Елена Мищенко

Александр Штейнберг

ПУТЬ К СЛАВЕ И ГИБЕЛИ

Марк Роцко (Mark Rothko)

…Это была странная фигура, этот человек выглядел непривычно даже для видавшего виды портье одного из самых шикарных ресторанов Нью-Йорка «Четыре времени года». Но что делать, говорят, этот художник в длинном потрепанном черном пальто и шляпе с неровными, как бы объеденными мышами полями, – один из самых богатых и знаменитых людей Америки.

Вот уже почти восемь месяцев он каждый день приходит в ресторан и с утра до позднего вечера расписывает стены. Хорошо это или плохо? Трудно сказать, но ясно одно: это завораживает, хочется смотреть все время, от этих настенных рисунков исходит какая-то сила. Как его зовут, этого странного художника? Неплохо бы узнать его имя, ведь ему доверили дорогой и престижный заказ. И набравшись смелости, портье как-то обратился к этому человеку: «Сэр, я хочу попросить вас уделить мне несколько минут и рассказать о ваших картинах». Удивительно, но художник оказался славным парнем, с ним было приятно поболтать о чем угодно, но о живописи он говорить отказался. На визитной карточке, которую он дал портье, было его имя: «Марк Роцко. Художник».

Да, это был очень престижный заказ, но для художника, вся жизнь которого была борьбой за место в жизни, в искусстве, получение этого заказа было закономерным. Он неоднократно говорил своим друзьям: «Я хочу нарисовать нечто такое, что начисто отобьет аппетит этим сукиным детям, которые обедают в шикарном ресторане». Роцко хотел заставить Америку содрогнуться от живописи, и он этого добился.

Об этой работе, ставшей классическим образцом абстрактного экспрессионизма, говорили очень долго. Художник яркий и противоречивый, неприемлемый одними и обожаемый другими, Марк Роцко во время работы над интерьером ресторана «Четыре времени года» жил в центре Манхеттена, рядом с Музеем современного искусства. Внешне его жизнь выглядела как нельзя более респектабельно: его работы покупались. Ценители платили за них по 25–30 тысяч долларов, у него была красивая жена, дочь, известность, богатство… Однако не было удовлетворенности жизнью, он всегда чувствовал себя крайне одиноко, неуютно. Может быть, поэтому он ушел в себя, поменял роскошный Манхеттен на убогий район Нью-Йорка, где приспособил одну из трущоб под свою мастерскую. В этом районе никого не удивляло старое черное пальто художника, его мятая шляпа и постоянная небритость. Внешне он ничем не отличался от обитателей этого района, где в основном жили алкоголики, наркоманы и прочие опустившиеся личности.

Облачаться во фрак было для него настоящей мукой, однако, будучи приглашенным в 1961 году на инаугурацию президента Джона Кеннеди, Марк Роцко взял напрокат фрак и немало удивил соседей по столу своими неординарными высказываниями.

Всего лишь за три дня до инаугурации открылась его выставка в Музее современного искусства. Она длилась два месяца и стала настоящим событием в художественной жизни Америки. Были приглашены все великие мира сего: политики, художники, включая Сальвадора Дали. «Это огромное культурное событие, – писали газеты тех лет, – после двух месяцев экспозиция в течение двух лет путешествовала по миру. Картины Марка Роцко экспонировались в Париже и Лондоне, Амстердаме и Риме, Тель-Авиве и Варшаве. Повсюду, кроме Советского Союза, где слова «абстрактный экспрессионизм» были приравнены к площадной ругани».

К середине XX столетия художник достиг творческого апогея. Его сопровождали новые успехи. Крупные заказы, огромные суммы, уплаченные за его работы, так и сыпались на него. Все это напоминало огромный волшебный спектакль. «У меня теперь есть крупный счет в банке, жена заставила купить огромный красивый дом, в котором мне так неуютно, я должен одевать идиотские костюмы, но у меня нет друзей, нет норы, в которую я мог бы забиться», – писал Марк Роцко в письме к другу.

Что же это был за человек, стремящийся к успеху и по достижении его ненавидящий земные блага? Бескомпромиссный и в то же время уступающий необходимости быть популярным. Человек, находящийся в вечном раздвоении стремлений и действительности.

Наверное, его вечно блуждающая еврейская душа так и не нашла покоя в земном мире. Наверное поэтому он, 63-летний, в самом расцвете славы добровольно ушел из жизни, так и не написав свою лучшую картину. Но имя Марко Роцко, рожденного в маленьком городке Двинске Маркуса Роцковича, навсегда останется в истории американской живописи. Проследим путь его становления.

ИЗ ДВИНСКА – В АМЕРИКУ!

В 1902 году сенатор Уильям Эванс-Гордон, член парламента Великобритании, решил выяснить для себя проблемы эмиграции евреев в Америку. Он начал свое путешествие из Санкт-Петербурга, откуда поездом приехал в Двинск.

Для английского джентльмена открытие другого мира было совершенным потрясением. В путевых заметках он написал о том, что в Двинске железнодорожная станция была маленькой и грязной, еду невозможно было есть. Обслуживание было «ниже всякой критики». Однако не все вызвало отрицательную реакцию почтенного господина. Он восхищался красотами природы, широким течением реки Двины, а также нарядной воскресной толпой. Мужчины-евреи все красиво одеты, их жены зачастую очень хорошенькие. Однако сам городок показался очень маленьким, заштатным, который блестящий джентльмен оставил «без всякого сожаления».

Вот в таком городке 26 сентября 1903 года и родился Марк Роцко.

Он был четвертым, младшим ребенком в семье Якова и Екатерины Роцкович. Это была интересная семья, о которой стоит рассказать подробнее. Екатерина была родом из Северной Пруссии, и в доме говорили по-немецки. Из дома она вынесла страсть к порядку и аккуратному ведению хозяйства. Она была расчетлива, экономна, суховата в общении. Яков родился в маленьком штеттл на севере Латвии – Михалишек. Молодые познакомились в Петербурге, где учились в гимназиях.

«Наша семья была читающая, – вспоминает Соня Роцко. – Мы часто собирались вечерами и читали книги вслух. Читали по-немецки, идиш. Я помню, когда мы уезжали в Америку, то взяли с собой много книг».

Традиция семейных вечеров сохранимась и в Америке. Яков Роцкович всегда был главой стола. Он с удовольствием читал вслух всей семье, собирая взрослых и детей за большим столом. «Яков – это голова!» – говорили о нем, и это, наверное, соответствовало действительности.

Отец стремился дать хорошее образование не только мальчикам, но и девочкам, и впоследствии его дети тепло вспоминали о нем как о человеке, наделенном житейской мудростью.

Маркус рос чрезвычайно болезненным, замкнутым ребенком. Он был чересчур чувствительным, мог легко расплакаться из-за ерунды. Любимым занятием Маркуса было рисование. Он водил карандашом по чистому листу бумаги, фигуры, которые выходили из-под его карандаша, были причудливыми, непохожими ни на что, возможно, это была предтеча его будущего творчества. Двинск – нам он более знаком как Даугавпилс – не был так подвержен погромам, как города Украины или Белоруссии, однако антисемитские настроения были и там. Дети семьи Роцковичей испытывали это на себе. В семье не раз обсуждался вопрос об эмиграции. «У нас уже больше родственников в Америке, чем в России», – говорили родители. Обстановка в городе была тревожная. Слухи о погромах не давали спокойно жить. Постоянный страх присутствовал во всем. На очередном семейном совете было решено отправиться в далекую Америку.

Младший брат Якова, Сэм Роцкович, раньше его эмигрировал в Америку. 19-летним он приехал в Портленд, штат Орегон. Спустя восемь лет он женился на богатой американке, поменял фамилию Роцкович на Вайнштейн и стал совладельцем большой фирмы, торговавшей одеждой. У него родились двое детей, которые чувствовали себя полноправными американцами и не хотели иметь ничего общего с «голодранцами», приехавшими из России.

«Никто из вас не в состоянии представить чувства десятилетнего мальчика, приехавшего из России в Америку в старом коротком пальто, в стоптанных башмаках и, к тому же, не понимающего ни слова по-английски», – говорил Марк Роцко, будучи богатым и знаменитым, в интервью журналу «Тайм». Таким он и остался в душе до конца своих дней – застенчивым, чувствующим свою неполноценность десятилетним мальчишкой.

Спустя пару летних месяцев по приезде Марк в сентябре пошел в школу. Дети иммигрантов были помещены в один класс. С ними никто не занимался. Предполагалось, что они сами научатся языку, попросту слушая его. В первый же день Марк вернулся весь избитый, в ссадинах. Так началась наука в суровой школе жизни.

Как и все мальчишки, Марк продавал газеты. Это было хоть и небольшим, но подспорьем для семьи. Марк ненавидел это занятие. В своих воспоминаниях он рассказывает: «У нас была настоящая борьба за угол. Занять угол – означало заработать. Каждая продажа газет заканчивалась потасовкой. Черные кровоподтеки, разбитые носы – все это было в порядке вещей». Марку доставалось больше, чем другим. Он был слабее, чувствительнее, доверчивее. Однако жизнь научила его быть выносливым.

Дела в школе шли неплохо. Как и многие дети иммигрантов, Марк оказался более развитым и подготовленным к учебе в школе. Поэтому он, еще недавно не зная ни слова по-английски, заканчивает школу за три года, сдавая экзамены экстерном. Его называли «еврейской гордостью». После успешного окончания средней школы Марк продолжил обучение в Линкольн хайскул, где тоже добился значительных успехов. Он запомнился ученикам и педагогам как «неординарная личность». Марк играл на пианино и мандолине, ловко подбирая популярные мелодии. Довольно бойко писал стихи, был любимцем и душой компании. Видя его желание учиться, администрация школы и попечительский комитет выхлопотали для него стипендию в Йельском университете.

ВПЕРЕД, К НОВОЙ ЖИЗНИ

Наверное, со времен Великого Исхода евреи перемещаются по свету в поисках лучшей жизни. То же произошло и с семьей Роцковичей. Попасть из маленького Даугавпилса в Америку, затем в престижный Йель – это трудно было себе представить. Наверное, перемена была слишком резкой для него, еврейского застенчивого парня, который всегда чувствовал себя чужаком среди блестящих йельских денди. Он оказался в пресловутой «квоте» – выделялась одна десятая процента финансирования для обучения талантливых, но бедных иммигрантских детей. Марк оправдал все надежды, заплатил по всем кредитам. Его называли «гением», «блистательным», но он не вписывался в общество. Он был пария. Да, талантливый, да, блестящий, но – пария. Еврей, иммигрант, возможно скрытый большевик – этого боялись больше всего.

Марк был отчаянно беден, у него не было очень многого, к чему обязывало звание студента Йеля: красивой одежды, автомобиля, раскованных манер… И проучившись два с половиной года, Марк решил оставить Йель. Да и ситуация в семье сложилась очень сложная. Умер Яков Роцкович, заботы о семье легли на плечи матери. Время настало трудное, одно утешение – все дети как-то устраивались в жизни, а Марк, как всегда, отличился – он решил стать художником. С этой целью он переезжает в Нью-Йорк, поступает учиться в Студенческую художественную школу, где в то время преподавал Макс Вебер – фигура исключительная, ярко одаренная. Музыкант и певец, он мечтал соединить искусства, говорил о синтезе музыки и живописи.

Макс Вебер учился и жил довольно долгое время в Париже. Был дружен с Матиссом, знаком с Пикассо, Руссо, Аполлинером. Когда он вернулся в Нью-Йорк, он открыл собственную мастерскую, продолжая традиции французских мастеров.

Избрав для себя жизнь художника, Роцко обрек себя тем самым на жизнь вне семьи, на полунищенское существование. «Очень часто мы вечерами, после изнурительных занятий в рисовальном классе, ходили в русскую чайную. Там, не в состоянии купить что-нибудь более существенное, мы покупали хлеб, чай и слушали русский балалаечный оркестр», – вспоминал Марк Роцкович.

В те далекие 30-е годы у него не было собственной художнической позиции. И поэтому он пробовал себя в коммерческом искусстве, в поп-арте – ведь нужно было зарабатывать что-то на жизнь. Каждый заказ на оформление витрин воспринимался как дар небес. Лето 32-го года Марк провел вдали от шумных улиц и городской духоты. Вместе с друзьями он взял в аренду летний домик. И, конечно же, взял с собой мандолину. Однажды летней ночью он сидел у костра и пел. Звуки музыки привлекли молодых людей, расположившихся неподалеку. Среди них была и молодая художница из Бруклина Эдит Сакер. Так начался летний роман, приведший к женитьбе. Молодые сняли небольшую квартирку, в которой, по словам Эдит, «царило искусство». Марк писал картины, Эдит рисовала и лепила, и оба были влюблены в музыку. Купили на распродаже недорогое пианино, и Марк часами играл, забывая даже о живописи.

У них было много общего: оба дети иммигрантов из России, влюбленные в искусство. Эдит родилась недалеко от Киева, в семье, где искусство было профессией: отец был архитектором, мать – художницей. Обстановка в семье импонировала Марку, у него появилась обширная родня: у Эдит было три брата и три сестры. Все молодые, способные, веселые. В доме было шумно и интересно. Марк много работал, подбадриваемый Эдит.

«Я – ХУДОЖНИК»

Именно так ощущал себя Марк Роцко, говоря о себе, стремясь к созданию нового имиджа. Вместе со своими друзьями-единомышленниками он создал группу «10». В историю искусств она вошла как революционная, яркая, необычная по творчеству и направлению группа. Так же, как и импрессионисты в свое время организовали Салон Независимых как вызов официальному искусству, так и «группа бродяг», как себя именовали участники «Десятки», была необычной организацией. «Мы – бездомные бродяги», – писали они в своем манифесте. И они действительно были такими. Молодые художники собирались раз в месяц, смотрели работы друг друга, обсуждали общие проблемы.

Однако просуществовала группа недолго – не было финансовой базы, общей идеологической платформы, кроме того, каждый решил пойти собственной дорогой. Вот и Марк Роцкович избрал путь «одинокого волка». Направление было избрано: абстрактный экспрессионизм. «Писать картины для меня столь же естественно как говорить, пить, дышать, – говорил Марк. – Но мои идеи приходят ко мне разными путями: иногда – внезапно, иногда я долго обдумываю, что мне еще предстоит сделать. Абстрактный экспрессионизм дает возможность для самовыражения. Цветом, динамикой, формой я могу выразить и достичь многого».

Многое изменилось в его жизни за десятилетие, с тех пор, когда он только начал артистическую карьеру. Он изменил свою фамилию: Роцкович превратился в Роцко, он избрал свое направление в живописи и… развелся с Эдит. Этот развод назревал давно, оба – Марк и Эдит – пришли к одинаковому решению, и в 1944 году оба стали свободны, сохранив, однако, дружеские отношения.

«МОЯ ВЕНЕРА»

«Я был иностранцем, а Она сделала из меня Американца», – так говорил Марк о женщине, которая стала его второй женой. «Он часто называл ее своей Венерой», – вспоминает один из друзей Марка Жюль Хелс.

Мари Алис Бейстл, которую друзья называли Мэлл, была красива и женственна. Она родилась в 1922 году в Кливленде, штате Огайо, в типичной семье среднего класса Америки. В семье было четверо детей, ее мать, родом из старинной английской семьи, сохранила родовые традиции, была дамой строгой и манерной. Отец работал в крупной страховой компании. Мэлл интересовалась театром, искусством, но больше всего, по словам ее подруги Руфь, Мэлл «любила общество интересных мужчин». Целью Мэлл, по ее же словам, было «выйти замуж за талантливого художника и таким образом войти в историю». Что ж, это ей удалось.

К моменту встречи Мэлл с «этим гениальным русским» Роцко был свободен от брачных уз, и он, увлекающийся и весьма чувствительный к женскому очарованию, легко и быстро поддался чарам молодой женщины, которая к тому же была на 19 лет моложе его. «Я женился на очень молодой и красивой особе, – писал он сестре Соне. – Я вполне счастлив. Она – моя Венера».

Мэлл тоже вполне была удовлетворена браком – по крайней мере, создавалось такое впечатление. Она стала женой очень известного художника, к которому всегда обращалась только по фамилии: Роцко.

Вдохновленный женитьбой, обновленный духовно, Марк работал самоотверженно, утверждая и разрабатывая новый стиль абстрактного экспрессионизма. Работа давала результаты – он становился все более популярным в среде художников и коллекционеров. Его работы покупали миссис Рокфеллер и Морган, он получал серьезные заказы.

Вместе с Мэлл они путешествовали – побывали в Италии, Франции, Австрии. У них родилась дочь, которую они назвали в честь матери Марка – Екатериной. Внешне все выглядело так респектабельно и благополучно: Роцко преподавал в Арт Колледже, у них был красивый дом, прислуга. Но внутренне он оставался таким же неловким еврейским мальчиком в смешном пальтишке. Он был невероятно раним, требовал к себе повышенного внимания и трепетного восхищения. Его друзья вспоминали как в разговоре он как-то сказал: «Мы одинаково преуспели в живописи: Рембрандт и я». Потом, смеясь, добавил: «Пожалуй, вернее нужно было бы сказать: Я и Рембрандт».

Он был несчастлив в жизни, сторонился удачливых коллег-художников, много пил, непрестанно курил.

Летние месяцы его семья, как правило, проводила за городом. Мэлл снимала большой деревенский дом на берегу океана и целыми днями с Кэт и гурьбой деревенских ребятишек проводила на пляже. «Папа появлялся на пляже, одетым в черный костюм, никогда не загорал, – вспоминает его дочь Кэтрин. – Мы всегда побаивались папу – он никогда не играл с нами, не плавал, не смеялся». Марк любил город, свою мастерскую, застолье и беседы с друзьями.

ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА ЖИЗНИ

Годы пролетали в постоянных трудах, выставках, путешествиях. Заказы, один престижнее другого, международная известность. Когда Кэт была уже взрослой девушкой, у Мэлл и Марка родился сын Кристофер. Однако в семье назрел кризис: они оказались совершенно разными людьми – неистовый художник и легкомысленная красотка Мэлл. Она все чаще находила утешение в выпивке, неразбавленный виски стал любимым напитком.

Они разошлись… В минуты семейных скандалов Мэлл кричала: «Ненавижу тебя, ненавижу твои картины!» Все это отразилось, как в зеркале, в его творчестве. Не нужно было быть опытным психологом, чтобы, взглянув на его картины, понять: в душе художника произошел страшный надлом. Его последнее полотно было разделено на два прямоугольника, которые он просто закрасил двумя цветами: черным и темнокоричневым. Как же мрачно и тяжело должно было быть у него на душе, если он обратился к самым трагичным и мрачным цветам. Ведь живопись – это самовыражение. И вот последний день его жизни: 25 февраля 1970 года выставка его работ прибыла из Лондона в Нью-Йорк, и в тот же день в мастерской на 69-й стрит нашли тело Марка Роцко. Он был мертв.

«В девять часов утра я прибыл в мастерскую. Я открыл дверь, крикнул: «Хэлло!» – мне никто не ответил. Я прошел вглубь мастерской, туда, где была небольшая кухня. На полу, в луже крови, лицом кверху, лежал мертвый Марк. Я бросился бежать из квартиры, стучал к соседям. В 9 часов 20 минут прибыла полиция», – из показаний Оливера Стейнджера, ассистента Марка Роцко.

«По прибытии мы осмотрели помещение. Увидели опасную бритву, которая валялась на полу. Вместе с врачом зафиксировали самоубийство. Его бумажник, документы, картины, которые стоили тысячи долларов, были нетронуты», – из показаний детектива Поля Лаппин.

Выдающийся художник, один из апологетов сложного течения абстрактного экспрессионизма стал № 1867 в полицейском реестре.

Ушел из жизни крупный художник. Его холсты вызывали восхищение одних, раздражение у других. Они высоко ценились на аукционах – каждое из полотен оценивалось в десятки, а то и сотни тысяч долларов. Роцко был полон противоречий в личной жизни, в творчестве. Это привело его к гибели. Однако и при жизни, и после смерти он был признан мировой художественной критикой, и его холсты вошли в лучшие коллекции живописи.

Другие книги серии «Лики великих»

«Жизнь в борьбе и фресках. Бен Шан»

«Русская муза парижской богемы. Маревна»

«La Divina – Божественная. Мария Каллас»

«Виртуоз от Бога. Исаак Стерн»

«Загадка доктора Барнса. Доктор Альберт Барнс»

«История великих коллекций. Пегги Гуггенхейм»

«Династия филантропов. Мозес и Уолтер Анненберг»

«Творец за дирижерским пультом. Леонард Бернстайн»

«Его называли «живой легендой». Владимир Горовиц»

«Еврейский певец негритянского народа. Джордж Гершвин»

«Он песней восславил Америку. Ирвинг Берлин»

«Его скрипка плакала и пела. Иегуди Менухин»

«Король джаза. Бенни Гудмен»

«Великий скиталец – покоритель звуков. Артур Рубинштейн»

«Еврей из Витебска – гордость Франции. Марк Шагал»

«Из Смиловичей в парижские салоны. Хаим Сутин»

«В граните и в бронзе. Яков Эпштейн»

«Прометей, убивающий коршуна. Жак Липшиц»

«Первая леди американской скульптуры. Луис Невелсон»

«Пластика ожившего дерева. Леонард Баскин»

«Из туземных хижин в музеи мира. Морис Стерн»

«Певец земли израильской. Рейвен Рубин»

«Мастер пластики и его Маргарита. Уильям Зорач»

«Великий портретист из Ливорно. Амадео Модильяни»

«Музыка, воплощенная в камне. Эрик Мендельсон»

«Последний импрессарио. Сол Юрок»

«Великий шоумен из маленького штеттл. Эл Джолсон»

«Шоу, любовь и… сигары. Джордж Барнс»

«И жизнь, и песни, и любовь… Эдди Фишер»

Об авторах

Елена Аркадьевна Мищенко – профессиональный журналист, долгие годы работала на Гостелерадио Украины. С 1992 года живет в США. Окончила аспирантуру La Salle University, Philadelphia. Имеет ученую степень Магистр – Master of Art in European Culture.

Александр Яковлевич Штейнберг – архитектор-художник, Академик Украинской Академии архитектуры. По его проектам было построено большое количество жилых и общественных зданий в Украине. Имеет 28 премий на конкурсах, в том числе первую премию за проект мемориала в Бабьем Яру, 1967 год. С 1992 года живет в США, работает как художник-живописец. Принял участие в 28 выставках, из них 16 персональных.

Content

Елена Мищенко
Александр Штейнберг
ПУТЬ К СЛАВЕ И ГИБЕЛИ
Марк Роцко (Mark Rothko)

ИЗ ДВИНСКА – В АМЕРИКУ!

ВПЕРЕД, К НОВОЙ ЖИЗНИ

«Я – ХУДОЖНИК»

«МОЯ ВЕНЕРА»

ПОСЛЕДНЯЯ СТРАНИЦА ЖИЗНИ

Другие книги серии «Лики великих»

Об авторах