Роман Бабаян

Территория войны. Кругосветный репортаж из горячих точек

Предисловие

Эта книга родилась не потому, что вдруг возник творческий замысел. И не потому, что я однажды решил рассказать о своей жизни, командировках, работе. Она родилась именно из постоянной, каждодневной журналистской работы. Основу повествования составили рассказы о том, как в разные годы, в разных точках Земли, по разным поводам и причинам создавались мои документальные фильмы. Каждый из этих фильмов очень мне дорог. Потому что за ними — большой напряжённый труд, нередко очень опасный. Они становились итогом репортажей, интервью, журналистских расследований. Своего рода завершением некоего цикла работы, связанного с изучением человеческих проблем и страстей в тех регионах нашей планеты, где в разное время звучали выстрелы и проливалась кровь.

Я уже не раз в своих выступлениях и просто в беседах говорил, что не люблю выражения: «Военная журналистика». Мы, журналисты — не военные, мы — гражданские люди. И мы передаём в эфир не отчёты о боях и фронтовые сводки, а хронику человеческих страданий и мучений, надежд и боли. Поэтому, на мой взгляд, более правильно говорить о нашей работе как о «кризисной журналистике». Ведь война, по каким бы причинам она ни начиналась, — всегда кризис, это неестественное для человеческой жизни состояние, это извращение. Люди созданы не для того, чтобы погибать самим и убивать других. Чем больше я бывал в тех местах, где шли бои, тем больше в этом убеждался.

Действие моих документальных фильмов происходит в разных частях света — в Европе, в Азии, в Южной Америке. Ирак и Чили, Курдистан и Фолклендские острова, Афганистан, Балканы и Кавказ — они очень далеко друг от друга. Но везде я вместе со своими товарищами и коллегами искал ответы на одни и те же вопросы. Они касались жизни и смерти, любви и ненависти, вражды и дружбы. И главный из них — что раскалывает и разделяет людей, превращает их во врагов? Мы убеждались на своём опыте, что ничто в мире не происходит просто так — за каждым движением, за каждой исковерканной человеческой судьбой стоят глобальные проблемы большой политики. Эта политика безжалостным катком проходит по жизни каждого человека, от неё нельзя спрятаться. И для того, чтобы в этом невероятно многоликом и постоянно меняющемся мире сохранить веру в добро, в разумность жизни, в то, что этот мир обязательно будет спасён, надо уметь видеть все его стороны, все грани, все противоречия. Часто говорят, что журналист обязан быть беспристрастным и объективным — я и мои друзья всегда с этим соглашались, но далеко не всегда удавалось сохранить это качество; мы становились на чью-то сторону, хотя всегда предоставляли слово обеим сторонам. И вот в эти моменты предельного эмоционального накала часто и рождались лучшие идеи, лучшие кадры и находились самые искренние и точные слова. Такова работа журналиста, и такова его жизнь.

И ещё об одном хочу я сказать. Эти фильмы, кроме того что они несут информационно-просветительскую миссию, в наши дни представляют собой ещё и уникальные исторические документы, первоисточники. В них — интервью со множеством легендарных личностей, таких как Аугусто Пиночет и Луис Корволан, рассказы людей, близко знавших Саддама Хусейна, Ясира Арафата, Абдуллаха Оджалана, комментарии государственных деятелей разных стран. И рядом с ними — свидетельства рядовых свидетелей великих событий. Это удивительная мозаика. И я предлагаю вам с ней познакомиться.

Ближний Восток — вечная арена битв

С ближневосточными государствами — в первую очередь Ираком, Турцией и непризнанным Курдистаном — связаны самые напряжённые и опасные страницы моей журналистской биографии. Мне приходилось бывать здесь много раз, и всегда поводом было одно и то же — острейший кризис в политической, экономической и общественной жизни, выливавшийся в войну, в кровь и смерть (если говорить об Ираке, то нужно добавлять ещё один компонент — нефть).

Коллеги-журналисты часто сходились в словесных баталиях, пытаясь определить суть происходящего на Ближнем Востоке, — это не случайно, потому что информационное прикрытие в непрекращающихся конфликтах имело огромное значение. И работа представителей СМИ в этом вечно пылающем регионе была не похожа на работу где-либо ещё.

Мной сняты три фильма по следам горячих событий в ближневосточных странах — первый о судьбе Турецкого Курдистана появился ещё в 1998 году. Уже там неизбежно возникла иракская тема, потому что борьба курдов за собственное государство более всего проявлялась именно в этих двух странах, часто принося кровавые плоды. После нескольких лет работы в этой едва ли не самой «горячей» точке на земном шаре у меня вполне естественно родился замысел рассказать о том, что же происходило на иракской земле в первые годы двадцать первого столетия. Так появилось два фильма, которые в чём-то можно считать двумя частями одного и того же рассказа, или, вернее, взглядами на одно и то же явление с разных точек зрения. Это фильмы «Сто дней без Саддама» и «Ирак. Американская формула свободы». Первый снят в первые же месяцы после падения диктатуры Саддама Хусейна, отношение к которому иракцев выглядело чрезвычайно противоречивым. Второй появился год спустя, когда стало окончательно понятно, что несёт Ираку — крупнейшей стране арабского мира — американская интервенция. Для меня эти документальные ленты важны потому, что происходящее в Ираке стало преддверием «арабской весны», охватившей уже не одну, а многие страны региона спустя всего несколько лет, а также преддверием зарождения «Исламского государства» — несущего смерть джинна, выпущенного из бутылки западными политиками.

Курдская тропа войны

Фильм о судьбе провинции, которая именуется Турецким Курдистаном, стал одной из первых моих серьёзных документальных работ. За время, пока фильм снимался, мне пришлось много раз побывать в Турции, в Греции, в Ираке и даже в Кении. Драматическая судьба курдов — одного из самых древних и самобытных народов Востока — в XX веке преломилась в свете важнейших геополитических проблем планеты. Давняя борьба курдских лидеров за осуществление своей исконной мечты — создания собственного государства — стала основанием для вовлечения их в противостояние крупнейших мировых держав. И я в ходе работы над фильмом убедился, что за всеми вооружёнными восстаниями и выступлениями курдов стоял Советский Союз — одно из мощнейших государств XX века.

Большинство из моих фильмов не рождалось сами по себе, а становилось итогом долгой и напряжённой работы на новостные программы, работы чисто журналистской, требующей оперативности, мобильности и обязательного присутствия на месте событий. Спешишь, передаёшь новости в эфир, стараешься везде успеть первым — и лишь потом понимаешь, что стал свидетелем и очевидцем столь масштабных событий, которые требуют подробного рассказа и не вмещаются в стремительную новостную ленту. Событий, определяющих лицо целой эпохи. И тогда наступает время не просто журналистики, а документалистики.

Так было и с фильмом о Турецком Курдистане.

Народ, лишённый государства

16 февраля 1998 года премьер-министр Турции Бюлент Энджевид, выступая по национальному телевидению, В СВОЕМ ОБРАЩЕНИИ К НАЦИИ дрожащим от волнения голосом произнёс такую фразу: «Мы обещали его поймать — и мы сделали это!» Его слов оказалось достаточно, чтобы взорвать спокойствие во всём мире. Что это означало? То, что в феврале 1998 года турецкий спецназ в Найроби — столице Кении — провёл успешную операцию по захвату лидера Рабочей партии Курдистана Абдуллаха Оджалана. С этого начался отсчёт нового времени в истории Турции и в истории вооружённой борьбы курдов за обретение своего государства.

Для турецких властей начался период напряжённых поисков решения — где и как судить этого человека, имя которого давно стало знаменем курдского сопротивления. (А для турок — ещё и символом терроризма, отзывавшегося болью и страхом по всей стране.)

Одновременно с этим по всему миру, в том числе и в России, прокатилась волна акций и выступлений организаций курдов, поддерживающих Рабочую партию и её вождя. К тому времени на юго-востоке Турции уже более пятнадцати лет продолжались кровопролитные сражения боевиков РПК с регулярными турецкими войсками. По сути, это была настоящая партизанская война с многочисленными жертвами с обеих сторон. По самым приблизительным данным, число погибших превышало 30 тысяч человек. Вернее, говорить об этом в прошедшем времени не совсем правильно — и в середине второго десятилетия XXI века в тех краях продолжаются вооружённые стычки, раздаются выстрелы, гремят взрывы, гибнут люди.

Итак, в 1998 году по всему миру проходят многотысячные демонстрации курдов под лозунгом: «Свободу Оджалану!» Его пленение они называют не иначе как «закатом солнца Курдистана». Надо заметить, что численность курдского народа до сих пор определяется весьма приблизительно. Согласно данным официальной статистики — порядка 20 миллионов человек, сами же курды говорят, что ИХ В МИРЕ В ДВА РАЗА БОЛЬШЕ. Как известно, курды живут на стыке четырёх стран — Турции, Сирии, Ирака и Ирана. И не перестают мечтать о собственном государстве. Они говорят: мы одни такие во всём мире — 40 миллионов ЧЕЛОВЕК одной национальности без СВОЕГО ГОСУДАРСТВА. Надо ещё учитывать, что среди народов Востока курды всегда были известны своей воинственностью и свободолюбием.

С одной стороны — географическое положение Курдистана, земли, где исторически живут курды, чрезвычайно выигрышное с учётом реалий современной мировой политики и экономики. Достаточно сказать, что именно через земли курдов проходит до 70 процентов транспортируемой Ираком нефти. С другой стороны — сложный горный рельеф, многочисленные перевалы и пропасти не только отделяют курдов от недоброжелательных соседей, но и разделяют их между собой. В каждой стране Востока курдское население имеет свой собственный менталитет, свои приоритеты и свои взгляды на решение общих проблем народа — в первую очередь по поводу создания единого государства.

Среди курдов всегда БЫЛО множество группировок, ищущих свой путь к основной заветной цели. В каждой из стран у них свои лидеры и своя тактика во всём — от политической жизни до вооружённой борьбы. Оджалан был признанным лидером турецких курдов и при этом претендовал на роль общенационального вождя. Его сторонников в Турции всегда считали террористами и подавляли их движение всеми возможными способами. При этом власти страны не останавливались ни перед чем, ЗАЧАСТУЮ ПРОСТО стирая курдские поселения с лица земли.

Демонстрациям и выступлениям курдов в 1998 году сопутствовали жуткие акты самосожжения. Такое пришлось наблюдать даже жителям Москвы. В марте к зданию Государственной Думы России подошли двое курдов, один облил себя какой-то горючей жидкостью из бутылки и, щёлкнув зажигалкой, на глазах у ничего не понимавших прохожих превратился в живой факел. Второй фиксировал весь этот кошмар на видеокамеру.

Одновременно курды провели беспрецедентную акцию — сразу в десяти странах мира захватили дипломатические представительства Турции, Греции, Кении, Израиля и США — тех государств, которые, как они считали, причастны к операции по захвату Оджалана. В какой-то момент даже показалось, что мир дрогнул — во многих странах стали раздаваться призывы найти решение «курдской проблемы» максимально безопасным и благоприятным для мирового сообщества путём.

Тогда мы стали заниматься этой проблемой, делали репортажи, новостные сообщения. А в конце концов решили снять фильм, чтобы рассказать о судьбе курдского народа — пояснить, что происходило с курдами в разных точках мира в течение долгих лет. Ещё одной целью было рассказать, кто же такой Абдуллах Оджалан и почему его арест и подготовка к суду над ним вызвали такую бурную реакцию во многих странах.

Это была безумно интересная работа. Я тогда практически жил на территории Турции, командировки следовали одна за другой. В Москве бывал лишь наездами.

Я сказал о том, как восприняли захват своего лидера курды. Но не менее значимым сочли для себя это событие и турки. Ведь они увидели в этом возможность пресечь кровопролитие на юго-востоке своей страны, продолжавшееся полтора десятка лет. Причём каждый раз, стоило турецким войскам начать так называемую операцию возмездия, отряды боевиков РПК по горным тропам плавно перетекали на территорию соседнего государства — Ирака. И турецкие солдаты вынуждены были, преследуя их, вторгаться на чужую землю, иногда заходили километров на сто в глубь иракской территории. Правитель Ирака Саддам Хусейн ничего не мог с этим сделать — всё происходило в районах, где живут иракские курды, — эти территории фактически не контролировались Багдадом. После известной военной операции «Буря в пустыне» 1991 года, когда западная коалиция разгромила армию Хусейна, земли курдов объявили так называемой «бесполётной зоной» и запретили ИРАКСКОЙ правительственной армии пересекать эту условную границу. Конечно, курды не преминули воспользоваться этим.

Как раз в эти годы они фактически начали строить на границах Турции и Ирака своё независимое государство — воплощать вековую мечту народа, пережившего множество войн, нашествий и не раз находившегося на грани физического уничтожения.

Я приезжал туда несколько раз — центром курдской провинции в Ираке стали такие города, как Эрбиль, Сулеймания, Киркук. Это был единственный район страны, где во время правительства Саддама Хусейна работала сотовая связь, там были свои деньги, свой национальный флаг. Де-факто, как говорится, это уже было государство курдов, но де-юре земля оставалась иракской. А турки приходили туда с карательными экспедициями, преследуя бойцов Рабочей партии Курдистана.

В Турции, как я уже сказал, число жертв необъявленной войны с курдами исчислялось десятками тысяч. Поэтому, когда пришла весть о долгожданном пленении Оджалана, в крупнейших городах страны — таких как Стамбул и Анкара — прошли миллионные манифестации. Женщины в траурных платках шли с портретами сыновей и мужей, погибших от рук курдов, и скандировали: «Пусть Имралы станет могилой для Апо!»

Этот клич расшифровывается так. Имралы — название КРОХОТНОГО острова в Мраморном море, где из соображений безопасности турецкое правительство решило провести судебный процесс над Оджаланом. «Апо» — подпольная кличка курдского лидера, в переводе С КУРДСКОГО — «дядюшка».

Ещё манифестанты кричали: «Шахиды не умирают — Родина не делится!» — выражая своё крайне негативное отношение к созданию на турецкой территории курдского государства. Турки ликовали, празднуя свою победу, тем более что она досталась им невероятно дорогой ценой.

Это было потрясающее зрелище, и, работая в таком бурном информационном потоке, я почувствовал большой интерес к истории курдского народа, к положению курдов в разных странах и начал снимать об этом фильм.

Советский Ближний Восток

За 80 лет, предшествовавших событиям февраля 1998 года, попытки создания независимого курдского государства предпринимались неоднократно. Ещё в 1920 году согласно положениям СЕВРСКОГО договора, закрепившего распад Турции, курдам разрешают создать свою республику на землях Турецкого Курдистана. Однако уже через 10 месяцев новый турецкий лидер Мустафа Кемаль Ататюрк, заложивший в АНАТОЛИИ основы нового государства, подавляет курдскую независимость и добивается пересмотра договора. В новой турецкой конституции, принятой в 1924 году, прямо указано, что все народы, проживающие на территории этой страны, являются только турками и никем больше.

Это всё нашло отражение в нашем фильме. Мы продолжали работу, освещая всё новые этапы истории борьбы курдов за свою государственность, постоянно открывая для самих себя что-то новое. И тут произошло удивительное событие. Мы по одному из эпизодов фильма связались со Службой внешней разведки России, попросили дать квалифицированный комментарий. И нас совершенно неожиданно познакомили с человеком, который очень много лет плотно работал именно с курдами. Организовали нам встречу с ним. Это была невероятная удача.

В Москве, на улице Остоженка, недалеко от станции метро «Парк культуры» есть маленький уютный особняк. Там находится Пресс-бюро российской Службы внешней разведки. Вот в этот особнячок мы и приехали на встречу.

Конечно, мы ожидали увидеть сурового пожилого супермена со стальным взглядом и улыбкой Джеймса Бонда. А нас встретил… добрейший дедушка. Если бы мы столкнулись с ним на улице, никогда и ни за что бы не заподозрили, какими серьёзными делами он занимался всю свою жизнь. Потом нам объяснили, что все настоящие разведчики-профессионалы производят именно такое впечатление — для них принципиально важно, чтобы никто не догадывался об их роде занятий. А джеймсы бонды встречаются только в книгах и в кино.

Доброго дедушку звали Александром Викторовичем Киселёвым. Он доходчиво рассказал нам, что в своё время работал в отделе спецопераций 1-го Главного управления КГБ СССР, и вспомнил несколько очень интересных историй.

— Утверждать, что государства Курдистан никогда не было, — не совсем верно, — говорил наш собеседник. — И попытка создать республику на турецкой земле была не первой. Ещё за год до этих событий курдский шейх Бердзенджи, разгромив британский оккупационный гарнизон в Сулеймании, поднял над городом флаг Южного Курдистана. Это и был первый опыт создания курдского государства — буквально через считаные дни оно было утоплено в крови собравшими силы британцами и подчинёнными им войсками местных правителей.

Так мы вышли на очень важную проблему — связь борьбы курдов за самоопределение в разных странах и поддержку этой борьбы Советским Союзом.

Именно в 1920-е годы советская секретная служба, носившая тогда название Иностранного отдела ГПУ, начинает поиск контактов с вождями воинственных восточных племён, желая использовать их как союзников в борьбе с мировым империализмом, в частности с британской экспансией на Ближнем и Среднем Востоке, что тогда являлось серьёзной угрозой для молодого пролетарского государства.

В 1927 году начальник иностранного отдела ГПУ Трилиссер даёт приказ подготовить восстание курдов на севере Иракского королевства, несколькими годами раньше созданного британцами.

Тот же шейх Махмуд Берзенджи ВНОВЬ поднимает флаг Курдистана над Сулейманией. Это произошло после того, как вооружённые отряды объединившихся курдских племён в очередной раз изгнали англичан вместе с иракскими королевскими войсками из Южного Курдистана. Но финал получился столь же трагическим, как и 8 лет назад, — восстание вновь захлёбывается в крови.

К тому моменту агенты ГПУ вовсю вербовали в данном регионе своих агентов — подкупали губернаторов, продавали оружие и даже организовывали контрабанду наркотиков. Но всего этого было недостаточно — и Москва, чтобы привлечь к себе симпатии курдов из разных стран, рассматривает идею создания Советского Курдистана на территории Азербайджана. Но против этого категорически возражает Наркомат иностранных дел, опасавшийся, что поддержка Советским Союзом курдского национального движения вызовет неизбежное обострение отношений с Турцией и Ираном — в тот период это было бы крайне нежелательно.

Уже позже — сразу после Второй мировой войны, в 1945 году, СССР активно способствовал созданию маленькой просоветской Курдской республики в Иране с центром в городе Мехабаде. Но в результате усиления англо-американского давления, а также осложнения политической обстановки в Восточной Европе и особенно на Балканском полуострове Сталин решил оставить территорию Ирана, отдав курдов на милость шаха Реза Пехлеви.

«Милость» же шаха выразилась в том, что он чуть ли не на следующий день после выхода советских дивизий сокрушил установленную при их поддержке Мехабадскую республику и отправил на виселицу её лидера Кази Мухаммеда вместе с ближайшими сподвижниками. Другой лидер уничтоженной Курдской республики Мулла Мустафа Барзани, спасаясь от преследования, бежал в СССР.

— На берегу пограничной реки Аракс, напротив одной из наших погранзастав, появился большой вооружённый отряд и разбил лагерь, — рассказывал нам Киселёв. — Разумеется, об этом немедленно доложили сталинскому министру госбезопасности Виктору Абакумову. Сообщение застало его врасплох — какой может быть прорыв с иранской территории, если у нас прекрасные отношения с шахским правительством? Тут же посыпались вопросы — что за люди? Как они выглядят? Во что одеты? Чем вооружены? Ему сообщили все эти сведения, добавив, что над отрядом постоянно кружат разведывательные самолёты и периодически этих людей бомбят. Абакумов приказал усилить наблюдение, организовать дополнительные огневые точки и не допустить прорыва неизвестных боевиков (ещё не было доподлинно установлено, что это курды) на советскую землю.

Но у Барзани не было выбора — или в СССР, или в могилу. Поэтому его отряд, используя все подручные средства, форсировал Аракс и вышел к советским пограничникам, заверяя в своих дружелюбных намерениях.

Так более двух тысяч вооружённых курдов — соратников Мустафы Барзани — оказались на земле Азербайджанской ССР. По приказу Сталина все они были интернированы советскими властями. Сам Барзани и командиры его отряда стали почётными гостями первого секретаря компартии Азербайджанской ССР Мир-Джафара Багирова. У него были свои виды на воинственных курдов — он рассчитывал использовать их для дестабилизации обстановки в Иранском, или Южном Азербайджане. Но у Москвы были свои планы, направленные на Турцию и Ирак — стратегических союзников Вашингтона и НАТО на Ближнем Востоке.

— Сталин требовал узнать об этих людях как можно больше, — вспоминал Александр Викторович. — Каков их социальный состав? Каких убеждений придерживаются, каким боевым опытом обладают? И, наконец, поступило указание — проверить, нельзя ли использовать интернированных курдов по линии подразделения Судоплатова.

Пожалуй, именно с этого момента начинается самая интересная страница в истории взаимоотношений всемогущей Москвы и курдов. В начале 1947 года к Барзани пришёл человек, который назвался официальным представителем Советского правительства, заместителем генерального директора Телеграфного агентства Советского Союза Матвеевым. Он предложил курдскому вождю и его боевым товарищам политическое убежище. При этом никто, включая, разумеется, и самого Барзани, не мог предположить, что под этим именем скрывается не кто иной, как один из руководителей советской внешней разведки, генерал-лейтенант Павел Судоплатов, который вскоре будет назначен руководителем бюро по диверсионной работе за границей и станет подлинной легендой КГБ СССР.

В нашем фильме есть кадры, где сын знаменитого разведчика академик Анатолий Судоплатов вспоминает рассказы своего отца об этом периоде его деятельности:

— У него были очень чёткие директивы от руководства внешней разведки. Он детально обсуждал с курдскими вождями вопросы военно-технического сотрудничества. При этом политических вопросов он не касался совсем, но давал понять своим собеседникам, что советско-курдское выступление против англо-американских интересов в данном мировом регионе, против режимов Реза Пехлеви в Иране и Нури Саида в Ираке, делает возможным — в случае победы — успешное решение и курдской проблемы. А на сегодняшний момент Советский Союз таких обязательств на себя брать не может, поэтому будет оказывать воюющим курдам всемерную и всестороннюю военно-техническую поддержку.

Развитие событий приняло поистине стремительный оборот. Не прошло и месяца после доверительной беседы Судоплатова с Барзани, как подчинённые ему курдские боевики были переселены в степные районы Узбекистана.

Анатолий Судоплатов вспоминал, что отец рассказывал о плане формирования из курдов диверсионно-террористической бригады численностью примерно около тысячи человек. В случае обострения обстановки на Ближнем Востоке их планировалось использовать в первую очередь для проведения серьёзных диверсий на нефтяных промыслах противника. Это автоматически поставило бы страны НАТО в чрезвычайно сложное положение, поскольку лишило бы их очень значительного количества горюче-смазочных материалов, масштабных поставок топлива в Европу и ещё многого другого из серии, как говорится, жизненно необходимых вещей. Курдов стали активно обучать тактике ведения партизанской войны и навыкам, необходимым для организации и подготовки террористических актов и диверсий. Создавались военные лагеря, где работали опытнейшие инструкторы.

В марте 1952 года мнимый заместитель генерального директора ТАСС вновь встречается с Барзани и посвящает последнего в планы советской разведки — сформировать из курдов, прошедших спецобучение в советских военных лагерях, специальную бригаду в тысячу — полторы тысячи человек. Это подразделение предполагалось использовать для запланированного советской разведкой свержения правительства Нури Саида в Ираке. Кроме того, в соответствии с предложениями Судоплатова курдской бригаде отводилась важная роль в осуществлении советских планов выведения из строя нефтепроводов на территории Ирака, Ирана и Сирии в случае начала войны против СССР.

Барзани после недолгих размышлений отвечает согласием, но при этом выдвигает встречное условие. Пусть Кремль даст твёрдые гарантии того, что окажет серьёзное содействие в создании курдской республики на стыке четырёх государств — Ирана, Ирака, Сирии и Турции.

В этот же мартовский день в здании МИД СССР встретились три человека, от которых зависели пути и направления внешней политики великой коммунистической державы. Заместитель председателя правительства Союза ССР Вячеслав Молотов, министр иностранных дел Андрей Вышинский и министр госбезопасности Семён Игнатьев. Говорил в основном Игнатьев. После напряжённого обсуждения было решено обратиться к Политбюро с предложением использовать курдское движение в целях советской разведки. Политбюро, как и следовало ожидать, даёт «добро».

Куратором курдов в Москве стал секретарь ЦК КПСС Михаил Суслов, ортодоксальный сталинист, которого в Кремле за глаза называли не иначе как «серым кардиналом». Конечно, он ещё не был в то время вторым человеком в партии, это произойдёт позже, в брежневские времена, но уже тогда ни одно важное решение не принималось без согласования с ним. Суслов также встречался с Барзани и обещал ему всестороннюю помощь Советского Союза в борьбе за автономию Курдистана в обмен на помощь курдов в свержении проанглийского правительства в Ираке. Одновременно появляется официальное решение Политбюро, предписывающее Министерству госбезопасности СССР организовать военные курсы для курдов и «оказывать им содействие в установлении связей с зарубежными соотечественниками». На самом же деле Судоплатов и его служба, проходившая по официальным документам как «Бюро № 1», готовили из курдских боевиков профессиональных диверсантов и террористов. Последующие события показали, что труды МГБ не пропали даром и имели определяющее значение для дальнейшей истории курдской борьбы за государственное самоопределение.

В марте 1959 года Мустафа Барзани со своими людьми, прошедшими подготовку в Советском Союзе, возвращается на север Ирака, где СРАЗУ ЖЕ вспыхивает очередное восстание. За развитием ситуации пристально наблюдают из Москвы. Цель советской политики — создать в этом регионе Ближнего Востока силы, способные если и не свергать правящие режимы, то, по крайней мере, оказывать на них серьёзное давление и заставлять принимать условия Советского Союза на международной арене.

О том, что происходило вскоре после этого, нам рассказал всё тот же добрый дедушка из внешней разведки — Александр Викторович Киселёв:

— На дворе шёл 1961 год. Я прибыл по вызову в центр, был принят начальником первой службы Иваном Ивановичем Агаянцем. Кстати, это тот самый человек, который ещё в 1943 году был резидентом в Иране и встречался с Барзани. Он задал мне такой вопрос: «Как вы смотрите на то, чтобы ещё раз поработать в Ираке (где я уже бывал) и в одной компании с курдами? Есть решение Политбюро ЦК КПСС об оказании помощи курдскому национально-освободительному движению. К нам поступила очень тревожная информация о том, что дело там идёт к очень большой крови и курды настоятельно просят срочно помочь им оружием и боеприпасами».

Я тогда был молодым офицером, недавно перешёл из военно-морской разведки в разведку внешнюю. Спустя несколько дней я вылетел в Крым, где уже стоял загруженный морозильный траулер, закамуфлированный под судно-снабженца. И вот в сентябре 1961 года мы вышли в море.

Спустя несколько дней наше судно, загруженное, как вы понимаете, оружием, благополучно миновало Босфор и остановилось на границе турецких и сирийских территориальных вод. Здесь было назначено место передачи груза.

Курды задержались — появились только к исходу третьего дня. Оружие удачно доставили на берег и погрузили в три автомобиля, похожих на современные фуры. Они сразу же двинулись в сторону Ирака. Конечно, в полиции мы декларировали, что везём продовольствие в рефрижераторах на юг Ирака. Ну а сами двинулись на север и там пересекли границу. И почти сразу подверглись там массированному авиационному налёту, попали под жестокую бомбёжку.

Один из наших фургонов взлетел на воздух — невозможно представить себе, какой силы был этот страшный взрыв. Ничего странного — там находилось несколько сот ящиков с гранатами, противотанковыми и противопехотными минами, прочим вооружением. Ужасное зрелище, такое не забудешь. Но две машины смогли проскочить под бомбами.

Наш собеседник рассказал о своей встрече с господином Барзани, показал снимки, сделанные во время этой встречи. В то время это был самый авторитетный среди курдских лидеров — как Оджалан-Апо спустя три с лишним десятилетия. Собственно, и до сих пор клан Барзани продолжает управлять иракскими курдами. Тогда этот вождь растроганно благодарил советского разведчика за успешное проведение невероятно сложной и чрезвычайно опасной операции.

Может быть, это покажется странным, но во время рассказа об этих далёких и грозных событиях мне вспомнилась фраза из повести Булгакова «Собачье сердце»: «И здесь не обошлось без водолаза, — примерно так говорит Шариков. — Видно, моя бабушка погуляла с водолазом». Имеется в виду, конечно, собака породы водолаз, облагородившая облик дворняжки-потомка.

Так вот и в вооружённых конфликтах XX века — нигде не обошлось без нашей великой державы, без советского военного следа. Москва разыграла ТОГДА курдскую карту на Ближнем Востоке и сделала это мастерски — наиболее активные партии воюющих курдов были снабжены не только оружием, но и самой передовой в мире идеологией — марксизмом-ленинизмом. Больше всего это учение было усвоено Рабочей партией Курдистана, которую в 1978 году создал и возглавил Абдуллах Оджалан.

Кровавое солнце Курдистана

Теперь пора вернуться к Оджалану, его личности и биографии. Турецкая официальная пропаганда называла его не иначе, как убийцей детей и самым кровавым террористом Вселенной. Но миллионы курдов по всему миру были готовы молиться на этого человека как на живого бога и только с ним связывали свои надежды на будущее.

Абдуллах Оджалан родился в 1949 году в небольшом турецком местечке Омерли в небогатой крестьянской семье. Его детство было типичным для поколения послевоенной Турции. Рано начав работать, он скоро понял, что выбиться в люди можно лишь при наличии образования. Он поступает в училище землемеров и оканчивает его. Потом — учёба на факультете политологии университета Анкары. Ещё в студенческие годы Оджалан приходит к убеждению, что добиться соблюдения даже элементарных человеческих прав в Турции можно только путём вооружённой борьбы. Сходится с левыми, но быстро в них разочаровывается и приходит к идее о создании политической организации принципиально нового типа, которая была бы способна объединить турецких курдов в борьбе за свои права.

Такую организацию он вместе со своими соратниками основал в 1978 году — ею стала Рабочая партия Курдистана. За короткий период времени РПК становится одной из самых многочисленных курдских партий. Турецкие власти понимают это и объявляют РПК вне закона. ОДЖАЛАН ПРОВОДИТ СЪЕЗД ПАРТИИ, ПОСЛЕ ЧЕГО, по примеру российских большевиков, отправляется в эмиграцию — сначала в Сирию, а потом в Ливан. В этот период и рождается его знаменитое прозвище, ставшее (опять как у российских большевиков) вторым именем — Апо.

Тем временем ситуация в Турецком Курдистане обостряется. Члены парламента непризнанного Курдистана говорили мне во время съёмок фильма, что с 15 августа 1984 года их народ был вынужден взяться за оружие, чтобы защищаться. Этот день СЧИТАЕТСЯ ДНЕМ образования Армии освобождения народов Курдистана. Но НА САМОМ ДЕЛЕ активные боевые действия на юго-востоке Турции начались годом раньше. Их вели против турецких войск и полицейских подразделений курдские боевики, прошедшие подготовку в палестинских лагерях долины Бекаа и получившие практический военный опыт в столкновениях с частями израильской армии. С тех пор боевые действия не прекращались. В 1998 году армия Оджалана насчитывала не менее 15 тысяч хорошо обученных бойцов. Сам он время от времени появлялся в горах, поддерживая и вдохновляя СВОИХ БОЙЦОВ. Надолго нигде не задерживался, опасаясь покушений и захвата, но всегда во время визитов лидера РПК в зону боевых действий турецкие военные аналитики отмечали резкий всплеск активности курдских вооружённых формирований.

Я уже говорил, что за 15 лет, к началу 1998 года итоги войны выглядели так: 30 тысяч убитых в Турции и Ираке, 9 тысяч уничтоженных населённых пунктов, около 6 миллионов беженцев. Ну и, разумеется, миллиарды долларов, которые потратила Турция, стараясь подавить выступления курдов. При этом турецкое правительство на тот момент по-прежнему не желало признавать курдов народом, называя их либо восточными гражданами, либо горными турками. На курдском языке не было ни газет, ни радио, ни преподавания в школах — до начала 1980-х на нём вовсе запрещалось говорить. В нашем фильме есть жестокие кадры документальной хроники — полицейские избивают дубинками курдских женщин и подростков, разгоняют толпы людей на улицах с применением оружия и газов, топчут ногами упавших, и ещё многое, о чём неприятно и страшно писать.

Сам Оджалан не раз подчёркивал, что самые ценные его кадры — это не бойцы и не подрывники, а партийные работники, функционеры РПК, от них зависит идейное обеспечение борьбы, превращающее её в святое дело, объединяющее курдов в один кулак.

Такие функционеры действительно много значат в курдском движении, но на самом деле они являются не кем иными, как очень грамотными и высокопрофессиональными разведчиками, многие из которых, кстати, получили блестящее образование в советских военных училищах и академиях. Сами активисты борьбы за курдскую государственность, в том числе и проживающие в России, признавали, что разведка армии Оджалана не похожа ни на одну из разведок мира по своим методам и образу действий. О возможностях этой разведки говорит хотя бы такой факт: в 1997 году курды похитили план наступления турецкой армии — документ, насчитывающий более тысячи страниц текста. Неудивительно, что когда турки (у которых тоже очень сильные спецслужбы) готовились брать Апо, в детали предстоящей операции были посвящены не более десяти высших должностных лиц. Но утечка информации всё равно произошла! Курдский лидер был предупреждён и буквально за день до своей поимки сделал заявление о том, что он заслуживает свободы.

Но об этих событиях речь впереди.

От Москвы до Найроби

Летом 1998 года я полетел в Найроби — столицу Кении, где турецкие спецназовцы взяли курдского лидера. Мне нужно было снять места, где происходила завершающая стадия многоходовой спецоперации. Прежде чем приступить к работе по съёмкам, я окинул мысленным взором события, предшествующие драматическому финалу в Восточной Африке. Они напоминали захватывающий детектив.

Штаб-квартира Рабочей партии Курдистана долгое время находилась в Дамаске — столице Сирии. Хафез Асад — тогдашний сирийский президент, отец нынешнего лидера страны, попавшего в «арабскую весну», оказывал им определённую поддержку, поскольку они воевали с турками, а у сирийцев с этой страной-соседом отношения традиционно складывались непросто. То есть Асад действовал по принципу: твой враг — мой друг.

Каждый раз, когда возникало очередное обострение ситуации на турецком юго-востоке, отношения между соседними странами ещё больше осложнялись. И вот настал день, когда Анкара предъявила Дамаску ультиматум — выдать Оджалана. Или хотя бы изгнать штаб-квартиру РПК со своей территории, прекратить покровительствовать лидерам курдских боевиков. Если это условие не будет выполнено — турецкая сторона начнёт боевые действия против Сирии, дело может дойти до полномасштабной войны. Чтобы заявление не выглядело пустой угрозой, к сирийской границе подошло несколько танковых дивизий турецкой армии — как наглядная иллюстрация серьёзности намерений.

Асад прекрасно понимал, что турки, доведённые до крайнего раздражения действиями курдских вооружённых формирований в своей стране, реально способны на самые решительные шаги. Поэтому он встретился с Апо и сказал ему следующее:

— Если активисты РПК срочно не покинут пределы Сирии, в ближайшие дни следует ждать турецкого вооружённого вторжения. Сирийская армия противостоять такому противнику не в состоянии, поэтому, перейдя границу, турки уже через пять-шесть часов войдут в Дамаск. Не нужно объяснять, что тогда ждёт курдов, которых они захватят в штаб-квартире РПК.

Абдуллах Оджалан выслушал президента Сирии и согласился с ним. При этом некоторые люди, знакомые с ситуацией, позже утверждали, что Асад советовал лидеру РПК не уезжать из страны, а уйти в горы Курдистана, где найти его будет очень трудно. Но Оджалан решил поступить иначе. Он в тот же день покинул Дамаск. И через несколько часов самолёт с Апо на борту совершил посадку В АФИНАХ. Однако ВЛАСТИ ГРЕЦИИ ПОПРОСИЛИ ЕГО ПОКИНУТЬ ТЕРРИТОРИЮ СТРАНЫ В ТЕЧЕНИЕ ДВУХ ЧАСОВ и отклонили его прошение о политическом убежище. 10 октября 1998 года Абдуллах Оджалан прилетел в Москву самолетом, зафрахтованным греческими спецслужбами.

В аэропорту его встречали лидеры Либерально-демократической партии России — Владимир Жириновский и Алексей Митрофанов, который в то время был депутатом Государственной Думы от ЛДПР и возглавлял один из парламентских комитетов. В партии его величали министром иностранных дел. Характерная деталь — они были на «Мерседесах» с правительственными номерами, где рядом с цифрами и буквами был значок, изображающий трёхцветный российский флаг. На одном из этих «Мерседесов» Апо и прибыл на дачу Алексея Митрофанова в Подмосковье.

Вскоре туда приехал я и записал краткое интервью с Оджаланом. Он заявил, что его партия не собирается сдаваться никакому врагу и будет продолжать борьбу до последнего бойца. Это было моё первое и последнее интервью с этим человеком, чьё имя у одних вызывало восторг, а на других наводило ужас.

Очень важная деталь — турецкие спецслужбы вычислили маршрут своего врага. Они знали, что он в России. Но на несколько их запросов официальные лица РФ отвечали, что на территории нашей страны никаких Оджаланов нет и не было.

Алексей Митрофанов рассказывал нам, что на самом деле людей, встречавших Оджалана в московском аэропорту, было огромное количество.

— Перед зданием аэропорта стояла целая кавалькада машин, многие были с федеральными номерами. С Оджаланом прибыл человек, которого мы потом между собой идентифицировали как сотрудника одной из европейских разведок. Видимо, его задачей было убедиться, благополучно ли прошла высадка в Москве, те ли люди встречают лидера РПК и не угрожает ли ему какая-нибудь опасность.

Оджалан попросил политического убежища в России. Ему ответили отказом, причём ответ пришёл в рекордно короткий срок — уже через три дня. Тогда ЛДПР в союзе с КПРФ решила повлиять на правительство через парламентариев.

Жириновский, не теряя времени, вынес вопрос об участии России в судьбе Оджалана на заседание Государственной Думы. Оно проходило в закрытом режиме. Никаких журналистов и прочих заинтересованных лиц не пустили. Вопрос звучал так: предоставление политического убежища в России Абдуллаху Оджалану, лидеру Рабочей партии Курдистана. Депутаты Госдумы практически единогласно проголосовали «за». Воздержался только один парламентарий.

Митрофанов рассказывал мне о том, что происходило дальше. Ему надо было, опираясь на результаты голосования депутатов Госдумы, получить согласие на этот шаг высшего руководства страны — или президента Бориса Ельцина, или премьер-министра Евгения Примакова.

К Примакову элдэпээровцы смогли подойти на одном из кремлёвских приёмов. Услышав имя Оджалана, Евгений Максимович категорически ответил «Нет». И вроде бы даже удивился — кому могла прийти в голову такая сумасшедшая идея? В обстановке, когда Россия испытывает тяжелейший экономический кризис, принимать такие решения невозможно в принципе.

Апо об этом сказали в тот же день. Он решил улететь, но не мог решить куда. Первое, что пришло ему в голову, — попросить убежища в Греции. Там ему раньше помогали всё из-за той же вражды греков с турками, идущей из глубин истории. Но теперь на запрос Оджалана Афины ответили: «Сейчас принять не можем». В итоге лидер курдов улетел в неизвестном направлении, практически в никуда. В России он провёл чуть более двух недель.

Куда он улетел, выяснилось в тот же день, в декабре 1997 года. В римском аэропорту «Фьюмичино» на паспортный контроль шёл человек, только что прилетевший московским рейсом, с документами гражданина Кипра. Сотрудник паспортной службы внимательно посмотрел на него — и узнал курдского лидера, пытавшегося замаскироваться под киприота. Еще через несколько часов весь мир узнал, что лидер Курдской Рабочей партии Абдуллах Оджалан задержан в Италии.

Итальянцы поместили Апо под домашний арест в Риме. А в Турции началась настоящая буря. Со всех уровней турецкой государственной власти звучит требование: «Отдайте нам Апо!» Перед зданием итальянского посольства, перед консульствами Италии, перед офисами фирм и торговых представительств собираются многие тысячи турок. Они машут итальянскими флагами, бросают их под ноги, топчут и жгут, при этом кричат: «Отдайте его нам!»

Но итальянское правительство решительно отвечает отказом. Заявляет, что не поддастся никакому давлению со стороны Турции или любой другой страны и будет решать судьбу курдского лидера по своему усмотрению.

В Турции объявляется бойкот всем видам итальянских товаров. Турецкие фирмы срочно разрывают контракты со своими партнёрами с Апеннинского полуострова. Требование у всех только одно — «Выдайте Оджалана — убийцу наших братьев!»

Так проходит около двух месяцев. Итальянцы принимают окончательное решение — Оджалана Турции не выдавать! В те дни у меня было ощущение, что ещё немного — и Турция объявит Италии войну. Но тут Апо в очередной раз исчезает. О нём ничего не сообщается. Такое впечатление, что он просто испарился. УЖЕ ПОТОМ СТАЛО ИЗВЕСТНО, ЧТО ОДЖАЛАН ИЗ РИМА СНОВА ВЫЛЕТЕЛ В АФИНЫ И НА ЭТОТ РАЗ ГРЕЧЕСКИЕ ВЛАСТИ РЕШИЛИ УКРЫТЬ ЕГО В РЕЗИДЕНЦИИ СВОЕГО ПОСЛА В КЕНИИ!

Я срочно вылетел в Найроби и здесь услышал захватывающую историю, КОТОРУЮ РАССКАЗАЛ МНЕ ПОСОЛ ГРЕЦИИ В КЕНИИ Гергиос Кастулос. До этого в мировой прессе никаких ПОДРОБНОСТЕЙ ЗАХВАТА ОДЖАЛАНА НЕ БЫЛО.

Посол рассказал, что В ОДИН ИЗ ДНЕЙ ему неожиданно позвонили из Афин, из Министерства иностранных дел Греции. Сообщают — летит гость, надо встретить. Посол, естественно, стал интересоваться — что за гость, насколько важный? Мидовцы ничего пояснять ему не стали, сказали, что когда его увидишь, сам всё поймёшь.

— Я приехал в аэропорт, — рассказывал Кастулос. — Оджалана узнал сразу, с первого взгляда. Когда он без помех миновал паспортный контроль — опять с поддельным документом на имя гражданина Кипра Мавроса Салазаса, я понял, что моя спокойная жизнь закончилась.

Дипломаты привезли курдского лидера в греческое посольство.

Резиденция греческого посла находится в очень красивом районе Найроби, утопающем в буйной африканской зелени. Когда мы туда приехали, посол показал мне комнату, где жил Оджалан, — обычная комната, меблированная, без какой-либо роскоши в обстановке.

Уже через два дня кенийские газеты опубликовали фотографию Оджалана в аэропорту. Кастулос обращается в Афины с вопросом — что делать? Ответ ошеломляет — выдворить курда с национальной территории, то есть из посольства. Узнав об этом, Апо пишет очередное официальное прошение с просьбой приютить его в Греции — но Афины непреклонны — ГРЕЦИЯ ПРИНЯТЬ ЛИДЕРА РПК НЕ МОЖЕТ!

Проходит ещё несколько дней, и посол Греции получает приглашение в МИД Кении. Там его встречает заместитель министра иностранных дел. После необходимых по дипломатическому протоколу фраз кенийский чиновник вежливо спрашивает: «По нашей информации, в вашей резиденции находится лидер РПК Абдуллах Оджалан. Скажите, пожалуйста, соответствует ли это действительности?»

Посол, конечно, старается изобразить недоумение: «Что вы, какой ещё Оджалан? Откуда он здесь может взяться? Мы вообще ничего о нём не знаем» — ну и так далее.

Замминистра делает вид, что верит, и переводит разговор на другие темы. Как выяснилось потом, это было сделано с целью прощупать греческого посла, проверить его реакцию.

Через день снова последовало приглашение в кенийский МИД. Теперь послу без всяких предисловий показали фотографию Оджалана в той самой комнате посольства, которую он позже показывал мне.

Такое могло быть только результатом очень высокопрофессиональной работы разведки. Другой вопрос — чьей? В разговоре со мной греческий посол выразил мнение, что турецким агентам могли помогать сотрудники израильской спецслужбы МОССАД или даже американского ЦРУ — и те, и другие в то время тесно сотрудничали со спецслужбами Турции.

Так или иначе, но заместитель министра иностранных дел Кении молча положил на стол перед послом Греции снимок Апо, сделанный в его резиденции. Отрицать его присутствие теперь было бессмысленно и нелепо. Кениец сообщил — готовится правительственная нота с требованием, чтобы лидер РПК немедленно покинул территорию восточноафриканской страны.

Посол Кастулос вспоминал в ходе общения со мной, как Оджалан отреагировал на всё это: увидев собственный снимок и услышав о требовании кенийцев, он стал очень громко кричать.

— Кричал, что на всей планете не находится места, где он мог бы укрыться, — говорил посол. — Что греческое правительство обещало помочь ему спастись, а на самом деле заманило его в ловушку, где его вычислили турки. Что теперь Афины должны официально предоставить ему политическое убежище. Он был в отчаянии, не мог успокоиться, а я молча стоял и смотрел на него. Сказать было абсолютно нечего.

— Через несколько часов я вновь зашёл в комнату Оджалана, — вспоминал Кастулос. — Он немного успокоился и довольно равнодушно выслушал весть о том, что Афины в очередной раз подтвердили невозможность дать ему приют, НО ПРИ ЭТОМ ЕГО ГОТОВА ПРИНЯТЬ ГОЛЛАНДИЯ. Оджалан соглашается покинуть Кению. Тогда я за свои деньги — 10 тысяч долларов США — купил ему паспорт гражданина Сейшельских островов.

15 февраля в шесть часов вечера в греческое посольство прибыли сотрудники кенийского МИДа, чтобы отвезти Оджалана в аэропорт. Посол Греции заявил, что он хочет лично сопровождать лидера РПК. Кенийцы не соглашались. Спорили достаточно долго, но тут вмешался Оджалан. Он лишь махнул рукой и сказал, что у греков и так много проблем из-за него. Было похоже, что он уже понял, как дальше будут складываться события, и в определённом смысле смирился с судьбой. Его посадили в джип, за рулем которого находился один из кенийских дипломатов. Греки сели в другие автомобили, и колонна тронулась.

Рассказ посла я проиллюстрировал съёмкой, которую провёл методом так называемой «реконструкции событий»: российское посольство предоставило нам свои автомобили с дипломатическими номерами, и мы воссоздали картину греческого кортежа, в котором Оджалан уезжал в аэропорт Найроби.

Перед въездом в аэропорт кенийской столицы есть небольшая развилка. Если ехать по одной дороге, попадаешь к обычному терминалу, если по другой — к так называемому VIP-терминалу. Вот на этой-то развилке греческий кортеж внезапно «разбили» несколько автомобилей — на ходу вклинились посередине. Машина с Оджаланом попыталась скрыться, но её блокировали. Люди в масках и с оружием вытащили его из салона и втолкнули в свой автомобиль, который стремительно двинулся к аэропорту по маршруту, предназначавшемуся для служб безопасности в международной транзитной зоне. Это была бригада турецкого спецназа.

На следующий день телеканалы всего мира показали картинку — маленький самолёт с Абдуллахом Оджаланом на борту садится на аэродроме военной базы под Стамбулом. Рот узника заклеен скотчем, руки скованы наручниками, он весь казался связанным вдоль и поперёк. Все турецкие газеты вышли с одним и тем же заголовком на первой странице: «Апо доставлен в Турцию — здесь его ждёт суд и возмездие!»

Для того чтобы воспроизвести этот момент в фильме, мы воспользовались кадрами оперативной съёмки турецких спецслужб.

Минута молчания по-турецки

Теперь хочу сказать несколько слов о том, как в той ситуации работала турецкая разведка. Я уже говорил, что в то время практически постоянно находился в Турции, занимаясь проблематикой борьбы курдов за создание своего государства. Ещё до всех этих кенийских событий у меня была встреча-интервью с председателем парламента Турции Хикметом Четином. И он как бы невзначай спросил меня: «А где сейчас находится Апо?» Я ответил, что мне это неизвестно. Он хитровато прищурился и сказал так: «Не может быть, чтобы вы этого не знали. Ваша организация наверняка в курсе, где он в данный момент скрывается».

Я напомнил, что моя организация — это программа «Вести» российского телевидения. Четин тогда уточнил, что имеет в виду совсем другую «нашу организацию». Стало понятно, что этот человек, давая согласие на интервью, имел в виду выяснение в процессе разговора каких-то важных для себя вопросов, достижение неких собственных целей. И, видимо, проанализировав ситуацию, он почему-то пришёл к выводу, что я являюсь представителем российских спецслужб. Не больше и не меньше.

Мне не оставалось ничего другого, как постараться убедить его в обратном — я журналист российского телевидения и выполняю свои сугубо профессиональные задачи. Не знаю, насколько он поверил этому, но попросил меня подождать минуточку и вышел из кабинета. Вернулся с газетой, которую положил передо мной на стол. Ещё не успев прочитать текст главной статьи (турецким языком я владею свободно), я увидел в центре первой страницы карту. Карту проезда из Одинцово к даче Алексея Митрофанова, где, как вы понимаете, в этот момент и находился Оджалан. Так что турецкая внешняя разведка в этой истории оказалась на высоте, показала свою способность решать самые сложные задачи.

После демонстрации всему миру связанного Оджалана турки заявили, что его дальнейшую судьбу будет решать Суд национальной безопасности Турции. Пообещали, что дата начала процесса будет объявлена в ближайшее время.

Я срочно прилетел в Анкару. Но тут выяснилось, что предварительное заседание суда, где определят дату начала судебного процесса над Апо, будет не в Анкаре, а в Стамбуле. Мы срочно вылетаем туда, оставив вещи в гостиничном номере. В зале Суда национальной безопасности Турции творилось что-то невероятное — там собрались, наверное, тысячи съёмочных групп со всего мира. И вот нам всем объявляют — Абдуллаха Оджалана будут судить на острове Имралы в Мраморном море.

Тут для нас началась новая эпопея — работа на судебных заседаниях. Имралы, как я уже говорил, маленький остров, добраться до которого можно только катером из города Мудамия, провинции Бурса. Путь по морю занимал примерно около двадцати минут. Чтобы сесть на катер, нужно пройти жесточайший досмотр сотрудниками службы безопасности — турки очень опасались возможности терактов во время судебного процесса.

Имралы всегда считался мрачным местом, даже рыбаки старались обойти его стороной и называли его «турецким замком Иф», потому что на острове находилась тюрьма строгого режима. Здесь никогда никто не жил, из людей на этот берег прибывали только особо опасные преступники и их вооружённые до зубов охранники. С февраля по июнь 1998 года лидер РПК был единственным узником острова-тюрьмы.

Там я во второй раз увидел Абдуллаха Оджалана — он сидел в пуленепробиваемой клетке, под прозрачным стеклянным колпаком. Суд проходил в помещении тюремного кинотеатра. В зале было множество турецких женщин — как и на демонстрациях, они были с портретами погибших сыновей и мужей.

Судебное заседание длилось долго. Подробнейше перечислялось, что именно инкриминируется курдскому лидеру, какие операции и когда проводились турецкими полицейскими и вооружёнными силами и, главное, конечно, сколько и при каких обстоятельствах людей погибло в ходе пятнадцатилетней необъявленной войны с Рабочей партией Курдистана.

Наступил последний день. Судья удалился, чтобы, вернувшись, огласить приговор. В это время в зале стояла мёртвая тишина. И точно такая же тишина повисла над всей Турцией. Страна замерла в ожидании приговора. Получилась такая общенациональная минута молчания, когда вспомнили всех погибших в боях с курдами и в результате устраиваемых ими диверсий и террористических актов.

И вот судья вернулся в зал и начал зачитывать приговор. Эта была очень длинная речь, но ее никто не слушал. Все ждали главных слов — к чему же приговаривается подсудимый. Наконец эти слова прозвучали: «К смертной казни!»

Произнеся эту фразу, судья сломал карандаш, который он держал в руках во время произнесения приговора. Отлично помню, как в полной тишине раздался этот треск карандаша и уже через секунду раздался истошный рёв всех присутствующих. Вся Турция взревела в один голос от восторга. Казалось, этому радостному крику миллионов не будет конца.

Я тогда не мог понять одного — зачем надо было так демонстративно ломать карандаш, но позже мне объяснили — таким образом судья дал понять, что приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Это один из знаковых жестов представителей турецкого правосудия, он известен с давних времён, но прибегают к нему крайне редко, лишь во время самых значительных для страны судебных процессов. А суд над Оджаланом стал важнейшим событием в жизни всей Турции и каждого турка в отдельности.

Правда, в итоге жизнь Оджалану сохранили. Он и по сей день сидит в тюрьме острова Имралы. Почему так произошло? Думаю, тут несколько существенных причин. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов то обстоятельство, что турецкие власти понимали тогда и понимают сейчас — казнь Апо может стать толчком, детонатором к очередной войне на юго-востоке страны. Ну и другая, не менее важная причина — отказ от смертной казни является одним из условий вступления Турции в Европейский союз. Переговоры о вступлении в это международное сообщество турки ведут уже много лет. И постоянно им выдвигают всё новые требования. На тот момент таких требований — главных — было три. Ввести мораторий на смертную казнь, решить вопрос с территориями Северного Кипра и признать геноцид армянского народа. В Турции даже специфическая шутка появилась: «Наша страна вступит в Европейский союз на следующий день после Китая». Каковы перспективы азиатской страны Китай стать членом ЕС, понимают все.

Поэтому замена Абдуллаху Оджалану смертной казни на пожизненное заключение стала не проявлением гуманизма, а решением сугубо политических задач. Даже сидя в тюрьме, этот человек продолжает влиять на расстановку сил на международной арене. Ну а курды не теряют надежды освободить его и продолжают уже в течение многих лет кампанию с требованием выпустить их лидера из заточения.

Вот такое наглядное подтверждение тезиса о роли личности в истории.

Ибрагим Алиев, заместитель председателя Международного союза курдских общественных организаций, сказал в разговоре со мной, что восстания курдов всегда удавалось подавить только одним способом — ликвидировав предводителя. Но в истории с Оджаланом турецкие власти просчитались. Пожизненное заключение придало ему в глазах курдов ореол мученика и ещё больше сплотило их в борьбе за свои права.

Хроника страданий Ирака — от диктатуры к оккупации

Наверное, ни об одной горячей точке планеты не было так много споров на всех уровнях и всевозможных теледискуссий и диспутов, как об Ираке. Множество журналистов участвовали в этом — причём не как обозреватели-колумнисты-аналитики, а как живые свидетели и даже участники трагических событий. Ещё одно обстоятельство — нигде не было таких серьёзных потерь среди представителей нашей беспокойной профессии. Поскольку я бывал там постоянно и оставался в самом эпицентре боёв, то меня тоже часто приглашали к участию в этих беседах, часто приводивших к яростным спорам.

Первый ракетно-бомбовый удар по Ираку весной 2003 года застал нашу съемочную группу — меня, оператора Юрия Опельянца и звукооператора Андрея Юровского — в Багдаде. Мы тогда переезжали из отеля в отель, искали места, где безопаснее. Приходилось ночевать по двенадцать-тринадцать человек в одном номере — всё это были коллеги-журналисты из разных стран. В итоге из Ирака я уехал уже после того, как американцы полностью разбили иракскую армию и вошли в Багдад. Помню, в последний день, уже покидая гостиницу «Палестина», в которой жили все журналисты, работавшие в Ираке, в лифте я встретил Тараса Процюка — оператора из киевского бюро «Рейтер». Мы с ним попрощались, договорились встретиться на какой-нибудь очередной войне. А через два часа после того, как я уехал, американский танк прицельно выстрелил по отелю и Тарас погиб.

Когда мы ехали в сторону сирийской границы, в небе периодически появлялись американские или британские самолёты, которые наносили удары по всему, что двигалось по шоссе. И мы понимали, что наша жизнь в эти моменты ничего не стоила. Меня часто спрашивали — страшно ли работать на войне? Конечно страшно! Надо быть полным отморозком, чтобы не чувствовать страха за свою жизнь под крылатыми ракетами или под бомбами.

Много впечатлений осталось от этой войны, и они теперь уже никогда не изгладятся из памяти. Американцы и англичане объявляли и заявляли, что пришли туда ради мира на Земле, чтобы выбить из рук неуправляемого диктатора оружие массового поражения, представляющее страшную угрозу для человечества. Оружия они так и не нашли, зато сколько горя принесли иракскому народу своей «миротворческой миссией»!

С самого начала военных действий западные СМИ на все лады повторяли сказку об «умных» бомбах и снарядах, которые поражают точечным методом только чисто военные объекты, не трогая мирное население. Явный бред, но с каким размахом и в каких масштабах его распространяли по всему миру!

А я всегда вспоминаю, когда слышу об этом, сцену в разрушенном Багдаде. В один из дней нашей работы там американский ракетный удар пришёлся по самому густонаселённому району города. Мы, конечно, тут же выехали именно туда, чтобы снять очередной репортаж для программы «Время». Приехали и увидели жуткую картину — всё горит, дома разбиты, на улицах в лужах крови валяются разорванные части человеческих тел — руки, ноги, головы… И посреди всего этого ужаса стоит на коленях старая женщина и вопит нечеловеческим голосом, ногтями расцарапывает себе лицо, рвёт седые волосы на голове. Оказалось, ракета попала в дом, где жила её семья, и все родные — все до одного! — погибли в течение секунды. Два сына и дочь с семьями. Бабушка осталась совсем одна на этой планете — и что могли значить перед её горем заявления политиков о необходимости проведения военной операции в Ираке.

Но чаще всего нам, журналистам, работавшим в Багдаде в разное время — и до войны, и во время войны, и после, — задавали такой вопрос: когда иракцы жили лучше — при режиме Саддама Хусейна или после? Правильнее, конечно, было бы спрашивать по-другому — когда им жилось хуже? И надо заметить, что дать ответ было совсем не просто. По крайней мере, у меня однозначного мнения по этому поводу нет.

Я, конечно, сочувствовал людям, которых бомбили и обстреливали во время проведения американско-британской операции. Они стали заложниками совершенно непонятной для них геополитической игры планетарного масштаба и расплачивались за это своей жизнью и жизнью своих близких.

Но с другой стороны, я сочувствовал им ещё по одной причине. Они десятилетиями жили в стране, в которой власть была настолько жестокой, что даже трудно подобрать точное определение, отражающее её сущность. Сказать, что это была диктатура, значит ничего не сказать. Саддам Хусейн правил 24 года — а фактически больше, поскольку ещё до того, как он стал президентом в 1979 году, уже несколько лет являлся лидером страны. Это целая эпоха, которая ознаменовалась небывало жёстким подавлением не то что инакомыслия — о нём и речи идти не могло — а малейшего намёка на свободу в чём-либо. Люди в Ираке не могли позволить себе таких вещей, которые для граждан других государств кажутся абсолютно элементарными — например позвонить по спутниковому телефону, посмотреть спутниковое телевидение и тому подобное. И не потому, что средства не позволяли — звонок по спутниковому телефону карался семимесячным тюремным заключением (в лучшем случае). То же самое и со спутниковым ТВ. Это означало выйти из-под государственного контроля, пусть даже в пределах телефонного разговора или просмотра телепередачи, а это считалось очень серьёзным преступлением.

Разумеется, нельзя было даже предположить, чтобы иракцы как-то высказывали своё отношение к власти в собственной стране. Всё, что они могли делать, — это публично заявлять, как они любят своего президента и всю партию БААС — Партию арабского национального возрождения.

Как нетрудно понять, выполнять задания нашей редакции по объективному освещению ситуации в стране было очень трудно. В Ираке действовала по-настоящему жёсткая цензура — это проявлялось во всём. В общественных местах у нас неоднократно отбирали камеру, мешали разговаривать по спутниковой связи, контролировали наши передвижения. При этом ощущение жуткой противоречивости происходящего не покидало нас и в преддверии войны, и в ходе её развёртывания.

Жизнь за диктатора

Лидер Ирака понимал, что силовое столкновение с западной коалицией неизбежно — поводы для этого находились постоянно. В октябре 2002 года в Ираке прошёл референдум о доверии народа своему президенту. Нам довелось освещать его результаты. Как нетрудно догадаться, весь иракский народ «в едином порыве» высказался за Саддама, и его президентские полномочия продлились ещё на семь лет. Иного результата быть не могло.

На референдуме присутствовали наблюдатели из более чем пятидесяти стран мира, в том числе из России. У некоторых это мероприятие диктаторского режима вызвало подлинный восторг. Вот какие отзывы встречались в российской прессе:

— Удивило и обрадовало то, что организаторы сумели превратить референдум в праздник. Такого праздничного настроения у людей мы не видели очень давно. На каждом из избирательных участков очереди не сокращались, несмотря на высокую организацию. Каждый шел отдать свой голос за будущее Ирака, за мир в Ираке, за свободу и за свою самостоятельность. На каждом участке были организованы концерты, присутствовали журналисты почти из всех стран мира, было все открыто и гласно. В одном из районов, где был расположен избирательный участок, у 11 девочек в этот день был день рождения, им всем исполнялось по четыре года. Их пригласили на избирательный участок, нарядили в платья невесты, испекли 11 тортов, девочки ставили свечи на торт, а родители зажигали, каждый ребенок получил подарок.

16 октября был объявлен выходным днем, и весь иракский народ праздновал победу с портретами Саддама Хусейна в руках, песнями, танцами, и всему миру была продемонстрирована сплоченность и преданность своему руководителю Саддаму Хусейну. И те, кто хочет сегодня насильственно свергнуть законно избранного президента Республики Ирак, должен очень глубоко задуматься: смогут ли они осуществить свой злой замысел при такой народной поддержке?

Даже находясь в тяжелой обстановке 11-летней блокады, руководство Ирака, партия БААС находят возможность уделять людям внимание, чтобы люди чувствовали заботу государства, чтобы знали, что о них помнят. При всем том ужасе, в котором пребывает Республика Ирак, телевидение не демонстрирует ненависть, злость, безнравственность, кровь, насилие. Все программы наполнены высокой нравственностью, моралью, красотой, то есть телевидение несет добро, чтобы не усугублять ситуации. Эта идеологически правильная направленность руководства страны помогает народу в этих тяжелых ситуациях улыбаться, радоваться и верить в будущее, верить своему руководителю Саддаму Хусейну.

А нам запало в память другое. В знак благодарности преданному ему народу за стопроцентное голосование на референдуме Саддам объявил амнистию. Многих иракцев выпустили из тюрем. Мы готовили репортаж об одной из таких семей — где встречали вышедших на свободу.

Приехали в эту семью, предварительно разузнав, что там произошло. История там оказалась очень простой и типичной для Ирака. Дети примерно десяти-одиннадцати лет играли в футбол на пустыре, как они во всём мире играют. А в Ираке было огромное количество портретов Саддама — они висели в том числе и на прилегающих к пустырю домах. И вот один из мальчишек ударил по мячу, мяч полетел и попал в этот портрет. Стекло разбилось — сам портрет не пострадал. Но это было расценено как оскорбление президента страны и лидера народа. Мальчишку по возрасту судить было нельзя. Поэтому за его политически неправильные действия — игру в футбол рядом с изображением диктатора — решили наказать всех взрослых мужчин из его семьи. В итоге посадили в тюрьму его отца, дедушку, а заодно и дядю. Через полтора года дедушку — очень старого человека — всё же выпустили. Ещё через год выпустили и дядю. А отец просидел несколько лет, пока не попал под эту амнистию.

Вот мы приехали к этим людям, спрашиваем — ну как, вы счастливы, что опять все вместе? Они наперебой, чуть ли не хором, торопливо отвечают:

— Да-да-да, мы очень счастливы, спасибо нашей мудрой и справедливой власти! Спасибо нашему Раису (президенту по-арабски).

Я снова спрашиваю:

— А как вы относитесь к Раису?

И тут все эти люди, ни за что ни про что отсидевшие в тюрьме, а также все, кто находится в комнате, включая совсем маленьких детей, начинают громко кричать:

— Да здравствует Саддам, наш отец! Всю свою жизнь, всю свою кровь за тебя отдадим, наш Саддам!

Согласитесь, поверить сложно, чтобы эта семья действительно так относилась к Саддаму Хусейну, так его любила! Но такие и им подобные лозунги мы слышали на каждом шагу. Было известно, что как только президент Ирака неожиданно появлялся в каком-нибудь из районов Багдада, якобы для того, чтобы пообщаться напрямую с народом — он любил такие жесты, подражал Гаруну-аль-Рашиду, — все люди, кто его видел, начинали выкрикивать хвалу Саддаму, при этом приплясывая и аплодируя. Та самая атмосфера праздника, которую заметили российские наблюдатели во время референдума.

При этом, когда Саддаму на одном из межарабских форумов намекнули на создание в его стране культа личности, он со снисходительной улыбкой ответил:

— Не могу же я запрещать своему народу выражать свои чувства так, как ему этого хочется!

И вот на фоне всего этого народ начинают усиленно готовить к войне. Не столько материально, сколько морально — призывают отдать жизнь за родину и президента.

Сам же президент и его приближённые не устают заявлять о своей решимости отразить атаку США и их союзников. Буквально накануне начала военной операции — то есть фактически вторжения в Ирак сил западной коалиции — 18 марта 2003 года Саддам наотрез отказывается принять ультиматум президента США Джорджа Буша и покинуть страну, как ему предлагается.

Государственное телевидение Ирака показывает подробный сюжет о том, как Хусейн проводит совещание кабинета министров страны.

— Ирак не выбирает свой путь по приказам иностранцев и не меняет своего лидера по указке из Вашингтона, Лондона или Тель-Авива, но только по воле и желанию великого иракского народа, — говорится в закадровом тексте.

Ранее на выступление Джорджа Буша откликается сын Саддама, Удай, известный своими крайне агрессивными выпадами в адрес противников своего отца:

— Предложение оставить Ирак было сделано беспомощным человеком. Любая агрессия против Ирака заставит американцев пожалеть о своем трагическом решении. Американские жены и матери будут плакать реками крови, — заявил он.

В западных СМИ мелькнула цифра — сто тысяч добровольцев-ополченцев, вызвавшихся воевать с американцами. Но мы видели и слышали совсем другое и рассказывали об этом в своих репортажах жителям России. По официальным данным, которые озвучивал буквально за день до начала операции Наджи Сабри — министр иностранных дел Ирака, насчитывался миллион только ополченцев-добровольцев плюс пятьдесят тысяч шахидов — потенциальных смертников, которые готовы добровольно расстаться с жизнью, унося с собой в могилу врагов. Получалось пять дивизий одних только смертников, приехавших из всех арабских стран.

Можно было бы счесть это пропагандистским приёмом, если бы мы не видели реально национальную гвардию Саддама, тех же шахидов. Возможно, уровень их военной подготовки, как и многочисленных ополченцев-добровольцев, оставлял желать лучшего.

Но тем не менее мы видели тысячи фанатически настроенных людей, которые истошно кричали:

— За тебя, Саддам, свою жизнь, свою кровь отдадим за тебя!

Поэтому если бы меня спросили, допустим, через десять дней после начала войны — а она началась 20 марта 2003 года, — если американцы войдут в Багдад, будет ли это означать их полную победу и окончание военной операции? — я бы, скорее всего, ответил: нет, всё ещё впереди, за свою столицу иракцы будут яростно драться.

При этом мы все прекрасно понимали, что американцы рано или поздно додавят иракцев — в смысле иракскую армию. Слишком велика была разница между мощью вооружённых сил коалиции и иракскими военными. Чего стоило одно господство американцев и британцев в воздухе — оно было полным, подавляющим. Но всё же то, что произошло дальше, меня озадачило, если не сказать большего — потрясло. Война закончилась поразительно быстро — и мы увидели, как в Багдаде американскую армию встречают цветами и аплодисментами, ту самую армию, которая бомбила и разрушала дома иракцев.

Да, я согласен, может быть, не все были в восторге от режима Саддама Хусейна, это факт, хотя все были вынуждены такой восторг выражать. Но речь шла о тех самых святых для каждого человека понятиях, таких, как родина, своя земля, свой дом, своя семья, и так далее. И при этом встречать людей, которые бомбят вас на протяжении достаточно длительного времени вот так, как встречали американцев, — я этого для себя объяснить не мог.

Перо приравняли к штыку, журналистов — к мишеням

При этом мы, журналисты, не видели ни одного сгоревшего иракского танка, ни одного сбитого иракского самолёта — а ведь они были, пусть устаревшие, но были. Словно и не было никаких боёв. Кстати, многие мои коллеги заметили ещё одну странность — за всё время, что мы наблюдали за этой войной, не было показано ни одного боя, снятого со стороны иракцев, ни одной картинки с той стороны. Хотя там работали телеканалы «Аль-Джазира», «Абу-Даби» и другие. Вот такая странная получилась война — будто иракцы после долгой демонстрации своего боевого духа попросту сдались без боя. Багдад, кстати, действительно был взят почти без сопротивления.

Хотя сразу надо оговориться — журналисты, работавшие со стороны коалиции, говорили о другом. О том, что американцы и британцы испытали самый настоящий шок, когда встретили жуткое, отчаянное сопротивление со стороны иракцев. Они говорили, что арабы дерутся как бешеные псы и тому подобное. Расчёты на то, что, начав войну, они к вечеру же первого дня будут под Багдадом, никак не оправдались. Говорилось ещё многое о том, что главные иракские силы оказались сосредоточены вовсе не вокруг Багдада, а в других местах и американцев с британцами попросту обманули. Словом, картина складывалась более чем удивительная.

Раз уж мы заговорили о журналистах с той стороны — о тех, кто находился в Катаре, где был пресс-центр сил коалиции, то надо добавить: по признанию многих из них, они работали в условиях полной информационной блокады. Как известно, первый брифинг, который дал американский генерал Френкс, состоялся через два дня после начала операции. Это также было в Катаре, и журналистам объявили — вы допущены в «сердце операции». Можете снимать компьютеры, пульты, с помощью которых отправлялись ракеты, и так далее. А информации практически не было. И во время брифинга на большинство вопросов ответ был примерно таким — ничего пояснить не можем, мы по этому поводу некомпетентны.

При этом были другие журналисты — они находились на передовой вместе с солдатами американской армии, вместе с ними ели, спали, так же, как они, опасались газовой атаки со стороны войск Саддама и при первой тревоге надевали противогазы. Их также пугали слухи о возможном применении бактериологического оружия и тому подобное. Они передавали информацию, но надо учитывать, что эти журналисты фактически соединились в один сплав с солдатами коалиции, вместе с ними наступали на Багдад. Отсюда особенность их взгляда на события.

Точно так же и у нас, тех, кто сидел в Багдаде под обстрелами, было своё видение событий, мы поневоле воспринимали американцев как сторону, от которой исходит угроза, в том числе и для нас конкретно. Элементы информационной блокады ощущались и у нас — иракцы запрещали нам снимать свои военные объекты, эти места для прессы были полностью закрыты. Мы общались с шахидами — в сущности, не военными, а скорее полувоенными людьми, они выкрикивали лозунги, которые уже приходилось слышать и в Афганистане, и в Чечне.

И позднее, когда мы уже покинули Багдад, наши коллеги, оставшиеся там, передавали, что оценивать ситуацию в городе им крайне сложно, поскольку они ограничены той информацией, которую могут видеть собственными глазами, — и как раз эта информация оказывалась наиболее достоверной. Просто велась настоящая пропагандистская война, информационная война. Поэтому отличить, где правда, где ложь, было крайне сложно.

Ребята также отмечали парадоксальность такого положения дел, когда два дня назад, когда работало иракское телевидение, по нему транслировали патриотические передачи, передавали патриотические песни, громко заявляли о том, что победа в любом случае останется за иракским народом, и вообще всячески демонстрировали свою решимость умереть, но не сдаться. А уже сегодня все повернулось с ног на голову и американцев встречают цветами.

Я уже упоминал о том, как американский танк выстрелил по отелю «Палестина», где жили журналисты. Это произошло 8 апреля 2003 года, буквально через два часа после того, как наша телегруппа выехала из этой гостиницы.

В «Палестине» погибли сразу три журналиста. Это был чёрный вторник для всего мира прессы. Хотя журналисты погибали и в другие дни. Люди из разных стран, разных компаний, с разными биографиями. Практически все погибшие не были новичками в освещении боевых действий. Но опыт работы в горячих точках не может уберечь от попадания ракеты, бомбы, от подрыва на мине, от шальной пули. Опыт не может уберечь, и когда танк прямой наводкой бьет по гостинице.

В числе убитых был уже упомянутый мной Тарас Процюк, украинский оператор агентства «Рейтер». Его многие знали и любили. Профессионал и человек высокой пробы. Работал почти на всех последних войнах. У Тараса остались жена и восьмилетняя дочь. Друзья вспоминают, что в последнее время Тарас задумывался, не сменить ли работу. Ведь нельзя быть все время в разъездах, да еще в таких. Не сменил, оставшись верным до конца своей профессии. Как и Хосе Кооса, испанский телеоператор. Тоже погиб в результате удара по отелю. Этот обстрел вызвал в мире шок и возмущение. Ведь то, что в Багдаде гостиница «Палестина» — основной дом, офис десятков журналистов, в том числе США и Британии, американцы хорошо знали. Позже командование коалиции заявит, что танк вел ответный огонь. Однако на кадрах телесъёмки видно, что танк стрелял не из-за провокации. Очевидцы говорили, что танк сначала навел орудие на здание отеля. И только спустя 2 минуты выстрелил. В тот же вторник американцы разбомбили багдадский корпункт катарского телеканала «Аль-Джазира», который еще называли арабским CNN, корреспондент Тарик Аюб скончался по дороге в госпиталь. Для журналистов это была действительно очень тяжелая война. И в смысле опасности, и в смысле жесточайшей цензуры. От нее не убереглись даже Фил Донахью и Питер Арнетт, звезды американской тележурналистики. А два португальца, Луис Кастро и Виктор Сильва, которые пробовали работать самостоятельно, и вовсе оказались в камере. Журналистам не давали еды и воды, одного из них избили. Луис Кастро так сказал об американских военных: «Они совершенно ненормальные. Боятся всего, что движется. Сначала стреляют, а потом спрашивают».

Тех, кто погиб в отеле «Палестина», действительно никто не спросил. Просто к штыку приравняли перо. Причем к вражескому штыку. Журналистский мир тогда протестовал. Никто и не ждал, что война окажется легкой прогулкой. Но и того, что по журналистам будут бить из танка прямой наводкой, тоже никто не ожидал.

Нас тогда спрашивали — нужна ли информация, добытая ценой человеческой жизни? Мы отвечали — если мы не будем рассказывать о том, что происходит, никто вообще ничего не узнает. А точка зрения компании CNN, получившей от коалиции эксклюзивные права на освещение хода войны, не могла удовлетворить всех по вполне понятным причинам.

Вот в таких невероятных условиях шла наша работа по освещению войны в Ираке в 2003 году. И мне, конечно же, захотелось осмыслить итоги этой военной операции международной коалиции против одной из крупнейших стран арабского мира. Вернее, не только итоги, но и причины — причём не те, о которых объявляли всему миру, а истинные, глубинные. Ведь это было далеко не первое на иракской земле выяснение политических отношений с помощью оружия. Так и родился мой фильм «Сто дней без Саддама», снятый в середине лета 2003 года, в котором я постарался осмыслить события иракской истории на протяжении примерно четверти века и понять, что же привело эту страну к катастрофе — и может ли эта катастрофа стать точкой отсчёта для нового исторического этапа в жизни Ирака?

Почему я выбрал именно такое название? Потому что, как уже понятно из сказанного мной, по моим наблюдениям жизнь иракцев полностью контролировалась государственной властью, олицетворением которой был Саддам — «Раис», президент, лидер партии и народа, обожествляемый и восхваляемый. И вот его режим пал, а сам он исчез. На тот момент, когда создавался фильм, местонахождение бывшего диктатора было неизвестно — об этом размышляют многие из тех, кто говорит перед нашей камерой. Всё, что происходило в стране, было связано с именем Саддама — и вот его нет (хотя находились ещё люди, которые верили, что он может вернуться). Чем это обернулось для жителей Ирака? На этот вопрос я искал ответ, работая над фильмом.

«Свободы стало слишком много»

Эта фраза звучит в самом начале фильма на фоне съёмки возвращения тысяч иракских беженцев в свою родную страну. Американцы, выполняющие функции пограничников, встречают их словами: «Добро пожаловать в свободный Ирак!» Но возвращающиеся не спешат выражать радость по поводу своего освобождения. На их лицах написана, скорее, озабоченность по поводу своего будущего в стране, где всё перевернулось и ещё не обрело никакой устойчивости. Что нас ждёт — свобода или хаос? Этот вопрос явственно прочитывался на лицах иракцев, направлявшихся домой и не знавших, уцелели ли их дома.

Слово «свобода» в Ираке тогда произносилось на каждом шагу, и нелегко было понять, какой у него привкус — сладкий или горький. Шестиметровую статую Саддама Хусейна на площади Фирдоуси — главной площади Багдада — снесли в первые же дни занятия города американцами и вскоре на её месте установили памятник Свободе. Саму площадь тоже собирались переименовать, дать ей имя Свободы. Этот центральный район иракской столицы летом 2003 года был самым безопасным в городе. За его пределами вашу машину в любой момент могли обстрелять — и не западные оккупанты, а багдадские бандиты, которых вдруг развелось невероятное количество. Пешком же по Багдаду вообще не рекомендовалось передвигаться. Особенно после наступления темноты.

Грабежи, разбои и мародёрство начались практически сразу же после вступления в город войск коалиции — то есть в апреле. Оставшись в одночасье без «железной руки» диктатора, иракцы бросились хватать и тащить всё, на что падал их взгляд. Это касалось и музеев со старинными ценностями и произведениями культуры, и домов богатых горожан, расположенных в элитных кварталах. Американские войска пытались наводить порядок, но без особенного успеха — они были чужими в этой восточной стране и не понимали, что движет её коренными жителями. Захватить столицу практически без боя оказалось для западных политиков и военных гораздо более лёгким делом, чем удержать эту столицу в русле нормальной цивилизованной жизни. По всем направлениям в Ираке наступал губительный хаос.

Хозяева богатых домов, возвращаясь, не надеялись на помощь и защиту оккупационных властей. Они приобретали автоматы Калашникова — благо такое оружие стоило всего пять долларов — и встречали мародёров свинцом. Оружие на тот момент вообще было в свободной продаже на городских рынках. Приобрести можно было абсолютно всё — от новейших автоматов китайского производства до старинных ружей, которыми были вооружены солдаты британских колониальных войск в первой половине XX века. Боеприпасы вовсе продавались на вес, как овощи и фрукты.

Вокруг музеев и библиотек союзники поставили танки, но к тому времени бесценные сокровища древних цивилизаций были уже уничтожены, иракские деятели культуры сравнивали этот ущерб с разгромом, учинённым в Багдаде монголами в Средние века.

Парадокс заключался и в том, что толпы вооружённых иракцев действительно разбегались при виде одного американского солдата, но дальше центральных районов власть союзников не распространялась — там слышались выстрелы и погибали люди.

Другую сторону «постсаддамовской» иракской действительности мы увидели, побывав в средней школе, которая раньше носила имя Саддама Хусейна. Уроки начинались с прославления великого президента, учеников призывали быть достойными славного имени. Одним из главных учебных предметов считался курс истории партии БААС. Теперь же у нас на глазах школьники спросили свою учительницу — что делать с портретами Саддама Хусейна, которые украшали первые страницы всех тетрадей. Учительница немного подумала и посоветовала вырвать эти страницы. Тут мы поняли, что люди в Ираке поверили в то, что Саддама больше нет.

Работники образования больше всего жаловались, что нет новых учебников истории — учить же детей по старым они не хотели да и не могли. Переосмысление истории своей страны стало для иракцев требованием времени. Ведь при всей жестокости саддамовского режима Ирак не мог считаться государством-неудачником — социальная обеспеченность граждан была на достаточно высоком уровне, во всех домах был свет, газ, вода, здравоохранение и образование были бесплатными. Теперь всё это осталось в прошлом, на смену обустроенности пришла откровенная разруха. Даже с топливом начались проблемы — это в стране, где совсем недавно литр бензина стоил в семь раз дешевле, чем литр обычной негазированной воды (в переводе на тогдашние российские деньги это было шесть копеек). Те немногие нефтеперерабатывающие заводы, которые сохранили производство, обслуживали нужды армии союзников.

На улицах Багдада постоянно было можно услышать от самых разных людей, что пусть при Саддаме не всё было хорошо, но зато был порядок, которого теперь нет совсем. И наступление этого хаоса иракцы связывали с приходом освободителей-американцев. Поэтому всё громче звучали лозунги: «Янки, гоу хоум!» Никто уже не вспоминал, как в апреле, всего три месяца назад, этих янки встречали цветами.

Удар по «своему парню»

Наконец, главный аргумент в пользу вторжения в Ирак — стремление лишить агрессивный режим оружия массового поражения — оказался несостоятельным. Оружия так и не нашли. Вопрос о том, кто же вооружал Хусейна на самом деле, заставил нас показать в фильме события прошлых десятилетий. Этот экскурс в историю позволяет предположить, что в течение долгих лет стремление Саддама стать лидером всего арабского мира (недаром в своих обращениях к народу он наряду с пророком Мухаммедом постоянно упоминал «великого вождя Насера» — первого президента независимого Египта, также провозгласившего необходимость объединения всех арабов) постоянно разыгрывалось как важная козырная карта в политической игре ведущих держав на мировой арене.

В 1975 году Хусейн прибывает с визитом в СССР. Он ещё не президент, всего лишь премьер-министр, но все понимают, что будущее крупнейшей страны Ближнего Востока связано с ним. Ирак традиционно находился в зоне геополитических интересов Советского Союза и постоянно получал военную поддержку. Но Саддаму этого мало — он настаивает на поставках оборудования для производства ядерных вооружений. Раньше ему в этом отказывали, теперь Москва неожиданно даёт добро. Но с условием — реакторы будут работать под контролем МАГАТЭ — Всемирного агентства по атомной энергии. Именно этого самолюбивый иракский лидер желает меньше всего. После неудачных переговоров с советским руководством он обращает свои взоры на Запад — и встречает там понимание. Во время визита Хусейна в Париж президент Жак Ширак прямо от трапа самолёта привозит его во французский ядерный центр. Всё это заканчивается заключением договора на поставку Ираку ядерного реактора за три миллиарда долларов. Это вызывает серьёзную тревогу в Тель-Авиве. В отличие от западных стран Израиль никак не может допустить, чтобы у Ирака — его злейшего врага — появилось ядерное оружие. В 1978 году премьером Израиля становится Менахем Бегин. Он призывает разведку МОССАД к решительным действиям против иракской ядерной программы. В Европе начинается охота за иракскими специалистами, обучающимися для работы по ядерной программе. Им предлагают сотрудничество с израильскими спецслужбами и в случае отказа физически устраняют. Волна убийств иракских специалистов пугает европейцев, многие организации намереваются прервать свои контакты с Саддамом. Тем не менее в 1980 году французский ядерный реактор благополучно доставляют в иракский порт Басра и оттуда переправляют в местечко Салман Пак в нескольких десятках километров от Багдада. Там создаётся иракский ядерный центр, начинаются работы по производству оружия массового поражения. Это даёт Хусейну уверенность в своих силах, и он начинает войну с Ираном, в которой были очень заинтересованы Соединённые Штаты — они считают лидера Ирана аятоллу Хомейни своим главным врагом. Иракский диктатор становится для заокеанских политиков «своим парнем», ему многое прощается и разрешается.

С ядерным оружием вышла осечка — летом 1981 года израильские самолёты нанесли удар по центру в Салман Пак. Так Израиль в одностороннем порядке решил проблему своей безопасности — ликвидировал ядерную угрозу со стороны Ирака. Сделать ответный ход Хусейну не позволила война с Ираном, в которой его страна увязала всё глубже. Одним из самых трагических эпизодов этой войны стала химическая атака на занятый иранскими войсками курдский город Халабджа в июне 1987 года — тогда погибли тысячи людей, в том числе очень много детей, для которых даже малые дозы отравляющего газа становились смертельными. Первоначально официальные лица США обвинили в этом преступлении своих врагов — иранцев, но в 1990-х годах позиция международного сообщества по этому поводу кардинально изменилась. Пройдёт много лет, и в 2010 году двоюродного брата Саддама, командовавшего варварской военной операцией и получившего за это прозвище «химический генерал Али», иракский трибунал признает виновным и приговорит к повешению, что и будет сделано. Саму же газовую атаку квалифицируют как акт геноцида в отношении курдского народа.

Но это будет очень нескоро, а тогда, в 1990 году, президент Ирака, ничего не добившийся в войне с иранцами, кроме огромных потерь с обеих сторон и обоюдного ухудшения экономической ситуации, ищет новые возможности для демонстрации своего могущества. Его взгляд падает на соседний Кувейт.

В конце июля 1990 года Саддам сообщает послу США в своей стране, что Кувейт со своей нефтью — исконно иракская территория и он намерен её вернуть. Из Вашингтона следует ответ, что территориальные претензии арабских стран друг к другу являются их внутренним делом и не интересуют американцев, которые к тому же не связаны с Кувейтом никакими обязательствами. То есть фактически Хусейну дают «добро» на агрессию против Кувейта, которая, как теперь известно, стала началом конца саддамовского режима. Впоследствии США будет высказано такое соображение — президент Ирака неправильно понял наши слова о невмешательстве в арабские дела.

Дальнейшие события хорошо известны. После захвата Кувейта против Ирака выступает международная военная коалиция. Иракская армия разгромлена, вводятся жёсткие экономические санкции, эксперты ООН начинают поиски в этой стране оружия массового поражения.

Работа этой комиссии приводит к постоянному обострению отношений между Ираком и Западом, что выражается в том числе и в бомбёжке иракских городов в декабре 1998 года, продолжавшейся четыре дня. Затем приходит время операции «Шок и трепет» весной 2003 года.

В финале нашего фильма мы подчеркивали, что ситуация в якобы освобождённом от диктатуры Ираке в середине того же 2003 года вызывала гораздо больше вопросов, чем ответов. Было неизвестно на тот момент, где же находится Саддам Хусейн и представляет ли он какую-то угрозу для оккупантов. Оба его сына были уже убиты. Президент США Буш тогда назвал это «важнейшим событием в новейшей истории Ирака», большинство людей из окружения диктатора также уничтожены или арестованы. Но победители чувствовали себя в покорённой стране крайне неуютно, и никто не мог утверждать, что им удастся удержать иракский народ в подчинении. Таким вопросом мы завершили фильм «Сто дней без Саддама», а ответить на него постарались через год в фильме «Американская формула свободы».

Джинн войны вырвался на волю

Прошёл год после падения Багдада и оккупации всей страны. Что принёс этот год американцам и иракцам, какие прогнозы западных политологов-аналитиков сбылись и в какой мере? Ближневосточная страна опять преподнесла своим американским «освободителям» и покорителям целую кучу сюрпризов, и по большей части очень неприятных.

В декабре 2003 года, то есть около полугода назад, наконец-то произошло событие, которого так ждали в США и союзных им странах, — удалось взять в плен Саддама Хусейна! Бывший иракский диктатор скрывался в яме и производил впечатление человека опустившегося и потерявшего всякую связь с внешним миром. Больше всего он походил на дервиша-отшельника, скрывающегося от людей. Восторг от того, что наконец-то экс-президент в их руках, явно смешивался в сообщениях западных СМИ с изрядной долей разочарования — нужно ли было тратить столько сил и времени на поиски этого одичавшего субъекта.

Надежды на то, что арест иракского лидера и его жалкий вид сломят сопротивление, которое к тому времени обрело серьёзные масштабы и по существу вылилось в настоящую партизанскую войну против оккупантов, явно не имели под собой никакой почвы. В Белом доме хотели в это верить, но в действительности получилось всё наоборот. Стало совершенно очевидно, что бывший президент Ирака был не в состоянии руководить сопротивлением. В итоге, если еще до ареста Саддама американцы активно приукрашивали свои успехи в борьбе против партизан, то теперь они явно оказались в растерянности. Пентагон даже принял решение о запрете публиковать реальную статистику потерь сил коалиции.

Но факты неумолимо просачивались в прессу. Если во время боевых действий погибли около 140 солдат (причём сюда входят и так называемые «небоевые потери» — от «дружественного огня» и в результате несчастных случаев), то за неполный год оккупации Ирака около 500 американских военнослужащих были убиты и почти 3000 ранены. При этом сообщения о диверсиях против американцев в Ираке поступают ежедневно. Интересная деталь — если арест Саддама Хусейна и повлиял на число потерь коалиционных сил, то лишь в сторону увеличения. Кроме того, американцы до сих пор так и не нашли иракское оружие массового уничтожения и, судя по всему, искать его больше не собирались. Об этом сообщалось в специальном докладе президенту Бушу, подготовленном министерством обороны. Значит, единственный легитимный довод, оправдывающий вторжение в Ирак, отпал. В Штатах уже заговорили о том, что нелепая и необъяснимая война на Ближнем Востоке серьёзно подрывает авторитет действующей власти и может привести к её смене.

Я попытался понять причины происходящего и попросил целый ряд иракцев — как известных в стране людей, так и рядовых граждан — высказать своё мнение по этому поводу. Вот наиболее интересное из того, что мне довелось услышать.

— В течение многих лет народ Ирака жил в страхе. Любой человек в любой момент мог быть объявлен врагом президента и всей страны. Это означало, что сотрудники Мухабарата — саддамовских спецслужб — увезут его в неизвестном направлении, а потом через неопределённый промежуток времени родственникам сообщат, где они могут забрать тело казнённого, при этом ещё и заплатив государству за те пули, которыми он был расстрелян. Под таким прессом люди боялись всего. Свержение режима освободило их от этого страха. Поначалу американцев встречали как освободителей не только потому, что были рады падению Хусейна, но и потому, что видели в них новую власть и хотели заручиться их поддержкой. Однако уже первые месяцы оккупации показали, что, во-первых, новая власть, хотя и говорит о свободе, меньше всего намерена считаться с интересами жителей захваченной страны, и во-вторых, и это самое главное, эта власть не обладает достаточной силой, чтобы навести в стране такой же строгий порядок, какой был при прежнем президенте. Страх ушёл, на смену ему пришло ощущение вседозволенности в условиях безвластия в стране. Поэтому американцев стали убивать.

Один из моих собеседников так обрисовал основные категории иракцев, принимающих наиболее активное участие в партизанской войне:

— Первая группа — это бывшие представители правящей элиты, прежде всего функционеры БААС — Партии арабского социалистического возрождения. Они недовольны, потому что потеряли свои привилегии, и мстят за это.

Вторая группа — исламские радикалы, для которых борьба против «неверных» чужеземцев — выполнение священного долга. Они воюют ради войны, и среди них преобладают не коренные иракцы, а приезжие из других арабских стран. Это, пожалуй, самая агрессивная и опасная часть противников оккупантов.

Третья группа — наёмники, в основном из числа тех ста тысяч осуждённых, которых Саддам выпустил из тюрем по амнистии как раз накануне войны. Эти партизаны признают только наживу и опасны своей неуправляемостью — как для американцев, так и для мирного населения страны.

И четвёртая группа — люди, у которых свои счёты с американцами, те, кто недоволен их действиями. Не следует забывать, что среди народов, населяющих Ирак, по сей день живут традиции кровной мести. Западные союзники сами виноваты, что вызвали неприязнь к себе со стороны этих, в общем-то, мирных людей.

Другой известный политический деятель Ирака обратил внимание на следующий аспект проблемы:

— Американцы совершили очень большую ошибку, когда распустили вооружённые силы Ирака, в том числе элитные подразделения саддамовской гвардии. Командование коалиции, видимо, посчитало, что тем самым сделает своё положение более безопасным — ведь наличие регулярных воинских частей, сохранивших верность прежнему президенту, могло обернуться выступлением против них. Но получилось наоборот — тысячи солдат и офицеров, профессионалов военного дела, прошедших через несколько войн на Ближнем Востоке и умеющих только воевать и убивать, оказались выброшены на улицу и оставлены без средств к существованию. Они во всём винят американцев и составили ядро партизанских отрядов, воюющих против них.

Мы в своём фильме показали небольшое кафе на старой улочке Багдада — обычное кафе, куда люди приходят поиграть в кости и в домино, выпить свежего и очень крепкого иракского чая. Но при этом всем было известно, что здесь собирались бывшие офицеры армии Саддама Хусейна. И не просто собирались, а планировали диверсионные операции против оккупантов. К ним относились по-разному: одни считали, что они убивают тех, кто принёс в Ирак свободу, другие были уверены, что это истинные патриоты своей родины, ведущие справедливую борьбу против захватчиков. Со временем последних становилось всё больше.

Мы показали в фильме здания, разрушенные мощнейшими взрывами, — в них погибли десятки и сотни представителей американской армии и спецслужб, прибывающих в Багдад для выполнения особо важных поручений. В этих зданиях находились самые лучшие гостиницы, самые дорогие кафе, их хорошо охраняли — но те, кто взрывал, ещё лучше знали своё дело и добивались своей цели. Не следует забывать, что до разгрома в Персидском заливе после кувейтской авантюры Саддам имел в своём распоряжении пятую по численности на планете и сильнейшую в арабском мире армию, хорошо обученную советскими инструкторами и прошедшую испытание боями. Теперь эта армия перешла на нелегальное положение, оставаясь очень грозной силой.

Освобождение от благ тирании

Создавалось впечатление, что в Ираке не осталось ни одной сферы жизни, где не возникло бы невиданных раньше проблем, которые с каждым днём становились всё более взрывоопасными. Так, всегда существовавшие противоречия между конфессиональными и этническими группами — мусульманами-шиитами, мусульманами-суннитами, курдами — теперь грозили вылиться в кровопролитную гражданскую войну. Американцы пытались наладить отношения с иракской оппозицией — шиитами, которых в стране большинство и которых при Саддаме явно притесняли, так как все правящие посты при Саддаме занимали единоверцы президента — мусульмане-сунниты. Теперь шииты пытались взять реванш за многолетние притеснения, и это привело к серии терактов в мечетях и кровавым столкновениям с суннитами. В освобождённом Ираке никто не хотел никому уступать.

Курды, сильно пострадавшие от режима Хусейна, во время войны выступили как союзники американцев. Но теперь они требовали благодарности за это и предъявляли своим освободителям всё больше претензий. Привыкшие воевать, курдские отряды самообороны — пешмерга — представляли собой серьёзную военную силу и не хотели признавать над собой чужеземного командования.

Катастрофой стала нехватка лекарств. Вернее, самих лекарств было в достатке, их привозили из-за рубежа — но теперь стоимость медикаментов возросла более чем в пять раз и для большинства жителей страны они стали недоступны.

В иракских городах исчезло электричество — люди учились жить при свете керосиновых ламп, чего не было даже во время войны. Электростанции страны вышли из строя, и восстанавливать их возможности не было. Много надежд возлагалось на строительство Юсифийской электростанции — она должна была стать крупнейшей в стране и обеспечить электроэнергией хотя бы центральный регион. Её строительство вели российские специалисты, выполняя обязательства договора, заключённого ещё между правительствами СССР и Ирака в далёком 1988 году. В 2003 году энергетиков эвакуировали в Россию, после завершения войны они вернулись, и их число планировалось постоянно увеличивать. Но работать им приходилось в боевых условиях — стройку постоянно обстреливали из автоматов и гранатомётов. Причём было хорошо известно, кто ведёт этот огонь, мешая людям заниматься мирным созидательным трудом. Вожди племени, проживающего в соседней деревне, не скрывали, что намерены захватить металлоконструкции, которых на складе строящейся станции хранилось огромное количество. Металл очень ценился в Ираке, и сиюминутная выгода представлялась местным жителям более значимой, чем перспектива когда-то в будущем получить электричество в дома. Поэтому генеральный директор строительства Николай Данилович Мирошник был вынужден принимать повышенные меры безопасности и сам не раз попадал под обстрел.

Безработица в Ираке приняла массовый характер, особенно среди молодёжи. Раньше многие жители страны трудились на военных заводах и получали неплохую зарплату. Теперь все оборонные предприятия лежали в развалинах. Отсутствие возможности заработать на достойное существование превращало людей в маргиналов, толкало их на преступный путь.

Кстати, преступность в Ираке возросла многократно и приняла характер национального бедствия. Противопоставить бандитам и грабителям было нечего. Попытка оккупационной власти возродить прежние органы охраны правопорядка не принесла желаемого результата — немногие соглашались сотрудничать с американцами. Они автоматически становились предателями в глазах соотечественников и превращались в мишень для бойцов отрядов сопротивления. Начальник багдадской полиции, имевший большой опыт работы, возглавлявший в прежнем Ираке уголовный розыск, в состав которого входили тысячи сыщиков-профессионалов, говорил мне, что сейчас штат полиции укомплектован лишь на треть от необходимого числа людей, при этом большинство сотрудников — новички, не владеющие даже элементарными навыками полицейской службы. К тому же им не хватает оборудования, средств связи и много ещё чего. Сам же он признался, что каждый раз ждет взрыва, когда садится за руль своего автомобиля. И эти опасения были не напрасны — число погибших полицейских только за последние месяцы перед нашим приездом исчислялось сотнями.

Конечно, приходилось слышать и другие мнения: да, порядка нет, законности нет, зато теперь можно делать всё что угодно, можно заниматься бизнесом, а раньше предприимчивые люди не могли реализовать свои способности. Человек, который мне об этом сказал, занимался торговлей документами — у него можно было купить паспорт любой страны мира, не говоря уже о всех видах документов, имевших хождение в оккупированном Ираке.

Свой фильм тогда я закончил на такой ноте. Именно на иракской земле много веков назад люди хотели построить башню до небес, за что Бог покарал их, лишив способности понимать друг друга. Эта катастрофа получила название первого Вавилонского столпотворения. Теперь на берегах древних вавилонских рек — Тигра и Евфрата — назревала новая катастрофа, более страшная, чем древнее столпотворение. Нужна была внешняя сила, способная удержать Ирак в прежних границах и не дать ему распасться. Американцы не смогли стать такой силой, и мир получил такого монстра, как «Исламское государство», вскормленное именно американцами в самом начале оккупации Ирака. Дестабилизация обстановки в арабских странах вылилась в волнения, которые угрожают расшатать основы существующего мирового порядка. Поэтому история неудачного «освобождения» Ирака спустя более чем десять лет выглядит чрезвычайно поучительной.

Латинская Америка: южное направление мировой агрессии

Изо всех стран, где мне довелось побывать, а их было больше 70-ти, пожалуй, самыми экзотическими стали Фолклендские острова, находящиеся под юрисдикцией Великобритании, и Республика Чили. Оказался я там, разумеется, не случайно и не потому, что искал экзотики. К этим местам на карте земного шара было в своё время приковано внимание всего человечества — события в Чили осенью 1973 года означали новый этап в развитии отношений между мировыми державами, поддержавшими или осудившими хунту Пиночета. А война на Фолклендах весной и летом 1982 года показала, что армии и военные флотилии современных государств могут сходиться в боях из соображений политиков, которые трудно поддаются здравому объяснению. Я побывал там, когда прошло много времени после громких событий, в своих фильмах постарался показать, какие последствия они имели и какое место заняли истории. Об этом я и хочу здесь рассказать.

Фолклендские острова: репортажи с края света

Так сложилось, что моим первым документальным фильмом, снятым ещё в 1997 году, стал рассказ о командировке на Фолклендские, или Мальвинские, острова. Мы с оператором долго выбирали название и в конце концов остановились на таком — «Мальвины или Фолкленды. Острова, затерянные в океане». Мы были первыми и единственными российскими журналистами, оказавшимися там, в бескрайних водах Атлантического океана, вблизи от Антарктиды. Нас поразила своеобразная жизнь на этих крошечных кусочках суши, из-за которых в своё время разгорелся серьёзный военный конфликт между далёкой от них Великобританией и близлежащей Аргентиной. Ехали туда за серией репортажей, а получился фильм. Как всегда у меня бывало, пришлось пережить немало приключений.

Эхо дальней войны

В один очень тёплый день 1997 года я приехал на работу и сел к компьютеру — стал смотреть, что и где происходит. Искал интересные темы и для репортажей, и для интервью, и для командировок. Я тогда работал в программе «Вести». Ничего необычного в этом не было — я всегда так делал, каждый день. Смотрел, что происходит в информационном поле, куда можно срочно выдвинуться, чтобы сделать хороший материал… И вдруг… вижу сообщение, короткое, на каком-то непонятном сайте — исполняется 15 лет войне между Великобританией и Аргентиной за Фолклендские (Мальвинские) острова. Меня это очень заинтересовало, потому что мы же все помним: когда эта война шла, то в каждом выпуске новостей, каждый вечер в программе «Время» нам рассказывали об этой войне — Фолкленды-Мальвины-Аргентина-Британия, и все это сидело где-то на уровне подсознания, записалось в мозгах. Я сверил даты — действительно, пятнадцатилетие той самой войны. И тут меня осенило — это как раз то, что мне надо.

Быстро распечатал это сообщение. Решил, что завтра пойду к руководству и попробую уговорить, чтобы разрешили командировку на край земли, буду доказывать, что это будет очень интересно. Ведь репортажи из такого места планеты, которое и на карте далеко не все могут найти, обязательно украсят наши информационные выпуски и дадут программе «Вести» ощутимый козырь перед всеми конкурентами на российском телевидении.

Я, радостный от того, что пришла счастливая идея, выскочил в коридор и вдруг увидел нашего главного редактора Михаила Пономарёва. Почему он ночью приехал на работу, уже не помню, но это и неважно. Подхожу к нему и говорю:

— Хочу получить твоё добро на дальнюю командировку! На Фолклендские острова! Где никогда и никто из России не был! Да что там из России — из Советского Союза тоже!

Он сначала посмотрел недоверчиво, спрашивает:

— Неужели поближе места не нашёл?

— Но это же то, что нам нужно, — доказываю я. — Настоящая бомба! Никто, кроме нас, не додумается туда лететь.

В итоге он сказал, что в принципе не против, но для того, чтобы ехать на край земли, надо серьёзно подготовиться и убедить в необходимости такой командировки директора информационных программ ВГТРК Эдуарда Гиндилеева. От него зависело финансирование подобных проектов. А командировка может оказаться очень дорогостоящей.

На следующее утро в дирекции информационных программ мне сказали — вперёд! Всё складывалось сначала удивительно удачно. Я начал разрабатывать маршрут. Ближайшая точка, откуда можно добраться до Фолклендских островов, это, конечно, Аргентина. Расстояние между ними — что-то порядка четырёхсот километров. Но тут возникает проблема — авиационное сообщение было закрыто ещё в ту войну пятнадцатилетней давности и с тех пор его не возобновляли, потому что аргентинское правительство (которое многократно с тех пор поменялось) продолжает считать этот архипелаг незаконно отторгнутой частью собственной страны.

Теперь добраться можно только с территории Чили. Ладно, Чили так Чили. Полечу на Фолкленды, потом обратно в Чили, оттуда — в Аргентину и там запишу вторую точку зрения на проблему этих спорных островов. Так принято. Конфликт до сих пор не урегулирован, а это значит, что в репортаже всегда должно быть две точки зрения конфликтующих сторон. Я решил, что официальную позицию британцев узнаю на островах, а потом в Буэнос-Айресе запишу кого-нибудь из аргентинских политиков или известных общественных деятелей.

Первооткрыватели журналистского маршрута

На тот момент, в Москве, мне казалось, что всё очень просто и ясно. Командировку оформляли как обычно. Нам купили билеты, выдали деньги. Лететь мы собирались вдвоём с оператором — это в целях экономии, обычно брали ещё третьего человека — ассистента или инженера. Оставалось только получить визы. Причем визы сразу трех стран. Написали письмо на имя послов Чили и Аргентины с просьбой оказать содействие. Никаких проблем — аргентинское посольство в то время вообще находилось в жилом доме, там всё было очень демократично. Обе визы получили без промедления, буквально в течение двух дней. Но! Теперь была нужна виза на Фолклендские острова, а они под юрисдикцией Великобритании. Пишем такое же письмо в посольство Великобритании. Проходит всего три дня. Нам звонят из посольства и приглашают нашу группу на встречу с консулом. Приезжаем в консульство на Болотной площади. В те годы все, кто проходил или проезжал мимо Болотной площади, наверняка видели огромные очереди в британское консульство. За порядком в очереди там следили специальные работники консульства в оранжевых светоотражающих жилетах с громкоговорителями.

Когда мы подъехали, раздался голос, кажется, изо всех громкоговорителей сразу:

— Вот группа программы «Вести»! Пропустите их в здание! Их ждет консул!

Нас провели к консулу. Он внимательно на нас посмотрел и тихо так спросил:

— Это вы, господа, хотите поехать на Фолклендские острова?

— Да, мы.

— Летите. Никаких проблем.

Тут мы не удержались от вопроса — зачем же всё-таки он нас приглашал? И, между прочим, где наши паспорта с визами?

Ответ был таким:

— Я работаю в России уже семь лет. И за всё это время не видел ни одного человека, который добровольно хотел бы полететь на Фолкленды. Я просто хотел посмотреть на вас.

— Неужели никто и никогда?

— Никто. Ведь это самый настоящий край земли. Вы первые. Летите.

— А паспорта с визами?

Оказалось, что в британском посольстве в Москве визы на Фолкленды не выдавались. Отправлялся факс в столицу Фолклендского архипелага — Порт-Стэнли (кстати, единственный город на островах). А там уже местная власть нас встретит и решит все наши вопросы.

Излишне говорить, что никаких рейсов из Москвы в Порт-Стэнли не было. Ближайшей точкой, откуда можно было добраться до этих островов, затерянных в океане, был город Сантьяго-де-Чили — столица Республики Чили. Ну и Аргентина, которая за пятнадцать лет так и не простила Британии обиду и не открывала авиасообщения.

Летели почти сутки — двадцать два часа. Сначала Париж, потом остров Сал (это Острова Зелёного Мыса) и, наконец, двенадцатичасовой перелёт в Сантьяго.

Уже там на месте, в аэропорту Сантьяго, произошёл ещё один забавный случай. Я решил не терять времени и сразу же приобрести билеты до островов. Подхожу к кассе авиакомпании «ЛАН Чили» — она выполняет в этой стране те же функции, что у нас «Аэрофлот», то есть чилийский национальный перевозчик. Очередь была небольшой — четыре-пять человек. Прошу у девушки-кассира билет до Порта-Стэнли. Она удивленно переспрашивает — куда?

В этот момент у меня уже появились нехорошие предчувствия.

Уточняю: Порт-Стэнли. Исланс Мальвинас (Мальвинские острова). Говорю специально так, потому что в латиноамериканских странах название Фолкленды не употребляется.

Она кивнула, с интересом еще раз на нас посмотрела и стала что-то искать в компьютере. Процесс занял всего минуту: самолёты компании «ЛАН Чили» по этому маршруту не летают.

Теперь была моя очередь удивляться. Интересуюсь: а чьи же самолёты, какой авиакомпании, туда летают? Выяснилось, что такой информации нет.

Рядом были стойки других авиакомпаний, я стал подходить к каждой из них и везде слышал одно и то же: «Мы туда не летаем».

Настроение у меня испортилось мгновенно. Получается, мы прилетели в Сантьяго зря? То есть родная телекомпания потратила бешеные деньги на нашу командировку, мы целые сутки проболтались в небе, и вот теперь оказывается, что туда никто не летает. И главное в этой ситуации то, что от тебя уже ничего не зависит, просто на острова из Сантьяго никто не летает!

Приехали в отель злые. Быстро разместились и отправились в наше посольство. Но и там, когда услышали, куда нам надо, только руками развели — никогда не слышали, чтобы из Чили кто-то летал на Фолкленды. Мы говорим:

— Но такого же не может быть! Ведь как-то люди туда добираются?

Отправились в Центр российско-чилийской дружбы. Там работали в ту пору мировые мужики, их уже предупредили о нашем приезде из посольства. Они тоже были крайне удивлены — они в первый раз встретились с сумасшедшими, которым во что бы то ни стало надо добраться до Мальвин.

Из Центра стали звонить всем своим чилийским знакомым. Наконец удалось собрать кое-какую информацию, которая никак не могла нас обрадовать и утешить. Оказывается, постоянного транспортного сообщения с Фолклендами-Мальвинами не существует. Время от времени туда направляются суда, которые осуществляют завоз всего необходимого для жителей — продовольствия, горючего, техники и тому подобное. Точно так же, как это происходит на российском Севере. Так называемый северный завоз.

— Ладно, — говорю, — мы согласны. Суда так суда, корабли так корабли, хоть северные олени. Как кораблями добраться? С кем надо договориться? Где надо сесть на корабль? Где купить билеты, если они вообще существуют?

Одним словом, вопросов было больше, чем ответов. Начали все это выяснять. Оказалось, что и с морским путём всё не так просто. Корабли из Чили идут туда полтора месяца — сорок пять дней. Почему так долго? Да потому что они по пути заходят на все острова вокруг Южноамериканского материка. Да и сами Фолкленды-Мальвины насчитывают два крупных и двести двадцать мелких островов — суда их все тоже обходят.

Я сказал, что если сейчас позвоню в Москву и скажу, что должен целых полтора месяца мотаться по океану на каком-то корабле только для того, чтобы просто добраться до Порта-Стэнли, меня не поймут. Слишком дорогим удовольствием для телекомпании окажется это длительное морское путешествие.

Одни над океаном

Поиски пути на таинственные острова продолжались. Россияне звонили чилийцам, с которыми подружились во время работы в Центре, те обращались к своим знакомым, включая министров. Уже через несколько часов информация появилась. Но от неё нам легче не стало. Оказывается, добраться до Фолклендов можно только одним путём — из Лондона! Там, под британской столицей, есть военная база, с которой раз в месяц вылетает военно-транспортный самолет и за восемнадцать часов беспосадочного перелета долетает до Порта-Стэнли.

Что делать? Звоню нашему собственному корреспонденту в Лондоне Сергею Брилеву. Объясняю ситуацию — попали в «засаду», сидим в Сантьяго и не можем добраться до Фолклендских островов, которые принадлежат Британии. Нам предлагают лететь туда единственно возможным путём — через Лондон. Попросил выяснить ситуацию с британской стороны, как туда можно добраться из Чили?

Часа через два Сергей мне перезвонил. Сказал, что выяснил, как туда попасть. Я говорю:

— Только насчёт базы под Лондоном не рассказывай. Мы о ней уже знаем. До неё из Сантьяго далековато, и поэтому этот вариант нам не подходит.

Оказалось, что есть ещё один путь. Из города Пунта-Аренас. Это самая южная точка материка Южная Америка, город на берегу Магелланова пролива!!! Дальше только Антарктида!!! Но именно оттуда в Порт-Стэнли летает один четырнадцатиместный самолёт. Все эти данные наш коллега сбросил факсом, чтобы мы ничего не перепутали — этот листок с текстом я до сих пор храню как память.

Билеты до Пунта-Аренас купили без проблем — «ЛАН Чили» туда летали.

Вечером этого же дня вылетели в этот город. Кстати, в Пунта-Аренас мы полетели уже не вдвоём, а втроём. В Центре чилийско-российской дружбы мы познакомились с одним жителем Сантьяго, и он так нам понравился, что мы уговорили его полететь с нами — всё-таки хотелось на всякий случай иметь рядом с собой человека, знавшего местную специфику.

Звали его Хайме Кехеле. Совершенно уникальный человек — выпускник Московской консерватории, флейтист-виртуоз. В Сантьяго у него была семья — жена и две дочери. Играл в национальных оркестрах Великобритании, Франции и Колумбии. А когда приехал в Чили, на свою Родину, то столкнулся с невозможностью устроиться на работу по специальности. Никуда не брали — и лишь по одной причине: из-за того, что учился в Советском Союзе. Однажды ему чудом удалось выступить на одном из концертов, после которого к нему подошёл… сам Аугусто Пиночет, похлопал по плечу и сказал:

— Играешь ты прекрасно, несмотря на то, что учился у этих русских.

Но и признание диктатора не облегчило жизнь Хайме. Много лет этот замечательный музыкант был вынужден как-то выживать — продавать вместе с родственниками жены подержанные автомобили, заниматься еще какой-то ерундой. И вдруг — случайно, на какой-то музыкальной тусовке, он познакомился с младшей дочерью всё того же Аугусто Пиночета, которая также была музыкантом, преподавателем Чилийской национальной консерватории. И она поспособствовала тому, чтобы он смог получить несколько часов преподавания в консерватории.

И вот этот человек, занятый заботами о своей семье и находящийся в непростом материальном положении, едва познакомившись с нами в Центре российско-чилийской дружбы и услышав предложение отправиться на Фолкленды-Мальвины… согласился! Позвонил жене и сказал:

— Марисабель, привези мне тёплую куртку и зимние ботинки, я лечу на Мальвинские острова. Там сейчас холодно!

Супруга приехала в кафе, где мы в тот момент сидели, перекусывая перед поездкой в аэропорт (билеты в Пунта-Аренас были уже в кармане). Тёплые вещи она привезла, но при этом стала высказывать мужу претензии:

— Куда ты собрался, ты сошёл с ума, это же край земли, вспомни о детях!

Но доводы дамы не возымели действия, и отважный флейтист полетел вместе с нами, российскими журналистами, едва успев с нами познакомиться, на край земли.

Прилетев в Пунта-Аренас, мы увидели аэропорт, напоминающий, скорее, какой-то пункт обслуживания сельскохозяйственной авиации в колхозе советского времени. Терминал аэропорта бы похож на обыкновенный сарай длиной сто пятьдесят — двести метров. При этом людей — никого, кроме нас. Рейсы туда были очень редкими, и служащие примерно через полчаса после встречи очередного самолёта попросту расходились. Так же как и местные таксисты, перевозившие прилетевших пассажиров до города.

В терминале были стойки с указанием названий авиакомпаний, но они были больше похожи на прилавки деревенского рынка — деревянные, поцарапанные, словом, захолустье, глухая провинция.

Хотя при этом должен заметить, что сам по себе Пунта-Аренас — самый южный город Земли с населением более ста сорока тысяч человек — представляет немалый интерес для любителей истории и путешествий. До открытия Панамского канала город процветал в силу своего расположения у Магелланова пролива, через который осуществлялась торговля и связь с Атлантическим океаном. Сегодня же, в XXI веке, Пунта-Аренас живет в основном за счет туризма. Туристическая инфраструктура представлена здесь на вполне достойном уровне — любители экзотики теперь охотно его посещают. Тогда же, в 1997 году, там была глушь.

В своём письме, переданном по факсу, Сергей Брилев указал название авиакомпании, чей маленький самолёт летает на острова. Компания называлась «Атлас».

Но где искать эту авиакомпанию — непонятно. В аэропорту никого нет. На улице тоже пусто. Я решил внимательно осмотреть все стойки регистрации в зале аэропорта и на одном из этих деревянных прилавков вдруг увидел маленькую табличку с надписью: «Атлас»! То, что мы искали. На табличке был указан номер мобильного телефона и имя — причём имя явно славянское, то ли сербское, то ли хорватское. Что-то типа Иван Йовович. Причём написано всё это было от руки на деревянной дощечке с облупившейся краской, будто на каком-то киоске.

Я набрал номер — трубку взяли, значит, нам снова повезло. Я поздоровался по сербско-хорватски, сказал, что я «русски новинар», то есть российский журналист. Объяснил (также на сербско-хорватском), с какой целью мы оказались в Пунта-Аренас, что нам нужно на Мальвины. Последовала пауза — видно, мой телефонный собеседник был сильно удивлён. Потом ответил — тоже на сербско-хорватском. Подтвердил, что долететь можно только на его самолете, потому что кроме него туда больше никто не летает.

Я обрадовался, поспешил спросить — где и как можно купить билет? Ответ последовал просто потрясающий. Оказывается, никакого расписания у этого маленького самолёта нет, он летает только тогда, когда набирается полное количество пассажиров — четырнадцать человек. Тут я уже осторожно интересуюсь:

— Сколько же билетов у вас сейчас продано на очередной рейс?

Оказалось, что ни одного. Я ещё более осторожно узнаю — сколько времени в среднем проходит, пока купят билеты на все места? Сколько дней или недель…

Хозяин самолёта, он же пилот, спокойно так ответил, что обычно проходит месяц или два, а иногда и три. На Мальвины люди летают очень редко, и в основном — любители экстремального туризма.

Объясняю, что не могу ждать месяцами, у меня там срочное дело. Командировка и т. д. Слышу в ответ, что мне сочувствуют, но помочь не могут — не терпеть же убытки из-за российских тележурналистов. Тогда я прошу авиавладельца приехать в аэропорт — он соглашается.

Появился быстро, прошло чуть более получаса после разговора. Это был мужчина средних лет, хорват по национальности.

Представители этого славянского народа обосновались на краю земли ещё в середине XIX века. Они уезжали из Австро-Венгерии, в которой их притесняли, а правительство Чили, стараясь привлечь квалифицированную рабочую силу, создало для них специальную программу, раздавая им земли в этих двух регионах— на севере страны в районе Антофагасты и на крайнем юге, в районе Пунта-Аренаса.

Хорватские крестьяне имели опыт по разведению овец, поэтому в Пунта-Аренас ехали в основном овцеводы. Был и еще один фактор. В конце XIX века виноградники Хорватии и ее островов стали медленно погибать, что привело к массовой эмиграции среди виноделов. Так что хорваты в Чили занимались еще и виноделием.

В Пунта-Аренас хорватское влияние видно и по сей день. Достаточно зайти на местное кладбище, где похоронены все выдающиеся пионеры здешних мест, в основном хорваты. На могилах и склепах — практически одни только хорватские фамилии.

Чуть позже, уже после Второй мировой войны, к потомкам первых хорватских переселенцев присоединились и так называемые усташи — члены националистической партии, воевавшие против армии Тито на стороне гитлеровской Германии. Они перебрались в Латинскую Америку вслед за своими германскими союзниками, которым, согласно сенсационным сообщениям СМИ в разные годы, даже удалось построить в соседней Аргентине собственную укреплённую крепость. Теперь в Пунта-Аренас живут и их потомки. В городе одна из самых крупных славянских диаспор во всей Южной Америке.

Вот с одним из этих чилийских хорватов нам и пришлось иметь дело. Сказали ему, что попробуем обговорить с нашим московским телевизионным руководством один вариант, и если удастся получить согласие, то полетим на Мальвины, если нет, то завтра же вернемся в Сантьяго, а оттуда в Москву.

Утром я позвонил в Москву, своему самому большому непосредственному начальнику — первому заместителю председателя ВГТРК, директору Дирекции информационных программ Эдуарду Гиндилееву, тому самому, кто отпустил меня в эту дальнюю командировку, и рассказал о том, что удалось узнать в Пунта-Аренас. До этого я регулярно звонил, поэтому в телекомпании знали о всех наших приключениях. В разговоре я попросил разрешения купить сразу все четырнадцать авиабилетов. Другого варианта у нас просто не было.

Эдуард спросил, сколько стоит один билет. Стоявший рядом хозяин самолёта подсказал — четыреста пятьдесят долларов. Если купить все — получается без малого шесть с половиной тысяч, и это плюс к билетам из Москвы в Сантьяго и обратно с открытой датой, то есть к билетам самого дорогого тарифа, по три с половиной тысячи долларов на человека (нас, напоминаю, тогда было двое). Гиндилеев подумал и сказал — покупай. Лучше потратить ещё шесть с половиной тысяч долларов, чем выбросить на ветер те семь тысяч, что были уплачены за билет до чилийской столицы.

Я расплатился корпоративной картой и сразу же спросил владельца «Атласа»: «Когда летим?» Он отвечает: «Завтра». А пока предлагает посмотреть окрестности.

Подъезжаем к океанскому берегу. Наш добровольный гид торжественно произносит:

— Знаете, что это такое? Магелланов пролив!

У меня захватило дух — ведь я только в школьных учебниках географии встречал это название, а теперь вот он, пролив, можно ноги помочить. Здесь шли корабли первой кругосветной экспедиции!

— Теперь посмотрите на те далёкие огоньки в море — это Огненная Земля!

Я снова испытал чувство восторга. Вот куда нас занесло! Почувствовал себя первопроходцем, мореплавателем эпохи Великих географических открытий.

Рассказал он нам и о Пунта-Аренас — это беспошлинная территория, зона свободной торговли. Но при этом в те годы туда редко приезжали гости из других городов Чили. Город, как я уже говорил, совсем небольшой, но очень красивый, много памятников и старинных зданий. Отель оказался весьма комфортабельным, на уровне современных требований, в отличие от аэропорта.

На следующий день мы были снова в аэропорту. Самолёт маленький, но реактивный. Летели часа два, причём очень низко над океаном. Я даже видел фонтанирующего кита. Это было потрясающее, ни с чем не сравнимое зрелище! Красота неописуемая!

И вот, когда мы уже стали заходить на посадку, мне вдруг пришла в голову мысль, которая должна была появиться давно, — как мы будем выбираться обратно? Долететь-то долетели, но если и на обратную дорогу потребуется ещё раз покупать все четырнадцать мест, то в Москве за это по головке не погладят.

В аэропорту Порта-Стэнли я заметил на стоянке очень много — штук двадцать, не меньше, маленьких двухместных самолётов. Все почему-то ярко-красного цвета. Потом я выяснил, что это за самолёты, — расскажу чуть позже.

Самолёт сел, мы пошли на паспортный контроль. Там всего человек пять служащих — трое мужчин и две девушки, все в голубых форменных рубашках с надписями: «Falklands Islands» — «Фолклендские острова».

Протягиваем свои паспорта, на которых нет никаких визовых отметок. Нас спрашивают — откуда вы? Мы говорим — из России. Все покачали головами — очень издалека! Поставили нам на паспортные страницы очень большие штампы, похожие на канцелярские печати, — оказалось, что это и есть виза Фолклендов. Итак, добро пожаловать на край света!

«Драка лысых из-за расчёски»

Доехали на такси до Порта-Стэнли. В городе всего две гостиницы. В одной из них — «Upland Goose Hotel» — мы поселились. Сразу поняли, что кроме нас приезжих на островах нет. Иногда вроде бы наведывались туристы-экстремалы, но в тот момент и их не было. Сейчас, кстати, ситуация другая — Фолкленды стали популярны среди туристов. А в ту пору было пусто.

Порт-Стэнли тогда был почти сплошь одноэтажным. Всего несколько двухэтажных домов — в основном правительственные здания. Две главные улицы — одна имени королевы Виктории, другая — имени премьер-министра Маргарет Тэтчер. Именно Тэтчер возглавляла правительство Великобритании во время войны с Аргентиной за Фолкленды в 1982 году. Её считали победительницей, сохранившей военную славу страны, которую когда-то величали «владычицей морей».

Напоминаю, как развивались события военного конфликта, который своими корнями уходит далеко в глубь истории.

Фолкленды (они же Мальвины) — архипелаг в юго-западной части Атлантики, общей площадью немногим больше 12 тысяч квадратных километров (как уже говорилось, два больших острова и около двухсот мелких). Расстояние до Британии — 13 тысяч километров, до Аргентины — 400 километров. Считается, что острова были открыты британским адмиралом Джоном Дейвисом в 1591–1592 годах, однако с 1765 года были объявлены владениями испанской короны, как и все земли в Южной Америке и в её окрестностях.

Освободившись от испанского гнёта, Объединённые провинции Ла-Платы (будущая Аргентина) объявили острова своими, в 1829 году послали туда губернатора и немного солдат. Однако уже через четыре года туда прибыли британские суда, аргентинцев отправили восвояси, над Фолклендами водрузили флаг «Юнион Джек».

Ровно через 150 лет ситуация повторилась с точностью до наоборот. С 1960-х годов Аргентина стала активно выступать за ликвидацию британского колониального режима на Фолклендах и даже получила некоторую поддержку со стороны ООН, где в то время была популярна тема деколонизации. Но правительство консерваторов во главе с Маргарет Тэтчер, пришедшее к власти в Великобритании в мае 1979 года, заняло жёсткую позицию и прекратило всякие переговоры.

Тогда глава очередного военного аргентинского правительства генерал Леопольдо Галтьери решил укрепить свой авторитет в народе и 2 апреля 1982 года двинул на острова войска. Символический британский гарнизон — порядка 80 морских пехотинцев — сдался без боя и был отправлен домой. Политологи позже высказывали мнение, что аргентинский генерал рассчитывал, что дело ограничится протестами, осуждением, возможно, санкциями, но никак не дойдёт до войны за архипелаг, малопригодный для обитания. Но железная леди двинула на юго-запад Атлантического океана крупную военно-морскую эскадру, при этом, по-видимому, тоже надеясь на то, что перед такой силой аргентинцы сдадутся без боя.

Однако бои начались. Силы были неравны, и 15 июня аргентинский гарнизон капитулировал. Всего за 74 дня конфликта погибло около тысячи человек (потери аргентинцев почти в три раза превышали число их убитых противников), было потоплено и выведено из строя несколько крупных военных кораблей с обеих сторон.

Президент Аргентины Галтьери крупно просчитался — после поражения ему пришлось уйти в отставку, а затем, уже при новом гражданском правительстве страны, его за развязывание войны, повлекшей человеческие жертвы, приговорили к тюремному заключению.

Британский же премьер-министр Маргарет Тэтчер, напротив, заработала в ходе военного конфликта дополнительную популярность, что позволило ей и партии консерваторов уверенно победить на парламентских выборах в следующем, 1983 году. Некоторые историки считают, что эта нелепая по своей сути война помогла Великобритании восстановить чувство уверенности в себе на международной арене, потерянное после провозглашения независимости бывшими британскими колониями и поражения во время Суэцкого кризиса.

Именно кажущаяся несуразность такой войны, которую великий аргентинский писатель Хорхе Луис Борхес назвал «дракой двух лысых из-за расчёски», и привлекла к ней внимание всей мировой прессы в 1982 году. К тому же впервые после Второй мировой войны боевые действия велись на море, к чему обе воюющие стороны оказались явно не готовы.

Порт-Стэнли — столица в миниатюре

Но теперь вернёмся в Порт-Стэнли летом 1997 года, через полтора десятка лет после только что описанных событий. Вот мы идём по улице Маргарет Тэтчер, среди одноэтажных строений. Одна школа на весь город (и на весь архипелаг). Один участок полиции. Одно отделение банка и одно представительство нефтяной компании (в 1980-е годы появились сведения, что на шельфе вокруг островов предположительно находятся крупные месторождения нефти, но конкретного подтверждения это до сих пор не получило, хотя разведывательные работы велись). Две гостиницы и два супермаркета. И всё. По российским представлениям столица Фолклендских островов даже на районный центр не потянет — в лучшем случае деревня или посёлок городского типа. Население — чуть больше двух тысяч человек плюс несколько сотен, проживающих в домиках на мелких островах. Ещё британская военная база, где численность военнослужащих — моряков, морских пехотинцев и лётчиков — примерно равна всему населению архипелага, те же две с половиной тысячи человек.

Национальный состав населения островов, несмотря на свою малочисленность, чрезвычайно многообразен. Самое верное определение — «сборная солянка». Хотя все считаются гражданами Великобритании, кроме потомков англичан, шотландцев, ирландцев, мы встречали полинезийцев, австралийцев, чилийцев и почему-то очень много выходцев с острова Святой Елены. Так, например, практически все служащие гостиницы, где мы остановились, были уроженцами именно этого острова, причём никто из них не слышал о том, что на их родине находился когда-то в ссылке Наполеон Бонапарт.

Ещё одна интересная примета островов, затерянных в океане. Зайдя в кафе, мы с удивлением узнали в официантке ту самую девушку, которая ставила нам штампы в паспорта на линии таможенно-визового контроля. Потом встречали девушку-полицейского, которая одновременно служила клерком в банке. Парень, преподававший испанский язык в школе, успешно сочетал педагогическую деятельность с работой ночным портье в отеле. Мы сначала удивлялись — как такое возможно? Потом новые знакомые из числа островитян объяснили, что людей там настолько мало, что не хватает даже на те немногие учреждения и заведения, которые существуют в Порт-Стэнли. Вот поэтому почти каждый представитель работоспособной части населения един в двух и даже в трёх лицах. Даже личный секретарь губернатора, как мы позже узнали, одновременно работала чуть ли не школьной уборщицей. Такова жизнь на Фолклендских островах.

Бедняки-миллионеры

Итак, фолклендцы жили в своём замкнутом мирке, где всё рядом — как говорится, на одной улице, работали сразу в нескольких местах, нигде особенно не напрягаясь, их жизнь была чрезвычайно размеренной и однообразной.

При этом — внимание! — в 1997 году на банковском счёте самого бедного (!) жителя Фолклендских островов находилась сумма в пятьсот тысяч британских фунтов стерлингов, каждый из которых был равен по тогдашнему курсу двум долларам США. То есть фолклендские бедняки были миллионерами по меркам всего остального мира. Вот тебе и край земли, кусочки бесплодной суши в океане!

Естественно, у меня возник вопрос — что же там происходит, откуда взялись такие «бедняки» и почему они окопались на этих островах? Чтобы разобраться и как-то уяснить для себя такую странность, договорились об интервью с губернатором архипелага. Его звали сэр Ричард Ральф Стэнли. Приехали в его резиденцию, тут пришлось снова удивляться — оказалось, что этот джентльмен немного говорит по-русски! Когда-то он был послом Великобритании в Латвии и немного освоил русский, потому что на Западе продолжают считать, что во всех бывших республиках СССР говорят на этом языке, для европейцев вся эта территория остаётся Россией.

Вот как нам объяснил ситуацию фолклендский губернатор. Сразу же после окончания маленькой победоносной для Британии войны Маргарет Тэтчер увеличила территорию экономических вод островов с 80 до 200 миль. В эту черту попали так называемые «банки» — неглубокие участки океанского дна, отдельно лежащие отмели, где рыбаки изо всех стран мира добывали крабов, моллюсков, рыбу и прочую ценную морскую живность. Теперь, чтобы продолжать промысел, который вели издавна, необходимо было купить лицензию у властей Фолклендских островов. Своим указом «железная леди» дала заморской территории своей страны право заниматься коммерцией и почти полностью освободила жителей от налогов, которые уменьшились до совершенно символических сумм. То есть все деньги оставались на островах. Были приняты и другие меры, чтобы резко повысить уровень экономического развития этого участка суши в океане — хотя, кстати, до войны раздавались голоса именно об экономической нецелесообразности содержания архипелага Британией.

Школьные самолёты

Мы с губернатором проехались по столице и по острову и увидели результаты подлинного «экономического чуда» на Фолклендах. Прекрасные автомобильные дороги, в которых небо отражается как в зеркале — таких не увидишь ни в одной точке земного шара. Когда приехали в единственную действующую школу, показалось, что попали в сказку — такого спортзала, таких компьютерных классов мы в России в 1997 году представить не могли. Губернатор назвал сумму, которая была вложена в обустройство этой школы, — 40 миллионов фунтов стерлингов, или 80 миллионов долларов США! Для любой страны эта цифра показалась бы фантастической.

Я поинтересовался — школьники обучаются в таких прекрасных условиях, о которых их сверстники в других странах могут только мечтать, а что же дальше? Есть ли у них желание продолжать образование в каких-то университетах и других высших учебных заведениях Великобритании или, может быть, расположенных поблизости стран, наконец, в США или в Европе.

Сэр Ричард тяжело вздохнул и ответил, что с этим не всё так просто. Да, условия для них созданы близкие к идеальным. Но многие дети живут в своих семьях на маленьких островах, где находятся фермы, на которых выращивают «овехос». Так фолклендцы-мальвинцы, говорящие на смеси английского и испанского языков, называют овец. Овцы там удивительной породы, таких больше нигде нет, поскольку на немногих зелёных участках островов растёт какая-то уникальная трава, образовавшаяся под влиянием океанского климата. В общем, атлантический вариант «золотого руна». Продажа шерсти этих «овехос» приносит семьям очень большой доход, и никуда выезжать они не собираются.

Вот откуда взялись десятки тех самых маленьких красных самолётов, рассчитанных всего на двух человек, которые мы видели в аэропорту Порта-Стэнли. Губернатор закупил около сорока таких миниатюрных самолетов, чтобы возить к школьникам на фермах учителей! Каждый день в одну сторону вылетает учитель математики, в другую — учитель физики, химии и так далее. Вот такая история с фолклендским школьным образованием.

И позже желающих продолжать образование и получать какую-то «неостровную» специальность находится так мало, что можно по пальцам пересчитать. Сказываются особенности менталитета этих людей, привыкших к своим островам, где их всё устраивает. Так живут уже несколько поколений и мало интересуются событиями, происходящими во всём остальном мире, отделённом от них океанскими далями.

Конечно, встречаются отдельные целеустремлённые юноши и девушки, которые стремятся выехать в метрополию, на туманный Альбион, чаще всего в Лондон, получить там образование и начать строительство своей собственной жизни уже в другом измерении, где всё не так, как на их родных островах, но таких абсолютное меньшинство, они улетают с Фолклендских островов британскими военными самолётами — единственным доступным трансатлантическим транспортом. Другие же если и покидают свою родину, то лишь для того, чтобы побывать в соседней Республике Чили. О том, что есть другие страны, эти домоседы вряд ли задумываются.

Когда мы уже освоились на островах и подружились с их жителями, нас однажды пригласили в ту самую местную школу, которая нас так поразила, на какой-то специфический местный праздник. Надо сказать, что мы вообще выглядели там некоей достопримечательностью, на нас приходили посмотреть, потому что приезжие на этих островах бывали чрезвычайно редко.

Вот пришли мы на праздник — он напоминал обычную молодёжную дискотеку в школьном спортивном зале. Там мы увидели, что среди молодёжи немалую часть занимают те, на ком прочитываются признаки психической ущербности. Выпив банку пива — самого крепкого напитка на этой тусовке, многие из танцующих уже находились в состоянии заметного алкогольного опьянения. Когда мы осторожно завели разговор об этом с губернатором, он всё понял и открыто сказал — да, проблемы с генофондом есть, сказывается недостаток свежей крови. Ограниченное количество людей в ограниченном пространстве — новых знакомств практически не бывает.

Мы пришли в некоторое недоумение — а как же британские моряки и лётчики? Разве это не свежая кровь? Ведь на островах размещена военная база.

Губернатор грустно рассмеялся и посоветовал задать этот вопрос самим британским военнослужащим, когда будем вести съёмки на этой базе в Гус Грин. Когда мы это сделали, выяснилось, что британцы в форме игнорируют фолклендцев, считают их чужими, хотя и готовы защищать этих людей (для чего, собственно, там и находятся воинские части королевской армии).

Сказка посреди волн и скал

Очень многое на Фолклендах было способно поразить наше воображение и казалось не чем иным, как сказкой. Это относится и к общению с местными жителями, и к пейзажам, и к особенностям животного и птичьего мира.

Например, мы познакомились с женщиной средних лет, её звали Колин Херц. Она немка по происхождению, родилась в Уругвае, там же получила образование, окончив университет в Монтевидео. Затем судьба забросила её на эти острова, где она стала хозяйкой одного из двух супермаркетов в Порт-Стэнли, то есть заняла по местным меркам довольно высокое положение на социальной лестнице (хотя я уже рассказал, какие у тамошних жителей были представления о бедности и богатстве). В разговоре с нами она призналась:

— Позанимаюсь своим бизнесом ещё пару лет, не больше. А потом отправлюсь путешествовать — хочу посмотреть весь мир, средств на это у меня хватит.

Но это, ещё раз повторюсь, вовсе не типичный пример, к тому же эта дама чувствовала себя на островах в океане, скорее, гостьей и сильно отличалась от местных уроженцев.

Типичным по менталитету фолклендцем был, пожалуй, другой наш знакомый, 76-летний Джон Бут. Несмотря на то что этот бодрый дедушка носил английское имя, по происхождению он был хорватом, как и тот пилот, что нас доставил в Порт-Стэнли на самолёте собственной авиакомпании «Атлас». Я про себя стал называть его «телерадиоманьяком». В своём доме он восседал в кресле, которое напоминало по виду кабину управления космическим кораблём — к нему были прикреплены больше десятка пультов. По ним Джон Бут настраивал тарелки спутникового телевидения и смотрел передачи телеканалов едва ли не всех стран мира, включая Россию. Когда мы были у него в гостях, то всегда просматривали программы новостей своей родной Всероссийской телерадиокомпании. Он с гордостью говорил, что такой образ жизни его очень устраивает и он за всю жизнь никуда с Фолклендских островов не выезжал. Ему телевизионные пульты помогали путешествовать, не поднимаясь с кресла.

Пейзажи там невероятной красоты. Нигде больше я не видел такого неба, которое меняло свой цвет до восьми раз в сутки — становилось очень разным, от нежно-голубого до ярко-оранжевого. Вокруг Порта-Стэнли почти нет зелени, голые каменистые скалы, но в сочетании с могучими океанскими волнами они производят впечатление картины из какой-то древней скандинавской саги.

Очень много диких гусей, им нравятся эти места, они постоянно собираются там в колонии и на свои, как говорят натуралисты, птичьи базары. В небе парили также огромные чёрные альбатросы. Видели мы на острове и колонию пингвинов — наверное, это те, которые неуютно чувствуют себя в ледяных водах Антарктики и нашли пристанище в более тёплом поясе, на островах зимняя температура не опускалась ниже нуля или минус двух-трёх градусов по Цельсию. Напоминаю, что по нашему календарю мы были на архипелаге летом, но в Южном полушарии в это время как раз зима.

Кстати насчёт пингвинов. Самым популярным сувениром, который можно было приобрести на Фолклендах, был магнитик с изображением их стаи — пингвины прыгают со скалы в море, а их вожак провозглашает что-то вроде: «Следующая остановка — Антарктика!»

Действительно, дальше на юг от этой земли нет уже никаких обитаемых людьми территорий, только Антарктида.

Британский патриотизм без расстояний

Как раз незадолго до нашей командировки министр иностранных дел Аргентины Гидо Ди Телла выступил с обращением ко всем жителям этого архипелага. Он призывал их перестать признавать британскую власть и возвратиться в лоно Аргентинского государства, которое всегда считало и продолжает считать Мальвины своей территорией. Он прислал посылку — каждому ребёнку, который живёт на Фолклендах, в подарок книжку Сент-Экзюпери «Маленький принц», а тогдашний президент Аргентины Карлос Менем обещал в своём официальном обращении по национальному телевидению миллион долларов США каждому жителю островов только за то, что этот житель принесёт клятву верности Аргентине.

Я спрашивал у людей, с которыми познакомился, — неужели никто из вас не хочет получить миллион долларов просто так? Ведь Аргентина гораздо ближе, это материк и так далее… Но абсолютно все оказались настоящими патриотами далёкой Великобритании.

Спустя пятнадцать лет на островах очень хорошо помнили события военного конфликта весны и лета 1982 года. Мне показывали остатки разбитой аргентинской боевой техники, в том числе сгоревших кораблей — всё это берегли как память. Трофейные экспонаты были выставлены и в музее Фолклендских островов. Хотя фактически можно считать музеями под открытым небом поля сражений в таких местах, как Гус Грин, Сан-Карлос, Фицрой, на острове Пеббл Айленд, в районе горы Маунт Паблдаун, Вайрлесс-Ридж, Сэппер Хилл и непосредственно вокруг Порт-Стэнли — там бережно сохраняются все следы боевых действий. Складывалось впечатление, что жители островов стараются сберечь всё, что относится к этому одновременно странному и драматическому эпизоду их истории, считают всё, что относится к войне, своеобразными реликвиями.

Впечатление это усилилось, когда мне показали кладбище погибших в боях аргентинских солдат — оно находится как раз по дороге в Гус Грин, место, где расквартирована группировка британских войск. Очень ухоженный участок земли, огороженный деревянным забором, на котором несколько сотен белых крестов и памятник — фигура в военной форме. Каждый крест высотой примерно в метр. Все аккуратно покрашены — видно, что за ними следят. Лишь на немногих были указаны имена — там покоятся те, чьи останки удалось идентифицировать. На большинстве же памятников — лишь надписи на испанском языке: «Здесь лежит аргентинский солдат. Его имя знает только Бог».

Ещё одна история, связанная с этим кладбищем, меня потрясла. Всего один раз — в дни десятой годовщины войны, то есть в 1992 году, родственникам погибших аргентинцев разрешили посетить их могилы. При этом поставили очень жёсткие условия. Во-первых, ни в коем случае не поднимать на кладбище аргентинский флаг — и вообще флага этой страны нигде не должно было быть видно. Во-вторых, приехавшим не позволили заночевать в Порте-Стэнли — их визит должен был быть однодневным. Таково было требование правительства Соединённого королевства. Трудно сказать, чем была вызвана такая жёсткость. Возможно, таким образом британцы хотели лишний раз самоутвердиться, продемонстрировать свою волю и непреклонность международному сообществу. Это ещё раз подтвердило мысль о том, что кровь на Фолклендских островах лилась не столько из-за территориальных споров, сколько из-за амбиций политиков.

Расписание по фолклендскому времени

Мы пробыли на Фолклендах больше трёх недель, почти месяц. Этот срок определился не столько нашим желанием, сколько обстоятельствами. Я уже говорил, что с первых минут пребывания на этих островах меня беспокоил вопрос — как же мы будем выбираться назад? Выход был только один — поддерживать связь с нашим знакомым, владельцем и единственным пилотом авиакомпании «Атлас». Так мы и поступили. Через три недели он сообщил нам, что продал достаточно билетов для того, чтобы совершить рейс из Порта-Стэнли в Пунта-Аренас. Пассажирами оказались, как и следовало ожидать, британские офицеры. У них не было никакого выбора — как провести время, получив увольнительные. Или ждать военно-транспортного самолёта до Лондона и трястись в нём много часов над океаном, или долететь до близлежащей суши, то есть до Чили. Разумеется, многие выбирали последнее.

Надо сказать, что в первое время пребывания в гостинице Порта-Стэнли наша жизнь тоже происходила весьма своеобразно. Если по каким-то причинам не успевали позавтракать до десяти часов утра — приходилось ходить голодными до обеда. Ну а во время обеда мы часто находились на съёмках где-нибудь на другом конце острова. Так что могли к ужину опоздать. А поесть было больше негде! Только маленький ресторанчик при гостинице, в котором было всего пять-шесть столиков.

Короче, несколько дней мы по сути дела голодали. Не вписывались в привычный для фолклендцев однообразный и чётко расписанный график жизни. А за пределами единственного города и вовсе не было ничего — никаких кафе, магазинов и прочих заведений, об этом попросту пришлось забыть.

Мы поняли, что надо как-нибудь налаживать свой быт, и обратились к хозяину. Он, кстати, тоже был весьма интересной личностью. Какое-то время ему довелось работать в Таджикистане, мыл там золото, где-то в глубине Памирских гор. С тех пор он запомнил несколько русских слов — причём исключительно нецензурных. Больше ничего по-русски не знал, но всё же сохранил яркие впечатления от пребывания в глухом уголке бывшей советской Средней Азии.

Мы ему объяснили — постояльцев кроме нас в гостинице нет, и когда появятся другие, одному богу известно. Поэтому, учитывая, что рабочий день у нас абсолютно ненормированный, просим создать для нас хоть сколько-нибудь приемлемые условия. Просим дать нам возможность перекусывать в разное время суток, а не только в часы, отведённые для приёма пищи.

При этом мы ещё позволили себе пошутить. В Порте-Стэнли по улицам ходили дикие гуси — их никто не трогал, они воспринимались местными жителями примерно так же, как священные коровы в Индии. Так вот, мы сказали хозяину, что если он не решит проблемы с нашим питанием, то мы будем готовить для себя шашлык и барбекю из этих самых гусей.

В ужасе от такой перспективы владелец гостиницы велел своим официанткам — тем самым, с острова Святой Елены, чтобы нам еду оставляли.

За три недели нас там уже знали абсолютно все — обсуждали, что к ним приехали русские журналисты.

Когда мы готовились к вылету с Фолклендских островов, мне пришла в голову ещё одна мысль. Раз уж командировка так непредвиденно затянулась, надо использовать это во благо нашей телекомпании. И я решил записать интервью с Аугусто Пиночетом — ведь всё равно приходилось следовать через Сантьяго-де-Чили. Это нам удалось — также первыми из российских журналистов. Об этом я расскажу в следующей главе.

После Сантьяго мы полетели в Буэнос-Айрес — мне было необходимо выслушать точку зрения другой стороны, участвовавшей в Фолклендской войне, — то есть аргентинской. В российском посольстве встретились с советником-посланником (посла в тот момент на месте не оказалось). Объяснили ситуацию — побывали на Фолклендах, сняли фильм о военном конфликте 1982 года, нельзя ли теперь встретиться с президентом Аргентины или хотя бы с министром иностранных дел?

Нам ответили, что это очень сложно и вообще нужно было поставить в известность российских дипломатических работников хотя бы за месяц до предполагаемой встречи, тогда бы удалось уладить все вопросы заранее. Я сказал — поймите нашу ситуацию, мы не могли рассчитать, когда сможем вылететь на Фолкленды и тем более когда вернемся обратно на материк и окажемся в Буэнос-Айресе. Если бы мы назначили встречу на какое-то определённое число и не явились, получилось бы совсем нехорошо.

Мне долго говорили, что теперь предстоит очень тяжёлая работа, чтобы как-то мне помочь, и так далее. После всех этих разговоров мне всё-таки помогли. Правда, ни с президентом, ни с министром встретиться так и не удалось. Нас приняли руководители специально организованного в Аргентине фонда, который занимается оказанием помощи ветеранам мальвинской войны и членам их семей. Они категорически заявили, что Аргентина никогда не отступит от своих позиций по поводу островов, которые она считает своей исконной территорией и которую она рано или поздно обязательно освободит от британской оккупации.

Я не удержался от вопроса — а зачем Аргентине всё это нужно? Ведь на островах почти ничего не растёт, диким гусям, альбатросам, пингвинам и морским львам там гораздо комфортнее, чем людям. А ловить рыбу можно и у побережья Аргентины, которое огромно. Тогда один из руководителей фонда сказал, что на шельфе Мальвинских островов обнаружены огромные залежи нефти и газа, сравнимые якобы с кувейтскими. То есть это также могло стать одной из причин борьбы за острова. Я сразу вспомнил, что видел в Порт-Стэнли филиал нефтяной компании — тогда это показалось мне странным. Но вот прошло довольно много лет, а никакой добычи нефти вокруг архипелага так и не началось. Поэтому трудно говорить о «нефтяной» подоплёке конфликта.

А теперь хочу оглянуться на то время, которое прошло со времени нашего визита на Фолкленды. Фильм тогда смонтировали очень быстро, и уже осенью того же 1997 года он вышел в эфир. В ту пору это было рассказом об удивительной точке земного шара, где пятнадцать лет назад произошла не менее удивительная война.

Теперь на Фолклендах очень многое изменилось. Второй по значимости частью экономики островов стал именно туризм. Уже к 2010 году вклад туристического бизнеса в ВВП островов достиг внушительной суммы — почти пяти с половиной миллионов фунтов стерлингов. Ежегодно на этих затерянных в океане клочках суши бывают несколько десятков тысяч человек.

И как это ни покажется странным, одной из главных причин, привлекающей любителей посмотреть мир, стала именно память о «странной войне» 1982 года. Туристы осматривают места боёв, музеи, слушают рассказы о тех событиях, которые спустя тридцать с лишним лет кажутся чуть ли не доисторическими.

На островах всё ещё продолжают высказывать негодование по поводу «аргентинского вторжения», но при этом правительство Фолклендов заявило об уважении к аргентинским ветеранам войны и членам семей погибших, желающих посетить кладбище, о котором я рассказывал. Теперь такие посещения устраиваются регулярно, упомянутая мной компания «ЛАН Чили» даже использует для них специальный самолёт, который значительно больше тех, что летают на острова еженедельно.

Да, теперь дорога на загадочные острова не является такой невероятно трудной, как для нас в 1997 году. В Порте-Стэнли (кстати, на Фолклендах появился ещё один порт) регулярно останавливаются туристические лайнеры, следующие в Антарктиду, которая тоже стала местом паломничества любителей экзотики. И, конечно, появилось множество туристических коттеджей в разных точках архипелага.

Но при этом наша телегруппа была первой, и этим мы гордимся.

Ещё один вопрос, который мне иногда задают журналисты, — каково было участие в Фолклендской войне великих мировых держав, то есть в первую очередь СССР и США? На самих островах на эту тему никто не задумывался — для местных жителей было важно, что они британские подданные, их это вполне устраивало.

У Советского Союза в то время была своя нерешённая проблема — война в Афганистане. По этой причине все давление, которое оказывало советское руководство на англо-саксонские державы, происходило только в рамках заседаний ООН. Никаких активных действий по предотвращению военного конфликта или в рамках помощи Аргентине со стороны Советского Союза не было. Наоборот, СССР отрешился от какого-либо участия в англо-аргентинском конфликте, заявив вызванному 14 мая 1982 года в советский МИД послу Великобритании в СССР Кертису Киблу, что «британская сторона, видимо, в плане дипломатического прикрытия своих военных акций в Южной Атлантике, несколько раз обращалась к советской стороне с так называемыми «предупреждениями», которые полностью неуместны и имеют целью создать вымысел о какой-то «причастности» Советского Союза к англо-аргентинскому конфликту».

А вот Штаты в стороне не остались. Главным союзником Великобритании стал министр обороны США Каспар Уайнбергер, уговоривший президента Рейгана и Пентагон предоставить «большую поддержку самому верному союзнику Америки». Своим же подчиненным министр приказал «предоставить Британии всевозможную помощь в вопросах технического обеспечения и разведки». 30 апреля Рейган объявляет о поддержке Великобритании и о введении санкций против Аргентины. Администрация США использовала различные рычаги воздействия на Аргентину и их латиноамериканских соседей. Они вынудили Аргентину сократить поставки говядины и зерна в СССР. Остальные южноамериканские страны объявили о своем нейтралитете. На попытку принятия Советом Безопасности ООН резолюции по фолклендскому вопросу США и Великобритания наложили вето. Против возможного включения в конфликт СССР был разработан специальный англо-американский план. Согласно ему США и Великобритания должны были оказывать давление на СССР сразу по нескольким направлениям. При поддержке США и Франции Израиль начал военную операцию на территории Ливана, поддерживаемого СССР. Провокационные действия начали проамериканские южные корейцы в отношении КНДР. США через Израиль стал оказывать материальную помощь Румынии, активно выступавшей против советской политики в Афганистане, расшатывая тем самым «изнутри» организацию стран Варшавского договора. Кроме этого, Великобритании и США удалось сорвать заключение в апреле-мае 1982 года ряда контрактов по проекту «Газ-трубы», планировавшему соединить Западную Европу и СССР обоюдовыгодными условиями газового сотрудничества.

Вот что известно теперь о той ситуации, которая сложилась в мировой политике в связи с боевыми столкновениями на крошечных островах в приантарктических водах. Это ещё раз подтверждает, что в политике не бывает ни мелочей, ни случайностей. И повышенное внимание всей мировой прессы к локальному военному конфликту ещё раз это доказывает.

Чили: земля огня и камня

Я пошёл в первый класс, когда в сентябре 1973 года весь мир узнал о перевороте в далёкой южноамериканской стране — Республике Чили. Об убийстве президента Сальвадора Альенде, который меньше года назад приезжал с дружеским визитом в Советский Союз. О казни певца Виктора Хары и загадочной смерти поэта Пабло Неруды. О превращении стадиона в Сантьяго в концентрационный лагерь, где пытали и убивали людей.

Тогда в нашем лексиконе появилось слово «хунта», означающее кучку жестоких и кровожадных преступников, незаконно захвативших власть. А имя Пиночет стало нарицательным — так называли всех, кто проявлял диктаторские замашки.

Но прошли годы, и во время так называемой «перестройки» во второй половине 1980-х годов взгляд на чилийские события начала 1970-х стал меняться, зазвучали прямо противоположные оценки деятельности генерала Пиночета. Оказывается, несмотря на излишнюю жёсткость в подавлении противников своего режима, он привёл Чили к экономическому процветанию. Говорили, что помогла ему в этом команда «чикагских мальчиков» — молодых экономистов, получивших образование в США.

Словом, то, что происходило в Чили на протяжении последних трёх десятилетий XX века, не поддавалось однозначному определению, и уже одно это делало эту латиноамериканскую республику невероятно интересной для журналистов. Поэтому, когда судьба забросила меня в эти далёкие края, я не мог не воспользоваться появившимися, пусть и весьма эфемерными, возможностями.

Южнее чилийцев живут только пингвины. Название страны с языка индейцев аймара так и переводится: «Место, где кончается земля». Если поместить Чили в Старом Свете, то страна улеглась бы по параллели от Москвы до Лиссабона. При этом в самом широком месте она была бы у́же Московской области. «Сухожилие Южной Америки», «ковровая дорожка», расстелившаяся вдоль Тихого океана от горячих субтропических пустынь на Севере до ледяной Антарктиды на юге, зажатая между океаном и горами Андского хребта. Глядя на это великолепие, понимаешь, откуда идет поговорка: «В Чили можно найти поэта под каждым камнем». Здесь родились сразу два лауреата Нобелевской премии по литературе — Габриела Мистраль и Пабло Неруда.

«…тоненькая наша родина,

и на ее обнаженном ножевом лезвии

пылает наше нежное знамя».

Только поэт-чилиец мог так написать. Ещё Чили называют страной катастроф — она расположена в огненном поясе Земли, и здесь несколько постоянно действующих вулканов, которые периодически извергаются. Частые засухи и ежегодные лесные пожары, сели и наводнения в периоды природных феноменов Эль Ниньо и Ла Ниньа, цунами и землетрясения, а также «темблоры» (мелкие землетрясения). Всё это выковало и закалило характер чилийцев, сделало их скромными и гордыми, чувствительными и предприимчивыми, терпеливыми и трудолюбивыми.

Так, из наблюдений за этими людьми и за этой землёй, родился мой фильм «Сантьяго. Чили. 30 лет спустя», вышедший на экран в 2003 году.

Свидание с диктатором

Как я уже говорил, идея встретиться с Аугусто Пиночетом пришла мне на Фолклендских островах, когда наша телегруппа готовилась к отъезду оттуда. К тому времени прошло уже семь лет с того момента, как он — в 1990 году — оставил пост президента страны, но продолжал оставаться главнокомандующим вооружёнными сухопутными силами, поэтому его влияние в Чили по-прежнему было очень велико.

Мы начали с того, что стали отправлять ему по факсу из Порта-Стэнли официальные письма на бланках нашей телекомпании. При этом у нас не было чистых бланков, а были только письма для таможни на вывоз телеоборудования — чтобы на ввозе не возникало проблем. Мы нашли выход — обратились к девушке, которая работала на приёме гостей в нашем отеле и одновременно встречала нас на фолклендской таможне. Она, кстати, родом была из Гибралтара, каким-то ветром её занесло на эти острова. Эта девушка, с которой мы успели подружиться, нам помогла — она скопировала «шапку» с данными телекомпании на чистые листы, затем вместе с Хайме Кехеле помогла нам грамотно составить текст обращения к генералу Пиночету. Но куда его отправлять, по какому адресу? На деревню Сантьяго, дедушке Аугусто?

Хайме по телефону связался со своей знакомой — дочерью Пиночета (об их отношениях я упоминал в предыдущей главе) — и уговорил её сообщить нам какой-то секретный номер факса своего папы. Вот мы и начали отправлять письма одно за другим — настоящую бомбардировку письмами устроили. Текст немного меняли, помню, что я писал примерно так в одном из писем:

«В России есть популярный политик, которого часто с вами сравнивают, потому что он такой же суровый, волевой генерал, истинный слуга своего Отечества (имелся в виду генерал Лебедь). Очень хотелось бы встретиться с вами и узнать ваше видение перспектив дальнейших отношений Республики Чили и Российской Федерации…»

Так отправляли письмо за письмом неизвестно куда — никаких ответов, естественно, не получали.

Тем временем настал день отлёта с Фолклендского (Мальвинского) архипелага. Прилетев в городок Пунто-Аренас, я вдруг как-то особенно чётко понял, насколько жизнь на островах отличается от жизни на «большой земле», на материке. Когда сидишь на островах, у тебя могут быть многомиллионные долларовые суммы на банковских счетах, но если у тебя нет собственного самолёта или корабля, ты обречён находиться в замкнутом пространстве и не можешь оттуда вырваться, обречён каждый день видеть одно и то же, не можешь позволить себе то, что могут даже бедняки в других местах. Получается, размер твоего кошелька ничего не может изменить в твоей жизни, сделать её более интересной, насыщенной. А на материке у нас просто дух захватило, будто вырвались из плена или из тюрьмы — пришло осознание того, что вот сейчас мы можем полететь хоть в Африку, хоть в Австралию и для этого не нужно ждать, когда будут проданы все билеты на самолёт авиакомпании «Атлас».

На другой день прилетели в Сантьяго, поселились в отеле. На следующий день пошли к ребятам из Центра российско-чилийской дружбы, рассказали о своих приключениях, о жизни на Фолклендах — они только ахали и головами качали, никто из них на этом таинственном архипелаге никогда не бывал и не представлял себе, как там люди живут.

Вернулись в отель. Вдруг раздался стук в дверь. Открываю — передо мной стоят двое в военной форме, мужчина и женщина. Мужчина представился полковником вооружённых сил Чили. Женщина вежливо перевела всё это на русский язык.

В моём номере в этот момент был Хайме Кехеле. Увидев военных, он побледнел и оцепенел. Представляете, насколько глубоко засел в чилийцах страх перед военными, если после стольких лет они продолжали перед ними трепетать. А ведь Хайме совсем не был трусом. Но в его подсознании, как и у всех его соотечественников, осталось чувство тревоги — если в твой дом вошли люди в военной форме, значит, жди беды! Вот что делает с людьми диктатура.

Этот полковник — «колонель» по-испански — сообщил мне, что «дон Аугусто Пиночет Угарте готов встретиться с журналистами из России». Правда, сразу же добавил он, охлаждая охватившую меня радость от такой удачи, при этом необходимо будет выполнить два условия.

Условия оказались следующими. Пиночет снимается только в одном и том же помещении и никуда из этого помещения перемещаться не будет. И второе — снимается он всегда на одну и ту же камеру, на которую он во время своего правления записывал обращения к нации. Почему — одному Богу и Пиночету известно. Мы, конечно, возражать не стали.

На следующий день мы вышли из гостиницы, двинулись по главной улице Сантьяго, проходившей мимо президентского дворца «Ла Монеда» — того самого, где разворачивались драматические события во время сентябрьского переворота 1973 года, где был убит президент Сальвадор Альенде (по одной из версий, он покончил с собой). Позади этого дворца располагается небольшая площадь, где находится здание Генерального штаба сухопутных войск, то есть ставка генерала Пиночета. Всё это рядом, в двух шагах друг от друга.

И вот на этой площади мы увидели парад вооружённых сил Республики Чили! В глазах зарябило от ярких старинных мундиров и головных уборов, оглушила музыка военного оркестра. Мы, конечно, бегом бросились назад в гостиницу, схватили аппаратуру. Вернулись, начали с ходу снимать. Нельзя же было пропустить такой «картинки», специально для нас войска ещё раз на парад выводить не будут.

На краю площади трибуны — на них сидят почётные гости, среди них, судя по всему, несколько иностранных послов, военные атташе разных стран, аккредитованные в Сантьяго.

Перед ними проходили колонны всех родов войск. Надо сказать, что парады в странах Латинской Америки всегда проводятся с необычайной пышностью, там очень любят эффектные зрелища. Вот и чилийские военные выглядели как участники реконструкции старинных сражений, были больше похожи на артистов в театральных костюмах.

Интересно, что чилийская военно-морская форма точно копирует британскую. Ну а сухопутные войска шагали в касках и мундирах чисто немецкого образца. В этом не было ничего удивительного — ведь именно военные инструкторы из Германии в давние времена создавали вооружённые силы Чили и, конечно, делали это по образу и подобию армии своего рейха. Даже альпийские стрелки здесь маршировали, совсем как в фатерлянде.

Нам повезло — позже узнали, что такие парады проводятся лишь раз в несколько лет, отмечая юбилейные выпуски военных учебных заведений.

И вдруг видим… Пиночета! Он вышел вперёд принимать парад. Тот самый генерал, которого мы с детства видели на фотографиях в журналах и в программах теленовостей как кровавого диктатора, душителя свободы и демократии. Вот он, живой! Причём обстановка на параде была явно не диктаторская, а вполне демократичная.

К нам подошли охранники — ведь мы явились на площадь без приглашения, да ещё с аппаратурой. Я быстро показал им свою международную пресс-карту — книжечку зелёного цвета, которую в нашей телекомпании выдавали всем, кто ехал в командировку за рубеж. Этого оказалось достаточно — посмотрели, покивали, отошли. Не потребовали никаких разрешений, отношений, аккредитаций. Вот это да — полная свобода действий для прессы! У меня даже возникло ощущение, что в какой-то момент мой оператор, увлечённый съёмкой, подойдёт к самому Пиночету, похлопает его по плечу и попросит:

— Дон Аугусто, отойди, пожалуйста, в сторонку, мне с этой точки снимать удобнее…

Ну, до этого, конечно же, не дошло, но можно было вполне свободно подойти к бывшему главарю хунты и совершенно спокойно снять его со всех сторон.

Ещё через день было долгожданное интервью. Я хорошо помню свои ощущения. Всё время ловил себя на мысли — кто сидит передо мной? На вид вполне добрый дедушка, благодушный, умиротворённый, умудрённый жизненным опытом. А мне вспоминалась наша школьная линейка в первом классе, когда директор сказал о том, что в Чили происходит что-то страшное, убивают и пытают людей за их убеждения. Мы должны выразить протест против действий хунты во главе с кровавым генералом Пиночетом. Этим самым мирным старичком. И я понимал, что не могу отделаться от неприязни к нему, не могу забыть многочисленные митинги, на которых осуждались его преступления, песню «Венсеремос!» — «Мы победим!», постоянно звучавшую с телеэкранов и из радиоприёмников. Неужели всё это было связано именно с этим человеком, которого мы и человеком-то считать не могли, представляли каким-то чудовищем?

Поэтому я набрался смелости и задал не совсем дипломатичный вопрос:

— Скажите, дон Аугусто, не жалеете ли вы о том, что происходило в вашей стране и под вашим руководством в 1970-х годах?

Он ответил, что совершенно ни о чём не жалеет, считает, что всё делалось правильно и обоснованно.

— Хорошо, тогда не опасаетесь ли вы мести? — поинтересовался я. — Ведь сейчас в Чили и за её пределами очень много людей, чьи родные и близкие пострадали во время этих событий.

— Нет, я чувствую себя правым и вообще ничего не опасаюсь, — сказал в ответ дон Аугусто. — У меня даже личной охраны нет.

Последнее утверждение было явной неправдой. Наши чилийские друзья рассказывали, что Пиночет даже при перемещении на сравнительно небольшие расстояния — например во время поездок из Сантьяго в свой родной город Вальпараисо — принимал повышенные меры безопасности. Его всегда сопровождало несколько машин с охраной, более того, в кортеже обязательно было несколько абсолютно одинаковых автомобилей, чтобы нельзя было определить, в какой находится бывший теперь уже диктатор.

Основания для опасений у него были — в разные годы совершались покушения на его жизнь. Однажды в 1986 году кортеж обстреляли на горной дороге, погибло несколько охранников. Сам Пиночет чудом не пострадал. Причём в тот раз он был в машине вместе со своим девятилетним внуком.

Но в разговоре со мной дон Аугусто утверждал, что ничего не боится и считает, что выполнил свой долг перед нацией, поскольку другого варианта действий власти попросту не существовало. Только путём жёстких мер можно было превратить Чили в развитую страну, вывести её из кризиса, который начался во время правления Альенде, когда экономика полностью рухнула, а общественная жизнь была парализована — ну и много ещё что он сказал тому подобного.

За столом с живой легендой

Таким было моё первое свидание с Пиночетом. Снова к теме чилийского переворота я вернулся через шесть лет, в 2003 году, когда весь мир отмечал тридцатилетие тех драматических событий. Тогда и появился мой фильм «Сантьяго. Чили. 30 лет спустя». В него вошли как съёмки, сделанные во время первого визита на эту много пережившую землю, так и сцены, снятые заново, — среди них записи встреч с вдовой певца Виктора Хары, с дочерью президента Сальвадора Альенде — Исабель, которая к тому времени возглавляла Национальный конгресс Чили. С престарелым уже Луисом Корваланом, который на протяжении более сорока лет являлся генеральным секретарём Коммунистической партии Чили и стал символом борьбы против режима Пиночета, соратники называли его «товарищ Лучо» — под этим псевдонимом он и стал знаменит. Плакаты «Свободу Луису Корвалану» можно было увидеть на улицах больших советских городов, в заводских цехах и в университетских аудиториях.

Встреча с Корваланом происходила у него дома. Он угощал нас домашним вином, разливая его из бутылки с наклейкой: «Водка «Столичная». Его жена попросила называть ее мама чилено, то есть чилийская мама, кормила нас спагетти и вспоминала, как во время визита в Советский Союз побывала, кроме Москвы, во многих городах, в том числе в Ленинграде, в Ереване, в Киеве. Везде им оказывали необычайно тёплый приём, за что она очень благодарна советским людям. В мой фильм вошли кадры документальной хроники, зафиксировавшие эти встречи на советской земле.

Луису Корвалану на момент нашей встречи было 87 лет. Мы вспоминали, сколько ему пришлось пережить, какие страдания он выдержал во время заключения в концлагере, как советские спецслужбы негласно произвели его обмен на известного диссидента Владимира Буковского. Это произошло в Цюрихе, на нейтральной швейцарской земле. Тогда ещё была популярна частушка:

Обменяли хулигана

На Луиса Корвалана.

Единственный сын генерального секретаря компартии Чили, названный в его честь Луисом Альберто, скончался в Москве в возрасте 28 лет, его здоровье было подорвано пытками в тюрьме.

Сам Корвалан прожил в Советском Союзе пять лет. Потом ему сделали пластическую операцию, изменив внешность, и он под чужим именем вернулся на родину, чтобы продолжить борьбу в подполье.

Невероятно интересно было общаться с этим человеком, ещё тридцать лет назад превратившимся в живую легенду. Он рассказал немало интересного о том времени, которое первым зрителям моего фильма представлялось героической и таинственной эпохой.

— Меня часто спрашивали — почему нам не помог Советский Союз? — вспоминал товарищ Лучо. — Я отвечал, что это не так, помощь была — моральная и политическая, это невозможно забыть. Что же касается помощи финансовой, то именно для решения этого вопроса президент Альенде приезжал в Москву в декабре 1972 года, в последний, как оказалось, год своей яркой жизни. Он просил порядка 200–250 миллионов долларов, столько нам было нужно, чтобы полностью поднять экономику. Но их не дали. Вернее, дали, но всего 80 миллионов. Почему? У Советского Союза попросту не хватало денег на всех. На повестке дня первоочередным вопросом была помощь воюющему Вьетнаму и Кубе, находящейся в блокаде. К этому прибавлялась поддержка африканских и азиатских стран, избравших некапиталистический путь развития. Советские лидеры чувствовали себя в ответе за всё, что происходило в тогдашнем мире.

А Пиночету активно помогали американцы. Это и в то время ни для кого не было секретом, а теперь доподлинно известны даже масштабы их помощи хунте.

В 2003 году Корвалан чувствовал себя в своей стране вполне уверенно и, несмотря на преклонный возраст, писал книги, одну за другой, выражая в них свой взгляд на современные процессы и тенденции мировой политики. Главным же направлением его интересов оставалась ситуация в родном Чили.

Последнюю книгу главного чилийского коммуниста издали в Сантьяго незадолго до нашей командировки. В ней он анализировал первые годы правления демократов после отставки Пиночета с поста президента страны.

— Моя книга называется так — «И это демократия?», — говорил Луис Корвалан. — После Пиночета страной управляет уже третий демократический президент, но при этом мало что изменилось в жизни нашего народа. До сих пор живём по конституции, которую ввёл Пиночет. А он сам и вся его генеральская свора до сих пор на свободе, и не похоже, чтобы кто-то всерьёз собирался привлекать их к ответственности, всё ограничивается пустыми разговорами и волокитой. При этом сотни тысяч людей требуют справедливости, требуют наказания для убийц их родных.

Наш собеседник жил в небольшом домике в Сантьяго, во дворе росли апельсиновые деревья. Вместе с ним проживали его жена, две дочери и внучки. Причём обе его дочери, получившие высшее образование и специальность в Советском Союзе, никак не могли найти работу по одной-единственной причине — потому что их фамилия Корвалан. Так что не совсем безоблачной была жизнь товарища Лучо и спустя годы после перехода на легальное положение. Но он ни о чём не жалел, спокойно передвигался по столице, не ощущал никакого беспокойства за собственную судьбу, предаваясь раздумьям о судьбе своего народа. На прощание он сказал:

— Мы с Альенде всё сделали правильно. Не поступи мы так, Чили сейчас была бы совсем другой, ситуация могла быть хуже. Нас упрекали в том, что не смогли защитить с оружием в руках завоевания мирной народной революции — но такой человек, как Альенде, никогда не пошёл бы на насилие. Он предпочёл сам принять смерть за свой народ и свои убеждения, чем посылать на смерть других людей во имя чего бы то ни было.

А вот у Пиночета — главного врага «товарища Лучо» — на тот момент всё было совсем по-другому. Мы хотели ещё раз встретиться с ним, но это оказалось невозможным. На тот момент дон Аугусто Пиночет Угарте находился в странном положении — то ли на излечении в военном госпитале, то ли под домашним арестом.

Всем памятна эта история, когда Пиночет в 1998 году полетел в Европу лечиться и в Лондоне по иску испанского судьи Бальтасара Гарсона был арестован и посажен под домашний арест. Ему помогло вмешательство «железной леди» Маргарет Тэтчер. Она уже давно не была премьер-министром, но по-прежнему обладала огромным авторитетом и добилась, чтобы бывшего диктатора весной 2000 года, после 16-месячного пребывания под домашним арестом, отпустили домой. Основанием стало то, что престарелый дон Аугусто страдает тяжёлой формой старческого слабоумия. Поэтому он не может связно выражать свои мысли, следовательно, не способен давать какие-либо показания и пояснения. Пиночета привезли в Чили, и здесь по решению правительства страны в отношении него было возбуждено судебное преследование по более чем ста эпизодам, связанным с убийствами, похищениями и пытками людей. Однако через год диагноз о старческом слабоумии получил подтверждение и вопрос об уголовном преследовании бывшего диктатора вновь завис в воздухе. К 2003 году никакого компромисса достигнуто не было, и он фактически вновь оказался под домашним арестом, ожидая решения своей судьбы и всячески поддерживая версию о собственной недееспособности.

Раздвоение памяти

Вообще в Чили к тому времени сложилась очень противоречивая и неоднозначная ситуация. Страна разделилась на два лагеря — непримиримых противников Пиночета, требующих для него самого сурового наказания, и столь же рьяных его сторонников, видевших в нём спасителя нации от коммунизма. Кого было больше, сказать трудно, многочисленные опросы населения по этому поводу в разное время давали очень разные результаты. Представляете, одни люди боготворят лидера хунты и считают, что он превратил Чили в процветающее государство, другие, чьи родственники пострадали, были казнены, пропали без вести, — его искренне ненавидят, как великого злодея и убийцу.

Только за время нашей командировки в Сантьяго — она длилась около трех недель — нам не однажды встречались публикации и телерепортажи об обнаружении настоящих «братских могил», в которых находили сотни и тысячи человеческих тел. Причём определить, кто они, не было никакой возможности, потому что тела были сильно изуродованы. А множество чилийцев в прямом смысле слова просто канули в Лету — обычным делом являлся такой вид казни, когда людей сбрасывали с вертолётов в океан, привязав к ногам камень или другой тяжёлый груз. В языке чилийцев появилось зловещее выражение «караваны смерти» — так называли карательные отряды правительства Пиночета.

Мы видели закрытый для посещения участок городского кладбища в чилийской столице. Совершенно случайно в одной могиле здесь были обнаружены тела трёхсот человек. Теперь на месте массового захоронения установлены чёрные кресты — в отличие от белых на других могилах, они указывают на то, что покоящиеся здесь люди приняли мученическую смерть, были убиты злодейски. В Комитете национального примирения убеждены, что эту страшную находку можно считать очередным доказательством преступлений хунты.

Называют разные цифры, определяя масштаб репрессий в 1973–1990 годах, во время правления военных. В Сантьяго мне довелось услышать о таких данных: 15 тысяч погибших и пропавших без вести, 300 тысяч прошедших через тюрьмы и концлагеря, полмиллиона изгнанных со своей родной земли.

Был и такой эпизод во время нашей командировки. В столице Чили есть две пешеходные улицы в типично европейском стиле. Одна называется «Париж», другая — «Лондон». Так вот на улице Париж стоит такой небольшой уютный трёхэтажный особнячок, в нём несколько квартир. И на третьем этаже живёт бывший капитан карабинеров — чилийской военной полиции, кстати, этнический украинец. А на втором — человек, которого этот капитан осенью 1973 года сбросил в океан с привязанным к ногам камнем, но которому чудом удалось выжить.

Теперь спустя тридцать лет они живут в одном маленьком доме, по-прежнему ненавидят друг друга и каждый день сталкиваются буквально нос к носу. Я спросил и того, и другого — как так можно, неужели вы не испытываете неприятных ощущений, чувства дискомфорта? Трудно поверить, но оба ответили абсолютно одинаково: конечно, это очень неприятно, но почему я должен уезжать из своей квартиры, пусть он уезжает. То есть по прошествии стольких лет чилийцы ничего не забыли, ничего друг другу не простили, но при этом каждый считает себя правым и ни в чём не раскаивается. Оба моих собеседника на улице Париж на тот момент были уже достаточно пожилыми людьми и никаких враждебных действий по отношению друг к другу не предпринимали, но каким образом им удавалось сохранять эту терпимость, вряд ли возможно понять тому, кто не пережил ничего подобного.

В Сантьяго два стадиона. Центральный из них — эстадио «Насьональ» — национальный стадион, где хунта держала тысячи людей, заставляя их часами лежать на футбольном поле лицом вниз, держа руки за головой. По периметру ходили морские пехотинцы с автоматами и стреляли в тех, кто поднимал голову. В раздевалках были обустроены камеры пыток. Недавно я смотрел телетрансляцию футбольного матча турнира за Кубок Освободителей Америки — «Копа Либертадорес» — игра проходила как раз на этом стадионе, и я вспоминал, как ходил по спортивным раздевалкам, в которых истязали людей.

Футбольным болельщикам со стажем памятна история, связанная с этим стадионом и произошедшая через два месяца после переворота, в ноябре 1973 года. Тогда здесь должен был пройти отборочный матч за право выйти в финальную стадию чемпионата мира 1974 года между сборными Чили и Советского Союза. Первая игра в Москве завершилась нулевой ничьей.

Федерация футбола СССР обратилась в Международную федерацию футбола с предложением провести указанный матч в третьей стране, так как «на стадионе, обагренном кровью патриотов чилийского народа, по моральным соображениям не могут в настоящее время выступать советские спортсмены». Но это обращение не было услышано. Матч решили провести на стадионе, превращённом в концлагерь.

Тогда последовало новое заявление руководителей советского спорта:

— ФИФА не посчиталась с известными всему миру чудовищными преступлениями, творимыми военной хунтой, и, основываясь на заверениях самозванного министра обороны Чили, заявила, что нет никаких препятствий для проведения отборочного матча в Сантьяго.

Федерация футбола СССР от имени советских спортсменов выражает решительный протест и заявляет, что в сложившейся обстановке, когда Международная федерация футбола вопреки здравому смыслу пошла на поводу у чилийской реакции, она вынуждена отказаться от участия в отборочной игре чемпионата мира на территории Чили и возлагает всю ответственность за это на руководителей ФИФА.

Дальнейшее хорошо известно всем любителям спорта. В назначенный день на поле стадиона «Насьональ» вышли футболисты сборной Чили. Один из них пробежал по полю с мячом и забил гол в пустые ворота — это обозначало победу над сборной Советского Союза. Впервые за много лет сборная СССР не участвовала в финальном турнире чемпионата мира по футболу, который прошёл в 1974 году в ФРГ.

Знаменитого певца Виктора Хару держали на другом стадионе — «Эстадио де Сантьяго». Это городской стадион чилийской столицы, теперь он носит имя Виктора Хары. Именно там ему прикладом раздробили кисти рук, чтобы он никогда больше не смог играть на гитаре. В нашей стране его тогда называли «чилийским Высоцким», посвящали ему стихи и песни.

Мы встретились с вдовой этого легендарного человека-мученика Джоан Хара. Она показала нам фотографии, сделанные на стадионе, слова песен, написанных им там же в последние дни и часы жизни. Самая популярная из этих песен, написанных перед лицом смерти, называется «Нас было пять тысяч», её до сих пор часто исполняют чилийские певцы под гитару. Дом Виктора Хары превращён в музей.

Один из тогдашних узников стадиона Марио Агирре, привезённый туда вместе с певцом, рассказывал нам, что солдатами командовал полковник. Он так сильно ударил Виктора Хару пистолетом по лицу, что пистолет сломался. Это был единственный из палачей, кто не прятал своего лица.

— Тогда мы знали его под именем колонель (полковник) Мигель Рикес, — говорил Агирре. — Лишь совсем недавно узнали, что это был будущий пиночетовский генерал Мигель Краснов.

На самом деле Мигель (а точнее — Михаил) Краснов в то время был не полковником, а капитаном. Зато позже он окончит в США Военную академию и дослужится при Пиночете до звания бригадного генерала. В декабре 1974 года награждён высшей национальной медалью «За мужество» (не присуждавшейся до того момента 100 лет) за уничтожение, путём применения пыток и убийств, членов хунты революционной координации и Левого революционного движения.

У этого сподвижника чилийского диктатора русские корни, причём знаменитые. Он — сын участника Белого движения, начальника штаба Главного управления казачьих войск Имперского министерства Восточных оккупированных территорий Третьего рейха, генерал-майора вермахта, атамана Семёна Краснова, в Гражданскую войну — начальника личного конвоя генерала Петра Врангеля и троюродный племянник участника Белого движения, начальника Главного управления казачьих войск Имперского министерства Восточных оккупированных территорий Третьего рейха атамана Петра Краснова, в Гражданскую войну — одного из командующих армиями Вооружённых сил Юга России.

Впоследствии был осуждён чилийским судом по обвинению в причастности к преступлениям против человечности, совершенным в период с 1973 по 1989 год, во время службы в Управлении национальной разведки и участии в операции «Кондор», в причастности к похищениям чилийских и иностранных граждан. Ныне бывший бригадный генерал отбывает свой срок в Центре заключения Кордильера в Сантьяго.

Прямо перед дворцом «Ла Монеда» стоит памятник президенту Сальвадору Альенде, жители столицы приносят к нему цветы. Дочь Альенде Исабель в 2003 году возглавляла Национальный конгресс Чили.

Вот и получалось, что в этой латиноамериканской стране сложилась сверхпарадоксальная ситуация — уцелевшие противники Пиночета, такие как Луис Корвалан, жили в почёте и уважении. Память об убитых его противниках — президенте Альенде, певце Викторе Хара, поэте Пабло Неруда — свято почиталась народом, их друзья и родственники становились известными политическими и общественными деятелями. А сам дон Аугусто доживал свой век взаперти. Никуда не выходил из собственного дома, фактически был погребён заживо.

Мы попробовали проявить настойчивость, всё же добиться согласия на интервью, пусть в стенах его дома и в присутствии каких-то официальных лиц — врачей, юристов, кого угодно. Всё-таки это была бы уже вторая встреча, и мы смогли бы построить беседу более продуманно и плодотворно, чем в первый раз. Тогда его пресс-секретарь отбросила в сторону условности и прямо объяснила нам, что если в ходе этого интервью старик Пиночет (ему было тогда 88 лет, на год больше, чем Корвалану) связно произнесёт хотя бы одну фразу, станет ясно, что глубокий старческий маразм — выдумка его адвокатов, и тогда его обязательно будут судить. Никто из окружения бывшего лидера нации рисковать не хотел.

При этом может показаться странным и другое — на тот момент, когда мы снимали фильм, сторонники Пиночета, те, кто участвовал в казнях, пытках и похищениях, не подвергались ответным репрессиям, хотя многие в Чили призывали к возмездию за преступления хунты.

Ведь с уходом Пиночета от власти всё было совсем непросто. Антипиночетовские настроения шли по нарастающей, и в конце концов диктатор-президент был вынужден начать с ними считаться. Сама атмосфера в стране претерпела колоссальные изменения.

Говорить о том, что дон Аугусто добровольно отдал власть, не совсем правильно.

Переломный момент наступил в 1988 году, когда оппозиция впервые получила возможность выступать по телевидению. Тогда лидер чилийских социалистов, один из самых активных политиков в стране Рикардо Лагос, который в 2003 году будет уже президентом Чили, не побоялся напрямую обратиться к Пиночету и в телевизионном эфире потребовал от него уйти в отставку.

— И теперь вы предлагаете стране, чтобы еще восемь лет продолжались пытки, убийства, нарушались права человека. Это просто невероятно, как один чилиец может так любить власть, чтобы пятнадцать лет править страной. Никто другой не может себе такого позволить.

Затем он обратился к избирателям с призывом сказать решительное «Нет!» генералу Пиночету на референдуме о продлении его президентских полномочий ещё на восемь лет и проголосовать за его отставку. Пиночету наглядно показали, что его больше не боятся. Хотя ведущая телепрограммы, где выступал Лагос, откровенно испугалась — это видно на записи. В течение пятнадцати лет даже представить себе было нельзя, чтобы кто-то сказал такое в лицо грозному генералу. И вот — свершилось.

На следующее утро Чили проснулась уже другой страной — началось освобождение от долгой ночи страха, заблестел рассвет. Через полгода народ на референдуме решительно отверг продление полномочий диктатора. А потом на президентских выборах была отвергнута кандидатура его ставленника.

Именно в те дни, после референдума 1988 года, Пиночет вдруг осознал, что если он не признает результаты голосования, то в стране начнутся народные выступления, которые армия уже не сможет подавить. Он согласился на почётную отставку. Ему гарантировали, что ещё десять лет он будет командовать сухопутными войсками и получит сенаторскую неприкосновенность до конца жизни. Но демократические преобразования уже набрали ход, и в 1990 году глава хунты передал президентскую власть христианскому демократу Патрисио Эльвину.

В своей прощальной речи, произнесённой в стенах Военной академии в Сантьяго, генерал заявил, что все эти годы он «с полной отдачей, преданностью, терпимостью и аккуратностью служил своей Родине».

— Теперь я ухожу, — сказал «автор» переворота 1973 года. — Потому что моя миссия выполнена.

Потом была отставка с поста главнокомандующего сухопутными силами, поездка в Англию и уже известная эпопея с судебными преследованиями и домашними арестами.

Пиночет пошёл на диалог с оппозицией и оставил пост президента согласно народному волеизъявлению. Его хунту не свергли в результате силового переворота, как правительство Народного единства Сальвадора Альенде, и вопрос о чьей-либо ответственности за массовые репрессии долго оставался открытым. Судебные процессы над участниками операций по ликвидации оппозиционеров в 1970-е годы всё же начались, но это произошло позже, когда экс-диктатора уже не было в живых.

Противоречия — причём непримиримые — сопровождали его фигуру до самой смерти и даже после неё. В 2004 году стартовал ожидаемый многими судебный процесс против Пиночета, но завершить его не удалось, поскольку дон Аугусто в 2006 году скончался в возрасте 91 года. С его похоронами тоже не всё было гладко. Несмотря на требования сторонников Пиночета устроить ему государственные похороны, чилийские власти отказали им в этом. Пиночет похоронен лишь как генерал — с военными почестями, причем из официальных лиц по просьбе родных покойного генерала никто не присутствовал, за исключением министра обороны. День похорон Пиночета ознаменовался также продолжающимися столкновениями в Чили между приверженцами покойного генерала и его противниками.

Массовые беспорядки в Чили начались сразу же после того, как стало известно о смерти Пиночета. Тысячи сторонников Пиночета собрались у здания госпиталя, когда было объявлено о смерти экс-диктатора. С лозунгами в честь «спасителя нации» и чилийскими флагами собравшиеся мгновенно превратили траурное событие в политический митинг. Вскоре на соседней площади Италии собрались их оппоненты, уже с антипиночетовскими транспарантами. Между двумя группировками возникли рукопашные бои с применением кирпичей, палок и камней. Сотни полицейских, используя водометы и слезоточивый газ, пытались разнять массовую драку, но при этом сами получили ранения.

Вот так Пиночет и после своей смерти продолжал сеять среди своих соотечественников вражду.

Два крыла андского кондора

«Por la Razón o la Fuerza» — так написано на гербе и на флаге Республики Чили. Это можно перевести с испанского как «Разумом или силой» (другой вариант — «Убеждением или принуждением»). Таков девиз этого государства, история и природа которого полны сильнейших противоречий, со стороны часто воспринимающихся как несовместимые. Именно это изречение как символ чисто чилийского взгляда на мир и на жизнь я привожу в начале своего фильма, чтобы сразу обозначить его противоречивость и, может быть, как-то объяснить те противоположные оценки, которые дают нынешние чилийцы событиям истории своей страны, начиная с 11 сентября 1973 года.

Чили — одна из немногих стран мира, где необычайно развит культ государственных символов: герба и флага. Именно в первую очередь государственных, а не национальных, потому что в этой стране, в отличие от Перу или Мексики, где ещё до пришествия европейцев существовали мощные империи, созданные коренными народами, Чили — искусственно, даже насильно объединенная испанцами в колонию земля с разрозненными и зачастую враждебно друг к другу настроенными племенами. Здесь государство (колония) образовало нацию, и испанская конкиста стала началом истории страны: это объясняет отсутствие региональной розни и напряженности, соперничества между центром и окраинами.

Щит на гербе Чили с одной стороны держит андский кондор — могучая птица, символ силы и свободы; с другой — андский олень (его ещё называют гуемал), очень красивое и редко встречающееся животное. Если кондор — хищник, то гуемал — скорее жертва. Так и в истории Чили переплелись сила и жертвенность, свобода и тирания.

Государственных флагов на главной площади Сантьяго не менее двух десятков — они образуют круг и смыкаются у президентского дворца «Ла Монеда». Между резиденцией президента и зданием министерства обороны — площадь Оружия, по-испански «Plaza de Armas», где проходят военные парады. Как я уже говорил, в свой первый приезд в Сантьяго мы увидели здесь красивейший военный парад и принимавшего его генерала Пиночета.

Картина этого парада тоже вошла в первые кадры фильма. И не только потому, что шествие войск в старинной форме выглядело очень колоритно и зрелищно. Армия в истории Чили всегда занимала особое место. Созданная и вымуштрованная германскими военачальниками чилийская армия не знала поражений в войнах с соседями — Перу и Боливией, сражалась с воинственными племенами индейцев. Чили называли «землёй войны» — война была постоянным состоянием, в котором страна пребывала и в колониальную эпоху, и в сменившем её XIX веке. А европейцы, которых здесь издавна было много, прозвали эту узкую полоску земли вдоль побережья Тихого океана «Фландрией Южной Америки» (это графство с момента своего основания в IX веке беспрерывно воевало в течение пяти столетий). Гордость за прошлые военные успехи — важная часть менталитета чилийцев.

При этом в Чили, в отличие от большинства латиноамериканских государств, никогда не было военных переворотов. Армия никогда не вмешивалась в политику, сохраняла позицию «над схваткой», всегда оставаясь на страже существующего конституционного строя. Военные в течение многих лет представляли собой очень замкнутое сословие, напоминающее отдельную касту. Принося присягу чилийскому знамени, вчерашние курсанты, ставшие офицерами, клялись «всегда защищать нашу землю, наш народ, наше государство и нашего президента».

И вот 11 сентября 1973 года вековая традиция была разрушена — впервые в истории Чили армия выступила против законно избранного президента Сальвадора Альенде, человека, который называл себя социалистом, а на деле отстаивал демократические ценности. И как бы по-разному ни оценивалось значение тех событий, большинство чилийцев считают, что тогда началась война армии с собственным народом. Правда, расходятся во мнениях, кто был в этом больше виноват — народ или армия…

Но в сознании людей с тех пор закрепилась разрушительная мысль — армия из защитницы в любой момент может превратиться в карательный аппарат для убийств, казней и пыток.

И это был далеко не первый парадокс чилийской истории того времени.

Директор Института Латинской Америки при Российской академии наук профессор Владимир Давыдов, который принимал участие в нашем фильме, высказывая своё мнение с экрана, так вспоминал сентябрь 1973 года:

— Я попал в сам переворот, я находился там в течение двух недель после переворота. Я жил в гостинице «Конкистадор» на улице Эстадо, в двух кварталах от президентского дворца. Самолеты заходили практически на наши кварталы. Две недели шло сопротивление, сопротивление абсолютно неравное, погибло немало моих друзей, хороших знакомых, большинство из которых интеллигентные и не причастные к вооруженной борьбе люди.

Я хорошо помню канун переворота, это было затишье перед бурей. Мы говорили и нашим знакомым, людям, связанным с соцпартией, с левыми христианскими демократами и с коммунистами: «Ребята, что же вы делаете, если вы так будете вести себя, вас же перережут, как кур». Но они твердо говорили: «У нас демократическая страна, вы нас не понимаете, у вас свой советско-большевистский опыт, а у нас в Чили все должно быть по-другому. У нас не может быть предательства конституции, наш генералитет предан конституции, предан президенту, у нас это совершенно невозможно». История показала, что получилось совсем иначе.

Профессор Давыдов считает, что феномен правления Сальвадора Альенде Чили до сих пор до конца не понят:

— В ту пору весь мир смотрел на Чили, потому что там происходил уникальный эксперимент. Один из немногих случаев, когда левые пришли к власти электоральным путём — мирным, легитимным. Для Латинской Америки это вообще был первый пример, когда марксист стал президентом без войны и кровавой революции. При этом первое, что сделал Альенде, — постарался создать коалиционное правительство, в которое вошли представители всех партий, независимо от их лояльности к нынешнему президенту. То есть он продемонстрировал свою полную готовность к мирному диалогу со всеми, предельную открытость, призвал всех к сотрудничеству и консолидации на благо своей страны. Такого в истории ещё не было.

Но при этом было бы неправильно говорить, что в 1970 году левые взяли в Чили всю полноту власти. На самом деле — я берусь это утверждать — там было двоевластие. С одной стороны — исполнительная власть, возглавляемая президентом Сальвадором Альенде, человеком интеллигентным, уважаемым в народе и авторитетным среди политиков. С другой — парламент, который в Чили называется Национальным конгрессом, где большинство сохранялось за правыми. Поэтому часто создавалась поистине тупиковая ситуация.

Действительно, сначала христианские демократы постарались заблокировать все инициативы президента Сальвадора Альенде (который сам привлёк их в правительство) — правда, абсолютно безрезультатно. О вооружённой борьбе с марксизмом тогда ещё вроде бы никто не думал, хотя ситуация в стране была настолько взрывоопасной, что все понимали: достаточно всего лишь одного неосторожного движения левых — и в стране начнётся гражданская война.

Долго ждать не пришлось — правительство Альенде объявило о том, что вводится государственное регулирование цен, и это поставило под удар не только крупных промышленников и финансистов Чили (как это было раньше, например, при национализации шахт по добыче меди), но и представителей среднего класса. Это было той ошибкой демократичного и гуманного президента, которой ему не простили.

Уже в конце 1971 года в Чили начались забастовки, как следствие появились экстремистские и радикальные группировки. На улицах стали звучать выстрелы и взрывы, а на стенах стали появляться многозначительные надписи: «Джакарта». Теперь это слово — название столицы Индонезии — мало кому о чём говорит. А тогда оно было наполнено огромным и угрожающим смыслом. Именно в Джакарте в 1965 году произошел военный переворот — правые генералы во главе с Сухарто свергли просоветское национал-коммунистическое правительство Сукарно. В течение года в стране было фактически безвластие — коммунистов уже отстранили от власти, а генералы еще не возглавили страну. За этот год в Индонезии были убиты сотни тысяч коммунистов (американские источники указывают цифру между 300 и 400 тысячами человек). Именно на это намекали чилийцы, писавшие на стенах слово: «Джакарта».

Потом был знаменитый «кастрюльный марш» осенью того же года, когда на улицы Сантьяго вышли вовсе не голодающие женщины, а наоборот, дамы из обеспеченных семейств, не привыкшие стоять в очередях и не желавшие мириться с нехваткой продуктов первой необходимости. Это были первые признаки надвигающейся политической бури.

По-настоящему ощутимый удар по правительству Альенде правые партии нанесли лишь год спустя, осенью 1972 года. Тогда они организовали всеобщую забастовку торговцев, врачей и транспортников, среди которых были тысячи владельцев автомобилей-грузовиков.

Тогдашнюю ситуацию для нашего фильма также прокомментировал профессор Давыдов:

— Организаторы забастовок очень хорошо использовали особенности инфраструктуры Чили. Это уникальная страна, очень узкая и вытянутая вдоль океанского побережья. Транспорт движется лишь в меридианальном направлении, соответственно, если это направление прервать в любой точке, то транспорт останавливается, а вслед за этим парализуется вся экономика страны. Боевая оппозиция правительству Альенде очень умело этим воспользовалась — прервав транспортное сообщение, самый чувствительный нерв экономической жизни Чили, она добилась того, что в стране начались проблемы с доставкой продовольствия, топлива и многого другого, необходимого для нормальной жизни.

В то же время в одной из газет появился призыв перейти к новой форме государственного устройства — отказаться от политических партий и движений, передать власть в стране небольшой группе военных, которые силовыми методами смогут в короткий срок навести порядок. Сразу же после этого начались выступления боевиков крайне правой организации «Патриа и Либертад» («Родина и Свобода»). Они взрывали дороги, мосты, линии электропередач, стремясь внести в жизнь страны хаос.

После неудачи на парламентских выборах весной 1973 года оппозиция переходит к открытым силовым действиям — ничего другого не остаётся. 29 июня того же года против Альенде восстал 2-й танковый полк — восемь танков начинают обстрел дворца «Ла Монеда» (где в этот момент не было президента). Главнокомандующий сухопутными силами Карлос Пратс принял решительные меры для быстрого подавления мятежа.

Дальше снова начинаются парадоксы — почему-то военное сообщество настояло на отстранении Пратса от командования, при этом он сам рекомендовал Альенде назначить на его место «самого лояльного к президенту генерала», занимавшего до этого весьма скромный пост, — Аугусто Пиночета Угарте.

До переворота оставалось чуть больше двух месяцев. Свидетели тогдашних событий говорили нам о предчувствии надвигающейся опасности у президента Сальвадора Альенде. Вечером 10 сентября — накануне — во время ужина ему доложили, что корабли военно-морского флота вышли в море для участия в совместных учениях с ВМС США.

— Что ж, — пошутил президент. — По крайней мере, можно быть уверенными, что хотя бы эта часть вооружённых сил не примет участия в перевороте.

Тем не менее он всё же через некоторое время позвонил командующему корпусу карабинеров и приказал принять дополнительные меры безопасности. Но это было обращение за помощью к врагу. Утром следующего дня — 11 сентября — именно карабинеры (военная полиция, аналог жандармов) станут одной из главных действующих сил переворота.

К тому, что уже сказано о перевороте, можно добавить: в наш фильм вошли радиопереговоры Пиночета с другими лидерами путчистов — генералами и адмиралами, где постоянно звучат слова: «Президент Альенде». Речь шла о том, что хунта готова срочно переправить законно избранного президента вместе с его семьёй в любую из стран Южной Америки, для этого был приготовлен специальный самолёт. Иными словами, Альенде давали возможность спастись, попросту говоря — бежать. При этом Пиночет постоянно повторял: «Из «Ла Монеды» — сразу в самолёт! Сразу в самолёт! Никаких заминок. И под усиленным конвоем. Смотрите, чтобы никто другой не пролез в самолёт».

Сальвадор Альенде не мог принять такого предложения и тем более признать законным своё отстранение от поста президента. Об этом нам рассказывала и его дочь Исабель, глава Национального конгресса Чили в 2003 году — того самого конгресса, из-за разногласий с которым в 1973 году в стране возникла кризисная политическая ситуация.

— Отец остался во дворце, хотя прекрасно понимал, что рискует жизнью. Но он был таким человеком — не мог уйти, не выполнив всех обязательств перед народом, избравшим его своим президентом. Поэтому отверг предложение путчистов сложить полномочия и тем самым спасти свою жизнь.

После падения «Ла Монеды» и гибели Альенде, как мы уже знаем, над Чили опустилась ночь. В фильме приводится несколько высказываний Аугусто Пиночета осенью 1973 года:

«Мы наденем на Чили железные штаны… Армия призвана убивать… Любую демократию нужно время от времени купать в крови…»

Кстати, в фильме мы приводим и данные о рассекреченных, начиная с 2000 года, документах ЦРУ. Во многих из них прямо указывается на постоянную финансовую поддержку политических противников Альенде. Причём миллион долларов был направлен чилийским правым оппозиционерам менее чем за три недели до переворота.

Новое правительство первым делом начало приватизировать предприятия, которые Альенде национализировал, и обращать вспять прочие социалистические реформы. Но собственного экономического плана у Пиночета не было. В результате к 1975 году инфляция достигла 341 %. В этом хаосе и появилась группа экономистов, известных как «чикагские мальчики».

«Чикагские мальчики» были группой из 30 чилийцев, которые изучали экономику в университете Чикаго в период с 1955 по 1963 год. Обучаясь в аспирантуре, они стали последователями Милтона Фридмана — теоретика «полностью свободного рынка», и возвратились в Чили, будучи полностью уверенными, что свободный рынок с его неизбежной «шоковой терапией» спасёт страну. К концу 1974-го они достигли управляющих позиций в пиночетовском режиме, возглавив большинство отделов экономического планирования.

Возникшее положение дел было уникальным в мировой истории. Хотя Пиночет и был диктатором, он целиком передал экономику «чикагским мальчикам». Единственной его функцией осталось подавление политической и профсоюзной оппозиции карательными мерами. Такое разделение труда было представлено чилийскому обществу как устранение политики и политиков из управления нацией. Вместо них экономикой будут править технократы с учеными степенями, руководствуясь лучшей из существующих экономических теорий. Под этой теорией, само собой, понимался «неолиберализм» Милтона Фридмана. Считалось, что отныне политический курс будет определяться не лозунгами и не порочной демократией, но рациональной наукой.

Таким был ещё один из труднообъяснимых парадоксов чилийской истории последних трёх десятилетий XX века. До сих пор спорят — удалось ли «чикагским мальчикам» привести Чили к «экономическому чуду» или это была видимость временной стабилизации, когда после откровенной депрессии начинается рост, который кажется фантастическим (так, кстати, было и в гитлеровской Германии).

Можно было бы говорить ещё о многом, что мы увидели и узнали во время командировки в Сантьяго осенью 2003 года. Что-то вошло в фильм, что-то осталось в памяти. Но главное, что мы вынесли из работы над фильмом, — ощущение трагедии раскола народного самосознания, порождённое сокрушением жизненных устоев, перешагиванием через те нормы, которым люди следовали в течение многих лет. Такое сокрушение того, что казалось несокрушимым, наложило неизгладимый отпечаток на всю историю Чили после 1973 года.

Кстати об истории. В то время, когда мы были в Сантьяго — в 2003 году, — нам говорили, что последние три десятилетия в школьных учебниках представлены предельно кратко. Из памяти людей стереть ничего было нельзя, но никакой оценки событиям этого времени составители учебников давать не хотели (или не могли).

А несколько лет назад в мировых СМИ появились сообщения о том, что в Чили разразился скандал — в учебниках истории вместо определения «диктатура Пиночета» появилось другое, более нейтральное и мягкое — «военный режим». Это вызвало возмущение многих политиков, историков и вообще представителей разных слоёв общественности. Никто не хочет повторения ночи над Чили — но теперь одни предлагают забыть, что она была вообще, другие настаивают на том, что нельзя предавать память её жертв. Это актуально и для нашей страны, а также для многих государств мира, где сейчас стараются на все лады переписать важнейшие этапы истории человечества в XX веке.

Гроза над Балканами

На Балканы я приехал уже не новичком в кризисной журналистике. За спиной были командировки в Афганистан, Таджикистан, Чечню, Ингушетию, Северную Осетию, Абхазию… Я видел войну и то, что война делает с людьми, во что их превращает.

Но именно здесь, на земле, которая ещё недавно называлась Югославией, а теперь рассыпалась на горсть мелких государств, я увидел и прочувствовал, как большая мировая политика безжалостным катком прокатывается по человеческим судьбам, калеча их и сровнивая с землёй. Здесь меня допрашивал личный представитель Усамы бен Ладена, о котором тогда ещё не говорил весь мир. Здесь я встретился с президентом России Владимиром Путиным, находившимся в рабочей поездке. И после разговора со мной он принял решение, изменившее судьбу российского миротворческого контингента. Мы с ребятами из моей телегруппы сняли на этой земле фильм, который ещё до своего выхода на экран вызвал бурную реакцию Государственного департамента США, заставил его срочно выступить с официальным заявлением, признать то, что американцы не хотели признавать раньше.

И ещё. Именно в районах бывшей Югославии мне и моей съёмочной группе пришлось попадать в такие ситуации, где спасение было невозможно даже теоретически. Уходить оттуда, откуда уйти, как мы понимали потом, в принципе было невозможно. И происходило это вопреки всем законам жизни, даже простому здравому смыслу.

Как это происходило? За счёт чего? Обоснованного ответа на этот вопрос ни у кого из нас не было и нет.

Именно такой мы увидели балканскую землю на рубеже двух столетий — прошедшего, двадцатого, и нынешнего, двадцать первого. Такой запечатлели и показали её в своих фильмах и телерепортажах. И такой запомнили навсегда. Чудесное спасение не забывается. А если чудес всё же не бывает, значит, Бог хранил меня и ребят из моей съёмочной группы для того, чтобы люди нас услышали.

«БАЗА» — съёмки под прицелом

Госдеп и мечеть

Наш фильм «База», снятый в Боснии, вышел в эфир уже через пару месяцев после той памятной командировки — в 2000 году. Те, кто его видел, должны помнить первые кадры. На экране под стук телеграфа проступают машинописные строки:

«Государственный департамент США крайне обеспокоен развитием ситуации в Боснии и Герцеговине, особенно наличием в этой европейской стране лагерей подготовки исламских боевиков, о чем свидетельствует фильм, подготовленный и показанный журналистами Государственного российского телевидения…»

Это сообщение в таком виде прошло в то время по всем линиям информационных агентств — «ТАСС», «Интерфакс», «РИА» и других.

Сразу после этого в кадре возникает большое красивое здание мечети в турецком архитектурном стиле. Такие мечети можно увидеть только в Боснии и Герцеговине. В том же Косове, например, мечети другие, более современные по архитектуре. Предки нынешних боснийцев несколько веков назад стали принимать ислам — религию своих завоевателей, и регион стал почти полностью мусульманским. Тем самым тогдашние боснийцы, возможно, облегчили для себя участь подданных могущественной Османской империи. Однако, как выяснилось в конце двадцатого века, для их потомков это обстоятельство обернулось неожиданными последствиями. Их земля стала местом, где обосновались сторонники радикального ислама из стран Ближнего и Среднего Востока.

«Глобус» позвал в дорогу

А начиналось всё очень просто — как это часто и бывает с удивительными историями. Летом 2000 года нашему начальнику отдела международной информации программы «Вести» Андрею Биневу попалась на глаза небольшая заметка в загребском еженедельнике «Глобус». Автор этой публикации — хорватский журналист — кратко рассказал о том, что на территории Боснии и Герцеговины находится база подготовки моджахедов — исламских боевиков. Он указал примерное месторасположение этой базы — близ города Маглай. При этом как-то вскользь обмолвился, что подготовленных на боснийской земле моджахедов затем перебрасывают в разные регионы планеты, где идут боевые действия. И одно из направлений их переброски — российский Северный Кавказ.

Я в это время как раз находился в командировке в Боснии. Приехал всего на несколько дней вместе с бывшим командующим воздушно-десантными войсками России генералом Евгением Николаевичем Подколзиным, он встречался с личным составом нашего миротворческого контингента в этой балканской стране — это были именно десантники. Наша съёмочная группа сопровождала военачальника во время его визита.

И тут мне вдруг звонит из Москвы наш начальник отдела международной информации. Говорит: вот такая история, то ли правда, то ли нет, попалась на глаза заметка о том, что в Боснии, под городом Маглай, есть какие-то лагеря подготовки моджахедов. Я ему отвечаю, что это очень интересная информация, но выдвинуться немедленно в этот район я не могу, потому что наша командировка с бывшим командующим ВДВ была рассчитана всего на три дня и мы готовились к этому соответственно. У нас нет с собой ничего из необходимого для более длительной командировки — ни денег, ни оборудования.

— У меня есть встречное предложение. Давай я прилечу в Москву — а вы, не теряя времени, запускайте оформление документов на длительную командировку. Я получу деньги, оборудование, скомплектую полноценную группу — и уже тогда повторно выдвинемся в Боснию.

Когда я приехал в Москву, случилось неожиданное. Этот самый начальник отдела Андрей Бинев подошёл ко мне и сказал: «Ты не будешь возражать, если я поеду с вами?» Я очень удивился и попытался его отговорить: «Это же не твоя работа, здесь будет все по-другому, мы можем оказаться в очень непростых ситуациях».

Надо сказать, что Андрей раньше, до прихода в тележурналистику, был оперуполномоченным МУРа, поэтому в ответ я услышал: «Никаких проблем».

Так стартовала наша боснийская эпопея, которую ни я, ни другие ребята — участники группы — не забудут до конца своих дней.

Сначала мы прилетели в Загреб — столицу Хорватии, ведь всё началось с заметки в здешнем еженедельнике «Глобус». План работы у меня был такой: в первую очередь встретиться с хорватским журналистом — автором статьи. Поговорить с ним, понять, какой информацией он реально обладает. Что вошло в его заметку, а что осталось «за кадром». И главное, конечно, узнать более конкретно о тех деревнях, в которых вроде бы существуют лагеря подготовки боевиков. Слишком серьёзная намечалась тема, и мне категорически не хотелось действовать вслепую, любые просчёты и ошибки могли стоить очень дорого. Да и просто необходимо было убедиться в том, что это не слух, не сплетня и не журнальная «утка».

После того как разместились в гостинице, мы сразу же поехали в редакцию «Глобуса». Это оказалось высотное здание из стекла и бетона на окраине Загреба. Поговорили с руководством журнала, нашли взаимопонимание, и нам вызвали по телефону этого парня. Его звали Игор Коловрод. В разговоре с ним выяснилось, что он не обладает точной информацией и в своей статье использовал данные, полученные от знакомых, проживающих в Боснии. Он подтвердил, что под Маглаем есть лагеря подготовки моджахедов, но где именно они находятся — неизвестно.

Я спросил напрямик: «А с чего ты взял, что этих боевиков после подготовки направляют именно на российский Северный Кавказ?» Он так же честно ответил, что не знает этого наверняка, но по некоторым данным можно сделать такое предположение. Как говорится, не установлено, но подразумевается.

— На каком основании подразумевается? — продолжал допытываться я.

Игор Коловрод пояснил, что у него есть информация — непроверенная, будто их, моджахедов, перебрасывают куда-то на самолёте какой-то частной боснийской компании. Вроде бы этот самолёт совершает рейсы с конечным пунктом посадки где-то близ российской границы на Кавказе — на территории то ли Азербайджана, то ли Грузии. На этом его осведомлённость заканчивалась.

В Загребе в то время проживала наша знакомая, женщина-журналист, время от времени выступающая «стрингером» для программы «Вести» российского телевидения. Мы связались с ней, попросили помочь с автомобилем. Машина была нужна нам на долгий срок, и мы понимали, что вряд ли какая-нибудь транспортная компания будет готова предоставить автомобиль для выезда из Хорватии в Боснию и Герцеговину — всё-таки там было весьма неспокойно.

Наша «стрингерша» позвонила своему знакомому. Приехал мужчина средних лет — он оказался русским, выходцем с Украины, обосновавшимся в Загребе. Звали его Виктор Пронин. Как сейчас помню его старенький белый «Фольксваген Пассат» с хорватским номером — потом это обстоятельство сыграет немалую роль в наших приключениях. Он согласился стать нашим водителем, и уже на следующий день группа двинулась в путь.

Под крышей гуманитарного фонда

Сначала наша дорога легла на Сараево. Ещё в Москве мне удалось собрать по крупицам кое-какую информацию. Главные вопросы, на которые я искал ответ: кто такие эти моджахеды и откуда они взялись? Прояснилась следующая схема. Во время первой югославской войны 1992–1995 годов в Боснии воевало много наёмников — арабов, афганцев, турок. Сейчас этим уже никого не удивишь, а тогда было ещё не совсем привычно. Они сражались против сербов на стороне боснийских мусульман. В составе Третьего корпуса боснийской армии из них сформировали даже дивизию «Эль-Моджахед», которая за годы войны снискала себе недобрую славу из-за жестокого обращения с мирным населением. Во время войны и после было много публикаций и телепередач о тех ужасающих зверствах, которые творили моджахеды на балканской земле. Особенно отличались афганцы из батальонов «Алия» и «Газия». Причём сами боснийцы боялись их не меньше, чем сербы-христиане. Наёмники считали местных жителей неправильными мусульманами, подлежащими уничтожению наравне с «неверными».

После того как война закончилась, моджахеды получили боснийские паспорта. Таким образом правительство Боснии и Герцеговины отблагодарило их за участие в боях, в этнических и религиозных чистках. Большинство моджахедов остались на территории Боснии, некоторые даже женились на местных девушках.

Сложилась парадоксальная ситуация — боевики-фанатики, умеющие только убивать, превратились в граждан европейского государства, расселились в опустевших сербских деревнях. Коренные жители оттуда бежали, тех, кто не успел уйти, уничтожили. Теперь эти мирные когда-то сёла стали своего рода военизированными поселениями. При этом они находились фактически под опекой государственной власти и командования боснийской армии.

По моей информации, сильную поддержку моджахедам оказывала боснийская организация «Активна исламска младина» («Активная исламская молодёжь»). Её лидером был не кто иной, как старший сын президента Республики Босния и Герцеговина Алии Изетбеговича. По линии именно этой организации шло финансирование лагерей подготовки моджахедов.

Поэтому по приезде в Сараево я в первую очередь стал искать связь между боевиками и молодёжными активистами-исламистами. Тут выяснилось, что помимо всего прочего и те, и другие получают деньги от так называемых гуманитарных фондов Саудовской Аравии. Все, кому приходилось в то время работать на Балканах, видели вывески отделений этих саудовских фондов в каждом городе и более-менее крупном посёлке. Потом они появились и в Косове, но это уже другая история. Важно при этом, что они действовали абсолютно открыто под эгидой официального Эр-Рияда. Над зданиями, где располагались филиалы гуманитарных фондов, неизменно развевался зелёный с арабской вязью флаг Саудовской Аравии. Гораздо позже, лет через десять, мы узнаем, что под вывеской всех этих фондов работали сотрудники саудовской разведки.

В Сараево мы нашли один из таких филиалов. Я позвонил туда, представился работником российского телевидения, сказал, что мы хотим взять интервью по поводу ситуации в Боснии. Меня выслушали и, ничего не отвечая, бросили трубку. Я звонил ещё несколько раз — ситуация повторялась один в один.

Тогда мы приехали к зданию этого фонда в центре города. Рядом с ним был пригорок, застроенный частными домами. Мы поднялись на него и стали издалека снимать вход в здание. Публика была очень колоритная — типичные арабы с ваххабитскими нестрижеными бородами, многие даже в своих национальных халатах. Они входили и выходили практически в режиме нон-стоп.

Сняв все снаружи, мы решили войти в здание. У нас были с собой аккредитационные удостоверения, которые выдавали всем журналистам. Мы решили сыграть на том, что они зелёного цвета — цвета знамени пророка. Показали их охраннику на входе — он не успел толком разглядеть, но зелёный цвет сыграл свою роль, и мы беспрепятственно проникли в здание. Обстановка там была очень странная. Сразу бросилось в глаза несколько молельных комнат — по две-три на каждом этаже. В кабинетах за компьютерами сидели те самые ребята с бородами и в халатах, чем-то занимались. При этом почти все они были с оружием — это, напоминаю, в европейской стране! Казалось, что наша группа находится где-то на Ближнем Востоке. Около получаса мы ходили по коридорам, заглядывая в двери, пока на нас не обратили внимание. Как только услышали, что журналисты, сразу выпроводили без лишних слов. Но мы были довольны, что увидели боевиков под крышей саудовского гуманитарного фонда своими глазами.

В логове моджахедов

Наступил следующий день. Мы двинулись в город Маглай. Надо сказать, что Босния представляет собой настоящий слоёный пирог. Едешь по дороге, видишь надпись: «Добре пошли до Республики Србской!», то есть «Добро пожаловать в Республику Сербскую!» — это практически самостоятельное сербское государственное образование в составе Боснии и Герцеговины. Буквально через двести метров — селение с мечетью — мусульманская территория. И такое чередование всю дорогу.

Но практически все населённые пункты от Сараева до Добоя принадлежали мусульманам. Одним из них был город Маглай. Из разговоров с местными журналистами и российскими дипломатами мы уже знали, что искать лагерь моджахедов надо в его окрестностях, в районе деревни Донья Бочинья.

И вот мы в Маглае. Крошечный городок. В центре огромная мечеть турецкого типа — это её мы потом показали в первых кадрах фильма. За столиками уличных кафе люди неторопливо пьют кофе, лениво листают газеты и журналы. Размеренная жизнь глухой провинции. Никто никуда не спешит. Невозможно поверить, что где-то рядом, в нескольких километрах отсюда, моджахеды совершенствуются в искусстве убивать.

Мы изучали карту и знали, что этот городок надо проехать насквозь по главной улице, никуда не сворачивая. За ним начинаются селения, разделённые рекой Босна, по имени которой и названа страна. По одну сторону реки сербские деревни, по другую — хорватские. Хорваты живут в своих домах по сей день, а от сербов остались только названия населённых пунктов.

Здесь ещё раз стоит вспомнить, насколько странным выглядело государство Босния и Герцеговина. Кроме уже упомянутой мной Республики Сербской со столицей в Баня-Лука там довольно много хорватских поселений с давней историей. Главный хорватский город — Мостар, который также разделён рекой на две стороны. Так вот на одной стороне реки официальной валютой являются боснийские динары, на другой — хорватские куны. Вот такой местечковый суверенитет, независимость всех от всех.

Но вернёмся к нашей дороге. Первым же населённым пунктом за Маглаем была деревня Донья Бочинья. Справа, за рекой — хорватское село, видна колокольня католического костёла.

При въезде в Донью Бочину первое, что мы увидели, была лесопилка. Жужжит циркулярная пила, лежат штабели брёвен, пахнет стружкой. Всё бы ничего, обычная сельская картина. Но сразу бросилось в глаза, что все, кто работает на лесопилке, — арабы. Мы ещё не знали в тот момент, что запомним эту лесопилку на всю жизнь.

Навстречу нам идут по улице женщины. Все они… в паранджах. Лица закрыты волосяными сеточками. У меня вновь возникло ощущение, что я где-то в пригороде Багдада или Кабула, только не в Европе. Экзотика! Только тревожная.

Мы проехали деревню насквозь. Буквально в двухстах метрах от нее увидели ещё одно село с табличкой, где написано название на сербском языке. Собственно, от этого села только одно название и осталось. Все дома разрушены, никаких признаков жизни. Видимо, во время войны здесь шли жестокие бои и за прошедшие пять лет никто ничего не восстанавливал. Потом мы часто наблюдали в бывших сербских сёлах такую печальную картину.

Остановились в чистом поле. Вышли из машины, стали совещаться. В любом случае надо снять видеоряд, или, как у нас говорят, картинку. При этом мы понимали, что арабы работать в деревне нам не дадут. Значит, надо что-то придумать.

Думали-думали, в конце концов я предложил ребятам такой ход:

— Возвращаемся в село, я выхожу из машины и стараюсь завязать разговор с кем-нибудь из моджахедов. Пока я буду заговаривать ему зубы, оператору надо снять как можно больше. В первую очередь, конечно, людей. В их паранджах и арабских халатах. Если мы даже просто покажем такую картинку и скажем, что это снято в Боснии, этого уже будет достаточно. Только снимай так, чтобы никто этого не заметил.

Так и решили. У первого же двора я увидел мужчину лет сорока уже не в арабской, а в афганской национальной одежде — халат, шаровары, паколь — афганский берет, который чаще называют масудовкой. Я много раз бывал в Афганистане и определил всё это сразу.

Мы, все впятером, вышли из машины — я, Андрей Бинев, оператор и его ассистент, водитель. Я вежливо поздоровался с мужчиной на арабском языке. Он молчит. Я повторил то же приветствие на турецком — молчит. Тогда я перешёл на фарси — язык персов и афганцев. Молчание. Никакой реакции. Непроницаемое лицо. Я в растерянности вытаскиваю пачку сигарет, закуриваю. И тут мой немой собеседник вдруг произносит на чистом сербскохорватском языке: «Забраньено пушенье» — «Курить здесь нельзя». Лёд тронулся.

Я сразу вежливо закивал, потушил сигарету. Заговорил на сербскохорватском языке.

— Добар дан. Мы представляем российское телевидение, готовим фильм о ситуации в Боснии, о том, что было до войны и что теперь, после войны. С кем здесь можно поговорить на эту тему, кто у вас старший?

Пока я всё это произносил — всего за несколько секунд, нас внезапно окружила толпа людей. Арабы и афганцы. Их было человек двадцать, а может быть, и тридцать. Как из-под земли выросли. Один сразу бросался в глаза — про таких говорят: «Рожа конкретного убийцы». Потом, когда мы монтировали фильм и вспоминали эту сцену, прозвали его между собой «Мясником».

Он что-то истошно выкрикивал, таращил глаза, скалил зубы и первое, что сделал, подойдя к нам, — вырвал из рук оператора кинокамеру. Потом мы услышали: «Пасоши, пасоши. Паспорта! Паспорта!» Пришлось отдать документы. Больше нам никто ничего не говорил, но один из них отошёл в сторону и стал на арабском языке по рации кому-то объяснять, что в деревне появились какие-то странные люди, то есть мы.

Я понял, что сейчас должен кто-то приехать. Вокруг нас шум, все кричат, что-то друг другу доказывают. Нам ничего не оставалось, только ждать.

И тут этот самый «Мясник» с рожей убийцы, который орал громче всех, протиснулся сквозь толпу и вдруг что есть силы пнул моего оператора сзади по ноге. Тот вскрикнул от боли и чуть не упал. А этот негодяй так же ударил ассистента. Я видел, что моих ребят буквально скрутило — здоровенный бугай бьёт их по ногам со всей дури.

Неизвестно, что случилось бы дальше, но тут подъехал автомобиль. На машине было написано — «Локална полицийа». Местная, то есть боснийская, полиция. У нас немного отлегло от сердца, появилась надежда, что всё закончится благополучно. Из машины вышли двое полицейских. Подошли к толпе и начали спрашивать, что происходит, в чём дело, кого вы поймали. Им что-то кричат в ответ. Причём — полицейские разговаривают на сербскохорватском языке, а отвечают им… на арабском. Наконец один из стражей порядка протиснулся к нам, спросил, кто такие? Мы объяснили. Следующий вопрос, конечно же, о паспортах. Арабы показали ему наши документы, но издалека, не выпуская из своих рук. Полицейский достал блокнот и ручку, стал переписывать наши имена. И тут — никогда не забуду этот момент! — я увидел, как сильно дрожат его руки. Стало понятно, что рассчитывать на помощь местной полиции не приходится. Судя по всему, они боялись этих людей как огня.

Пока полицейский кое-как корябал ручкой в своём блокноте, «Мясник» начал по слогам читать наши имена в паспортах: «Ро-ман Ба-ба-ян… Ми-ха-ил Ку-ле-вич, Вик-тор Про-нин». Дошёл до паспорта Андрея Бинева. А он болгарин по национальности и на всякий случай в эту поездку он взял с собой свой болгарский паспорт. В отличие от наших паспортов, в болгарских указывают не только имя и фамилию, но и отчество. И вот «Мясник» читает — «Ан-дрей Пе-тро-вич» с ударением на первом слоге. И кричит: «Ты сам — серб!» Решил, что «Петрович» — это фамилия. А в такой ситуации назвать человека сербом — значит подписать ему смертный приговор. Андрей говорит: «Я русский, Бинев, Андрей!!! Петрович — это отчество». Тот твердит: «Ты сам — серб». Андрей: «Это отчество!» Стали все вместе объяснять тупому громиле, что такое отчество. С тех пор наш Андрей получил прозвище «Петрович», это ещё одна память о той командировке.

Пока мы доказывали, что среди нас нет сербов, один из арабов попытался вытащить пистолет из кобуры второго полицейского. Тот кое-как отбился, первый закончил писать, и они поскорее прыгнули в свою машину и умчались прочь.

Через пару минут к нам подъехала ещё одна машина. Из неё вышел человек с небольшой аккуратной бородкой, в пиджаке поверх арабского халата. По тому, как перед ним сразу все расступились, я понял, что прибыл главный, босс. Он слегка повёл рукой — ему сразу же отдали наши паспорта. Он не глядя, через плечо, передал их своему сопровождающему. Спросил по-арабски: «Что они тут делали?» — ему ответили, что мы что-то снимали на камеру. Следующий вопрос: «Где их камера?» Ему тут же услужливо передали через толпу камеру. Он велел поставить её на капот машины, после чего повернулся ко мне, спросил уже на сербскохорватском: «Вы кто?» Пришлось всё объяснять сначала — о фильме и о российском телевидении.

Он пристально посмотрел на меня и с издевкой произнёс: «А вас не учили, что когда приходите в чужой дом, нужно сначала постучаться в дверь?» Было понятно, что это означает. Для приезда в Донью Бочинью и для съемок здесь требовалось заранее получить его разрешение.

Я понял, что терять нам уже нечего, и сказал так:

— Когда мы сюда приехали, я подошёл к этому человеку, — и я показал на того афганца, с которым пытался заговорить. — Представился, всё ему объяснил и попросил показать мне старшего, который мог бы дать нам разрешение на съемки. Но он никак на меня не отреагировал, не ответил ни на один вопрос. Сказал только, что здесь запрещено курить. Это во-первых, а во-вторых, насколько я знаю, это вообще-то сербская деревня, они её построили. А вы, насколько я понимаю, совсем не сербы. Когда вы пришли сюда, не забыли постучаться?

Араб посмотрел на меня, прищуря глаз.

— Хорошо, — говорит. — Я понял. Что вы здесь сняли?

Отвечаю:

— Ничего не сняли. Ни одного кадра.

— Точно?

— Точно. Не успели. Ваши люди отобрали у нас камеру.

На самом деле наш оператор снял и деревню Донья Бочинья во время проезда через неё, и разрушенные сёла вокруг. Плюс, пока я пытался заговорить с афганцем, оператор снял и его, и других моджахедов.

— Хорошо, — говорит он. Я сейчас это проверю. Только хочу вас предупредить. Вы видели лесопилку на въезде в деревню? Если мы обнаружим у вас на кассете хотя бы один кадр, то распилим на части. Поняли?

Деваться всё равно некуда. Я как можно беспечнее отвечаю: «Хорошо. Давай смотри».

Вот что происходит дальше. Камера «Бетакам», профессиональная, панель управления магнитофоном закрывается специальной крышкой. Чтобы её поднять, нужно нажать кнопочку и сдвинуть крышку в сторону. Тот, кто не знает, как обращаться с такой аппаратурой, сделать этого не сможет. А он сразу нашёл нужную кнопку, поднял крышку — значит, для него всё это привычно, обмануть не удастся. Перемотал кассету на начало и стал смотреть. А там у нас съёмки из Сараева — мечеть, тот самый саудовский гуманитарный фонд и так далее.

Я понял — это конец. Надо что-то делать — а что тут сделаешь? Пока араб смотрел в камеру, я тихо спросил оператора: «Саша, ты много снял?» Он молча кивнул головой. Посмотрел на ребят — предлагайте выход. Андрей Бинёв — бывший муровец — сказал: «Надо прорываться». А как? Он говорит: «Сейчас я бью первого от меня. А ты, Рома, ударишь того, кто рядом с тобой. Пусть каждый ударит хотя бы одного. Они замешкаются, и кто-нибудь из нас успеет добежать до машины. А там — за руль и вперёд! Может быть, успеем помощь привезти».

Я всё понял и сказал ребятам: «По моей отмашке бить тех, кто рядом, — и в машину». Кто-то всё же прорвётся. Короче, приняли решение прорываться. Шансов, конечно, практически не было — но лучше так, чем ждать, пока нас как баранов поведут на лесопилку и положат под пилу.

Араб все это время продолжает отсматривать картинку.

Я уже скомандовал: «Раз! Два!» Даже почти замахнулся… И тут произошло чудо. Иначе назвать это никак не могу. Не нахожу объяснений…

«Раз, два…» И в эту самую секунду араб в пиджаке повернулся и сказал: «Вам повезло, что вы на самом деле не успели ничего снять. Отпускаем вас. Больше здесь не появляйтесь». Выключил камеру и протянул ее нам.

Потом он так же не глядя вытянул руку в сторону, ему вложили в ладонь наши паспорта. Их он тоже протянул мне.

Мы взяли паспорта, камеру, отошли к своей машине, сели в неё. Я так и не мог понять, что произошло. Ребята тоже.

Бог любит телевизионщиков

Поехали опять в сторону Маглая. За речным изгибом увидели полицейскую машину — ту самую, что была в деревне. Полицейские остановили нас. Тот, что дрожащими руками переписывал наши имена, сказал: «Следуйте за нами. Вас ждёт наш начальник. Хочет с вами поговорить».

Поехали. Прибыли в отделение полиции города Маглая. За столом сидел полицейский в звании майора. Вид у него был ошарашенный. Спросил меня: «Вы кто?» Я ему всё объяснил, рассказал, что с нами произошло.

— Вы вообще-то нормальные люди? — вдруг произносит этот майор дрожащим голосом. — Понимаете, что вы сделали и что могли сделать с вами? Ну куда вы заехали? Ведь это моджахеды! Туда даже миротворцы — и те не суются. Здесь зона ответственности американцев, так они боятся там показываться и патрулируют территорию только с воздуха.

Я вспомнил, что пока мы были в деревне Донья Бочинья, над нами несколько раз пролетали вертолёты, но разглядеть с земли их опознавательные знаки было невозможно. А боснийский майор продолжал:

— Когда вы только въехали в город, мне сразу об этом доложили. Но мы не знали, кто вы, и я отправил полицейский экипаж, чтобы вас разыскали.

Я уже говорил, что машина у нас была приметная — белого цвета, да ещё с хорватским номером, на нём шашечки, как и на флаге Хорватии. Поэтому заметить её было нетрудно. Оказалось, этому майору доложили, что нас захватили моджахеды, но он открыто признался, что ничего сделать для нас не мог.

— Мы вообще ничего с ними сделать не можем, — жаловался начальник маглайской полиции. — Они все поголовно вооружены и ведут себя очень агрессивно, непредсказуемо. То, что вас отпустили, — это что-то невероятное. Вы христиане? Тогда езжайте в ближайшую церковь и поставьте большие свечки за своё чудесное спасение. Вам просто повезло.

Потом майор, правда, добавил: ещё не факт, что моджахеды отпустили нас окончательно, насовсем:

— Они невероятно коварные. Когда вы будете возвращаться из Маглая на трассу Сараево-Добой, вас могут запросто обстрелять из гранатомётов. Там вокруг дороги очень густые заросли, так называемая «зелёнка». Возможно, этот тип, который у них за главного, отдал приказ устроить там засаду.

В конце разговора боснийский майор всё же выразил надежду, что всё будет хорошо, и велел своим подчинённым сопроводить нас до трассы.

Когда мы ехали в машине по дороге на трассу, я спросил своего оператора: «Саша, ты можешь мне объяснить, что происходит? Почему этот араб нас отпустил? Ты в самом деле снял что-нибудь? Ведь ты мне сказал, что снимал? Почему же он не увидел?»

Оператор пожал плечами: «Я всё сделал, как мы договорились. Снял и разрушенную деревню, и того афганца, с которым ты разговаривал. Даже успел немного зацепить эту толпу, пока они только нас окружали».

— Что же получается — он всё увидел и после этого нас отпустил? Пожалел? Вы сами в это верите? Не может этого быть! Остаётся только одно — у тебя съёмка не получилась.

Я включаю камеру и вижу, что заканчивается картинка в Сараево и начинается ГЦП — вот эти цветные полоски, которые мы часто видим на экране, называется генератор цветных полос, или «барс» по-английски. Это означает, что дальше видео больше нет. Я говорю: «Где кадры? Это же конец плёнки!» «Я все снял», — в очередной раз повторяет оператор.

— Ну, тогда покажи.

— Я все снял. Ищи сам.

Начинаю искать. Отматываю кассету снова на начало. Тридцать с лишним минут смотрю на кадры Сараево и всего остального, что мы сняли по дороге в Донью Бочинью. Опять начинаются эти полоски, а картинки деревни с моджахедами нет. И тут я на него начинаю уже просто орать. Получается, мы только что ушли, что называется, с того света, и все это — вхолостую, съёмок у нас нет.

— Короче, — говорю. — Едем сейчас по трассе назад, поворачиваем на другой берег реки, напротив деревни, где мы были. Там, я видел, стоит хорватское село, в нём костёл с колокольней. Забираемся на колокольню и на дальнем фокусе снимаем этих отморозков и весь их гадюшник. Я должен их обязательно показать, пусть даже издалека. Другого выхода нет.

Тут ребята стали меня отговаривать — мол, не стоит второй раз в течение одного часа испытывать судьбу. Такое везение редко повторяется. Главное — уйти живыми, а там что-нибудь придумаем. Если эти головорезы заметят нас на колокольне с камерой, могут запросто перейти речку — она шириной всего около трёх метров, и тогда уже точно никого не отпустят.

Я согласился. Выбрались на трассу. Слава богу, никто в нас из гранатомёта не стрелял. Примерно часа через полтора были в городе Баня-Лука, это столица Республики Сербской. Зашли в кафе выпить чашку кофе, напряжение немного спало. Но мне всё же было непонятно — куда делась картинка деревни?

Решили отсмотреть кассету еще раз.

Опять идёт этот барс — генератор цветных полос, так называемый ракорд. Я говорю оператору: «Посмотри, Саш, ничего нет». Он встал и пошёл ко мне. И вот за то время, что он шёл, я вдруг увидел, как пропали цветные полосы и пошла картинка — деревня, афганец!!!

Для тех, кто незнаком с операторской работой, поясняю. Телевизионщики никогда не прописывают этот генератор цветных полос в середине кассеты. Да это практически и невозможно — съёмка прервётся. Этот барс, или ракорд, всегда ставят в самом начале — он занимает три или четыре минуты в зависимости от того, в каком состоянии кассета. Обычно в начале кассеты самая изношенная пленка, вот и устанавливают ракорд, чтобы избежать брака. Но в середине… Невероятно!

Я говорю: «Саша, когда ты успел прописать здесь ракорд, можешь объяснить? И главное — зачем?» Он отвечает: «Я его не прописывал». «Но он здесь есть! Откуда?» — «Не знаю».

Короче, араб в пиджаке увидел ракорд, решил, что на этом съёмка закончилась (как всегда и бывает), и выключил камеру. Если бы он этого не сделал и камера продолжала бы работать, то через несколько минут пошёл бы видеоряд, сделанный в его деревне. И тогда нам пришёл бы конец — добро пожаловать на лесопилку. Но этого не случилось.

И вот потом профессиональный оператор не мог мне никак объяснить, почему так получилось. Этот ракорд возник на кассете словно сам по себе.

И мы сообща подумали-подумали и решили, что это Провидение Господне, Бог нас спас. Никакого другого варианта придумать было невозможно.

Посол террориста № 1

На следующий день в Бане-Луке мы записывали интервью с председателем парламента Республики Сербской. Заходим к нему, он рассказывает, что в городе очень много беженцев из деревень, захваченных моджахедами.

Когда началась миротворческая операция, американское командование решило вернуть в некоторые из этих деревень сербское население. Это, кстати, подразумевалось по Дейтонским соглашениям 1995 года о прекращении войны в Югославии — возврат беженцев домой. Но на деле это благое начинание обернулось трагедией.

Людей посадили в автобусы и повезли по родным домам — в том числе и в деревню Донья Бочинья. Их сопровождали американские солдаты. Командовал операцией генерал Грандхаген — его имя я тоже на всю жизнь запомнил.

Когда они приехали в Донью Бочиню, моджахеды мгновенно блокировали всю американскую миротворческую группу. Один из боевиков бросился с ножом на самого Грандхагена и ранил его. Остальные открыли огонь по американским солдатам и вынудили их уйти.

Потом моджахеды захватили автобус с беженцами, оставшийся без защиты… И знаете, что сделали с этими людьми, приехавшими к себе домой, в свою родную деревню? Это не укладывается в голове нормального человека. Половину распилили на части на той самой лесопилке, которую мы видели и куда нас чуть не отправили. Над другими стали зверски издеваться. Председатель парламента Республики Сербская рассказывал нам, что на головы людям надевали металлические казаны и били сверху арматурой. Забивали насмерть. С тех пор все представители миротворческих сил в Боснии обходили стороной населённые пункты, где засели моджахеды. В крайнем случае решались на воздушное патрулирование, но не более того.

В свою очередь я рассказал спикеру нашу историю. Он внимательно меня выслушал и вдруг спросил: «А вы хорошо запомнили того человека, который командовал моджахедами?» Я ответил, что никогда в жизни теперь его не забуду. И тогда он говорит: «Ну если так, я вам сейчас покажу одну фотографию, а вы мне скажете — он это или нет». Подошёл к стеллажам, взял подшивки газет. В одной подшивке долго-долго копался, наконец нашёл нужный номер и показал мне. С первой страницы на меня смотрел тот самый араб, который собирался распилить нас на лесопилке. Я, конечно, сразу спросил: «Кто это? Почему о нём пишут в газетах?» Председатель парламента негромко произнёс: «Личный представитель Усамы бен Ладена в Боснии и Герцеговине». Эта новость меня потрясла, и я сразу же поинтересовался — что известно об этом человеке. В ответ мой собеседник предложил прочитать статью под фотографией.

Оказалось, что араб в пиджаке — уроженец Саудовской Аравии, выпускник медицинского факультета Загребского университета. Поэтому на сербскохорватском языке разговаривает прекрасно. Во время войны сражался против сербов на стороне боснийских мусульман, тогда и стал личным представителем Усамы бен Ладена.

Спикер сказал, что до сих пор точное место пребывания этого человека было неизвестно — хотя имелись сведения, будто он снова вернулся в Боснию. Поэтому получилось, что мы своим рассказом предоставили парламенту Республики Сербской ценные сведения. Я подчеркнул, что моджахеды беспрекословно повинуются ему — буквально по жесту.

— Ещё бы, — сказал мой собеседник. — Ведь именно через него идёт финансирование этих вооружённых формирований, осуществляется координация всех их действий, и так далее… Короче, на нём замыкается всё.

Вот с кем нам довелось побеседовать в маленькой деревушке Донья Бочинья!

В тот же день, не теряя времени, мы двинулись в расположение миротворческой дивизии «Норд-Пол». Она состояла из нескольких батальонов скандинавов — шведов, норвежцев, датчан — и поляков. Отсюда и такое двойное название — Север и Польша. При этом они все были прикомандированы к американскому миротворческому штабу. Поэтому нам пришлось отправиться в этот штаб.

Не доезжая до контрольно-пропускного пункта, мы втроём вышли из машины и пошли пешком — я, оператор и Андрей Бинев. Оператор опять держал камеру не на плече, а внизу, предварительно включив её на запись. А в одежде Бинева был спрятан крошечный микрофон.

К нам вышел военный с КПП. Мы представились, объяснили, что мы русские журналисты и просим разрешения поговорить с кем-нибудь из командования или, в крайнем случае, из пресс-центра. Вызвали официального представителя дивизии — что-то вроде пресс-секретаря. Мы стали задавать ему вопросы — известно ли командованию дивизии, что буквально в каких-то двадцати-тридцати километрах от их базы в сербских деревнях сидят вооружённые моджахеды? Он ответил, что об этом всё известно. А правда ли, что генерал Грандхаген был ими ранен при попытке вернуть сербов в места их прежнего проживания? Пресс-секретарь и это подтвердил. Он мог позволить себе быть достаточно откровенным, потому что говорить на камеру отказался и считал, что наш диалог не носит характера официальной информации. Сказал также, что после того, как операция по возвращению местных жителей домой была сорвана, миротворцы в тех краях не показываются. Собственно, в этом мы уже имели возможность убедиться и без его признаний.

Разумеется, я спросил: почему этих моджахедов не разоружают, почему вообще не принимают к ним никаких мер? Ведь получается просто смертельно опасное соседство. Американец только плечами пожал. Всё очень просто — нет такой команды. Да и вообще банды боевиков считаются теперь чуть ли не регулярными подразделениями боснийской армии и трогать их никому не позволено! Вот так.

То есть бандитов и убийц мирных жителей документально — де-юре — оформили как защитников Боснии, присвоили их скопищам статус воинских частей. Позже нам удалось снять одну такую бандитско-воинскую часть скрытой камерой, проезжая мимо. Эти кадры вошли в фильм «База».

Стоит обыкновенный военный городок, недалеко от дороги. Над ним боснийский флаг. А базируются там те самые арабы и афганцы из дивизии «Эль-Моджахед», которые живут в брошенных сербами деревнях.

Потом тоже удалось снять немало интересного. В разных деревнях мы видели, например, такое: обычные сельские дома, а перед ними — полоса препятствий, как в армии. Было понятно, что в этих деревнях проводится военная подготовка боевиков — отрабатываются способы ведения боя в условиях населённого пункта.

А когда поднялись на вершину одной из окрестных гор, то увидели в лощине и вовсе живописную картину. Огромные армейские палатки, издалека похожие на белые шатры кочевников-бедуинов. Это был лагерь сбора. В нём отрабатывали тактику ведения боя в условиях гор. Это тоже вошло в наш фильм.

Получается целая, хорошо отлаженная система. Бывшие боевики из дивизии «Эль-Моджахед», превратившись в полноценных боснийских граждан, остались по сути своей боевиками. Высокий уровень их боевой подготовки поддерживался за счёт финансирования с одной стороны по линии общественных (а фактически — государственных) организаций, таких как «Активна исламска младина», с другой — по линии всевозможных фондов, среди которых ключевую роль играли фонды Саудовской Аравии, созданные якобы для помощи братьям по вере в Боснии и Герцеговине. Вся эта лавочка крышевалась Министерством обороны Боснии и вообще властями этой страны. Но ведь с этими боевиками надо было что-то делать. Пребывая без дела, они могли стать угрозой, в том числе и для своих благодетелей. Я вспомнил, что хорватский журналист в Загребе мне рассказывал, что есть какие-то самолёты, которыми моджахедов перебрасывают поближе к российским границам, то ли в Азербайджан, то ли в Грузию, а уже оттуда они просачиваются на территорию Северного Кавказа. И перебрасывают их из города Мостар — того самого, что делится пополам между боснийскими мусульманами и хорватами-католиками.

Транзит боевиков: Босния — Чечня

Следующим пунктом нашего путешествия стал именно Мостар. У меня уже была информация от одного хорвата, что там есть такая авиакомпания — «Эйр Коммерц Абаджич». Переводится на русский как «Коммерческая авиалиния Абаджича». Абаджич — местный житель, хорват по национальности. Вроде бы он и владеет самолётами, которые возят моджахедов.

По приезде в Мостар мы первым делом направились в аэропорт — где ещё можно лучше всего узнать о самолётах? Мостар — совсем маленький городок, соответственно, и аэропорт там такой же. Небольшое двухэтажное здание. Никаких регулярных рейсов, как сразу выяснилось, нет. Летают лишь по мере необходимости. На территории аэропорта — ни души, даже таксистов нет.

Мы вышли из машины, сняли план этого здания с надписью: «Аэродром» (ударение в сербскохорватском варианте произношения этого международного слова на втором слоге). Обошли здание, сняли взлётно-посадочную полосу. Вроде больше и делать там нечего. Садимся в машину, разворачиваемся в сторону города… И вдруг видим, что нас пытается догнать какая-то легковушка. Причём едет со стороны аэропорта, хотя там мы её не видели. Преследователь сигналит нам фарами, просит остановиться. Наш водитель притормозил. К нам подошёл человек, спросил, кто мы. Мы говорим — российское телевидение, снимаем фильм о ситуации в Боснии, сравниваем, что было до войны и как сейчас живет Босния. Интересуемся, как живёт такой город, как Мостар. В частности, выясняем, какая у него связь с внешним миром, много ли авиарейсов, ну и так далее.

И вдруг этот человек говорит: «А я директор местного аэропорта». Причём говорит на чистом русском языке. Потом выяснилось, что он какое-то время работал в Советском Союзе, там и научился языку.

Мне, конечно, хотелось выяснить как можно больше об авиакомпании Абаджича, правда ли, что её самолёты летают на Кавказ. Но человек мне незнаком и настроения его неизвестны. Напрямую спрашивать не решился. Поэтому начинаю издалека — много ли здесь местных авиакомпаний, куда летают их самолёты, чем они занимаются — возят ли туристов…

Завязался разговор, и он между делом сказал: «У нас здесь есть весьма обеспеченный человек, его зовут Абаджич. У него своя авиакомпания». Я сделал вид, что удивился, спрашиваю: «Что вы говорите? И много у него самолётов?» Директор махнул рукой: «Да нет, откуда. Я здесь от безделья не знаю куда деваться. Самолёты почти не летают. А у этого Абаджича и вовсе всего один самолёт — Ту-134. Ну, я спросил: «Куда же, интересно, этот самолёт летает?» Мой собеседник, видимо, ничего не заподозрив, пояснил, что самолёт летает всегда в одни и те же места — в Стамбул, в Бишкек, в Баку и в Тбилиси. Кое-что стало ясно. Я перевёл разговор на погоду и на прочие мелочи. А когда уже садился в свою машину, будто невзначай поинтересовался — где же сейчас этот самолёт? Оказалось, что он застрял в Бишкеке — его не выпускают оттуда из-за долгов за топливо и за обслуживание!

Чуть мы отъехали в сторону, я сразу же позвонил в Москву, попросил ребят связаться с нашим собственным корреспондентом в Бишкеке Александром Князевым. Пусть он срочно выдвигается в аэропорт и любыми правдами и неправдами снимает самолёт из Боснии, задержанный там за долги. Александр мою просьбу выполнил, но снять самолёт не успел — тот поднялся в воздух буквально за пятнадцать минут до его приезда в аэропорт.

Но мне уже и без этого всё было ясно. Я нашёл в Мостаре офис этой авиакомпании. Совсем маленький. Больше похож на какой-то мини-магазинчик.

Главное — стала понятна схема перемещения моджахедов. Их готовили под Маглаем, затем из Мостара перебрасывали в Баку или в Тбилиси. А там они просто переходили российскую границу и присоединялись к отрядам боевиков в Чечне. Но на этом хозяева базы не останавливались. Они организовали перевозки бандитов из Бишкека — там собирались моджахеды из Афганистана и Таджикистана. Это «пополнение» привозили в Боснию, дополнительно тренировали в горах или в закрытых якобы воинских частях, а потом тем же самолётом перебрасывали на Кавказ. Вот такая была организация. И всё это на боснийской земле, в Европе, да ещё практически под носом у миротворцев!

Впрочем, американцы туда и вовсе не совались, как я смог убедиться. Они, возможно, предполагали, чем занимаются бородатые вооружённые люди в закрытых лагерях, но не пытались им мешать.

Из Мостара я приехал в посёлок Углевик — это была зона ответственности наших российских миротворцев в Боснии. Это недалеко от города Тузла, в котором американцы построили свою огромную военную базу, она существует до сих пор, уходить с боснийской земли заокеанские «защитники мира и покоя» явно не собираются. Её название на английском — «Эйр Форс бейз «Игл» — военно-воздушная база «Орёл». Собственно, это не база, а целый город, по которому ходят даже рейсовые автобусы.

Приехал я к нашим миротворцам и услышал от них следующее:

— Представляешь, только мы проводили тебя в Москву и через неделю получаем сообщение по внутренней системе связи миротворческого контингента. Там говорится, что группа российского телевидения под руководством Романа Бабаяна захвачена в плен арабскими моджахедами на территории Боснии. У нас просто ум за разум зашёл — не могли предположить, что ты так быстро вернулся из Москвы опять сюда, на Балканы. С нас теперь требуют, чтобы мы всё о вас узнали, нашли группу и освободили.

Я рассказал ребятам обо всём, что с нами было. Вскоре мы вернулись в Москву, сделали фильм. Уже прошёл монтаж, звук свели. Осталось только выпустить его в эфир. Но не успели мы этого сделать, как по линии «Интерфакса», «ТАСС» и «РИА-Новостей» прошло сообщение: «Государственный департамент Соединённых Штатов крайне обеспокоен ситуацией в Боснии и Герцеговине. Особенно тем, что на территории этой страны организованы и функционируют лагеря и базы для подготовки боевиков, которых перебрасывают на российский Северный Кавказ. Об этом свидетельствует фильм, подготовленный журналистами российского государственного телевидения».

Это заявление мы и поставили в начало своего фильма — пришлось кое-что перемонтировать. Даже не увидев фильма, американцы поспешили сделать заявление — после нашего визита в штаб дивизии «Норд-Пол» они поняли, что к чему. Так что мы, как получается, вынудили власти США признать очевидное. То, что они признавать явно не хотели.

И ещё об одном хочу сказать в связи с этой командировкой. Тогда, в 2000 году, имя Усамы бен Ладена было известно только узким кругам — военным и политикам. Но и они тогда ещё не знали, что он руководит организацией под названием «Аль-Каида». А ведь это слово в переводе с арабского означает «база». И это мы предугадали, назвав свой фильм именно так — «База». Как говорится, нарочно не придумаешь.

Косово: котёл ненависти

Два мира — две правды

В Косово мне приходилось бывать неоднократно, начиная с 1999 года. Именно за эти командировки я получил в 2000 году медаль от Генерального секретаря НАТО «За участие в миротворческой операции НАТО в Косове». Но этот край, так долго истекавший кровью, памятен мне не наградой, а впечатлением от тех ужасов, которые пришлось пережить его жителям.

Да и нам, журналистам, приходилось попадать в такие ситуации, когда надеяться можно было только на чудо. Ну и на собственную смекалку и быстроту реакции, конечно. Косово буквально кишел вооружёнными людьми, они встречались повсюду, и спрашивать — кто они? — порой было смертельно опасно.

Вот простой пример того, что там происходило. Вместе с нами работали коллеги из киевского бюро информационного агентства «Рейтер». Среди них был Тарас Процюк — тот самый, что четыре года спустя погибнет в Багдаде от снаряда американского танка. Наверное, мы, журналисты, всё же не совсем нормальные. Ведь на всех войнах, во всех странах мира работают практически одни и те же люди. Сегодня мы в Афганистане, завтра — в Косово, послезавтра — в Браззавиле, потом вообще бог весть где. И везде встречаешь знакомых, которые уже воспринимаются как боевые товарищи. Прощаясь друг с другом, мы говорили: «Ну что, старик, где в следующий раз встречаемся? Да одному Богу известно. Там, где опять будут воевать».

Так вот и с Тарасом Процюком, царствие ему небесное. У его группы была бронированная машина «Лендровер Дефендер» с надписями на разных языках: «ТВ», «телевидение». То есть специально сделанная и оборудованная для работы в таких местах, где стреляют.

Так вот каждый встречный — каждый! — у кого был автомат, старался проверить эту машину на прочность, то есть обстреливал просто из интереса. Автоматные пули, конечно, броне «Лендровера» были не страшны, но где гарантия, что завтра не захотят пострелять из чего-нибудь более серьёзного — гранатомёта, а то и пушки. В итоге украинские коллеги решили отказаться от бронированного автомобиля, чтобы не искушать любителей развлекаться стрельбой.

А нам в Косово ни в коем случае нельзя было говорить, что мы представляем российское телевидение. Местные албанцы считали, что русские вместе с сербами делали, как они говорили, «масакру» — то есть якобы занимались этническими чистками. Поэтому когда мы проходили аккредитацию в пресс-центре KFOR — миротворческих сил НАТО в Косово, всегда просили не расшифровывать аббревиатуру РТР, то есть не уточнять, что это означает именно российское телевидение и радио. Нам просто писали на бейджике буквы: «RTR». Однажды это в прямом смысле слова спасло мне жизнь.

Мы всей группой возвращались из города Косовска Каменица. По дороге заехали в придорожное кафе, чтобы купить каких-нибудь бутербродов. Когда вышли, на улице уже стемнело. И вдруг мы увидели, что горит соседний с кафе дом. Просто полыхает. Не снять это мы не могли. Оператор Борис Агапов быстро залезает на забор вокруг горящего дома, начинает съёмку, ассистент Миша Кулевич страхует его снизу.

И вдруг — как черти из под земли возникают восемь человек. Подходят ко мне, спрашивают: кто вы, что здесь делаете? Я, в свою очередь, не знаю, кто они, поэтому на всякий случай отвечаю (по-английски, разумеется): «Мы — журналисты из Турции». Один, видимо, старший в этой компании, взял мой бейджик, увидел на нём буквы: «РТР». Посмотрел на меня вопросительно. Я поспешил объяснить, что это означает «Рефах телевидение и радио». «Рефах» означает «благоденствие», так называлась партия, в то время правящая в Турции.

И вдруг этот человек на чистейшем анатолийском наречии спрашивает меня, в каком городе находится штаб-квартира нашей телерадиокомпании. Я не ожидал такого поворота. Выручило то, что я владею турецким языком, иначе нам бы конец. Уже по-турецки отвечаю: «В Стамбуле». Тот покивал головой — хорошо, мол.

Тут я начинаю шёпотом орать оператору и ассистенту — такое бывает, когда нервы на пределе: «Спускайтесь, потихоньку идите к машине, дело пахнет керосином».

А сам, чтобы выиграть время, начинаю задавать какие-то тупые вопросы этим непонятно откуда появившимся туркам: «Что это горит?» Мне говорят: «Разве не видишь? Дом горит». — «Чей же это дом?» — «Сербский, конечно». — «А много ли здесь людей из Турции?» — «Да, наших братьев здесь много».

Действительно, тогда все знали, что в Косове на стороне албанцев воюют много турецких боевиков, наёмников. Ещё они прославились тем, что после боёв усиленно занимались грабежами домов, брошенных сербами, то есть мародёрством.

Потом турок говорит: «Дай-ка я ещё раз взгляну на твой бейджик». Я понимаю, что он, во-первых, может сейчас рассмотреть и прочитать мое имя, а оно явно не турецкое, и, во-вторых, если он сейчас начнет задавать мне какие-нибудь уточняющие вопросы, к примеру, на какой улице находится офис нашей компании, то ответить ему я не смогу. Я много раз был в Стамбуле, но не настолько хорошо его знаю, чтобы правильно ему ответить. Одним словом, надо было срочно что-то делать, иначе они поняли бы, что мы не те, за кого себя выдаем. Говорю по-турецки: «Подождите минуту, я сейчас вернусь. Мне нужно кое-что сказать оператору», — и отхожу к машине, у нас был старый «Фольксваген Гольф», всего с двумя дверями. Ребята уже сидят в салоне, окно открыто. Я нырнул в это окно ласточкой, и водитель резко взял с места. Турки не успели ничего сделать, до машины было метров десять.

Доехали до ближайшего блокпоста KFOR, там были американцы. Мы им говорим: «Здесь недалеко группа мародёров, они грабят и поджигают дома». Миротворцы отнеслись к этому спокойно — дескать, это происходит везде и постоянно, всех мародёров всё равно не переловишь. Вот такая весёлая история.

Ещё один важный момент — именно в Косово я впервые столкнулся с таким безобразным явлением, как намеренное искажение фактов моими коллегами, работниками средств массовой информации из западных телекомпаний.

Помню как сейчас — мы тогда снимали уходивших с косовской территории албанцев-беженцев.

У этих людей очень непростая судьба, это связано с особенностями истории балканских стран в последние десятилетия двадцатого века. Сначала они бежали из Албании, где в 1970-х—80-х годах царил диктаторский режим Энвера Ходжи. Это было ещё в годы правления в Югославии президента Иосипа Броз Тито, легендарного коммунистического лидера. Тито принял огромное количество беженцев, разместил их в Косово, и в итоге через несколько десятилетий албанцев там стало подавляющее большинство.

Они почувствовали себя хозяевами, стали открывать свои школы, а потом и университеты, где обучение велось только на албанском языке. Дальше — больше: появилась параллельная албанская полиция и вообще параллельные властные структуры. В итоге это привело к гражданской войне. И тут уже Слободан Милошевич, на тот момент президент Союзной Республики Югославия, решил бороться с сепаратизмом косовских албанцев, используя армию и полицию. Полицейские просто заходили в албанские дома, отбирали у людей югославские паспорта и выгоняли их из домов. Это потом дало повод обвинить Милошевича в организации геноцида косовских албанцев.

Мы работали вместе с журналистами Би-Би-Си, но принципы подачи материалов и отношение к происходящему у нас с ними были совсем разные. Я со своей съёмочной группой старался сначала показать ситуацию в Югославии в целом, а уже потом рассказать, как тяжело приходится албанским беженцам.

Британские и американские тележурналисты поступали иначе. Они снимали такие сюжеты. Албанская девушка с годовалым ребёнком на руках идёт по горному перевалу, проваливаясь в снег по колено. При таком подходе симпатии зрителей, конечно, были на стороне албанцев. Все, кто видел эти репортажи, начинали автоматически ненавидеть тех, кто заставил эту девушку идти по снегу в горах. Но если бы в тех же самых репортажах показывали, что происходило раньше на территории Косово, где жила эта беженка, где таких же девчонок, только сербских, зверски насиловали и убивали, то ещё неизвестно, на чьей стороне оказались бы симпатии зрителей.

Вот и получается, что с одной точки одни и те же события можно показать очень по-разному. Мы, наивные дурачки, до этого момента полагали, что в тележурналистике может быть одно-единственное правило — объективное информирование людей о происходящем. Оказалось — ничего подобного. Могут существовать и такие приоритеты, как передача дозированной информации и формирование определённого общественного мнения. В Косово я увидел это в первый раз, но потом это стало нормой в работе ряда западных СМИ во время политического кризиса на Украине.

Вообще, именно на косовской земле у меня окончательно открылись глаза в отношении западных «демократических» принципов и пресловутого «миротворчества» натовцев. И я стал категорическим противником участия в этой грязной операции наших, российских военных. Сейчас попробую объяснить — почему.

Беззубые миротворцы и геноцид сербов

В 2000 году моя съёмочная группа больше месяца работала в разных районах Косово. Снимали в разных местах этого края, но практически везде видели, что происходит одно и то же — боевики убивают сербов, сжигают их дома, взрывают православные храмы. Рядом были натовские миротворцы KFOR, которые ни разу — ни разу! — не вмешались, ничего не сделали, чтобы остановить погромы, насилие и убийства.

В состав миротворческого воинского контингента входили военнослужащие из более чем сорока стран. Здесь были части из армий США, Британии, Германии, Франции, Италии, Голландии, Испании, Греции, Норвегии, Польши, Венгрии, Украины, Португалии, Бельгии и еще целого ряда государств. Были здесь и российские десантники.

Для наших парней это была уже вторая операция, в которой они участвовали совместно с натовцами. Первая была в Боснии и Герцеговине. Но там у них имелась своя зона ответственности, свой сектор. Российские военные контролировали район, населённый сербами, — и только благодаря этому сербам удалось в принципе сохраниться на боснийской территории и даже создать там свою автономную республику.

В Косово же всё получилось совсем иначе. Видимо, руководство НАТО учло свои прежние ошибки в Боснии и на этот раз категорически отказалось выделить россиянам отдельный сектор, дабы они не смогли защитить сербов. Это был 1999 год. Тогдашнее руководство России во главе с президентом Ельциным, конечно, пыталось возражать, но очень недолго. В итоге натовские условия были приняты и территорию автономного края Косово разделили на несколько секторов ответственности:

1) британский с центром в Приштине;

2) американский с центром в Косовской Каменице;

3) немецкий с центром в Малишево;

4) французский с центром в Косовской Митровице;

5) итальянский с центром в Печ.

В каждый из этих секторов ввели по одному батальону российских десантников. Их главная база находилась на аэродроме Слатина под Приштиной. Но парадокс ситуации заключался в том, что наши миротворцы ничего не имели права делать без разрешения командования войск стран НАТО — американцев, британцев, французов, немцев, итальянцев. То есть россияне оказались в полном смысле слова связаны по рукам и ногам. Хотя по условиям операции они не должны были подчиняться чужим генералам, но ведь своего сектора им не дали!

А между тем на тот момент, когда наши батальоны вошли в Косово, там во многих районах уже совсем не осталось сербов! Так было в Приштине, Малишево, Каменице, Гниланье… Последними местами, где ещё жили сербы, были Грачаница и Митровица, ну и с десяток горных селений, разбросанных по всему краю. Они были беззащитны перед боевиками — а нашим десантникам не позволяли вмешиваться, не давали остановить эту жестокую резню.

Помню, как, возвращаясь в Приштину, мы проезжали через городишко Сува Река. Там увидели такую картину — человек десять албанцев закладывают взрывчатку под огромное здание сербского храма. Быстро сняли всё это и через десять минут были уже у блокпоста американских миротворцев. Показываем им картинку в камере и просим вмешаться. Но они не трогаются с места, не собираются делать ничего!

Тогда мы поставили камеру на штатив на холме, и минут через пятнадцать храм взорвали прямо у нас в кадре. Всё это время рядом стояли американские солдаты и смотрели, как мы снимаем. Уничтожение православной церкви не произвело на них никакого впечатления.

На следующий день мы работали в районе Грачаница. Записывали интервью с митрополитом Косово и Метохии в его резиденции. Вдруг услышали громкие крики, рядом с резиденцией архиерея собрался народ, охваченный паникой. Выбегаем на улицу узнать, в чём дело. Слышим, что буквально в двух километрах от нас албанские боевики только что расстреляли целую семью сербских крестьян.

Приезжаем на место и видим страшную картину. На дороге лежат тела убитых — трёх мужчин и двух мальчишек лет десяти-двенадцати. И албанцы с оружием в руках ездят по ним на тракторе, утюжат трупы!

Оказалось, что пожилой сербский крестьянин с двумя сыновьями и двумя внуками приехал в поле пахать землю на своём стареньком тракторе. Здесь на них напали боевики. Самое главное — весь этот ужас происходил в ста пятидесяти метрах от британского блокпоста, но никто и не подумал остановить убийство.

Отработав своё в Косово, мы, полные тяжёлых впечатлений, приехали через Македонию в Белград. Командировка закончилась, задание мы выполнили и на следующий день должны были вылететь в Москву. Но тут мне позвонили из редакции и сказали, что со мной срочно хочет встретиться президент России Владимир Путин (напоминаю, что это было уже в 2000 году). Он летел в Любляну на встречу-знакомство с президентом США Джорджем Бушем-младшим и по дороге решил провести два дня в Белграде.

Вечером этого же дня меня привезли в резиденцию Слободана Милошевича. Там остановился российский президент.

Мы говорили несколько часов. Меня попросили рассказать, что сейчас реально происходит в Косово. Меня потрясло, с каким вниманием слушал меня Владимир Владимирович, как подробно расспрашивал о положении сербов, о поведении миротворцев, о настроениях среди местного населения. При этом записывал названия сербских деревень, названия улиц в косовских городах, где ещё оставались жить сербы. Я видел неподдельный интерес лидера государства к ситуации в Косово и положению сербов, поэтому открыто сказал ему: «Владимир Владимирович, я не понимаю, зачем мы держим в Косово наших десантников-миротворцев!»

Не имея собственного сектора ответственности, наши солдаты в принципе не могут ничем помочь сербскому населению края. Сколько было случаев, когда сербы, рискуя жизнью, добирались до мест расположения наших десантников и умоляли защитить их деревню, которую именно сейчас штурмуют албанские боевики. Наши командиры слушали это со слезами на глазах, но не могли отправить на помощь даже один «уазик» без разрешения командования сектора, то есть натовских генералов! А они не разрешали…

Ещё я тогда сказал Владимиру Путину, что если завтра в Косово перебьют всех сербов — а к этому все идёт, — Россия даже не сможет предъявить натовцам никаких претензий. Они ответят, что операция была совместной! Значит, российские десантники будут нести равную с ними ответственность за невмешательство в осуществляемый албанскими боевиками и международными террористами геноцид мирных сербов!

Президент очень внимательно меня выслушал и на следующий день, в нарушение всех планов и невзирая на возражения Федеральной службы охраны, вылетел из Белграда не в Любляну, а в Приштину. Там он встретился с командованием KFOR, с администрацией ООН, с личным составом российских миротворческих частей. Моя съемочная группа все это снимала, и вечером мы отправили в Москву репортаж о поездке президента в Косово. Для того чтобы написать текст и отмонтировать этот материал, нам пришлось остаться в Приштине. На самолет президента мы, конечно же, не успели. В Белград добирались почти всю ночь на машине через две границы — косовско-македонскую и македонско-сербскую. Вернулись к себе в отель только под утро. К этому времени Владимир Путин улетел в столицу Словении Любляну, но нам передали его просьбу дождаться его возвращения. Через несколько дней я ещё раз встретился с Путиным в Белграде, куда он опять прилетел уже после переговоров с Джорджем Бушем. Он рассказал о своих впечатлениях от встречи с американским президентом. А еще через несколько дней уже в Москве я узнал о решении руководства страны вывести наших миротворцев из Косово. И сегодня считаю такое решение абсолютно правильным и достойным. Горжусь, что имел к этому отношение.

Весна и лето 1999-го. Начало трагедии

Слово президента Слобо

В предыдущих главах я рассказал о ситуации рубежа XX и XXI веков в разных частях разорванной Югославии — Боснии и Герцеговине, Косово. А теперь хочу вспомнить, как всё начиналось. Вернуться в Белград 1999 года, где я в то время работал корреспондентом программы «Вести» российского телевидения и оказался, собственно говоря, в самой гуще событий.

У моих воспоминаний есть особенность. Когда мы в те времена выезжали в командировку, то работали там без планшетов, как это сейчас водится, без ноутбуков, а просто писали свои тексты в обычном блокноте. Теперь я покопался в своих бумагах, нашел этот самый блокнот, восстановил все эти тексты. И хочу вспомнить о том, что происходило тогда, в те дни весны и лета 1999 года, на территории Югославии, в столице Югославии Белграде, по следам моих давних репортажей.

Я прилетел в Белград 24 марта 1999 года. Просто обычным рейсом «Аэрофлота», мы купили билеты, как всегда это делали, со своим оператором. Нас было только два человека, хотя обычно в командировки выезжаем, как правило, тройками: корреспондент, оператор и инженер-ассистент. Но на этот раз так получилось, что мы прилетели вдвоем — я и оператор Борис Агапов.

Почему вдвоем? Потому что к тому моменту вокруг Югославии уже сгущались тучи, всем было понятно, что добром вся эта ситуация не закончится. Президент Слободан Милошевич никак не мог договориться с Западом и стоял на своем. Запад, в свою очередь, требовал всеми правдами и неправдами от официального Белграда вывести войска Югославской народной армии с территории Косово и Метохии. Западные политики обвиняли югославских военных в проведении там этнических чисток. Ну а Милошевич упорно повторял, что эта территория является территорией Югославии и любое давление извне он воспринимает как незаконное вмешательство во внутренние дела Югославии. Милошевич объяснял западным партнерам, что в Косово югославская армия воюет с Армией освобождения Косово, что в крае от рук албанских боевиков гибнут люди, рушатся дома, страдает мирное население с той и с другой стороны и т. д.

Однако позиция Запада оказалась весьма неожиданной для многих стран мира, в том числе и для России. Страны так называемой «западной демократии» однозначно заняли сторону албанских боевиков. Позже, десять — пятнадцать лет спустя, когда весь мир наблюдал за событиями сначала в Ливии, потом в Сирии и ролью в них стран НАТО, это уже никого не могло удивить. А тогда такое положение дел казалось чем-то невероятным. Ведь все, кто был знаком с ситуацией на Балканах, прекрасно знали, что Косово и Метохия — исторически сербские территории.

Да, в то время там уже большинство составляли пришлые албанцы, но при этом сохранялась огромная сербская община. Все прекрасно понимали, с чего начался этот острейший кризис. А начался он с того, что однажды Слободан Милошевич как глава государства приехал в Приштину, столицу Косово. Его встречали местные руководители в здании администрации края.

Началось обычное совещание по каким-то текущим проблемам. И вдруг с улицы раздались крики и шум. Милошевич прервал совещание, подошёл к окну и увидел, что к зданию рвётся большая толпа людей, полицейские не пускают их, избивают дубинками.

Сербский лидер вышел на улицу, приказал полиции прекратить избиение людей и спросил, кто они и что хотят, зачем пришли сюда?

В ответ он услышал:

— Слобо, — так было принято его называть, сокращённая форма от имени Слободан — Слобо, — мы сербы, твои соотечественники. Просим тебя услышать нас. Здесь, на нашей земле, нам не дают жить. Албанцев стало больше, чем нас, и они нас притесняют во всём, над нами издеваются. Видишь, как бьют нас полицейские? Почти все они — албанцы и ненавидят нас. Умоляем тебя — защити свой народ, спаси наших детей.

И тогда потрясённый Милошевич произнёс фразу, которая изменила судьбу союзной Югославии:

— Я, президент Республики Сербия и Союзной Югославии Слободан Милошевич, даю вам слово, что начиная с сегодняшнего дня никто больше не обидит ни одного серба на его родной земле.

С этого началась активная фаза противостояния в крае Косово. Как я уже говорил в предыдущих главах, албанцы создали там по существу параллельную государственную систему, перестав признавать власть Белграда. Дошло до боевых столкновений, которые всё больше стали напоминать масштабную гражданскую войну.

За полчаса до войны

Ну а потом настал 1999 год. Началось давление со стороны Запада. Милошевич ответил решительным «нет» на требование вывести из Косово правительственные войска. В НАТО приняли решение начать против непокорной Югославии военную операцию.

Ситуация накалялась буквально с каждым днём. Югославские посольства по всему миру перестали выдавать въездные визы, и попасть на территорию этой страны стало практически невозможно. В этом не было ничего удивительного, так поступают все государства, если на их земле складывается напряжённая обстановка, чтобы оградить себя от нежелательных гостей.

Мне и моему оператору Борису Агапову повезло. Послом Югославии в России был брат Слободана Милошевича, и нам согласились выдать две визы — только две! — в виде исключения. Мы сели в самолёт «Аэрофлота» и отправились на Балканы, где люди уже ощущали приближение военной грозы.

Прилетели в Белград. Как сейчас помню, была чудесная весенняя погода. Солнце, трава зеленеет, листья на деревьях распускаются. На юге Европы в это время года торжество пышной и щедрой природы.

Взяли машину в аэропорту — первую попавшуюся машину на стоянке, старенький «Мерседес». Водителя звали Милошем. Я не просто так говорю об этом человеке, потому что он, случайно встреченный, стал для нас родным, влился в нашу телегруппу, заменив недостающего третьего участника. Потом, когда начнутся обстрелы и бомбёжки, он будет сидеть вместе с нами в отеле и ждать, когда придёт время для съёмок. При звуках первых же взрывов мы будем бросаться к его машине, чтобы выехать туда, где видны огненные вспышки. Так, кстати, было почти во всех моих командировках — встречались люди, которые потом играли значительную роль в нашей работе, оказывали неоценимую помощь, загорались нашими идеями.

Но это будет позже. А пока я хочу вспомнить строки своего первого репортажа из Белграда. Он датирован 24 марта 1999 года.

— На первый взгляд Белград ничем не напоминает столицу европейского государства, по которому в любой момент могут быть нанесены ракетные и бомбовые удары. Но это только так кажется. Все без исключения сербы замерли сегодня в тревожном ожидании. Они обсуждают любые слова, произнесённые в Москве и в Вашингтоне. При этом некоторые жители югославской столицы убеждены, что никаких обстрелов и бомбардировок Сербии не будет, всё завершится на уровне угроз и демонстрации силы натовской коалиции. Другие — и их намного больше — считают, что война неизбежна.

Пока в Югославии по-прежнему действует режим так называемой военной опасности. По словам министра обороны союзной республики, принятые меры относятся только к военнослужащим, полицейским и сотрудникам общественных сил. На данный момент в стране проходит широкая мобилизация резервистов, но при этом в действующую армию призываются из запаса специалисты исключительно для подразделений югославских сил ПВО, военной авиации и соответствующих батальонов обеспечения.

Информационные программы югославского телевидения, не переставая, сообщают об объектах, по которым, возможно, будут нанесены удары. Уже и сейчас в этом списке нефтеперерабатывающий завод в окрестностях Белграда и аэропорт Белграда, объединённый с военным аэродромом. Кстати, многие ведущие авиакомпании мира с сегодняшнего дня прекратили свои рейсы в югославскую столицу. Среди них — «Эйр Франс», «Бритиш Эйрвейз» и «Люфтганза».

Белград продолжают покидать также сотрудники дипломатических миссий. Уже эвакуировались в полном составе американские, британские и немецкие дипломаты. Но в то же время в Белграде продолжает работать посольство России. Причём, по словам нашего посла в Югославии, все российские дипломаты будут оставаться в Белграде даже в случае начала ракетных обстрелов Югославии.

В кадре наш посол в Югославии Юрий Котов. Вот его слова:

— Я должен сказать, что в любом посольстве любой страны мира есть так называемые ситуационные планы. Они есть и у нас. Мы готовы обеспечить эвакуацию всех наших сотрудников, если в этом будет необходимость. Но ещё раз надеюсь, что до этого дело всё-таки не дойдёт. Но если дело всё же дойдёт действительно до какой-то чрезвычайной обстановки здесь, вокруг Белграда, то у нас в посольстве есть свои технические резервы, включая то, что у нас есть хорошо оборудованное бомбоубежище.

Между тем сегодня руководство нашей дипломатической миссии приняло решение вывезти из Белграда семьи дипломатов. Несколько автобусов с детьми и женщинами выехало из Белграда в сторону венгерской границы. Всего из югославской столицы выехали девяносто детей и семьдесят женщин. Дорога до Будапешта займёт у них примерно четыре часа, и где-то в двадцать один час по московскому времени автобусы уже должны будут достичь столицы Венгрии.

Сейчас практически все руководители Югославии беспрерывно выступают по югославскому телевидению и все они говорят одно и то же: «Страна готова решать проблемы Косово, но только политическими средствами и только за столом переговоров». При этом, правда, Слободан Милошевич всё время подчёркивает, что если Югославию решили запугать путём ультиматумов и угроз военной силой, то сербы готовы держать удар. При этом ряд военных экспертов подчёркивает, что у югославской армии на сегодняшний день есть всё необходимое для того, чтобы эффективно противостоять натовским атакам. К тому же не стоит забывать, что Югославская народная армия была второй по мощи в социалистическом лагере и уступала лишь армии Советского Союза.

Это мой первый репортаж из Белграда. И действительно, в те дни по югославскому телевидению постоянно выступали лидеры югославского государства, и одним из первых выступил Слободан Милошевич. Но выступил он буквально через полчаса после того, как мы отправили этот репортаж в Москву и направились из телецентра в свой отель. Жили мы в гостинице «Москва» — это такая историческая гостиница, и все журналисты, приезжающие в югославскую столицу, старались останавливаться именно в ней. И вот какая интересная штука: я как-то занимался темой Первой мировой войны и обнаружил, что тогда в этой гостинице также жили все журналисты, причём одним из них был всем нам теперь известный господин Троцкий. Он в ту пору тоже работал журналистом, и то, что описывал в своих мемуарах, эту атмосферу в отеле — как все обменивались друг с другом информацией, как завтракали в час ночи, — всё это удивительно совпадало с нашим сумасшедшим распорядком дня. Во время любой войны журналисты всегда живут в одном и том же режиме и даже, как выясняется, живут в Белграде в одной и той же гостинице.

По дороге в отель мы проходили мимо здания Скупщины — так называется сербский парламент. И как раз в этот момент зазвучала сирена — сигнал воздушной тревоги. Это было невероятно — абсолютно мирный с виду город, спокойно ходят люди, едут по улицам машины. И вдруг зазвучали эти ужасающие, разрывающие душу звуки. Ощущения были какие-то сумасшедшие, и я помню даже, что я в этот момент делал. Пока мой оператор снимал планы города для будущего репортажа, я смотрел, как девушка — продавец цветочного киоска — меняла воду в вазах с цветами, которые стояли прямо на тротуаре. Представляете, какой контраст — цветы неописуемой красоты и сигнал воздушной тревоги! Я подозвал оператора, и мы записали эту сцену.

Придя в отель, включили телевизор и увидели выступление президента Югославии Слободана Милошевича. Он произносил своё обращение к нации:

— Сегодня нам угрожают только потому, что мы не захотели подчиниться грубому давлению тех, кто предлагал нам перспективу размещения в Косово и Метохии так называемых миротворческих сил. Мы прекрасно понимаем, что для нас это будет означать отказ от собственного суверенитета и в конечном счёте приведёт к потере исконно сербских земель.

Милошевич вновь подчеркнул, что руководство Союзной Югославии готово продолжать переговоры по всем вопросам, связанным с Косово, но только при условии, что ко всем участникам диалога будет одинаковое и, что самое главное, объективное отношение.

В своём новом репортаже, подготовленном в тот же день, я сказал, что просто «на ура» в Белграде было воспринято заявление президента России.

Здесь надо напомнить, что как только было принято решение НАТО о проведении военной операции, президент Борис Ельцин заявил: «Мы против применения силы и выступаем только за мирное разрешение косовского конфликта». Сербов это очень обрадовало и обнадёжило.

— Сербы теперь говорят, что мы можем надеяться только на Россию, — продолжал я. — Также они говорят, что даже те, кого мы называли друзьями, теперь примкнули к нашим врагам. Чаще всего в этой связи называют Польшу, власти которой заявили о своей готовности участвовать в военной операции против Югославии.

— Сейчас вы слышите звуки сирены, которые оповещают о том, что по югославской столице уже в самые ближайшие минуты может быть нанесён ракетно-бомбовый удар, — обращался я к российским телезрителям. — А это значит, что та отсрочка, которая образовалась после того, как генсек НАТО Хавьер Солана отдал приказ о начале военной операции против Югославии, подошла к концу. Таким образом, можно уже сейчас говорить о том, что война на Балканах началась.

Кукольный театр в бомбоубежище

Война действительно началась. Уже в этот день самолёты натовской коалиции нанесли первый удар по Югославии — вскоре после выступления Милошевича. В первые дни удары наносились в основном по местам дислокации частей Югославской народной армии в Косово. Ещё били ракетами по пригородам Белграда, особенно по посёлку Ботаница, где находился аэродром. По этому аэродрому (который, как я уже сказал в первом репортаже, был совмещён с гражданским аэропортом) били несколько дней, даже после того, как там, казалось бы, не должно было ничего остаться. Но удары по Ботанице продолжались, и с окраин Белграда это было прекрасно видно.

По нашей информации, на момент нанесения первых ударов по Ботанице там на взлётно-посадочной полосе находилось около трёхсот истребителей авиации Югославской народной армии. Когда сербы поняли, что они могут лишиться большей части своей военной авиации, они сделали удивительное дело — нигде в мире я больше не видел ничего подобного. Самолёты своим ходом убрали с аэродрома и спрятали их на… бензоколонках. Представляете картину — под навесом бензоколонки стоит МиГ. Я видел это в Белграде.

Следующий репортаж — 25 марта 1999 года:

— Идёт уже второй день большой войны. Именно так говорят сегодня в Белграде жители югославской столицы. Они называют большой войной бои между югославскими силами ПВО и авиацией НАТО. Сообщения о результатах, если можно так выразиться, этой схватки, противоречат одно другому. В сербских газетах утверждается, что авиагруппировка НАТО уже потеряла четыре своих самолёта. В свою очередь, натовское командование утверждает, что все самолёты после нанесения ударов по Югославии вернулись на базу без каких-либо повреждений.

На фоне всего этого президент Слободан Милошевич объявил благодарность всему личному составу частей, дислоцированных в Косово. Тем временем сегодня в Белграде трижды объявлялась воздушная тревога. После этого одни горожане устремлялись в бомбоубежище, другие оставались в своих квартирах или в офисах.

Один из новых районов Белграда — Нови-Белград. Под одним из домов функционировала мастерская по ремонту телевизоров. Сегодня её помещение используется как одно из самых крупных бомбоубежищ района.

Женщина в кадре рассказывает:

— Как только начинается сигнал, мы все из дома бежим сюда. Всю прошлую ночь сидели здесь до шести утра. Не было никакого представителя, кто бы мог объяснить, что происходит, где вода, где можно поспать. Очень много маленьких детей. Ну что сказать — передать Клинтону, чтобы его гром убил, чтобы его дети так же себя чувствовали? Давайте я это скажу, а вы передайте на весь мир.

Сегодня многие из этих людей говорили нам, что предпочитают вообще не выходить из бомбоубежищ даже после сигналов отбоя. Двенадцатилетняя Марина решила пошутить, сказав, что за двое суток успела настолько привыкнуть к этому подвальному помещению, что чувствует себя здесь уже как дома.

— Видите, что с нами делают, — говорит пожилой мужчина. — И это не Ирак, а самый центр Европы. Американцы решили почему-то поддержать террористов и для этого сбрасывают свои бомбы на обычных людей, загоняя их под землю.

Люди жаловались, рассказывая о практически полном отсутствии элементарных условий в бомбоубежищах. По существу, здесь нет почти ничего. Нечто вроде носилок, на которых можно ночью поспать, — но на всех этого не хватает. Нет воды и одеял. Считаное количество сидячих мест, и это в убежище, где часто приходится укрываться почти пятистам жителям близлежащего района.

Та же женщина снова говорит в кадре:

— Воды нет, всё приносим с собой и сидим на бетоне. Видите? Что вам сказать ещё?

Ещё накануне начала натовской военной операции все жители Белграда были проинструктированы, что и как им надо делать, услышав сигнал воздушной тревоги. И сегодня многие из них буквально за считаные минуты успевают собрать всё самое ценное, отключить в квартирах свет, газ и воду, перед тем как устремиться в убежище. В то же время на улицах Белграда по-прежнему очень много людей — одни сидят в кафе, другие просто прогуливаются по городу. Судя по всему, эта категория граждан относится к числу тех, которые считают просто нецелесообразным в случае тревоги бежать в сторону убежища. Но есть одно чувство, которое объединяет сегодня всех белградцев без исключения, — это чувство ненависти к американцам и их союзникам. Белградцы говорят, что они не испытывали ничего подобного даже к хорватам и мусульманам, с которыми воевали несколько лет. Тогда, говорят они, война шла почти на равных, а сегодня если кто-то и пострадает от натовских ударов, то в первую очередь это будут простые, ни в чём не повинные люди.

На следующий день мы снимали другое бомбоубежище. Точно такая же картина — несколько сотен человек, женщины, дети. И удивительная вещь — туда приехал кукольный театр. Именно театр кукол-марионеток с каким-то очень смешным спектаклем. Дети смотрели и заливисто смеялись, а рядом, в кадре, плакали их матери.

Я разговаривал и с людьми, сидящими в кафе и гуляющими по улицам. Спрашивал их: «Не боитесь?» Они отвечали: «Конечно, боимся. Но мы и так все потенциальные жертвы. Абсолютно беззащитны перед теми, кто сбрасывает на нас бомбы и «Томагавки».

Последний рейс «Аэрофлота»

Очередной репортаж датирован 26-м марта 1999 года. Мы выходили в российский эфир ежедневно:

— Уже минимум час, как в Белграде была объявлена очередная воздушная тревога. Практически сразу после этого во всём городе было выключено освещение улиц и домов. Кроме того, все жители столицы были предупреждены через республиканское телевидение и радио о необходимости соблюдать светомаскировку.

Всё это говорит о том, что югославские власти не исключают возможности ударов по центру Белграда и его жилым районам. Однако пока ничего подобного в Белграде не было. За те двое суток, что прошли с начала военной операции, только Ботаница — небольшой городок в пятнадцати километрах от столицы, был атакован ракетами североатлантического альянса. Но и в этом случае обстреливали лишь военный аэродром югославских ВВС. Снимать поражённые объекты практически невозможно, потому что сразу после ударов все подъезды к местам падения ракет перекрываются блокпостами армии и военной полиции.

Как нам стало известно, сейчас югославское военное командование разрабатывает план усиления подразделений ПВО и военно-воздушных сил. В связи с этим в Белграде стали раздаваться призывы к властям перейти к более решительным действиям. Самые отчаянные предлагают даже — цитирую: «Наказать венгров за то, что Будапешт позволяет самолётам НАТО использовать своё воздушное пространство для подлёта к югославской территории». Здесь вообще стоит отметить, что общественное мнение в стране сводится к одной-единственной формулировке: Америка — это агрессор, который убеждён, что ему на этой планете можно всё. При этом он, как правило, прикрывает свою жестокость красивыми фразами о добре и справедливости. В связи с этим большинство граждан Югославии поддерживают позицию, занятую властями. Но при этом отмечают, что официальные лица могли бы быть более гибкими.

На данный момент в стране объявлено военное положение. Многие уверены, что этот режим установился здесь надолго. Поэтому немалое количество югославских граждан намерено уже в ближайшие дни покинуть родину или, по крайней мере, вывезти из-под бомбовых ударов своих детей. Но возможности для этого крайне ограничены. Белградский международный аэропорт уже сейчас напоминает аэропорт Багдада, не функционирующий, как известно, уже восемь лет.

Из авиакомпаний, совершающих рейсы в Югославию, остался только российский «Аэрофлот». А для того, чтобы выехать из страны на автомобиле, необходимо как минимум найти где-нибудь бензин. А сегодня сделать это в Белграде практически невозможно.

Действительно, «Аэрофлот» продолжал совершать регулярные рейсы в Белград. Это было удивительно — город бомбят, а наши самолёты над ним летают. Но и это продолжалось недолго. Я разговаривал с представителем «Аэрофлота», он сказал: «Будем летать, пока есть возможность вывозить отсюда людей». Но скоро и такая возможность исчезла — через два дня войны все полёты прекратились.

Единственной возможностью выбраться из расстреливаемой страны стала дорога через Субботицу — контрольно-пропускной пункт на югославско-венгерской границе. Туда отправлялись большие автобусы с людьми от белградского автовокзала, а потом и из других точек города. Мужчины-сербы оставались, сажали в эти автобусы своих матерей, жён, детей. Сцены прощания родных людей невозможно было видеть спокойно. Никто не знал, что будет с теми, кто остаётся в Белграде, увидятся ли дети когда-нибудь со своими отцами.

Короче, 26 марта я сообщил в своём репортаже, что единственная авиакомпания, продолжавшая совершать рейсы в Югославию, временно прекращает свои полёты. Сразу же заговорили о возможной эвакуации в ближайшее время сотрудников посольства России. А это уже воспринималось сербами как очень зловещий признак. Все поняли, что надежда на то, что бомбардировки прекратятся через три-четыре дня, как это, например, было в Багдаде в 1997 году, не имеет под собой никаких оснований. Война пришла надолго.

— Здесь стоит отметить, — говорилось в моём репортаже. — В Югославии очень многие уверены — НАТО может прекратить свою агрессию только под нажимом Москвы. Между тем наш посол не раз заявлял, что никакой эвакуации работников российского посольства не планируется. Сегодня в Югославии работают более трёхсот пятидесяти наших дипломатов и сотрудников торгпредств, аккредитованных в Белграде журналистов. Ещё около ста пятидесяти человек, зарегистрировавшихся в консульском отделе посольства и работающих здесь по частным контрактам. Все эти люди будут эвакуированы только в том случае, если авиация НАТО начнёт наносить удары по центру Белграда и его жилым районам. Пока такая перспектива не просматривается, считает посол Юрий Котов, значит, наше посольство будет работать в Югославии в нормальном режиме.

Здесь стоит отметить, что в Белграде продолжают свою работу посольства целого ряда стран, например Румынии Венгрии и Китая. Это касается даже посольств некоторых государств — членов НАТО, в частности Италии. Уехали «западники» — американские, британские, немецкие, французские дипломаты, видимо, опасаясь мести со стороны справедливо разгневанных жителей Белграда.

Говорят, что американцы, готовясь к отъезду, уничтожали не только документы, но и всю свою аппаратуру и технику, которую нельзя было вывезти, — банально разбивали молотками. Сейчас опустевшие посольские особняки взяты под охрану сербской милицией.

Но через несколько дней и наше посольство было вынуждено эвакуироваться из Белграда. И тогда началось действительно самое страшное.

«Невидимка» над мёртвым городом

Вы представляете себе, что такое мегаполис под ракетным обстрелом? Картина ужасная. На окнах чёрные тряпки, стёкла заклеены скотчем крест-накрест. Чуть стемнеет — на улицах никого, ни прохожих, ни машин, только полицейские и армейские автомобили.

Мы возвращались поздним вечером из телецентра после очередного репортажа. Я шёл и слышал, как эхо от моих шагов разносилось по всей пустой площади мёртвого города. Встречным патрулям показывал удостоверение и «жёлту папиру» — специальное разрешение на работу на территории страны, которое выдавалось в пресс-центре Югославской народной армии.

Патрули искали людей, которые наводили американские ракеты. По телевидению выступал один из генералов и показывал специальный маячок, который агенты НАТО устанавливали на разные объекты, чтобы подвести их под обстрел. Среди таких «наводчиков» были и сербы из числа тех, для кого деньги дороже всего — родины, чести, совести.

Надо заметить, что журналистов в Белграде и вообще в Югославии в то время почти не было. За несколько дней до начала военной операции вице-премьер страны Вук Дражкович приказал депортировать из страны всех представителей прессы, включая работников корпунктов. Вряд ли это решение было правильным, но получилось так, как получилось.

Мы с Борисом Агаповым оказались исключением, поскольку представляли дружественную сербам Россию. Таким же исключением оказались телевизионщики из Китая, который также выступил против применения военной силы на Балканах, и из Греции — также союзника сербов. Ещё каким-то образом просочилась туда команда японской телекомпании. Мы шутили: «Японцы маленькие, вот их и не заметили». То есть по всей стране колесили всего четыре-пять телегрупп.

Я снял два номера в отеле «Москва», выходившие окнами на противоположные стороны. Мы с оператором не слезали с подоконников, высматривая взрывы и вспышки огня на окраинах Белграда. К тому же нам невероятно повезло с водителем — наш Милош оказался поразительно предусмотрительным человеком. Во дворе своего дома он закопал большую бочку с дизтопливом «на чёрный день». Такой день настал — и мы имели возможность быстро выдвигаться на места обстрелов. Другие же могли получить бензин или солярку только по разрешению командования югославской армии.

Никогда не забуду картину, которую мы ночью увидели в одном из селений. Все жители собрались в кучу на дороге и стояли, прижавшись друг к другу. Говорили: «Если погибнуть, то лучше всем сразу». Вот что делает с людьми война.

Сначала натовцы с упорством маньяков обстреливали местечко Лисичий поток в окрестностях столицы — там находится дворец королей Карагеоргиевичей и там же располагалась резиденция Милошевича.

А в самом Белграде первый ракетный удар был нанесён по зданию МВД Югославии и Сербии. Удар был такой силы, что и спустя пятнадцать лет это строение оставалось разрушенным. Когда мы с оператором прибыли туда, то кроме съёмок нам пришлось заниматься спасением женщин-рожениц из роддома Центрального клинического центра, расположенного всего в пятидесяти метрах от разбомбленного здания министерства, у них даже забор был общим. Страшно подумать, что было бы, ошибись снаряд на эти полсотни метров…

В разбитом здании министерства всё время что-то взрывалось, и от этого пожар разгорался с новой силой. В соседнем здании родильного отделения вылетели все стёкла из окон, стены были посечены осколками. Мы выносили оттуда новорожденных малышей вместе с их мамами, помогали им спуститься в подвал.

Потом наступил черёд городской теплоэлектроцентрали в районе Нови-Белград. Там тоже был совершенно фантастический вид — пылающее сооружение отражалось в большом озере, раскинувшемся перед ним. Казалось, что огонь везде — на земле, в воде и в небе.

Следующей целью натовцев оказался пригород югославской столицы Панчево. В этом маленьком посёлке располагалось сразу несколько важнейших промышленных предприятий — завод по производству минеральных удобрений, авиастроительный завод (в то время там изготовляли детали для самолётов сельскохозяйственной авиации) и, самое главное, нефтеперерабатывающий завод. Когда всё это накрыло ракетами, зрелище получилось страшное. Пожар на нефтезаводе — это невозможно описать, надо видеть (вернее, лучше никогда не видеть).

Так убивали жизнь в югославской столице, так «борцы за демократические ценности» отстаивали права албанского населения Косова.

Мы беспрерывно готовили репортажи и отправляли их в Москву. С этим, кстати, вскоре тоже возникли проблемы. После бомбардировки промышленного пригорода Панчево на телецентре появились военные цензоры. Они действовали примитивно — отсматривали каждую кассету в режиме реального времени. Это было очень долго, а ведь на телевидении всё рассчитано по минутам — монтаж, выход в эфир. Так мне впервые в жизни пришлось извиняться перед зрителями за то, что свой рассказ о происходящем в Белграде я не могу подкрепить соответствующим видеорядом.

Потом разбомбили и само здание телецентра. Нас, к счастью, в это время там не было. Ещё одной целью для ракет стало посольство Китая.

В Белград тогда прилетал Виктор Степанович Черномырдин как полномочный представитель России. Встречался с Милошевичем, пытался как-то договориться с натовцами о прекращении бомбардировок. С той же целью Евгений Максимович Примаков ездил в Берлин и в другие европейские столицы. Но усилия политических деятелей не принесли желаемого результата. Видимо, время для дипломатического разрешения ситуации было безнадёжно упущено.

Не удалось остановить агрессию и путём военного сопротивления. Хотя были моменты, когда Югославская народная армия доказывала свой высокий боевой потенциал, и тогда сербы испытывали подлинный подъём духа и патриотических настроений.

Самый яркий эпизод был связан с тем, что югославам удалось сбить вражеский самолёт-невидимку. Это невероятно трудно, и событие расценили как свидетельство того, что натовцев можно победить. Сбили, кстати, ракетой российского производства, как сказал мне один из генералов.

Самолёт-невидимка упал в болото, недалеко от Белграда. Мы видели, как местные крестьяне на своих мини-тракторах пытались вытащить поверженную машину на сушу. Им хотелось сделать это ещё до прибытия военных, чтобы первыми разглядеть это чудо военной авиационной техники. Конечно, им это не удалось, самолёт извлекли из трясины военные тягачи.

Мы с оператором тогда пошли в цепочке военных искать лётчика, который успел катапультироваться. Нашли его кресло, шлем. Но сам пилот исчез. Потом появилась информация, что он включил специальный прибор, подал сигнал бедствия и его забрала группа спасения на вертолетах, прилетевшая с территории то ли Хорватии, то ли Венгрии.

До сих пор у меня дома хранится частичка этого самолёта — кусок чёрной пористой массы, маслянистый на ощупь, похожий на пластик. Это вещественное напоминание о югославской трагедии.

А тогда радость белградцев была так велика, что по городу несколько дней ездила машина с установленным на крыше макетом сбитого самолёта-невидимки. При виде её люди кричали: «Мы сбили невидимку!»

Но радость была недолгой. Не получилось тогда у югославов ни отразить агрессию, ни спасти свою страну. Что было дальше, теперь хорошо известно.

От Союзной Югославии оторвали буквально «с мясом» автономный край Косово. Миротворческая операция, проводимая там силами НАТО, способствовала только дальнейшему разделению страны, но никак не её объединению.

А начиналось всё в весеннем Белграде — сначала были митинги оппозиции, потом яростные споры вокруг Косово, где уже лилась кровь. И, наконец, атака самолётов североатлантической военной коалиции, боль и слёзы мирных людей, разрушение столицы процветающей когда-то страны. А в это время страны западной демократии наперегонки признавали легитимность нового государства, созданного, по существу, боевиками и террористами.

Многое мог бы я ещё рассказать о Югославии, о своей работе там. Но в заключение этого разговора хотелось бы обратить внимание вот на что. Проходят годы, но югославский сценарий разыгрывается вновь и вновь, причём воспроизводится он с поразительной точностью, буквально один в один. Самый свежий тому пример — события на Украине в 2014–2015 годах. Меняются лишь названия стран, а методы и подходы организаторов всех этих событий остаются неизменными. Об этом следовало бы помнить всем, кто кричит о независимости, незалежности, самостийности и тому подобное. Под такими лозунгами легче всего втянуть народы в кровавую междоусобную бойню и в итоге подчинить их, сделать предельно зависимыми от тех же кукловодов.

Уроки Югославии — горькие, трагические, страшные. Будут ли они усвоены? Это зависит от разума и доброй воли не только политиков, лидеров государств, но и каждого человека. А мне и ребятам, работавшим со мной в одной команде, не дано забыть Балканы.

Война рядом с нами

Когда меня спрашивают о журналистской работе, то сразу предполагают, что услышат рассказ о дальних странах, об удивительных событиях и таких же удивительных людях, с которыми доводилось встречаться. Всё это, конечно, в нашей работе есть. Но едва ли не самое сильное впечатление на меня произвели судьбы наших соотечественников, россиян, а чаще — советских людей, рождённых в СССР и волею судьбы заброшенных в водоворот современной истории. Из этого водоворота выйти живыми удалось далеко не всем, а те, кто сохранил жизнь, часто не надеясь на это, стали относиться ко всему в мире совсем по-другому. И, общаясь с ними, начинаешь понимать, в каком хрупком и уязвимом мире на самом деле мы живём. Кажется, что всё прочно и стабильно, но так сегодня, а что будет, когда настанет завтра, знает только Бог.

Во время своих командировок — и дальних, и близких — я часто вспоминал слова Эрнеста Хемингуэя, великого писателя, многие годы отдавшего журналистике и прошедшего через все большие войны своего времени. Я имею в виду знаменитую фразу: «Никогда не спрашивай — по ком звонит колокол? Он звонит по тебе».

Эту фразу я бы произнёс по-своему: «Не спрашивайте — где в мире идёт война? Война всегда рядом с нами».

Сейчас я хочу рассказать о двух фильмах, которые снимались в одно и то же время и вышли в эфир с разницей всего в один год. «Цхинвальский лабиринт» — в 2004 году, «Русский афганец» — в 2005-м. Как легко заметить, в обоих названиях содержится несовместимое противоречие, ощущение какой-то запутанности, даже налёт безысходности. Нет, разумеется, я очень хочу верить, что все проблемы моих героев — и отдельных людей, и целых народов — получат позитивное решение, что везде и во всём восторжествуют разум и справедливость. Но трагедия каждого — это часть той боли, которую несёт в себе весь род людской. Может быть, это покажется кому-то излишне пафосным. Но только не тем, кто прикоснулся к судьбам, опалённым войной.

Герой фильма «Русский афганец» — солдат Советской армии, попавший в плен к моджахедам и застрявший на чужбине на долгие годы. Он сроднился с неласковой чужбиной и обрёл там вторую Родину. Его возвращение в Россию всё же стало возможным. Но принесло ли оно счастье этому человеку? Вопрос открытый. Так же как и для сотен советских пленных, чьи следы затерялись в песках и камнях Афганистана.

Герои фильма «Цхинвальский лабиринт» — люди, живущие в Южной Осетии, на своей родной земле, которую у них захотели отобрать, сделать Родину чужбиной. Они не собираются сдаваться, но найти выход из лабиринта, выстроенного политиками, очень непросто. И воевать им приходится со своими вчерашними соседями, друзьями и даже родственниками.

Слёзы Кавказского хребта

Фильм «Цхинвальский лабиринт» — единственный, который я снял не за границей, а на территории бывшего Советского Союза. Ровно через 13 лет после того, как наша когда-то великая страна перестала существовать. На щедрой и гостеприимной кавказской земле, теперь превратившейся в поле боя. Невозможно было охватить разумом, как это народы, веками жившие рядом, — народы, кстати, одной и той же веры — христианской, вдруг стали непримиримыми врагами. Грузинские и осетинские сёла в этих краях всегда стояли рядом, люди были друзьями, возникало множество смешанных осетинско-грузинских семей. И вдруг словно кто-то жестокий и коварный провёл линию фронта по дворам соседей, по сердцам прежних друзей… И самое страшное в том, что происходящее стало не злой прихотью каких-то сил ада, а результатом чьей-то политики, пропаганды. Короче, человеческой воли.

Разумеется, сами напрашиваются аналогии с ситуацией на Балканах. Но там — разные культуры, разные религии, в конечном счёте — разные народы. В Южной Осетии народы хотя и разные, но исторически очень близкие. Их разделение, как тогда принято было говорить, на «грузинскую» и «осетинскую» стороны, выглядело нелепым и надуманным. Но оно стало печальной и страшной реальностью. Такой же, как события 2014–2015 годов на Украине — вот где много прямых параллелей, сценарий практически тот же самый.

Меня иногда спрашивают — почему я выбрал для фильма такое странное название? Да потому что вместе со всеми встречавшимися мне участниками южноосетинской трагедии я старался найти путь, который бы позволил выйти из войны, из беды, из круга ненависти. Эта ненависть росла по мере того, как всё больше становилось жертв и разрушений. Каждый по-своему видел корень проблемы и предлагал вариант её решения. И никто так и не нашёл выхода из цхинвальского лабиринта. Я тоже.

Этот раздел своей книги я назвал «Война рядом с нами». В Цхинвале война была не просто рядом, а среди нас, внутри каждого из её участников и даже таких сторонних наблюдателей, как мы, старавшихся быть объективными (далеко не всегда это удавалось).

Цхинвал — Москва — Тбилиси — Цхинвал

Все мои истории, заканчивающиеся созданием фильмов, начинались очень похоже друг на друга. Теперь, оглядываясь назад, я это хорошо понимаю. Общего в них было то, что не происходило вроде бы ничего особенного — просто приходилось делать свою работу журналиста.

Летом 2004 года я делал её в Южной Осетии. Там началось очередное обострение ситуации и так далее. Нужны были свежие новости для Первого канала, где я тогда работал. Собственно, в этом удивительно красивом горном крае всегда в случае «обострения ситуации» происходило практически одно и то же. Цхинвал — по сути, маленький городок, что-то вроде районного центра в Средней полосе России, со всех сторон окружён грузинскими сёлами и посёлками. Когда обстановка накалялась, грузины занимали все господствующие высоты над городом, устанавливали там артиллерию и начинали обстрел. Жители южноосетинской столицы уже к этому привыкли. Женщины и дети уходили в подвалы и жили там иногда по несколько дней. Мужчины занимали свои места в окопах и сражались, отодвигая грузинские огневые точки подальше от города.

Так было и на этот раз. Я со своей съемочной группой отработал в Южной Осетии три недели. Были и в осетинских, и в грузинских окопах, разговаривали с людьми и в городе, и в окрестных сёлах. Каждый день передавали информацию в Москву. Обычная журналистская работа.

И вот наконец в двадцатых числах августа я возвращаюсь в Москву. Прилетели ночью, до дома добрался только в половине пятого утра. Одно-единственное желание — выспаться.

Не успел разобрать дорожную сумку — звонок. И не от кого-нибудь, а от генерального директора Первого канала Константина Эрнста. Сразу, без вступления, говорит: «Нужно срочно выдвинуться в Южную Осетию». Я не сразу понял — что, снова? Да, говорит, снова. А сейчас срочно приезжай в Останкино.

Через полчаса я уже в кабинете Сергея Горячева — главного редактора программы «Время». Он смотрит на меня понимающе: «Знаю, что ты только вчера вернулся из командировки». «Если быть совершенно точным, — отвечаю я, — то не совсем вчера, а, скорее, сегодня».

— Ладно, — озабоченно произносит Горячев. — Как раз сегодняшней ночью там произошли какие-то очень серьёзные бои. Так что надо срочно возвращаться — все вопросы с оформлением командировки для тебя и для ребят уже решены.

Я вышел из кабинета и стал готовиться к отъезду. Но оказалось, что всё далеко не так просто. Не прошло и часа, как шеф снова звонит мне и просит срочно зайти к нему.

— Задача меняется.

— Что, полетим в другой регион?

— Нет, туда же, но с другими целями. На новостную программу ты работать не будешь. Нам нужен документальный фильм по ситуации в Южной Осетии. Эту ситуацию нужно рассмотреть со всех сторон и дать все точки зрения. Но работать надо быстро — фильм должен быть готов не позже, чем через месяц.

Тут же всё и выяснилось. Оказывается, накануне прошла рабочая встреча президента России Путина с министром по чрезвычайным ситуациям Сергеем Шойгу. Наверное, теперь уже мало кто помнит — да и не все об этом знали, что во время первого военного конфликта в Южной Осетии, начавшегося ещё в 1991 году, именно Сергей Шойгу вводил в этот регион российские миротворческие силы. Тогда в России хотели подчеркнуть, что речь идёт не столько о войне, сколько о чрезвычайной ситуации, которую возможно ликвидировать мирным путём, без прямого применения силы. И вот теперь президент поставил министру Шойгу задачу — напомнить россиянам и всему миру, что же такое Южная Осетия и что она значит для нашей страны. Таким напоминанием и должен был стать наш фильм — так объяснил мне моё новое задание Константин Эрнст.

Откровения Шойгу

На следующий день моя группа вновь вылетела по знакомому маршруту. А прямо перед отлётом я навестил Сергея Шойгу в его кабинете в Министерстве чрезвычайных ситуаций и записал с ним интервью часа на четыре. Отрывки из него потом вошли в фильм.

В первую очередь министр вспомнил ситуацию весной 1991 года, когда в Цхинвал вошли части внутренних войск России и началось оказание помощи пострадавшим от войны.

— К маю в Северной Осетии скопилось уже порядка 130 тысяч беженцев. Беспрерывно шёл поток раненых. Вокруг Цхинвала скопилось огромное количество бронетехники, грузинских вооружённых сил — тогда они назывались Национальной гвардией Грузии. Обстрел вёлся круглосуточно.

Вот тогда мы получили первое поручение российского правительства — оказывать помощь южноосетинским беженцам. Стали организовывать для них лагеря. Причём первыми в них вселялись беженцы даже не из Южной Осетии, а из внутренних районов Грузии — оттуда вытеснили всех осетин.

Когда стало ясно, что раненых становится всё больше и больше, в Северную Осетию был переброшен госпиталь медицины катастроф. Он базировался в Беслане, мы перевозили раненых из Цхинвала вертолётами. К сожалению, один вертолёт тогда не долетел — до сих пор не знаю, сам ли он разбился или был сбит. Люди погибли. Но наши медицинские бригады продолжали работать, несмотря ни на что.

А через год наступило время миротворцев.

Надо отметить, что для прекращения боёв в Южной Осетии в начале 1990-х годов было принято беспрецедентное решение, попросту не имеющее аналогов в истории мировой политики и дипломатии. Кое-кто из западных политиков открыто называл его авантюрой.

В июне 1992 года под давлением России президент Грузии Эдуард Шеварднадзе, сменивший на этом посту Звиада Гамсахурдия, был вынужден пойти на переговоры по урегулированию грузино-осетинского конфликта. В Дагомысе он подписал с Борисом Ельциным соглашение, согласно которому в регион должны были войти так называемые смешанные миротворческие силы: по одному батальону грузинских, осетинских и российских войск. А руководить операцией по установлению мира поручили тогда ещё не министру, а председателю Государственного комитета РФ по гражданской обороне и чрезвычайным ситуациям Сергею Шойгу.

Вот что рассказал мне об этом Сергей Кужугетович:

— Когда приехали в Цхинвал, впечатления были самые тягостные. Мне сразу вспомнились кадры из военных фильмов, где показывают города, откуда уже ушли чужие, но ещё не пришли свои. По городу бьёт артиллерия с гор, постоянно меняются секторы обстрела. Надо вычислять, какие улицы простреливаются, а какие нет, чтобы вовремя проскочить через опасную зону. Один раз не успели, одну из наших машин подбили. Пришлось её оставить. Словом, война.

Больше всего мы тогда опасались провокаций. Понимали, что достаточно одного выстрела по колоннам миротворцев и перемирию придёт конец. Поэтому в Цхинвале всех предупредили, что если где-то обнаружится огневая точка, она будет немедленно беспощадно подавлена. Но это было только частью большой подготовительной работы.

Вокруг Цхинвала оказалось заминированным всё — дороги, мосты, сады, трансформаторные подстанции, линии электропередач. Прибавьте к этому, что минировалось всё это не профессионалами, а кем попало и как попало. Карты минных полей где-то были, где-то их не было.

Сосредоточение наших колонн, — российской и осетинской, — техники и людей — было во Владикавказе, там всё готовилось. Сделали макет трассы на земле, и командиры батальонов отрабатывали свой маршрут, показывали, как и где они поведут свои колонны, потому что путь через горы был очень сложным.

Обстановка усугублялась тем, что нам надо было войти в Цхинвал со стороны Рокского тоннеля одновременно с грузинской колонной, двигавшейся со стороны города Гори. Если бы грузины пусть ненамного, но опередили нас, их в городе могли встретить шквальным огнём. Но всё прошло благополучно и войну удалось прекратить.

В городе был праздник, радость на измученных лицах людей, забрасывавших наши бронетранспортёры букетами цветов.

Но мы угадывали за этой радостью и другое чувство — недоверие. Ведь до этого уже дважды в Цхинвал входили наши внутренние войска. Наводили там порядок, а потом… по приказу из Москвы уходили назад. И снова начинались обстрелы, несущие разрушения и смерть.

Записав интервью с Шойгу, вместе со своей съёмочной группой я выехал в аэропорт. Планы у меня были наполеоновские — решил вылететь сначала в Тбилиси и там переговорить с виднейшими грузинскими политиками. Сначала с Эдуардом Шеварднадзе — «Седым лисом», как называли его в Грузии. Попросить его рассказать, что происходило в Южной Осетии в пору, когда он был президентом. Потом — с Михаилом Саакашвили — «Мишико» — он стал президентом Грузии в начале 2004 года. Ещё я планировал встретиться с Георгием Хаиндрава — он в то время был министром Грузии по урегулированию конфликтов, то есть фактически по делам Южной Осетии и Абхазии. Георгий Леванович, кстати, по профессии почти что мой коллега — режиссёр-документалист, поэтому я рассчитывал, что достаточно легко смогу найти с ним общий язык. Ну а после всех этих разговоров — если они, конечно, состоятся, — нужно будет добраться до воюющего Цхинвала. При этом, хочу заметить, никакой предварительной договорённости о встречах и интервью со всеми этими высокопоставленными людьми у меня не было, но я рассчитывал на удачу.

Прилетев в Тбилиси, мы начали переговоры со всевозможными пресс-секретарями, помощниками, референтами… Чтобы не терять времени, снимали город. А там в конце лета жара за сорок градусов, плавился даже асфальт. Соответственно, чтобы не обливаться потом и нормально работать, начинать съемки надо было рано утром, потом перерыв и продолжение уже ближе к вечеру. Все время, пока снимали, ждали ответов по встречам и интервью — и скоро дождались. Не помню, когда ещё в жизни я был так удивлён.

Доллары для «Седого лиса»

Представьте себе ситуацию — встречаемся с представительным мужчиной, который называет себя главным референтом экс-президента Грузии Шеварднадзе. Он говорит — да, Эдуард Амвросиевич готов встретиться с вами и дать интервью, он живёт недалеко за городом, в собственной резиденции. Поехали туда. И уже на месте выясняется маленький нюанс. Интервью будет, но только с условием — нужно заплатить за него полторы тысячи долларов. Если сейчас заплатите, встретитесь немедленно.

Я сначала просто не сообразил, о чём идёт речь. Спрашиваю — чьё это требование и кому пойдут эти деньги?

Главный референт отвечает: «Требование непосредственно батоно Эдуарда Амвросиевича». Самого Шеварднадзе то есть. Ему деньги нужны. Платите — и он вас сейчас примет.

Я в полном смысле слова обалдел. Получается, что один из богатейших людей Грузии просит у меня деньги за интервью, да ещё такую, по его уровню, смехотворную сумму? Невероятно!

Звоню в Москву, в редакцию. Там мне тоже никто не хочет верить, спрашивают — неужели он сам лично просит? Да нет, говорю, слава богу, не сам, через какого-то помощника. В редакции даже не знают, что сказать. Тогда решение принимаю сам:

— Платить не буду принципиально. Обойдусь и без этого интервью.

Капризы Саакашвили

Встреча с действующим тогда президентом Грузии — Михаилом Саакашвили — состоялась. Но результаты оказались примерно такими же, как и в случае с его знаменитым ещё с советских времён предшественником. Не хотели грузинские лидеры в 2004 году идти на контакт с россиянами — ни политиками, ни журналистами, ни солдатами-миротворцами.

Напоминаю, это был август 2004 года. Этот летний месяц начался с того, что президент Саакашвили пообещал заблокировать военным флотом Грузии все порты мятежной Абхазии и топить любые суда, которые попытаются войти туда «в обход Тбилиси». Одно турецкое судно под это дело даже обстреляли с грузинского катера. Саакашвили вроде бы пообещал лично принять участие в операции по морской изоляции Абхазии.

Через неделю после этого Владимир Жириновский, захватив с собой нескольких депутатов, отправился в Сухуми, конечно же, по морю. Это вызвало очередной политический скандал и множество громких заявлений грузинской стороны. На этом фоне я и предложил Михаилу Саакашвили дать интервью для будущего фильма.

— Предлагаю вам в очередной раз напомнить всем официальную позицию грузинского государства по ситуации в Южной Осетии и Абхазии. Думаю, что вам тоже должно быть интересно попасть в эфир Первого канала российского телевидения и заявить о своем видении выхода из ситуации, сложившейся в этих регионах. Предлагаю вам такую возможность в рамках фильма, а не мини-формат информационного репортажа, когда ваше выступление в эфире может длиться максимум 30–40 секунд. Согласны?

Тут Михаил Саакашвили задумался и говорит:

— Вот ещё неделю назад я бы согласился — тогда я хотел высказаться в беседе с российским журналистом, а теперь… не хочу!

Я попытался его переубедить, но он упёрся — не буду, и всё!

Дальше настаивать я не стал — это было бесполезно. Сказал только, что потом, когда фильм выйдет в эфир, не надо обижаться и предъявлять претензии, почему не предоставили слова живому грузинскому президенту, а использовали его высказывания из архива.

На этом мы с Саакашвили и попрощались. О том, что разговор с министром Хаиндрава при такой позиции президента не получится, и так было ясно. Правда, мне всё же удалось с ним пообщаться, но не в Тбилиси, а на позициях грузинского миротворческого батальона под Цхинвалом. В моём фильме этот эпизод есть.

Вообще-то, на этот раз отрицательный результат оказался самым показательным и наглядным. Именно нежелание грузинской стороны вступать в диалог и выполнять достигнутые договорённости и определяло тогдашнее обострение ситуации в Южной Осетии. Я и раньше знал об этом по работе в Цхинвале, но дальнейшие события это в очередной раз подтвердили.

Сакартвело против Самачабло

Здесь мне хочется сделать небольшое отступление. Из многочисленных разговоров с грузинскими участниками событий лета и осени 2004 года я сделал вывод, что у них была своя логика, позволявшая в какой-то мере оправдывать ведение боевых действий. Они развивали целую теорию о том, что никакой Южной Осетии нет, а есть исконно грузинская территория под названием Шида Картли («Внутренняя Грузия»), или Самачабло, — по имени князей Мачабели, чьи феодальные владения там находились. На этой территории живут осетины, но это не значит, что они имеют право ею владеть.

Стоит вспомнить, что в тот момент реально представляла из себя Республика Грузия — Сакартвело по-грузински или Джорджия по-западному. Южная Осетия и Абхазия де-факто отделились. Аджария вроде бы формально оставалась в составе Грузии, но её президент Аслан Абашидзе при каждом удобном случае демонстрировал, что он возглавляет не какой-то там субъект, а самостоятельное государство. Все грузины очень болезненно переживали, что во время довольно частых визитов Эдуарда Шеварднадзе в Батуми Абашидзе всегда показательно не делал навстречу высокому гостю ни одного шага и президент Грузии был вынужден подходить к нему сам. А ведь Абашидзе был, по сути, всего лишь главой одного региона, небольшой области! Но в дипломатическом протоколе очень важны все нюансы, и такое поведение Абашидзе всегда считалось демонстрацией того, что Аджария власть Грузии категорически не признаёт.

На тот момент в Грузии скопились сотни тысяч беженцев — из Абхазии и Южной Осетии. Практически все они жили в основном в Тбилиси. Заняли почти все столичные гостиницы, и при этом надо сказать, что эти люди были очень политически активными. Они громко требовали от власти вернуть всё, что они потеряли, что осталось там, где они жили раньше, — дома, имущество, сады, виноградники, землю. Беженцы оказывали очень сильное давление как на позицию правительства Грузии, так и на настроения простых граждан республики. Поэтому, повторюсь ещё раз, я думаю, что понять грузин можно.

Но у осетин была своя правда. Они говорили, что это грузины начали военный конфликт, это Звиад Гамсахурдия, первый президент Грузии, пригнал на землю Южной Осетии войска — даже не войска, а какие-то добровольческие отряды, неизвестно кому подчинявшиеся. От рук так называемых грузинских национальных гвардейцев погибло огромное число наших родных и близких — забыть об этом невозможно, поэтому будем сопротивляться до последнего.

Следующий президент Грузии — Эдуард Шеварднадзе, бывший министр иностранных дел СССР, которого считали самым авторитетным из грузин и потенциальным спасителем отечества, по сути, продолжил линию своего предшественника и политического противника Гамсахурдия. Когда в 1992 году жители Южной Осетии проголосовали на референдуме за отделение от Грузии, Шеварднадзе отдал приказ начать против осетин военную операцию. Но всё, чего смогли добиться грузинские отряды, это к июню 1992 года закрепиться на левом берегу реки Большая Лиахва, разделяющей Цхинвал. На дальнейшее продвижение сил у грузинских отрядов явно не хватало. Тут и появились в южноосетинской столице российские миротворцы — о чём мне и зрителям фильма рассказал Сергей Шойгу. Их вхождение в город местные жители восприняли как военную победу над Грузией. Правда, за это заплатили жизнью более трёх тысяч мирных людей, более трёхсот пропали без вести и ещё около 40 тысяч осетин стали беженцами.

Прошло 12 лет, и в 2004 году вновь избранный президент Грузии Михаил Саакашвили во время своей инаугурации поклялся на иконе объединить раздробленную страну и превратить её в сильное единое государство. Его первыми шагами в этом направлении стало выставление постов грузинской полиции у Рокского тоннеля, по которому в Южную Осетию шли российские грузы. Их стали задерживать, а в грузинские сёла вокруг Цхинвала ввели подразделения грузинской армии. Потом Саакашвили объявил о том, что он намерен выйти из Дагомысских соглашений о восстановлении мира, и южноосетинскую столицу вновь начали обстреливать.

Теперь мы уже знаем, к чему это привело спустя четыре года — к грузинско-осетинской войне, в которой Россия поддержала Южную Осетию и затем официально признала её суверенным государством.

Но тогда заканчивалось лето 2004 года и о том, что произойдет через четыре года, никто, естественно, не знал.

Лица войны: от школьника до президента

Монтируя фильм в Москве, из всего, что я увидел и снял, я постарался собрать в него всё самое яркое, бьющее по нервам и по душе. Попробовал показать, как война разъединяет народы, людей. Первые кадры посвятил дороге через горы. В мирное время из Тбилиси до Цхинвала можно было доехать в автомобиле всего за один час. А когда над Кавказским хребтом сгустились тучи войны, пусть и необъявленной, эта же дорога стала занимать не меньше трёх часов. Она пошла в объезд постов грузинской полиции, и теперь её стали называть не иначе как «партизанской тропой». Впрочем, в ту пору грузины и осетины в гости друг к другу и не ездили.

Раньше на въезде в любой город на Кавказе прежде всего бросалась в глаза надпись: «Добро пожаловать!» Летом 2004 года въезжающих в Цхинвал встречал большой плакат с портретом президента России Владимира Путина и надписью: «Путин — наш президент». Тем самым жители города давали понять, что считают себя россиянами.

С первого взгляда могло показаться, что Цхинвал живёт обычной жизнью, но бросалось в глаза большое число мужчин в камуфляже и с оружием.

Хорошо помню лица цхинвальцев. Это были лица войны. В каждом женском и детском — страх и надежда, в каждом мужском — решимость стоять до конца.

Школьная линейка в Цхинвале — и в Беслане

Мой приезд в столицу Южной Осетии совпал с первым сентября — началом школьного учебного года. И первое, что я сделал, отправился к зданию средней школы № 5. Эта школа занимает особое место в истории грузино-осетинского конфликта.

С виду — обычное типовое школьное здание, каких в Советском Союзе было сотни тысяч, если не миллионы. Но для осетин это место — почти святое. Когда в январе 1991 года начались первые обстрелы и бои, городское кладбище Цхинвала оказалось одним из самых простреливаемых мест. Хоронить там погибших было невозможно. И гробы с телами павших защитников и убитых горожан стали приносить сюда, на школьный двор. Уже в первые дни конфликта здесь появилось более пятидесяти могил. Спустя годы на них всегда лежат свежие цветы. Дата рождения на надгробных плитах у каждого своя. Зато дата смерти — одна и та же: январь 1991-го.

Здесь хоронили и тех, кто погиб в следующем, 1992-м, году, когда бои вспыхнули с новой силой. Тогда же участок с могилами отгородили от здания школы железным забором и дали ему название — Мемориальное кладбище жертв грузинской агрессии.

Со съемок этого кладбища мы и решили начать. Задумка была простая. Снимем кладбище, а потом лёгким поворотом камеры покажем торжественную школьную линейку. Пусть люди видят, что даже в дни боёв дети идут в школу в нарядных костюмах, с белыми бантиками и букетами в руках, значит, жизнь не остановилась.

Начали съёмку и вдруг видим — к школе подъезжает кортеж из нескольких джипов. Мы, конечно, заинтересовались — кто бы это мог быть? И вдруг из джипа выходит президент Республики Южная Осетия Эдуард Кокойты.

Я прошёл в школьный двор через калитку в заборе. Кокойты увидел меня — мы раньше не раз встречались, подошёл, поздоровался. Спросил — что здесь делаешь? Я ответил, что снимаю кладбище.

И тут Эдуард говорит:

— Я сам оканчивал эту школу, поэтому всегда приезжаю сюда первого сентября и в день последнего звонка. Поздравляю детей, родителей, учителей. Вспоминаю свои школьные годы.

Я об этом ничего не знал, просто так совпало. Мы успели снять, как президент поднялся на школьное крыльцо. Начал говорить:

— Не надо обращать слишком много внимания на те трудности, что мы сейчас переживаем. Руководство республики способно обеспечить безопасность всех граждан Южной Осетии, защитить нашу независимость. Мы не будем ссылаться на то, что пришлось столкнуться с проблемами, навязанными нашими соседями, мы будем действовать, строить счастливую жизнь своего народа.

И в его кармане зазвонил мобильный телефон. Президент достал трубку и вдруг на глазах у всех изменился в лице. Повернулся, быстро сказал что-то стоявшему рядом начальнику штаба вооружённых сил республики и бегом спустился по ступенькам. Рядом со мной остановился:

— Слушай, беда. Звонили из Владикавказа, в Беслане чеченцы захватили школу. Поедешь со мной?

Я сначала ничего не понял:

— Какую школу? Какие чеченцы?

— Пока не знаю. Срочно выдвигаюсь туда. Если есть желание сделать репортаж с места событий — поехали.

А я ведь уже говорил, что выехать из Цхинвала было почти невозможно, всё вокруг простреливалось, — только по объездной просёлочной дороге, которую местные жители уже успели прозвать «дорогой жизни», как в блокадном Ленинграде.

Я срочно звоню в Москву, главному редактору программы «Время», объясняю, что и как. Сообщаю, что есть возможность срочно выехать в Беслан — не позднее чем через два часа я готов буду выйти оттуда в прямой эфир. Тот отвечает, что надо все согласовать с Константином Эрнстом.

Через пару минут перезванивает:

— Отправляй в Беслан всех свободных людей и с ними систему спутниковой связи. Сам же продолжай работать в Цхинвале — этот фильм очень нужен, и нужен срочно.

Так что за происходящим в Беслане мы наблюдали из Цхинвала.

Позже мой оператор сказал мне, что наши коллеги выходили в эфир и упорно на протяжении нескольких часов твердили, будто бы в школе всего 364 человека. Хотя не знать, что там было больше полутора тысяч, было невозможно. Но пресс-служба Северной Осетии дала четкое указание говорить, что там было всего 364 человека. В окружении этих людей, убитых горем, они выходили в эфир и говорили: «364 человека!» Коллегам пришлось пойти на такой компромисс, чтобы не увеличивать напряжение, и без того достигшее предела.

Война и дети

Я не случайно в первую очередь вспомнил ту школьную линейку, о которой узнал весь мир. Самые сильные впечатления на войне получаешь, наблюдая за поведением детей. Они, конечно, не всегда понимают, что происходит вокруг, — и нередко их это спасает, они в отличие от взрослых не поддаются панике, не сходят с ума от страха и безысходности. Но зато детские оценки происходящего, если удаётся их узнать, поражают своей искренностью и непосредственностью, остротой переживаний и силой восприятия.

Никогда не забуду, как мы спустились в подвал одного из частных домов, превратившийся в бомбоубежище. Скорбные лица взрослых, прислушивающихся к отголоскам взрывов и молящихся за своих родных, которые остались там, наверху, в окопах. И рядом — улыбающиеся детские личики. Они листают комиксы, читают вслух, смеются, разглядывая смешные картинки. Самые маленькие даже затеяли игру в прятки среди полок, уставленных банками с соленьями и вареньями. Услышав наверху взрыв, затихают на несколько секунд и с серьёзным видом показывают пальчиками в потолок — дескать, мы тоже всё понимаем.

А днём, наверху, мы снимали мальчишек, играющих в войну среди развалин. Обычная детская игра, но здесь она воспринималась как-то по-особенному. В какой-то момент ты начинаешь понимать, что дети играют в то, чем взрослые живут.

А вот съёмки урока в одном из младших классов цхинвальской школы. Учитель пишет на доске тему сочинения: «Военное лето 2004-го». И дети начинают описывать в тетрадках то, что они пережили на каникулах. В это время их ровесники пишут о поездках к морю, об отдыхе в оздоровительных лагерях, о весёлых играх и развлечениях. Но у маленьких жителей Цхинвала лето оказалось окрашенным совсем в другие краски — крови и пороховой гари.

— Когда начались мои летние каникулы, я очень радовалась. Но через несколько дней начали стрелять со всех сторон. Потом бабушка забрала нас к себе, потому что у неё есть надёжный подвал. Мама волновалась за папу, потому что он работает в милиции и стоял на посту — защищал Родину. Как я хочу, чтобы всё это закончилось…

— Бабушка всегда боялась. Перед каждым выстрелом она говорила, что вот война опять начнётся. А я её всегда успокаивал и говорил: «Не бойся, не начнётся…»

— Когда я был в Джинале, мне говорили, что в Цхинвале война, но я им не верил, что у нас воюют. Но это была правда. И я думал, что сейчас с папой, с мамой, что с сестрой, которой сейчас 5 годиков. Там, наверное, были очень сильные перестрелки. Как мама с сестрой защищались от пуль, а папа тоже стрелял из автомата. Я не хочу, чтобы была война…

— Когда началась первая стрельба, я очень испугалась. Я всю ночь не могла заснуть. Мы ходили из комнаты в комнату, мама искала более безопасное место, где нет окон. Потом уже много ночей я не спала. И когда опять началась стрельба, я повернулась к маме и сказала: «Опять стреляют!» — и уснула…

Когда школьники читали свои сочинения, в классе стояла мёртвая тишина. Война отняла у них безмятежное детство, научила с ранних лет понимать, что такое тревога за близких, что такое жизнь и что такое смерть.

А смерть на войне не щадит никого — и детей тоже.

Всем городом хоронили в Цхинвале 15-летнего Ацамаза Кабулова и его 78-летнего дедушку. В ту трагическую ночь мальчик, как и все, спустился в подвал — город обстреливали из крупнокалиберных миномётов. Мина взорвалась прямо во дворе дома, раненный осколками старик позвал внука на помощь. Когда Ацамаз выскочил из подвала и бросился к дедушке, прозвучал ещё один взрыв.

На кладбище отец погибшего мальчика и сын убитого старика Таймураз Кабулов сказал нам (этот эпизод также вошёл в фильм):

— Я никогда в жизни этого не прощу и не забуду. Пока жив, буду мстить за кровь отца и сына.

Рядом стояла мать Ацамаза, Нателла. Она сказала, что её родная мать — грузинка.

— Что же мне теперь делать — убить маму, чтобы отомстить за своего мальчика? Пусть услышат мой плач сильные мира сего и сделают так, чтобы никогда и нигде больше не было войн.

Когда мы снимали свой фильм, убедились — в Южной Осетии нет ни одной семьи, где не оплакивали бы близких, погибших летом 2004-го или раньше, в начале 1990-х.

Гамлет и Рафаэль на танкоопасном направлении

Война заставляет людей смотреть на мир другими глазами и говорить на другом языке, который не всегда понятен пришельцам из мирной жизни. Так и в Цхинвале я был ошарашен, услышав новое обозначение одной из окраин — а в этом маленьком городке от центра до окраины не больше пяти минут пути. Район как район, весь в домах ещё советской постройки, только вот жителей почти не осталось. Спрашиваю — почему здесь нет людей — и слышу в ответ: «Так у нас же здесь теперь танкоопасное направление».

Поразило меня это выражение — «танкоопасное направление»! Вот какими формулировками стали изъясняться защитники города, сидящие в окопах на этом самом направлении. А ведь они никакие не военные — обычные работяги, слесари, токари, водители… Пока затишье, живут обычной жизнью, а как начинаются обстрелы, берут оружие и бегут на позиции в окопы.

Мы сидели в траншеях ночью, разглядывали через приборы ночного видения грузинские позиции — до них всего каких-нибудь 200 метров, разговаривали о разном. До утра времени много, и каждый рассказывал о себе — о том, чем раньше занимался, что о будущем думает. Вспоминали, как много было друзей и хороших соседей среди грузин — и вот теперь они сидят там, перед нами, в окопах, и в нас стреляют. Лет пятнадцать назад такое и в страшном сне не могло присниться.

Так получилось, что с одним из парней в окопах мы общались больше, чем с другими. Познакомились, его звали Дмитрием Парастаевым. Он оказался ближе всех к нашей камере, к тому же был довольно разговорчивым, показывал, откуда по ночам стреляют, говорил о своих переживаниях, о том, что чувствуют все его друзья. Так прошёл день-другой.

Потом наступило относительное затишье. В полдень Дмитрий сказал: «Видно, сегодня уже больше ничего не будет, значит, пора на работу. Приведу себя в порядок — и на работу!» Мы тоже собирались в центр, поэтому вызвались его подвезти. А он, хотя и часто с нами разговаривал, почему-то ни разу не сказал, где и кем он работает.

И вот мы едем по Цхинвалу — он просит остановить у здания драматического театра. «Ты здесь работаешь?» — удивились мы. Он утвердительно кивнул и поспешил ко входу. Нас это заинтриговало, и мы пошли вместе с ним.

Дмитрий в камуфляжной форме, с автоматом за плечом, весь обвешанный гранатами и магазинами с патронами, уверенно прошагал через фойе и зашёл в гримёрку. Мы за ним — интересно, что он будет там делать? А боец сбросил своё снаряжение, камуфляж и стал умываться, причём очень тщательно.

— Надо быть чистым, чтобы грим хорошо лёг, — объяснил Дмитрий. — У меня спектакль вечером, буду готовиться.

— Ты артист? — не поверили мы своим глазам и ушам.

— Ну да. А что, совсем не похож?

— Кого же ты сегодня играешь?

— Гамлета, — просто ответил парень, с которым мы два дня просидели в окопах под обстрелом.

Я понял, что случайно наткнулся на совершенно потрясающую историю, которую нельзя не включить в фильм. Это же настоящий символ той войны — Гамлет с автоматом Калашникова!

Мы попросили его рассказать о себе подробнее. Дмитрий всю свою жизнь прожил в Цхинвале, за исключением того времени, когда учился в Московском театральном училище имени Щепкина — знаменитой кузнице актёрских кадров. Последние пятнадцать лет работает в драматическом театре, и ему часто доверяют главные роли в постановках по классическим произведениям — Гамлет как раз из таких ролей. Семью, как и большинство осетинских мужчин, он отправил к родственникам во Владикавказ, подальше от мин и снарядов. А сам чередует ночные дежурства в окопах с репетициями и спектаклями. Вот и сегодня сразу после шекспировских страстей на сцене ему предстоит быстро смыть грим, снять наряд датского принца и вновь отправляться на позиции с оружием и в камуфляже. А утром — опять репетиция, потому что скоро премьера.

— Вот так и получается, что я — представитель, может быть, самой мирной творческой профессии, — вынужден превращаться в солдата. Но что мне делать — мужчина призван защищать свою родину, свой дом, свою семью.

Если честно сказать, я воспринимаю эту войну как какой-то нонсенс, глупость, безумие. Это никому не нужно. Сидеть в окопах с автоматом вместо того, чтобы любить и радоваться жизни. Но нас вынуждают это делать. Война превращает людей либо в убийц, либо в защитников. Верю, что искусство, театр помогут мне остаться человеком.

Мы живём в этом прекрасном уголке земли, среди красивых гор, среди красивых женщин и гордых мужчин — таких, как мои товарищи по силам самообороны. И мы не хотим отдавать свою землю никому. Вот и вся проблема.

Через несколько дней мы оказались уже в грузинских окопах. Попасть туда было непросто — ведь никакой структуры, которая могла бы выдать пропуск, не существовало. Поэтому мы просто взяли камеры и на свой страх и риск пробрались к позициям грузинских вооружённых сил. Благо, как я уже говорил, они находились совсем рядом.

Встретили нас там не слишком приветливо — ведь Россия официально поддерживала Южную Осетию и грузинские бойцы не хотели общаться с российскими журналистами. Пришлось опять уговаривать, убеждать: «Ребята, чем более глубокий материал мы сделаем, чем больше информации от вас получим, тем лучше зрители поймут, что же произошло между вами и осетинами, что теперь мешает жить в дружбе, так, как вы жили десятилетиями».

Всё же удалось договориться, и мы стали снимать линию фронта уже с другой стороны. Там тоже были приборы ночного видения, теперь можно было наблюдать за тем, как передвигаются осетины. И здесь начались разговоры — кто откуда, кем был до войны, ну и так далее.

И вот однажды во время съёмки я обратил внимание на парня в военной форме с погонами старшего лейтенанта. Он привлёк моё внимание тем, что очень сосредоточенно писал что-то в блокноте. Я потихоньку подошёл со спины и, заглянув через плечо, увидел — он не пишет, а рисует простой ручкой портрет солдата, который сидит в окопе рядом с ним. Причём рисует потрясающе, просто здорово. Спрашиваю:

— Отлично рисуете, наверное, где-то учились?

— Да, окончил Тбилисскую академию художеств, — вздохнул старший лейтенант. — Разве это прекрасно — так просто, по привычке. У меня огромное количество настоящих картин, их на вернисажах продавали. Теперь командую взводом. Я здесь уже полгода.

Георгий Заилишвили сказал: если бы раньше кто-то сказал, что ему придётся проводить ночи в окопах с автоматом в руках, он не поверил бы. Но жизнь повернулась именно таким образом. Поэтому теперь вместо мольберта — блокнот, вместо пейзажей — портреты товарищей, таких же солдат, как и он.

— Я оптимист и верю, что нормальная жизнь наладится. Надо только, чтобы отношения исправились и люди забыли об оружии. Тогда всё будет хорошо.

Вот как получилось — с одной стороны в окопах актёр, играющий Гамлета, с другой — профессиональный художник. Я уверен, что если бы они встретились, обязательно нашли бы общий язык. Но на тот момент это было невозможно. К сожалению. Поэтому и мой фильм получился с открытым финалом. Он появился уже в сентябре 2004 года — по горячим следам командировки. Я рассказал там обо всём, что смог увидеть.

От Цхинвала до Донбасса

Сейчас, в 2015 году, меня часто спрашивают — уместно ли проводить аналогии между событиями в Южной Осетии 2004 года и нынешней ситуацией на Донбассе? Я считаю — да, уместно. Вспомните, с чего начался конфликт в Южной Осетии? С того, что к власти в Грузии пришёл Звиад Гамсахурдия. И что же? Он — образованнейший человек, выросший в академической писательской семье, приезжая в Москву, разговаривал с президентом России через переводчика. Абсурд? Конечно. Но для него, грузинского лидера, на тот момент этот вопрос был принципиальным. А вспомните его выступление о том, что необходимо ускорить утверждение статуса гражданина Грузии, который «положит конец бесконтрольной иммиграции и демографической экспансии чужой нации в Грузии». Одновременно он сокрушался о том, что «негрузинское население размножается катастрофическими темпами», и фактически призывал к борьбе за чистоту коренной грузинской нации. Это ничего не напоминает? Германию 1930-х годов и Украину послемайданного периода.

А вот его высказывания о населении Южной Осетии и вообще об уместности применения такого названия:

— Осетины — прямые агенты Кремля и террористы, у осетин нет права на эту землю. Они — новые здесь люди.

— Осетины представляют собой ничтожное меньшинство.

— Цхинвальский регион всегда назывался Внутренней Картли до 1922 года. В 1922 году был большевиками изобретен новый термин — Южная Осетия. Южная Осетия — это не географический термин. Никакой Южной Осетии нет, и никогда она не существовала.

Впрочем, такими же врагами Грузии её первый президент называл проживающих там армян, азербайджанцев, русских и так далее.

Вот вам и параллель с ситуацией на юго-востоке Украины. Там тоже всё начиналось с националистических лозунгов, с требований признать доминирующую роль украинского (западенского) языка и тому подобное. И там, и тут были введены войска для проведения карательной операции против людей, не желающих поддерживать этот пагубный для страны курс правительства. И там, и тут убивали людей только за то, что они с чем-то не согласны.

Поэтому, когда меня спрашивают — может ли Донбасс остаться в составе Украины? — я отвечаю: нет, не может. Я много раз видел аналогичные ситуации — люди, у которых погибли родные и близкие, никогда не будут жить в одном государстве с теми, кто их убил.

Кстати, просматривается ещё одна параллель: Украина обвиняет Россию в агрессии, так же как и Гамсахурдия заявлял о вмешательстве Москвы во внутренние грузинские дела.

Поэтому можно уверенно говорить о реализации если не одинаковых, то очень похожих сценариев разжигания гражданской войны в разных точках планеты — на Балканах, на Кавказе, на Украине.

По ту сторону афганского плена

Мне много раз приходилось бывать в Афганистане, на той земле, политой кровью и потом наших ребят, где бои идут уже не одно десятилетие. Впечатлений, конечно, море, и они воплотились во множестве репортажей. Но ничто не оказало на меня такого потрясающего воздействия, как история, с которой довелось столкнуться в то время, когда советские войска давно ушли из этой центральноазиатской страны, которую не зря называют «сердцем Азии». Я с телегруппой в очередной раз приехал в Афганистан, собираясь рассказать, что здесь происходит спустя пятнадцать лет после вывода «ограниченного контингента» Советской армии. Это было в начале 2004 года — вывод войск, как все помнят, официально завершился 15 февраля 1989 года.

Собирались говорить о том, как всё это было, и вдруг встретили человека, для которого та давняя война не только не кончилась, но навсегда определила судьбу. Человек этот оказался нашим соотечественником — одним из сотен солдат, числящихся на родине пропавшими без вести. На самом же деле он оказался в плену у афганских моджахедов и сумел выжить в неволе. Не только выжить, но и обзавестись семьёй, пустить корни на чужбине, которая раньше была вражеской территорией. Хотелось бы дальше сказать — обрёл вторую родину, но с этим сложнее, родиной для нашего героя осталась Россия. Он хотел туда вернуться и в итоге вернулся. Но путь этот оказался невероятно сложным, и до сих пор, когда уже десять лет прошло после выхода в эфир фильма «Русский афганец» — это было в 2005 году, — трудно сказать, завершён ли он до конца.

Я уже не раз повторял, что мои фильмы появлялись как некий итог работы телекорреспондента, подводили черту под осмыслением и переживаниями. К «Русскому афганцу» это относится даже в большей степени, чем к другим фильмам, — он родился из серии телевизионных репортажей о судьбе случайно (или по знаку судьбы?) встреченного нами человека.

Рахматулло звали Алексеем

Февраль 2004 года. Наша съемочная группа в Афганистане, откуда ровно полтора десятка лет назад торжественно вывели советские воинские колонны, и командующий 40-й аримией генерал Громов, под прицелом кинокамер торжественно перешагнув границу, объявил: «За моей спиной не осталось ни одного солдата!»

Город Пули-Хумри. Протянувшийся почти на десять километров вдоль трассы Кабул — Мазари-Шариф. Здесь постоянно дислоцировались советские воинские части, контролировавшие важнейшую транспортную артерию страны. Теперь от «советского военного присутствия» остались только воспоминания — у каждого свои. В Афганистане хозяйничают военные из США и их союзники по Североатлантическому военному блоку. На юге собирают силы недобитые ещё талибы, чтобы в следующем году возобновить партизанскую войну.

Начавшийся 2004 год принесёт Афганистану много перемен — и видимых, и настоящих. Впервые в истории этой страны пройдут президентские выборы, на которых победит пуштун Хамид Карзай. В январе на Лойя джирга — собрание старейшин афганских племён — уже приняли новую Конституцию. Вскоре утвердят новый флаг и новый герб страны.

Заодно в 2004 году Афганистан установит двойной рекорд — соберёт самый большой урожай опиума в истории страны и мира, станет крупнейшим производителем героина — 87 процентов от мирового объёма — и его поставщиком на международный рынок наркотиков. В аналитических отчётах по борьбе с этим злом будут приводиться такие данные — 4 тысячи 200 метрических тонн опиума. При этом 5 метрических тонн героина или его эквивалента будут перехвачены в бывшем советском, а ныне независимом Таджикистане.

Вот на таком «радужном» фоне происходила наша тогдашняя командировка. Но нам было не до мировых проблем, мы делали своё телевизионное дело, готовили репортажи для информационной программы «Время» Первого канала. Проезжая мимо Пули-Хумри, остановились возле маленького дукана — так там называются магазины, чтобы купить воды. С оператором Романом Михайленко и ребятами из Союза воинов-интернационалистов подошли к прилавку и стали выбирать, какой напиток приобрести, как вдруг бородатый продавец в длинной афганской одежде, до этого молча прислушивавшийся к нашему диалогу, на чистом русском произнёс: Возьмите лучше фанту — вода здесь с непривычным для вас вкусом.

Мы остолбенели: Вы что — говорите по-русски? Где так хорошо научились нашему языку?

— В городе Отрадное Самарской области, — как-то странно глядя на нас, произнёс продавец-афганец.

— Вы там работали или в гостях были?

— Я там родился и вырос.

Только тут до нас дошло, что, несмотря на афганскую одежду и густую чёрную бороду, глаза у нашего собеседника русские да и черты лица явно не восточные. В глазах — затаённая печаль. Видно, что он давно привык сдерживать свои эмоции. Сразу мелькнула мысль — не один ли это из тех, кого ищет Комитет по делам воинов-интернационалистов?

Так и оказалось. Вернее, не совсем так. Судьба нашего нового знакомого, с одной стороны, была типичной для многих на той теперь уже далёкой войне, с другой — не укладывалась ни в какие привычные схемы.

Знакомясь, он назвал себя по-местному — Рахматулло. Потом, спохватившись, добавил, что на самом деле его зовут Алексеем. То есть раньше так звали, дома и в армии. А в плену получил новое имя, когда согласился принять ислам. Так было со всеми, кто хотел остаться в живых.

Предупреждая наши возможные вопросы, Алексей-Рахматулло сразу сказал, что родину не предавал, военных тайн не выдавал, в своих не стрелял и вообще на стороне душманов-моджахедов не воевал. Вообще представления о том, что каждый выживший в плену чем-то запятнал себя в глазах товарищей по службе и оказывал какие-то услуги непримиримой афганской оппозиции, сильно преувеличены и порождены прежде всего незнанием местной специфики. Хотя, конечно, всякое бывало — на войне без предательства не обходится. Но это не из его истории.

В таких ситуациях всегда заманчиво сказать, что мы были первыми людьми с Родины, из России, которых этот человек встретил за много лет пребывания на чужбине, что он уже забыл, как звучит родная речь, и многое ещё, что выжимает слезу из читателей и зрителей. Но это не так. Во-первых, Алексей-Рахматулло за годы плена не раз общался с такими же, как он, сменившими имена и судьбу, даже в Пули-Хумри такие есть. Во-вторых, десять лет назад, в 1994 году, он был на Родине, обнимал родителей и сестру, дышал воздухом своего детства и юности. Почему опять оказался в Афгане? Ну, это долгая история, сразу не расскажешь да и не поймёшь. Но мы, конечно же, упросили рассказать.

Если коротко, судьба Алексея Оленина выглядит так. Сначала всё было как у всех — родился в Отрадном, там и прожил до совершеннолетия. Ходил в школу, был октябрёнком, потом пионером, по достижении четырнадцати лет вступил в ряды Всесоюзного ленинского коммунистического союза молодёжи. Увлекался спортом, занимался в секциях тяжёлой атлетики и баскетбола. Когда пришло время призыва в армию, «откосить» не пытался, был уверен, что нормальный мужик должен через это пройти. В школьном учебно-производственном комбинате он получил специальность водителя грузовика. Наверное, поэтому его и призвали в автомобильные войска. Это было в 1981 году. И вскоре он оказался по документам в Туркестанском Краснознамённом военном округе, а на самом деле — за «речкой», как тогда говорили. В Афганистане.

Пока Алексей не дошёл до этой переломной черты своей судьбы, он говорил подробно, обстоятельно. Похоже, ему хотелось вернуть хотя бы в памяти свои молодые годы в Советском Союзе, и он вспоминал их с неприкрытой любовью. А потом нашего собеседника будто подменили — заговорил коротко, быстро, сухо. Перечислял значимые события жизни так, будто излагал какой-то отчёт.

В плен попал в конце 1982 года, когда до дембеля было рукой подать. Ему повезло — оказался у моджахедов, которые не отличались кровожадностью. Сначала был невольником, работником, батрачил на хозяев. Через несколько лет согласился стать мусульманином, к нему стали относиться иначе, хотя до конца своим так и не признали — да и до сих пор не признают.

Тем временем прошло много лет — больше десяти. Политическая ситуация менялась во всём мире, а в Афганистане и вокруг него — особенно. Наступил момент, когда моджахеды решили показать свою цивилизованность и лояльность к международному сообществу. Оленина вместе с группой советских пленных переправили в Пакистан, и премьер-министр этой страны Беназир Бхутто в торжественной обстановке вручила каждому из них по толстой пачке долларов — на отъезд домой. Их как бы освободили. Это было в 1994 году.

Через двенадцать долгих лет оказался он дома. Родные были не просто счастливы — они поверили в чудо, ведь никаких сведений о пропавшем без вести за всё это время до них не доходило. Но… Алексей решил, что должен вернуться в Афганистан. Причин было несколько, и главная из них — там, на далёкой жаркой земле его ждала невеста. Конечно, он собирался привезти её в Россию. То есть вернуться обратно к родным, в Отрадное, но опять вмешалась политика.

К тому времени, когда Рахматулло Оленин приехал за невестой, власть в стране захватили талибы — последователи учения, призывавшего к борьбе с неверными. Нет, ничего плохого своему единоверцу они не сделали, даже дом выделили, чтобы поддержать молодую семью. Но выехать из Афганистана, да ещё в Россию, стало чрезвычайно проблематично — практически невозможно, связаться с родными — тоже.

Алексей открыл свой маленький бизнес — тот самый дукан, у которого мы встретились, старался, как мог, содержать семью — к тому моменту, когда мы с ним познакомились, у них с женой появилась дочь, ей было почти три года.

Теперь талибов не было, правда, и дома тоже не было — его захватили не то представители новой власти, не то обыкновенные бандиты. Алексей готов был вернуться в Россию, и мы сразу же решили ему в этом помочь.

Связавшись со своим телевизионным начальством, безо всяких проблем получили «добро» на съёмку специального репортажа о судьбе нашего соотечественника. Потом таких репортажей было несколько, мы сблизились и сроднились с этим человеком. Показывали его возвращение домой, в Россию, в том же 2004 году — с женой и с дочкой. Рассказывали о том, как происходило обустройство на родной земле и нелёгкая адаптация к условиям той страны, откуда он уехал 18-летним мальчишкой, а вернулся зрелым мужчиной, которому пошёл пятый десяток. Так вышло, что на чужбине прожил дольше, чем на родине.

Вместе с нами и с ребятами из Комитета по делам воинов-интернационалистов он вновь отправился в Афганистан, чтобы помочь в возвращении своим друзьям. У них оказались свои взгляды на это, не во всём и не со всеми удалось достичь понимания. Это — отдельная и очень серьёзная тема, мы в фильме постарались обозначить её как можно чётче, насколько удалось — пусть судят зрители. Очень непростое дело — начать жить снова в немолодом уже возрасте, и далеко не всем оно оказывается по силам.

Так родился наш фильм. Алексей Оленин стал известен в России, о нём рассказывали и в центральной, и в региональной, и в местной прессе. Вернее, известным стало его имя, а судьба по-прежнему складывается непросто, и особенного участия в ней никто принимать не спешит. Мы продолжаем общаться с этим человеком и сейчас, чувствуем свою ответственность за него.

Война снаружи и изнутри

Афганская военная эпопея в истории последнего десятилетия существования Советского Союза занимает совершенно особое место. Сравнить её не с чем. Поэтому и вызывает она множество толкований и споров, которые никак не утихнут и по сей день — что было правильно, что неправильно, нужно ли было вводить войска в эту южную страну или это было крупной политической ошибкой. Доходило до того, что ребят, вернувшихся из-за речки, сначала объявляли героями, воинами-интернационалистами, достойными наследниками фронтовиков Великой Отечественной, а потом кричали им в лицо: «У вас руки в крови!», «Вы участвовали в кровавой авантюре преступного режима!», «Мы вас туда не посылали» и многое другое.

Так получилось прежде всего из-за того, что Афганистан стал первой страной, в которую советские войска вошли открыто, под предлогом оказания «братской интернациональной помощи» молодой республике, избравшей, по принятой в ту пору политической терминологии, «некапиталистический путь развития». Хотя на самом деле таких стран было множество — говорят, что в двадцати двух государствах мира побывали советские солдаты и офицеры за сорок с лишним лет, отделяющих 9 мая 1945 года от конца 1991 года, когда СССР ушёл в небытие. Возможно, и эта цифра не окончательная — великая держава не могла себе позволить остаться в стороне ни от одного сколько-нибудь значимого вооружённого конфликта, как, впрочем, и её главный противник в холодной войне — Соединённые Штаты Америки.

Но ведь всё это делалось в обстановке строжайшей секретности — теперь это называется «информационным прикрытием». Сейчас, когда с некоторых тайн покровы сброшены, участники боёв в горячих точках всего мира вспоминают, что иной раз даже солдат срочной службы отправляли на помощь очередному «прогрессивному» режиму в гражданской одежде и брали с них подписку о неразглашении сведений о том, где они находились на самом деле. Сферой советских политических интересов был весь земной шар, и защита этих интересов — оправданных или не совсем — падала на плечи тех, кто был призван защищать Отечество, неважно, по призыву или по призванию.

Афганистан стал новой страницей в советской военной истории. О том, что наши войска вошли туда, было объявлено по всему миру. Сразу начались многочисленные протесты со стороны Запада и Востока, вылившиеся в итоге в беспрецедентный по масштабам бойкот Олимпийских игр, проходивших в Москве в 1980 году. И потом во многих политических баталиях на мировой арене решающим доводом становился такой: «Уберите свои войска из Афганистана — тогда будем договариваться!»

Но до полной открытости было всё равно очень далеко. Советским гражданам внушали, что их сыновья там всего лишь сажают деревья, благоустраивают города и кишлаки, охраняют мирный труд афганцев, вот и всё. Но у тех, кого туда направляли, никаких иллюзий не было — они понимали, что их везут на войну. Хотя в письмах родным тоже старались показывать свою армейскую жизнь безоблачной и безмятежной.

Воспитанные в СССР, они привыкли слышать о том, что мы живём в капиталистическом, то есть враждебном окружении, значит, должны быть готовы всегда встать на защиту своей Родины. Пусть даже далеко за её рубежами. О том, что от политики никуда не денешься, надо верить в линию КПСС, быть убеждённым ленинцем… Но что могли они, 18—19-летние, знать о каких-то глобальных мировых процессах, о том, что этот знойный и пыльный Афганистан входит в зону стратегических интересов крупнейших мировых держав. Да и зачем было забивать этим голову, пусть себе замполит старается, объясняет, у него служба такая. А им бы домой поскорее вернуться, семью увидеть, с друзьями встретиться и с той девчонкой, которой отправляют свои солдатские, без марки, письма.

Алексей Оленин всю свою службу прослужил в автобате. Стояли в северном предгорье Гиндукуша, возили грузы через перевал Саланг, ставший позже знаменитым. А тогда он был просто дальней и трудной дорогой через горы.

— Это было в провинции Баглан, — вспоминал Рахматулло. — Там располагалась наша пересылочная база. Из Союза грузы приходили, мы их развозили куда прикажут. Что интересно — среди водителей были призывники из республик Средней Азии, так некоторые из них специально машины портили, чтобы на ремонт уйти и в рейс не выходить. А наши ребята, с Волги, наоборот, напрашивались на выезды, и я тоже — хоть и страшновато было, но зато интересно, приятно становилось, что мы важные грузы везём, большое дело делаем.

Наступил ноябрь 1982 года. Уже не так долго оставалось до столь желанного дембеля — немногим больше четырёх месяцев. Уже скоро тот самый рубеж, которого так ждут в армии, — сто дней до приказа. Алексей уже предвкушал, как вернётся на гражданку, обдумывал, какие подарки привезёт родным и близким, — и не подозревал, что дорога домой растянется на долгие двадцать с лишним лет.

День 10 ноября военный водитель Оленин запомнил на всю жизнь.

— В тот день Брежнев умер. Мы как раз в Кабуле были, разгружались. Помню, нас построили, объявили минуту молчания. Потом сразу приказ — срочно возвращаться на базу.

Ночь застала колонну на склонах Саланга. «Урал» Оленина шёл замыкающим. Вспоминать о том, что тогда произошло, он не любит. Вроде бы глупо как-то получилось. Но на войне просто так ничего не случается.

— Мне нужно было в туалет, я терпел, пока мы прошли перевал, а внизу, у кафе, подумал, что уже безопасно, и вышел из машины, — вспоминает Алексей. Вышел, конечно, с оружием. Отошел с дороги за камень на обочине.

Его окружили восемь человек с автоматами. Он выстрелил в одного из них, но вышла осечка. Лишь позже он осознал, что это его спасло.

— Если бы не эта осечка, я застрелил бы кого-то из этих партизан — и меня бы убили. Но Бог рассудил иначе.

У него выбили автомат и сильно ударили прикладом по голове. Очнулся уже в горах. Понял, что попал в плен.

Среди «духов»

Алексей сказал нам, что до сих пор не понимает, почему его тогда не убили. Ведь он в первую же ночь, придя в себя после побоев, попытался бежать, но его заметил охранник и поднял весь лагерь по тревоге. Неудачливого беглеца отвели на камни рядом с лагерем, он уже приготовился к расстрелу, но ему лишь несколько раз сильно ударили камнем по ногам, чтобы ходить было трудно.

Когда ноги немного зажили, он попытался влезть в петлю — хотел повеситься. Не получилось — его опять избили и усилили за ним наблюдение. Несколько дней пленного продержали со связанными руками. Примерно в это же время в лагерь привели ещё одного пленного — афганца, кажется, коммуниста. Его расстреляли в тот же день. Алексея же опять оставили в живых.

— Я ждал, когда настанет мой черёд, — но в меня не стреляли. Я пытался спрашивать их по-английски, вспоминая школьные уроки, что со мной будет дальше? Они мне, как ни странно, отвечали по-русски: «Приедет большой командир».

Потом выяснилось, что эти бойцы выучили несколько русских выражений в то время, когда выменивали у наших солдат сигареты, а заодно и оружие.

«Большой командир» приехал ещё через несколько дней. Им оказался высокий и худой, совершенно седой мужчина — его можно было бы принять за старика, если бы не бодрые движения и очень живой взгляд. У него было сложное имя — Суфи Пуайнда Мохмад. Со временем Алексей понял, что своей жизнью он обязан именно этому человеку. Причины? Их могло быть несколько. Во-первых, отряд, имеющий пленного «шурави» — советского солдата, считался более авторитетным, чем другие. Во-вторых, Оленин оказался первым пленным, которого захватили в плен при участии сына «большого командира» — Мохаммада Ашарафа. Ему Алексей понравился — они даже подружились, если можно говорить о дружбе между хозяином и невольником. Это продолжалось недолго — через несколько месяцев сын «большого командира» погиб, и теперь отец продолжал оберегать пленного «шурави» от смерти, потому что он напоминал ему о сыне. Он контролировал весь окрестный район. Его боялись и слушались.

Обо всём этом он начал думать потом, а тогда его единственным собеседником мог быть только тот самый Мохаммад Ашараф — этот афганский парень учился в Кабульском университете и немного знал английский язык. Вот с ним пленный и общался — то с помощью английских слов, выученных в школе, то с помощью жестов. Со временем они стали не только понимать друг друга, но даже спорить.

— Вы пришли на нашу землю и говорите, что мы наемники, — говорил Мохаммад Алексею. — А мы защищаем себя, свою жизнь и свой народ. Мы хотим жить по-нашему, а не по-вашему.

Алексей спрашивал у нового товарища — что такое ислам? Тот охотно рассказывал. И пленному всё чаще приходила в голову мысль — если он, несмотря ни на что, до сих пор жив, значит, кто-то этого хочет. Кто? И как к нему обратиться?

Но всё это будет потом. А пока надо было научиться хотя бы понимать язык тех, кто вокруг тебя, и как-то с ними объясняться. Очевидно, что иначе здесь не прожить.

— Сначала, конечно, было трудно — вокруг тебя разговоры с утра до вечера, а ты ни слова не понимаешь. Голова от этого сильно болела, даже таблетки — мне иногда давали их — не помогали. Но прошло несколько месяцев, и я сам не заметил, как сначала стал различать отдельные слова в их речи, потом понимать смысл сказанного. Такое ощущение, будто в ушах сначала вата была и мешала слышать, а потом её вдруг вынули. Сам не заметил, как заговорил на языке, который (я это позже узнал) называется дари — он на фарси похож, по-нашему персидский или иранский.

Ещё Алексей говорил, что первое время на него приходили смотреть как на диковинку. Он был для афганцев из окружающих сёл чем-то вроде обезьяны. Некоторые удивлялись, почему у него нет шерсти и рогов, ведь русских представляли в пропагандистских рассказах родичами шайтана.

— Такую ерунду говорили местные селяне, что я не знал — смеяться или плакать. Спрашивали, правда ли, что русские едят ногами, а покойников в землю закапывают вниз головой, как морковку, и что в пищу мы употребляем нечистоты. Я им говорил в ответ — не слушайте всякие глупости, в России — в Советском Союзе — живут такие же люди, как и вы. Вас обманывают, чтобы вы стали бояться русских и ненавидеть их. Тогда я уже мог афганцам это объяснять на их языке. Вот так и началась моя первая борьба с моджахедами — идейная. И результаты были. В горах, где мы жили, практически не было нападений на наших ребят. Сначала изредка атаковали посты, потом вовсе перестали. Думаю, потому что я говорил афганцам — видите, шурави на вас не нападают, они пришли не убивать вас, а защищать.

Однажды мне предложили написать своим письмо. Сами предложили — не очень понимаю, зачем, видно, хотели в чём-то убедиться. Я согласился, написал. Попытался там указать, где я нахожусь. Некоторые афганцы немного знали русский язык, поэтому большую часть письма я постарался изложить жаргонными и нецензурными словечками — этому в школе не учат и не знакомый с нашими привычками ничего не поймёт. Не знаю, дошло ли это письмо в часть или нет — главное, что я его написал.

Тем временем Алексей после серьёзных раздумий окончательно решил принять ислам. Для него, как и для других пленных, воспитанных в духе атеизма и с детства слышавших, что никакого Бога нет, есть только поповские выдумки, это было важным шагом, но не вероотступничеством. Просто пришло время, когда он понял, что человека никто не может спасти, кроме Бога.

— Меня никто не заставлял. Просто я понял, что раз я еще не лежу в земле, значит, меня спасла какая-то сила. Я бы принял тогда любую веру, какая оказалась рядом. Я ведь раньше ничего не понимал: был пионером, комсомольцем, собирался вступить в партию. А в плену понял — без Бога жить нельзя. И сейчас я уверен — меня спас Бог, он дал мне силы выжить, не погибнуть и не сойти с ума.

— Теперь я навсегда останусь мусульманином, — говорил нам Алексей. — Это просто вера в Бога, а он един, и это главное. И Коран, и Библия проповедуют добро. Только кто-то живет по христианским законам, а мы — по мусульманским. В разное время держим пост, соблюдаем разные обряды. Идём в одном направлении, только разными путями.

Тем временем, пока Алексей Оленин, получивший теперь мусульманское имя Рахматулло — «Благодарный Аллаху», искал дорогу к Богу, большая политика шла своими путями. Председатель Революционного совета Демократической Республики Афганистан Бабрак Кармаль, встречаясь с корреспондентами ТАСС, заявлял, что правдивое и объективное информационное освещение событий «помогает афганскому народу в борьбе за независимость и территориальную целостность страны, помогает развитию и укреплению традиционной дружбы с народами Советского Союза».

Строительство светлого будущего в стране, население которой жило по законам средневекового феодализма, шло по известному образцу — пример брали с СССР. Кармаль не уставал говорить со всех трибун, что советские войска пришли для того, чтобы помочь законному правительству победить контрреволюцию, взращённую империалистами. Победа в этой борьбе обязательно будет за народом, который идёт за НДПА — Народно-демократической партией Афганистана.

В этой борьбе афганский народ потерял, по самым скромным подсчётам, не меньше двух миллионов человек. Вопрос о том, какая часть населения поддерживала просоветское и прокоммунистическое правительство Кармаля, теперь уже навсегда останется открытым. Для «шурави» было очевидно одно: если в городах власти НДПА ещё как-то управляют ситуацией, опираясь на свои и особенно советские воинские части, то в горах и в сельской местности — царство «непримиримых», там свои законы и представления о справедливости.

Рахматулло-Алексей говорил, что среди афганцев он всегда чувствовал себя как Робинзон Крузо на необитаемом острове. С той разницей, что тот совсем не видел людей и не общался с ними, а вокруг него людей было очень много, но все они — чужие.

На Родине же его записали в число «пропавших без вести». Этими словами завершалось его личное дело в части, где он проходил службу.

Хотя после того как он стал считаться мусульманином и даже, по его признанию, вызубрил пять страниц из Корана на арабском языке, ни слова там не понимая, отношение к нему заметно изменилось в лучшую сторону, окончательно своим для афганцев он так и не стал. За такими, как он, закреплялось прозвище «мухаджир». Когда-то так называли мусульман, которые в 622 году во времена пророка Мухаммеда переселились из Мекки в Медину. В то время они составляли элиту мусульманской общины. Дословное значение этого слова в переводе с арабского — «оставивший свои грехи». Так же называли мусульман, которые переселились в другую страну, чтобы сохранить свою веру. Постепенно этим словом стали обозначать странников, скитальцев, людей, потерявших свою родину. Конечно, в этом прозвище можно увидеть что-то почётное, но всё же тот, кто странствует, тот ещё никуда не пришёл, значит, не достиг полноценной жизни. Наверное, такое определение лучше всего отражает положение советских пленных на чужбине, как бы они к ней ни приспосабливались.

— Был случай, когда мне дали в руки автомат, — вспоминает Алексей-Рахматулло. — Он был снаряжен боевыми патронами, всё как надо. Сказали — пойдёшь с нами на разведку, ты теперь мусульманин, мы тебе доверяем, будешь в случае чего сам себя защищать. У меня сердце зашлось. Ведь пойдём к нашей части, значит, пара очередей по моим спутникам — и я свободен, опять окажусь среди своих! Только что-то мне подсказывало — всё это затеяно не просто так. Моджахеды давно воюют, они не такие простаки, чтобы вооружить человека, который сможет их запросто убить. Значит, здесь кроется какой-то подвох.

Так и вышло — когда мы вернулись и я отдал автомат, увидел на нём заметку. Оружие было без бойка и не могло стрелять. Меня просто ещё раз проверили — стал ли я истинно верующим или просто притворяюсь, чтобы жизнь спасти.

Алексей ещё говорил, что, видимо, многие ребята попали в эту ловушку и погибли. Ему приходилось слышать не раз о расправах с пленными «шурави». Был случай, когда моджахеды из двух банд забили пленного насмерть только потому, что не смогли его поделить, договориться, кому он будет принадлежать. Но строже всего карались попытки бежать. Рассказывали, что одного парня за это сожгли в бочке с бензином. Во время наших путешествий по стране с представителями Комитета воинов-интернационалистов мы видели могилу парня по имени Мохаммад Ислам — его русского имени никто из афганцев не знал. Он попытался уйти из кишлака, но был замечен, и его расстреляли, несмотря на то, что он давно стал мусульманином. Вообще от многих ребят, погибших в плену, не осталось имён. Нам показывали много таких могил. Помню парня Нурулло, который погиб и вовсе нелепо — во время проведения операции спецназа наших воздушно-десантных войск против отряда Гафур-хана, которому принадлежал этот пленный. Похоронили его как мусульманина по местному обряду.

Афганцы охотно помогали нам в поисках этих могил, но русских имён ребят не знали, а документов, конечно же, от них никаких не оставалось. Вот и получалось, что из категории «без вести пропавших» парни переходили в категорию «без вести найденных», становились неизвестными солдатами. К моменту вывода советских войск из Афганистана таких на учёте было более трёхсот человек.

Мир — свой или чужой?

Воинов-интернационалистов на советско-афганской границе встречали торжественно, все выпуски теленовостей посвящались этому. Рахматулло этого не видел и не слышал — там, где он жил, попросту не было электричества. Но о том, что шурави ушли, знал от афганцев. Шёл седьмой год его плена — по календарю 1989-й. И он ощутил непередаваемое чувство — если раньше оставалась хотя бы призрачная надежда вырваться из неволи, теперь не осталось никакой. Надежда ушла вместе с последней колонной советских войск.

В разговоре с нами Алексей сказал, что не может найти подходящего словесного определения своим тогдашним переживаниям. Было в сердце что-то, дающее силы жить и верить в лучшее, — и вдруг этого не стало. Осталась пустота. Теперь помочь ему могло только чудо.

Вскоре после вывода сороковой армии моджахеды собрали пленных в одном месте, чтобы показать западным журналистам. Говорили о том, что эти люди надеются на помощь международного Красного Креста, но она до сих пор не поступает. Один из вождей душманов клялся, что он никого убивать не собирается, и тут же сокрушённо вздыхал: «Но, к сожалению, это уже происходит… Недавно одна из непримиримых группировок казнила сразу семнадцать человек».

После устроенного для прессы спектакля советских военнопленных вернули прежним хозяевам — полевым командирам. Нет, конечно, кому-то повезло и Красный Крест помог вернуться на родину. Кого-то обменяли. Некоторые с помощью всё того же Красного Креста смогли перебраться на Запад и там остались. Следы «русских афганцев» находятся даже в Африке, об этом рассказывали ребята из Комитета воинов-интернационалистов. Большинству всё же не повезло, и они остались в Афганистане. Среди них оказался и Алексей-Рахматулло.

Изменилась ли после ухода русских политическая ситуация в Афганистане? Конечно, изменилась. Вот только в какую сторону — худшую или лучшую, — сказать очень трудно. В афганских селениях очень популярна игра «бузкаши» — её ещё называют «козлодранье». Множество всадников стараются завладеть тушей козла, любыми путями вырвав её из рук других. Кто удержит дольше всех — тот и победил. Афганцы предаются этой забаве уже не одну сотню лет. В 1953 году была даже высказана идея о том, чтобы сделать бузкаши национальным видом спорта и превратить в командное состязание. Кое-где это уже произошло, но в Афганистане идея не прижилась — она слишком не соответствует национальному духу. Здесь все борются против всех и каждый за себя.

Падение НДПА привело к тотальному бузкаши в стране. Искусство афганской войны заключалось в том, чтобы захватить как можно больше территории, урвать свой кусок. Этим занимались и большие отряды, и совсем маленькие шайки — каждый стремился найти свою зону контроля и получить от неё максимум выгоды. Лидеры так называемого Северного альянса, победив противников, принялись воевать между собой.

Алексею иногда казалось, что о нём все позабыли. Самое время поискать пути домой. Но как? За пределами своего округа его никто не знает, и он обычный «кафир» — неверный, жизнь которого не стоит совсем ничего.

— Удивительно, что в Афганистане постоянно меняются правительства, всё время приходят какие-то новые партии и движения, короче, политическая ситуация ни секунды не стоит на месте, а люди остаются прежними, на них никакие перемены не действуют, они живут, как жили веками, — рассказывал Рахматулло-Алексей. — За те двадцать два года, что я здесь прожил, люди нисколечко не изменились, не то что у нас в России. Если давать афганцам какие-то характеристики, то я бы сказал так — больше всего они похожи на детей, которые никак не хотят взрослеть. Очень простые, но при этом бывают чрезвычайно хитрыми и жестокими — жестокость тоже детская, как будто не воюют, а играют в войну и всё делают понарошку. Сложно в них разбираться человеку, которому не пришлось среди них пожить.

Жизнь продолжалась, и в декабре 1991 года переговоры о возвращении пленных вышли на самый высокий уровень. В Пакистан с визитом прибыл вице-президент России Александр Руцкой — он сам во время афганской войны побывал в плену, и именно у пакистанцев, помогавших моджахедам. Там встретился с вождями «непримиримых». Многие телекомпании мира вели трансляцию этих переговоров. Запомнился момент, когда бородач в роскошной чалме на вопрос, сколько пленных в данный момент находится в его группировке, с улыбкой отвечает: «Хорошее число, очень хорошее. Но мы готовы их немедленно вернуть, если это станет возможным».

Ни к чему особенному эти переговоры не привели, тем более в России начались собственные потрясения, связанные с переходом к рынку и прочим реалиям зарождавшегося на обломках Советского Союза капитализма (или «свободного общества», как его теперь называли). О пленных в очередной раз забыли.

Вскоре полевой командир Суфи Пуайнда перебрался с отрядом в свой родной город Пули-Хумри — в горах стало нечего делать. Там он решил женить пленников, чтобы больше не нужно было их охранять. Рахматулло выпал жребий первым найти себе жену. Искал, правда, не он, а люди Суфи Пуайнды.

— Никто не хотел отдавать дочь за русского, — улыбаясь, вспоминает Оленин. — Говорили: он убежит в Россию, а она будет опозорена. Да еще бедный, а за невесту надо платить калым. Но так вышло, что один человек согласился отдать за меня дочь. Простой человек, небогатый, на русского очень похож, потихоньку делал самогонку. Ей тогда 15 лет было. Я ее увидел, потом сосватал. Понимал, что домой уже вряд ли вернусь.

Но он опять ошибся. Прошло ещё два года, и в начале 1994-го в судьбу пленных решил вмешаться генерал Абдул-Рашид Дустум, лидер афганских узбеков, создавший и возглавивший фактически независимый 2,5-миллионный центрально-северный регион Афганистана (провинции Балх, Джаузджан, Фарьяб, Кундуз) со столицей в Мазари-Шарифе, прозванный «Дустумистаном», который имел собственное правительство, деньги и хорошо вооружённую армию (в том числе танки и самолёты советского производства) численностью до 65 тысяч человек. За горячность и экстравагантность в поведении его ещё называли «афганским Чапаевым».

Освобождение пленных для генерала Дустума было важным козырем в политической игре — он старался укрепить свои контакты с Россией и Пакистаном, чтобы выйти на первую роль в Афганистане. При посредничестве пакистанских властей устроил в своем дворце Калаи Джанги в Мазари-Шарифе встречу Алексея Оленина и его товарища по плену Юрия Степанова с родными. Это показалось сказочным сном.

— Мать, увидев меня, упала в обморок, — вспоминает Алексей. Я подхватил её, положил на диван. Ей вдруг стало холодно, хотя на улице была жара — нервный озноб, наверное.

Суфи Пуайнда послал вместе с пленными четырех своих приближённых: они должны были убить русских, если их попытаются увезти. Он продолжал считать пленных своей собственностью.

— Дустум перехитрил Суфи Пуайнду, — рассказывает Алексей. — Он сказал, что по закону нас надо отправить в лагерь военнопленных в Пакистан. И нас отправили в Пешавар. Там нас встретил генерал пакистанской национальной безопасности — это как у нас КГБ. А потом нас отдали во дворец премьер-министра Беназир Бхутто. Она тогда налаживала отношения с Россией, как раз велись очередные переговоры. Сказала нам, что тоже мать и понимает наших матерей, дала нам по пачке долларов — в каждой было три тысячи, — и передала нас российской стороне.

Конечно, кроме материнских чувств пакистанским премьер-министром руководил политический расчёт — передавая России трёх её сыновей, она рассчитывала заручиться поддержкой нашей страны на мировой арене. Так или иначе, Рахматулло-Алексей совершенно неожиданно для самого себя получил возможность вернуться домой. Чудо, в которое он не мог поверить, свершилось!

Возвращение в плен

В нашем фильме очень мало кадров, посвящённых первому возвращению Алексея домой. Всего одна сцена домашнего видео, где он показывает родственникам фотографии своей встречи с матерью в Мазари-Шарифе и рассказывает, как они оба были потрясены. Да и на словах он мало что добавил к этой скупой картинке. Город Отрадное очень сильно изменился. На каждом шагу коммерческие палатки, неоновая реклама, эротические газеты на лотках. В Афганистане тоже много торговых точек, но там всё иначе, по-восточному. А здесь, на родине, теперь не поймёшь, что происходит. Как здесь жить, чем заниматься?

Короче, через полгода Алексей… вернулся в Афганистан. Никто дома не ожидал от него такого поступка. Но он всех успокоил, сказал, что там осталась его невеста. У него была виза в Россию на год, успеет жениться, уладить все дела и очень скоро будет назад — ждите!

— Её отец был единственным человеком в Пули-Хумри, который согласился отдать свою дочь за русского, — рассказывал Оленин о своих афганских родственниках. — Если бы я не вернулся, они были бы опозорены. По обычаю ей пришлось бы семь лет ждать, чтобы выйти замуж.

Мать пыталась уговорить сына остаться дома, даже начала потихоньку подыскивать ему невесту из местных девушек. Но Алексей уже не мог изменить своего решения — по правде говоря, и сам тогда не понимал, что его больше тянет на юг — глаза невесты, 15-летней девчонки со сказочным именем Наргиз, или ставшие привычными афганский быт, пейзаж, люди. Прощаясь с матерью, не думал, что больше никогда её не увидит.

Обратно летел снова через Пешавар. Теперь уже ничего не боялся — у него было российское гражданство.

— Мой тесть — бедный человек, — говорил Алексей. — Но он не был зациклен на деньгах. Понимал, что у меня, мухаджира, больших денег быть не может, и сумму калыма назвал небольшую — всего триста долларов. Но и их надо было заработать.

Ещё он позже рассказывал журналистам — это уже в России, что ему помогли генерал Дустум, который после освобождения стал считать его своим другом, и бывший хозяин Суфи Пуайнд — он сказал, что уважает русских за то, что они не обманывают. Надо было обязательно купить невесте золотые украшения — сверх калыма.

— Без золота афганская женщина замуж не пойдёт, — улыбаясь, вспоминал Рахматулло. — Это залог обеспеченности её и детей в случае, если с мужем что-то случится — а в условиях непрекращающейся войны случиться может всё что угодно.

Он купил молодой жене золотое ожерелье, кольца и браслет. Сыграв свадьбу, Алексей переехал в дом к любимой. Молодожёнам выделили комнату в одноэтажном кирпичном доме. В соседней комнатушке ютились родные Наргиз — мать, отец и ещё четверо детей. На оставшиеся после свадьбы деньги 33-летний русский открыл в Пули-Хумри лавку, в которой продавалась разная мелочовка. С утра до вечера он торговал, домой приходил лишь к ночи. Семья Наргиз не могла нарадоваться на нового кормильца. Так из бесправного пленника он превратился в равноправного члена афганской семьи. Но Алексей работал в своей лавке как проклятый не только ради этого: ему нужны были деньги, чтобы вернуться на родину с молодой женой.

И вдруг опять всё изменилось — в Афганистане в очередной раз сменилась власть. На этот раз к власти пришли боевики немногочисленного прежде движения «Талибан», которое за какой-то год при поддержке экстремистски настроенных международных исламских организаций стало грозной силой и подчинило страну себе. Теперь в Афганистан вернулось настоящее Средневековье.

— Талибы все изменили. Они научили людей выращивать мак, — вспоминает Оленин. — Его стали выращивать полевые командиры на полях, которые они купили после войны. Много земли было только у командиров. Новые законы стали проще и страшнее. За воровство отрубали руки. За убийство вешали на главных площадях городов. Женщин, у которых случайно обнажалась рука или нога, били палками. В Пули-Хумри талибов не поддерживали: в этом регионе жили этнические таджики, которые недолюбливали пуштунов. Но воевать с ними не хотели.

О том, чтобы вернуться в Россию, не могло быть и речи — посольства и консульства исчезли, границы закрылись. Рахматулло считает, что если бы кто-то узнал о его намерении выехать на север вместе с женой, их, вероятнее всего, убили бы.

Продолжал торговать в лавке, зарабатывал в месяц порядка трёхсот долларов — на эти деньги жила не только его семья, но и семья его жены из восьми человек. Там такой обычай. В Афганистане жизнь намного дешевле. За газ и свет платить не надо: их там просто нет. Вскоре родилась дочь Жасмин. В Пули-Хумри уже никто не вспоминал, что Рахматуло — русский. Он говорил на дари без акцента и зарабатывал не меньше, чем многие афганцы.

— Но я каждую ночь думал, как вернуться в Россию. В Афганистане всегда будет война, всегда будут убивать за власть. Это такой народ — жизнь там ничего не стоит. Деньги только у тех, у кого власть. Я тогда еще не знал, что и в России в те годы было так же, — говорил нам Оленин.

Он сам не мог сильно обижаться на талибов — те выделили ему, как и другим неимущим, дом для проживания. Но всё опять изменилось, когда талибов прогнали и в Афганистан пришли американцы. Настало, как говорят в этой стране, «смутное время», время фактического безвластия. Дом и землю у него отобрали, мы уже говорили об этом, то ли представители власти, которую теперь возглавлял Хамид Карзай — до 2004 года он был и.о. президента, затем обрёл законный статус, то ли просто вооружённые бандиты. Зато возобновились дипломатические отношения с разными странами мира, включая Россию. А тут появились мы — Рахматулло-Алексей получил возможность снова вернуться в свой родной город Отрадное.

Кстати, такую же возможность получили и его друзья по несчастью — по плену. Одним из них был тот самый Юрий Степанов, с которым они уже однажды возвращались в Россию с долларами Беназир Бхутто, — у него тоже нашлись причины вернуться. Его мусульманское имя Махубулло, но в селении, где он обосновался, большинство жителей зовут его просто «электриком». Он целый год в одиночку копал канал для воды длиной около полутора километров и сам построил на нём крошечную электростанцию, которая теперь подаёт электричество в окрестные дома.

Еще один бывший солдат 40-й армии — уроженец Харькова Насратулло — устроился в полицию, и по афганским меркам неплохо зарабатывал — до шестисот долларов в месяц. Когда-то его звали Николай Выродов. Были сведения, что он после своего пленения ещё восемь лет воевал — теперь уже против своих соотечественников, был у душманов подрывником. Говорили, что за ним числится много всякого, но сам Насратулло об этом никогда не распространялся. У него, так же как и у Махубулло, есть семья и дети в Афганистане.

Когда поисковая группа из Комитета воинов-интернационалистов и наша съемочная группа встретилась с ними, выяснилось, что каждый для себя всё уже решил. Николай Выродов никуда ехать не собирался — говорил, что привык здесь, родные не хотят уезжать в другую страну, и вообще его здесь всё устраивает. Скорее всего, не хотел, чтобы в России всплыли наружу его подвиги в качестве душманского подрывника.

Юрий Степанов тоже колебался — в итоге он всё-таки уедет на родину, но это произойдёт лишь через два года, в 2006-м.

Вот и получилось, что по-настоящему готов к отъезду оказался один Рахматулло-Алексей. Его решение на этот раз оказалось бесповоротным — не так, как десять лет назад. Теперь он твёрдо знал, что должен жить там, где родился. Его жена и дочь — тоже. Для Наргиз, как и для всякой восточной женщины, слово мужа было законом, и она без колебаний собралась в далёкий путь, в загадочную северную страну. Слышала, что там зимой бывает холодно, поэтому взяла с собой кофточку в полной уверенности, что такая одежда спасёт её от любого мороза.

Открой нам, Россия, объятья свои…

Мы вели съёмку и во время встречи Алексея, Наргиз и Жасмин в Отрадном. Их встречали так же, как и десять лет назад встречали одного Алексея, — слезами радости, объятиями и праздничным застольем. Всё было так же, как в 1994 году, вот только люди за столом постарели на десять лет. И ещё не было среди встречавших матери — она не дождалась. Повторно потеряв связь с сыном, она ещё несколько лет рассылала запросы, пыталась найти его во второй раз… Потом сердце не выдержало.

Отец Алексея пытался перед камерой рассказать, как он рад видеть сына живым и здоровым, пусть столько пережившим, но всё же вернувшимся, но надолго его не хватило, и пожилой мужчина ушёл в другую комнату, где залился слезами радости и горечи одновременно.

За столом иногда кто-нибудь, забывшись, предлагал Наргиз вина. Она теперь в таком же положении, как её муж двадцать два года назад, — в чужой стране. Только пленному солдату Оленину, в отличие от неё, совсем не на кого было рассчитывать.

Встреча осталась позади, впереди — жизнь. И вновь, как когда-то в Афганистане, Алексею Оленину предстояло начать жить с нуля, в совершенно новой и не во всём понятной для него реальности. Он с любовью вспоминал свою ушедшую из жизни маму, которая всегда заряжала окружающих неистощимым оптимизмом, верила в лучшее. И смогла передать эту веру сыну. Поэтому, считает Алексей, ему и удалось выжить на чужбине, и всем своим товарищам по плену он всегда старался придать бодрости, поддерживал, старался поднять настроение.

Слава богу, решился вопрос с жильём — городская администрация выделила семье вчерашнего мухаджира, вернувшегося на родину, однокомнатную квартиру. Конечно, с голыми стенами и требующую ремонта, но всё же — собственное жильё.

Правда, для афганцев такое жильё выглядело непривычным, у них в каждом доме обязательно есть мужская и женская половины, пусть даже по три метра каждая. Но Наргиз привыкла слушаться мужа и приняла новую реальность такой как есть.

Крошка Жасмин с любопытством разглядывала игрушки, которых на своей прежней родине никогда не видела. Алексей говорил, что переехал в Россию в основном из-за неё, не хотел, чтобы его ребёнок рос и жил в каменном веке.

Афганистан многому научил Алексея, и годы, проведённые там, он не считает потерянными.

— Я научился понимать людей — это возможно только в нечеловеческих ситуациях, я в такой и оказался. Теперь я знаю, что такое человек, лишённый всего и вынужденный выживать там, где жить невозможно. Бог для чего-то послал мне все эти испытания, и я обязан их выдержать. Переезд в Россию — ещё одно звено в этой цепочке, ещё одна проверка на прочность. Что ж, будем надеяться и верить.

Ещё Алексей сказал, что если бы ему не довелось пережить всего того, что пережил, он мог бы на всю жизнь остаться в душе ребёнком. Трудности закалили его и сделали мужчиной. Могло ли всё быть иначе? Алексей иногда просматривает кассету с записью, сделанной домашней видеокамерой, где запечатлена его счастливая мама весной 1994 года, когда она спустя двенадцать лет увидела сына, который совсем скоро вновь исчез из её жизни, и дождаться повторной встречи с ним женщине было не суждено. При этом на его глазах часто выступают слёзы.

Официально оформить своё возвращение в Россию оказалось делом непростым. Каждое утро Алексей начинал с хождения по учреждениям, где выдают справки. Чтобы оформить малышку Жасмин в детский сад, нужна справка о её рождении, а такой нет, их в Афанистане не выдают. Чтобы оформить брак с гражданкой Афганистана, необходимо документально доказать, что она не состоит в другом браке. И многое-многое ещё. Да и самому Алексею необходимо было восстановить массу документов — от военного билета до водительских прав.

Когда мы в очередной раз с ним встретились, он сказал, что военный билет восстановить ему удалось, но вот льгот как воину-интернационалисту ему, оказывается, не положено. Во всяком случае, по документам. Права на вождение машины вот-вот восстановятся, но неизвестно, как там будет дальше — ведь за рулём он не сидел с тех пор, как попал в плен.

В первый день своего возвращения в Отрадное Алексей привёл жену Наргиз на речку, где он мальчишкой таскал из воды окуней. Это любимый уголок родной земли напоминал ему детство, когда вся жизнь была впереди и хотелось верить только в лучшее и светлое.

И потом, устав от хождения по кабинетам чиновников, он стал иногда приходить сюда с удочкой — словно надеясь, что у тихой речушки к нему вновь вернутся душевный покой и равновесие. Вот только, как он сам говорит, слишком много воды утекло в этой речке за прошедшие годы и клёва такого, как в далёкие детские годы, уже нет.

Встретились мы со своим героем в ещё один из драматических моментов, на которые столь богатой оказалась его жизнь. Любимая жена Наргиз сильно заболела — так, что он даже испугался за её жизнь. Возил по врачам — не помогло. Сама Наргиз была уверена, что на неё навела порчу её родная мать за то, что она уехала в Россию. Значит, единственно возможный для неё выход — это вернуться в Афганистан. Разубеждать её было бесполезно — афганцы безоглядно верят в колдунов и колдуний, которые, по их мнению, есть в каждом селении, — мать Наргиз одна из них. И вот Алексею пришлось провожать жену и дочку в аэропорт.

В разговоре с нами он высказался так:

— Слёз нет, сил нет плакать. Но внутри такая горечь, что никакими словами не выразишь. И она тоже, Наргиз, чувствует себя так, будто её перетирают между двух камней — не хочет уезжать от меня, но не может здесь оставаться. Что ж, буду ждать, чем это кончится — у меня вся судьба из крутых поворотов состоит.

В 2005 году мы вновь его навестили. Он опять занимался тем, чем жил в Афгане, — торговал на рынке, имел свой прилавок. Только если на рынке в Пули-Хумри найти его было легче лёгкого — он был местной достопримечательностью и каждый мальчишка мог показать, где найти русского торговца по имени Рахматулло, то на рынке города Самары сделать это оказалось очень непросто. С большим трудом разыскали мы торговую точку Лёши-афганца, его знали только продавцы из соседних ларьков.

Историю своей жизни он почти никому не рассказывает. Считает, что не каждому дано правильно понять, через что он прошёл. Жизнь теперь проходит перед ним ежедневной чередой покупателей.

— Уезжал я ещё при Брежневе из Советского Союза. Всё тогда было совсем другим — и жизнь, и люди. Это в Афгане ничего не меняется веками, а у нас такие перемены, что страну вовсе не узнать.

Он сказал, что редко вспоминает Афганистан — не осталось о нём светлых воспоминаний. Разве что иногда всплывают в памяти люди, вместе с которыми пришлось пережить плен. Они по-прежнему числятся пропавшими без вести, их надо искать.

На такой ноте и завершился наш фильм — опять рынок, как и в первых кадрах. Только не в Пули-Хумри, а в Самаре.

Открытый финал эпопеи

Наргиз к Алексею вернулась. У них появилась ещё одна дочка — её назвали не по-афгански — Кристиной. Спустя несколько лет после выхода в эфир нашего фильма в одной из газет появилось интервью с ним. Вот фрагменты оттуда.

— Материальная помощь выразилась в сумме 5 тысяч рублей — на косметический ремонт квартиры, и еще столько же мне выделили, когда привез семью. Мой товарищ, Юрий Степанов, который также находился со мной в Афганистане, тоже вернулся домой — в Башкирию. Местные власти ему, еще не имевшему паспорта и гражданства, сразу выделили 3-комнатную квартиру, помогли деньгами. Обещали дать и на покупку мебели.

Мне не повезло. Пытался получить жилье через Министерство обороны, ходил в военкомат, но встретил полное равнодушие. Дежурная, столь знакомая фраза: «Мы тебя в Афган не посылали». Что же, я сам туда поехал? Сам в плен сдался?..

Ипотека мне тоже не светит. Хоть мы и молодая семья, но жена не имеет гражданства, не работает. Кредитов мне никто не даст, да и расплачиваться будет нечем. Так что я на всю жизнь остаюсь без квартиры.

С работой тоже проблемы. В совершенстве знаю фарси, но кому в Отрадном нужен переводчик? Пойти водителем на производство? Зарплата не та, да и возраст такой, что устроиться уже трудно. Придется вставать на ноги самому. Помогли родственники, удалось привлечь кое-какие свои сбережения. Вернулся на знакомое поприще — коммерцию. Стал торговать на рынке. Барышей особых нет, но семью кормлю и сам себе хозяин.

— Получается, что, вернувшись на родину, встретил непонимание и безучастие. А на чужбине случалось получать поддержку?

— Конечно. У них есть что-то вроде наших церквей — маджиды, где вся община собирается на молитву. Она знает про всех в округе и плохое, и хорошее. Ведая о моей нужде, простые крестьяне мне помогали. Убирая урожай, делились рисом, пшеницей — всем, что выращивали сами. У меня появлялись даже излишки, которые я продавал, выручая деньги на иные нужды.

— Не было опасений, что тобой заинтересуются уже наши спецслужбы?

— Они прекрасно знали, что со мной произошло. Да, я был в плену, но против своих не воевал.

— Были и такие?

— Да, я лично знал трех украинцев, которые добровольно перешли на сторону афганцев. Причины разные. У одного автомат украли, когда он на посту вздремнул. Может, пацаны подшутить хотели, но он испугался тюрьмы и сбежал. Некоторые не выдержали издевательств старослужащих и стали открыто воевать против советских войск, имея свободное перемещение по всей территории республики. Иногда навещали нас как земляков с Союза.

— Как относились к вам партизаны?

— Простой народ там в большинстве своем неграмотный. Его настраивали против русских, делая из нас монстров. На нас приходили смотреть как в зверинец. Бригады по 160–180 человек в лагере менялись каждые 10 дней. Почти все бывали у нас. Я разговаривал с ними, объяснял, что мы такие же люди. Пришли не воевать, а помочь афганскому народу. Так оно и было: никто не построил в Афгане больше, чем русские.

Они задавали порой совсем наивные вопросы: что мы в России едим, как одеваемся… Думаю, что эти беседы, наше общение не проходили даром: в той местности, где мы жили, практически не было нападений на советские подразделения.

— В нашем восприятии афганец — это душман с огромной бородой и неизменным «калашниковым» в руках. Каким увидел ты их народ?

— В быту это простые свободолюбивые люди. Их жизнь легкой не назовешь. Кланы постоянно воюют с кем-то или друг с другом. За всю многовековую историю жителей гор никогда и никто не победил. Они не только прирожденные воины, но и труженики. Несмотря на все испытания, выпавшие на их долю, они оптимисты с неиссякаемым чувством юмора. Им присущи шутки, смех. В бою мужественны, без боязни идут на смерть.

— Ты прожил в Афганистане 22 года, считай, полжизни. Принял веру этой страны и жену. Не хотелось бы вернуться обратно?

— Здесь моя Родина. Поверьте, это не пустые слова. Проверить их можно, лишь оказавшись далеко от родной земли.

— С однополчанами встречался? Как они восприняли случившееся с тобой?

— Нормально. В коммунистическое время плен считался предательством. Я не собираюсь ни с кем спорить. Говорить можно что угодно. Но кто имеет право меня судить? Кто знает, ЧТО ТАМ БЫЛО?! Как сам «судья» повел бы себя на моем месте? Можно ли назвать предательством то, что я в плену лечил раненых, делал уколы и перевязки? Я Родине НЕ ИЗМЕНЯЛ.

* * *

Когда в войне с Ираком четырех американцев освободили из плена, на Родине их сделали национальными героями. Провожая Алексея, афганцы шутили: «Ты теперь тоже будешь героем!» Действительно, наши парни, вернувшись, были объектом пристального внимания прессы, их имена были на устах. Этим все и кончилось. Не думаю, что им нужно петь дифирамбы. Но необходимо помнить, что ТАМ они оказались не сами по себе, а по приказу родного государства. Они честно выполнили свой долг и вправе рассчитывать на взаимность.

Вот таким открытым до сих пор остаётся финал истории «русского афганца» Алексея-Рахматулло Оленина.

Послесловие

Всё чаще мы слышим сейчас, что то там, то здесь в мире крупные политические деятели, включая глав государств и правительств, громогласно заявляют о создании неких фондов поддержки и развития демократии в странах, входящих в зону интересов России. О том, что открываются всё новые и новые русскоязычные СМИ в странах Запада и многое другое из той же серии. Что всё это может означать? Я думаю — только одно. Против нашей страны ведётся напряжённая и беспощадная информационная война. И от того, кто же в ней победит, будет зависеть завтрашняя картина мира.

О том, что информация — слово устное и письменное — является оружием не менее грозным, чем холодное и огнестрельное, люди узнали давно, ещё в древности, на заре цивилизаций. Всегда существовали специально обученные лазутчики и всякого рода «подмётные письма», задачей которых было посеять смуту в стане противника, создать определённое настроение у своих и у чужих, убедить в чём-то и заставить в чём-то разочароваться, навязать те сведения, которые кому-то на руку. Шли века, и системы организации и способы подачи информации становились всё более изощрёнными и мощными, им отводилась всё большая роль, на них выделялось всё больше средств.

Холодная война во второй половине XX века была не чем иным, как состязанием мощнейших пропагандистских машин, действовавших с обеих сторон, схваткой идеологий, борьбой мировоззрений.

Сейчас информация в полном смысле слова правит миром. И технологии информационных войн выполняют множество функций. Они могут в одних случаях подменять собой реальные боевые действия, нести скрытую агрессию, служить подрывным целям. А могут — и это чаще всего — провоцировать войны и разжигать их путём умелого профессионального сопровождения, распространять губительный вирус ненависти и разрушения.

Игнорировать это явление, не придавать ему значения в современном мире невозможно. Значит, надо уметь ему противостоять. Чтобы победить врага, как давно известно, необходимо хорошо изучить его. Вот почему я в своей книге старался обрисовать те приёмы западных журналистов, с которыми приходилось сталкиваться в кризисных регионах земного шара, которые приходилось наблюдать и которым мы были готовы противостоять.

Бороться с искажениями реальной картины событий — порой с трудом уловимыми, но способными воздействовать на восприятие, мозг и психику человека, — вовсе не означает перенимать порочную тактику и создавать прямо противоположное впечатление. Мы всегда стремились донести до зрителя и слушателя мысль о том, что страдания людей любой национальности, любой расы и любого вероисповедания должны вызывать чувство сострадания и желания помочь. Эту идею приходилось выражать в знаках и символах, прибегать к сложным эффектам и приёмам. И необходимо было всегда помнить, что, кроме воздействия на потребителя информации, надо иметь в виду его развитие, пробуждение в нём потребности самостоятельно оценивать ситуацию.

Примеров разрушающего воздействия информационного оружия в наше время множество — мы видим их на каждом шагу. Начиная от фальсификации крупнейших исторических событий и заканчивая откровенной ложью в эфире, которая для аудитории, прошедшей тщательную обработку, представляется пророчеством, откровением и открытием. Ведь неслучайно министру пропаганды гитлеровского Третьего рейха приписывается такое высказывание: «Чтобы масса поверила в ложь, эта ложь должна быть чудовищной». Поэтому в эпоху информационных войн приходится поневоле учиться разбираться в направленности информационных потоков. Видеть в бескрайнем море информации течения и тенденции, одновременно определяя, кому они служат. То есть отделять злаки от плевел — к этому призывали ещё наши далёкие предки. И ничего более мудрого с тех давних пор по поводу информации — системы знаний о мире — не сказано.

Content

Роман Бабаян
Территория войны. Кругосветный репортаж из горячих точек

Предисловие

Ближний Восток — вечная арена битв

Курдская тропа войны

Народ, лишённый государства

Советский Ближний Восток

Кровавое солнце Курдистана

От Москвы до Найроби

Минута молчания по-турецки

Хроника страданий Ирака — от диктатуры к оккупации

Жизнь за диктатора

Перо приравняли к штыку, журналистов — к мишеням

«Свободы стало слишком много»

Удар по «своему парню»

Джинн войны вырвался на волю

Освобождение от благ тирании

Латинская Америка: южное направление мировой агрессии

Фолклендские острова: репортажи с края света

Эхо дальней войны

Первооткрыватели журналистского маршрута

Одни над океаном

«Драка лысых из-за расчёски»

Порт-Стэнли — столица в миниатюре

Бедняки-миллионеры

Школьные самолёты

Сказка посреди волн и скал

Британский патриотизм без расстояний

Расписание по фолклендскому времени

Чили: земля огня и камня

Свидание с диктатором

За столом с живой легендой

Раздвоение памяти

Два крыла андского кондора

Гроза над Балканами

«БАЗА» — съёмки под прицелом

Госдеп и мечеть

«Глобус» позвал в дорогу

Под крышей гуманитарного фонда

В логове моджахедов

Бог любит телевизионщиков

Посол террориста № 1

Транзит боевиков: Босния — Чечня

Косово: котёл ненависти

Два мира — две правды

Беззубые миротворцы и геноцид сербов

Весна и лето 1999-го. Начало трагедии

Слово президента Слобо

За полчаса до войны

Кукольный театр в бомбоубежище

Последний рейс «Аэрофлота»

«Невидимка» над мёртвым городом

Война рядом с нами

Слёзы Кавказского хребта

Цхинвал — Москва — Тбилиси — Цхинвал

Откровения Шойгу

Доллары для «Седого лиса»

Капризы Саакашвили

Сакартвело против Самачабло

Лица войны: от школьника до президента

Школьная линейка в Цхинвале — и в Беслане

Война и дети

Гамлет и Рафаэль на танкоопасном направлении

От Цхинвала до Донбасса

По ту сторону афганского плена

Рахматулло звали Алексеем

Война снаружи и изнутри

Среди «духов»

Мир — свой или чужой?

Возвращение в плен

Открой нам, Россия, объятья свои…

Открытый финал эпопеи

Послесловие