии не был единственным актом плотского общения женщины с представителем небесного воинства.

– Это несерьезно, – отмахнулась Света.

– А она так не считает, – шепнул Азов. – Слушай дальше.

– В последние годы я собирала исторические и ангелологические свидетельства о непорочном зачатии – в особенности по версии Евангелия от Луки. Целью моей было установление проверки истинности старинного еретического представления о том, что Иисус мог появиться на свет в результате плотского соединения Девы и архангела Гавриила. Идея действительно не нова. Споры о природе Благовещения веками занимали теологов и теоретиков ангелологии. В одном лагере верили в то, что Лука во всех подробностях описал рождение Иисуса, Сына Божьего, в результате схождения на Марию Святого Духа, что делает Гавриила простым вестником, каковыми в Писании и являются ангелы. В другом стане считали, что Гавриил соблазнил Марию, но сперва – ее кузину Елизавету и у них родились дети – Иоанн Креститель и Иисус. Они должны были стать первыми в роду высших существ, чистых божественных ангелов, чье присутствие послужило бы избавлением от воплощенного в нефилимах зла. Однако у Иоанна Крестителя и Иисуса детей не было. Они не оставили наследников.

– То есть вы предполагаете, что у Иоанна Крестителя, Иисуса Христа и Люсьена Романова был один и тот же отец? – спросил Азов.

– Именно так, – закончила Вера.

– В ближайших окрестностях этого дома найдутся люди, которые охотно сожгут нас на костре, услышав подобные предположения, – сказала Света.

– Боюсь даже представить, что они сделали бы, услышав вытекающее из моего предположения следствие, – продолжила женщина. – Выходит так, что, происходя от архангела Гавриила и нефилистической матери Александры, Люсьен ведет свой род как от высших, так и от падших.

– Истинное манихейство, – скривилась Света.

– Если вспомнить про Персиваля Григори – второго деда Эванджелины, – получится совсем не благочестивая смесь генов, – проговорила Вера.

– Довольно, – твердо произнес ученый. – Вы разговариваете о работе моей дочери, том деле, ради какого она жила и умерла. Я не позволю вам позорить ее наследие.

– Значит, Эванджелина была для нее всего лишь предметом изучения? – спросила Вера, не веря своим ушам.

Валко не имел права говорить об Эванджелине таким холодным тоном, как будто для него она была всего лишь объектом мысленного эксперимента.

– Зачатие ребенка стало наиболее блестящим и рискованным поступком Анджелы во всей ее карьере, – проговорил Валко. – Она понимала, на что идет, и совершила свой поступок осознанно.

Он сложил на груди руки и мрачно посмотрел на гостей.

– Малыш не был дурацкой прихотью. Моя дочь поставила на карту свое тело и безопасность, чтобы родить Эванджелину.

– Но вы только что говорили, что Анджела и Люсьен полюбили друг друга, – заметил Азов.

– Этот акт стал неожиданным следствием.

– И на что она в таком случае рассчитывала? – спросила Вера, с ужасом осознавая, насколько расчетливой могла оказаться Анджела… Она и представить такого не могла. – Вы хотите сказать, что она полностью осознавала последствия своего поступка? И чем же, по ее мнению, должна была стать Эванджелина?

– Абсолютным оружием, – ответил Валко. – Оружием, действие которого основано на природной иерархии ангельских созданий. Существуют разные чины небесных существ – архангелы, серафимы, херувимы, силы. Есть и дьявольские чины, чины падших ангелов, бесовских, демонических созданий, отвергнутых небом. Анджела в точности знала их отличия друг от друга. Знала, что силу ангела надлежит мерить силой другого ангела. Она знала, что лжетворение – генетическое создание големов или клонов, любых изготовленных одушевленных существ – не будет успешным, так как противоречит божественной иерархии. Дочери также было известно, что для того, чтобы победить создание, происходящее от человека и ангела, надо создать другое, более могущественное существо. И поэтому попыталась вывести новую разновидность ангелов, которые будут сильнее, чем нефилимы.

Азов напряженным голосом проговорил:

– Выходит, Анджела была чем-то вроде Франкенштейна, создателя голема.

– Моя дочь совершила более отважный поступок.

– Вы хотите сказать, – продолжил Христо, – что Анджела родила ребенка, дабы использовать его в качестве оружия?

– «Оружие» тут не самое точное слово, – продолжил Валко. – Вслушайтесь в имя, в нем угадывается вся ее судьба. Девочку назвали Эванджелиной. То есть Евой и Ангелом. Ребенку предназначалось сделаться новой Евой, новым созданием, призванным преобразить мир.

– Оставим в стороне семантику… Трудно поверить, что Анджела использовала собственного ребенка в каком-то генетическом эксперименте, – нерешительно произнес Азов.

– В любом случае, теперь это не имеет значения. Эксперимент провалился, – проговорил Валко.

– Потому что Эванджелина оказалась человеком? – спросила Вера.

– Болезненным существом женского пола с розовой, непрозрачной кожей, алой кровью и пупком, как у Габриэллы, своей бабки по человеческой линии. – Ученый отвел глаза и спокойным тоном проговорил: – Поэтому Анджела предприняла новую попытку.

– Неужели?! – воскликнула Вера и, заметив, что едва ли не перешла на крик, сменила тон. – Не понимаю. Прежде чем Анджела осознала, что не сумела родить ангела, прошло много времени. Каким образом она смогла произвести новую попытку?

– В восемьдесят третьем году дочь вернулась в Санкт-Петербург и возобновила свои отношения с небесным созданием, являвшимся отцом Эванджелины. Она не рассказывала Люсьену о существовании малышки и не стала открывать ему причину возобновления отношений. Не думаю, чтобы Анджела осознавала, что поступает бездумно и бессердечно. Она совершала свой поступок с уверенностью в том, что ее второй ребенок будет мальчиком и на этот раз родится тот самый ангел-воитель, который был ей нужен. Рождение такого сына завершило бы борьбу с нефилимами.

– И она добилась своего? – спросила Вера.

Валко негромко ответил:

– Моя дочь носила ребенка, когда ее убили. При вскрытии оказалось, что младенец был мальчиком. Я видел его тело… золотая кожа и белые крылья архангела. Второй ребенок Анджелы стал бы воителем. Он принес бы в наш мир тишину и покой. Однако этот ангел-спаситель умер вместе со своей матерью.

– А что стало с отцом? – поинтересовалась Вера.

– Когда умерла Анджела, я понял, что мне необходимо отыскать Люсьена, – проговорил Валко. – И после многомесячных поисков обнаружил, что он заточен в Сибири.

– Должно быть, его отправили в Паноптикум, – сказала собеседница.

Слухи о существовании в Сибири огромной тюрьмы для ангелов постоянно циркулировали среди российских ангелологов. В этой глуши якобы находился крупный исправительный центр – старомодный, эстетически сложный, безупречно спроектированный и неприступный. Однако никто так и не подтвердил существование Паноптикума на самом деле.

– Именно так, – ответил Валко. – Русские охотники на ангелов поймали Люсьена в тот самый день, когда погибла Анджела, и отправили на поезде в Сибирь.

– Они хотели исследовать его? – спросила Вера.

– Очевидно, – ответил ученый. – Такое великолепное создание было отличным объектом для анализов. Биологическое исследование сына архангела могло растянуться на несколько лет.

– Но наше общество было основано для борьбы с нефилимами, – сказала Света. – Разве можно отправлять в заключение создание, происходящее от совершенно иной, действительно божественной ангельской формы?

– Не могу быть уверенным в том, что охотники и охрана понимали различие, – отозвался Валко. – К тому же тюрьма функционирует за пределами наших конвенций.

Повинуясь внезапному порыву, он жестом пригласил их снова выйти в сад, где на столе был выставлен завтрак из допотопных плодов – оранжевой клубники, синих яблок и зеленых апельсинов. Холодный горный воздух объял голые руки Веры, и, подходя к столу, она поежилась.

– Присаживайтесь, – пригласил Валко, отодвигая для нее стул. – Надо подкрепиться, прежде чем заканчивать разговор.

Женщина села вместе со всеми, наблюдая за тем, как друзья выбирают плоды с блюда. Взяв клубнику, Вера с помощью ножа и вилки разрезала ее пополам. Из сердцевины хлынул густой оранжевый сок. Открыв термос, хозяин дома разлил кофе по кружкам; судя по запаху, напиток был усовершенствован какой-то растительной настойкой.

Валко продолжил с того места, на котором остановился:

– Эта тюрьма, Паноптикум, финансируется так, как мы с вами даже представить не можем. Поэтому она превосходно оснащена и надежна. Тюремные ученые проводят эксперименты на плененных ангелах. Они исследуют кровь и ДНК, делают биопсии, берут образцы костной ткани, проводят МРТ, даже оперируют небесных существ. Они весьма могущественны, но подчиняются абсолютной власти… – Валко умолк, чтобы разрезать плод, показавшийся Вере гибридом киви и груши, – высшего тамошнего авторитета, британского ученого по имени Мерлин Годвин.

Вера едва не поперхнулась кофе – настолько имя Мерлина Годвина, произнесенное в этом саду, противоречило всей его обстановке. Она посмотрела на часы. Почти сутки прошли с тех пор, как Варварина наблюдала за произведенным Анджелой допросом в подземелье Зимнего дворца. Наконец она пришла в себя:

– Но Мерлин Годвин – предатель.

– Годвин был в сговоре с Григори с самого начала, – согласился ученый.

– Но почему тогда ему позволили продолжать работу? – спросил Азов. – Мы со Светой с трудом находим средства для работы, в то время как преступник обладает неограниченными фондами и любым оборудованием…

– Академия считает, что его исследования нужны ей, – ответил Валко. – Его пребывание в Сибири представляет собой форму ареста: он является постоянным обитателем Паноптикума и не имеет никаких контактов с внешним миром.

– То есть сам является заключенным, – проговорила Вера.

– Ну, в качестве директора и главного специалиста он едва ли подходит под это определение, – отозвался Валко. – Он является высшим авторитетом в Паноптикуме, однако сила его кончается за стенами тюрьмы. И продолжает свою работу на Григори – не знаю уж каким образом это ему удается.

– Но почему? – спросила Света. – Как могли они допустить, чтобы он продолжал свои изыскания? Не могу представить, чтобы Григори использовали своих же в качестве объектов эксперимента.

– У меня есть некоторые предположения на сей счет, – проговорил Валко, подмигивая Вере. – Подозреваю, что там копят генетическую информацию, чтобы каким-то образом обновлять свои организмы. Они не понимают одного: того, что все их усилия бесполезны в отсутствие существа, способного представить необходимый биологический эталон.

– Значит, Люсьен… – начал Азов.

– Я позаботился о нем, – проговорил Валко, и в голосе его Вера услышала гордость человека, всю свою жизнь старавшегося умом побеждать ангелов. – Я вытащил его из Сибири еще до того, как ему сумели причинить какой-либо вред.

– Так он здесь? – спросила дама.

– Всему свое время, моя дорогая, – сказал Валко. – Вы пришли ко мне за ответами, и я предоставлю вам кое-какие из них.

Ученый откинулся на спинку кресла, чашка с кофе дымилась в его руке.

– Как вам известно, моя дочь основала научную дисциплину – генетику ангелов. Но вы можете не знать, что за ее трудами следили враги. Они надеялись производить ангелов с помощью генетической инженерии.

– Однако вы, кажется, говорили, что Анджела не верила в клонирование? – заметил Азов.

– Она не считала его удобным, – проговорил Валко. – И в качестве аргументов приводила фундаментальные принципы наследственной генетики – природу митохондриальной и ядерной ДНК.

– Сколько ученых – столько и мнений по данному поводу, – произнес старик. – У нас на острове побывало достаточное количество религиозных исследователей, желавших эксгумировать останки Иоанна Крестителя, чтобы проанализировать его ДНК.

– И вы, конечно, сказали им, что не видите в этом особого смысла, – сказал Валко.

– Я говорил, что передатчиком важных свойств является митохондриальная ДНК женщины. Она же – копия ДНК ее матери, бабушки, прабабушки и так далее. И посему Иоанн Креститель, как мужчина, притом, возможно, происходящий от архангела Гавриила, не наследует этого качества.

– Анджела обнаружила, что такое же правило приложимо к нефилимам женского пола, – продолжил Валко. – Точная копия материнской линии вложена в каждую рожденную женскую особь, предоставляя нам невероятную возможность исследовать структуры ДНК древних женщин.

– Однако нефилимы происходят от ангелов и от женщин, – напомнила Вера. – Митохондриальная ДНК может привести нас только назад к человечеству, но не к ангелам.

– Именно так, – согласился Валко. – Вот поэтому Годвин нашел Люсьена непригодным для своих целей. Да, тот происходил от ангела и был в высшей степени чист. Но, располагая техникой восьмидесятых годов прошлого века, Годвин не мог выделить нужной последовательности в генах Люсьена, хотя у того была очень хорошая наследственность. Его митохондриальная ДНК в точности соответствовала ДНК матери, Александры Романовой. Нуклеарная же представляла собой немыслимую смесь генов родителей – людей, нефилимов и той линии, которую Годвин определить не сумел и потому счел неинтересной для своих планов и проектов.

– А что Люсьен? – снова спросила Вера. Она не могла избавиться от желания увидеть таинственное создание, прикоснуться к нему, ощутить тепло его кожи.

– В восемьдесят шестом году я наконец отыскал ангела в сибирской тюрьме, куда его упрятал Годвин. Жуткие условия никак не сказались на нем, существе трансцендентном в буквальном смысле слова, как бы скользящем мимо превратностей материального мира. Но все-таки я понимал, что его нужно вызволить из узилища, и потому убедил Годвина в том, что располагаю предметом куда более ценным, чем Люсьен, – ингредиентом тайного зелья Ноя.

– Сильфием, – догадался Азов.

– В том пакетике, который вы передали мне в восемьдесят пятом году, было два семени, – проговорил Валко. – Одно я отдал Годвину в обмен на Люсьена.

– Зачем? – возмутился старик. – Как вы смогли совершить столь безответственный поступок?

– Во-первых, если б Люсьен остался в Сибири, рано или поздно Годвин – то есть Григори – сумел бы тем или иным образом воспользоваться им. Можете не сомневаться. Во-вторых, что более важно, я знал, что у них нет ни малейшего представления о составе. Он был записан только в одном-единственном месте.

– В распутинской Книге Цветов, – проговорила Вера. – Укрытой в антикварной лавке старой дамы прямо под носом Григори.

– До нынешнего дня, – проговорил Валко, бросив взгляд на Верину сумочку, дабы убедиться, что она не оставила ее в доме. – Но даже если б Годвин сумел прорастить семечко сильфия, то не смог бы воспользоваться им.

– И потому вы увезли Люсьена из России, – прокомментировал Азов.

– Вместе с ангелом я явился сюда, в горы. Я надеялся исследовать организм небесного создания, понять его природу. Иметь в своем распоряжении потомка серафима не всякому удается. Тем более что классификация ангельских систем занимает не последнее место в нашей работе. Люсьен происходит от высшего чина.

– Так он сейчас здесь, в Родопах? – спросила Вера, внимательно слушавшая ученого.

Она отметила, как голос Валко наполнился решимостью, когда он заговорил про Люсьена, а в глазах зажглось честолюбие. Прошли считаные дни с тех пор, когда дама пересматривала сделанные Серафиной Валко фотографии хранителя. Трудно было поверить в то, что ей доведется увидеть такое создание во плоти, прикоснуться к нему, заговорить с ним.

Валко с явной гордостью кивнул.

– Я предоставил ему комнату здесь, в моей скромной хижине, однако он не смог остаться. Все время покидал дом, чтобы скитаться в Родопах, проводя дни и ночи в ущельях. Бывало, я находил его на вершине какой-нибудь горы, сверкающего, как солнечный луч, и возносящего хвалу небесам, а бывало – в пещере, погруженного в свои мысли. Потом я отвел его в Глотку Дьявола, возле которой он и оставался много лет. Думаю, близость собратьев-ангелов, соседство с Хранителями приносит ему утешение. Нечто в его душе обретает мир в этом круге ада.

Седьмой круг

Насилие

Смолян, Родопы

Валко просунул ноги в туристические ботинки, нагнулся и завязал шнурки. Весна в горах холодна, и, чтобы не замерзнуть, им потребуются толстые куртки и перчатки. Зайдя в оранжерею, он вернулся с несколькими куртками «Гортекс». Потом подошел к металлическому шкафу и достал крошечные лакированные коробочки, ложки, изготовленные из различных металлов, ступку с пестом и немного стеклянных сосудов. Затем аккуратно уложил все в свой рюкзак. Обернув тканью переносную газовую плитку, добавил ее к прочему снаряжению. Внизу, в пещере, все необходимое должно быть под рукой.

Застегивая молнию, Валко повернулся к остальным. Распределил куртки, выдал всем по шапке и паре перчаток. Он сомневался в обеих женщинах, Свете и Вере. Худощавая и загоревшая на черноморском берегу Света не знала бо́льших физических напряжений, чем перенесение стопки книг с одной полки на другую. Вера – если он правильно понял – отличалась от нее немногим. Ни та, ни другая не обладали должной подготовкой и силой для похода.

Он попытался напомнить себе, что и сам был некогда новичком в горном краю и что следует быть терпеливым с младшими коллегами. Первые экспедиции Валко прошли в Пиренеях, где они с его первой женой Серафиной полюбили друг друга. В годы, последовавшие за свадьбой, они продолжали искать следы нефилимов в горах. Работа жены в Родопах изменила дальнейшую судьбу супругов. Открытие валкина, встреча с Хранителями, сделанные Серафиной фотографии мертвого ангела и – в качестве величайшего достижения – обретение лиры. Ничего подобного прежде не делал никто, и сам он, несмотря на то что прошло уже почти семьдесят лет, никогда более не достигал прежних высот. С тех пор Рафаэль женился еще два раза, но так и не смог забыть блистательную Серафину. Возможно, сказывалась ностальгическая память об их совместной жизни, но ему казалось, что в горах он к ней ближе, чем где-либо еще…

Они направились по густому лесу к окружавшим Смолян вершинам. Следовало стороной обойти деревенские дороги возле Триграда и спуститься к Глотке Дьявола с тыла. За прошедшие годы он совершал этот поход неоднократно, прихватив с собой видеокамеру, чтобы иметь возможность зафиксировать увиденное. Но сегодня не стал брать с собой ни блокнот, ни видеокамеру. Валко знал, что совершает свой последний поход в пещеру.

Снег здесь растаял еще в марте, и они поднимались, ступая по усыпанной сосновыми иглами почве и камням, чувствуя себя в безопасности под прикрытием крон громадных вечнозеленых деревьев. Открылась брешь между облаками, солнечный свет скользнул на лесную подстилку сквозь голые ветви липы. Ученый бросил взгляд назад, отыскивая дым, поднимавшийся из трубы его собственного каменного дома, – струйка становилась все тоньше и тоньше, и вот уже полностью исчезла.

Когда они добрались до Глотки Дьявола, солнце высоко поднялось в небо. Свет его превращал камни горных вершин в серебро. Валко возглавлял путь по крутому подъему. Лес вдоль тропы оставался густым. За высоким терновником виднелось большое и темное устье пещеры. Давным-давно там находился вход в Глотку Дьявола. Фракийцы сооружали святилища в этом урочище, про него сложено много мифов и легенд. Местные жители полагали, что Орфей именно здесь спускался в подземный мир, и не сомневались, что в самой глубине подземных лабиринтов обитают бесы. Всяк вошедший туда будет проклят, отречен от земной жизни, навсегда погружен во тьму.

Подходя к входу, Валко вспомнил, как некогда впервые заметил проход. Тогда ему показалось, что он видит просто дыру, зияющую в склоне горы, столь похожую на все другие пещеры, какие ему довелось повидать во время своих походов. Но, конечно же, эта пещера превосходила все остальные. Рафаэль так и не мог забыть победоносную улыбку на лице Серафины, когда она возвратилась в Париж после второй ангелологической экспедиции. Она нашла ход, ведущий в подземный мир, и вышла из него к свету, прихватив главное сокровище подземелья. Конечно, все изменилось после ее смерти. Мужчина остался в Париже, снова женился, вырастил Анджелу, развелся, похоронил ее. И только после смерти дочери, когда оборвались последние связи его с Парижем, предпринял собственное путешествие к Глотке Дьявола. Двадцать пять лет Валко лазил по отвесным скалам и порой, спрятавшись вблизи водопада, шпионил за нефилимами, за экспериментами ангелов, наблюдал за их прогрессом. Ученый ждал того дня, когда вернется сюда и сможет все уничтожить. Год за годом его жизнь проходила в этом уединенном ущелье. Он маскировался столь хорошо, что твари так никогда не узнали, кто он такой и чем занят. Валко женился на болгарке, научился без акцента говорить на ее языке, общался с местными мужчинами в деревенском баре, делал все возможное, чтобы вжиться в роль. Если б нефилимы узнали его истинные намерения, то немедленно расправились бы с врагом. Но они остались в неведении. И теперь исследователь пришел сюда, чтобы отомстить.

Прислонившись спиной к камню у входа в пещеру, он посмотрел в сторону молодых спутников. Потом перевел взор в небо и задумался над тем, что будет здесь через несколько часов. Перебросил через карниз веревочную лестницу. Вера приблизилась, взялась за верхнее звено и сделала первый шаг вниз. Спуск будет трудным и опасным. Знакомый шум воды наполнял ущелье, и Рафаэль удивился тому, что Вера и Азов не стали задавать никаких вопросов о внутреннем устройстве Глотки Дьявола, поверили в рассказ о Люсьене и не стали проверять его слова. Раньше агенты не верили никому.

Валко были известны связанные с пещерой мифы, однако он знал и ее геологические особенности. Помнил глубину и протяженность Глотки Дьявола, помнил все контурные линии, изображавшее это место на топографической карте; не забыл ученый и звук воды, доносившийся от реки, несущейся вниз с водопада. Он быстро спускался вниз, просчитывая каждый шаг, аккуратно ставя ноги на перемычки лестницы. Бросив взгляд через плечо, Рафаэль попытался увидеть хоть что-нибудь в бесконечной мгле. Он знал, что по мере спуска шум будет делаться громче. Но тьма в глубине начнет смягчаться. Когда Валко стал различать только белые костяшки собственных пальцев на перекладинах лестницы, он понял, что дно пещеры недалеко.

Пещера Глотка Дьявола, Смолян

Следуя за ученым сквозь тьму, Вера увидела распростертую на скале костлявую фигуру, скрестившую на груди бледные руки. Снимки мертвого Хранителя, сделанные Серафиной Валко год назад в Париже, произвели на Веру сильное впечатление, но теперь перед нею предстал во плоти сам мертвый ангел… Кожа его казалась живой, завитки золотых волос спускались на плечи. Остановившись над его телом, впивая неземную красоту, она вдруг ощутила, что следует по тропе, предначертанной задолго до ее рождения.

– Выглядит как живой, – проговорила Вера.

Она подняла белую металлическую мантию и нащупала пальцами ткань.

– Я бы не стал трогать, – посоветовал Валко. – Уровень радиоактивности может оказаться слишком высоким. Тела ангелов не предназначены для чужих прикосновений.

Азов нагнулся к телу.

– Я думал, они не способны умереть.

– Дар бессмертия можно отнять столь же легко, как и наделить им, – промолвил Валко. – Клематис считал, что Господь низверг ангелов в порядке отмщения. Нетрудно предположить, что жизнь небесных созданий похожа на человеческую. Твари живут в тени своего Создателя и во всем зависят от его божественного желания.

Валко, не один раз видевший лежащего Хранителя, сразу направился в глубь пещеры. Вера последовала за колеблющимся лучом его фонарика в холодный и сырой зал. Мужчина остановился перед впадиной в стене, которая при внимательном рассмотрении оказалась тесаным коридором. Пройдя по нему, они вошли в большую комнату. Там стояла тишина, горел свет и раздавался негромкий скрип пера по бумаге. От стола поднялась и направилась к ним едва различимая фигура.

– Люсьен? – почти шепотом позвал Валко.

– В чем дело? – послышался тихий голос.

– Я привел людей и хочу, чтобы ты принял их, – проговорил Рафаэль. – Ты не будешь возражать, если мы войдем?

Ангел помедлил, но понял, что отказаться не может. Он отступил в сторону и позволил людям войти.

На столе в углу горела свеча, бросавшая мерцающий отсвет на чистые страницы и чернильницу. В пещере находилось немногое – книжная полка, плотно уставленная книгами, блеклый ковер, небольшой столик и рядом деревянное кресло. Вере показалось, что она входит в скудную и уединенную келью отшельника. Не было ни постели ни кровати, ни еды или воды. Женщине было известно, что ангелы способны существовать без удобств материального мира, ибо тела их сотворены из воздуха и огня. Люсьена окружала аура спокойствия, бытия, вершащегося за пределами времени. Исследовательница ощутила одновременно страх, благоговейный трепет и почтение. Захотелось немедленно пасть на колени и внимать красоте ангела.

Люсьен неторопливо расправил крылья и тут же сложил их, как бы защищая свое тело, вдруг оказавшееся слишком хрупким для человеческих глаз. Вера попыталась рассмотреть небесное существо внимательнее, однако кожа его светилась, будто свеча. Под взглядом гостьи он, казалось бы, таял; руки его, растворяясь, превращались в крылья, а крылья исчезали во тьме. Вера была уверена в том, что если попытается положить руку на его плечо, пальцы пройдут сквозь тело.

Она украдкой бросила взгляд на Азова и Свету. Было очевидно, что ее спутникам еще не приходилось видеть столь великолепного создания. Несмотря на всю подготовку и знания, они были потрясены.

Люсьен спросил:

– Ты принес чернил?

– Конечно, – ответил Валко, доставая баночку из кармана и опуская на деревянную поверхность стола. – Еще бумаги не нужно?

– Пока нет, – произнес ангел.

Валко повернулся к Азову.

– Люсьен отчасти является серафимом, и потому природа его требует возносить хвалы Господу. Катя обучила его музыкальной нотации, и с тех пор он постоянно записывает псалмы.

– Вы пришли сюда не для того, чтобы внимать моим песням, – проговорил Люсьен, внимательно глядя на гостей.

– Не сегодня, – ответил за них ученый. – Я пришел, потому что мне нужны тигель и куб.

Вера угадывала связь между ними, оба как будто следовали давным-давно оговоренному плану.

Вернувшись к кровати, Люсьен извлек из-под нее видавший виды чемодан. Щелкнув замками, поднял крышку и достал деревянную шкатулку. Внутри оказалось яйцо работы Фаберже – золотое, украшенное алмазами и рубинами сокровище с крупным кабошоном[24] наверху. Люсьен передал артефакт Валко. Тот, оглядев его, одобрительно кивнул. Вера заметила, как он запустил ноготь под украшение и нажал. Щелкнул механизм, и крышка открылась, явив миру золотые маникюрные принадлежности. Вынув их, Рафаэль достал из яйца образовывавший его внутренности стаканчик. Гладкий и ровный сосудик был изготовлен из прозрачного горного хрусталя.

– Это яйцо «Несессер», – проговорила Вера, обращаясь едва ли не к себе самой. – Настоящее, то самое, какое великая княжна Татьяна изобразила на своей акварели.

– Отлично, – продолжил Валко, вынимая две туалетные палочки и показывая женщине.

Длинные тонкие золотые трубочки были присыпаны бриллиантовой пылью. Мужчина ввинтил их в крошечные отверстия в яйце и хрустальном сосуде.

– Итак, данный артефакт оказывается чем-то большим, чем драгоценная безделушка. На самом деле он исполняет функции перегонного куба, сосуда, в котором может готовиться алхимическая смесь. Кварцевый стаканчик, образовывавший внутренность яйца, представляет собой превосходное средство для создания эликсира. Золотые трубочки, подобно змеевику, передают жидкость из первого сосуда во второй. A яйцо содержит в себе зелье и защищает его. Дочь передала перегонный куб Люсьену на хранение. Ангел спрятал его еще до своего ареста, a после того, как я освободил внука, мы нашли в тайнике и этот предмет.

Вера посмотрела на миниатюрный аппаратик, яркий блеск дорогих камней привлек к себе ее внимание. Она и представить себе не могла ту степень предвидения, скрупулезного планирования, какую проявила Анджела Валко, оставив яйцо у Люсьена. Должно быть, она спланировала совершенно все – от обнаружения ингредиентов до сочетания их в присутствии сына. Наконец Вера подумала о том, что к этому яйцу прикасались пальцы самой императрицы. Ведь оно играло роль средоточия всех замыслов месье Филиппа – a потом и Распутина.

Вера прикоснулась к хрустальному сосудику, провела пальцем по гладкой поверхности.

– Трудно поверить, что именно его искали целые поколения.

– Вы даже не представляете себе, как долго искали, – негромко проговорил Валко. – Путь от Ноя к этой пещере трудно даже вообразить. Вы обладаете истинной формулой, втайне передававшейся поколениями магов, алхимиков, ученых и мистиков, все труды которых оказались тщетными потому лишь, что у них не было самых важных ингредиентов.

– Сильфия, – добавил Азов.

– И валкина, – внесла последнее уточнение Света.

– Ну да, конечно, – произнес ученый. – Однако, что важнее всего, необходимо присутствие ангельского создания, подобно Люсьену рожденного из яйца и происходящего от архангела. Присутствие такого ангела абсолютно необходимо. Но Люсьен с нами, как и все остальное.

– И вы считаете, что теперь и вправду возможно создать зелье? – проговорил Азов, и Вера заметила в его голосе любопытство, бескорыстный интерес углубленного в работу ученого.

– В этом мы скоро убедимся, – отозвался Валко. – Для начала же нужен огонь.

Он извлек из рюкзака переносную газовую плитку, вынул спички из кармана и зажег огонь. Голубое пламя с шипением вспыхнуло и съежилось до небольшого огонька.

– Теперь мне нужен рецепт, – проговорил он.

Вера достала из сумки альбом и подала Валко. Вытащив цветы из-под папиросной бумаги, он уронил их в сосуд, они начали тлеть. Процесс занял считаные минуты. Скоро цветы превратились в пахнущую смолой белую жидкость.

Взяв в руки сосуд, ученый осторожно потряс его. Вязкая жидкость взбаламутилась и осела на дне липким сиропом. Скоро бурое, густое, как карамель, варево налипло на стенки сосуда. Взяв длинный медный стержень, Валко размешал субстанцию и сказал:

– А теперь пора плавить валкин и добавлять сильфий.

Ученый извлек из кармана пробирку. Женщина заметила на ее дне тычинки цветов толщиной в мушиную ножку.

– Вот весь урожай сильфия, полученный после многих лет возделывания, – поговорил Валко. – Надеюсь, хватит.

Ученый вытянул из пробирки пробку и высыпал тычинки в смесь.

– Их следует добавлять не спеша, – проговорил он, не отрывая глаз от процесса. – По нескольку частичек за раз.

Соприкоснувшись с первыми частичками, густое бурое варево зашипело и начало разжижаться. Следующая порция сильфия превратила его в золотой янтарь, яркая желтизна которого могла соперничать в блеске с яйцами Фаберже. Старец всыпал оставшиеся частички, наблюдая за тем, как они растворялись в составе. Отойдя от стола, Вера подумала о людях, проводивших свои дни в бесконечных экспериментах, в поисках не существующих на свете ингредиентов. Они придумывали бесполезные рецептуры, следовали неопределенным метафорам и в итоге расходовали свои жизни на так и не достигнутую мечту. Она, конечно, надеялась на чудо и все же сомневалась: их могла ждать та же бесперспективная дорога.

– Вера, моя дорогая, – промолвил Валко, – мне нужна ваша помощь. – В глазах его мелькнул огонек. – Подвеску.

Вера зашла за спину старца и расстегнула цепочку. Металл сохранял тепло его тела.

– Она растворится? – спросила Света.

– Валкин чрезвычайно мягок и легкоплавок, – проговорил Валко, помешивая смесь.

Варварина сняла подвеску с цепочки и опустила в тигель.

– А теперь – кровь, – попросил ученый.

– Кровь? – переспросила удивленная неожиданным ингредиентом Вера. Она недоуменно посмотрела на Азова, потом на Валко. – Вы ничего не говорили насчет крови.

– А зачем, по-вашему, нам нужен сейчас Люсьен? – произнес ученый. – Для завершения процесса необходима кровь ангела – вполне определенного чина. Кровь вылупившегося создания отличается не только от человеческой, но даже от нефилистической.

– Так вот зачем Годвину нужна Эванджелина, – заметила дама.

– Не только, – медленно проговорил Валко. – Кровь Эванджелины их, конечно, интересует, хотя та обладает редкой ее смесью: девушка не рождена из яйца и не является результатом ангелофании. В любом случае ему не удастся создать то, что мы делаем здесь.

Посмотрев на Люсьена, старец жестом пригласил его подойти к столу. Ангел подошел ближе, осветив тигель собственным светом. Взяв ножницы из «Несессера», Валко уколол ими кончик ангельского пальца. Капли крови упали в варево.

– Помогите, – попросил он, передавая даме пластмассовую пробирку, которую достал из рюкзака.

Она зажала ее в пальцах, пока мужчина по капле переливал туда густую жидкость. Потом Вера закупорила пробирку и поднесла к свету. Сосуд, стенки коего только что покрывала вязкая смола, стал совершенно прозрачным, словно стекло.

Азов пристально посмотрел на зелье.

– Получилось, но не слишком много.

– Оно в высшей степени концентрированно, – сказал Валко, принимая сосуд из пальцев Веры. Обернув его тканью, он поместил тигель внутрь яйца и защелкнул артефакт. – Нескольких капель, пущенных в систему водоснабжения любого крупного города, хватит, чтобы истребить все его нефилистическое население.

– Если вы поступите подобным образом, – произнесла Вера, – что произойдет с Люсьеном?

Ученый вздохнул. Ясно было, что к этому вопросу он обращался не один раз и что сомнения бдительных собратьев-ангелологов неприятны ему.

– На мой взгляд, изменения произойдут только с самыми низменными качествами ангелических созданий, – проговорил он наконец. – Но до конца я не уверен. Люсьен должен быть готов пойти на такую жертву. Впрочем, впереди нас ждут большие испытания. Мы должны нанести жестокий удар всеми имеющимися у нас средствами. Зелье Ноя представляет собой только одно из орудий. С Хранителями – от которых и идет все Зло в нашей истории – нужно разобраться без промедления.

– Вы серьезно? – возмутился Азов, в гневе шагая навстречу Валко и глядя ему прямо в глаза. – Вам известны потенциальные последствия высвобождения Хранителей. Они могут вступить в борьбу с нефилимами, но могут также обратиться и против человечества. Вы подвергнете весь род людской великой опасности.

Валко опустил руки на стол и закрыл глаза. На мгновение женщине показалось, что он произносит молитву, просит божественного наставления. Наконец старец открыл глаза и произнес:

– Таков был завет наших пращуров, благородных людей, пришедших сюда с первой ангелологической экспедицией. Мы должны завершить их дело. Опасность является неотъемлемой частью нашей работы. Смерть всегда стоит рядом. Отступать невозможно.

Валко убрал сосудик в карман.

– Пришла пора. Пойдем, Люсьен.

Черная вода извилистого потока исчезала во тьме. Они сели в шаткую лодочку. Устроившись на носу рядом со Светой, Вера посмотрела на водопад, бывший источником потока, на густой туман, прикрывавший казавшуюся бесконечной полость пещеры. Она поняла теперь, почему легенда называла Стикс рекой мертвых. Пока они переплывали речку, женщина ощутила, как ее придавила тяжесть, как окружила темная пустота, настолько полная, что даже жизнь показалась прожитой напрасно. Живым не дано вступать в страну мертвых.

Мужчины взялись за весла, и скоро все оказались на противоположном берегу. Люсьен ждал их на той стороне. В абсолютной темноте пещеры тело его светилось ярче, чем в келье. Белые крылья рассыпали искры, словно были выложены кристаллами. Вера внимательно смотрела на него, понимая, как же ей далеко – телом, умом, силой и быстротой – до любого ангелического создания. Женщине пришли на ум все собственные ограничения, все человеческие слабости.

Противоположный берег реки сперва показался пустынным, но потом Варварина заметила, что там стали появляться существа, будто сотканные из неяркого прозрачного света. Они обступили Люсьена широким полукольцом. Ангел освободил Хранителей, выпустил на свободу после тысячелетий заточения. Числом их было от полусотни до сотни, каждый краше другого. Крылья их казались выкованными из листового золота, над пышными светлыми кудрями парили сотканные из света кольца. Но, при всем своем великолепии, Хранители не могли соперничать с Люсьеном.

Вере было страшно, но отчаянно хотелось смотреть и смотреть на ангелов. Несколько небесных существ исполняли роль начальников остальных. Расхаживая меж своих братий, они строили их в ряды, формируя строй, готовый к будущей битве. Выстроив воинов в идеальном повзводном порядке, вожди опустились возле Люсьена подобием телохранителей.

Прошелестев крыльями, ангелы стали навытяжку, тела их огненно сверкали во тьме; размеренным шагом они сходили к воде, окружая лодку. Создания приближались, и Вера захлебнулась от смеси ужаса и благоговения. Когда ангелы еще больше подступили, золотые отблески их великолепия заиграли на темной воде.

Люсьен внезапно поднялся вверх, всколыхнув воздух крыльями, и приземлился между ангелологами и Хранителями. Он превосходил их во всем. Сверкающие существа замерли перед сыном архангела и единым движением преклонили перед ним колена.

– Братья, – промолвил он, – это на небесах я принадлежу к высшему чину. Здесь же, в глуши, в изгнании, все мы равны.

Хранители поднялись, свет заиграл на каменистых стенах пещеры. В молчании ангелов Вера уловила нерешительность, любопытство и страх.

Юноша продолжил:

– Ваша повесть известна на Небе и на земле. Бог заточил вас. Вы ждали Его прощения, ждали, что он вернет вас к себе. Теперь вы свободны. Пойдемте вместе со мной из пещеры. Мы отпразднуем сегодняшний день – вознесем хвалу небесам, – а потом будем биться и погубим наших врагов.

От блистающей рати отделился величавый ангел в серебристом облачении; крылья его – величественные и белые, не уступавшие великолепием крыльям Люсьена, – были сложены за плечами.

– Брат, мы готовимся к бою.

– Между нами нет вражды, – произнес юноша.

– Не с тобой, но с ними, – изрек хранитель, указав на Веру и Свету. – Это из-за людей мы вышли из милости Бога.

– Нет, – возразил Люсьен. – Война идет между людьми и нефилимами. Мы, чистые, сотканные из света в начале времен создания, не вступаем в их детские раздоры и ссоры.

К нему приблизился еще один древний ангел.

– Но нефилимы являются нашими детьми.

– Они стали плодом вашего великого прегрешения против Неба, – сказал юноша. – Признавая их, вы отрицаете собственную вину.

– Он прав, – заметило другое создание. – Мы должны опрокинуть их, отречься от нефилимов, искупить вину.

– Пойдемте же, – предложил Люсьен, делая шаг к когорте падших ангелов. – Вы созданы из света и воздуха, в вас нет ничего человеческого. Присоединяйтесь ко мне. Вместе добьемся вашего оправдания. Скоро вы снова воссияете в лике высших ангелов. Создания солнца встретятся с порождениями тьмы. Эфирные существа будут бороться вместе с порождениями земного тлена. Ангелы, приготовьтесь! Скоро в бой.

Пещеру наполнил ослепительный свет. Вера ощутила, как ее окатила волна жара, вязкого и липкого. Она услышала, как вскрикнул от боли Азов, ощутила мощное биение крыльев. Валко уже вылез из лодки и по колено в воде брел к берегу, когда на нее накатила вторая волна обжигающего жара, оказавшаяся намного болезненнее первой. Ей показалось, что с нее единым движением содрали кожу. Пригнувшись к земле, женщина попыталась уклониться от чудовищного жара. Когда-то она жутко боялась смерти и пыталась представить, как будет драться, если придется вступить в поединок с одним из подземных созданий. Исследовательница надеялась, что в ней хватит отваги погибнуть, сражаясь. Теперь она не чувствовала ничего подобного, осознав суть жизни и смерти, приблизившись к переходу из одного состояния в другое.

Когда Вера очнулась, ей показалось, что она умерла и перешла на другую сторону бытия, словно бы Харон и впрямь переправил ее на адские берега через Стикс. Придя в себя, она покорилась боли. Тело женщины словно бы онемело от жара – будто ее окунули в расплавленный воск. Над нею посветил фонарик, и кто-то прикоснулся к руке, мягко, но настойчиво. Дама поняла две вещи: во-первых, она еще жива; во-вторых, ангелы вырвались на свободу.

Вера попыталась сесть. Лодка покачнулась в спокойной воде. Варвариной стало дурно, и ее вырвало прямо за борт.

– Секунду, – проговорил Азов, обнимая за плечи. – Только не надо волноваться.

Исследовательница поняла, что случилось нечто ужасное. Глянув за спину старика, она увидела доктора Рафаэля Валко на камнях пещеры, тело его было обуглено до неузнаваемости. Азов подошел к трупу и аккуратно – словно стараясь не разбудить уснувшее дитя – забрал из рук Валко сосуд с зельем Ноя и переложил в свой карман.

– Он мертв, – едва слышно, чуть ли не шепотом проговорил Христо. – Он принял на себя всю мощь света.

– А где ваша помощница? – спросила Вера, оглядываясь по сторонам, стараясь разглядеть стенки каверны, где воцарилась пугающая тишина.

Впервые в жизни она увидела, что старик не может найти нужные для ответа слова. Он просто махнул над водой куда-то в сторону темной и молчаливой утробы Глотки Дьявола. Глаза его наполнились слезами. Вера хотела что-то сказать, однако голос не слушался. Оставалось только надеяться, что он поймет ее молчание.

Азов кашлянул.

– Сейчас нам придется сосредоточиться на том, как выбраться отсюда. Вы ранены, вам нужен врач.

Он прикоснулся к ее руке, и Вера дернулась. Тело исследовательницы пронзила острая, жгучая боль. Азов помог встать – неторопливо и с большой осторожностью. Прислонившись к нему, дама поняла, что обожжено и ее лицо.

– Вы скверно выглядите, – проговорил ученый. – Просто не представляю, как можно безболезненно переправить вас через реку.

На камни упала полоса белого света, повергшая женщину в ужас. Ее снова вырвало. Люсьен опустился и, осторожно подняв больную, перенес через реку. Пока он нес Веру к веревочной лестнице, она держалась за ангельскую шею, припав к мягкому теплому пуху под крыльями. Лестница уходила вверх, в темноту, пропадая за выступавшей скалой.

– Держись крепче, – велел Люсьен, переложив руки дамы себе на плечи и обняв ее за талию. – Я подниму тебя наверх.

– Нет, – возразила Вера. – Сперва принеси сюда Азова.

Задумавшись на мгновение, Люсьен опустил Веру на камни и полетел за стариком.

Она съежилась возле каменной стенки пещеры, в ушах отдавался резкий грохот водопада. Без света, излучавшегося телом Люсьена, пещера погрузилась в бездонную тьму. Вера не могла даже ощутить пространство вокруг себя. Исследовательница попыталась встать, однако ноги не послушались, и она повалилась на камни, ощущая, что вот-вот снова потеряет сознание. Больная на мгновение зажмурилась, а когда открыла глаза, вдали показалось слабое свечение. Люсьен возвращался. Ей следовало приготовиться к сопутствующей любому движению обжигающей боли. Чуть приподнявшись, она заметила, что свет приблизился. Заметив сияние белых крыльев, мерцание серебристого балахона, она поняла, что видит не Люсьена, а одного из Хранителей. Повиснув над Верой, ангел с любопытством уставился на нее.

– Ты – человек? – спросил он наконец.

Вера кивнула, не отводя глаз от ангела. В чертах его усматривалось некое, едва ли не божественное, благородство, и она впервые поняла, насколько нечестно наказывать так строго столь прекрасные существа. Хотелось понять, как случилось, что акт любви – ибо Хранители, в конце концов, нарушили послушание Богу из любви – мог принести в мир такое зло. Этот ангел провел тысячелетия в подземном мире среди воды и камня. Он утратил рай, а теперь потерял и друзей.

Назвавшийся Семьязой ангел положил руку на плечо Веры. Мягкое тепло скользнуло по ее мышцам, снимая боль, как если бы она получила укол морфия. Облегчение оказалось настолько полным, что больная поняла, что в силах встать. Она хотела поблагодарить ангела, в свой черед чем-то наделить его.

– Все остальные уже вверху, – сказала Вера, указав на веревочную лестницу, спускавшуюся с высокого выступа. – Разве ты не хочешь присоединиться к своим братьям?

– Я решил остаться здесь, – ответил Семьяза.

– Но почему? – Вера не верила своим ушам.

Они вернули ангелу свободу, а он предпочитал оставаться в одиночестве, в темной и мрачной пещере.

– Присутствие людей может причинить мне великое страдание. Тысячи лет я был адской тварью и не знаю, сумею ли теперь приспособиться к свету, – ангел улыбнулся. – К тому же земля принадлежит людям. Для меня на ней больше нет места. Я – узник, но не этой пещеры, а вечной жизни падшего ангела. Мне хотелось хотя бы на минуту ощутить, что такое быть человеком. Воспоминания о любви свежи в моей памяти. С тех пор я не знал ничего подобного. Ощущать теплую кровь в своих жилах, прижимать к себе чье-то тело, принимать пищу, бояться смерти… Ради этого я вернулся бы на землю.

Восьмой круг

ОБМАН

I

Мерлин Годвин приложил большой палец к экрану, и толстая железная дверь открылась. Он направился дальше по трубе из темного бетона; путь ему освещали неоновые лампы. Каждое утро доктор входил в тоннель через южный вход и проходил по темному и пустынному коридору четыреста метров, отделяющих внутреннюю камеру от внешней, с чемоданчиком в одной руке и чашкой кофе в другой. И хотя путь продолжался не более пяти минут, пребывание в коридоре приносило мужчине несколько мгновений полного покоя. Он будто оставлял нормальный мир, где люди жили, не подозревая об истине, и входил в другое измерение, которое даже по прошествии двадцати пяти лет казалось воплощенным кошмаром.

На деле он шел всего в сорока метрах под землей, в тоннеле, прорезанном в мягкой скале под сибирской вечной мерзлотой. Само существование данного заведения следовало считать чудом. Конечно, Общество располагало долгой и хорошо задокументированной историей наблюдений за живыми экземплярами. Ведь первый контакт с ангелами состоялся в XII веке, когда достопочтенный Клематис проник в тюрьму тварей. Однако учреждение для содержания монстров в Западной Сибири являлось крупнейшим пенитенциарным проектом в истории ангелологии. Там были камеры, исследовательские помещения, лаборатории, полностью укомплектованный медицинский центр, одиночки для различных видов ангелов, а при необходимости и людей, чинивших препоны работе. Имелись приемники для поступающих особей и крематорий для избавления от мертвых тел. Как главный ученый специалист, ведающий этим огромным учреждением, он мог воспользоваться любыми достижениями науки и техники.

Тюрьму задумали в начале 1950-х годов, когда Российское ангелологическое общество начало подыскивать место, способное вместить всю массу заключенных ангелов. После двух потраченных бесплодно десятилетий Общество договорилось с Кремлем и получило разрешение занять место прямо под крупнейшим российским ядерным предприятием в Челябинске. Соглашение получило противоречивую оценку в среде ангелологов – особенно западных, возражавших против любых контактов с советским правительством, препятствовавшим их работам в Восточной Европе. Но после долгих переговоров сделка все же была заключена. Под сибирскими снегами, в отлитом из бетона основании плутониевого ядерного реактора должна была разместиться колоссальная секретная лаборатория, соединенная с тюрьмой.

Хотя подобного рода учреждения существовали повсюду – сам Годвин лично бывал в аналогичных организациях в американском штате Индиана и в Китае, – ни одно из них не могло сравниться в масштабе с сибирским Паноптикумом. Емкость учреждения была громадной, под землей располагались тысячи камер. В тюрьме могли поместиться двадцать тысяч ангелов – от самых низших до высочайших. В данный момент свободных мест почти не было.

Доступ в Паноптикум осуществлялся по особому допуску и только через специализированные тоннели. Годвин всегда пользовался южным тоннелем, однако проходы были устроены в каждом квадранте, на равном расстоянии от центральной полости, заполненной созданными из стали и стекла камерами. Они освещались неоновым светом и вмещали по одному узнику. В тюрьме было устроено три уровня. На нижнем располагались самые примитивные из ангелов. Следующее кольцо камер занимали более опасные существа – раифимы, гибборимы, имимы. Первый уровень был отведен нефилимам и потому требовал максимального уровня секретности. Все три сектора образовывали элегантную и вместе с тем сложную яйцеобразную структуру, изнутри похожую на стеклянные соты, в каждой из которых гнездилась свирепая оса.

В центре структуры располагалась наблюдательная башня, отделенная от камер залитым синим светом пространством. Это была высокая стеклянная капсула, торчавшая из бетонного пола подобием космического корабля. Собирали ее только из тонированных стекол, так что светящиеся камеры подобно кольцам огня окружали темную сердцевину. Находящиеся внутри капсулы ученые денно и нощно исследовали ангелов.

Сооружение это имело своим образцом классическую тюрьму Паноптикум, придуманную Джереми Бентамом в девятнадцатом столетии. Группа инженеров переработала оригинальную концепцию под конкретные нужды ангелологии. Первоначально концепция Паноптикума предлагалась для укрепления психологического контроля над заключенными. Центральная башня была оборудована шторами, чтобы узники не могли понять, наблюдает ли за ними в данный момент охрана или нет. Когда шторы были задернуты, узники вели себя, как если за ними наблюдали. Ангелологи надеялись воспользоваться тем же самым принципом. Находящийся внутри башни надзиратель имел возможность следить за всеми камерами. Когда прозрачность плексигласа менялась, ангелы не могли видеть стоявших за ним ученых. Они не могли понять, когда за ними наблюдали, а когда нет. В итоге у заключенных создавалось впечатление полной подконтрольности. Их строго наказывали за любое нарушение правил, так что со временем они становились кроткими и тихими.

Ангелам негде было спрятаться. Камеры имели размер три на три метра, были холодными и серыми, как если бы жестокий сибирский климат проникал вовнутрь исправительного заведения. У них не было одеял, постелей и туалетов, ничего, кроме минимума, необходимого, чтобы сохранить им жизнь. Некоторые ангелы, влача такое существование несколько десятилетий, поняли, что останутся здесь до самой смерти. Они были погружены в молчаливую апатию. Недавно пойманные создания, еще не утратившие надежду на освобождение, вставали при каждом появлении Годвина. Жест этот казался настолько бесцельным и жалким, что доктору приходилось заставлять себя не расхохотаться.

По пути к башне он пересекал зернистый бетонный пол, выкрашенный в синий. Потом поднимался по металлическим ступенькам, оставляя позади толстые стекла самих камер, создающие впечатление аквариума, полного экзотических рыб. Небесные существа стояли возле стекол и прижимали к ним светящиеся ладони. Они казались Годвину тысячами блестящих морских звезд, плавающих в мутном море. В находящемся на такой глубине подземелье естественного света быть не могло. Ангельские создания были погружены в неоновую подсветку. Отсутствие природного чередования дня и ночи также считалось полезным. Пойманные ангелы существовали в безвременье, им оставалось отмерять время неспешными биениями своих нечеловеческих сердец.

По большей части заключенные представляли собой создания, неприемлемые для общества, выявленные и отловленные российскими ангелологами. Среди них были нефилимы, пораженные вирусом, который Анджела Валко рассеяла в ангельской популяции несколько десятилетий назад. Другие обладали заметными человеческими свойствами, физическими и поведенческими, отделявшими их от образа идеального нефилима. Третьи предали свои кланы, заключив браки с людьми.

Ирония ситуации не была от него сокрыта, ибо Годвин явно и прямолинейно работал на врага. Среди российских агентов были и купленные нефилимами – его нельзя было назвать уникальным в любом смысле этого слова. Однако степень его измены не знала прецедента. Он объяснял себе собственное предательство низменными свойствами человеческой природы. Доктор был человеком жадным, тщеславным и властолюбивым. Мужчина помог создать заведение для содержания ангелов, превосходящее любые помыслы ангелологов, и предложил его для использования врагу. Ощущая склонность к самоанализу, он подозревал, что таким образом, возможно, проявляется его бунт против родителей, преданных Обществу британских специалистов, настоявших на том, чтобы чадо продолжило их труды. Сначала он пытался соответствовать их требованиям. Будучи честным молодым специалистом, доктор помогал Анджеле Валко изучать генетический код ангелов, чтобы разработать средства их уничтожения. A теперь, по прошествии многих лет, обратил свои исследования на службу семейству Григори, выполняя эксперименты, какие могли только пригрезиться Анджеле. Полученные выводы принесли ему богатство и влияние. Если б он сумел достичь той плотности ангельского населения, которой они требовали, то стал бы самым могущественным человеком в новом мире.

Даже после долгих лет работы в Паноптикуме Годвин не переставал удивляться иронии судьбы, сделавшей его учеником Анджелы Валко. Она была самым преданным паладином Общества в его борьбе с нефилимами. И едва не сумела победить их. Заставить вирус птичьего гриппа поражать их крылья мог только вдумчивый ученый; заразить всю ангельскую популяцию через семейство Григори мог лишь политический гений. Персиваль Григори передал заразу всем главным родам нефилимов, отчего многие представители элиты скоропостижно скончались. Десятилетиями доктор восхищался Анджелой и проклинал ее. Вирус не покорялся ни одному из придуманных им лекарств. Даже теперь он всего лишь нашел способ сдержать его распространение, облегчить течение заболевания.

Когда русские наняли Годвина на работу и привезли в Сибирь осмотреть тюрьму, он оказался на краю необозримого ледяного поля, целой застывшей вечности, и понял невероятный потенциал узилища. Однако подлинная, тайная цель его трудов была куда более возвышенной и монументальной, нежели просто возвращение нефилимам их первоначальной силы. Он хотел полностью возродить былую ангельскую расу, как мечтал Артур Григори. Несколько лет назад произошел его первый и единственный пока прорыв в работе. Близнецы стали внушительным воплощением успеха генетических манипуляций. Успешное двойное клонирование покойного Персиваля Григори с помощью замороженных клеток, сохраненных его матерью Снейей, предоставило доктору право свободного пользования деньгами нефилимов. И Годвина оставили в покое, дав ему работать без помех.

Мужчина посмотрел наверх, озирая наблюдательную башню с непроницаемыми стеклянными панелями. Внутри в спиральных коридорах дежурили ангелологи – возле компьютеров, на наблюдательных постах, делая заметки, корректируя файлы. Скоро ночная смена отправится домой, явится дневная смена, поддерживая вечное движение машины Паноптикума.

Годвин всегда ощущал некое странное чувство, когда пересекал бетонный ров, окружавший обсервационную башню. Тысячи глаз следили за его движениями, и он не мог не ощущать полную вражды силу их взгляда. Иногда ему казалось, что они поменялись местами и это он сам, став узником, тешит своим видом нефилимов. В таких случаях доктор напоминал себе, что господином является он сам, а эти прекрасные могучие животные – его пленники.

II

В обычной ситуации Яна ни за какие деньги не подошла бы к входу в Паноптикум. Прошло больше двадцати лет с тех пор, как она вступала на территорию предприятия по хранению ядерных отходов, известного под названием Челябинск-40, однако это сооружение по сию пору продолжало наполнять ее ужасом. При том, что ее семейство всегда состояло в рядах ангелологов, начиная еще со времен Екатерины Великой. Дядя ее ухитрился в 50-х годах попасть в Паноптикум в качестве разоблаченного шпиона. Лишенный всех прав, он угодил в одиночную камеру, после чего работал в реакторе и на очистке ядерных утечек. Все озера и леса в округе были заражены радиоактивностью, хотя жителей соседних деревень об этом не информировали. Скоротечный рак погубил дядю. Похоронили его неподалеку от предприятия. Теперь могилу окружали мертвые деревья, торчащие из иссушенной почвы. Российское правительство только недавно признало факт радиационного загрязнения – многие десятилетия оно отрицало само существование реактора, – и теперь специальные знаки предупреждали о радиоактивности. Яна не обнаруживала склонности к апокалипсическим фантазиям, однако никак не могла избавиться от чувства, что если мир действительно подойдет к концу, катастрофа начнется из этого богом забытого унылого уголка Челябинска.

Она резко остановилась, едва не уткнувшись в обтянутый колючей проволокой забор. Проходной служил старый стальной барак – вход в восточный тоннель. Подойдя туда, Яна вытащила из кармана бумажник и извлекла удостоверение члена Российского ангелологического общества. У девушки имелись надежные документы, чего никак нельзя сказать о ее спутниках, чьи французские удостоверения наверняка покажутся подозрительными тупицам из охраны. Провести их внутрь будет достаточно сложно. Придется рассчитывать на чью-то любезность.

Пара крепких российских вояк, нанятых Обществом в Москве, приветствовала их.

– Мне назначена встреча с Дмитрием Мелочевым, – властным тоном произнесла Яна, надеясь, что они не завернут ее обратно.

Охранник, от которого несло водкой, осмотрел ее налитыми кровью глазами, фыркнул и сказал:

– Старовата ты для Дмитрия, милашка.

Второй добавил:

– Его девицы всегда ходят через западный вход.

– Сообщите Дмитрию, что пришла Яна Демидова.

Скрестив на груди руки, она подождала, пока охранник набирал номер отдела Дмитрия. Назвав ее имя функционеру, взявшему трубку на другом конце линии, он жестом указал на пластиковые стулья возле лифта.

– Ждите здесь. Он высылает за вами провожатого.

Яна закрыла глаза и глубоко вздохнула, моля, чтобы Дмитрий помог. До того, как она занялась охотой на ангелов в Сибири, они с Дмитрием с детства дружили в Москве. Оба были глубоко влюблены друг в друга, так, как могут любить одни только подростки – безумно и слепо, – и даже заключили помолвку, пока Яна не разорвала ее. Она помогла Дмитрию поступить на работу телохранителем к одному из видных ангелологов. Далее его карьера стала раскручиваться самостоятельно. Теперь он занимал в Паноптикуме должность шефа, человека, властного над всем и вся, что могло преградить им путь, и если ей приходится обращаться к нему, в этом нет ничего страшного. К тому же Дмитрий был перед нею в долгу.

После пятнадцатиминутного ожидания двери лифта раздвинулись, и появился сам Дмитрий. Яна не видела его уже двадцать лет, однако существенных изменений в его облике не произошло: он остался невысоким и мускулистым. Проницательные голубые глаза, седые пряди. Нетрудно было понять, что появление девушки озадачило его.

– Проведи нас в свой кабинет, Дмитрий, и я все объясню, – проговорила она, поймав его вопросительный взгляд и надеясь на то, что после стольких лет он воспринимает ее как друга.

Мужчина кивнул, и оба охранника взялись за работу. Они обыскали сумки и одежду ангелологов, осмотрели их оружие, после чего разрешили войти в лифт. Дмитрий нажал на кнопку, и кабина пошла вниз, все глубже и глубже опускаясь в недра земли. Яна не была вполне уверена в том, что одно лишь воображение с каждой минутой неторопливого спуска заставляло ее во все большей степени ощущать тяжесть… Становилось трудно дышать.

Перед ними открылся вход в восточный тоннель. Донесшееся оттуда холодное дуновение заставило ее поежиться. Она уже забыла, насколько холодно в этой тюрьме, как мало в ней света, как просто сгинуть в ее стерильном мраке. Им предстояло несколько минут идти по узкому коридору под играющими над головой неоновыми огнями. Путь был недолог, однако Яне показалось, что перешли они в другую вселенную. Ей всегда казалось странным то, что люди наверху ничего не знали о подземелье. Оно могло обрушиться, могло погубить тысячи живых существ, и никто не заметил бы этого события.

Когда они добрались до сердцевины Паноптикума, колоссальный объем открывшегося пространства заставил ее посмотреть вверх. Как только зрение приспособилось к масштабу и величию сооружения, она увидела ряды камер из стекла и металла, в каждой из них было заперто крылатое существо, освещенное жестким неоновым светом.

Яна мельком посмотрела на Бруно, а потом на Верлена, стараясь понять, что они думают о русской подземной тюрьме. В отличие от прочих карательных заведений, в которых ей приходилось бывать и где царили чистота, опрятность и едва ли не больничный порядок, Паноптикум носил в себе черты средневекового застенка. Бетонные полы были запятнаны кровью. Наверху неярко светили лампы, создававшие приглушенное освещение. Где-то в глубине камер таилась лаборатория. Там несчетное число сотрудников обоего пола работали над полученными от ангелов биологическими образцами. Здесь могли вскрыть, исследовать и проклассифицировать любое живое создание. Конечно, подавалось все это в качестве исследовательского и научного прогресса, но, в сущности, они использовали узников для собственной выгоды. Как было известно Яне, каждый заключенный принадлежал пленившему его.

– Отдел безопасности в той стороне, – проговорил Дмитрий, поворачивая в сторону.

Девушка замедлила шаг, Верлен догнал ее. Она негромко, чтобы никто больше не услышал, проговорила:

– Если твоя Эванджелина здесь, ее нужно искать в одной из этих камер.

Охотник с благодарностью посмотрел на приятельницу. Яна приблизилась, извлекла из-под свитера какой-то сверток и сунула в руки Верлена. Тот недоуменно уставился на него, после чего улыбнулся. Женщина передала куртку пьяного охранника – прихватила ее с кресла, когда они шли к лифту вместе с Дмитрием.

III

– Мой кабинет – одно из немногих мест в нашем заведении, где нет наблюдательных камер, – произнес шеф, впуская гостей в собственные апартаменты и закрывая дверь. – Здесь можно говорить обо всем.

Верлен не стал садиться.

– Особо нам не о чем говорить, – начал он. – Мы хотим узнать одно: где Годвин содержит Эванджелину.

Бруно не знал, восхищаться ли ему упрямой настойчивостью ангелолога или же сказать ученику, чтобы не высовывался вперед и предоставил руководящую роль Дмитрию. Такова была натура Верлена: чем ближе он был к собственной цели, тем упорнее продвигался вперед. Он всегда оказывался на передовой, вне зависимости от возможных рисков. Достойное восхищения качество, но только если есть помощник, способный подстраховать, и в оружии нет недостатка. Однако здесь, за тысячи миль от родных краев, в сибирском подземелье, посреди радиоактивной пустоши, в помещении службы безопасности, нашпигованном камерами слежения за сотнями российских ангелологов и тысячами заключенных ангелов, вести себя следовало иначе. Яна уверила их в том, что Дмитрий не представит для них никакой опасности, – он не мог не относиться с настороженностью к человеку, просидевшему почти всю свою карьеру посреди мерзлой радиоактивной тундры.

Бруно поискал на видеомониторах доктора, однако смог различить лишь лабораторные помещения, наполненные людьми в рабочих халатах.

– А за Годвином вы наблюдаете?

– Слежу за ним уже пятнадцать лет, – сказал шеф, махнув рукой в сторону плазменных экранов. – И, поверьте, был бы только рад найти компромат на этого типа. Но должен признать, что Мерлину и его людям всегда хватало ума не совершать перед камерой существенных промашек.

Прислонившись к столу, он скрестил руки на груди.

– Такова имеющаяся у меня информация.

Бруно попытался представить, как Дмитрий шпионит за Годвином, прослушивает его звонки, вскрывает электронную переписку. Он уже начинал подозревать, что процесс этот мог дать самые неутешительные итоги.

– Для начала скажите, что вы уже накопали против доктора?

– Начнем с того, что я хочу, чтобы вы поняли одну вещь, – проговорил мужчина. – Люди, совершающие преступления, не способны как-то задеть меня. Россия полна воров. И большинство из них хотят денег, власти и престижа. А вот Годвин преследует совершенно другую цель.

– Какую же? – спросил Верлен.

Шеф ответил:

– Доктор вместе с Григори стремится вывести из популяции слабых нефилимов… Он контролирует определенные генетические характеристики и избавляется или отправляет в заключение тех, кто не дает желанных результатов.

– Похоже, что ублюдок работает в наших интересах, – заметила Яна.

– Он мог бы оставаться полезным, если бы просто продолжал свой геноцид, – ответил собеседник. – Увы, свою высшую цель он видит в заселении мира существами, превосходящими Григори, – расой ангелов-господ, если угодно. И для этого ему нужен высший образчик ангельской породы.

– У нас есть основания предполагать, что недавно он как раз получил подобное создание после двадцатипятилетних поисков, – проговорил Бруно.

Дмитрий посмотрел на Верлена.

– Это та самая Эванджелина, о какой вы говорили?

– Она самая, – спокойно ответил охотник и снова повернулся к стене, которую занимали плазменные экраны. – Не может ли она оказаться здесь?

– Теоретически мне должна быть известна вся информация о поступающих заключенных, – ответил мужчина. – Служба безопасности регистрирует всех.

– A что происходит на самом деле? – задала вопрос Яна.

– На самом деле Годвин творит, что хочет, – признал Дмитрий. – Он всегда находит способ обойти правила. Он мог доставить сюда ангелицу и без моего ведома.

– Тогда вопрос следующий, – произнес Верлен, старательно разглядывая экраны. – Где можно ее найти?

– Как насчет помещений ядерного реактора? – спросила Яна.

– Доступ туда затруднен в связи с усиленными мерами безопасности, – заявил Дмитрий.

– Годвин мог обойти их, – предположила Яна. – Что, если он может попасть в Паноптикум через ядерный реактор?

– Такой поступок можно назвать самоубийственным даже для подобного Годвину психопата, однако он вполне реален.

Подойдя к ширме, Дмитрий нажал на кнопку, свернул экран, открывая перед гостями просторное внутреннее помещение, полное длинных белых брусков пластиковой взрывчатки, между которыми лежали мотки проволоки в красной и белой изоляции.

– Это хозяйство принадлежало Годвину.

– Гексоген? – удивилась Яна.

– Он перехватил партию в январе, – прокомментировал шеф.

– Вещества хватит, чтобы взорвать всю тюрьму, – заметил Бруно.

– Чего нам вовсе не нужно, если учесть, что мы находимся под ядерным реактором, – проговорил Дмитрий, взяв в руки один из брусков и выложив на стол. – А вот Годвин, напротив, разложил эту дрянь по всем уголкам и закоулкам тюрьмы. Перехватив партию гексогена, я понял, что он что-то затевает, и потому пригласил специалистов с собаками. Все, что вы видите, обнаружено в самом Паноптикуме. Не могу гарантировать вам, что он не нашпиговал взрывчаткой свой исследовательский центр или реактор, a тем более обещать, что он не подстроил какую-нибудь другую гадость.

Бруно с удивлением заметил струйку пота на лице шефа и глухим голосом проговорил:

– Словом, он у вас любит играть с пиротехникой. Но зачем?

– Доктору известно, что взрывы в камерах приведут в действие систему безопасности Паноптикума, – ответил Дмитрий. – Здесь размещены устройства, которые после активации вызовут крупномасштабную детонацию. Сооружение будет самоуничтожаться в течение нескольких часов: тоннель за тоннелем, уровень за уровнем, до тех пор, пока вся тюрьма не превратится в груду обломков.

– Полностью рассыплется в прах? – уточнила Яна.

– Да. Здесь погибнут все и вся – в том числе заключенные ангелы, лаборатории… Вся информация, собранная за прошедшие сорок лет. Таков защитный механизм, – продолжил Дмитрий. – Подобным образом поджигают поля, чтобы лишить врага пищи. Первой взорвется башня. За ней – лаборатории. Когда будут уничтожены важные части заведения, в Паноптикум пустят газ, и все еще живые создания – и люди, и монстры – будут отравлены. Система уничтожения задумана для того, чтобы скрыть все следы нашего пребывания здесь. Поэтому Паноптикум и был построен под землей. Если потребуется уничтожить его, руины останутся под землей, братской могилой тысяч ангелов.

– Определенный смысл в подобных мерах безопасности существует, – проговорил Бруно. – Но зачем взрывчатка Годвину?

– Он не собирается уходить отсюда, – невозмутимо произнес Дмитрий. – Если появится угроза, доктор разрушит всю тюрьму.

– Тогда нам следует вызволить Эванджелину, прежде чем это произойдет, – сказал Верлен.

– Заведение патрулируют сотни, если не тысячи охранников, – заметил шеф, открыв погреб и доставая из него три канистры с бензином, противогазы, два полуавтоматических пистолета с патронами, два станнера и три бронежилета. – У доктора налаженный распорядок дня. Сегодня утром он вошел сюда через южный тоннель и направился в свою лабораторию. Через час пойдет полдничать. Итак, у вас есть полчаса на то, чтобы войти, оглядеться, найти вашего ангела, если сумеете, и убраться оттуда. Конечный результат зависит от вашей способности незамеченными пробраться в лабораторию. Я могу приглядеть за видеокамерами в самом Паноптикуме, но не более того. Потом, когда все закончится, вы сможете уехать из России. Я останусь работать здесь.

Влезая в бронежилет, Бруно размышлял о том, стоит ли овчинка выделки. Габриэлла безусловно хотела бы, чтобы они отправились на выручку Эванджелине и спасли ее любой ценой, однако он также подозревал, что они сильно рискуют – и все ради полуангела-полуженщины, изменницы, которая вполне может пойти против них. Но, как и Верлену, Эванджелина была ему небезразлична. Ангелолог еще помнил, как малышкой она бегала по двору академии – счастливое и свободное дитя. Тогда мужчина не мог представить себе, что придет такой день, когда он, может быть, не сумеет защитить ее.

IV

Поднявшись, Верлен вышел из кабинета Дмитрия. Он ждал уже достаточно долго и не мог больше слушать пустых речей. У Бруно были собственные методы – босс собирал информацию, разделял на партии свой отряд и придумывал тонкий план, – однако ангелолог не мог следовать его методике. Эванджелина была рядом, и ничто на земле не помешает ему найти ее. Он не мог более следовать за наставником. Время слушаться чужих приказаний закончилось. Верлен сам отыщет ангелицу.

Надев куртку охранника, он пошел по трапу вдоль камер, стараясь найти в них возлюбленную. Нижние уровни были до отказа набиты истощенными созданиями. Мужчине не приходилось еще видеть сразу столько ангелов. Он словно бы попал в музей, набитый живыми чучелами.

Верлен остановился и, взявшись за металлический поручень, принялся осматривать громадную тюрьму, в центре которой поднималась наблюдательная башня. Внезапно экраны вздрогнули, и светлые щели прорезали стены Паноптикума. Верлен увидел колоссальное пространство. На противоположной стене камеры цепочкой уходили вдаль. Он снова повернулся к похожим на соты камерам, в каждой из них находился ангел со сложенными крыльями. Камеры были длинными, но узкими, не позволявшими ангелам расправить крылья во всю длину, и потому несчастные прижимали их к стеклу, так что те гнулись, оставляя на гладкой поверхности отпечатки перьев. Находившиеся в стеклянной башне ангелологи внимательно, словно медики, следили за движениями заключенных. Внезапно панели сделались непрозрачными, скрывая наблюдателей за щитом тонированного стекла. Верлен невольно поежился. Из-за стекол могли следить за ним самим. Он не намеревался принимать участие в этом эксперименте в качестве подопытного кролика.

Прогремев по металлическим ступеням, охотник поднялся на верхний уровень. Если Эванджелина действительно находится здесь, ее следует искать среди нефилимов. Освещение наверху было неярким, подчеркивавшим эффект неоновых ламп в камерах. Проходя мимо отсеков, мужчина заглядывал внутрь. Узники – крупные, мощные нефилимы – сердились и шипели, когда он проходил мимо них, стучали крыльями по стеклу, плевались и ругались. Одна из тварей слишком сильно ударилась о стекло, оставив полоску голубой крови. Условия содержания вселяли ужас, и можно было не сомневаться, что изрядное число заключенных умирает каждый год, освобождая место для новых пленников. С годами Верлен потерял всякую способность сочувствовать нефилимам, и все же, насмотревшись на измученных арестантов, подумал, что российские ангелологи, пожалуй, слишком жестоки в своих методах.

Размышления его нарушил звук шагов. Посмотрев в зеркальное стекло камеры, ангелолог увидел охранника. Тот шел в его направлении. Глянув через плечо, охотник без труда заметил второго, взиравшего с противоположной стороны Паноптикума. Он поднял воротник куртки и поспешил прочь, понимая, что бежать отсюда не получится. Было вполне очевидно, что если его остановят, ему не удастся одурачить службу безопасности своим маскарадом. По-русски Верлен не говорил, лицо охотника не соответствовало пропуску, пришпиленному к лацкану; на нем были уличные туфли и джинсы. Он вполне мог доказать, что принадлежит к Обществу, однако его задержат для допроса до тех пор, пока из Парижа не явится кто-либо на выручку. При этом в Париже не знают, что он находится здесь. Если охранники задержат его – это конец.

Стражник, находившийся за спиной Верлена, окликнул его по-русски. Ангелолог прибавил шаг. Он внимательно осматривал ячейки, словно стеклянные двери могли волшебным образом распахнуться, открывая путь к спасению. За спиной раздался тяжелый топот армейских ботинок по бетону – охранник побежал. Его сослуживец, также прибавив шагу, помчался к незнакомцу с другой стороны. Посмотрев сперва вперед, потом назад, Верлен понял, что идти некуда, кроме как за ограждение. Коротким рывком преодолев поручень, он спустился на руках на второй уровень, приземлившись возле камеры с ангелами-мара. Рванулся вперед, подгоняя себя… С колотящимся сердцем пробежал мимо камер, из которых смотрели перепуганные создания. Охотник еще более ускорился, каблуки ботинок выбивали четкий ритм по бетону. Вскоре он оказался возле металлической двери в дальнем конце второго уровня. Услышав вблизи голоса еще нескольких охранников, дернул за ручку.

Дверь была заперта. Ругнувшись сквозь зубы, Верлен потряс ручку и навалился на дверь, словно замок мог открыться под весом тела. Голоса охранников уже были слышны по всему Паноптикуму. Бруно и его спутники переполошатся, не зная, что произошло.

Выхватив пистолет, Верлен выстрелил в замок. Грохот выстрела раскатился по всей тюрьме, и охранники теперь без труда найдут его по звуку, однако существовал шанс, что он сумеет спастись через эту дверь. Ангелолог толкнул ее и заглянул внутрь. Помещение оказалось подобием тесного шкафа, в котором едва можно было поместиться. Но что поделать, ему оставалось только прятаться. Вступив внутрь, он захлопнул за собой дверь и включил свет.

Шкаф заполняли металлические вентиляционные трубы – толстые алюминиевые воздуховоды, доносившие воздух до отдаленных уголков тюрьмы. Услышав приближающиеся голоса, Верлен откинул решетку с отверстия и залез в одну из толстых гофрированных труб. Старательно распределяя вес, он осторожно, по дюйму, пополз вперед. Если двигаться слишком быстро, тонкий металл начнет прогибаться под весом. Через десять метров охотник заметил под собой металлическую решетку и обнаружил, что ползет под самым потолком сооружения, высоко над бетонным полем. Голова закружилась. Верлену показалось, что он идет по проволоке, подвешенной высоко в небе, и глядит в бездонный каньон. Глядя вниз, ангелолог на миг представил, как падает, как разбивается о бетон. Мысленно он уже летел вниз, покорившись гравитации, увлекавшей его мимо занятых монстрами камер.

Он судорожно сглотнул и пополз. Повсюду звенели голоса охраны. Металлические решетки появлялись через равные интервалы, и сквозь них было видно все, что творилось в Паноптикуме. Охотник видел серые бетонные и металлические колонны, центральную башню… Каждая часть сооружения являлась ему отдельно, а целое приходилось только воображать. Внизу в беспорядке бегали мимо клеток охранники. На них глазели пленники. Минут десять мужчина двигался вперед, следуя изгибу вентиляционной трубы, после чего она резко пошла вниз, и ангелолог почувствовал, что против воли начинает скользить вниз. После недолгого, но упорного сопротивления гравитации, Верлен ощутил, что не способен более упираться.

Он тяжело рухнул на дно шахты, прорвав тонкую металлическую сетку и ударившись о бетонный пол. Какое-то мгновение просто лежал, оглушенный падением. Необходимо было время, чтобы прийти в чувство, набрать воздуха в грудь, понять, какие кости целы, а какие нет. За последние сорок восемь часов ему пришлось быть битым, поджаренным и замороженным. Мышцы ныли, синяки набухали, тело казалось разбитым. Чудом было уже то, что он до сих пор оставался в живых. Осознав абсурдность всей ситуации, Верлен беззвучно расхохотался. После чего пробарабанил пальцами по бетону начальные такты «Симпатии к дьяволу» группы «Роллинг Стоунз». Пошевелил пальцами ног, ощущая, как сгибаются мышцы, и почувствовал вполне понятную радость от того, что тело слушалось после такого падения. Настанет день, и удача оставит его. Но сегодня ему не приходилось жаловаться.

Верлен поднялся и начал осматриваться. Видимо, он попал в часть подземелья, отличающуюся от остальной тюрьмы. С первого взгляда было видно, что охотник оказался в каком-то внешнем коридоре, через который, быть может, осуществлялся доступ в тюрьму. По обеим сторонам узкого пространства располагались двери. Он попробовал открыть одну из них, обнаружил, что она заперта, и продолжал путь, пока не услышал доносящиеся из-за очередной двери голоса. Убедился, что рядом никого нет, и приложил ухо к двери, пытаясь разобрать едва слышные слова.

– Я свое дело сделала, – произнесла женщина. – И не думай, что я готова ждать, Мерлин.

Верлен сразу узнал голос того имима, какого он ловил в Санкт-Петербурге. Ожог на его груди немедленно запульсировал болью. Он прислушался. Раз тут Эно, значит, где-то близко и Эванджелина.

– Не думай, что я могу работать с нею в ее нынешнем состоянии, – ответил мужской голос.

Верлен понял, что это Годвин.

– Кровь пленницы до сих пор полна седативов. – Голос доктора смягчился. – Вот что… Мы столько ждали этого мгновения, что можем подождать еще несколько часов.

Верлен услышал шаги. Должно быть, Годвин подошел поближе к стене.

– А пока я расскажу о том, как будет происходить процедура. Ей предстоит тяжелая смерть.

Эно что-то буркнула в знак одобрения, и голос собеседника сделался громче. Доктор встал рядом с дверью.

– Механизм извлечет из ангела кровь и профильтрует ее, – сказал он. – Нас, как тебе прекрасно известно, интересуют ее синие клетки, и машина отделит синие клетки от белых и красных. Эванджелина представляет для нас такой же интерес, как сто лет назад ее отец представлял для Романовых благодаря редким свойствам крови. Она является красной, а не голубой, однако в обилии содержит синие клетки, к которым относятся, если переходить к техническим подробностям, и стволовые клетки, обладающие чрезвычайной приспособляемостью и плодовитостью. Они намного превосходят своей производительной силой стволовые клетки людей. Мы обладаем специальным оборудованием, которое дает нам широкие возможности во всем, что касается обработки веществ. Распутин, например, использовал взятую у ангела кровь, однако не умел фильтровать ее… У него была смесь белых, красных и синих телец. И наверняка Григорий давал царевичу кровь в нераздельном виде, отчего ребенка жутко тошнило, прежде чем тот пошел на поправку. Но у нас все обстоит по-другому. Мы воспользуемся нужными клетками. И, располагая ими, продолжим работу, какую я начал проводить для твоих хозяев. Скоро мы увидим результаты наших трудов.

– Это будет раз в десять забавнее, чем то, что ты сумел сделать для моих господ, – сказала Эно. – Если удача не оставит тебя.

– Кроме Бога, никто не преобразит живое создание так, как умею делать я, – промолвил мужчина.

– Возможно, и так, – согласилась имим. – Рождение близнецов стало твоим огромным успехом. Но забудем о былой славе. Вопрос в том, сможешь ли ты повторить свое достижение… Или разочаруешь моих господ?

– Мои исследования едва ли могут разочаровать их, – проговорил Годвин.

– Не будь столь уверен в себе, – ответила Эно. – Григори умеют разочаровываться, как никто другой. И я присутствую здесь ради того, чтобы ты не надул их.

Внезапно дверь отворилась, и Верлен оказался лицом к лицу с мужчиной, над бледным как мел лицом которого торчала копна оранжево-рыжих волос. Верлен отшатнулся и протянул руку к пистолету, однако, ухватив незваного гостя за куртку, Годвин резким движением втянул его в комнату. Мгновенно преобразившись в хищницу, Эно злобно смотрела на ангелолога. Верлен не мог не ощутить собственный промах, проявленную глупость. Доктор почувствовал, что кто-то находится за дверью, выбрал оптимальный момент и поймал охотника. Прежде чем тот успел начать сопротивление, Годвин втолкнул его в клетку и захлопнул дверь.

После десяти лет, проведенных в качестве охотника на ангелов, Верлен успел испытать на себе едва ли не все мыслимые ситуации. Видел многие разновидности падших созданий, знал условия, необходимые для жизни монстров, и понимал, что с нефилимами справиться можно только силой. Однако за время, проведенное на службе ангелологии, ему ни разу не приходилось лицезреть подобную сцену. Пришлось потратить несколько секунд, чтобы полностью осознать увиденное.

В самом центре помещения к двум хирургическим столам возле Годвина и Эно были привязаны близнецы Григори. Живые или мертвые – Верлен не знал. Оба раздетые и похожие на трупы. Золотые крылья были сложены вокруг тел, закрывая их от груди до лодыжек сверкающим оперением. Пепельная кожа отливала синевой. «Неужели мертвы?» – подумал Верлен. Однако в этот момент один из близнецов моргнул глазом, и он понял, что братья также являются частью эксперимента Эно и Годвина.

Из-за спины Верлена окликнул голос.

– Я знала, что ты придешь, – сказала Эванджелина.

Повернувшись на звук, ангелолог обнаружил ее в противоположном углу клетки. Она сидела, скрестив ноги, сложив крылья и утопая в тени.

– Я почувствовала, что ты стоишь за дверью. Хотела предупредить, но Годвин опередил меня.

– Не верю своим глазам, – проговорил Верлен, потерявший дар речи от радости и облегчения.

– Согласна, трудно поверить, – ответила его возлюбленная с легкой улыбкой.

Услышав голос Эванджелины, Верлен ощутил, как мир вокруг меняется. Находясь рядом с ней, он каким-то образом начинал все понимать. Понимать, почему так часто думал о ней, отчего отправился следом за женщиной на край света. Сердце охотника отчаянно билось, пот стекал со лба и катился струйками по шее. Ангелица изменила его жизнь. Он не мог представить без возлюбленной своего будущего.

– Надо выбираться отсюда, – шепнул Верлен, украдкой пожимая ее руку.

Он огляделся, пытаясь заметить выход из лаборатории. Безуспешно. Охотник толкнул стенку плечом, плексиглас не дрогнул.

Чтобы выбраться отсюда, нам придется уподобиться самому Гудини.

Через считаные минуты лабораторию потряс сильный взрыв. Мужчина вгляделся в поднявшееся облако дыма и пыли. Наконец он увидел Бруно и Яну, выходивших из пролома в дальней стене. Годвин также заметил их. После секундного замешательства он схватил ключи, бросился к клетке, отпер ее и утащил пленницу в поднявшийся дымный хаос.

Вскоре после того, как ангелица пропала, зазвучал сигнал тревоги. Шагнув в комнату, охотник взглянул на близнецов. Тела их были опалены взрывом. Нефилимы не шевелились, и невозможно было понять, живы они или мертвы. В воздухе стояла ядовитая вонь горящего пластика. К ней примешивался сладкий, словно сироп, аромат плазмы, испускаемой телами братьев. Запах был тошнотворный. Верлен попытался на ощупь пробраться сквозь дым и найти неуловимую Эванджелину. Оказавшись посреди воцарившегося хаоса, мужчина попытался прийти в себя. Он заметил впереди Годвина, однако тот был один. Пленница, должно быть, вырвалась из его рук. Вдали прогремела новая серия взрывов – более сильных, чем первая, – и ангелолог с потрясающей ясностью понял, что всем им угрожает страшная опасность. Внезапно на его плечо легла холодная ладонь возлюбленной.

– Пойдем, – шепнула она.

Верлен взял ее за руку, и они побежали.

Через несколько минут Эванджелина остановилась и сказала:

– Мы бежим не туда.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что я больше не ощущаю присутствия ангелов, – ответила она. – Каким-то образом я всегда чувствую их близость. Здесь нет нефилимов. Паноптикум должен находиться в другой стороне.

Они помчались в обратную сторону. Бетонный пол каждые несколько секунд сотрясался от очередной серии взрывов. Звуки детонаций становились громче, и ангелолог понял, что они приближаются к эпицентру взрывов. Коридор вывел их в недра Паноптикума, и когда беглецы помчались мимо камер первого уровня, Верлен заметил, что все они пусты и стенки многих покрыты брызгами плазмы, золотой цвет которой превратился в пепельно-серый. Верлен видел ангелов, суетившихся на другой стороне Паноптикума, – они бежали к тоннелям и пытались спастись. Узники были ошеломлены и растеряны, с опаской озираясь по сторонам, как бы подозревая, что стали жертвой жестокого эксперимента. Возле башни собралась толпа раифимов. Вопя на разные голоса, они молотили по стенкам всем, что попалось под руку, – металлическими складными стульями и трубками, выломанными из коек в камерах. Парочка гибборимов спрыгивала с ограды уровня на находившихся внизу людей, подхватывала их, поднимала в воздух и роняла на бетонный пол. Дно рва покрывали окровавленные тела мужчин и женщин… некоторые еще стонали от боли, другие уже впали в беспамятство или умерли.

Пробравшись сквозь облако дыма, беглецы обнаружили металлическую лестницу. Она привела их к камерам второго и третьего уровня. Дым становился все гуще. В этом хаосе ориентироваться и двигаться становилось трудно. Ладонь охотника ощущала прикосновение маленькой и ледяной ладошки Эванджелины. Он крепко сжимал ее, словно опасаясь, что спутница может исчезнуть в дыму.

Вместе они бросились к выходу из тоннеля, переступая через тела упавших, растоптанных и изувеченных. Верлен ощущал, что женщиной владеет нерешительность. На бетонном полу в лужах собственной крови лежали люди в мундирах, в руках некоторых еще оставалось оружие. Охранники погибли, когда пытались преградить монстрам путь к спасению. Огромная стальная дверь начала закрываться, медленно поворачиваясь.

– Они пытаются удержать ангелов внутри, – проговорила Эванджелина.

Верлен приложил руку ко рту и носу, однако густой химический дым все равно попадал в легкие. Новый взрыв разбросал осколки по воздуху, и через мгновение Паноптикум погрузился во тьму.

– Вот и свет погасили, – сказал ангелолог.

Хотя у него не было никаких на это оснований, он испытывал уверенность в том, что ядерные реакторы каким-то образом связаны с питавшим Паноптикум источником энергии.

Ладонь ангелицы выскользнула из его руки. Он шагнул вперед, пытаясь найти ее.

– Эванджелина, – позвал охотник, но его голос потерялся в оглушительном шуме, поднятом тысячами окружавших их ангелов.

– Я здесь, над тобою, – отозвалась она, и он заметил вверху облачко яркого света.

Верлен заморгал, пытаясь рассмотреть спутницу, повисшую над его головой, словно птица. Женщина наполнила своим дивным светом весь купол Паноптикума. Ему показалось, будто само солнце вдруг спустилось в подземелье. Эванджелина не могла принадлежать к нефилимам, потомкам любого низшего ангельского чина, или к имимам. Она не имела отношения к анакимам, мара, голобимам или гибборимам. Вывод был настолько прост, что он даже удивился тому, что не пришел к нему раньше. Только теперь, узрев красоту настоящего чистого ангела, можно понять, какой благодати были лишены нефилимы.

– Нам нужно найти незаблокированный тоннель, – крикнул Верлен. – Если разрушен ядерный реактор, живыми отсюда не уйти. Если не найдется открытый тоннель, мы погибнем.

– Возможно, найдется другой путь наружу, – ответила Эванджелина.

Мужчина взглянул вверх, пытаясь представить себя на месте возлюбленной и посмотреть на развалины с высоты. Она находилась под потолком сооружения.

– Сверху тебе ничего не видно? – спросил он.

Эванджелина опустилась пониже, и Верлен без малейших раздумий вцепился в нее. Она быстро и безрассудно полетела по Паноптикуму, взвиваясь вверх и опускаясь, словно плыла по бурному морю. Верлен изо всех сил держался за нее, он испытывал прилив адреналина. От очередного подъема захватило дух. Хотелось теснее прижаться к ангелице, двигаться в такт ее телу, подниматься с ней выше и выше. Иных мыслей и желаний у него в тот момент не было. Ничто не имело значения, пока возлюбленная находится рядом с ним.

Отголоски нового взрыва прокатились по Паноптикуму, огненная волна преградила путь. Женщина нырнула вниз и резко взмыла вверх. У Верлена перехватило дыхание, и он выпустил тело Эванджелины из рук. Охотник падал, тщетно пытаясь зацепиться за что-то твердое. Но прежде, чем он успел выкрикнуть ее имя, подруга явилась сама. Взирая зелеными глазами, блистая ярким, как солнце, телом, она поднырнула под него и подхватила…

Верлен с удивлением смотрел на нее. От женщины исходило мудрое спокойствие, и к нему – вопреки тому, что она была гораздо сильнее ангелолога и только что спасла его жизнь, – примешивалась восхитительная нежность.

– Спасибо, – шепнул он. – Я в долгу перед тобой.

– Я не могла допустить, чтобы ты упал, – проговорила она.

Они спустились к земле, и Верлен принялся рассматривать спутницу на фоне руин Паноптикума. Посреди облака дыма, со сложенными крыльями, она казалась неотличимой от человека.

– Видишь? – спросил он, указывая в сторону тоннеля. – Сможем ли мы выбраться через него?

Эванджелина кивнула.

– Он открыт. И, наверное, другого открытого тоннеля нет.

Верлен ухватил холодную, как лед, ладонь и повлек ангелицу к тоннелю. Густой ядовитый дым мешал смотреть вперед.

– Надо поторопиться, пока ход не обвалился.

В конце прохода блеснул золотой свет. По мере их приближения он становился все сильнее и наконец ослепительной вспышкой поглотил тьму. Ослепленный, Верлен остановился. Стены Паноптикума – листы полированного титана, скрепленные болтами толщиной в человеческую голову, – отразили луч. Свет словно пронзил воздух, образовав конус, настолько могучий и яркий, что охотник не мог понять, что именно находится перед ним. Верлен снял очки, и постепенно зрение пришло в норму. Он увидел существо, наделенное такой ослепительной красотой, что можно было не сомневаться в том, что гость этот явился на землю с небес. Верлен пал на землю, прикрывая глаза рукой, моргая, проваливаясь в болезненную слепоту.

Когда зрение вернулось, он увидел небесное создание, стоявшее возле Эванджелины. Невзирая на огромные белые крылья, в лице архангела было нечто бесхитростное, едва ли не детское.

Женщина смотрела на гостя щурясь, напрягаясь всем телом.

– Кто ты? – спросила она наконец.

– Тебе это прекрасно известно, – ответил архангел, расправляя огромные белые крылья. – И я тоже ощущаю, кто ты есть. Но все же намереваюсь придерживаться правил, а потому назову свое имя. Меня зовут Люсьен. И хотя это всего лишь формальность, ибо я знаю, кто ты, прошу и тебя назвать имя.

Эванджелина шагнула перед ангелом вправо, а потом влево. После чего элегантным движением расправила крылья, на них заиграл свет, идущий от Люсьена. Сочетание сиреневых и серебряных перьев казалось неотразимым рядом с белыми крыльями архангела. Сердце лихорадочно забилось в груди Верлена, когда он понял, что красота, блеск и величие ангелицы не уступали дивному великолепию стоявшего пред нею создания. За всю свою ангелологическую карьеру он не видел столь чистых и возвышенных существ.

– Ты очаровательна, – с легкой улыбкой заметил Люсьен. – И необыкновенна. – Шагнув вперед, он поклонился женщине. – Мне пришлось много лет дожидаться новой встречи с тобою.

Эванджелина задержала свой взгляд на сверкающем существе, и Верлен понял, что между двумя ангелами происходит нечто такое, чего он понять не может.

– Разве мы уже встречались?

– Однажды, когда ты была младенцем, я держал тебя на руках. Тебя принесла твоя мать.

– Ты знал ее? – спросила женщина.

– Ты была тогда настолько хрупким и маленьким человечком, что я одно лишь мгновение смог подержать тебя на руках, потому что боялся причинить какой-либо вред. Я и представить не мог, что ты станешь такой.

– Но почему? – спросила Эванджелина. – Почему мать принесла меня к тебе?

– Я ждал этого мгновения много лет, – ответил Люсьен.

Верлен сделал шаг вперед и промолвил, протянув к ней руку.

– Нужно без промедления выбираться отсюда.

– Я пришел сюда для того, чтобы открыть тебе все, – проговорил Люсьен. – Но в сердце своем ты уже знаешь, что я твой отец.

Эванджелина погрузилась в молчание. А потом посмотрела на Верлена и, прежде чем тот успел приготовиться, со страстью и нежностью поцеловала его, прижавшись всем телом.

– Ступай, – проговорила она, мягким движением отстранив от себя охотника. – Тебе надо уйти отсюда, оказаться на поверхности, пока не стало слишком поздно.

Девятый круг

Предательство

Челябинск, Россия

Открыв глаза, Верлен понял, что лежит посреди снежного поля, конца и края которому не было видно. Он не знал, сколько проспал. Снег вокруг был запятнан кровью – его собственной, как понял мужчина. На ноге кровоточила рана, открылся и шов на голове. Обследуя рану, он вспомнил, как выбирался из Паноптикума, посреди дыма и пламени, под грохот взрывов. Посмотрев назад в сторону тюрьмы, охотник увидел на ее месте только поднимавшийся к небесам дымный столп. Рухнул весь комплекс.

Уши его уловили звук – негромкий, но настойчивый рокот, похожий на стрекотание насекомого. По снегу пробирался вездеход. Когда он подъехал поближе, Верлен увидел, что за рулем «Нивы» находится Дмитрий. С заднего сиденья машины соскочила Яна, оставив Бруно привалившимся к двери. Босс был явно серьезно ранен. Следом за девушкой и Дмитрием вышел незнакомый человек. Поздоровавшись с охотником, он назвал себя Азовым и пояснил, что прилетел по настоянию Веры.

– Что там произошло? – спросил Верлен у Дмитрия, отряхивая с одежды снег.

– Именно то, на что рассчитывал Годвин, – ответил Дмитрий.

Лицо его было измазано сажей, одежда в нескольких местах прогорела.

– Доктор остался внизу? – спросил Верлен.

– Кто знает, – ответил мужчина.

Сердце ангелолога упало. Годвин мог остаться под руинами, а мог и спастись. Он мог оказаться в любом месте.

– А как насчет ядерного реактора? – поинтересовался охотник.

– Предполагается, что он должен выдержать подобные повреждения, – проговорил Дмитрий, оглядываясь через плечо на дымный столп. – Однако я не советовал бы задерживаться здесь и рисковать. Надо убираться отсюда… Побыстрей и подальше. Немедленно.

– Но мы не можем уйти, – возразил Верлен. – Во всяком случае, сейчас.

– Если мы задержимся, – ответил Дмитрий, указывая вдаль, – то будем иметь дело с ними.

Беглые узники – ангелы всех разновидностей – наполняли ландшафт. Верлен вгляделся в хаотичную толпу, разыскивая Эванджелину. Казалось, она была нигде и повсюду, и вот он заметил ее. Держась за руку Люсьена, она шла к ним от Паноптикума. Когда небесные создания подошли ближе, Верлен узрел в лице дочери образ отца. Нежный очерк лица, огромные глаза, окружавший ее свет – все делало очевидным то, что Эванджелина и Люсьен созданы из одной и той же эфирной субстанции.

– Ангелица должна вернуться с нами, – проговорил Верлен, с каждой секундой все больше ощущая собственную беспомощность.

– Не знаю, отпустит ли ее Люсьен, – нерешительно проговорил Азов. – Вместе мы преодолели тысячи миль. Я знаю его силу, но, что более важно, знаю, насколько он мягок и благороден… Он всегда руководствуется самыми благими побуждениями. Эванджелина, если верить тому, что я слышал о ней, никогда не восстанет против отца и не позволит тебе причинить ему вред. Если хочешь увести подругу с собой, это можно осуществить всего лишь одним надежным путем.

Азов достал из кармана пробирку и показал Верлену. Тот сразу вспомнил, что Вера испытывала большую уверенность в том, что старик поможет ей понять альбом Распутина. Итак, они каким-то образом сумели составить зелье.

Верлен потянулся к сосуду, однако Азов отстранил его и направился в сторону ангелов, выкрикивая их имена голосом, полным отчаянной, понятной Верлену надежды. Охотник испытывал столь же властную потребность позвать к себе возлюбленную, убедить ее расстаться с Люсьеном. К удивлению Верлена, Азов привлек к себе внимание Эванджелины. Вместе с отцом она направилась навстречу людям по снежному полю.

– Кто ты? – спросила она. – И чего хочешь от нас?

Бросив взгляд на сосудик в руке Азова, Люсьен мгновенно понял, что именно он делает.

– Не подходи, – проговорил он, распахивая крылья и заботливо покрывая ими плечи дочери.

Достав из кармана пластмассовый фиал, Азов показал его ангелам.

– Это для всех вас, – произнес он. – Оно вернет вас и всех вам подобных назад.

– Назад к чему? – спросила Эванджелина.

– У тебя есть выбор, – ответил Азов.

– Тебе не обязательно оставаться одной из них, – сказал Верлен, делая шаг в сторону Эванджелины.

– Если я перестану быть одной из них, – вымолвила она, глядя на Верлена, – то кем тогда стану?

– Человеком, – ответил Верлен. – Подобным нам.

Не отводя взгляда от ангелолога, она проговорила:

– Не уверена, что понимаю теперь, как можно быть подобной вам. Слишком многое произошло. Я изменилась.

– Я могу помочь тебе стать той, какой ты была. Если позволишь, – сказал Верлен.

Эванджелина выпуталась из крыльев Люсьена и, ступая по хрустевшему под ногами снегу, подошла к Азову и взяла у него зелье Ноя. Верлен буквально угадывал ход ее мыслей – выражение на лице возлюбленной изменилось от страха до любопытства, а потом перешло к решимости. Прикоснувшись к пробке сосудика ногтем, она поболтала его из стороны в сторону, всколыхнув жидкость. Затем быстрым и решительным жестом убрала фиал к себе в карман и, повернувшись на месте, бросилась назад, к отцу.

Верлен попытался устремиться за ней, однако Дмитрий и Азов остановили его и потянули по снегу к автомобилю.

– Садись, – крикнула Яна с водительского сиденья. – Пора ехать.

Еще сопротивляясь, еще пытаясь силой добраться до Эванджелины, он заметил, что поднимавшийся над реактором плотный черный дым сделался гуще. Воздух пронзил тонкий вой, начавшийся как вибрация, резкий, как пение цикад. Дневной свет померк после того, как несколько вспышек потрясли землю. За какие-то секунды воздух наполнился пылью и пеплом. И тут начался исход. Из дымных недр разверзшегося кратера повалили крылатые создания, затмевая само солнце и небо. Тени ангелов закрыли горящий реактор.

Шоссе M5, Сибирь, Россия

Бруно привалился к дверце автомобиля. Каждая колдобина превращалась для него в мучение, a Яна гнала машину быстро и решительно, шины лишь изредка проскальзывали на ледяной дороге по тундре. Выглянув в окно, мужчина заметил, что мир начал меняться. Небо сделалось пепельным, потом побагровело. Они проезжали мимо селян, в тревоге взиравших в небеса; мимо стад мертвых коз, валявшихся в снегу; мимо текущих кровью ручьев; они миновали поваленные, обуглившиеся леса. Увеличив скорость, девушка мчалась по дороге в опасной близости от обледенелой обочины. Стая Хранителей вынырнула из-под земли и подобием испуганных птиц ушла в небо. По небу гуляли молнии, грохоча в ионизированной атмосфере, разя показавшийся впереди скальный гребень. Земля словно накренилась на своей оси; целое созвездие пало с неба, сверкая непривычно ярким огнем. Луна стала большой и багровой. Хлынул дождь; капли его, шипя, прожигали в снегу черные дыры. Падшие ангелы подняли восстание. Битва началась.

Яна затормозила. Набрав на обочине полные горсти снега, Верлен вернулся к Бруно. Снег превратился в твердые влажные комки. Ученик приложил комок снега к его щеке. Ангелолог ощутил восхитительное прикосновение холода к обожженной коже. Холод принес облегчение. Бруно осознал, что дрожит, хотя так и не смог понять отчего: от мороза, от боли или от крепнущего в груди страха.

Где-то там, в раскаленном кратере возле Челябинска, остался человек, затеявший все это. Бруно зажмурил глаза, пытаясь забыть увиденное им сегодня. Среди всех ужасов этого дня – вырвавшихся из камер нефилимов, Хранителей, обрушивающихся на них сверху, взрывов, громыхавших в подземной тюрьме, – ничто не могло сравниться с ужасной кончиной, какую Мерлин Годвин принял от рук Эно. Бруно видел эту сцену издалека – видел, как Эно, словно кобра, поднялась позади доктора, обхватила его черными крыльями, как потек вниз кровавый поток… Закончив с делом, она бросила выжатые досуха останки в руинах лаборатории. Более всего охотника смутил тот факт, что служба наблюдения ошиблась: Эно не оставляла себе никаких частей тела своих жертв в качестве трофея. Покончив с Годвином, она повернула к Бруно лицо, улыбнулась окрашенными кровью губами, и он с неподдельным ужасом осознал, что именно она делала со своими жертвами мужского пола. А потом понял, что и сам мог оказаться на месте доктора.

Они тронулись с места, и Бруно попытался разделить сжигавшую тело боль и чистое прямое движение мыслей. Невзирая на боль, он должен сохранять здравый смысл, он должен направлять свой разум к мыслям о будущем. Настоящая битва только началась. Если они сумеют вырваться из Сибири живыми – a пока за рулем находилась Яна, на это сохранялись неплохие шансы, – к тому времени битва еще не выйдет из начальной стадии. Величайшие трудности ждут впереди. Скоро мест, где можно спрятаться, не останется вообще.

– Ты доставишь нас в Санкт-Петербург в целости и сохранности? – спросил Бруно у Яны едва слышным голосом.

Девушка не отводила глаз от дороги.

– Предположим, что так, – проговорила она, – но что мы будем делать потом?

Струйка талой воды потекла по щеке мужчины. Капля устремилась вниз по его шее, упала на руку. Но прежде чем Бруно успел ответить, заговорил Верлен:

– Мы будем сражаться с ними. Будем сражаться вместе и победим.

Академия ангелологии, Четырнадцатый аррондисман, Париж

Пасхальное воскресенье

Верлен сидел за длинным дубовым столом, внимая дальнему звону церковных колоколов. Члены совета могли прибыть в любую минуту, и он хотел быть готовым к этому. Свою речь охотник заучивал две недели. Он понимал, что, невзирая на склонность членов совета к консервативным решениям, убедить их будет не столь уж трудно. Одного понесенного ущерба было достаточно, чтобы в бой были немедленно отправлены все агенты. Катастрофа отравила треть территории планеты. Хранители оставались на свободе. Человечество пребывало в ужасе, люди начинали организовывать армии. У ангелологов не было иного выхода, кроме битвы.

Открылась дверь, и раздался шорох шагов. В зал вошли члены совета. Верлен, Яна, Дмитрий, Азов и Бруно встали, дожидаясь, пока они рассядутся по местам. Поймав на себе взгляд ученика, Бруно ответил усталой улыбкой. Даже если заседание сложится в их пользу, радоваться не придется: всем и так известно, что они обязаны сражаться до тех пор, пока не будет уничтожен последний монстр.

Одна из советниц, седая женщина в круглых очках, кивнула Верлену и его соратникам.

– Друзья мои, ангелологи, мы позвали вас сюда, чтобы просить о помощи.

Советница, кашлянув, посмотрела в глаза Верлена. Он ощутил трепет восторга. В манере ее присутствовало некое качество, рождавшее в нем чувство бесстрашия.

– Наш совет долго обсуждал текущую ситуацию. Мы в полной мере осознаем опасность нашего положения. Мы также понимаем, что сражаемся за само существование нашего мира. – Глубоко вздохнув, она продолжила: – Кроме того, после долгих раздумий мы решили распустить совет. Очевидно, что Общество вступает в новую эру, эру великих разрушений, ужасных опасностей и скорбей. Но все-таки мы помним давние пророчества, понимаем близость апокалипсиса и вероятность того, что эта година боли настала для того, чтобы мы могли создать новый и лучший мир. Поэтому нам нужен командир, человек, досконально знающий врага, способный провидеть ход и течение всей войны. И мы рассчитываем, что его можно найти среди наших элитных охотников.

Ощутив на себе взгляды членов совета, Верлен вдруг понял, что они ожидают от него добровольного решения. Бруно чуть подтолкнул его в спину, как бы требуя ответа. Мужчине было не по себе, но он чувствовал поддержку босса. И внезапно понял, что следует сделать. Он выйдет вперед и возглавит войско. Уничтожит нефилимов, сокрушит Хранителей и приведет человечество к победе. И при этом найдет Эванджелину… Найдет, заглянет в ее бледно-зеленые глаза – и убьет!

Примечания

1

Пер. М. Лозинского.

2

Автор, вероятно, имеет в виду ишима – человекоподобного ангела.

3

Здесь и далее: данный роман является продолжением романа Д. Труссони «Ангелология».

4

Быт. 6:4.

5

Сэвил-роу – улица в районе Мейфэр, в Центральном Лондоне; известна в основном своими ателье и пошивочными высшего класса.

6

По народным поверьям в западных странах, приносит верующим крашеные пасхальные яйца; иногда его называют «Питер – Пушистый хвостик».

7

«Гленфиддик» – известная марка шотландского односолодового виски.

8

Переводчик и редактор напоминают читателю о том, что действие в дальнейшем будет разворачиваться в вымышленной автором России – грязной, пьяной, чуть ли не целиком расположенной за Полярным кругом, где даже Челябинск находится в поясе вечной мерзлоты. Так что не стоит удивляться полету авторской фантазии – тем более что произведение в целом является фантастическим.

9

Богатое и многочисленное американское семейство родом из Бостона; первоначально составило свой капитал в XIX столетии на торговле с Китаем.

10

Грейс Келли (1929–1982) – знаменитая американская актриса, с 1956 г. супруга князя Монако Ренье III, 10-я княгиня Монако.

11

Дунс Скотт Иоанн (1266–1308), средневековый теолог, философ и схоласт; монах-францисканец.

12

Кровавое воскресенье – события 9 (22) января 1905 года в Санкт-Петербурге, разгон мирного шествия петербургских рабочих к Зимнему дворцу, имевшего целью вручить царю Николаю II коллективную петицию о рабочих нуждах.

13

«Старая Россия» (фр.).

14

Имеется в виду лейб-гвардии Кирасирский Его Величества полк (Желтые, или Царскосельские, кирасиры).

15

Так у автора. Распутин не был священником.

16

Прекрасная эпоха (фр. Belle Époque) – условное обозначение периода европейской истории между 1890 и 1914 гг. Для Франции это начальные десятилетия Третьей республики, для Великобритании – годы правления короля Эдуарда VII.

17

Завод имени Дегтярева, город Ковров Владимирской области.

18

Печать Бога истины (лат.).

19

Диоскорид Педаний (ок. 40 г. – ок. 90 г.) – древнеримский врач (грек по происхождению), фармаколог и натуралист, один из основателей фармакогнозии и ботаники.

20

«Уродливые ангелы» (англ. Ugly Angels), вертолетная эскадрилья (HMH-362) морской пехоты США; создана в 1952 г., принимала участие во вьетнамской войне.

21

Ин. 4:14.

22

Анагогический – возвышающий, возносящий дух.

23

Лестница из сна Иакова, соединяющая землю и Небо. «И увидел во сне: вот, лестница стоит на земле, а верх ее касается неба; и вот, Ангелы Божии восходят и нисходят по ней. И вот, Господь стоит на ней и говорит: Я Господь, Бог Авраама, отца твоего, и Бог Исаака. Землю, на которой ты лежишь, Я дам тебе и потомству твоему. И будет потомство твое, как песок земный; и распространишься к морю, и к востоку, и к северу, и к полудню; и благословятся в тебе и в семени твоем все племена земные. И вот, Я с тобою; и сохраню тебя везде, куда ты ни пойдешь; и возвращу тебя в сию землю, ибо Я не оставлю тебя, доколе не исполню того, что Я сказал тебе. Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал!» (Быт. 28:12–16)

24

Способ обработки драгоценного или полудрагоценного камня, при котором он приобретает гладкую выпуклую отполированную поверхность без граней, в отличие от фасетной огранки.

Content

Даниэль Труссони
Ангелополис

Пролог

Первый круг Лимб

Второй круг Похоть

Третий круг Обжорство

Четвертый круг Жадность

Пятый круг Ярость

Шестой круг Ересь

Седьмой круг Насилие

Восьмой круг ОБМАН

I

II

III

IV

Девятый круг Предательство

Примечания