Кейт Миллер

Книга полётов

«Герой этих фантастических приключений – не свирепый варвар, а скромный библиотекарь. История Пико оригинальна по замыслу, элегантна по содержанию, забавна, жестока и нежна одновременно. Если вам надоело читать про потасовки гоблинов, отправляйтесь в леса и учитесь летать вместе с Пико».

Урсула Ле Гуин

Глава 1

Грустный поэт и его библиотека

Мне снится сон. Сон о городе, белом городе у моря, городе колоколов и птичьих клеток, боцманов и пустяков, где полуголые девки с лицами сердечком склоняются с балконов, чтобы просушить волосы среди герани, где воздух соленый и мягкий, а гавани полны хвастливых матросов с груженных пряностями кораблей. Тысячи голубей гнездятся там на сотнях колоколен, а утром, когда колокола гудят, призывая солнце, голуби разлетаются по черепичным крышам, как поднятый ветром пепел, и устраиваются напевать колыбельные спящим, умоляя их ещё немного побыть в постели. А в серебристое небо взмывают другие крылья.

В городе полным-полно базаров и парков. Пока не рассеется утренняя прохлада, торговцы зазывают купить часы, плоды граната, попугаев, шелка и корицу, котят и чайную утварь, янтарь, сандаловое дерево, корзины и бутыли из синего стекла. Фокусники извлекают из ушей пурпурные шарфы и монеты, трубадуры слагают баллады под аккомпанемент лир и мандолин. В тени фиговых деревьев старики играют в шашки, подмигивая проходящим девушкам, а старухи на скамейках в парках хихикают и сплетничают, приглядывая за внучатами, которые резвятся в фонтанах.

Откушавшие повольготней разваливаются на стульях. Они заканчивают трапезу чашечкой кофе с бренди и тонкими черными сигарами, а в паузах между словами слышны крики чаек и плеск волн, подтачивающих сваи.

В часы послеполуденного зноя весь город спит, плотно запахнув ставни в побеленных домах, а тем временем лучи солнца медленно карабкаются по стенам, точно блестящие улитки.

По вечерам девушки с лицами сердечком танцуют на песке под звуки лир. Они танцуют возле костров, и юноши смотрят, как языки пламени льнут к натертым маслом рукам. Когда веселье стихает и огонь втягивает желтые когти и съеживается под пеплом, посверкивая красными глазами, молодежь заливает жажду виски и наблюдает, как кружат крылья среди созвездий.

Ибо часть жителей города крылаты, и утром, когда море блестит и движется, они кувыркаются над шпилями, обнимают воздух и несутся по волнам, криками приветствуя дельфинов и парусники под ногами. Длиннокрылые, с сияющими глазами, с песнями, что сродни птичьим трелям, они летают на рассвете и в сумерках, а иногда, в полнолунье, при подходящем ветре, летают и ночью, крыльями разрезая небо на ленты.

У подножья холма на окраине города стоит небольшой дом из серого камня, увенчанный куполообразной крышей и снизу доверху украшенный барельефами, на которых полулюди-полуживотные так и стремятся спрыгнуть со стен в надежде на свободу. За величественными медными дверями блестящий мраморный пол выложен причудливым узором, стены же поверху и круглый потолок расписаны крылатыми и лишенными крыльев людьми. Однако большую часть пространства занимают полки из розового дерева, заставленные книгами, поскольку в доме размещается библиотека. Среди безмолвного нагромождения слов, где витает запах старой кожи и высушенных трав, одиноко проводит дни молодой библиотекарь.

Старинные книги были собраны за сто с лишним лет до его рождения – с той поры в библиотеку никто не приходил, разве что бабушка заведет внука взглянуть на рукописные фолианты, но никогда не попросит книгу домой. Едва библиотекарь приблизится со стопкой других книг в надежде увлечь посетителей,

те, скользнув взглядом по переплетам и опустив глаза, с вежливой улыбкой устремляются наружу, на солнечный свет. Он глядит вслед, зная, что они не вернутся.

Его зовут Пико. Дни, проведенные взаперти, сделали его бледным, заставлявшие забывать о еде занятия – худым. Библиотека без посетителей – предмет его неустанной заботы: он подметает пол, смахивает пыль с книг страусовыми перьями, поливает растущие у дверей ирисы. Он остерегается мышей и жучков, осторожен с огнем. И любит читать. Любит шелест страниц, любит, когда подушечки пальцев касаются шершавой бумаги; слова в мягком свете перетекают в его глаза, в уши проникает беззвучный голос. Все книги – а многие не единожды – были прочитаны им за стоящим в углу массивным столом черного дерева, под жужжание бьющегося о покрытые фресками стены шмеля и мягкий шепот переворачиваемых страниц.

Вечерами библиотекарь облачается в синюю бархатную куртку, завязывает широкий лиловый галстук, натягивает черную шапочку по моде прошлого поколения и перочинным ножом срезает ирис с травяного ложа Закрыв дверь библиотеки, он спускается в город и шагает по булыжной мостовой к морю, прижимая к груди цветок и печально улыбаясь детям, которые, завидев его, пускаются наутек. Вдоль берега моря тянется коралловая изгородь – там он достает из кармана белый платок, аккуратно расстилает его на камне и сидит позади развешанных сетей, наблюдая, как кружат и перекликаются над соленой водой крылатые люди.

Когда же они прекращают свои игры и косяком пролетают над берегом, возвращаясь в башни, Пико бросает ирис в волны и вновь направляется в город. Купив хлеб, козий сыр, оливки, маринованные грибы и бутыль молока, он возвращается в библиотеку. Войдя, поднимается по винтовой лестнице в маленькую комнату под куполом, открытую всем ветрам несмотря на ставни от дождя. Семь черных кошек соскакивают с подоконников и трутся о его ноги. Тогда он зажигает свечу, наливает в миску молока, и они пьют, благодарно урча.

В оконном проеме, выходящем на море, лежит расшитая подушка; рядом с ней квадратная стеклянная чернильница. Усевшись на подушке по-турецки, библиотекарь рассеянно закусывает и спустя некоторое время извлекает из-под матраса на полу записную книжку в кожаном переплете и зеленую с золотом ручку-самописку. Наполнив ручку лиловыми чернилами и угнездившись над городом, он пишет стихи – при свечах, а иногда, в полнолунье, лишь при свете луны. Порой он отрывает глаза от страницы и бросает взгляд вниз на лес башен, где тут и там, точно умирающие звезды, гаснут задуваемые лампы.

Есть у него заветная стопка пергамента, купленная у заморского торговца, и бывает, он достает лист, разглаживает его куском мела и старательно переписывает стихотворение из записной книжки, выводя заглавные буквы в виде сказочных зверей и раскрашивая их красками из старой деревянной коробки. Когда краска высохнет, он сворачивает пергамент в трубочку, перевязывает желтой тесемкой и заливает узелок каплей алого воска. Далеко за полночь он спускается в город, идет к одной башне и карабкается вверх, пока не доберется до нужной двери. Там он оставляет свой подарок и стремглав несется назад по булыжным мостовым, пока, почти бездыханный, не добирается до библиотеки. В такие ночи он не спит и наутро не открывает обитые медью двери, а весь день праздно просиживает у окна под куполом, устремив взор в море и небо, безразличный к мяуканью кошек.

В городе крылатые смешиваются с бескрылыми на базарах или в кофейнях, но живут они порознь. Первые в высоких башнях среди голубей и колоколов, вторые внизу, в лабиринте улиц, и говорят, так было всегда. Но случается, крылатое дитя рождается у бескрылых родителей и покидает гнездо на земле, а рожденный с земным бременем в крылатой семье обречен на жизнь вдали от неба.

Так случилось и с Пико. Его мать зарыдала при виде выскользнувшего из неё тельца без приклеенных к лопаткам лоскутков

влажных перьев. И пусть сердце разрывалось от горя, разум говорил, что нельзя оставлять малыша в комнате на верхушке башни с небом вместо стен, где первый шаг может обернуться смертельным полетом на камни мостовой. Она отыскала старого библиотекаря, которому нужен был подручный, и с тех пор мальчик рос в доме, где стены сложены из книг и где он выучился читать прежде, чем ходить. Старик умер, когда Пико шел десятый год, – мальчик похоронил его у дверей, посадив на могиле ирисы, что цветут темно-фиолетовыми бутонами, похожими на расплывшиеся по рыхлой бумаге призраки слов.

Каждый вечер на закате юный библиотекарь отправлялся на берег смотреть на парящих над морем крылатых людей, привычно выискивая взглядом мать. Однажды порыв налетевшей бури швырнул в залив юную девушку, она забилась, пронзительно крича, утягиваемая ко дну намокшими крыльями. Пико кинулся в волны и вытащил её на берег. Он поддерживал девушке голову, чтобы помочь ей исторгнуть с кашлем соленую воду, мгновенье спустя вокруг оказались её соплеменники, воздух загудел от судорожных ударов крыльев. Пико одобрительно похлопали по голове, мать поцеловала его в щеку, и девушку унесли в башню поправляться.

Прошло несколько недель, и как-то, читая в библиотеке, он услышал снаружи шум. У дверей на клумбе с ирисами он обнаружил нагую крылатую девушку, и тут же вспомнил её лицо.

– Ты спас меня от моря, – сказала она.

– Мне не сказали твоё имя, – прошептал он. – Я не знаю,

как тебя зовут.

– Меня зовут Сиси. А ты Пико, как говорит твоя мать.

– Ты любишь читать?

Читать она не умела, но, устроившись с поджатыми ногами на столе, слушала чтение Пико и, когда тот закончил, захлопала в ладоши, а потом огляделась.

– И все эти книги рассказывают истории? – спросила она.

Он кивнул.

– Тогда научи меня! – воскликнула она – Научи меня читать.

Следующие несколько месяцев она каждое утро появлялась в библиотеке, где Пико учил её буквам и словам и давал с собой в башню книги – те что попроще и где побольше картинок. Но куда больше чем читать самой, она любила слушать Пико, и вскоре тот начал рассказывать истории. По его словам, они спускались с далеких небесных высот.

– Где-то, – рассказывал он, – в неведомой стране на морс

ком берегу жили юноша и девушка, и чем старше они станови

лись, тем прозрачнее делались их тела. Поначалу проявлялись

синие нити кровотоков, затем лепестками проступали кости,

и вскоре они рке могли разглядывать сквозь себя образы окру

жающего мира: тень шелестящей листвы внутри мозга, трепет

крыльев бабочки в ударах сердца, жуков в извивах кишечника.

Они видели, как струится вино по горлу, как восходит солнце

по спинному хребту, выше и выше, позвонок за позвонком.

Со временем распознавать друг друга они могли лишь ося

занием и, обнявшись, выискивали на фоне ландшафта глаза,

губы, уши, родинки. В один прекрасный день они поцелова

лись и растворились.

– Как чудесны твои истории! – Она легко взъерошила рукой

его волосы. – Откуда они берутся?

– По ночам, пока ты летаешь, я вижу сны.

– И я вижу сны, но рассказывать, как ты, не умею.

– Ты умеешь летать.

– Да. Я умею летать.

Притом что дружба между крылатыми и бескрылыми была не такой уж редкостью, отношения Пико и Сиси не всем пришлись по душе, особенно когда беседы в библиотеке сменились полетами девушки в сумерках. Теперь она все чаще летала одна, после полудня или поздно ночью, а Пико завороженно наблюдал за нею. Друзья разлучались только на время сна.

Скандал разразился, когда однажды отец Сиси застиг их целующимися в чужой парусной лодке. Он полетел на поиски дочери и, увидев обнявшихся в закутке под мачтой, с такой силой ударил в мокрую обшивку, что Пико вылетел за борт и добирался до берега вплавь.

Они стали встречаться украдкой, но родственники Сиси не спускали с неё глаз, и ускользнуть становилось все труднее. Тогда страсть её обратилась к полетам, восторг парения понемногу вытеснил тягу к историям – и как-то вечером в сумраке библиотеки Пико услышал, что, оказывается, никогда не мог её понять и что жизнь её отдана небу, пока он обречен пресмыкаться в пыли.

– А как же поцелуи? – спросил он.

– Ты и сам знаешь, что это не в счет, – ответила она – Я никогда не стану по-настоящему целоваться с бескрылым юношей без вкуса неба на языке.

И он понял, что действительно знал это, что искал на устах её, чего был лишен сам, и, услышав её тихое: «Мне пора», стал бить себя по лицу и разбрасывать книги.

Сидя на берегу моря, он рыдал. Часами не отходил от окна в комнате под куполом. Сидел за своим столом, и слова заполняли мир вокруг. Он все читал и читал, книги стали единственным источником радости. Как-то среди библиотечных томов попалась толстая книга в кожаном переплете, с золотым обрезом чистых страниц – тогда он приобрел у торговца редкостями зеленую с золотом самопишущую ручку, из коры дуба и устричных раковин сделал лиловые чернила и с этим приступил к сочинительству. Слова медленно покрывали страницы, подобно пыли, покрывающей землю под ногами каменотеса

Иногда он тайком относил стихи девушке, что жила на верхушке башни, так и не зная, прочтут их или просто бросят в огонь, ибо ответа ни разу не получил.

В одно утро, рассеянно спускаясь по винтовой лестнице, он увидел гриб размером с детскую голову, с непостижимой растительной силой поднявший каменную плиту пола в центре библиотеки. Пико сорвал гриб и отнес на свой стол, затем вернулся УЛОЖИТЬ на место каменный квадрат. Склонившись, он заметил в нише бледный выступ, который в первый момент принял за корень или раковину, но, стряхнув землю, обнаружил фаянсовый кувшин. Вскоре кувшин занял место рядом с грибом. Была извлечена глиняная пробка, и, просунув в горлышко руку, он достал шкатулку черного дерева. А когда дрожащими пальцами приподнял крышку, под шелковым платком обнаружился вчетверо сложенный кусочек бумаги, сразу же треснувший по сгибам, когда он его расправил. Наклонившись к бумаге, Пико прочитал в дымчатом утреннем свете:

«Я стар, и, пока пишу эти строки, город внизу горит. Все башни обратились в пламя, покраснели морские волны. В комнате над городом, сидя над своими книгами, я наспех пишу тебе, мой преемник, ибо, даже сгорев, как ухе случалось, библиотека будет восстановлена, и книги с островов, что за горизонтом, вновь заполнят полки. Пост библиотекаря не исчезнет, в этом у меня нет сомнений.

Крылатые улетели либо встретили гибель, пронзенные стрелами, спасаясь с подожженных башен; на улицах опьяненные разрушением безумцы увековечили свое безрассудство. К рассвету весь город обратится в пепел. Мой никчемный подручный, вечно идущий, куда позовет толпа, рассказал, прежде чем кинуться в хаос, что крылатый юноша полюбил бескрылую девушку и после родительского запрета на их союз утопился в море. Подобных историй довольно в собрании этой библиотеки, и будь то правда или ложь, ныне они заставят запылать страницы, где были написаны. Когда же бескрылые поймут, что крылья внутри них и зависть их растет из их же семени, их чресла должны возродить крылатый род.

Из прочитанных книг и рассказов моего предшественника я заключил, что сказочный город Паунпуам, утренний город, лежит не за морем, как говорят иные, но за лесом на востоке. Вопреки расхожему мнению древние тома утверждают, что лес имеет границы и пересечь его, преодолев бесчисленные испытания, дано тому, чьи помыслы чисты и с кем пребудет удача. За лесом лежат другие препятствия, поименованные и безымянные, пройдя которые достигнешь разрушенного города, прочтешь Книгу Полетов и обретешь крылья.

Теперь я поднимусь и спрячу письмо там, где не найдет его пламя, но через многие годы найдешь ты. И, повесив мешок за плечи, отправлюсь на поиски выдумки и либо отыщу её, либо сгину. Я вижу толпы, заполонившие город. Многие привязали к рукам отрубленные крылья и безумно машут ими, и у всех в волосах окровавленные перья. Мне нужно поспешить. Я отправляюсь за своими крыльями».

* * *

В тот вечер Пико разложил костер на склоне горы, вдалеке от стен библиотеки, поскольку, как все книжники, боялся огненного ада. Поджаривая гриб на продетой на манер вертела зеленой ветке, он думал о найденном письме. Предание о городе утра было ему знакомо из фрагментов книг, из мимолетных шепотков на улицах – таинственное место, где лишенному крыльев дано обрести их и выучиться летать. Но притом что город не шел у него из головы, кочуя из снов в стихи и обратно, до сегодняшнего дня Пико считал его всего лишь бесплотным утешением, желанием, облеченным в слова. Однако его предшественник, что расхаживал по тем же каменным плитам и так же просиживал ночи напролет в окне под куполом, надел историю, как надевают куртку, натянул её на ноги, точно сапоги, и отправился в лес, оставив позади горящие книги.

Он отломил кусочек гриба и положил на язык. Пламя у его ног внезапно взметнулось, заполонив все пространство вокруг, и через жар песчаной пустыни он отыскал взглядом разрушенный город, где с полуобвалившихся башен и арок взмывали, как листья в ураган, крылатые люди, устремляясь к солнцу. Крылатые кружили над утренним городом Паунпуам, а затем вокруг вновь сгустилась ночь, и Пико снял с углей шипящий гриб.

Поднявшись назавтра чуть свет и положив в карман несколько серебряных монет, он отправился на базар, где бродил среди уличных торговцев, подолгу останавливаясь перед безделушками, привезенными из дальних портов с другого края света. Его внимание привлекали карты неизвестных земель, странные одеяния, экзотические птицы в клетках, а торговцы тем временем на все лады пытались выманить у него деньги.

В результате он купил компас в медной оправе, запас свечей, маленький жестяной чайник на проволочной ручке, флягу для воды, клубок бечевки, серое шерстяное одеяло, клеенчатую подстилку и брезентовый рюкзак. Он обошел лотки с одеждой, пока не отыскал рубашки и штаны из прочной толстой ткани, и приобрел у сапожника крепкие черные башмаки.

– Никак собрался в путь? – кивнул на покупки сапожник.

– Поутру отправляюсь искать свои крылья, – улыбнулся

в ответ Пико, на что сапожник неуверенно хмыкнул и уткнулся в свой товар.

На остаток денег Пико закупил банку засоленной сельди, буханку хлеба, несколько кругов копченой колбасы и головку твердого сыра, с чем и вернулся в библиотеку.

Когда солнце село, он срезал последний ирис и в последний раз спустился к коралловой стене на краю моря полюбоваться полетами. Никогда ещё, казалось ему, Сиси не летала так прекрасно; её крылья блестели, как слюда, на гранитном небе. Он так и не понял, заметили ли его, ведь она ни разу не взглянула вниз, и когда крылатые, кувыркаясь, устремились к своим башням, он бросил ирис в прибой, движением одновременно печальным и благоговейным, помня, что пылающий в нем огонь воспламенило именно её искусство.

* * *

На рассвете поэт, в заправленных в красно-белые гетры мешковатых штанах, в новых башмаках, синей поношенной куртке и довершавшей туалет старомодной шляпе, покинул свою библиотеку. Книги были расставлены по порядку, пол тщательно подметен, двери заперты, ключ положен под коврик, – впрочем, ставни в комнате под куполом остались открытыми, чтобы не лишать кошек последней миски молока.

Он закинул на плечи рюкзак, чуть пошатнувшись от непривычной ноши, в последний раз окинул увлажнившимся взором город, где лился перезвон колоколов, а расправленные на башнях крылья приветствовали солнце, и направился в лес.

Поначалу казалось, что далеко ему не уйти. Колючки цеплялись за поклажу, впивались в его шляпу, ползучие побеги оплетали ноги, и он почти не разбирал пути. Но постепенно глаза привыкли к тени, а сердце стало биться ровнее. Из густого кустарника он вырезал посох, с помощью которого стал продираться через чащобу Прошло несколько часов, когда он остановился, оглянулся и чуть не заплакал, увидев высоко над головой лишь крошечный лоскуток неба. Тоска по дому внезапно ударила ему в грудь с такой силой, что он едва не повернул, но, вспомнив привидевшиеся в огне крылья над пустыней, протянул руку к следующему стеблю, затем к следующему и, когда вновь оглянулся, увидел только царящий вокруг ровный зеленоватый сумрак.

Ближе к вечеру колени его начали подгибаться; тогда он прилег у древесных корней, разглядывая сквозь ветви редкие прогалины неба. Потом, развязав рюкзак и покопавшись в нем, нашел флягу с водой и кусок хлеба, чем и подкрепился. Руки саднило от Царапин, одежда и шляпа превратились в лохмотья. В наступившей тишине он стал различать лесные звуки: отдаленное покашливанье, близкое шуршанье, невнятное бормотанье, хруст сломанной ветки. Попугайчики перепархивали в сумраке, точно раскрашенные сердца, рядом проползла змея, и её раздвоенный язычок высунулся на миг из стреловидной головки.

Когда свет совсем померк, он расчистил место в подлеске, собрал хворост и разжег костер. Пристроив над огнем наполненный водой крошечный чайник, расстелил подстилку и одеяло. Корень послужил полкой для чернильницы, ручки, переплетенной в кожу тетради для записей и трех любимых книг, захваченных из библиотеки в качестве надежных, не раз проверенных в деле, спутников. Томик стихов, длинный роман и собрание необычных историй. Когда вода закипела, он засыпал в чайник из полотняного мешочка высушенные цветы ромашки и налил получившийся чай в чашку. При свете костра поэт читал, записывал, даже немного всплакнул, прихлебывая ромашковый чай и временами отрываясь помешать угли и подбросить хворост. Вскоре он задремал, положив под голову свои вещи, но за ночь несколько раз вскакивал, отгоняя пригрезившихся леопардов, гадюк и людей, и вновь ложился, рукой пытаясь унять отчаянное биение сердца.

Наутро лес приветливо встретил его веселым щебетом птиц. Он раздул тлевшие угли, сварил чуточку кофе, поджарил ломтик хлеба, собрал вещи, сверился с компасом и продолжил путь на восток.

Глава 2

Атаманша

Его блуждания длились три дня. По пути встречалось немало ручьев, чтобы пополнить запас воды, но утром третьего дня он доглодал последний хвостик колбасы, а все поиски грибов, знакомых фруктов или ягод закончились ужином из ромашкового чая. На следующий день удалось отыскать лишь несколько орехов. Даже при том, что он как-то приноровился пробираться через подлесок, усталость давала о себе знать, и когда спустя три дня он наткнулся на ведущую к юго-востоку тропку, радости его не было предела. Тропка была узкой и извилистой, но, по крайней мере, идти по ней было куда легче. На земле виднелись следы кабанов и косуль, и к своему удивлению Пико обнаружил отпечатки подошв, хотя и представить не мог, кому взбредет в голову жить в такой глуши. Отбросив палку, он проворно шагал вперед, счастливый, что может высвободить руки и выпрямиться.

Уже вечерело, когда краем глаза он уловил вспышку солнца на золоте и стали, но и пискнуть не успел, как земля ушла из-под ног и он рухнул лицом в листья, а тем временем с его плеча грубо сорвали рюкзак. Чей-то сапог перевернул его на спину, и взору поэта предстали три обветренных лица и холодные рыла трех кинжалов у его горла.

– Кошелек или жизнь, – рявкнул бандит.

– Я без кошелька, – упавшим голосом ответил Пико, – и вам,

верно, придется взять мою жизнь.

– Арр, – вмешался другой, – посмотрим, что скажет Адеви.

Они шли около часа; понемногу смеркалось. По пути Пико получал тычки в спину, если шел не слишком быстро. Наконец впереди на прогалине замерцал свет костра.

Разожженный посреди чернильной ночной тьмы костер в разбойничьем лагере был окружен кольцом звенящих бубнов. Они сверкали в руках вертящихся девок, одетых лишь в юбки из лоскутьев, зато в браслетах с жемчужинами на запястьях и щиколотках да огромных золотых серьгах. Разбойники расселись на бревнах, по которым похлопывали в такт затейливому ритму, отбиваемому тонкими ножками танцовщиц. Лица разбойников заросли щетиной, в прищуренных глазах играли кровавые отблески костра, проворные пальцы мелькали, как ящерицы. Все были в расстегнутых рубахах, вышитых жилетах, с серьгами в ушах и цепочками на груди, цветных косынках и подкованных медью башмаках. Они непрестанно точили ножи, доводя лезвия до такой степени остроты, когда оно режет плоть будто воду, и все время пыхтели самокрутками из черного табака, прикуривая от углей костра.

Ночь – царство воров, и если вор не на промысле, он коротает время под луной и звездами, за песнями и похвальбой. День у него отведен сну и любовным утехам в тенистых уголках леса, ночь же – отрада воровского сердца, и никто не ложится спать до самого рассвета.

Связанный Пико лежал на границе света и тьмы, завороженный музыкой, мельканием ножек под взлетающими юбками, покачиванием медовых грудок. Костер отбрасывал сполохи под цвет ярких тканей и драгоценных камней – гелиотропа, черного опала, ляпис-лазури, изумруда, – подобные ожерелью на горячей шее. Языки пламени пощелкивали и подмигивали звездам. Вдруг среди танцующих девушек, точно развернувшаяся кобра, возник разбойник, и, когда костер осветил его лицо, Пико увидел, что это женщина с зелеными, как медь, глазами. Она поманила к себе рослого бандита, девушки расступились, а пара закружилась в крепком объятии, ритмично покачиваясь.

Вот разбойник наклонил партнершу над костром, так что её волосы едва не занялись, а она рассмеялась с грохотом сошедшей с гор лавины.

Её звали Адеви, и она была атаманшей – прекрасная, как леопард, с голосом, звучавшим словно встряхиваемые в котле камни, с языком быстрым, как кнут, бедрами, будто высеченными из мрамора. Всю ночь разбойники делились своими похождениями – она была в центре почти каждого рассказа, её приключения превосходили своей дерзостью все остальные. Над клеймом на её предплечье виднелось созвездие шрамов, по одному за каждую смерть от её руки – некоторые совсем свежие. Она могла коснуться любого шрама и рассказать историю убийства. Пико слушал эти ночные рассказы – они вполне могли поспорить с теми, что встречались в книгах библиотеки: о взломанных ради серебряного жезла пятидесяти замках, о башнях с сокровищами, об убитых во сне семьях, о том, как ради кошеля с рубинами сожгли полгорода. Он был потрясен и очарован.

После полуночи она подошла к нему, срезала путы и уселась рядом на бревне, скручивая сигарету, пока он растирал онемевшие запястья.

– На, покури, – сказала она, воткнув сигарету меж его губ, ловко сворачивая новую одной рукой и одновременно извлекая из костра головешку. Вообще-то Пико не курил, но в данных обстоятельствах посчитал невежливым отказываться – и наклонился к ней за огоньком. Первая же затяжка обернулась таким надсадным кашлем, что атаманше пришлось стучать по его спине к удовольствию всей честной компании.

– Бьюсь об заклад, ты ко всему ещё и девственник, – сказала она, когда он выпрямился, мигая полными слез глазами.

Пико кивнул.

– Но я целовал девушку, – проговорил он и тут же прижал ладони к зардевшимся щекам.

– Давно не разговаривал с женщиной? – спросила она, и он снова кивнул, так и не решаясь поднять на неё глаза.

Она распустила тесемки на его рюкзаке и высыпала содержимое на землю, внимательно просматривая его, пока разбойники молча наблюдали за нею. Прибрав компас, она примерила синюю бархатную куртку, оказавшуюся слишком узкой в плечах. Книги не вызвали интереса, и она собралась бросить их в огонь, но Пико взмолился:

– Только не книги! – воскликнул он. – Берите все, что хотите, но только не книги, умоляю, оставьте их.

– А что в них проку? – спросила Адеви, листая его тетрадь для записей.

– Они рассказывают истории, если уметь их прочесть. В них целый мир, полный всевозможных людей и стран. Вот… – потянулся он к одной, но атаманша тут же убрала её подальше.

– Адеви, может, они чего-то стоят, – предположил один из зрителей, но она пожала плечами, отложив книги в сторону.

– Ну, гость непрошеный, – повернулась он к Пико, – ты кто? Заплутавший охотник или лазутчик из другой шайки? Говори, да с оглядкой. У царицы лжи хороший нюх на правду.

Он сел, выпрямив спину, и обвел глазами круг грозных лиц.

– Меня зовут Пико, – сказал он. – Я из города возле моря. По призванию я библиотекарь, хранитель книг, таких, какие вы едва не бросили в костер. Не думаю, что вы сможете за них что-нибудь выручить – в своем городе я был единственным собирателем подобных диковин. История моя такая. Мальчиком я полюбил крылатую девушку, но в силу обычаев нас разлучили. Я тоже был рожден от крылатых родителей, только по причуде судьбы лишен крыльев, тот же переменчивый рок отнял у меня предмет всех моих чаяний, и потому мой единственный шанс вернуть свою любовь – обрести крылья. И вот, когда однажды гриб открыл мне письмо давно умершего библиотекаря, где говорилось, что утренний город, в котором, как гласят легенды, можно научиться летать, находится не за морем, а на востоке, за дальним краем леса, я собрал рюкзак и отправился в путь, чтобы найти крылья или встретить в пути свою смерть. Три дня я шел вперед, пока вчера не нашел тропинку, которая привела меня к вашей засаде.

– Ты, несомненно, говоришь правду, – сказала Адеви, – только ты наивный простак, если думаешь, что у леса есть край, а будь оно и так, что сможешь туда добраться. Ребята, – обернулась она к разбойникам, – кто возьмется проводить парня дальше на восток?

Вопрос вызвал в стане разбойников замешательство.

– Я не такой отчаянный, – пробормотал один.

– Я выйду против любого мужчины, – сказал другой, – но в лесу полно причудливых и опасных тварей. Это нечестно – биться с теми, кто превосходит людей либо им уступает. Мы не лезем к ним, а они к нам – пусть так и остается.

Остальные одобрительно заворчали.

– Против любого мужчины, говоришь, – отозвалась Адеви, – но готов ли ты выйти против женщины?

Разбойник нахмурился и покраснел, шевеля палкой угли костра, а шайка принялась улюлюкать, хотя в душе каждый боялся атаманши.

– Трусливый сброд, – вновь заговорила она с Пико. – Но страх их не на пустом месте стоит.

– Я решился пойти, и либо найду крылья, либо свою смерть, – ответил он.

– И ты не боишься чудовищ? – во взгляде её мелькнуло жадное любопытство.

– Ещё как боюсь, но таков мой путь.

– Ладно, все это болтовня, – резко оборвала она, щелчком отправив сигарету в огонь. – Твой путь оканчивается здесь. Согласен вступить в мою шайку? Готов украсить клеймом свою руку? – Она закатала рукав, открывая выжженный полумесяц. – Готов стать товарищем в наших ночных приключениях? Жизнь разбойника нелегка, но наградой тебе будет бешеный стук сердца, танцы в лунном свете, брызжущая на руку горячая кровь и, конечно, золото. Золото! – Тут она запустила в карман руку и швырнула к ногам Пико пригоршню монет.

– Есть у меня другой выход? – спросил он.

– Есть холодная сталь, которая проткнет твою шею, – сообщила она, чистя ногти кончиком сабли.

– Тогда придется стать вором, – безрадостно заключил Пико. – Только вряд ли я в этом преуспею. Понимаете, я не сторонник насилия.

Адеви пропустила его слова мимо ушей.

– Ребята, подходи ближе, – позвала она. – Встречайте нового товарища

Разбойники окружили Пико, заставили его положить ладонь левой руки на острия обращенных к нему ножей и повторить следующую клятву:

«Клянусь острием кинжала и темной стороной луны, блеском золота и горячим молотом крови хранить верность воровскому братству и моей атаманше Адеви».

Затем каждый надрезал себе ладонь, Адеви, как тисками сжав ему пальцы, сделала то же с ладонью Пико, и он по кругу обменялся со всеми разбойниками кровавым рукопожатием.

– Теперь выпьем, – воскликнула Адеви. – Тебе что, приятель?

– Пожалуй, бокал белого вина, – сказал Пико, вызвав взрыв грубого хохота.

Адеви нахмурилась:

– Виски или ром, выбирай.

– Тогда ром, – обреченно произнес он.

Откупорили несколько плоских квадратных бутылок, и кто-то сунул Пико хрустальный стакан с порцией густой вязкой жидкости. Он осторожно попробовал содержимое кончиком языка и медленно пригубил. Алкоголь пламенем обжег внутренности. Адеви подмигнула зеленым глазом, и он с робкой улыбкой поднял стакан. Скоро ноги его пошли куда-то в сторону, а край стакана никак не желал попадать в рот, но тяжкое оцепенение оказалось как нельзя кстати, когда ухмыляющийся разбойник приблизился с раскаленным докрасна клеймом, велел остальным держать Пико и прижал железо к его плоти, чуть не задушив вонью горелого мяса и погасив рассудок запоздалой болью.

Растяжки обращенных треугольными выходами к кострищу палаток разбойников вздымались и опадали под порывами ветра, а их обитатели спали, высунувшись наполовину наружу, не выпуская из рук бутылок с виски, чтобы в случае чего кинуться на подмогу бодрствующим собутыльникам. Вокруг лагеря как дань прекрасному были расставлены на пнях перевернутые человеческие черепа, превращенные в горшки. Цветки львиного зева поднимались из насыпанной в эти горшки земли, прорастали через глазницы, покачивались над оскалом. Лагерь пестрел приметами самой нелепой роскоши: плюшевые кресла, медные светильники, изящные приставные столики, картины в золоченых рамах и прочие трофеи прежних грабежей истлевали, никому не интересные. Разбойники ели мясо с прутиков, хватали пальцами дорогую икру и изысканный сыр с фарфоровых тарелок, глушили свой ром из золотых кубков. Их одеяния, наугад выхваченные из платяных шкафов города, можно было бы назвать роскошными, если бы не пятна жира на полотняных брюках и брызги крови на шелковых рубашках. Судя по всему, они ценили и берегли только свои ножи.

Адеви надзирала над всем происходящим из стоящего чуть поодаль зеленого шатра, где средь бела дня наслаждалась с очередным избранником на засаленном диване с торчащими в валике двумя кинжалами, и её крики разносились по всему лесу. После таких схваток она появлялась обнаженная, с волосами, похожими на старую метлу, и приседала над углями пописать, так что пар шипел у неё между ляжками, а Пико не знал, куда девать глаза.

На второй день в разбойничьем стане Пико, возвращавшийся с полной тарелкой от костра, был сбит с ног одним из разбойников, а когда попытался подняться, то вновь оказался на земле. Он взглянул в перекошенную злобой бородатую рожу.

– Что, красавчик, ноги не держат? – Бандит поднял его за волосы и ухватил промеж ног. – Давай, красавчик, ты же теперь разбойник, покажи-ка свой норов.

Пико ударил обидчика по лицу, ненамеренно угодив основанием ладони в кривую переносицу. Крякнув, разбойник выпустил его, Пико упал на землю и заплакал. Сквозь слезы он успел заметить занесенный над ним подкованный железом сапог, но удар так и не попал в цель. Закрывая голову, Пико услышал судорожный вздох, хрип и следом шум упавшего тела. Убрав руки, он увидел дергающегося на земле разбойника и подумал было, что у того случился приступ, но потом заметил рукоять ножа, торчащую в горле, точно внезапно открывшаяся опухоль. Разбойник не отводил глаз от лица Пико, и в них застыл такой ужас, которого поэту прежде видеть не доводилось, потом все смыла белая пелена, а на губах выступила кровь. Адеви подошла вытащить свой нож, который вытерла о штаны мертвеца. Затем оглядела остальных бандитов, кое-кто из которых даже оторвался от еды, чтобы посмотреть представление.

– Библиотекаря больше не трогать, – сказала она.

– Адеви, так он же сам напрашивается, – заюлил один. – Для такой жизни у него кишка тонка, лучше попрактикуемся на нем в метании ножей.

– Ты готов отправиться с ним дальше на восток? – поинтересовалась атаманша.

В ответ все разбойники с ворчанием уткнулись в свои тарелки.

Разбойный промысел стар так же, как и все то, что способствует его процветанию. Пико вручили кинжал в кожаных ножнах с эбеновой рукоятью, который он учился метать в толстый ствол, радуясь виду вертящейся стальной звезды и плотному звуку вонзившегося в древесину лезвия, правда не столь частому. Его заставляли карабкаться на высокие деревья, поначалу как получится, позже с мешками, полными камней, так что ладони покрывались волдырями и постепенно загрубели, точно кора, за которую цеплялись. Он учился открывать замки, орудуя кусочком проволоки до тех пор, пока механизм не щелкнет и язычок не отойдет назад. И понемногу осваивал воровское арго.

Перед закатом он тренировался с Адеви в фехтовании на ножах, разучивая финты и встречные выпады, когда рубить, когда колоть, стараясь, чтобы ноги не дрожали, а корпус был отведен назад, вне досягаемости выпадов противника. Так прекрасна была она, мелькающая в зыбких тенях, что иногда ему представлялось, будто они танцуют, а лязг ножей – всего лишь часть заучиваемого ритуала, и тогда он преуспевал в отражении атак. Но стоило вспомнить об истинном назначении полоски стали, как он оступался, и нетерпеливая Адеви накидывалась на него, колошматя почем зря, и прижимала острие кинжала к ямке между ключицами.

Вечерами он садился в круг у костра, прихлопывал в такт мелодиям, и танцовщицы собирались вокруг. Они заплели ему волосы, прокололи уши и даже уломали сделать татуировку на правой руке, хотя он отказался от предложенного изображения скорпиона и с помощью зеркала и кисточки для ресниц сам нанес на кожу набросок цветка ириса.

Девушки научили его пить виски и крутить сигареты, так что постепенно он свыкся с легкостью, которую дает никотин, и с жаром алкоголя, и с удовольствием дожидаялся ночей у костра, когда мысли уплывали по воздуху вместе с синим дымом.

– Отчего ты грустишь? – спрашивали девушки, и он рассказывал об овале губ Сиси, о трепете её перьев в небесных потоках, о её смехе, что слетал к нему как обещание дождя. Девушки вздыхали. Он спрашивал, как им случилось оказаться в этом буйном лесном углу, и выслушивал истории о похотливом отце или мстительной мачехе, о нежданной беременности или скуке среди убогих городских мужчин. Пока он слушал, девушки гладили его худые руки и ласкали бледные щеки, но все ласки он оставлял без ответа, так что разбойникам не было повода ревновать, а днем, когда лагерь затихал, а девушки расходились для любовных утех, он удалялся на какую-нибудь поляну. Хотя он мог, как все, спать в палатке, поэт, если не было дождя, брал одеяло и дремал в тени деревьев, никогда, впрочем, не удаляясь от лагеря, ибо стоило отойти от кострища дальше чем на бросок камня, как часовой хмыкал и поднимал голову, прекращая точить свой нож.

* * *

Как-то безлунной ночью Адеви провела его тайной тропой назад к городу у моря, и он с усмешкой подумал, что мог бы избавить себя от трехдневных мучений, попади на эту тропинку с самого начала. Они подошли к городу сверху, на рассвете, когда гудят колокола, а крылатые жители взлетают со своих башен, и Пико с замиранием сердца вновь увидел плеск крыльев над морем. Увидел он и свою маленькую библиотеку на склоне горы, но стремления вернуться туда не ощутил. Она больше не была его домом.

Весь день они спали на опушке леса, когда же следующей ночью спустились в город, Пико показалось, что с его ухода минуло не меньше года, и он брел по булыжной мостовой, будто во сне. Странно, думал он, что приходится возвращаться туда, где началось моё путешествие, чтобы его продолжить. Хотя в конечном счете не так уж странно, ведь так часто бывает со стихами.

Сопровождаемые лишь писком летучих мышей и лунным светом, Адеви и её спутник взбирались на стены и проползали над лабиринтами переулков в поисках домов, где спрятаны сокровища. На крыше Пико почувствовал себя пушинкой, приставшей к коньку, и с такой высоты ему захотелось пропеть, прокричать совам, кружащим над улицами, громко продекламировать свои стихи. С подоконника на оконную раму, а оттуда на фронтон перепрыгивали воры, легко перебегая по черепице, видя, как их тени, искаженные узлами с добром, проступают в свете звезд на стенах, словно призраки одиноких горгулий, изливающих обиду на мир в диких прыжках по крышам.

Адеви приказывала тщедушному поэту пролезть через узкое слуховое окно; он на цыпочках проходил между вздохов спящих, через воздух, полный странных сонных речей, чтобы отомкнуть дверь своей повелительнице. Адеви доставала из мешка свечу, и с этим лепестком огня они принимались искать золото. Переворачивали инкрустированные шкатулки, смотрели под сложенной одеждой, прощупывали выдвижные кирпичи в надежде на светлый отблеск металла, что так волнует кровь. Они сгребали драгоценности в мешки, приглушая звяканье сложенной в несколько раз тканью, и бродили по комнатам, прихватывая что подвернется: нефрит, статуэтки слоновой кости, серебряные ложки, шелк. В детской кроватке ребенок крепко прижимал к себе куклу с фарфоровым личиком, Адеви извлекла её из крошечных пальчиков и бросила Пико. Ребенок вздохнул и заворочался на своей простынке. Пико же размышлял, каково родиться в таком доме, где мать кладет тебе куклу на грудь и кидается баюкать и целовать, стоит ветру чуть прошуметь за окном Ребенок погладил воздух, и, когда Адеви вышла, поэт осторожно подсунул куклу обратно.

Потом Адеви провела его по крышам к стоящему над гаванью громадному дому. Подцепив шпингалет ножом, она без труда открыла чердачное окно. Следом за ней он спустился по лестнице в большой зал без какой-либо мебели и в замешательстве смотрел, как она запирает дверь и опускает шторы на окнах. Но вот она зажгла свечу, и взгляду открылись развешанные на стенах картины. Они медленно двинулись по комнате, Адеви подносила свою свечу к каждому полотну, не спуская глаз с Пико, который восхищенно ахал и вздыхал, столь прекрасными и удивительными были картины: с крылатыми рыбами и людьми с птичьими головами, деревьями, ветви которых кончались ладонями, и девушками с ногами газелей. Все было прорисованно в мельчайших деталях, роскошными красками. Лица диковинных созданий на полотнах были печальны.

– Какая красота, – бормотал Пико. Он решил, что Адеви задумала украсть одну из картин, но, завершив осмотр, она дунула на пламя, подняла шторы, и тем же путем, что и вошли, они удалились, закрыв за собой чердачное окно. Потом через переулки, избегая освещенных мест и не в меру общительных пьяных, они прокрались назад на опушку леса, где Пико разложил костер, пока Адеви вытряхивала из мешков добычу.

Среди прихваченного Пико нашлись пыльная бутылка вина, каравай и кусок сыра; он быстро сделал бутерброды, откупорил вино, и они уселись, привалившись к деревьям, лицом к спускавшемуся на берег длинному пологому склону, где огни отражали натиск прибоя. Вино оказалось хорошим, и Пико вновь наполнил бокал Адеви, потом свой, они скрутили сигареты и сидели, покуривая и потягивая вино. На память ему пришли старые стихи:

Окончив путь, порой вечерней

Я прибыл в отдаленный город,

Прошел по улицам пустынным

И в дом какой-то постучался.

И лишь когда открылась дверь,

Увидел я, что предо мной –

Родной порог,

А вдаль за ним опять уходит путь

В тот край, что я оставил позади

Давным-давно…

Огонек сигареты Адеви выхватил из темноты её лицо.

– В свое время я убила бы тебя за эти стихи, – проговорила она.

– Неужели они настолько плохие? – спросил огорченный Пико. – Я сочинил их давно, просто сейчас они пришлись под настроение.

Но её взгляд был устремлен вдаль.

– Что приводит девушку в разбойничью шайку? – задумчиво промолвила она. – Зачем ей бежать из города, где всю ночь можно танцевать на берегу, пить кофе с пирожными под звон встречающих рассвет колоколов, торговаться на базаре за понравившиеся безделушки, куда с шести сторон океана привозят столько историй, что жизни не хватит переслушать. Бедность, скажешь ты, но я родилась в том последнем доме, величественном доме возле гавани. Мои родители были актерами и зарабатывали на жизнь, играя для избранных, так что вокруг всегда хватало музыкантов и лицедеев. Какой ребенок, растущий в подобном оазисе творения, сам не захочет созидать? Хотелось и мне, но судьба распорядилась иначе. Весь талант достался моему брату, двумя годами меня младше. Он рисовал везде – на земле, в тарелке с едой. С его даром носились как с живым существом. Он был под стать тебе, библиотекарь, – такой же тощий и бледный, вечно утиравший нос шелковым платком, неделями лежал в постели, обложенный подушками, окруженный толпой докторов. Родители выписывали ему из-за границы лучшую бумагу и краски, заказывали холсты, которые он заполнял цветами своей фантазии. К пятнадцати годам он уже не успевал исполнять все поступавшие заказы; люди приезжали издалека, чтобы отдать должное таланту брата и оказать ему знаки почтения, достойные юного принца. Впрочем, восторги оставляли его равнодушным, он всегда спешил удалиться в свою комнату, чтобы снова торопливо переносить на полотно образы своих грез.

И тут вмешалась неизбежная детская ревность. Братья и сестры – всегда соперники, знают они о том или нет. Недостаток способностей настолько меня пугал, что я уже не сомневалась: один из нас должен умереть – просто чтобы дать жить другому. Как-то среди дня я зашла к нему в комнату – картина, над которой он работал, была так прекрасна, что меня захлестнули эмоции: я схватила нож для смешивания красок и перерезала ему горло. Мне сразу стало легко на душе. Кровь окрасила пустые участки холста, картина была закончена. Так я убила брата, свершив тем самым самый отвратительный поступок из всех возможных, – убила, чтобы спастись самой, а потом, хотя родители никогда не подумали бы на меня, я навсегда оставила город. Скитания привели меня к разбойникам, где оказалось, что и я не без таланта – у меня был дар отнимать чужую жизнь.

Оттого, библиотекарь, я и прирезала бы тебя за эти стихи, ведь чужой талант всегда напоминает о собственной скудости. Только в последнее время мне все чаще хочется ночных песен и танцев, там в лагере, где я королева разбойников. А что мне ещё остается? Что мне остается, скажи?

– Вот, – сказал Пико, – выпей ещё вина. Держи бокал ровнее. Дай-ка я сверну тебе сигарету.

Во время следующего ночного набега на город Пико вдруг понял, что они оказались под башней Сиси, и попросил Адеви подождать.

– Но ведь это жилище крылатых, – возразила она. – У них нет золота.

– Мне нужно другое сокровище, – ответил он, поднимаясь по винтовой лестнице. И, открыв замок на верхней площадке, вошел в комнату ветров, где над головой висели луковицы колоколов, а всю обстановку составляли несколько сундуков тикового дерева. Крылатые люди спали по краям лишенных перил балконов, точно громадные орлы, сложив над головой крылья и словно укутавшись в покрывала из перьев.

Сиси устроилась у самого края балкона, лицом к прибою, и с внезапным ужасом Пико понял, что она не спит, что крылья не укрывают её голову и только шум волн внизу не дает ей услышать его шаги.

Мгновение он колебался, не подойти ли к ней и не заговорить ли, но лишь покачал головой, осудив себя за безрассудство. Порывшись в мешке, он тихо извлек золотую цепочку, добытую этой ночью, и повесил на дверную ручку. Затем, последний раз посмотрев на Сиси, закрыл дверь и спустился к Адеви.

На коньке крыши, в чертогах сов, они сидели над морем, укрытые мантией звезд.

– Взгляни туда, где о коралловую стену разбиваются волны, – проговорил Пико. – Когда-то я сидел там и смотрел, как играет с ветром моя любимая. Адеви, тебе случалось любить?

– Я была с сотней мужчин и пришла к выводу, что чем меньше любви в сердце, тем больше удовольствия в постели.

– Но к чему так много? Разве одного не достаточно?

– Ещё не попался мужчина, способный утолить мою жажду. Мне нужен такой же крепкий, как я, крепче вяленого мяса, крепче выпивки, храбрый, как испугавшаяся за свое дитя мать, с сердцем твердым, как зуб. Сердце мужчины легкая добыча – редко кто запирает клетку своих ребер, и мои ловкие пальцы всегда могут проскользнуть внутрь и схватить его.

– А что ты делаешь с сердцами?

– Я их ем.

– Мне, верно, было бы лучше без сердца, – задумчиво предположил Пико. – Без сердца утренний город был бы мне не нужен. Адеви свернула сигарету.

– Расскажи мне об утреннем городе.

– Паунпуам… Я слышал о нем ребенком и всегда думал, что это страна снов. Теперь же знаю, что утренний город находится в этом мире и туда можно попасть. Из библиотечных книг и видения, нисшедшего на меня перед началом пути, мне известно, что он лежит в пустыне, давно заброшенный, и камни его стен рассыпаются песком. Среди руин высится громадная башня, ряды её створчатых окон глядят на дюны, и там хранится Книга Полетов. Тем, кто доберется до города и войдет в башню, удастся прочесть книгу и научиться летать. Они смогут обрести крылья. Над утренним городом взмоют они, и золотые ветра понесут их к солнцу.

– Глупец, – сказала она, ложась спиной на черепицу. – Ты живешь в своих мечтах. Но вот он, мир – вот освежающий лицо ветер, горячий дым, который ты вдыхаешь, золото, которое пробуешь на зуб. Учись им наслаждаться, или никогда не будешь счастлив.

– Счастье, – вздохнул Пико, разглядывая первые розовые блики рассвета на далеких бурунах. – Ты счастлива, Адеви?

– Я счастлива, когда на промысле.

– А ночью, одна? Что тогда?

– Ночью я не бываю одна.

Раз после полудня она заявилась, шумная, как всегда.

– Эй, поэт, пошли на дело, – крикнула она, и, прихватив свой черный мешок, он направился следом по тропинке в сторону города. Через несколько минут она свернула в лес и, едва он открыл рот, прижала палец к губам, шепнув:

– За мной!

В густом кустарнике она отыскала брезентовый тюк и развернула его.

– Мой рюкзак! – воскликнул Пико, бросаясь на колени и развязывая тесемку. Он извлек книги и нежно погладил их, потом обернулся к Адеви.

– Как же я тебе благодарен! – Он поднялся и поцеловал её в щеку. Она оттолкнула его.

– Бери рюкзак и пошли.

Вновь запаковав в брезент собственный мешок с добычей и спрятав его в кустах, она взяла направление на юго-восток, огибая лагерь стороной. С восхищением следил он, как ступает она, легко и бесшумно, точно антилопа, пока он с трудом продирается следом. Примерно через час она распрямилась, и походка стала более небрежной, так что он смог идти с ней нога в ногу.

– Адеви, куда мы идем? – поинтересовался он.

– Сматываемся, – ухмыльнулась она. – Я давно намеревалась обследовать чащу леса, но никто из этих трусов, все ещё верящих бабушкиным сказкам, со мной не пошел бы. Мало радости пускаться за приключениями в одиночку, но когда появился ты, одержимый походом на восток, я поняла, что нашла спутника.

– И ты пойдешь со мной в утренний город? – воскликнул Пико.

– Для меня он не больше, чем лунный свет, но упустить приключение – не по мне, да и одному тебе не уцелеть.

– Адеви, как мне тебя отблагодарить?

– Ладно, брось.

И вот атаманша ведет поэта темными тропами, вслед за мечтой, в которую не верит, через владения, что считает своими, скользя между деревьями, подобно ветерку; и хотя недели воровской выучки сделали поступь Пико легче, он едва за ней поспевает, будто у него гири на ногах.

На третий вечер странствий Адеви встала перед Пико, отделенная от него мятущимся пламенем костра, и, пощелкивая пальцами в такт соловьиным трелям, начала танцевать. Через окно дрожащего, поднимающегося над костром жара смотрел он, как одна за другой слетают с неё одежды – головная повязка, жилетка, белая рубашка, юбка, – повисая на колючках кустарника, и она вертелась огненной саламандрой, и он сидел, пригвожденный к месту лиловым взглядом её обнаженных грудей. Наконец, приблизившись, она увлекла его наземь; он лишь поднял глаза и промолвил «Адеви…», точно о чем-то вспомнив, но она зажала ему рот рукой.

А потом он рыдал так яростно, будто у него случился припадок, а от её прикосновения отпрянул, как от раскаленных углей.

– Итак, ты девственник, – проговорила она, скручивая сигарету. – Все мы через это прошли. Наловчишься ещё.

– Ты не понимаешь. Я предал её.

– Свою крылатую девушку?

Он кивнул.

– Разве она не была с другими?

Вновь кивок.

– Тогда ты предаешь лишь свое воображение.

– Так и есть! – вскричал Пико. – Я предал свое воображение.

– Ложись.

Но он взял с неё слово, что она больше не дотронется до него, и всю ночь пролежал без сна, не в силах читать или писать; воспоминание о случившемся иглой засело в сердце. Наутро еда не лезла ему в рот, и Адеви присела рядом на корточки.

– Послушай, поэт, любовь совсем не то, что мы о ней думаем.

Любовь похожа на юношу, который бросается спасать тонущую в море девушку и тонет сам.

– Да, но какая чудесная смерть. О, отчего, отчего я не утонул!

– Любовь – двое фехтующих слепцов, королева на необитаемом острове; любовь – это жертвоприношение, паническое бегство во тьме; это двое, чья слюна – отрава друг для друга; это пустой дом, затонувшая лодка, увечный танцор.

– Любовь – воспоминание о сладком дыхании спящей девушки, – прошептал Пико.

– Поэт, проветри свои мозги. Ты увяз в паутине собственных грез. Добро пожаловать в страну плоти со всеми её грехами и всеми восторгами.

Но взгляд его был устремлен мимо.

Впрочем, бурлящая кровь, как водится, возобладала, потопив память о его позоре, погнав соки желания от чресел к голове. И через двое суток, глубокой ночью, он прополз мимо тлеющих углей костра, окунулся в волны её дыхания и произнес:

– Научи меня.

Следующую неделю они отлучались из лагеря только чтобы подстрелить дичь, ибо голод постоянно давал о себе знать. Им не нужно было отходить далеко – каждый вечер звери собирались вокруг поглазеть на диковинное существо о четырех ногах и двух головах, издающее дикие вопли.

– Не думай, не думай ни о чем, – задыхаясь, повторяла Адеви каждую ночь, каждое утро, пока он вновь и вновь входил в неё, словно пытаясь заполнить щемящую пустоту у себя под ложечкой.

– Это все равно что есть, – сказал он ей.

– Это все равно что убивать, – возразила она в ответ, и, содрогаясь, он поцеловал знаки пятидесяти смертей на её предплечье.

– Каково это – убивать? – спросил он.

– Блаженство скрыто глубоко. Как и с любым из сладчайших наслаждений, первый привкус горек. Алая ухмылка на горле брата до сих пор змеится у меня под веками, и в отличие от всех ночей с мужчинами, давно слившихся в одну, каждое убийство предстает отдельно перед моим мысленным взором. Снова и снова я могу пережить каждый удар, если того захочу. Это наивысшая ступень воровства – кража последнего удара чужого сердца.

– А мертвые? Куда уходят они?

– Пока что никто не вернулся из-за темных дверей, чтобы рассказать о том. Это самое увлекательное приключение, неизвестное, непознаваемое…

– Ты жаждешь его?

– Меня оно не страшит. Потому-то я никогда не проигрываю в схватке.

– Смерть и меня влекла. Я желал её так же сильно, как желал женщину: обнять её, поцелуем коснуться лавандовых губ. Но я не искал приключений, лишь избавления.

– Избавления нет, поэт. Только дорога, уходящая вдаль. Либо ты сам идешь по ней, либо она рано или поздно догонит тебя.

– Я стараюсь. Стараюсь идти по дороге, чтобы достичь утреннего города,

– Ты живешь в своих грезах.

– Да, грезы – это мои драгоценные копи, мною вспаханная земля, лес, что я валю. Я плотник, что пилит, отмеряет, прибивает сны друг к другу, собирает их в каркас, способный нести моё тело, вес моей плоти. При мне мои инструменты – моя тетрадь, моя ручка,

– А при мне мои – нож да руки.

– Твой язык, твои груди…

Заполночь пришла воровка,

Уложив меня ударом,

Мне связала крепко руки,

Нож приставила мне к сердцу

И потребовала деньги,

Я открыл уста сухие,

Прочь слизнул её одежду,

Бедрами прильнул ей к лону,

Золото излив моё

В кошелек её атласный.

Союз печального поэта с воровкой вряд ли мог оказаться счастливым. Когда острота новых ощущений стерлась, Пико понял, что рана все ещё болит и кровь, чей вкус он чувствует на языке, – его собственная.

– Ты дала мне что-то, – сказал он ей. – И что-то забрала. Взамен утраченного появилось новое, но что именно, должен узнать я один.

В попытке забрать его сердце она похитила лишь невинность. Что, кроме ощущения потери, может оставить после себя вор? И вот, все дальше углубляясь в неведомую лесную чащу, Пико отыскал наконец слова для сонета той далекой крылатой девушке. Адеви оставалось лишь наблюдать. Её горящие неутоленным желанием глаза, готовые съесть живьем, её взгляд, неизменно укрощавший мужчин, больше не имели власти над вдохновленным поэтом.

Случалось, она средь бела дня выхватывала нож и подступала к нему, вынуждая обороняться, и все для того, чтобы только снова к нему прикоснуться, повалить и притиснуть к земле, отрывая пуговицы с рубашки, пока он не начинал с хихиканьем извиваться, пытаясь освободиться.

Глава 3

Дуэт с Минотавром

Продолжая путь, они в конце концов добрались до извилистой реки со стремнинами и течением, слишком быстрым, чтобы перебраться вплавь. Они двинулись вдоль берега, высматривая перекат, где камни выступали бы из воды, и вскоре неожиданно для себя вышли к мосту, с арочными пролетами, радугой висящим над пенной водой, сложенному из громадных каменных глыб, стыки меж которыми уже заросли мхом. На ухоженной лужайке у подножья моста стояла небольшая каменная башенка с черепичной крышей, а перед ней на стуле восседало удивительное создание, держащее сковороду над разведенным костром. У создания была черная бычья голова с изогнутыми полумесяцем рогами, торчащими из бугристых надбровий, и золотым кольцом в ноздрях. Однако ниже шеи оно имело человеческий облик и одето было в белую рубаху с кружевным воротником, малиновый камзол и черные штаны. Сбоку в серебряных ножнах висела шпага с эфесом из слоновой кости.

Припомнив свою первую встречу с разбойниками, Пико не без опаски приближался к башне и её обитателю, но тот поставил сковороду на землю и, поднявшись, приветствовал их церемонным поклоном, после чего заговорил низким, густым, как кровь, голосом.

– Доброе вам утро, путники, – произнес он. – Меня зовут Валко. Я страж моста и буду счастлив, если вы присоединитесь к моему завтраку. – От сковороды поднимался такой аромат, что они не стали раздумывать. Минотавр принес из башни ещё два стула и небольшой круглый столик, который накрыл льняной скатертью и сервировал серебряными приборами и фаянсовой посудой. Из клокотавшего на углях чайника он разлил кофе и подал каждому свежевыловленную жареную форель с гарниром из грибов, укропа и половинки лимона.

Форель была сладкой и таяла во рту, будто струйки тумана над рекой, и они ели молча, слушая переливы и невнятное бор-мотанье воды под мостом. Позже, когда Адеви и Пико свернули сигареты, радушный хозяин вновь налил им кофе, привалился к дверному косяку и произнес:

– После сытного завтрака люблю за второй чашкой кофе послушать историю, если находится подходящий рассказчик. Могу ли я просить вас о таком одолжении?

– Я не рассказываю истории при свете дня, – поморщилась Адеви, но Пико не заставил себя упрашивать. Он рассказал, как собрался на поиски утреннего города, как блуждал по лесу и был плененен разбойниками, как обучался воровскому ремеслу и как Адеви решила сопровождать его. Выслушав, минотавр торжественно кивнул.

– Я прожил здесь долгое время, полукровки вроде меня старятся не столь быстро, как ваши соплеменники. Несколько раз мне встречались те, кто искал утренний город, стремясь обрести крылья.

– И они добрались туда? – воскликнул Пико. – Познали тайну полета?

– Никто ни разу не пересек мост, пока я стою здесь на страже, – отвечал минотавр, – я же не знаю, что лежит по ту сторону.

– Пересекать мост запрещено? – спросила Адеви.

– Нет, но любой, кто хочет это сделать, сперва должен сразиться со мной. Я страж моста и до сих пор не знал поражений.

– Нет ли другой переправы через реку? – спросил приунывший Пико.

– Река течет по краю дремучего леса, и единственный путь на ту сторону лежит через этот мост. Но, любезные гости, к чему печалиться? Сейчас, да и после, идти туда вам незачем. Куда лучше было бы остаться здесь и составить мне компанию, чтобы скрасить одиночество моей службы. В реке хватает форели, лес полон грибов и кроликов. Вечерами мы могли бы петь, играть в шашки, и по мне нет ничего увлекательнее рыбной ловли.

– Я лично должен либо перейти мост, либо погибнуть, – сказал Пико. – Я не отступлюсь от задуманного. Но сначала, сударь, если не возражаете, поведайте вашу историю.

Минотавр вздохнул и провел ладонями вдоль рогов.

– Когда-то в городе на берегу моря, – начал он, – жила девушка по имени Яни, ослепительно яркая, словно пламя, и очень любопытная. Её отцом был купец весьма строгих правил, для присмотра за дочерью нанявший трех нянек, но та всегда сбегала и бродила по холмам в свое удовольствие либо забиралась в лесные дебри. Изловив её, няньки рассказывали небылицы о чудовищах, что обитали вокруг.

«Они сожрут тебя изнутри», – пугали няньки, но Яни лишь кружилась в диком танце, приговаривая:

«Сожрите меня изнутри, сожрите меня изнутри».

Няньки только кудахтали и трясли головами.

Как-то раз поутру Яни углубилась в лес дальше, чем прежде, и вскоре заблудилась, бродя от ствола к стволу, сражаясь с ветвями и корнями, цепляясь за терновник. С плачем отдирала она колючки, но те смыкались все теснее; наконец, она поползла на карачках, подвывая, как раненый зверек. Неизвестно, сколько прошло времени, когда она подняла глаза и увидела черного быка, который направлялся к ней. С воплями заметалась она в ловушке, но взгляд быка был настолько разумным, что она успокоилась и позволила ему рогами раздвинуть кусты ежевики. Потом своим шершавым языком он слизнул её слезы и вывел на поляну, где они скакали на солнышке. Она сплела и надела ему на шею ожерелье из анемонов, а рога обвязала лентами, которые вплетала себе в волосы. До рассвета танцевали они в чаще, а потом бык отвел её назад к опушке леса. Несмотря на все мольбы, он так и не вышел из-за деревьев и глядел ей вслед, пока она не скрылась в глубине городских улиц.

На другой день она вновь ускользнула от своих нянек, и бык поджидал её на опушке. Он показал ей укромные уголки в лесу, там они резвились до вечера, занимались любовью, а когда их смаривал сон, Яни клала голову быку на бок и обнимала его рога.

На третий день отец Яни, уже предупрежденный няньками, позволил ей сбежать, но скрытно отправился следом. Завидев появившегося из-за деревьев быка, он снял с плеча лук и пустил стрелу в сердце зверя. Бык рухнул, кровь черными цветами проступила на его шкуре, взгляд был прикован к липу Яни, пока та, обняв могучую шею, рыдала, чувствуя, как промокает грудь от крови его сердца. Чтобы оторвать дочь от тела мертвого зверя, отцу пришлось сходить за подмогой.

После случившегося Яни подолгу сидела, безучастно глядя на морские волны; слезы скапливались в горстях её ладоней и в сосуде сердца, пока она не поняла, что понесла. Тогда она заметалась по дому, хлопая в ладоши и выкрикивая новость, которая обежала бы всю округу, если б разгневанный отец не запер дочь в самой высокой башне, где, точно ликующий дельфин, она провела девять месяцев, радуясь растущему животу.

Безрассудным, как пыльный смерч, утром родился ребенок, ножками вперед.

«Мальчик!» – воскликнули няньки и свалились бесчувственной грудой, когда тельце выскользнуло целиком. Собрав последние силы, Яни перегрызла пуповину, прижала младенца к груди, пересчитала пальчики, погладила мягкий носик и крошечные рожки. Она нарекла дитя именем, поцеловала его и умерла, ведь женское тело не приспособлено к рождению зверей.

Со смертью дочери гнев отца иссяк, и он не избавился от внука, но стал тайно растить его, отдав на попечение верных наставников, поклявшихся хранить молчание. По достижении должного возраста дед стал подыскивать внуку место подальше от глаз сограждан, зная об их нетерпимости ко всем, кто на них не похож.

Когда стало известно, что прежний страж моста состарился и место освободилось, дело было решено, и полукровка отправился доживать свои дни стражем лесных чащоб.

И вот я здесь, поджидаю путников вроде вас, чтобы отговорить от странствий либо, если придется, вступить в поединок. Не такая уж плохая жизнь для незаконнорожденного, разве что слишком уединенная. Раз в год я получаю новую одежду, запас кофе, соли, другие предметы домашнего обихода, но, не считая случайных гостей, другой связи с миром, где я родился, у меня нет.

* * *

За башней минотавр разбил огород, орошаемый туманом с реки и утренней росой. Ближе к вечеру они вдвоем с Валко склонились над грядками, выдергивая сорняки, и Пико рассказал о времени, проведенном с разбойниками, любой из которых оставил город либо сам, либо по воле обстоятельств.

– Да, лес притягивает людей, не находящих себе места, в нормальной жизни, – подтвердил Балко.

– И почему я не могу смириться с судьбой? – сказал Пико. – Жил бы в согласии с собой в городе у моря…

– Много ли таких, кто живет в согласии с собой? – задумчиво произнес минотавр. – Немало людей приходили сюда с берега моря, и каждый что-то искал.

– Одно время я был всем доволен или хотел так думать. Тогда я был со своей крылатой девушкой; она любила слушать мои рассказы, а я – смотреть, как она летает.

– А что Адеви? Она счастлива?

– Раз я спросил её об этом. И она ответила, что счастлива, когда ворует. Но кто сможет прочитать в её сердце?

Ещё раньше Адеви натянула на лук тетиву и отправилась за Добычей. Теперь она вернулась со связкой куропаток. Притащив стул поближе к грядкам, она уселась и принялась ощипывать и потрошить птиц, по ходу развлекая товарищей такой леденящей кровь историей, что Пико отказывался верить собственным ушам, даже хорошо зная, на что она способна. Балко же слушал с интересом.

– Ты первый вор, кто забрел в эти места, – сказал он. – Но и прежде до меня доходили слухи о шайке разбойников во главе с девушкой-атаманшей, самой яростной из них.

– Она как раз перед тобой, – усмехнулась Адеви, отрывая голову второй птице, вся усеянная капельками крови.

Минотавр был прекрасным поваром. Он потушил куропаток в соусе из диких слив, сварил молодую картошку и посыпал все свежей петрушкой. Пико, в свою очередь, приготовил собранный в огороде салат, заправив уксусом и оливковым маслом из хрустальных флаконов. Уже совсем стемнело, когда они поужинали, после чего, подав бокалы с черничной настойкой, минотавр закурил трубку, а Адеви с Пико свернули себе по сигарете. Адеви попросила Пико почитать что-нибудь из его книг. Он прочитал одну историю, но на повторную просьбу Балко, помолчав, закрыл книгу и рассказал следующее:

– Один человек вернулся в родной город, где не был много лет, и привез с собой простой деревянный ящик размером с детский гробик. Ребятишки толпой сопровождали его по пыльным улицам, радуясь новому лицу, дергая за одежду и умоляя показать, что у него в ящике.

«Это мой секрет, который я никому не открою», – отвечал человек.

Отец и мать его давно умерли, дом, где прошло его детство, стоял пустой, как разбитый чайник, внутри толстым слоем лежала пыль, половицы прогнили. Несколько дней он чинил пол, поправлял покосившиеся двери и выметал пыль и паутину. Купил несколько тарелок и чашек, кровать и пару стульев, а свой ящик поставил на стол в центре самой просторной комнаты. Заглянувших в гости друзей детства он угостил чаем; посидели, вспоминая общие забавы и общих знакомых, которых уже не было в живых, и, наконец, поинтересовались, что за добро, нажитое за годы странствий, собрано в его ящике.

«Это мой секрет, который я никому не открою», – сказал им человек, и гости отправились восвояси, ворча о надменных манерах, что приобретаешь вдали от дома.

Потом он устроился подручным в пекарню, где ночи напролет голый по пояс простаивал у желтого зева печи, вдыхая аромат свежего хлеба, и вскоре там не стало отбоя от покупательниц, ибо путешественники и тайны всегда притягивают женщин.

Дочка же пекаря, девушка видная, с волосами цвета овса и пышными, как калачи, грудями, взяла за моду каждый вечер прогуливаться с ним под ручку перед началом работы. Хоть он все больше молчал, ей достаточно было просто показаться на бульваре с таким таинственным кавалером Вцепившись в него, она трещала без умолку, но в ответ он лишь изредка кивал, витая мыслями где-то далеко. Погуляв так с полгода, девушка намекнула, что пора попросить у отца её руки, на что он погладил её пальцы и произнес:

«Я женюсь на тебе, если ты сначала выслушаешь мою историю, а после согласишься на одно условие».

Он отвел её на скамейку в парке рядом с фонтаном. Там, голосом едва различимым за шумом воды, он поведал о далеком городе на самом краю его странствий, где сдружился с двумя людьми: юношей, изучавшим небесные светила, и молодой женщиной – «такой же прекрасной, как ты, но с волосами цвета пламенеющего заката».

«Нередко мы втроем, – продолжал он, – взяв корзину с холодным мясом, хлебом и вином, через люк вылезали на крышу жилища астронома, где всю ночь наблюдали в его медный телескоп движение планет и гадали о населяющих их обитателях. Астроном был хоть и гений, но полупомешанный и все строил планы построить воздушный корабль, легкий, как паутинка, что унесет его вместе с одним верным другом к луне, а то и дальше. Мы подтрунивали над ним, споря за место его спутника, а он со всей серьезностью заявлял, что в урочное время нам предстоит бросить жребий, а пока же следует запасать паутину, сметая её по углам своих комнат. Мы слушали, как он, разгоряченный фантазиями и непомерным количеством вина, говорил о расстояниях между звездами, которые можно измерить лишь временем жизни гор. На рассвете мы с девушкой спускались на улицу пить кофе, астроном же оставался у себя чертить формулы, погруженный в тайны небес.

Девушка была виолончелисткой и к немалому удовольствию прохожих музицировала обнаженной, на своем балконе, заявляя, что соприкосновение дерева инструмента с кожей добавляет звучанию неповторимый тембр, с чем все, кто её слушал, соглашались. Однажды ночью она принесла инструмент на сеанс наблюдения за звездами и играла, пока мы лежали на спине, разглядывая небо. Астроном при этом заключил, что музыка её не только следует движению звезд, но и притягивает их.

Со временем мы с девушкой стали любовниками. Мы неизменно потешались над нашим чудаковатым приятелем астрономом, обсуждая его, точно не по возрасту смышленое дитя или ручную обезьянку. Сам он почти не выходил из дома, и, чтобы повидаться, приходилось навещать его, неизменно по ночам, ведь ночь – время астрономов, равно как пекарей, поэтов и воров.

В том городе я торговал антиквариатом, сделав свой дом вместилищем старых воспоминаний, и временами дела вынуждали меня совершать далекие поездки и отсутствовать по нескольку дней. Как-то раз я вернулся раньше, чем рассчитывал, и вечером пошел к девушке, но той не оказалось дома, так что я отправился к астроному. Дверь его жилища была распахнута, лестница приставлена к открытому люку на крышу: недолго думая, я вылез под звезды и обнаружил своих друзей голыми в объятиях друг друга. Виолончель и телескоп находились тут же….

«И что же ты сделал?» – спросила дочь пекаря.

«Покинул тот город и долгие месяцы скитался, пока не вернулся сюда, откуда давным-давно начались мои странствия».

«Со своим ящиком?»

«Да, со своим ящиком, – он сжал её руку. – Ты выслушала историю, теперь пора узнать моё условие. Я буду хорошим мужем, если ты поклянешься, что раз в день будешь на час оставлять меня наедине с моим ящиком и никогда не станешь спрашивать, что в нем, и не попытаешься заглянуть внутрь».

Условие не показалось ей таким уж сложным, и дочь пекаря согласилась. Следом он попросил у отца её руки, и через месяц они поженились.

Человек сдержал слово и был примерным мужем, всегда исполнявшим что должно, так что пекарь нарадоваться не мог на работящего зятя. Во многом он был похож на других городских мужей, только, пожалуй, был чуть нежнее в постели и более меланхоличен, но каждый вечер он неизменно выставлял жену на час, чтобы побыть одному со своим ящиком.

Казалось бы, чего стоит не лезть в чужие секреты, но секрет сродни занозе под кожей – инфекция распространяется все дальше, потом конечность начинает гнить, и её приходиться отрезать из-за обыкновенной щепки. Вот и новобрачная поначалу пребывала в таком восторге, что ежедневные разлуки на час были лишь сладким искуплением за последующее блаженство, однако ящик всегда оставался между ними и постепенно разросся в такое пугало, что она ни есть, ни спать, ни разговаривать с мужем не могла, думая все время о том, что он скрывает. И однажды, вместо того чтобы отправиться на часок к подруге, она вернулась и заглянула в замочную скважину; муж её рыдал над открытым ящиком, точно внутри у него прорвалась запруда. Теперь она совсем потеряла покой, желая узнать, в чем причина подобных страданий. Дождавшись ночи, когда он работал в пекарне, она подняла крышку и увидела внутри груду костей и череп с прядями огненно-рыжих волос.

С воплями выбежала она на улицу, а муж, узнав знакомый голос, бросил хлеб подгорать и со всех ног кинулся в дом, где на столе дожидался его открытый ящик.

Когда женщина пришла в себя настолько, чтобы рассказать об увиденном, и вооруженная мотыгами и вилами распаленная толпа ввалилась в дом, путешественник уже исчез, прихватив с собой ящик. Попытки догнать его с первыми лучами солнца оказались безуспешными, а к полудню поднявшийся ветер разметал пыль и отправил отпечатавшиеся в ней следы на небо, к невидимым звездам.

Минотавр бронзовыми щипцами извлек из костра уголек, чтобы раскурить потухшую трубку.

– Зачем убивать тех, кого мы любим? – проговорил он. – Сколько юных дев сидело со мной у этой башни, а некоторые, верьте или нет, возлегли со мной, с получудовищем, я же гладил их волосы, подавал самые лучшие блюда, предлагал безмятежную жизнь здесь у реки – но в конце желание неведомого на том берегу всегда брало верх. Сознавая, что их ждет смерть от моей руки, они все равно пытались перейти мост. Чем заслужил я такой жребий?

– Отчего просто не дать им пройти? – спросила Адеви. – Что тебе в том, если кто-то перейдет на ту сторону?

Валко мрачно покачал головой.

– Мой долг не допускать этого, – сказал он. – И я его не нарушу.

– Вот и я убивала всех, кого любила, – не без гордости заметила Адеви. – В конце концов, удовольствие проникнуть в чужую плоть куда сильнее, чем когда проникают в тебя, а мужчины всегда найдутся.

Пико повернулся к Валко.

– Случалось ли тебе убивать без жалости, доводилось ли познать удовольствие, по словам Адеви, сопутствующее убийству?

– А как же, – ответил минотавр, и остаток вечера они с Адеви смаковали эпизоды душегубства, соревнуясь в описаниях тончайших фехтовальных приемов и искуснейших соперников, а Пико в ужасе слушал, как ширились реки крови, пока таяло содержимое бутылки.

Когда наконец они разошлись от потухшего костра и Адеви вслед за Пико расстелила одеяло на дальнем конце прогалины, он сказал:

– Адеви, сегодня я ночую один. Иди к Валко. Он истосковался без женщины и, без сомнения, даст тебе то, что ты ищешь, – в нем довольно звериного для твоей плоти и хватит нежности, чтобы смирить твой буйный нрав. Я заметил, как он не сводил с тебя глаз. Иди к нему, Адеви.

Этой ночью башня сотрясалась от криков воровки и рева минотавра, а Пико тем временем улыбался в темноту, пытаясь хоть ненадолго сомкнуть глаза. Поднялись они в полдень, и Валко принялся за устрашающих размеров завтрак-обед, распевая во всю мощь своих легких. Однако Пико с тревогой увидел, что взгляд Адеви не остыл и чаще в немом упреке обращался на него, чем на могучего минотавра, а к еде она едва притронулась.

Потом они играли на лужайке в крокет, следя, чтобы мячи не улетали в реку, а вечером минотавр разучил с поэтом несколько рулад, и они распевали дуэтом, тонкий тенор Пико шелковым кружевом вился по полотну баса Валко.

Дни текли быстро, как речные струи меж берегов, где поверхность воды играет, но под сверкающей рябью темным рыбьим силуэтом ускользает и возвращается мысль о предстоящем переходе через мост.

Почти каждое утро Пико поднимался на рассвете, брал в башне бамбуковую удочку и усаживался на травянистом холмике рыбачить. Позже к нему присоединялся Валко. Он забрасывал леску в поток и выдергивал форель, подобную радужным шарам на конце трубки стеклодува, быстро тускнеющим в траве. Все разговоры минотавра были об Адеви.

– Прежде я никогда не встречал такой женщины. С равным успехом можно стараться удержать в объятиях раненого кабана, – расстегнув рубашку, он открыл глубокие царапины на груди, залепленные сухим мхом. – Я понял, как она меня отделала, только увидев кровь на простынях, – ухмыльнулся он. – Ей приглянулись мои рога. Если она сверху, то держится за них, точно пахарь за плут. Прошедшей ночью, когда я обессилел, она велела лежать смирно и, сев мне на голову, насадила себя на рог. А когда мы натешимся, она щекочет мне спину острием ножа и рассказывает на сон грядущий такие байки, что от страха и оникс побелеет. Как по-твоему, эти истории правда?

– Ничто из того, что я о ней узнал, не давало повода усомниться.

– Эх, поэт, месяцы и годы я мечтал о женщинах в этом захолустье. Чего я только не воображал себе, но пожелать такую вот Адеви, видно, духу не хватило.

– Верно, – печально согласился Пико. – Подчас желания обнаруживают себя, когда от них уже не отделаешься.

– Пико, как ты думаешь, она останется? Останется со мной?

– Откуда мне знать? Она как осадный огонь, а с огнем шутки плохи. Ей нужно топливо, чтобы гореть, иначе она вспыхивает все реже. Но ты, по-моему, можешь её обуздать. У тебя есть рога. Они не горят.

Чтобы оставлять любовников наедине, Пико брал свою тетрадь и отправлялся вверх или вниз по берегу реки. Особенно любил он сумерки, когда погружался в изысканную грусть сменяющих друг друга воспоминаний, когда вода застывала металлом, а ласточки разрезали остатки света на ленты.

Сочинительство – непредсказуемое занятие, им движет одиночество и утрата, его орудия – кофе и как можно больше вина, его время – полночь, рассвет и сумерки, и в отличие от других ремесел часы сна здесь не пропадают впустую. Пико прохаживался вдоль берегов, садился написать строчку-другую и расхаживал снова – подчас стихи складывались сами собой, а быть поэтом казалось детской забавой. А случалось, целый день он бился над одним словом, которое пришпиливает к земле и держит мертвой хваткой: ложишься с мыслью, что проснешься идиотом, потому что мозгу не хватает крови. Утром же от слова можно отмахнуться, как от надоедливого комара, и наугад выхватить другое из роя, что вьется вокруг, привлеченный ароматом преющих в голове фраз. Правда, перечитывая стихи, которые поначалу казались великолепными, он всегда бывал недоволен, что так и не воплотил свои грезы.

Однажды вечером, когда он бродил один, бормоча что-то себе под нос, пришла Адеви.

– Отчего ты сторонишься компании? – спросила она.

– Мне нравятся сумерки, – сказал он в ответ. – Время, когда вещи меняют свой облик, привычные грани расплываются. Здесь я могу быть один и сам себе кажусь незнакомцем.

– Я огонь, – сказала Адеви. – Ярче всего огонь горит по ночам. – Она говорила еле слышно, глядя в сторону.

– Что с тобой, Адеви?

– Поэт, зачем ты бросил меня?

– Разве тебе плохо с Балко?

– Балко заводит меня, как никто другой, но я спрашивала не об этом. Зачем ты бросил меня? Что тебя во мне отталкивает?

– Ты сильнее всех, кого я встречал, но люблю я другую.

– Но мы были вместе.

– Адеви, останься я с тобой, я был бы вылущен и съеден.

– Я могу измениться, не стану больше убивать, научусь готовить, буду носить платья.

– Я не хочу, чтобы ты менялась.

– Ты считаешь меня уродиной, – воскликнула она, в отчаянии вцепившись себе в волосы.

– О нет, Адеви, прошу тебя. Ты прекрасна и знаешь об этом, я сам говорил тебе.

– Так почему тебе не быть со мной?

– Зачем я тебе? Я слабак с мускулами гриба, равнодушный к вкусу крови, по твоим же словам, самый никчемный боец из всех, кого ты знала. Между нами нет ничего общего. Балко тебя обожает. У него есть то, чего нет у меня и чего жаждешь ты; иди же к нему.

Но она стала плакать, не так, как плачет девушка, а тяжелыми, сдавленными мужскими рыданиями, вырывающимися помимо её воли.

– Перестань, Адеви, – взмолился Пико, у которого в глазах

тоже стояли слезы. – Зачем так убиваться?

– Люби меня, поэт, – простонала она. – Люби меня.

– Не могу.

В следующий миг она выхватила нож и ударом наотмашь бросила Пико на землю; её колени надавили ему на плечи, одна рука ухватила за подбородок, другая прижала нож к шее. В глазах её была мучительная боль, зеркально отразившая тоску его собственного сердца.

– Ну же, Адеви, – сказал он. – Я несчастен, как и ты. Отправь меня в страну забвения следом за прочими возлюбленными. Твой нож избавит меня от страданий, а тебя от меня. Убей меня, Адеви.

Но она вложила клинок в ножны, грубыми пальцами погладила его щеки, и слезы из её глаз упали в его глаза, вызвав жгучую боль, точно были горячее или солонее его собственных. Затем она поднялась и ушла сквозь листья, что колыхались в сумраке, как редкий темный дождь.

Следующим утром после завтрака Пико отодвинул стул и поднялся.

– Кто мог бы подумать, – сказал он, – что в своих странствиях встретишь подобное гостеприимство, где меньше всего ожидаешь. Балко, твоё сердце едва вмещается в грудную клетку. Минувшие несколько дней были островком безмятежности в бурном море моих странствий. Я приобщился к твоему кулинарному искусству и пил великолепный бренди. Адеви, ты спасла меня из лагеря разбойников и довела сюда, обучала премудростям своего ремесла, хотя я был далеко не лучшим учеником. Мне нечего предложить вам в ответ на ваши дары, кроме моих историй и маленького совета. Думается, что если зачем-то я оказался на вашем пути, то лишь затем, чтобы свести вас вместе. Прежде не встречал я людей, что так подходили бы друг другу, и я чувствую, что, оставшись вместе, вы найдете мир и гармонию здесь у реки – страж моста и воровка. Мне же предстоит отправиться дальше, теперь я как никогда хочу отыскать утренний город своих надежд. Я знаю, Балко, что вряд ли смогу победить тебя, но выбора у меня нет. Путь к моей любви лежит на восток.

Минотавр помрачнел, однако поднялся и взглянул Пико в глаза.

– Неужели мне не удастся убедить тебя оставить твой замысел, не цепляться за историю, которая в лучшем случае миф, в худшем же – заблуждение, что ведет тебя к гибели. Ведь мы с тобой, поэт, стали друзьями. Чем плохо остаться тут, где, как ты сам признал, спорится твоя работа и приходит успокоение? Быть может, передумаешь?

Пико развел руками:

– Либо я найду свои крылья, либо умру.

Вздохнув, Балко кивнул. Он зашел в башню и вернулся с пыльной бутылью в одной руке и длинным узким ящиком розового дерева в другой. Поставив бутыль на стол, он выдернул пробку, и цветок шампанского вырос из-под его пальцев.

– Мой обычай предложить тост за соперника перед боем, – сказал он, разливая пенистое, как речная вода, вино в три бокала. Они чокнулись.

– Пусть победит лучший, – сказал Балко, и они выпили до дна Затем он расстегнул замки и откинул крышку, открыв набор сияющих зеркальным блеском рапир на фиолетовом бархате.

Только Пико склонился, чтобы выбрать оружие, как Адеви резко встала, опрокинув стул, и направилась к мосту.

– Стой, – вскричал минотавр, прыгнув на край моста, но она выхватила свою саблю и обрушилась на него, едва оставив время выдернуть из ножен оружие и парировать удар.

– Адеви, нет, – закричал Пико, – это моё дело!

Продолжая теснить минотавра к середине моста, она прокричала в ответ:

– Пико, я верю тебе, верю в утренний город, верю в твои крылья, верю…

С замиранием сердца смотрел Пико, как двое балансируют на узкой каменной стрелке над бурлящей водой. Сошлись искусные бойцы: ноги быстрые, как стрекозы, клинки как стальные жала. Уже оба были задеты, и мост, без того покатый, стал совсем скользким от крови. Могучий Балко нередко заставлял Адеви отступать, рубя наотмашь уже зазубренным клинком, но ловкость воровки позволяла ей подныривать и уворачиваться от не столь быстрых выпадов минотавра, а раз ей удалось даже проскользнуть у него между ног. Чем дальше, тем четче проступал ритм схватки – казалось, дуэлянты вальсируют на мосту под лучами солнца, будто исполняя некий общий замысел, и Пико, у которого внутри все сжималось при виде открытых ран, не мог не отдавать должное их артистизму. Более привычный биться на узком пятачке минотавр понемногу измотал Адеви, и все страшнее становилось смотреть, как от раза к разу слабеют её удары. Наконец Балко приступил к решающей атаке. Но за миг до смертельного удара глаза зверя поймали изумрудный взгляд, и рука предательски дрогнула. Тут же из последних сил Адеви бросилась на его клинок, пронзив себя насквозь, и вогнала нож в бычью шею. Вместе упали они с моста, и река приняла их, не прервав своего бега. Пико лишился чувств.

Речная прохлада освежила его, он сел и тупо уставился на отливающий металлом изгиб потока с единственным желанием кинуться в камыши, в воду, унесшую его друзей. Вокруг башни Балко было так пусто, что ему казалось, будто и его самого больше нет. Как будто пространство, прежде занятое Балко и Адеви, заключало гораздо больше воздуха, чем могло бы вместить, и их отсутствие создало в мире вакуум Было бы легко, подумал он, разжать руки, что цеплялись за траву, и скользнуть по берегу вниз. Но он слышал прощальный крик Адеви «Я верю…» и знал, что её смерть накрепко привязала его к дальнейшей судьбе.

Пико вымыл посуду. Принес воды из реки, тщательно отчистил все ножи, вилки и чашки, все тарелки, оставшиеся от завтрака, сковороду и кофейник, прополоскал, насухо вытер и убрал в буфет, где Балко держал столовую утварь. Потом подмел в башне и застелил постель, с грустью прикоснувшись к влажным следам любви, к медленно высыхающим останкам союза минотавра и воровки. Напоследок он сложил в рюкзак припасы: соль, муку, кофе и запечатанную бутылку масла из кладовой Балко, несколько картофелин и морковок с огорода, а из вещей Адеви табак, бумагу для самокруток, её лук и колчан. Сборы затянулись почти до самого вечера, но ночевать тут под неумолчный шелест воспоминаний было невозможно, так что он закинул на плечи рюкзак, не оглядываясь перешел мост и углубился в лес.

В чаще деревья достигали громадных размеров. Двигаясь несколько дней на восток, он отметил, что стволы, и прежде могучие, теперь вздымались, как утесы, а кроны терялись далеко в вышине. Окружающее производило двойной эффект. Во-первых, он смог наконец избавиться от клаустрофобии, от ощущения смыкающихся рук, мучавшего его до сих пор. Сумрак внизу остался, но теперь висел под ветвями, будто другое небо, таким беспредельным он представлялся. Кроме того, подлесок стал реже и шагать было легче, словно он шел через громадный храм с потрескавшимися колоннами, обвалившимися портиками, фронтонами с мозаикой из мха, аркадами, что росли на ковре из листьев, сотканном руками тысячелетий.

Неделю он не давал воли слезам и потом проплакал три дня напролет, точно слезы, медленно прибывая внутри, затопили ему глаза и хлынули наконец наружу. Три дня просидел он, рыдая, у потухшего костра, медленно втирая остывший пепел в кожу, в волосы. На третью ночь во сне он повстречал Адеви и Балко. Держась за руки, они шли вместе по берегу реки. Он сказал:

– А я думал, вы умерли.

Адеви улыбнулась в ответ:

– Нет, мы здесь.

Проснувшись наутро, он пошел к ближайшему ручью и смыл с себя пепел.

Минуло какое-то время, прежде чем он перестал говорить с Валко и Адеви, особенно с Адеви. Голоса их сами собой звучали в ушах, и что бы он ни делал – шел, ел, собирал валежник или охотился, – он постоянно ловил себя на том, что продолжает беседовать с нею.

– Что такое храбрость? – спрашивал он, и Адеви отвечала:

– Храбрость – это проглотить чужую жизнь без остатка.

Вечерами он отрывался от книги, чтобы поделиться понравившимся фрагментом, но их не было рядом; или же, сочиняя стихи, он готов был зачитать вслух удачную строчку… но их не было, не было рядом.

Теперь он пустил в ход навыки, полученные от Адеви, выслеживая в колоннадах света и тени зайцев и голубей, – пусть он был не столь ловок, как она, но не было случая, чтобы он остался без мяса. Смаковать же кровь, подобно ей, он не мог. Каждый раз он чувствовал острую жалость к прерванному заячьему скоку или голубиным кувыркам в небе.

Минуло двадцать два дня, как он перешел мост, деревья поднимались все выше, шагать было все легче. Часто в мыслях он говорил с друзьями и не переставал мечтать о встрече с каким-нибудь другим путником.

Глава 4

История господина Кролика

Наступила ночь. Гроза приближалась к нему, сотрясая землю гигантскими шагами и сшибая с деревьев ветки. Под вспышки фиолетового света он старался высмотреть дупло или пещеру, где мог бы переждать несколько часов, но ничего подходящего не попадалось. От первой волны дождя он вымок до нитки и уже готов был притулиться под большим деревом и молиться, чтобы какая-нибудь свалившаяся на голову ветка не отправила его в вечность, когда в очередном всполохе зарниц разглядел прямо в низеньком холме напротив нечто вроде маленькой двери. Темнота вновь с грохотом сомкнулась вокруг, но он ощупью добрался до двери и отчаянно заколотил в неё кулаками.

– Приюта! – прокричал он сквозь порыв ветра – Приюта! – И, не дождавшись ответа, уже решился испробовать прочность замка, как медная ручка повернулась и дверь отворилась. За миг перед тем, как он нагнулся войти, зигзаг молнии высветил табличку над притолокой. «Господин Кролик» – гласили буквы, выжженные на деревянной дощечке.

Он неловко вступил в помещение, расцвеченное самыми желанными для путника тонами: желтым светом лампы, светом домашнего очага. Во внезапно обрушившейся тишине он снял шляпу, рукавом смахнул с лица влагу и, оглядевшись, увидел круглую комнату, где против входа потрескивал очаг, а над пламенем висел чайник со свистком. На циновке перед очагом стояли два кресла-качалки с привязанными к сиденьям вышитыми подушками. Стены сплошь закрывали шкафчики и полки, где вповалку и рядами располагалась всякая всячина: птичьи гнезда и яйца, засушенные для гербария листья, наколотые на булавки жуки и бабочки, пирамиды осиных гнезд, пучки высушенной травы, горшочки с разноцветной почвой, коробочки с разложенными на вате образцами минералов, и к каждому предмету прикреплен был бумажный ярлычок с названием и порядковым номером. В одном месте стояла плетенная из прутьев большая пустая клетка. Наконец, к своему удивлению и восторгу, на нескольких полках он увидел книги в кожаных переплетах.

Теперь необычный хозяин запер дверь и обернулся. Обитатель этого теплого уголка был самый настоящий Господин Кролик, в коричневом свитере с высоким воротником, в поношенной серой куртке; на носу полукруглые очки; к одному из болтающихся ушей прикреплен, как у молоденькой девушки, прелестный цветок, правда вместе с корнями, свисающими на замусоленный воротник. Кролик подхватил Пико, бормоча:

– Ох, да ты вымок до нитки. Вот, ставь рюкзак к стене, и давай-ка снимем мокрую одежду.

Пико разделся до трусов и обтерся любезно предложенным полотенцем, после чего завернулся в протянутый кроликом махровый халат.

– Ночь не время для прогулок, – заметил кролик. – В самом деле, в такую погоду ничего не стоит застудить грудь. Но мы выпарим из тебя весь холод. Прошу, – он постучал по сиденью кресла, – устраивайся поудобнее.

Пико со стоном облегчения упал в кресло, позволив кролику уложить его ноги на табурет и укутать их пледом.

– Теперь, – сказал кролик, – как насчет чашки горячего чая с капелькой рома?

– Чудесно, чудесно, – вздохнул Пико, не в силах поверить, что пять минут назад мерз под проливным дождем. А тут, пожалуйста – кролик в очках и с цветком за ухом подает ему чай с ромом.

– Я на минуту, – сказал хозяин, – а ты пей потихоньку.

Пико прихлебывал обжигающий чай, отрешенно глядя в огонь, пока кролик чем-то звякал и напевал себе под нос в другой комнате глубже под горой. Через несколько минут он вернулся с миской овсяной каши, сдобренной сахаром и корицей и заправленной сливками.

– Не сплю ли я? – спросил Пико, принимая миску.

Кролик взглянул на него с непритворным изумлением.

– Не думаю. Разве что я сплю, а это, по-моему, совершенно не так. Если, разумеется, моё существование не плод твоего воображения и эта бурная ночь не выбрана тобой для испытания собственной фантазии. Это так?

– Нет, конечно, – рассмеялся Пико.

– Ну, тогда я уверен, что мы оба бодрствуем,

– Раз так, полагается представиться. Я, если ты вдруг не заметил табличку снаружи, господин Кролик, а это мой скромный приют. Добро пожаловать.

– Премного благодарен. Меня зовут Пико. Некогда библиотекарь в городе у моря, теперь одинокий скиталец, что держит путь через этот лес в утренний город Паумпуан, лежащий за восточным пределом, в надежде обрести там крылья, чтобы заслужить любовь прекрасной девушки.

Господин Кролик налил чай в свою кружку и тоже уселся в кресло, при этом ноги его оказались на небольшом расстоянии от пола. Он наклонился и поставил кружку, затем принялся обшаривать свою куртку, пока не обнаружился огрызок карандаша и аккуратно сложенный листок бумаги, где он тщательно записал имя гостя и уточнил у Пико его написание. Посмотрев на запись несколько мгновений, он убрал листок во внутренний карман и потянулся за кружкой. Пико наклонился и подал кружку ему в передние лапки.

– Благодарю, благодарю, юный Пико. Бесчисленные бури пригоняли к моим дверям немало заблудших душ, но ни разу не доводилось мне принимать гостя из города у моря. Это далеко?

С небольшими остановками я уже два месяца как в пути.

– Ясно. Значительное расстояние. А я никогда не забредал дальше, чем на день пути от своего дома посреди этих лесов. – Он воззрился на Пико сквозь полумесяцы толстого стекла.

Пико решился спросить:

– Кто, то есть, прошу простить излишнюю любознательность, кем ты себя считаешь? Чем занимаешься? Ты мало похож на кроликов, что я встречал прежде.

– Не похож, посмею заметить, – Кролик скромно пошевелил ушами. – Пожалуй, называй меня хранителем или смотрителем… смотрителем леса, а проще лесником. Да, лесником. Войдя сюда, ты заметил мои коллекции?

Пико с энтузиазмом закивал.

– Они очень любопытны.

– Несомненно. Ну вот, моя работа и состоит в накоплении и сохранении знаний, – он махнул рукой в сторону полок, загроможденных кристаллами кварца, образцами почвы, окаменелыми отпечатками червей.- Прямо перед твоим появлением я изучал вид, найденный сегодня днем, редкий цветок, прежде ни разу не встречавшийся. И куда же я его дел? Видишь ли, тут столько всего… – он смущенно покосился на Пико, который бережно снял цветок с кроличьего уха. Лесник удивленно посмотрел на поэта.

– О, вот и он. Поразительно, как блуждают вокруг все эти предметы, у них свои маленькие шалости. Впрочем, неважно, взгляни лучше сюда, на чашелистик в форме звезды, и эта двойная скрученная завязь – правда, весьма необычно?

– Это прекрасно, – сказал Пико.

Кролик расширенными глазами посмотрел на него, потом вновь перевел взгляд на цветок.

– Да, – произнес он. – Да, так и есть, – он держал цветок на вытянутой руке, задумчиво качая головой, пока Пико не спросил;

– Где ты раздобыл эти книги?

– Раздобыл?

– Откуда они? Ты их купил?

– А! Я их написал.

– Сам написал?

– Вот именно. Взгляни, – он вскарабкался на кресло, пошатнулся, но удержался и, сняв с полки том, протянул его Пико. Все страницы были заполнены аккуратным почерком, местами оживление вносили рисунки листьев и семян и деревьев в разрезе. Пико прочитал несколько строчек замысловатых комментариев к жизненному циклу некоего короеда, живущего только на определенной породе деревьев, перелистал ещё несколько страниц. То же самое: специальные термины, выведенные коричневыми чернилами, аккуратные рисунки, кое-где цветные, каждый пронумерован.

– А историй здесь нет?

– Историй? – недоуменно повторил кролик.

– То, что читаешь просто ради удовольствия.

– Юный путник, мои книги писались не для развлечения, а для обучения, – наставительно заметил кролик. – Ты полагал, я стал бы тратить время на описание любовных приключений, когда меня ждала работа?

– Что за работа?

– Ну как же! Подробная классификация того, что нас окружает: видов флоры и фауны, геологических формаций.

– Но чего ради?

– Знание, милый мальчик, знание. Как жить в мире, не познанном до конца?

Пико с некоторой грустью пролистал книгу.

– Встречаются отличные рисунки, – сказал он, – однако как в них мало общего с природой деревьев, с их жизнью и плотью, в шелесте которой, если внимательно прислушаться, можно уловить слова.

– Извечный конфликт внутреннего содержания с внешней оболочкой, – кивнул лесник. – Когда ты определил каждую составную часть растения либо животного, предназначение каждого сосуда, каждого волокна хлорофилла, услышал трепетание каждого нерва и дерганье малейшей корневой жилки, ощутил шелушение частичек кожи, коры и чешуи, поворот листка к солнцу, тогда объект покорен твоей воле. Я хозяин леса. Очень-очень давно я поселился здесь, можно сказать, с тех пор, когда он был ещё молодой порослью, и наблюдал, как медленно вырастают деревья, открывал их тайны, узнавал их имена

– И мне приходилось иметь дело с именами, – сказал Пико. – Но я не классификатор. В моем ремесле я проникаю в суть вещей, называя их по-другому. Солнце – это море, сверкающее мелкой рыбешкой в сетях дождя; флейта в сумерках – язык любимой, щекочущий моё ухо; глаз – коготь; тлеющий уголь – звезда.

– Но ты не можешь прояснить, осветить чудесное устройство глаза, фокусирующих линз сетчатки, палочек и колбочек, нервов, несущих краски в мозг.

– Да, покров тайны не сорван, но прочувствован вкус.

Застигнутый врасплох Кролик уставился на Пико, затем перешел к рассуждениям о логическом мышлении. Но после блужданий в грозу, горячего чая с ромом и молочной овсянки у Пико веки отяжелели, и мгновение спустя Кролик уже тормошил его за плечо, браня себя.

– Ужасный хозяин, – бормотал он, – разболтался, а ты совсем измучен. Понимаешь, мне столько времени не с кем было поговорить. Но пойдем, пойдем, пора в постель.

Он обхватил Пико и проволок через трудно различимый лабиринт комнат, маленьких, круглых и темных, в одну с нишей в стене и мягким покрывалом, куда Пико заполз и в то же мгновение заснул.

Проснулся он в той же темноте, под мягким мехом, чувствуя, что проспал вечность, судя по тому, что сны закрались в самые укромные уголки его рассудка. Сны о кроликах. Он не сразу сообразил, что находится в недрах кроличьей норы. Потянувшись, коснулся стенок ниши, пахнущей землей, корнями и кроликом, затем вылез из постели и, пройдя по ниточке света через несколько комнат, оказался в той, где его хозяин, сидя за большим столом, почти погребенным под грудой бумаг, разглядывал в увеличительное стекло семечко.

– Доброе утро, – произнес Пико, заставив Кролика подпрыгнуть.

– А, проснулся, – сказал тот. – Как спалось?

– Проспав ещё, я мог бы стать частью норы, – зевнул Пико.

– Ну и прекрасно. Завтрак ждет за той дверью. А я сегодня должен поработать, дополнить каталоги. Дом к твоим услугам, можешь на досуге просмотреть мои коллекции.

На столе, возле которого стоял стул, Пико обнаружил чайник под стеганым чехлом, коричневую кружку, яйцо всмятку в подставочке и накрытую салфеткой тарелку с лепешками. В двух глиняных горшочках находилось масло и апельсиновый мармелад. Цветок, который лесник накануне заткнул себе за ухо, стоял в вазе посредине стола. За едой Пико оглядывал многочисленные полки, содержавшие разнообразные формы жизни. Повинуясь страсти к собирательству, лесник непрестанно преумножал свои богатства, и разложенные по футлярам минералы, пришпиленные бабочки, травы разных оттенков составляли коллаж, мерцающий всевозможными красками. Он прочитал несколько табличек в надежде отыскать объяснение красоте, но на полосках бумаги были лишь названия, между которыми и самими предметами не существовало никакой связи – ни музыкальной, ни визуальной.

Дом господина Кролика углублялся в горный склон наподобие вьющейся тыквенной лозы, распуская во все стороны побеги-коридоры с разбросанными по обеим сторонам круглыми комнатами. Со свечой в руках Пико продвигался вперед, попутно рассматривая коллекции. Комнаты с костями и комнаты с перьями, комнаты с семенами и жуками. Повсюду запах, напоминавший его библиотеку, запах пыли и застоявшихся знаний. Неровные стены были побелены, и через трещины, точно окаменевшие черви, выступали бледные корни, стремящиеся к воде, но впитывающие лишь затхлый воздух.

В конце концов он вернулся в комнату с очагом, где и просидел до обеда, листая написанные Кроликом книги и читая напыщенно-равнодушные сочинения, записанные каллиграфическим почерком, с множеством рисунков и ботанических обозначений. В этом тихом доме, разбирая странные обычаи мира флоры и фауны, под шелест страниц и сухое папоротниковое дуновение старой бумаги, он опять смог представить себя в своей старой библиотеке.

После полудня Кролик предложил перекусить. Они вынесли скатерть и подушки на улицу и устроили пикник под деревом, возле выступающей из травы серой каменной плиты. Кролик приготовил салат из свежего шпината, редиса, помидоров, оливок, моркови и огурцов, подав его в деревянной миске, добавил бутыль красного вина и нарезанную ломтями буханку черного хлеба, которую, по скромному признанию, испек сам. Гроза отмыла небо до фарфоровой голубизны, наполнила воздух радостным запахом зеленой травы, сочным привкусом сломанных веток. Когда они поели, Кролик, с намокшими в вине усами, закинул передние лапки за голову и прислонился к стволу, а Пико прилег рядом, закурив сигарету. Послеполуденный воздух, как теплый океан, ласкал его кожу. Кольца дыма проплывали между листьями.

– На самом деле, – сказал Пико, – в твоих книгах есть истории. Поначалу я видел лишь убаюкивающую монотонность, но по мере продвижения начал слышать истории – о бессмысленной жизни и не менее бессмысленной смерти, о нелепых совокуплениях, о жестоком пожирании родителями потомства, а возлюбленными – своих любимых.

– Я записываю только факты, – сказал лесник, – истории второстепенны.

– В историях сама жизнь, – возразил Пико. – Без них книги остались бы просто исписанной чернилами бумагой, а с ними книги начинают дышать, увлекая читателя за собой, и тогда истории оживают в нем.

– Истории оживают в нем, – пробормотал Кролик; рубиновый ободок от вина ярко выделялся на его подбородке. – Истории оживают в нем. Любишь истории, юный путник? Так я расскажу тебе одну.

Ты, возможно, считаешь, что жизнь в лесной глуши обратила меня в отшельника, натуралиста в окружении объектов его исследований, – в сущности, так и есть, однако когда-то я был одинок, да, был одинок.

Как правило, меня занимают предметы неодушевленные, но как-то ночью, работая над каталогами, я услышал голос. Раз в жизни нам дано слышать голос, взывающий не к рассудку, а к крови, и я вышел и стоял под звездами, слушая песню из ветвей этого самого дерева, под которым мы сидим. Ночь была такой яркой. Я всматривался в просветы между листьев и читал образы, сотканные из луны и шепота ветра. Косяки бледных рыб, лица в полутьме, разевающие рты, подмигивающие, загадочные символы – то исчезали, то возникали вновь. И в центре всего соловей пел свою песню, что разбила мне сердце. Прими я её как дар и вернись к своим книгам, бремя печали не давило бы меня теперь. Но алчность замутила мне разум, и я должен был завладеть песней.

В моем жилище довольно разных капканов и силков, чтобы по мере необходимости добывать лесных обитателей для моих исследований. Я выбрал простую петлю, разложил её на земле и поставил внутрь розетку с медом. Потом ушел спать с песней, пульсирующей в голове как сладкая рана.

Проснувшись на заре, я поспешил к месту, где поставил силок, и там вместо ожидаемого комка перьев была пойманная за крошечную лодыжку девушка, с иссиня-черной кожей и неподвижно глядевшими на меня глазами, напоминавшими остановившееся сердце. Я перенес её в дом; она была легкой, точно тростинка; уложил на кресло и заварил ей чай, но она не стала пить. Отказалась и от бульона с хлебом. Только когда я подал блюдечко с медом, появился тонкий язычок и она лизнула чуть-чуть, запив каплей воды. Потом свернулась клубочком и заснула.

Первые дни она много спала – видно, путь её до моих дверей был очень тяжел. В моменты пробуждения я заговаривал с ней, но она молча глядела в ответ огромными глазами, распахнутыми над тонким абрисом скул. Хотя я был счастлив видеть её, молчаливая неподвижность гостьи начала понемногу подтачивать моё терпение. При моем появлении она поначалу съеживалась, но мало-помалу стала привыкать, и однажды утром, проснувшись, я увидел, что она пригрелась рядом.

Никто не учил меня любить. Вся прежняя жизнь прошла в изучении семян, корешков и засушенных листьев. Бьющееся рядом живое сердце застало меня врасплох. Я подступился к ней как к новому виду, удерживая и обследуя её тело, но она выскользнула из моих объятий, заметалась по комнатам и в конце концов забилась под мой письменный стол, дрожа и не спуская с меня своих громадных, лишенных выражения глаз. Вытащив её, я пытался заставить её заговорить, произнести моё имя, но напрасно. Она не хотела или же не могла. Я не знал, что предпринять, и боялся, что она сбежит, потому сплел из прутьев клетку, которую ты мог видеть при входе, и посадил её туда. Поставил внутрь мед и воду, но она ни к чему не притрагивалась и начала чахнуть; чудесная кожа потускнела, ребра проступали, как ободья корзины, глаза горели лихорадочным блеском. «Только скажи моё имя, – повторял я, – и будешь свободна». Но она молчала.

И вот раз ночью, незадолго до рассвета, донеслись до меня несколько едва слышных нот, полных такой безнадежной тоски, что сердце перевернулось в груди. Я кинулся в комнату с зажженной лампой и в первый момент подумал, будто клетка опустела, но потом увидел на плетеном полу то, что ожидал найти в расставленной под деревом ловушке – крошечное тельце соловья. Она была мертва. Этот камень отмечает её могилу, – Кролик прикоснулся лапкой к граниту. – Клетку я оставил, чтобы она напоминала о моем безрассудстве – безрассудстве попытки изловить песню, безрассудстве попытки полюбить.

Кролик снял очки и стал протирать их покрытым мехом запястьем. Долго сидел он молча, сгорбившись над очками, будто всецело поглощенный полировкой, но внезапно зарылся головой в лапы, горько рыдая.

Пико опустился рядом на колени, осторожно поглаживая его шею и уши.

– Пожалуйста, господин Кролик. Не убивайся так, пожалуйста, – проговорил он.

– Прости, – поднял голову Кролик. – Я так долго жил с этой невысказанной болью, с тоской о случившемся.

– Быть может, другой соловей залетит сюда, – с надеждой сказал Пико.

– Ни до, ни после не слышал я такой песни, и больше не надеюсь услышать.

– Но у тебя остается память, ты можешь сидеть у её могилы.

– Да. Что мне ещё остается? – Кролик печально поднял глаза к небу, затем обернулся к Пико. – Ты не… ты не останешься со мной, юный путник? Я одинок, а ты такой славный собеседник.

Мгновение Пико колебался, не прервать ли свое путешествие и не остаться ли жить в кроличьей норе. Тихая, мирная жизнь со своими радостями, так похожая на жизнь в библиотеке. Но тут же печально покачал головой.

– И я попал в тиски безрассудной любви, – произнес он. – История твоя лишь укрепила меня в решимости довести до конца мою историю, и я должен идти, – он поднялся.

– Сию минуту?

– Время дорого.

На это Кролик бросился к ногам Пико, обхватил его колени.

– Останься со мной, – взмолился он. – Останься со мной! – И так же резко встал, отряхнулся и водрузил на место очки.

– Нет, – сказал он. – Не буду тебя останавливать. Я пытался удержать птицу, и она умерла. Тебя я удерживать не стану.

Следы наши – те же семена; они – слова, и каждый – точно давшее корни зерно, что прорастает множеством побегов или умирает там, где упало. Тропинки, которыми идем мы, подобны засеянным бороздам; им ведомы сады, леса и поля, которые вырастают за нами и которые мы можем увидеть через многие годы и не узнать свое же порождение. Гляди, как далеко разлетаются семена по пашне, по песку взморья. И каждый след – как дитя своего предшественника, не способный стереть предыдущий, но с безраздельной властью над следующим; ему дана свобода выбора направления, но не места. Так история движется вперед через лес страниц.

Неделю Пико уходил дальше и дальше, рассказывая и пересказывая истории, услышанные за время путешествия. Как-то заметив, что дышится тяжелее, он понял, что дорога пошла вверх, и к полудню следующего дня местность стала труднопроходимой. Он взбирался на холмы и спускался в низины, где журчали ручейки – обычно не шире его ступни, но бывало, приходилось их перепрыгивать или идти вброд, закатав штаны до колен и с башмаками в руке.

Возле ручьев он разбивал стоянку, тихое журчанье воды приятно сопутствовало чтению у костра, а открыв тетрадь для записей, он отыскивал слова в говоре струй.

Глава 5

Торговка снами

Следующей, кого встретил Пико на своем пути, оказалась торговка снами. Непроглядная ночная тьма была как накидка, наброшенная на плечи деревьев, сотканная из плотной шерсти цвета индиго, в складках которой терялся любой свет.

И вдруг раздался крик.

Пико был вырван из пучин сна воем, полным такой безутешной тоски, что мгновение спустя он уже мчался на звук, налетая на ветви, спотыкаясь о корни; и столь глубоким было отчаяние в долетавших стенаниях, что и сам он рыдал, когда добрался до кучки едва пламенеющих углей. Возле них стояла на коленях женщина – тонкое шелковое одеяние изорвано в клочья, грудь в кровоточащих ранах от ногтей. Даже сквозь рыдания, искажавшие её лицо, было видно, что она очень красива

– Не плачь, – сказал он ей. – Не плачь.

В ответ она замолотила кулаками по его груди. Он поймал её запястья и крепко удерживал, пока она билась; наконец она привалилась к нему в полном изнеможении. Он сидел рядом с ней, пока от ночной прохлады её не стала бить дрожь – тогда он накинул ей на плечи свою куртку и обнял, читая все стихи, что приходили ему на память. Как же странно было вновь держать в объятиях женщину.

Когда стало светать, он принес со своей стоянки рюкзак. Под кустом расстелил свою подстилку, уложил её и укрыл одеялом и все утро просидел рядом, читая из тетради, пока она спала. Он пытался прочитать по губам обрывки её сокровенных снов, понять, отчего её кожа горела румянцем и билась жилка на шее.

Сны – душа нашего воображения, хрупкие и неуловимые тени раковин, что становятся нашими обиталищами. Мы возводим наши раковины из песка собственных ребер, скрепляем их своей кровью, воображая, что отгораживаемся от снов, а на деле же удерживая их внутри. Лишь избранные, равно редкие и прекрасные, сохраняют по-детски пылкое восприятие снов; их можно узнать по смеху, по легкости, с которой они способны расплакаться, по своему безотчетному стремлению находиться рядом с ними.

Проснувшись в середине дня, женщина вновь разрыдалась, и Пико не знал, была то тоска её сна или пробуждения.

– Не плачь, – сказал он. – Не плачь.

Она затихла и разглядывала его, пока он носовым платком, смоченным водой из фляжки, стирал кровь, засохшую на её груди и руках. Он дал ей свой гребень и одну из рубашек, а сам, взяв лук и колчан, отправился за дичью.

Когда часом позже он вернулся с освежеванным кроликом, пучком дикого чеснока и веточкой тмина, на ней была его рубашка, а волосы, собранные в пучок на затылке, довершили преображение безумия в красоту. Длинные глаза с тяжелыми веками следили за его движениями. Губы были такими полными, припухлшими от укусов. Пока она разводила костер, Пико болтал о библиотеке в городе у моря, о любимых книгах, столько раз перечитанных, что он уже мог с замиранием сердца предвкушать, когда за перевернутой страницей вдруг откроется картинка с мрачным драконом на фоне полумесяца, или смаковать удовольствие, с которым станет перелистывать последние страницы другой книги, столь занимательной, что чтение больше походило на визит к старому другу. Никто из встреченных им по пути через лес не увлекался чтением историй, но за разговором о книгах он чувствовал себя увереннее, и так ему было легче выдерживать горящий взгляд странной женщины, которой он искренне сочувствовал.

Он разрезал кролика и потушил с тмином, добавив в самом конце, чтобы не перебить аромат, чеснок и приправив солью и перцем из своих запасов. Они ели руками, высасывая костный мозг и по очереди обмакивая куски в жир.

За время еды и потом, до наступления темноты, она так и не произнесла ни слова Пико гадал, не безумие ли отняло у неё речь, но решил, что это следствие многих недель или месяцев горестного одиночества. Ему самому, беседуя с другими после долгого затворничества, случалось чувствовать, что слова не идут с языка.

После ужина он подбросил в костер хворосту, открыл книгу и попытался углубиться в чтение, но угрюмый взгляд спутницы мешал сосредоточиться, и он стал читать вслух:

«Давным-давно, на берегу бескрайнего моря, в хижине из обтянутых акульей кожей китовых костей жил рыбак с пятью дочерьми и единственным сыном. День за днем поднимался он за час до рассвета, направлял свою лодку в открытое море и закидывал сети. Когда улыбалась удача, он приплывал вечером назад с добрым уловом, в других случаях семье приходилось довольствоваться холодным супом из водорослей.

Вся надежда была на то, что единственный сын научится рыбацкому промыслу, но мальчик рос недотепой, подолгу залеживался в постели и часами прохлаждался после обеда. Как сестры ни щипали его, ни кричали, ни лупили палками, он никак не мог вовремя подняться с отцом на рыбалку, зато с невинной улыбкой пристраивался вздремнуть на пятачке нагретого солнцем песка – на животе пестрый кот, возле ушей ракушки или покрытые точечками щитки морских ежей, будто тихие хранители снов.

Сон был для мальчика отрадой; он просыпался только ради того, чтобы поесть соленой ухи или супа из водорослей, стараясь не попасться сестрам с их острыми язычками, а потом как можно скорее вновь погрузиться в темные волны фантазии.

– Куда деваются сны, когда я просыпаюсь? – спрашивал он мать. – Я заглядывал в ракушки, но там ничего нет.

Мать брала его на улицу, сажала на колени и показывала звезды.

– За теми звездами лежат другие звезды, звезды зазвездных далей, и все они – сны, плавающие, словно косяки рыб в океане ночи.

– Как туда отправиться? – спрашивал он, только бедная женщина не знала ответа и вскоре умерла, истощенная вынашиванием детей и отсутствием любви.

Потом он спрашивал сестер об их снах, но в ответ услышал, что сны снятся лишь малышам, им же сны давно без надобности.

– Тогда зачем вы спите? – не отставал он.

– Чтобы набраться сил для завтрашней работы. Кому-то, знаешь ли, приходиться работать, – и давай снова корить его за лень, а он закрывал глаза и улетал прочь, и дыхание его вскоре переходило в ритмичное посапывание.

– Отчего ты не выйдешь под парусом в небо поискать свои сны? – на другой день спрашивал он отца. Усталый рыбак, перебирая сети, не нашел что ему сказать, только заметил, что земля круглая.

Как-то вечером рыбак не пришел с моря. Наутро прилив пригнал к берегу его перевернутую лодку, а спустя ещё три дня волны принесли тело рыбака, раздувшееся и без глаз, выеденных крабами. Сестры схоронили мертвеца в неглубокой могиле за полосой прибоя, после же, прикинув, что помрут с голоду в хижине из китовых костей, решились отправиться на поиски женихов, богатства или, на худой конец, еды. Приказами или мольбами они пытались увести с собой брата, но тот лишь качал головой в ответ.

– Ну так здесь ты и помрешь, – сказали они. – Ловить рыбу ты не умеешь, а даже поймав, не сможешь её приготовить. Тебе даже очага не разжечь.

Он пожал плечами и погладил своего кота за ушком. На том и распрощались. Едва сестры ушли, он заснул. Уже посреди ночи он проснулся и вышел на улицу. Звезды висели так низко, что, казалось, он бродит по небосводу, а воздух был так прозрачен, что можно было погрузить взгляд в их пламенеющее нутро.

У края воды он взглянул на горизонт и увидел ту грань, где можно уплыть из моря в небо.

Он прошел к лодке, лежащей на песке, как черепаха, и, поднатужившись, перевернул её. Взамен обломка мачты он приспособил китовое ребро из стропил хижины, привязал новые ванты, а вместо паруса закрепил у верха кости лоскутное покрывало с постели.

Лодку с запрыгнувшим в неё котом он вытащил на воду и сел у руля, тем временем ветер наполнил парус и развернул лодку туда, где дыбился горизонт. Легкая качка напоминала колыбель, и он уснул у румпеля и проснулся спустя часы или недели удивительно бодрый. Кот восседал как фигура на носу корабля, мяуча, когда соленые брызги попадали ему на усы. Юноша увидел, что приближается к цели, ибо как раз над торчащими кошачьими ушками море вдруг заканчивалось. Когда лодка выскользнула из объятий волн, он схватился за борт, но не ощутил ни малейшего толчка. Он даже не взглянул на оставшиеся позади воды, завороженный видом окруживших его невероятных созданий, их мерцающими взглядами, яростно вздымающимися гребнями, их приветственным шипением. В закутке на корме нашлись отцовские сети, он распутал их и забросил в глубины неба, чтобы выловить сны».

Когда Пико закончил рассказ, женщина отвела взгляд от своих рук и проговорила, голосом скрипучим от долгого молчания, но звучным, как у треснувшего колокола:

– И меня влекут сны.

– Значит, ты пришла в этот лес, как и я, в погоне за снами? – предположил Пико.

– В погоне за ними или убегая от них, теперь уже не понять.

– Давно ли ты здесь?

– Да. Нет. Когда спишь, время бежит не так, как под солнцем или луной.

– И ты спала?

– Спала, не спала. Не знаю… не знаю.

Пальцами она дотронулась до глаз, дабы удостовериться, что не спит.

– Потрогай меня, – попросила она, и он взял её за руку, теплую и мягкую, как птичка, севшая на ладонь.

– Моё имя Пико. А как звать тебя?

– Зелзала зовут меня, – ответила она после небольшой паузы. – Я была торговкой снами.

– Продавала сны?

– Со стола на боковой аллее бульвара. Да… – она вновь умолкла, осторожно проводя пальцами по зардевшемуся лицу, по груди.

– Послушай, – произнесла она устало, точно обессиленная воспоминаниями. – Ты рассказчик историй. Так расскажи о себе.

Тогда Пико рассказал о городе у моря, о своей библиотеке, о любви к крылатой девушке и видении утреннего города. Рассказал о путешествии через лес и о тех, кого встретил по пути, она же слушала с жадным интересом, впитывая его слова глазами, горящими так ярко, что впору опалить веки.

Долго длился рассказ, когда же с посещением дома господина Кролика и последними днями пути он подошел к концу, она вздохнула, пробормотала «Спасибо» и вновь заснула.

Она много спала, и по уловленным разрозненным фрагментам он умудрился выстроить её историю в собственной голове. Историю из обрывков снов, что выныривают на поверхность обломками кораблекрушения и, прибитые к берегу, служат материалом для плота.

В некоем городе, безымянном городе ночей, она раскладывала столик под деревьями на боковой аллее бульвара, где прочие предлагали свой товар. В тени, где были видны лишь её светящиеся глаза, она сидела за покрытым фиолетовым сукном столом. На нем пылал огонь, не требующий топлива, не сжигающий кислорода, ибо питался фантазиями прохожих. Однако языки пламени шевелились от ветра и источали свет.

Мужчины и женщины шли к ней. Шли дети. Когда после полуночи ставила она под ветвями свой столик, шли они, точно сомнамбулы, страдающие бессонницей, помешанные, покинутые. Одинокие. Становились перед ней на колени на каменные плиты, и она, сложив ладони вместе, глядела им в глаза, заглядывала им в души, а потом разводила руки, и в раскрывшемся в ночи мерцающем просвете блестел её товар – сны тех, кто приходил к ней. Ведь не своими снами торговала она, но снами других, что выуживала из их собственных черепов. Они выбирали один-другой из сверкающих образов, она же собирала выбранное и нашептывала назад, им в уши. Покупатели расплачивались и возвращались в постель, к затхлым от одиночества простыням, смотреть сон, рожденный собственной фантазией и вызванный к жизни торговкой снами.

Перед рассветом складывала она фиолетовое покрывало вместе с горящим огнем, стол и стул и спускалась в свою комнату в подвале. Половину её занимала необъятная кровать с ямками от её бедер и лопаток, с набросанными в беспорядке подушками нежнейшего гагачьего пуха, смятыми шелковыми простынями и хлопковыми одеялами. Идущие поверху окна закрывали бархатные шторы, сквозь которые кровавым пятном проступало полуденное солнце. Там она зажигала сандаловую палочку, меняла одну ночную рубашку на другую из своего гардероба, – ибо на улице и дома носила лишь ночные рубашки, – и падала в постель, утопая в пуху и сказочных снах. Она смотрела сны своих покупателей, выбирая по настроению. Случалось, она могла пожелать сон, где кормила грудью котенка, в другой раз – сон о падающем дереве с похожими на глаза плодами или о поющих камнях. Сон о лодке, медленно плывущей по пурпурной реке, или о подземной пещере, где она плавала верхом на прозрачной рыбе, мясо которой опадало, как лепестки, а потом она лезла, нагая, вдоль хребта к месту, где распускался огненный цветок. Сон, где обнаженные дети играли на тамбуринах на склоне горы. Сон о городе громадных женщин. Другие сны. Подчас совсем экзотические, с сюжетами беспорядочными, как стая саранчи. Комнату её наполняли голоса, входя, она могла их слышать и видеть легкое колебание воздуха там, где сны стучались в двери этого мира. Она знала их и могла призвать их к себе – любимые грезы, своих друзей.

По вечерам она поднималась на улицу и бродила по бульвару, покупая лакомства у лоточников. Жареные каштаны, соленый арахис, пирожки с грибами, печенье с вишней, пирожные из сливок с миндалем. Ела она скорее для поддержания сил, ведь во сне она бывала на изысканных трапезах: ужины вдвоем при свечах на вересковых пустошах, пиршества на плывущих по реке плотах под серенады играющих на лютнях ласточек.

В своей ночной рубашке она блуждала по улицам, как сомнамбула, со взглядом, устремленным мимо прохожих. Даже дети не осмеливались бежать за ней, а юные повесы, взволнованные колыханием груди под тонким хлопком, не решались свистеть вслед, ибо все знали её как Зелзалу, торговку снами, живущую врозь с другими.

Однажды ночью к ней подошел мужчина, которого она прежде не встречала, – высокий, с черными волосами, заплетенными в косички, тонкой козлиной бородкой и глазами, что впитали весь огонь с её стола. Был он в черных брюках, заправленных в высокие черные сапоги для верховой езды, белой рубашке с оборками на рукавах, на шее – изумрудный шарф. На груди блестела серебряная цепочка. Достав кошелек, сшитый из бычьей мошонки, он бросил на стол золотой.

– Покажи мои сны, – попросил он, преклонив колени и молитвенно сложив на груди руки, и тут она ощутила внезапный укол, странное чувство в животе, и узнала желание, раньше приходившее только во сне. Она почуяла опасность, но уже не владела собой. И, подняв голову, кинулась в его душу. На коленях смиренно ожидал он, пока она погружалась в тьму рудника, вдоль серебряных прожилок, через петли артерий в покои сердца – четыре камеры, убранные красным бархатом.

– Сердце что костер, – были её слова, – где сгораешь, но жаждешь сгореть. Я не знала, войдя, смогу ли остаться и уцелеть, но вернулась назад в свое тело с пригоршней снов, когда уже брезжил рассвет. Скорее, – развела она ладони. – Выбирай свой сон, – но не видела, что среди урожая его сердца был и один её сон, где, нагая, перед незнакомцем она приподнимала груди, будто спелые фрукты, а на полуоткрытых губах мерцал отблеск пожара, пылающего внутри. Он с улыбкой указал, и она нашептала себя в его ухо.

В тот день он забрал её тело в свой сон, а она унесла его в свою темную комнату, в свою мягкую постель. Даже не сменив рубашки, позабыв о благовониях, она очутилась в агонии жарких объятий. Пять ночей и пять дней не вставала она, перебирая сны, что взяла у высокого незнакомца, а когда проснулась, чары рассеялись. Отныне она должна была сменить ночь грез и иллюзий на свет солнца. Она поднялась на четыре ступени вверх из пучин добровольной спячки и распахнула двери в утро – такое яркое, полное такого гомона и суеты, что ещё час она простояла на пороге, чтобы привыкли глаза, а старые сны клубами тумана сочились через открытую дверь и улетучивались в небо, где больше не было звезд. Зрачки её не привыкли сужаться, и улица вначале казалась рекой огненных призраков, деревья – ливнями звезд. Но мало-помалу она стряхнула остатки долгого сна, смогла оглядеться, свыкнуться с шумом и красками и, наконец, шагнуть вперед. День был ей более чуждым, чем самый фантастический сон.

По всему городу расспрашивала она о нем, описывала длинные волосы цвета змеи, высокие сапоги и изумрудный шарф, взгляд, от которого замирает сердце; обходя квартал за кварталом, минуя аллеи и поднимаясь на холмы, стуча в каждую дверь, расспрашивала она, и все что-то слышали о высоком незнакомце. Ей попадались разные люди – добрые и злые, готовые помочь и равнодушные, сочувствующие и глумливые, пока, уже в предместье, не повстречалась старуха, сидевшая под деревом хурмы. В ответ на рассказ о незнакомце она кивнула с грустной улыбкой.

– Вернись назад, – сказала она. – Вернись в свою постель, к своим ночным занятиям, оставь эту погоню.

– Я не могу. Он завладел моим разумом. Его тело погубило мои сны.

– Тогда, – произнесла старуха, – мои уговоры тебя не остановят. Ты должна отправиться в лес, – она указала на зеленый сумрак далеко внизу. – Тебя полюбил демон. Он приходит ночью нежить тела молодых женщин и вторгаться в них, пока те спят, днем же возвращается в свое лесное жилище. Немало таких, что прямо в ночных рубашках ушли из освещенных лампадой спален на поиски пропавшего любовника, но ни одна не вернулась. Иди и ты, да не оглядывайся, – и карга ткнула Зелзалу в бок похожей на метлу рукой, отчего та едва не покатилась по склону к лесу.

Сколько она бродила здесь, ей было неведомо, как не знала она и в какой стороне её дом. Кроме разодранной в отчаянии рубашки при ней остались лишь сны о любовнике-демоне, которые никогда не сотрутся из памяти.

– Не видал ли ты его? – взмолилась она. – Не слыхал ли о нем, не доносил ли до тебя ветер его голос?

Но Пико покачал головой.

– Прости, – сказал он.

– А, все равно. Буду спать. Он там, в моих снах, – она улеглась у остывших углей, и дыхание её стало ровнее.

Трое суток он не отходил от неё, готовил поесть и поправлял одеяло, пока она спала, всматривался в её лицо, овеянное снами. На третий вечер она сказала:

– Мне пора. Дальше в лесную чащу. Но ты кормил меня, ухаживал и выслушал мою историю. Хочешь увидеть сон?

– Мне нечем заплатить.

– Смотри на меня.

Он повиновался, и в мельчайших клеточках его тела, вдоль нервных окончаний тут же возникло странное ощущение нежнейшего прикосновения, как от усиков бабочки или крошечной мышки. После долгой паузы она смежила веки, улыбнулась и раскрыла ладони.

– Выбирай.

В светящемся коконе между её ладоней, подобно сверкающим семенам, были рассыпаны его сны.

Он читал книгу, написанную вспышками молний. Он умыкнул сосуд с морским ветром. Он был рогат и танцевал у костра. В пещере искал он рассыпавшиеся слова. Крылатым взмывал он вдвоем с прекрасной девушкой с берега моря.

Разумеется, он выбрал последний, сон о полете. Кончиками пальцев она закрыла ему глаза.

– Спи, спи.

Призыв её потерялся в зареве сна, что она сорвала, как цветок, внутри него и отдала назад.

Перед ними пронзительно синеет море, солнце мостит улицу золотым булыжником, волны ложатся у его ног. Он берет её за руку, вместе они поднимаются с утрамбованного песка, и вот вокруг только трепет их крыльев, точно блестящие кривляющиеся силуэты собственных теней. Солнце обжигает ему скулы, как только что отчеканенная монета, волны кудрявятся, рассыпая соленую пену. Чайки, что увязались за ними, толкаясь, как непослушные подружки невесты, развернулись к берегу, и, оставив веющий над морем влажный ветер, возлюбленные устремляются в небо, в накаленную солнцем синеву, что становится все ярче. Тут сам воздух будет им опорой, они скользят, как по ковру, держась за руки, теперь уже за обе, и он смотрит в её лицо. Лицо – спасательный круг, талисман, петля удавки, убежище и кандалы. Они сливаются в поцелуе: сияющее солнце, небо цвета индиго, морщины моря – весь мир застывает у них на губах. Он вновь открывает глаза, и она смеется.

Он проснулся с её смехом в ушах и ощущением как наутро после первой ночи любви.

– О, – произнес он. От избытка чувств впору было разлететься на тысячи солнечных зайчиков. – О, о!

Зелзала ушла, бросив порванную ночную рубашку, как клочья чудесного сна. Радостный, как лягушка после дождя, Пико сложил пожитки, закинул на плечи рюкзак и пустился в путь, напевая. Её дар мог оказаться самым ценным из всех, что перепали ему в пути. Дар его собственного желания, придающий силы.

Чем дальше шел он, тем выше становилась местность, воздух посвежел, так что теперь он спал, свернувшись вокруг костра, как вокруг нуждающегося в защите теплого ребенка, каждую ночь просыпаясь раз или два от впивающихся в бок сучков. Шатер ветвей простирался над самой головой, как в начале его пути, под ногами было сыро. Грибы росли сплошным ковром.

Внезапно он оказался в сосновом бору, задумчивый шепот сменил пронзительный шелест листвы. Смолистый воздух был холоден, как сталь. Два дня шел он по благоуханному покрову из игл, по зазубренным аллеям вдоль длинных кряжей. К вечеру второго дня он услышал плеск воды и вышел к водопаду, чьи струи пенились в маленьком зеленом бассейне. Он снял одежду и по обомшелым камням спустился в бассейн, где напился пахнущей ржавчиной и смолой воды, а потом встал под водопад, и крики его отдавались в скалах радостным эхом. Ночью он уснул под плеск воды и увидел ещё один сон.

Прекрасная женщина в одной выцветшей синей блузе подходит к двери затерянного в лесу домика и стучится. Дверь отворяет высокий человек с длинными черными волосами, наклоняется, целует женщину в губы, берет за руку и уводит в дом. Они минуют череду пустующих комнат, где нет ничего, кроме вихрей пыли, поднятых их движением. Все комнаты одинаковые, кажется, что они снова и снова заходят в одну и ту же, пока не оказываются в последней, откуда нет выхода, а есть лишь дверь, через которую они вошли. Посредине постель, покрытая белой простыней, светящейся в предрассветном сумраке. Высокий мужчина оборачивается к женщине и начинает по одной расстегивать пуговицы её блузы, медленно, будто каждая петля – дверь в новую комнату. Когда женщина обнажена, он укладывает её на постель. Снимает с шеи изумрудный шарф, разрывает на четыре полоски и привязывает её запястья и лодыжки к ножкам. И начинает раздеваться.

Был ли то сон Зелзалы, проскользнувший ему в ухо вместе с его собственным сновидением, или же он непонятно как стал свидетелем её долгожданной встречи с любовником-демоном, сказать Пико не мог. Но предполагал второе. Он надеялся, что прекрасная торговка снами оставила свой мир темных и неуловимых образов и прибыла наконец в дом осязания, откуда уже нет выхода и где нет освобождения от блаженства.

Глава 6

Город в горах

На исходе утра следующего дня Пико вышел из соснового леса на клубничные поля. Перед ним, сверкая так, что больно глазам, и закрывая собой треть неба, вздымались горные пики. Он попал на плато у подножья гор, где росли фруктовые сады, а прямо перед ним, на границе между обработанной землей и горным склоном, на небольшом возвышении, располагался город с домами, стоящими вплотную друг к другу, и улочками, резво карабкающимися в гору. Стены из темного камня усеивали черные отверстия окон. У Пико захватило дух при мысли о множестве людей после стольких дней одиночества. Вверх от города поднималась узкая ленточка единственной извилистой тропы, ведущей к темному пятну между двух вершин, кляксе на белизне, очертания которой были с такого расстояния неразличимы и которая могла оказаться следом обвала, стеной или строением, – она притягивала взор и отчего-то казалась зловещей.

И вот тщедушный поэт в потрепанной шляпе с потрепанным рюкзаком за плечами направился через поля клубники, посевы ревеня, через яблоневые и персиковые сады к городу в горах. Ему попадались работающие в поле фермеры и другие, толкающие тачки с картошкой, репой и тыквами, и он вежливо приподнимал шляпу, приветствуя их. Фермеры кивали в ответ, а один угостил его зеленым яблоком. Пико неторопливо преодолел последний отрезок пути, наслаждаясь простором и ярким светом, запахом спеющих фруктов и скошенной травы, кислым вкусом сочного яблока, – маленькая интерлюдия между неохотно отпустившей его тьмой и улицами ждавшего впереди города.

Вскоре после полудня он миновал поля и начал подниматься по изрядно наезженной дороге с глубокими колеями, полными раздавленных фруктов, над которыми гудели пчелы. Легкие облачка начали заволакивать вершины гор, когда же он уже был недалеко от домов и дорога превратилась в каменную мостовую, небо ринулось на землю и в город он вошел сквозь пелену мелкого дождя.

Улицы города в горах были узкие, вымощенные круглыми камнями из реки, они кружили, чтобы вписаться в извилистый ландшафт, так что прохожий попеременно то карабкался вверх, то спускался; на иных участках уклон был настолько крутым, что улица превращалась в вырубленную в скале лестницу. Могучий поток бурлил меж высоких укрепленных насыпей, проложенных через центр города; взбаламученную до белизны воду перекрывали сотни мостов разного размера и конструкций – от простых деревянных планок с веревочными перилами до огромных, усеянных статуями арок, с верхней точки которых открывался вид на окрестные крыши.

Всю вторую половину дня Пико разгуливал по улицам под дождем между высеченных из камня стен с прорезями бдительных окон. По пути он встречал жителей города, торопливо шагающих куда-то в длинных шерстяных пальто, защищающих от простуды, с шарфами на шее и с поднятыми зонтами. Они не замечали в толчее тощего незнакомца, хотя он двигался гораздо размереннее, вглядывался им в лица, заглядывал в окна, а случись поблизости открытая дверь, то и вытягивал шею, чтобы рассмотреть устланную ковром прихожую, освещенную мягким светом лампы.

В своих скитаниях он набрел на торговую улицу и задержался перед булочной, источавшей клубы ароматного пара всякий раз, когда очередной покупатель распахивал дверь. За окном красовались крендели с корицей, буханки пряного хлеба, глазированные пончики, а в глубине полыхал желтый зев печи. Спустя миг он замер и попятился, едва не сбив с ног прохожего, ибо в зеркале запотевшего от дыхания стекла предстало отражение незнакомца, в котором он узнал самого себя. Скулы его стали жестче, во взгляде появилась непривычная твердость, осанка стала уверенной и прямой. Длинные волосы были стянуты бечевкой, открывая золотые серьги в ушах. Он закатал рукав взглянуть на татуировку ириса на предплечье. Путь через лес оставил отметки на его коже, как его собственные следы отпечатались на коже леса. Слова леса дали ростки внутри него, а те, что обронил он сам, уже давно цвели под сенью дерев. Долго он не отходил от стекла, поворачиваясь так и эдак, пытаясь найти общий язык с этим чужаком, с новым телом, состоящим из сплошных шрамов и углов.

Потом он медленно пошел дальше, заглушая терзающий кишки голод жаждой познания, пока не оказался на центральном городском бульваре, который представлял собой длинный парк, отходящий от реки под прямым углом; мамаши катали вдоль аллей младенцев в закрытых колясках, кучки серьезных молодых людей оживленно жестикулировали, девушки перепархивали с места на место, бросая смешки и игривые взгляды, точно лепестки. Там же прогуливались и одинокие, устремив взоры вдаль, будто тяготясь своим окружением. Все, однако, были молоды. Ни стариков, кивающих со скамеек, ни кудахчущих над малютками старух.

Официанты уже раскладывали под деревьями железные столы, подносили охапками скатерти, столовые приборы, глиняную посуду, из гнезд подсвечников выковыривали старый воск. К исходу дня небо расчистилось до невиданной синевы, какая могла пригрезиться разве что во сне. Про такую рассказывала Сиси – то была синь небесной вышины. Позже пришли другие оттенки. Синие тени вечера. Синева сигаретного дыма, запертой в жилах крови, лунного света сквозь волну, синева холодного соска, подбитого глаза. Ему казалось, что он вдыхает синий воздух, будто гашиш, рассудок уже катился камнем под уклон, отскакивая от мостовой, ресторанных вывесок, теней под деревьями, гуляющей публики, вновь поднимался туманом.

Дойдя до конца бульвара, он повернул к мосту через прибывающую толпу, очарованный ароматами свежеприготовленного кофе и жареных пирожков с бобами, и блинчиков с клубникой, и пирогов с ревенем, – торговцы лакомствами уже разожгли уголь в своих печурках и склонились над шипящими сковородами, укладывая товар в бумажные кульки в обмен на звонкую монету.

Факиры извергали клубы пламени над головами толпы; шпагоглотатели на раскоряченных ногах заталкивали в себя сталь; на верхней ступеньке лестницы, балансирующей на подошвах лежащего на спине акробата, мальчик делал стойку на руках. Силач пальцами разрывал монеты, которые фокусник доставал из ушей толпящейся детворы. Именно здесь, понял Пико, в густой тени деревьев, Зелзала раскладывала свой столик под фиолетовым покрывалом, пока пыл сердца таинственного незнакомца не увлек её в лес.

От одной заводи благоуханного тепла к другой перебирался он; у каждой следующей жаровни от промокшей одежды поднимался пар. Уже посередине громадного арочного моста он увидел, что под ним вода, и, облокотившись на каменную балюстраду, стал разглядывать город, раскинувшийся россыпью светлячков по склонам гор. Постояв немного, он пристроил свой рюкзак возле лодыжки одной из громадных статуй, что украшали мост, и уселся на балюстраде спиной к рюкзаку, приканчивая окурок последней своей сигареты. Неожиданно он ощутил себя более одиноким, чем за все время странствий. Здесь даже у тех, кто сторонится компании, есть дом, куда можно вернуться, есть сестра или дядя, с кем можно выпить чашечку кофе. Те, кто встретился ему в лесу, были так же одиноки, как он сам, но теперь, когда вокруг царили веселье и дух приятельства, жажда общения вытягивала энергию из самых его костей. Ему едва хватало сил поднести к губам сигарету.

Позже людская река стала иссякать и голос другой реки громче зазвучал в его ушах. Окна, мигая, гасли. Смех последних гуляк долетал из уличных забегаловок. Он вытащил из рюкзака одеяло, завернулся поплотнее и уснул.

Холод разбудил его перед рассветом, все суставы одеревенели. Стоило вылезти из теплого кокона одеяла, как Пико заколотило так, что ему едва удалось надеть рюкзак; колени стучали друг о дружку, зубы клацали. С одеялом на плечах он направился вдоль бульвара, тем временем небо над горами начало понемногу бледнеть. Метельщики уже принялись сметать замасленную бумагу и сырые корки в сточные канавы, и он шел перед ними в надежде отыскать хоть какую-нибудь пищу, однако все объедки были раздавленными и мокрыми. Поворошив кучу кульков, он услышал звяканье и обнаружил монетку, завалившуюся в щель мостовой. Он лихорадочно заметался в надежде найти ещё, но попадались только персиковые косточки, ореховая скорлупа да тараканы.

Когда первые официанты стали открывать двери и снимать со столов поставленные вверх ногами стулья, он выбрал кафе на западной стороне бульвара, куда должны были упасть первые лучи поднимающегося из-за гор солнца. Подошел, протирая глаза, заспанный официант, тряпкой вытер столешницу и постелил свежую скатерть. Пико выложил на скатерть свою монетку.

– Доброе утро. Я в этом городе впервые. Скажите, пожалуйста, что можно купить на эту монету?

Официант свернул тряпку в жгут и приподнял бровь.

– Прошу прощения, сударь, вы здесь, стало быть, впервые?

– Прибыл только вчера, а перед тем путешествовал. Я из города у моря на западном краю леса.

Официант нахмурился, но сразу же ухмыльнулся:

– Вчера хватили лишнего, сударь?

у Пико не было сил разубеждать.

– Я смогу за неё получить какой-нибудь завтрак?

Официант взял золотой кружок.

– Что пожелаете?

– Кофе. И есть у вас печенье?

– Абрикосовое, сырное.

– Того и другого, сколько придется за эту монету.

Достав книгу, он попытался читать, но внимание его было слишком рассеянным. Он просто глядел на бледнеющие горные вершины, пока официант не вернулся с голубой кружкой кофе, голубыми чашечками с молоком и сахаром и подносом золотистых долек в форме полумесяца. Откусив первый кусочек, Пико едва не упал в обморок от блаженства Он так оголодал, что заглатывал печенье одно за другим, пока не почувствовал, что больше не влезает. Тогда он взял кружку в ладони и стал вдыхать горячий пар, наблюдая, как небо истекает зарей.

Понемногу столы вокруг стали заполнять утренние посетители, то и дело поглядывающие в небо и не выпускающие из рук зонтов. Многие, как и он, заказывали кофе и печенье, некоторые, более основательные, – порции омлета либо бобы с козьим сыром. С восторгом и изумлением Пико увидел, как за соседним столиком женщина достала из сумочки книгу и стала читать. Он приподнялся, чтобы разглядеть переплет, но не знал ни автора, ни названия. Заметив его интерес, женщина нахмурилась и слегка отвернулась. Пристыженный, Пико склонился над своим кофе.

Позже он приметил и других читающих на скамейках в парке; за окнами тоже попадались люди, сидящие с книгой на диване, с дымящейся кружкой под боком. Наконец в полдень аллея вывела его на площадь, посреди которой стояла скульптура читающего человека По всем четырем сторонам площади под большими навесами, походившими на увядшие листья, стояли громадные шкафы с книгами, рядом на раскладных стульях сидели продавцы, которые либо читали, либо писали что-то в тетрадях всевозможных размеров. Немногочисленные покупатели копались в шкафах или листали книги, изредка обмениваясь замечаниями.

Радость Пико была едва ли не большей, чем от утренней еды, ведь он изголодался по книгам куда сильнее. Он поспешил присоединиться к тем, кто просматривал полки. Вдыхая запах книжной плесени с наслаждением гурмана в лавке изысканных яств, ощупывая обтянутые кожей или тканью переплеты, водя, как слепой, пальцами по тисненым буквам, он в какой-то миг пожалел о потраченной монете и хихикнул над собственным безрассудством.

Никто из авторов прежде ему не встречался. Он бегло просматривал первые страницы, изучал оглавление, иллюстрации под листками тонкой матовой бумаги. Пошел дождь, дружно выстрелили открывающиеся зонты; тогда, взяв книгу, он нашел укрытие возле шкафа, хозяин которого что-то записывал в тетради, полностью поглощенный своим занятием, и стал читать. С первого мига он знал, что не забудет ни единого слова из прочитанного, ни того, как, стоя на холодных камнях с каплями дождя на щеках, читает в незнакомом городе новую историю. Он стоял, глядя на площадь, где несколько фигур под зонтами копошились, будто черные жуки, где струи дождя разбивались фонтанчиками о камни, а каменный человек неустанно изучал страницы, не боящиеся ни воды, ни солнца, читая свою первую и последнюю книгу, книгу ветров, книгу света.

Продавец оторвался от своих записей.

– Позабыли зонт?

– У меня нет зонта.

Продавец кивнул, как если бы ответ указывал на признак некой особой болезни. Затем указал на книги.

– Ищете что-то конкретное?

– Нет, просто смотрю, если позволите.

– Сколько угодно, – широким жестом обвел он свой товар

– Могу ли я спросить, откуда эти книги?

– Все подержанные. Я частенько бываю на торгах, осматриваю старые чердаки, а при переезде мне зачастую достается содержимое книжных полок, так и не прочитанное за долгие годы.

– Но где эти книги писались? Нет ли таких, что прибыли из других мест?

– Из каких таких мест?

– Разве рядом нет других городов?

– Город тут. И он единственный, если только не верить волшебным сказкам. Все книги пишут здесь, здесь и читают.

– И все умеют читать?

– А как же. Из какой берлоги вы вылезли, позвольте спросить?

Вздохнув, Пико покачал головой.

– Из леса. Только вчера я пришел сюда из леса.

Теперь продавец улыбался с некоторой опаской.

– Тогда смотрите на здоровье, – и он вернулся к своим записям.

Дождь лил без передышки целый день, Пико перемещался по площади от одного промокшего навеса к другому, глотая написанные в городе книги, полные каменных мостовых, аллей бульвара, сотен мостов, переползающих с места на место панцирей зонтов, бесконечного дождя и грустных музыкантов. В историях было что-то от клаустрофобии тесных улиц, бесконечных переулков с разбросанными там и сям двориками. Понемногу он стал понимать сердца городских жителей, их скрытые, задавленные эмоции, склонность к дуэлям, самоубийству, любовным интригам. За повествованием проступали очертания белых горных вершин и темной кромки леса, куда никогда не ступала ничья нога, – будто витиеватый орнамент на полях, немой и выразительный. И ещё за историями чувствовалось нечто скрытое, что придавало им силу, различимое в пугливых взглядах и глухом шепотке, в опускании некоторых слов и жадном интересе к преждевременной смерти. Унылые шествия, обряды, полные тайного смысла, внезапное безумие девушек, заброшенная дорога, уходящая от города неизвестно куда.

Когда к вечеру дождь перешел в мелкую морось, он точно знал, что на время задержится в этом городе, чтобы освоиться с данным ему лесом новым обличьем и разобраться в незнакомых писаниях.

* * *

Город порывистых ветров, мглистых рассветов, правильных до боли в глазах промежутков между синим и белым. Город книгочеев, любителей кофе, город целующихся на тротуарах и печальных лиц за мокрыми окнами. Город зонтов, шерстяных шарфов, дождевиков, сигарет, бокалов, коньяка.

Несколько дней бродил Пико, изнывая от голода, по обочинам улиц, среди незнакомых лиц, питаясь корками и раздавленными фруктами, тоскуя без кофе и табака, тоскуя по компании, тщетно ища способ влиться в жизнь горожан. Но те, к кому он отваживался обратиться, с первых же слов принимали его за помешанного.

К вечеру четвертого дня, насквозь промокший, без крошки во рту, он забрел в квартал крутых извилистых улочек, где дома заваливались один на другой, как подгулявшие приятели, мусор гнил в закоулках, дворы утопали в тусклой мути. Собаки грызлись над костями, грязные ребятишки хватали его за одежду, и он давал им проверить карманы, извиняясь, что ничем не может помочь. Пьяницы провожали его мутным взглядом поверх горлышка бутылки.

Его слегка лихорадило, как будто жаркий отблеск пламени покрывал кожу, и все образы были преувеличенно яркими. Добравшись до последних домов, он посмотрел на темный шрам, который пролегал дальше между скал, теряясь в темноте. Эта дорога ожидала его, но только не теперь. В горах никак не выжить без припасов, и он знал, что не сможет идти дальше без передышки. Хорошо бы, размышлял он, выбраться из города и спуститься в сады, где ночью можно разжиться фруктами. Но мысль о том, чтобы проделать обратный путь, горчила сильнее зернышка лайма. Он сел на холодный камень, город внизу мерцал, как лист слюды, тысячи голосов сливались в неумолчный сплетничающий шепот, и он силился разобрать тайное слово, которое город повторял ему снова и снова Он должен был узнать, о чем здесь говорят украдкой.

Разгулявшийся ветер холодным кнутом охаживал открытый склон, завывая между склоненных камней, так что пришлось подняться и опять идти. Он свернул в проулок, где через несколько шагов понял, что попал в тупик, оканчивающийся вонючей навозной кучей, повернулся уйти, поскользнулся на каких-то помоях и упал, спиной к стене, ногами в сточной канаве. Передохнуть, пожалуй, лучше, чем бесцельно шататься по трущобам, решил он, затем поправил рюкзак и закрыл глаза, не шевельнувшись, даже когда крыса впрыгнула ему на грудь и присела умыть мордочку.

Через минуту, а может быть час, он услышал женский плач, решив, что это Сиси либо Адеви, потом что-то пробормотал грубый голос, и он проснулся. В проеме тупика проступали два силуэта: сжавшаяся в канаве девушка, а рядом мужчина – опираясь рукой на стену, другой он с оттяжкой хлестал девушку по лицу. Пико высвободился из лямок рюкзака и заковылял по направлению к паре.

– Простите, – произнес он.

Мужчина прервал свое занятие и с ворчанием обернулся. Девушка всхлипнула,

– Прошу, не бейте её больше, – сказал Пико. – Видите, она плачет.

Человек хрюкнул вторично и отвесил новую пощечину; тогда Пико шагнул ближе, постучал его по плечу и изо всей силы врезал кулаком в морду. Он почувствовал, как хрустнула кость, но не понял, в его руке или в голове неприятеля. Пико приготовился к драке, но, к удивлению, громила зашатался, ощупывая нос, и по стенке убрался за угол. Девушка рухнула наземь. Её передернуло от его прикосновения.

– Все хорошо, – поспешил успокоить он. – Я тебя не обижу.

В скудном свете струйка крови из ссадины над веком, сползавшая вдоль её скулы, казалась черной. На шее проступали следы от пальцев. Глаза уже заплыли, щеки вспухли. Из рюкзака он достал флягу с водой, намочил носовой платок и осторожно вытер кровь.

– Теперь все будет в порядке, – сказал он. Он заметил искру, мелькнувшую в обращенных к нему глазах.

– Сможешь встать?

Она кивнула.

– Вот, – ухватившись за протянутые руки, она с заметным усилием поднялась и привалилась к его плечу. Он осторожно подобрал рюкзак.

– Я провожу тебя немного. Пока не соберешься с силами.

Когда они выбрались из тупика, девушка махнула налево, и они продолжили путь, ступая осторожно, точно булыжники могли выскользнуть из-под ног, не разговаривая и не глядя друг на друга, крепко держась за руки.

Не успели они пройти улицу до конца, как услышали окрик и топот тяжелых башмаков. Медленно повернувшись, они оказались лицом к лицу с четырьмя мужчинами: один был обидчик девушки, с окровавленной нижней челюстью, и трое других – в черных касках, с дубинками в руках. Пико шагнул вперед, закрывая девушку, и вытянул руку.

– Стойте, – произнес он, и в тот же миг мощный удар дубинкой по уху швырнул его во тьму.

Далеко вверху, подобно нарезанной дольками луне, реяли в темноте четыре вертикальные голубые полоски. На месте головы у него был барабан, гудящий от ударов безумца, язык шершаво ворочался во рту, как доска. Он почувствовал что-то холодное на лодыжке. Потянувшись и нащупав металлическое кольцо, обнаружил, что пальцы сильно распухшей руки почти не сгибаются. От замкнутого кольца отходила цепь, вдоль звеньев которой он добрался до большого железного ядра. Пико закрыл глаза и снова окунулся в сны, которые, казалось, бегут куда быстрее обычного.

Позже он услышал лязг открываемой железной двери, лампа, зажатая в громадном кулаке, осветила высокий каменный ящик, в котором он оказался. Бритоголовый тюремщик, одетый в короткую черную мантию, поставил на каменный пол рядом с Пико кружку и жестяную миску и удалился. Вода и чечевичная похлебка. Он отпил немного воды, чуть погодя сумел проглотить несколько зерен чечевицы, свою первую теплую пищу за прошедшую неделю. Вот как все заканчивается, подумал он. Тюрьмой в незнакомом враждебном краю. Короткий сухой смешок, похожий на скрежет, отразился от стен рассыпчатым эхом, и он счел, что впредь лучше воздерживаться от громких восклицаний. Через дверь до него доходили шумы: удары колокола, отдаленные крики, шаги, то приближающиеся, то удаляющиеся.

Первый день заточения был хуже всех, что он помнил, хуже, чем день смерти старого библиотекаря, хуже дня расставания с Сиси. Тогда мир, каким бы мрачным он ни был, по-прежнему его окружал. И оставались книги, куда он мог погрузиться. Тюрьма же – предел ужаса.

Время текло медленно, отмечаемое лишь брезжущим и меркнущим светом за решетчатым окном, скрежетом двери и звяканьем кружки и миски о камень. Он пытался вести счет дням, но вскоре сбился. Раз он заговорил с тюремщиком, но получил сапогом в живот – тогда для поддержания духа стал шепотом декламировать стихи и жадно ловил даже отзвуки криков, спасаясь от одиночества. Временами наваливалось такое глубокое отчаяние, такая гнусная тоска, что он готов был убить себя. Иногда же возникала странная эйфория, и миска прокисшей овсяной каши казалась королевским пиршеством, а стихи симфонией звучали у него во рту. Бывало, в лесу, измученный бесплодными поисками пищи, он представлял себе роскошные покои, где не придется шевелиться, а только спать и есть, что подано, но мечта эта обернулась кошмаром. Он стерпел бы любой голод просто за один шаг на свободе.

И опять, и опять беседовал он с друзьями по лесным скитаниям, задавая новые вопросы, воображая их ответы. Как же прекрасно было услышать глубокий бас Балко, резкий и насмешливый голос Адеви, сонное бормотание Зелзалы. Что есть живая беседа, как не пролог к последующему мысленному общению, где слова и суждения, отобранные и взвешенные, получают новый смысл?

Он спал, когда дверь распахнулась настежь, так, что полетели искры. Тюремщик поставил лампу возле его головы, присел с молотком и зубилом и сбил с его ноги кандалы. Рывком подняв Пико, толкнул к выходу и повел темными коридорами мимо жалобных стонов и неописуемой вони. Поднявшись до конца длинной лестницы, тюремщик покопался в связке ключей на массивном кольце, открыл дверь и выпихнул Пико в ночь и дождь.

После спертого аммиачного духа тюрьмы так свежи были капли дождя на лице, что он лег на спину, подставив дождю все тело. Но тут же рядом раздался голос, и маленькая рука затормошила его.

– Идем. Идем со мной.

Он разлепил веки и встретил взгляд девушки, той самой, которой пришел на выручку неизвестно сколько дней назад, а теперь уже она упрашивала его встать. С трудом он поднялся.

Вот идут они, изувеченный поэт и девушка, идут под дождем по пустынным улицам, поддерживая друг друга, медленно скользя между тусклыми островками света от уличных фонарей, не говоря ни слова. Его одежда изорвана и протерта до дыр, запачкана экскрементами, башмаки точно решето, шляпа похожа на гнилой баклажан. Ну а она? На ней свободная юбка с нашитыми по подолу колокольчиками, синяя блузка с глубоким вырезом между маленьких грудей, золотистые туфли-лодочки, большие серьги-обручи самоварного золота, позвякивающие медные браслеты на запястьях, ожерелье из деревянных бусин. Распущенные волосы мокнут под дождем.

Войдя в полосу света, он оборачивается к ней и ясно различает трогательное девичье личико сердечком. Нежная кожа, подбородок ребенка, но глаза гораздо старше лица, глаза, уже выплакавшие немало слез. И, несмотря ни на что, смешинка на губах, похожих на раздавленную землянику. Лицо это было для него в жалком нынешнем состоянии как улыбка ангела.

Дорога через город заняла полночи, так он был истощен. На рассвете они оказались у нужной двери, и она почти проволокла его вверх по ступенькам до счастливой обители. В пахнущей духами комнате сняла с него вымокшую одежду, губкой обмыла лицо теплой водой из таза, насухо вытерла полотенцем. Затем блаженство подушек, простыней, одеял и пух взамен холодного камня. Задернутые шторы, тепло, сон.

* * *

Просыпался он как утопающий, что выныривает и погружается, ещё раз пробивает поверхность и снова уходит под воду, с каждым разом его выталкивало все ближе к свету дня, он же силился подольше удержаться в бархатной темноте сна, а тем временем у самой кромки сна какой-то голос напевал непонятные слова.

Наконец он открыл глаза. Он был в белой комнате. Белый свет падал на матрас на полу, где он лежал, на туалетный столик с полукруглым зеркалом, заставленный пузырьками с содержимым разных оттенков белого вина и восхода вперемешку с подушечками для пудры и кисточками, ароматными апельсиновыми палочками, булавками и прочими мелочами, нужными женщине для общения с внешним миром.

Как перья, сброшенные линяющей птицей, валялись по стульям и на полу яркие наряды. На стенах висели картины с нагой девушкой, парящей среди звезд, хотя и лишенной крыльев. Звезды окружали её голову, она танцевала над деревьями, над крышами домов. А в обтянутом зеленым сукном кресле, под колышущимися шторами, та же девушка штопала синюю блузу, тихонько напевая, и Пико увидел, что при дневном освещении её волосы цвета маковых лепестков.

– Скажи мне свое имя, – произнес он.

Она подняла глаза и улыбнулась:

– Ты проснулся…

– Красавица, скажи свое имя.

– Я Солья.

– А меня зовут Пико. Солья, можно спросить, о чем ты поешь?

– Послушай:

Всю ночь шел снег,

Он чудным белым покрывалом лег,

Со мной сомкнулись тысячи очей;

И голой, голой я спала,

И я ждала, пока мне хватит красоты,

Чтобы покинуть дом.

– О! А что это – снег?

– Снег, – она взглянула на него, потом раздвинула шторы и указала на горы. – Пико, – проговорила она. – Какое странное имя. И одежда у тебя необычная. И как можно не знать, что такое снег?

– Солья, ты не поверишь, если я расскажу, откуда явился. В этом городе вряд ли кому приглянется история моих злоключений.

– Моё занятие – выслушивать истории печальных людей. Рассказывай.

– Я нездешний. Несколько дней или недель, уже не знаю, как пришел сюда из города у моря, за дальним краем леса, где некогда был библиотекарем. Я поэт и путешественник, дитя крылатых родителей, рожденный без крыльев. Могу бросать ножи и взламывать замки. Мне доводилось петь дуэтом с минотавром и пить заваренный кроликом чай. Цель моих странствий – утренний город Паунпуам, к востоку от гор, где я надеюсь обрести крылья.

Она приложила к лицу руки, потом засмеялась:

– Я знала. Знала, что ты нездешний. Голос у тебя странный, такого мне не случалось слышать, и все же он кажется знакомым. Но как удивительно! Ты сказал, что из города за лесом… у моря? Расскажи, что такое море?

– Ты пропела мне песню. Послушай в ответ стихи, стихи с другого конца мира.

Жгучая жажда моря

Точит берега моей кожи.

Наконец одиночеству дан приют.

Небо рассыпало все свои тайны,

Их крабы уносят в пещерки.

А. мои с отливом тащит к себе горизонт

За дальние острова,

Туда, где сужается мир.

Здесь я могу поверить

В то, что найдется край света,

И если уплыть далеко,

То можно с рыбами вместе

Вынырнуть по ту сторону

И упасть сквозь заросли звезд.

Ведь и у вселенной, говорят, есть стены.

И под покровом сумерек распахнута тайная дверь.

Там я хочу оказаться, спиной к светлым чертогам

Встать, заглянуть за порог

И сделать шаг.

– Замечательно.

– Будь со мной мои книги, ты смогла бы прочесть больше, да только рюкзак у меня забрали.

– Твоя сумка. Я совсем забыла. Он отдал твою сумку, – она вытащила узелок из-под туалетного столика и протянула Пико. Распустив бечевку, он достал книжку стихов и протянул ей, но Солья книжку не открыла.

– Я хочу послушать тебя, – сказала она. – Пожалуйста, расскажи о городе у моря.

Тогда он стал описывать покинутый им город, корабли, качающиеся на волнах, с грузом ароматных специй с мифических островов, балконы над улицами, полуобнаженных танцовщиц, ящики с цветами в каждом окне. Рассказал о жарких вечерах, и об утреннем звоне колоколов, и о крылатых людях, на рассвете взлетающих с башен, и вдруг расплакался.

Она отложила книгу и шитье, села подле него и взяла за руку.

– Что такое?

– Я люблю крылатую девушку в городе у моря.

– Крылатую девушку. А она тебя любит?

– Любила. Когда-то. Чтобы быть с ней, я отправился в утренний город Паунпуам искать себе крылья.

Солья захлопала в ладоши.

– Как чудесно. Прямо как в сказке, вроде тех, что слышишь от бабушки. Разумеется, если она есть. Всю жизнь я слышала, что лес бесконечен, а наш город единственный в целом свете. Твои истории – они как рассказы гостя со звезд.

– Солья, мне нужно спросить. Ты вызволила меня из тюрьмы?

Пожав плечами, она кивнула.

– Почему?

– Ты пришел мне на выручку. Другие просто прошли бы мимо. И проходили.

– Как тебе удалось? Подкуп?

Снова пожала плечами, отвернулась к окну.

– Солья, спасибо тебе!

Она рывком встала.

– Проголодался?

– Ещё как.

Подав халат, она предложила:

– Надень пока это. Твои вещи ещё не высохли.

Тут он понял, что под простынями совсем голый. Когда она выходила, заметно было, что она хромает, но природная грация помогала превратить походку в танец, скрадывающий изъян.

Вернулась она с подносом, на котором стояли две чашки кофе, тарелка намазанных маслом жареных хлебцев и клубничный джем. Скрестив ноги, Пико устроился на матрасе, чтобы подкрепиться.

– Как, должно быть, тебе одиноко вдали от дома, – проговорила она, садясь в кресле со своей чашкой кофе.

– У меня есть воспоминания. Впрочем, ты права, в этом городе я одинок. Как одинок всю жизнь.

– Никто не одинок в этом доме. Иногда мне ужасно хочется остаться одной.

– Это дом твоих родителей?

– Они умерли.

– О, прости. Стало быть, приют?

– Нет, не приют. Это дом грустных историй, помады, духов и тайных комнат. Истории приносят с собой люди, не знающие, зачем пришли. В их головах все слезы, не выплаканные в детстве, и черепа готовы развалиться, как раскисший хлеб, стоит снять шапку. Заплатив золотом, поднимаются они по лестнице в комнату, но не знают зачем, не в силах понять, где они и чего хотят. А нужно-то им излить свою печаль, смочить простыни не семенем, а слезами. И хотят они услышать нежный шепот: «Все будет хорошо, не плачь, не плачь, ты большой мальчик, такие большие не плачут».

– Тогда и я пришел к тебе с грустной историей, – сказал Пико, – и ты приняла мои слезы, что другие отвергли бы.

– Такова моя работа.

– Спасибо тебе.

Внезапный стук в дверь сопровождал появление другой девушки, с короткими черными как смоль волосами, обрамляющими узкое лицо. Она прислонилась к стене и смерила Пико неприветливым взглядом, потом наклонилась свернуть сигарету.

– Это Нарья, – представила её Солья. И добавила в качестве пояснения: – Она поэт, как и ты.

– Тогда не угостит ли она собрата сигаретой? – спросил Пико, и тощая девушка без улыбки протянула ему кисет и бумагу.

Солья рассказала Нарье об иноземном госте, и та недоверчиво выслушала подробности его истории, рассказ о непредсказуемом рождении, обучении ремеслу библиотекаря, о найденном письме и путешествии через лес, полном странных и удивительных лиц друзей.

На вопрос Сольи, что носят женщины в городе у моря, он описал платья из хлопка, серьги с жемчугами, раковины, что вплетают в волосы.

– Но крылатые не носят одежды, – добавил он. – Они облачаются в ветер, в шелка из сирокко, камку из морского бриза.

– Крылатые люди, – пробурчала Нарья. – Разве такое возможно?

– Я рожден крылатой матерью, – ответил он.

Целый день Солья расспрашивала его о городе у моря, Нарья же курила, поглядывая на него со скептическим высокомерием Сам он не мог оторвать глаз от того, как она наклонялась свернуть сигарету, затягиваясь с мрачной апатией, выпуская дым будто не из легких, а прямо из сердца Девушка с волосами цвета маковых лепестков и другая, как лепесток пламени, зачарованные образами, которые поэт пронес через лес, считавшийся непроходимым… Он, в свою очередь, расспрашивал об их городе, пока ближе к вечеру Солья не вскочила, воскликнув:

– Идем на бульвар!

Для него нашлись свободные фиолетовые панталоны и синий свитер, она, посмеиваясь, расчесала его волосы. Потом девушки склонились перед зеркалом, раскрашивая лица оттенками павлиньего оперения, тюльпанов, цветами фальшивых следов от укусов или пощечин – чем ярче, тем лучше. Обольщение насилия. Одежде отводилась роль дорожных знаков, указывающих маршрут от груди к бедрам.

Длинным коридором они миновали множество дверей, из-за которых, как в тюрьме, доносились стоны и плач, звуки наслаждения или отчаяния, подчас неотличимые друг от друга. Вниз по лестнице и через дверь на узкую улочку.

Солья вышагивала развязно, волосы и бедра её колыхались, глаза вызывающе ловили взгляды проходящих мужчин. Походка Нарьи была не столь откровенной, но её надменность была не менее притягательной. Пико чувствовал себя воробышком, порхающим с ветки на ветку с парой попугаев.

Ужин они устроили прямо у жаровен на бульваре, девушки без зазрения совести торговались, отсчитывая монеты из висящих на бедрах кошельков. Торговались не от бедности, а ради удовольствия, ибо в каждый открытый скрипичный футляр или перевернутую шапку по пути не забывали бросить по золотому, бурно аплодируя и восклицая в конце каждой песни или представления. Пико следовал за девушками словно в бреду, с охапкой бумажных кульков с малиной и солеными орешками, вспоминая, как бродил здесь вечерами, голодный и одинокий, без тени той улыбки, что теперь не сходила у него с лица.

Девушки взялись за руки, образовав цепочку с Пико в середине, и двинулись по центральной аллее бульвара, расталкивая встречных. Поначалу Пико виновато улыбался, пытаясь уступать дорогу, но спутницы продолжали тащить его сквозь толпу, и скоро он махнул рукой на учтивость, вверившись своим провожатым.

В крошечном закутке на чердаке борделя Пико обрел свое новое жилище. С одного края скат крыши доходил почти до самого пола, и выпрямиться во весь рост он мог, только отойдя к противоположной стене. Окно выходило на подобие балкона с коваными чугунными перилами, где едва хватало места для единственною стула, и там, усевшись с сигаретой и чашкой кофе, он наблюдал склоки и поцелуи на улице внизу.

Солья дала ему матрас, на углу улицы он разжился раскладным стулом без сиденья, который привел в порядок, обмотав бечевкой, в сточной канаве нашелся ломберный столик всего без нескольких гвоздей. Кусок циновки, подаренный одной из девушек, очень удачно закрыл пол. По высокой стене он разместил книжные полки из досок и брусков, куда поставил три книги, что пронес через лес. И ещё осталось довольно места для новых поступлений.

Солья подыскала ему работу судомойкой в ресторанчике, что держала женщина по имени Гойра, карлица с кашлем, будто прибой, с неизменной сигаретой, зажатой в углу рта между зубами, отчего один её глаз всегда смотрел косо. Она вышагивала по судомойне с шумовкой, которой охаживала по спине нерадивых работников, а если у неё обострялась язва, доставалось и прилежным. Однако печенья ей замечательно удавались, соусы были нежными, мясо – безукоризненно замаринованным, а когда она склонялась над плитой, Пико просто упивался тем, как она работала, и с первого взгляда определил в ней собрата-художника. Тайком выучил он, как делать заправку для соуса, трубочки для эклеров, разные муссы, сколько готовятся барашек с кровью и фаршированная утка, узнал рецепт сдобного шоколадного пирога. Восемь столов в её заведении никогда не пустовали, и каждый вечер перед дверями выстраивалась очередь из посетителей, ибо она не признавала предварительных заказов. От ранних сумерек и почти до полуночи, пять дней в неделю, он, не разгибаясь, торчал над лоханью в глубине кухни, полоща в скользкой мыльной пене тарелки и чашки; горы фарфора громоздились с каждой стороны, а кожа на руках трескалась так, что приходилось выпрашивать у девушек лосьоны. Однако после работы он благоговейно пировал остатками еды, ибо Гойра, несмотря на все причуды, не жалела куска для работников.

Девушки всегда похожи на пламя. Адеви была костром, ревущим, буйным, ненасытным. Слишком близко подойдешь – и ты пепел. Зелзала тлела, как угли под золой, как пропитанный фимиамом сандал. Солья же была пламенем свечи – ясным, ярким, ровным, огоньком в окне в дождливое ненастье.

Даже работая ночами, Солья расцветала под солнцем, лучи которого окрашивали завитки её волос во все оттенки оранжевого, от желтизны вспыхивающей в огне травы до янтаря ржавого железа.

Она-то первое время и вытаскивала Пико в город, отводила в свои любимые кафе, всегда составляла компанию в прогулках по бульвару, перед тем как им наступало время возвращаться к работе. Купила ему зонтик и, несмотря на протесты и уверения, что он умеет шить, залатала изношенную синюю куртку и древнюю шляпу, да так, что стежки были почти незаметны.

Она обожала завтракать, особенно если совсем не ложилась, и, едва светало, стучалась в его дверь и тащила в кафе, где заказывала гигантские порции яичницы, бекона, сосисок, бобов, жареных помидоров. От еды у неё развязывался язык, и пока Пико скромно закусывал печеньем, она без умолку болтала с полным ртом. Стоило Нарье заглянуть, чтобы выпить кофе и покурить, разговор моментально заходил об их проделках, они в подробностях воспроизводили физические изъяны несчастных мужчин, изображая, как те кряхтят и гримасничают в момент наивысшего наслаждения.

В таких завтраках была особая прелесть: струящее свет из-за гор невидимое солнце, аромат кофе, наслаждение первой за день сигаретой. Девушки утром были очень милы – через краску проступали лица, волосы были восхитительно неприбраны.

Однажды, когда он завтракал вдвоем с Сольей, мимо проходил человек в кричаще пестрой лоскутной накидке, сшитой ромбами. Словно рой разноцветных мошек усеивал его штаны, ногти сверкали яркими полумесяцами. Перед собой, как будто компас или тросточку слепца, он держал за горлышко коричневую стеклянную бутылку.

– Зарко, – окликнула Солья, и человек обернулся, пытаясь сфокусировать взгляд на её лице, скривив рот не то в гримасе, не то в улыбке.

– Выпей с нами кофе, – позвала она, но тот отмахнулся.

– Только поужинал. Нужно в постель. Нужно в… – тут он будто впервые заметил бутылку, поднял её повыше, прищурился сквозь стекло и, опрокинув в рот остатки содержимого, с размаху швырнул на мостовую, где она разлетелась вдребезги. Кивнув, он собрался продолжить путь, но тут заметил Пико. Подойдя, он схватил Пико за голову и начал вертеть туда-сюда, как придирчивый покупатель, выбирающий дыню. Пико вцепился в скатерть, глядя на Солью. Наконец Зарко выпустил его.

– Это ещё кто? – резко спросил он.

– Пико, – ответила она с улыбкой. – Он поэт и путешественник и не из этих мест. Он пришел с той стороны леса.

– Ясно, нездешний. Только взгляни ему в глаза. Я должен заполучить это лицо. Приводи-ка его вечером.

Они проводили взглядом, как он медленно перемещался вдоль бульвара, хватаясь за столы и горланя обрывки какой-то песни; раз он споткнулся о спящего пса; и наконец нырнул в переулок. Солья вернулась к завтраку. Лицо её внезапно постарело, веселости и след простыл. Их взгляды пересеклись.

– Кто он? – спросил Пико.

– Зарко, рисовальщик. Моя любовь, моя погибель.

И вот в кафе на обочине, прихлебывая кофе, пока солнце скользило по камням мостовой, он выслушал её историю.

Она была акробаткой, канатной плясуньей, самой хорошенькой из бульварных комедианток. Между двух каштанов, высоко над мостовой, натягивала она веревку, на которой кувыркалась, крутила сальто, жонглировала ножами и факелами. Скоро её представления приобрели такой успех, что прочие фигляры, жонглеры и фокусники теперь демонстрировали свое искусство голым камням, а чашки их и шапки оставались пустыми. Тем временем каждый прыжок рыжеволосой девушки высоко в небе сопровождался ревом толпы, а корзину, что она спускала на веревке за вознаграждением, приходилось втаскивать наверх обеими руками.

Со своей хлипкой жердочки над улицей она заметила черноволосого мужчину с быстрыми глазами, который не пропускал ни одно её представление; прислонясь к уличному фонарю, с альбомом для набросков, он не спускал глаз с её тела. Наконец как-то вечером он заговорил с ней и они отправились к нему домой. Там он показал ей стопки папок с эскизами, где каждый рисунок изображал её в воздухе. В тот вечер он натянул веревку между двумя балками, уговорил её раздеться, и она танцевала на веревке голой, пока он рисовал.

– Те картины, – вздохнула она. – Ты видел их в моей комнате. Из-за них я влюбилась в себя, в свое прекрасное тело. Даже сейчас при взгляде на них они возвращают мне то, что забирают унылые мужчины.

Человек, способный заставить влюбиться в себя. Меня соблазнили картины, позирование. Мне нравилось, когда меня рисуют: такое ощущение, будто колонковая кисть скользит не по полотну, а по моей коже. Показать себя полностью, а не только грудь или ягодицы. Но, в конце концов, рисунки суть отражение души художника и скоро я влюбилась в него самого, в его безумную болтовню за работой, в его сверхъестественный взгляд, в ярость и проворство его любви.

Но как же такая свежая, легконогая, огневолосая девушка оказалась в крошечной комнатке, ублажая череду унылых мужчин?

Артисты – заложники внимания толпы, и, когда его нет, вся их игра лишь шелест мертвых веток на зимнем ветру. Потому в одну ночь, когда она порхала над бульваром, в одночасье лишенный зрителей шпагоглотатель, за три дня не съевший ничего, кроме холодной стали, встал на плечи приятелю-силачу и разрубил веревку Сольи.

Она погибла бы, если б, по счастью, не упала на клумбу хризантем, но и так сломала обе ноги.

Зарко выхаживал её, варил суп и рассказывал забавные истории. Кости её срастались долго, и когда наконец она смогла стать на ноги, то поняла, что срослись они неровно. Одна нога оказалась короче другой, и теперь она была обречена хромать. Но что самое ужасное, она лишилась средств к существованию, ведь, потеряв чувство равновесия, она не могла больше ходить по веревке.

– Потерять то, что любишь, – вздохнула она. – Мне некуда было деться. Целыми днями я бродила в одиночестве по улицам, совсем как ты, когда попал сюда.

– А как же Зарко?

– Разве ты не понял? Я больше не могла ходить по канату. Зарко любил образ ярких волос на фоне звезд. Той девушки больше не было. И он больше не любил меня и не рисовал.

– Он бросил тебя из-за увечья? Он был настолько бесчестен?

Она странно посмотрела в ответ:

– Если полюбишь бабочку, а она спрячется в кокон и вылезет гусеницей – разве ты должен любить такое создание и дальше?

– Не может же быть, чтобы он любил только твой танец в вышине? Как же прелестное лицо и волосы? И твой голос?

– Спасибо, Пико. К несчастью, возлюбленную нельзя раздробить на куски, точно статую. Теперь, когда я больше не акробатка, лицо моё и голос стали другими.

– Но волосы все того же цвета.

Она улыбнулась:

– Знаешь, он по-прежнему позволяет мне проводить с ним время. Даже трахает меня, если напьется. Он – моя шлюха, а плачу я красотками, которых он рисует.

– Но как ты можешь вынести?

– Я могу быть рядом с ним, он прикасается ко мне, пусть даже когда дает пощечину. И ещё вот что. Он запрещает заводить другого любовника.

Пико растерялся:

– У тебя же любовники каждую ночь.

– Это работа, и его она не беспокоит. Но стоит мне переспать с кем-то не ради денег, он будет в ярости.

– Не понимаю.

– Как и я. Но то, что я до сих пор могу будить в нем чувства, меня утешает.

Они помолчали. Солья разглядывала осколки разбитой Зарко бутылки на камнях мостовой.

– Но как тебя занесло в бордель, Солья?

– В нашем городе не жалуют неудачливых канатоходцев или молодых девушек, у которых нет родственников. Голод сам помогает найти дорогу в этот тайный приют. Но иногда, случается, мне снится, что я вновь пляшу над бульваром с факелами в руках, держась только на аплодисментах, ступая по восхищенным взглядам толпы.

Ближе к вечеру они поднялись между прилепившихся к скалам домов с черепичными крышами туда, откуда открывался вид на город, поля и лес и можно было наблюдать, как солнце уходит за дальние деревья. Несколько минут они смотрели на закат, потом Пико сказал:

– За последними деревьями крылатая девушка, которую я однажды поцеловал, летает над морем вместе с ветром.

После Солья отвела его к дому, покосившемуся сильнее других, втиснутому, как потрепанная книга, между более крепкими строениями. Стены его кое-где провалились, кое-где выпучились, дверь, в которую она постучалась, была в форме неправильной трапеции, с углами, стертыми о гуляющий оклад.

Зарко отворил им, протирая глаза, и впустил в комнату, где восхитительно пахло смесью льняного масла, скипидара и лака.

– Добро пожаловать в хаос! – воскликнул он.

Среди обрывков измятой и растоптанной бумаги возвышались горки из выдавленных тюбиков, склеившихся кистей, пузырьков с разноцветной жидкостью. Стены покрывали лишайники облупившейся краски, несколько участков голой штукатурки были сплошь разрисованы. Полотна стояли, прислоненные лицом к стене, наброски углем были сложены в стопки возле картин, в основном изображавших совсем юных девушек.

В картинах присутствовала особая мягкость и меланхолия, будто натурщиц застали в пустой комнате после нелегкого дня. Поражало, как творения подобной чистоты могут возникнуть среди такого запустения. Но Пико знал, что и стихи нередко рождаются из похожей мешанины пережитых эмоций, отброшенных мыслей и оговорок, накапливающихся в сточных канавах мозга и чудесным образом преобразующихся в новое удивительное созвучие. Он обернулся к Зарко, подыскивая способ выразить нежность, что рождают образы, но художник уже нетерпеливо указывал на стул посреди комнаты.

– Зарко, позволь мне остаться? – спросила Солья, но в ответ он, не оборачиваясь, замотал головой. Она грустно улыбнулась Пико и тихонько выскользнула за дверь.

Пико сидел с книгой на коленях, но не читая, в окружении хоровода расписанных стен, пока художник усеивал пол сделанными углем набросками. Зарко с таким остервенением возил углем по бумаге, что брусочки ломались, и он то и дело доставал новые из коробки рядом с собой; его руки и лицо, там, где он смахивал пот, быстро сделались черными. Вокруг головы витал ореол сажи.

– Не шевелись! – то и дело выкрикивал он, хотя Пико полагал, что сидит как каменный.

Наконец над одним из рисунков он стал работать медленнее, направляя уголек то пальцами, то поворотом запястья, а то водя брусочком плашмя по бумаге. В конце концов он сорвал набросок с мольберта и прикрепил к стене.

– Ну вот! – воскликнул он. – Из этого может выйти толк. – Он запечатлел черты Пико размашистыми штрихами, настолько отточенными, что спутать лицо было невозможно. Выражение пустых глаз было отсутствующим, тени были положены только на куртку и шляпу.

– Позировать – тяжелый труд, если верить моим натурщицам, – бросил Зарко, отмывая лицо и руки в чане с водой. Затем вытерся куском холста.

Пойдем поедим.

По пути к бульвару Пико поинтересовался, что ждет картину, когда она закончена.

– Я раздаю их, а те, что приглянутся, оставляю себе. Продавать искусство – разрушать душу. Солья говорит, что ты поэт. Смог бы ты продать поэму?

– Никогда, – ответил Пико. – Это то же, что продать ребенка.

– Вот именно.

– Тогда где ты берешь средства на жизнь?

– А, увидишь. Для художника есть всего один подходящий способ. Идем.

Они оказались на бульваре в разгар вечернего гуляния, люди толпились возле жаровен и артистов. Представления вызвали самый живой интерес Зарко, который переходил от заклинателя змей к достававшему из шапки голубей фокуснику, от распевающих каноны близнецов к дрессировщице с хорьком, прыгающим через горящие обручи. Он вопил и оживленно жестикулировал, в восторге хлопал соседей по спине, хохотал, а Пико с изумленным восторгом наблюдал за выходками своего спутника.

После нескольких минут кривлянья Зарко вернулся и, обняв Пико за плечи, отвел его к центру бульвара. Из-под накидки он достал толстый мешочек, который зазвенел, упав в ладонь Пико.

– Ну, как вечерний заработок? – ухмыльнулся он.

Пико только рот открыл.

– Но как?

– Взгляни на меня, – он повернул Пико к себе лицом.

– И? – спросил Пико.

– Что-то изменилось?

– Нет. Постой, разве ты был в шляпе?

– Болван, смотри получше.

Пико схватился за голову.

– Это же…. Ты…. Как ты это сделал?

– А вот книга. Узнаешь?

Пико забрал назад томик стихов, что прежде лежал в кармане его куртки.

– Ты карманник?

– Тс-с. Не ори на всю улицу. Посмотрим, какой ужин мы добыли себе сегодня.

В открытом ресторане они заказали роскошную трапезу. Начали с паштета с молотым перцем, потом взяли по тарелке грибного супа. Следом отбивные в сметане с бренди, лапшу с маслом, зеленую фасоль с чесноком, а на десерт Зарко съел клубничное мороженое со льдом, собранным в горах, Пико же заказал пропитанный ромом малиновый кекс. Каждый выпил по бутылке вина, а когда, кряхтя, откинулись на стульях, Зарко знаком подозвал официанта и потребовал графин лучшего коньяку. Потом вытащил из кармана плоскую жестянку с сигарами и предложил одну Пико.

– Изумительно, – сказал Пико. – Лучшая еда за несколько последних месяцев.

– О да, – согласился Зарко, громко рыгнув и пододвинув к себе железный подсвечник, чтобы раскурить сигару. – Вот так живут художники.

– Ты крадешь только у богатых? – спросил Пико.

– Я краду у каждого, кто настолько глуп, чтобы позволить мне добраться до своих денег. Все они у меня в долгу. Я украшаю их жизнь. Мои картины изменяют то, как видит город, под моим взглядом меняются сами их лица.

– Моё изменилось точно, – вежливо признал Пико.

– Ежедневно мои глаза крадут красоту и возвращают сторицей.

– И я когда-то был вором. Правда, не из лучших, – он рассказал Зарко о приключениях в разбойничьей шайке.

– Все художники воры. Любое искусство – воровство. Но шедевры удаются только карманникам. Что за невидаль, красться ночью по дому под какофонию храпа? Но обчистить карманы соседа, пока тот зазевался – вот искусство. Опять же из художника выйдет лучший карманник, чем из поэта. У меня пальцы больше привычны к обману. Я не лгу на словах, но лгу на холсте и бумаге, и неправда моя так прельщает мир, что становится правдой.

– Стихи тоже лгут.

– Пожалуй, раз я им верю.

– А ты влюбляешься в девушек, которых рисуешь?

– Конечно. И в юношей. Зачем иначе рисовать?

– И в меня ты влюблен?

– Твои глаза не отсюда. Они полны тайны, тайны лесов, тайны неба. В них образы, которые не снились этому городу. Я влюблен в неведомое.

– Когда-то ты любил Солью.

– Ах, Солья, Солья… Когда б ты видел её, плывущей по реке света над бульваром, девушку в огне… Не нашлось бы того, кто не влюбился бы. Я подобрался к ней единственным испытанным способом, как карманник. Раз, после представления, когда она шла в толпе и ела клубнику из бумажного кулька, я пристроился и запустил руку в её золотые шаровары. Но едва пальцы проникли под ткань, я понял свою ошибку, ибо вместо тонкой подкладки нащупал голую плоть. Карман был не шелковым кошельком, но преддверием к женскому телу. И какому телу. Я грешу напропалую, но даже слепое прикосновение подсказало, что кожа её цвета лунных лучей, цвета дыхания зимы. Я провел рукой от бедра к ягодицам и ниже, где почувствовал пылающий костер, – она же не отстранилась, позволяя мне проникнуть глубже. На время глаза мои ослепли, все зрение ушло в кончики пальцев, пока наконец я не взглянул в улыбающееся лицо.

– Я карманник, – ляпнул я сдуру, она же в ответ:

– Ну вот, ты и залез в мой кошелек. Что теперь?

Я отвел её в свою мастерскую, но в ту ночь мы не были близки, хоть одежду она сняла. Она крутилась на веревке под потолком, я рисовал и рисовал, схватывая её лицо. Потом в ход пошли краски. Её разметавшиеся волосы… В мире нет ничего подобного, разве что солнце.

– Только больше она не кажется тебе красивой.

– Я послушен зову сердца. Сердце следует велению глаз.

А глаза переметнулись дальше.

Постепенно Пико перезнакомился со всеми шлюхами заведения: с верзилой с ляжками как тыквы; с хорошенькой карлицей; с обладательницей трех грудей; с девушкой, расписанной с ног до головы татуировками цветов, похожей на сад в человеческом обличье; и с мускулистой, точно каменщик, и с безногой. С той, что носила намордник, дабы не вцепляться в горло клиенту; и с девчушками, чьи груди лишь обозначились под блузками; и с тучными, страдавшими одышкой; и с тощими, как скелеты. С теми, чьи атрибуты – плети и крюки, или метелки из перьев для пыли, или мягкие хлыстики с бронзовой рукояткой, – с поставщицами боли, ужаса, ласки.

Он был их домашним любимцем, занимавшим клетку, подвешенную над ареной для их цирковых номеров; при встрече в коридоре ему подмигивали и улыбались, угощали лакомствами – собственноручно приготовленным печеньем и марципанами. На их щедрость он неизменно отвечал любезностью, но на прогулках по-прежнему составлял компанию только Солье.

Одна Нарья не улыбалась ему и не переступала порог его комнаты, хотя он часто перехватывал её взгляды из углов, а с наступлением темноты замечал в оконном проеме силуэт, обозначенный только разгорающимся и гаснущим огоньком сигареты.

Прошло две недели, как он обосновался в борделе, когда однажды вечером он обратился к Солье.

– Книги, – попросил он. – Мне никак нельзя без книг.

И она отвела его к знакомым торговцам книгами, где Пико выкинул свой заработок на покупку нескольких томов, проглоченных за пару дней, после чего вновь явился с просьбой дать в долг для новых приобретений. Она расхохоталась от такого ненасытного аппетита и, бросив штопать один из своих кричащих нарядов, встала со стула.

– Идем со мной, – сказала она.

Следом за ней он прошел через вестибюль, пустынный в этот ранний час и хранящий следы ночных трудов: помаду на ободках бокалов, переполненные пепельницы. Она привела его в маленький треугольный чулан под лестницей, где зажгла свечу и откинула люк в полу, открыв черную, затхлую яму. Они спускались в холодную тьму, отблески пламени играли на осклизлых камнях. Спешащие по своим мерзким делам крысы украдкой оборачивались через плечо, тараканы сновали по стенам, будто сгустки давно засохшей крови.

Пройдя по туннелю несколько шагов, она остановилась перед новой дверью, где сделанная красным надпись возвещала: «ВХОДИ НА СВОЙ СТРАХ И РИСК». Из дверных петель сочился дым, и Пико с мыслью о драконах спросил:

– Это не опасно?

– Для нас – нет, – ответила Солья. Она постучалась, и через несколько мгновений дверь приоткрылась и в щели показалась дымящаяся сигарета.

Глубоко под борделем, под городом, в заброшенном канализационном тоннеле, в пещере, где не было ничего, кроме книг, Нарья проводила дни отшельником в келье из слов. Сложенные стопками книги раскачивались на полу, как лес из лишенных звука голосов. Посреди книг стоял стол, на котором горели свечи и громоздилась гора бумаг.

– Что надо? – нахмурилась она.

Солья объяснила затруднение Пико.

– Подумай, Нарья, – взмолилась она. – Представь, что месяцы жила без книг и оказалась посреди книжного изобилия, не имея возможности им насладиться.

– Из своей библиотеки в городе у моря я принес три книги, – с готовностью сказал Пико. – И буду рад поменяться.

Нарья откинулась назад, прикусив сигарету, и он уже решил, что их сейчас выставят вон, но она вновь облокотилась на стол и жестом предложила ему присесть на сравнительно устойчивую стопку. Черные глаза пифии горели сквозь дым,

– Книги, – произнесла она.

– Книги, – он весь подался вперед, стиснув руки на коленях.

– Книги, – кивнула она, превращая слово в заклинание, встала и сняла с полки том.

Солья улыбнулась:

– Ну, я вас оставлю.

Каково открыть собственную страсть в ком-то другом? Любовь Пико к книгам представлялась таким редким чудачеством, что ему пришлось замуровать в сердце эту привязанность, как дверь в священную библиотеку. Себя он считал выродком, ненормальным, вроде мужчины, вместо женщин вожделеющего самок других видов – овец или голубок. Но здесь, на другом конце мира, нашлась девушка, почитающая то же, что он, живущая, как и он, в окружении книг, со словами, беспрестанно вихрящимися в голове, как вода в мельничном колесе, в которой были также плотина и омут.

Этой ночью их голоса то срывались на крик, то заходились рыданиями. Пико ничком барахтался среди страниц. Нарья разгребала сваленные грудой книги. Из вечной неразберихи разума извлекали они длинные клинки фраз, кидая друг другу, как вызов, или выхватывали отдельные слова, более драгоценные, чем самоцветы, и рассыпали их по полу, а те перекатывались бусинами из лопнувшего ожерелья. Фрагменты историй из книг и собственные переживания цеплялись друг за друга так, что правду о странной жизни каждого уже было не отличить от вымысла. А потом Нарья показала наброски собственного романа, который, как понял Пико, рассказывал о девушке, однажды собравшей немного еды, привязавшей стайку скворцов к цветочному горшку и улетевшей в небо.

Когда, уже за полночь, заглянула Солья, глазам её предстала Нарья, декламирующая, стоя на столе: «Увы, сколь чужды улицы нам в городе печали»*, а Пико внимал, стоя на коленях, руками обхватив её лодыжки. Рот у Сольи растянулся до ушей. Нарья оборвала напев и затянулась сигаретой, Пико тем временем поднялся, вытирая выступившие слезы.

– Я в «Сову и наковальню», – сообщила Солья. – Услышала вас и подумала – вдруг и вы со мной.

Нарья не проявила желания, но Пико вцепился в неё:

– Нарья, пойдем. Мы должны быть вместе этой ночью.

Она встала, задула свечи, и вся троица под зонтами двинулась в таверну. Зарко уже сидел за угловым столиком. Он шумно приветствовал их и предложил присоединиться. Из сумрака вынырнул толстопузый хозяин с четырьмя пивными кружками в каждой руке, пропал за дверью и появился вновь, вытирая руки о фартук в ожидании заказа.

– Виски! – потребовал Зарко, но Солья остановила его.

– Сегодня будем пить вино. Три бутылки лучшего красного. К ним, если есть, виноград. И пожалуйста, чистые стаканы.

– Обязательно – и хозяин вновь нырнул в шумное марево.

Пико осмотрелся. В центре, под квадратом открытого неба,

на истертых временем камнях, стояла глыба наковальни, по стенам висели подковы и серпы – следы былой жизни таверны. Время от времени кто-нибудь из пьяниц взбирался на наковальню пропеть песню, запинаясь в забытых рифмах и отчаянно горланя припев.

Когда принесли вино и стаканы были наполнены, Зарко предложил тост:

* Строка из элегии РМ. Рильке (Дуинские элегии, Элегия десятая) – прим. перев.

– Кровь за кровь тех, кто поклоняется красоте.

Они чокнулись и выпили, вино и вправду оказалось густым и терпким, как кровь.

– Поклоняется, но не любит, – произнесла Солья.

– Красота – моя вера, – ответил художник, – красотки – мои идолы, а иконы я создаю сам, – он достал из складок мантии альбом и принялся рисовать.

– А в чем твоя вера? – обратилась Солья к Нарье, но та покачала головой, не желая отвечать либо утверждая верой молчание.

– А твоя? – спросила она у смотрящего в стакан Пико.

– Крылья? – сказал он. – Книги? Печаль. Я ищу свой храм, что, думается, прячется где-то в песках восточной пустыни. А у тебя самой?

Солья обвела взглядом стол.

– Мои друзья, – сказала она. – Я в своем храме.

– За святых Сову и Наковальню, – подхватил Зарко, и они вновь подняли стаканы.

По мере того как уходила ночь, веселье стихало, посетители неверным шагом отправлялись в опасный путь к собственным постелям, иные укладывались прямо на лавках, на столах, на покрытом лужами полу. Среди них не было никого заметно старше Пико.

– Как много детей в этом городе, – тихонько пробормотал он. – И почему-то здесь не встретишь стариков.

– Я сохраняю им молодость, – не расслышав, перебил Зарко. – Их молодость живет в моих картинах. Стоит приметить личико девушки, перенести на бумагу, и она не умрет, будет жить вечно.

– Никто не живет вечно, – сказал Пико, но Зарко снова склонился над альбомом, мурлыча:

– Вечная молодость, вечная молодость…

– Куда уходят умершие? – спросил Пико.

– Мы съедаем их, – ответила Солья.

– Хватит молоть эту чушь! – крикнул Зарко, швырнув в неё огрызком угля.

– И вовсе не в метафорическом смысле, – продолжала она, взяв двумя пальцами виноградину. – Что некогда было плотью, – она раздавила виноградину зубами, – вновь плотью стало.

Нарья потушила сигарету, встала и поднялась на наковальню. Она воздела руки и хриплым голосом нараспев, как будто баюкая ребенка, стала читать, и слова падали, разлетаясь искрами с её железного пьедестала.

Заснул под городом милый мой,

К глубокой тьме, в глубокой тьме.

Монеты лежат на веках, и камень – на языке,

Песком наполнен череп его, а сердце точит червь.

Его глаза я съела давно,

И кровь его выпила, как вино.

В каждом колодце его слеза

И семя в семечках плода.

Заснул под городом милый мой,

В глубокой тьме, в глубокой тьме…

Компания завопила и затопала ногами, она обожгла их взглядом, сошла с наковальни и уселась на место, закурив новую сигарету.

– Пусть каждый выступит! – воскликнула Солья, взобралась на наковальню и своим прелестным голосом запела о юноше, который поймал упавшую звезду и полюбил её, но первый поцелуй огненных губ звезды обратил его в пепел.

– А теперь, – сказал Зарко, когда она спустилась под бурные аплодисменты, – пусть и наш гость внесет свою лепту.

– Но я не смогу, – сказал Пико, – куда мне до вас.

Однако соседи вытолкнули его из-за стола, и он присел на железный подиум, зажав руки между колен.

– Наверх, – ухмыльнулся Зарко. – Наверх, на наковальню. Это твоё посвящение, нужно следовать правилам.

И Пико пришлось забраться на ржавый остов. Он взглянул на квадрат неба над собой, где уже пробивался рассвет, перебрал в уме слова, закрыл глаза и прочитал:

В конце короткого дождя,

Когда над головой сдвигаются ущелья,

Меняется равнина и раздаются скалы,

Нежданный город поднимается вдали,

В изменчивых горах.

Отпущена последняя, стропа.

Пока не поздно, я рукой хватаюсь

За арку, что из капелек дождя.

Моя кожа натянута, как барабан,

На раме костей,

Пусть ветер треплет парусом меня,

Отделяя по грану плоть от желаний.

Чем выше шаг, тем драгоценней воздух.

Я благодать его пью по глотку.

Плыву средь островов, что призраками

Стали в зыбких берегах.

Не в силах я внимать стенаниям покинутых,

Что в волны носовой платок бросают.

И не остановлюсь, пока не ступлю на улицы,

Что рассыпаются в прах от одного лишь моего желанья,

Улицы города в конце дождя,

По которым бродишь ты

В ожиданье моей руки.

Секунда благоговейной тишины, и потом они поднялись, его новые друзья, с общим криком, как вспугнутые чайки, подхватили его с наковальни и на руссах пронесли по таверне, совершив круг почета, пока он со смехом пытался высвободиться, а Солья выдернула тюльпан из-за лифа распростертой без сил дамы и воткнула в его шляпу.

Когда его наконец усадили на стул и Солья разлила по стаканам остатки вина, Зарко торжественно провозгласил тост за поэта, принесшего слова из города на краю мира.

Никогда, казалось, Пико не был так счастлив. В прочитанных им книгах упоминались содружества художников, но он привык считать такие истории галлюцинациями одиноких сочинителей. Теперь, напротив, он оказался в кругу тех, кто ценил красоту превыше денег, чтил одни с ним идеалы, кому вечные попытки постичь святость прекрасного при помощи рук, глаз и голоса были важнее литургии манер и положений, которые служат обычные люди.

День едва брезжил, когда, с трудом проложив себе путь среди бесчисленных бесчувственных тел, разлитого пива и горькой вони окурков, в сером утреннем сумраке они добрались до кафе. Пико попросил омлет с грибами, жареную картошку, две сосиски, дольку дыни и кофе. У него открылось второе дыхание, он пребывал в состоянии, когда вечная жизнь в мечтах перестает казаться чем-то непостижимым.

– Такое чувство, что после изнурительного пути я наконец добрался до дома, – сообщил он всей честной компании. – Минувшей ночью сбылось то, о чем я и не смел и мечтать, и я чувствую страшный голод.

Солья потрепала его по щеке.

– Те, кто ищет сердцем, всегда находят друг друга, – сказала Нарья. – Мы оплетаем мир словами, а наши скитания ткут нам саван.

– Но в городе никто не путешествует, – удивился Пико. – Ваш мир простирается не дальше горизонта.

– Только пока ты не появился, – хихикнула Солья.

Нарья же помрачнела.

– И здесь есть те, кто путешествует, – сказала она.

– О ком ты? – спросил Пико. – Кто эти странники?

Но его уже никто не слушал, все головы повернулись к северному концу бульвара, и внезапно сделалось удивительно тихо. Ни звона монет, ни скрежета железной ножки стула о мостовую… Но вот сквозь тишину тонкой струйкой просочилась едва различимая мелодия. Пришедшие завтракать встали, Пико следом за другими прошел к краю бульвара, а повсюду открывались двери, молча подходили новые люди, пока вдоль всей улицы не выстроилась густая толпа. Солья стащила с головы Пико шляпу и дала ему в руки.

Первыми появились цветочницы с корзинками лилий и гвоздик, и каждому из зрителей доставался цветок и поклон. Слезы блестели на их щеках. Пико сжимал гвоздику, его сердце молотом стучало в ушах. Казалось, замер весь город за исключением маленького шествия. Дальше шла девочка в черной рясе, играющая на блок-флейте, за ней маленький мальчик в черном фраке и галстуке-бабочке стучал в барабан. А уже следом, тем же неспешным шагом, что и дети, шел юноша в белых шелковых одеждах, увидев лицо которого Пико едва удержался от крика. Белее снега на вершинах гор было это лицо, искаженное ужасом перед скорой неизбежной гибелью. Пико знал, что под свист блок-флейты и рокот детского барабана юноша шагает навстречу судьбе, какой бы она ни была.

Когда юноша проходил, толпа бросала ему цветы. Одни, попав в него, отлетали в сторону, другие падали под ноги, но юноша наступал на них, не замечая лопающихся бутонов. Его глаза были обращены к небу.

Процессия пересекла главный мост и свернула на боковую улицу, а они все стояли и слушали, весь город в гнетущем молчании внимал ломким трелям блок-флейты и слабому рокоту барабана. Маленькое печальное шествие все удалялось, мимо узких переулков с накренившимися домами, и много позже показалось на самой окраине, откуда уже не долетала музыка. На границе города музыканты и цветочницы остановились, и юноша в белом пошел дальше один по тропе, петлявшей между камней росчерком на бумаге, легким комком пепла взлетавшей к черным башням, к черному замку высоко в снегах.

Бросив завтрак недоеденным и не заплатив, они порознь разбрелись по своим углам. Только Нарья, проходя мимо Пико, шепнула:

– Вот. Ты видел странника.

В полночь она заглянула к нему и в дверях, не выпуская зонта, прикурила сигарету. Хотя она не проронила ни слова, он закрыл книгу, которую читал, взял свой зонт и они вышли под дождь. Остаток ночи они гуляли вместе вдоль набережных и останавливались на каждом мосту, облокотившись на перила.

– Мосты будто ребра мертвого города, – сказала она.

– Ребра – лестница к его печальному сердцу, – отвечал он.

– Сюда я прихожу ради одиночества, – её взгляд скользнул по текущей внизу воде.

– Мосты ведут от одного пункта к другому, выгибаясь через время и пространство, и кто знает, на какой берег они тебя забросят.

– Другие берега. Мне не доводилось их видеть.

Пико взглянул на неё.

– Ещё доведется.

– Лишь последний берег.

– Все мы стремимся к нему.

– А в твоем городе у моря люди живут вечно?

– Нарья, никто не живет вечно.

Она покачала головой:

– Я так ясно вижу твой город, будто красивую картину, – с башнями, колоколами, крылатыми людьми, подобными золотым листьям в синеве. Вижу девушек, склоняющихся с балконов, посетителей ресторанов под полосатыми навесами, детей в парке, и каждый вечно молод. Целующиеся любовники никогда не разомкнут губ. Пикантные блюда навсегда сохранят свой аромат, а крылатые люди никогда не упадут с небес. Вечная молодость, вечная молодость… Это Зарко сказал. И разве это не правда? Скажи мне, Пико, что у вас все именно так.

– Нарья, мы умираем. Умираем.

Но она зарыдала и уже не могла его слышать, и он обнял её покрепче. Он вдруг понял, что ей лучше сохранить придуманный, прекрасный образ, ведь и венец его стремлений, Паунпуам, до сих пор оставался нетронутым, несмотря на все попытки убедить его, что города не существует.

Быть может, её волей город у моря и вправду оставался неподвластным времени и те же волны вечно набегали на тот же песок.

– Что сможет удержать нас от того, чтобы броситься в реку? – проговорила она.

– Наше призвание. Твоё и моё. Стихи.

– Стихи… Где мы воздвигнем их, над какими могилами встанут они, сложив каменные крылья? На каком заросшем кладбище, Пико?

– И каменные крылья могут летать, а каменные руки – обнимать нас. Как там у Сольи? Потерянное для нас тело дает жизнь червям.

На рассвете она привела его к маленькому кладбищу на краю города, под сенью старых деревьев, где капли вечно висели на серых прядях мха и туман скапливался в укромных уголках, куда не залетал даже ветер. Надгробные плиты почти ушли в землю, а надписи на них едва проступали под лишайником Ни одной птицы, только падающие капли и медленный танец паука, плетущего свою паутину. Нарья опустилась на колени перед одной из плит.

– Сюда я привела тебя, чтобы рассказать историю, – произнесла она. – Историю о стойкости. О неукротимости любви. Девятнадцать лет назад, когда владелец местной лавки подсчитывал дневную выручку перед закрытием, в лавку вошла женщина с белым как полотно лицом, в перепачканном платье, с волосами в засохшей грязи, точно она долго шла через болото. Без слов она указала на бутылку молока, и когда лавочник протянул её, молча поклонилась и вышла, не обернувшись на его оклик. Бутылка молока его не разорила, но лицо женщины не шло у него из головы. На следующий день она пришла снова, и он ещё раздал ей молока, рассудив, что она, видно, совсем бедная, раз пришла в том же грязном платье. Когда же она пришла в третий раз, он дал бутылку, однако, закрыв лавку, отправился следом и увидел, как она зашла на это кладбище. Нигде под деревьями её не было видно, но ему послышался отдаленный детский плач, и он направился между могильных плит, а плач становился все громче. Наконец он понял, что звук доносится из-под этой самой плиты, что, казалось, сидела в земле так же плотно, как и теперь. Он поспешил в лавку за лопатой и стал копать там, откуда доносился плач. Когда он откинул прогнившую крышку гроба, то увидел пухленькую девочку, сидевшую на истлевших ребрах матери, а рядом валялись три пустые бутылки.

Заровняв могилу, он отнес девочку в приют для брошенных детей. Но девочку никто не бросил, напротив, мать любила её так сильно, что, когда её груди сгнили, вставала из могилы и приносила дочке молоко*.

Поднявшись, она откинула волосы.

– Девочкой была ты, – прошептал Пико, и она кивнула.

– Здесь был мой первый дом, – сказала она. – Место тихое. Я часто сюда прихожу.

По пути обратно в бордель он указал на черный дом в снегах:

– Странники. Куда они держат путь?

Но она только покачала головой.

– Ни один не возвращался рассказать.

– А кто там живет?

– Истории. Все истории, что шепотом рассказывают в этом печальном городе. Но у князя тьмы нет имени.

– Или же он носит все имена.

– У него нет имени.

Минул месяц, как трудился он в ресторане, когда неуклюжая кухарка сожгла тесто, что подходило две ночи, и Гойра размолотила об её голову тарелку и вышвырнула за дверь.

* История рождения Нарьи заимствована из «Писем из Японии» Лафка-дио Хёрна, под ред. Франсиса Кинга.

– Эй, ты, – выкликнула она, обернувшись к Пико, – заморыш! Я заметила, как ты следишь за моей работой. Время оставить тарелки сохнуть и приложить руку к парочке-другой соусов.

Так внезапно он получил место помощника повара. Многому предстояло научиться, но привычка готовить на костре во время жизни в лесу пошла впрок, и он наловчился обращаться с шумовкой и сбивалкой так же расторопно, как с пером. А владеть ножом его выучила Адеви.

Он узнал о тонком искусстве омлета, о недолговечности свежих сливок и капризах яичного желтка Узнал, как обходиться с медными сковородами, покрытыми оловом. Узнал основы приготовления соусов, сочетания масла, вина, белка и всяческих приправ.

– Сама я замужем не была, – сообщила Гойра, – но не от недостатка желающих, ведь мужчины любят желудком, – зато сколько союзов дело моих рук. – И показывала, как превосходны почки в горчичной приправе, как простой сметанный соус с парой долек лимона усиливает вкус форели, пойманной в горных ручьях, и как хороший коньяк, если облить им мясо и поджечь, добавляет мягкость и аромат.

Ещё он узнал о винах. Вместе спускались они в погреб, и там он видел затянутые паутиной стоящие в гнездах бутылки, некоторые из которых пережили не одно поколение. Как-то вечером она выбрала старинную бутылку, принесла её на кухню так же бережно, как несут ребенка, откупорила и оставила на боковом столике подышать. Уже ночью, когда последние клиенты выкатились за дверь, она наполнила два толстых стакана и показала, как нюхают, взбалтывают, пробуют напитки на вкус. Вину было более ста лет, и Пико подумалось, что букет впитал в себя весь этот промежуток, ведь, когда он пил, словно сама жизнь по капле перетекала в него, пробуждая море разных эмоций. Пока она угрюмо прихлебывала, он рассказывал о себе, о городе у моря, о своем путешествии и разной еде, которую случалось попробовать по пути сюда. Поглядывая сквозь пелену сигаретного дыма, она вначале подшучивала:

– Большинство эпикурейцев не в своем уме, я сама такая.

Однако, когда он стал описывать кушанья из города у моря, стало ясно, что и самое бойкое воображение не в силах придумать подобные сочетания: лобстеры на решетке с артишоком и эстрагоном, крабы со свежим имбирем, рыба, сваренная в кокосовом молоке, рис с шафраном, изюмом, чесноком и кардамоном. Тут она оживилась и заставила во всех подробностях описать рецепт каждого блюда, хотя он с грустью заметил, что чаще обходился хлебом, козьим сыром и солеными грибами.

Ночью, пока они пили, эта женщина, скрюченная, как сигаретный окурок, с лицом точно нечищеный котел, призналась, что продала красоту дьяволу в обмен на его рецепты.

– Что такое красивое личико в сравнении с чудесным пирожным? – сказала она – Некогда я была очень хорошенькой, длинноногой, пышногрудой, и все парни, видя меня, пускали слюни. Но красота сродни яйцу – изумительна свежая, да так быстро становится тухлой. И вот когда однажды дьявол явился мне во сне, как рано или поздно является каждому, я стала выпрашивать что-нибудь способное продлиться дольше, чем молодость. И он даровал мне этот талант. – Потянувшись к блюду со свежими вафлями, она положила одну, нежную, как масло, таять в рот Пико. – Только дьявол – хитрый торгаш и ничего не отдает даром. Так что мне пришлось заплатить, – и она провела пальцами по лицу, точно стягивая с него кожу.

– У тебя прекрасные руки, – сказал Пико, и она хмыкнула и затянулась, но видно было, что она польщена.

– Нужно ли мне продать книги, чтобы обучаться твоему искусству? – спросил он, в ответ на что она лишь фыркнула.

– Вот ещё, просто уделяй мне побольше времени. А глядишь, и отъешься немного за время обучения, – и шутливо пробежала пальцем по клавишам его ребер.

Так он стал подмастерьем у карлицы-поварихи, что доверяла ему рецепты, полученные, по её словам, от бледного человечка с острой бородкой, у которого под шляпой среди курчавых волос выступают остроконечные блестящие рожки, купленные у торговца земными радостями, и конечно по сходной цене.

А ведь её кушанья и вправду благоухали и сочились грехом.

Вскоре он опять встретился с Нарьей в её убежище. Он зашел вернуть несколько взятых раньше книг и попросить новые, а заодно почитать роман, который она сочиняла. Она не позволяла выносить рукопись из комнаты, но он мог сесть прямо там и прочитать главу-другую. Это было словно продираться сквозь чашу – неразборчивый почерк, многочисленные вставки на полях, так что он все время листал и перечитывал рукопись, ибо нить повествования ускользала и приходилось возвращаться и начинать сызнова. История, впрочем, была настолько замечательная, что стоила любых усилий.

ПЛАНЕТА КНИГ

Опускаясь на тускло освещенную планету, странница услышала приятный шелест, который не поддавался определению. Это не был плеск воды, или вдох, или шорох ветра в листве, хотя в нем было понемногу от каждого из этих звуков. Он будил в памяти образ комнаты, камина, чашки какао, дождя на темном оконном стекле. Когда её скворцы метнулись вниз, она разглядела под собой стаи других птиц, вьющихся у верхушек деревьев, но даже с такой высоты она поняла, что птицы не похожи ни на один вид из известных ей, да и сами деревья казались странными, словно на них было слишком много листьев. Но только когда она очутилась среди ветвей и несколько странных птиц пролетели мимо шелестящим вихрем, ей стало ясно, что это не птицы, а книги, ускользнувшие от пальцев и полок и свободно порхающие в воздухе. Она увидела, что вместо зеленых листьев на деревьях висели бледные, сухие страницы из книг, подобные соцветиям, что колышет ветер. Так вот что это был за шелест – не вода, не дыхание, не листва, а шуршание десятков тысяч переворачиваемых страниц. По всей планете ветер листал страницы.

Дергая за бечевки, служившие упряжью для скворцов, она приземлилась в своем терракотовом воздушном судне на небольшую поляну и вылезла. Травянистая лужайка была усыпана маленькими прямоугольными цветами, и склонившись пониже, она разглядела, что это крошечные томики стихов, изящно переплетенные, с золотым обрезом и форзацем под мрамор. Сама трава была пропечатана строчками стихов, и, упершись подбородком в ладони, она читала строчки, пробегая пальцами сквозь измельченный ямбический пентаметр. Брошюрки перепархивали с цветка на цветок, как бабочки, и, когда одна присела ей на запястье и раскрыла страницы, она прочла утонченное хокку. Через какое-то время она направилась в лес, но не углубилась далеко, то и дело останавливаясь поразмышлять над одой, вырезанной на коре дерева, или пролистать упавшую с ветки полусгнившую книгу. Некоторые из упавших томиков были настолько сладкими, что кружили голову, некоторые же – такими кислыми, что она долго чувствовала изжогу.

В темном закутке между громадных стволов она заметила пестрые шляпки грибов, вернее, книг, что росли, как грибы, корешками вверх, страницами к земле. Она поспешила отвести взгляд, не зная, какие из них ядовитые.

После долгих блужданий в этом мире слов, ближе к вечеру, она выбралась на поляну, где на траве лежали раскрытыми несколько десятков толстенных книг и на каждой в центре разворота спали существа вроде неё. Пока она смотрела, те стали просыпаться, протирали глаза и тянулись за своими очками. Одежда их была сшита из книжных страниц, измятых и загнутых, из рукавов и манжет вылезали бумажные обрывки, на головах были надеты многократно сложенные бумажные шапочки, и все это при движении шелестело. У каждого были очки с толстыми стеклами, отчего глаза казались необыкновенно большими. При виде её никто не удивился; напротив, ей предложили присоединиться и рассказать свою историю. С удовольствием подчинившись, она присела на толстую книгу и поведала о своем путешествии, а они слушали, глядя на неё большими мечтательными глазами.

Когда же она закончила рассказ и в свою очередь прослушала несколько отрывков, сонетов и баллад, компания начала разбредаться, приговаривая, что пора пообедать. Голод давал о себе знать, так что она решила последовать за небольшой группой, направлявшейся с сетями к реке. Однако, присев рядом на берегу, она обнаружила, что создания, плавающие в воде, шевеля страницами, совсем как плавниками и жабрами, были вовсе не рыбы, а книги, с переплетами, усыпанными галькой, точно речное дно. Те, что поменьше, держались стайками, мелькая туда и обратно, но были и такие, что неспешно плавали поодиночке, на них-то книжный народец и нацеливал свои сети. Когда груду тяжелых томов, с которых стекала вода и часть которых ещё шевелила страницами, вывалили на берег, сети были отброшены в сторону, и, разобрав книги, все растянулись на распечатанной траве и принялись за чтение, предложив страннице последовать их примеру. Так она и сделала, хотя желудок урчал и было досадно, что не изловили форель или лосося, которых можно поджарить. Но стоило улечься рядом с другими и начать листать разбухшие страницы, как она погрузилась в повествование, да так глубоко, что несколько раз пришлось прерваться из страха утонуть. Речная книга была самой увлекательной и глубокой из всех, что она прочла когда-либо, – наполненная синим светом, быстринами и бездонными темными омутами, потому, закончив и насытившись, она легла навзничь и заснула, погруженная в течения и тени. Когда она проснулась, то уже не чувствовала голода, книга, неведомо как, помогла его унять. Теперь она поняла, что на этой планете голод утоляют не ртом, а глазами, и подумала, что такой способ питаться куда естественней и приятней.

За следующие несколько дней ей довелось отведать крылатые книги, замеченные ещё во время спуска, кружившие голову своим парящим слогом; она читала также тома с тонким привкусом, собранные с определенных деревьев, сборники едких афоризмов, сорванные с определенных кустов, и наслаждалась изысканными поэмами, отпечатанными серебром на черном пергаменте, что откапывали под определенными корнями. Она даже научилась отличать безопасные книги-грибы и порадовалась своей осмотрительности, услышав от очевидцев истории о тех, кто задохнулся в спазмах, начитавшись поганок.

На такой диете из непрестанного чтения и общения с собеседниками, вечно погруженными в мечты либо воспарявшими в заоблачные выси поэзии, она сама стала терять чувство реальности. Он не знала, грезит или бодрствует, была ли рука, что подпирала ей голову, её собственной или рукой из книги, и чувство это, вначале смущавшее, уже не было неприятным.

Бывало, поздно ночью книжный народец пересказывал жуткие истории о диковинных книгах, что обитали в лесной чаще, и всякий раз в центре сюжета оказывалась плотоядная книга, громадный том в переплете из кожи, с черно-золотым тиснением. Мало кому довелось её видеть, а увидевшие редко оставались в живых, чтобы потом рассказать. Когда громадный переплет раскрывался, неодолимая сила увлекала читателя внутрь страниц, отпечатанных красной краской, с виду никогда не высыхавшей. Несмотря на дрожащие колени и пересохший рот, завороженная случайная жертва придвигалась ближе, чтобы прочесть. И тогда с хлопком и хрустом плотоядная книга смыкала страницы и читатель растворялся.

Однако среди книжного народца случались молодые люди, отвергавшие однообразный лесной рацион своих родных и раз за разом уходившие с безопасных прогалин на поиски той дикой книги. Ибо говорили, что те несколько слов, которые успеваешь прочесть, прежде чем пропадешь навсегда, будь то целая красная страница, абзац или предложение, стоят всех книг в мире.

Поразмышляв, странница решила, что могла бы остаться здесь навсегда, читая книги, собирая их, охотясь на них, а в качестве вечернего моциона отправляясь в чащу на поиски плотоядной книги. Это могла бы быть пленительная смерть. Но скворцам её не сиделось на месте, и впереди лежали другие неисследованные планеты. Ночью, когда она лежала на мягких страницах раскрытой книги, эти миры виднелись между пропечатанных листьев, мерцая в небе неразборчивыми словами. Странница опасалась, что, останься она здесь подольше, и её собственная история затеряется среди прочих и она уже не вспомнит, кто сама и откуда. Так что как ни упрашивали её остаться, она распрощалась с друзьями-очкариками, вернулась на полянку, где её встретили щебетом встрепенувшиеся скворцы, и забралась в стоящий наготове цветочный горшок. Но прежде чем взлететь, она сорвала цветок, чудный маленький томик стихов, и припрятала его в карман, как шоколадку на черный день, – сувенир с этой необычайной, чудесной планеты живых слов.

Пико оторвался от чтения и протер глаза, возвращаясь к реальности, в эту келью, где из-под пера угрюмой шлюхи выходили такие прекрасные слова Расчистив среди книг место для походной закуски, он расстелил на полу клетчатую скатерку, выложил треугольник пахучего сыра с голубыми прожилками, к которому пристрастился, помидор, огурец, горбушку серого хлеба, масло, персики, бутылку белого вина. Затем похлопал Нарью по плечу, оторвав её от сочинительства, извинился и указал на еду. Она в недоумении уставилась на скатерть, потом на него:

– Это ещё откуда?

Пико рассмеялся:

– Когда ты в последний раз ела?

Вопрос, похоже, застал её врасплох.

– Не помню. Но я только что во всех подробностях описывала банкет и вроде проголодалась.

Пико откупорил вино, нарезал хлеб, сыр и овощи. Нарья отщипнула кусочек сыра, потом взяла бокал с вином и закурила.

– Давно ты пишешь свою книгу? – спросил Пико.

– По-моему, сюжет всегда сидел в моей голове, я, видно, родилась с ним. Когда я в ударе, то как будто списываю слова со свитка, что раскручивается перед мысленным взором. Читать я выучилась почти с пеленок, на самом деле читаю, сколько себя помню.

– Вот и я тоже, – улыбнулся Пико.

– Читать я стала раньше, чем пошла, а письмо так же следует за чтением, как умение говорить рождается с тем, что мы слышим. Уже первые фразы, с трудом выведенные на клочках оберточной бумаги, ложились в основу будущей книги.

– Но стихи, что ты читаешь, совсем другие.

– Стихи – оружие. Ножи и стрелы.

– Ясно. А когда думаешь закончить роман?

– Когда умру, наверное. Нам всем, и мне в том числе, дано сочинить одну историю, и писать я стану сколько живу. Каждая глава моей книги – завершенный этап, так что, доведись мне быть избранной, книга оборвется на последней дописанной главе.

– Доведись быть избранной… – при этих словах сердце Пико екнуло, в нем уже поселился страх пустынной дороги и черного здания.- Доведись быть избранной… – повторил он. – Куда же лежит путь избранных? Куда провожает их безутешное шествие?

– Все слухи. Нам же в пропитанном страхом городе остается сочинять, петь и заниматься любовью. Мы поколениями жили сознанием того, что кому-то нужно подниматься в черный замок, чтобы другим осталась жизнь с любовью, песнями, вкусной едой и волнующими сочинениями.

– И тебе не хочется свободы?

– Для чего же я тогда пишу? – она постучала пальцем по прочитанной им странице. – Тут я могу отправляться далеко за пределы кривых городских переулков.

– Но разве, сидя взаперти, ты не страдаешь от одиночества?

Одиночество? Да подчас мне не дают заснуть мои персонажи, шумно требующие бессмертия.

Нарья была первой. Поздно ночью она скользнула в его постель, как ложится пепел, пахнущая сигаретами и вином. Будто нежный и горячий дым от благовоний обвил его тело. В эту первую ночь она не произнесла ни слова, лишь однажды стон слетел с её губ. Когда она ушла, он снова заснул, а наутро гадал, точно ли она приходила, но когда зарылся лицом в подушку, то почувствовал запах тлеющих углей.

Затем была Солья. Заспанная, как котенок, однажды утром она проскользнула в его дверь тонким солнечным лучиком.

– Мне снилось, ты целуешь меня, – произнесла она.

– Это было бы бесподобно, – прошептал он все ещё на ничейной земле, где сны просачиваются в день бледными болотами восхода. Точно ныряя в пучину, она быстро сбросила рубашку, скользнула в нору его простыней и крепко прижалась губами к его губам.

– Да, – заметила она чуть позже, – во сне все так и случилось.

– Ты стараешься все сны делать явью?

– Если явь располагается всего этажом выше.

– Итак, я следующий номер твоей цирковой программы?

– Да. Теперь я жонглер, а ты факел в моих руках. И скоро брошу тебя в небо, как звезду.

– Факел – это ты, – он запустил пальцы в её волосы.

– Смотри не обожгись, – заметила она.

С ней не было нужды спешить, руки и губы медлили, словно их тела все ещё спали. Солнечный луч упал на кровать из открытого на балкон окна. Когда они оделись и отправились в кафе завтракать, уже наступил полдень.

– Солья… – начал Пико за кофе с вафлями.

– Да?

– Зарко мой друг. Что я ему скажу?

– Ничего.

– Но если он спросит?

– Соври. Зарко бешеный.

– Но…

– Пико.

– Да?

– Тс-с.

* * *

В борделе он обзавелся теперь таким количеством друзей, что занятия чтением то и дело прерывались девушками, приносившими угощение, а на самом же деле желавшими поговорить. Он любил слушать их, любил их интриги, их никчемную жизнь, сотканную из слез и лжи, озаренную редкими мгновениями крохотного воздаяния за ужасы торговли собственным телом. Они приходили, зная, что ему можно излить душу. Садились подле него на матрас, он наливал им кофе, выкладывались принесенные гостинцы, которые они же большей частью и съедали, и он слушал не перебивая. Когда же в тарелке ничего не оставалось, они вытряхивали крошки в окно, целовали его в щеку и спускались готовиться к встрече очередного гостя, платившего за то, чтобы выслушивали его историю.

В лесу он страдал без компании, здесь же искал время побыть одному и почти каждое утро, взяв книгу, тетрадь и ручку, шел купить яблок, хлеба и сыра с плесенью. А там, если выдавался погожий денек, поднимался на склон над городом, откуда шумно струилась вниз река, садился на теплый камень и читал. Хотя он повсюду носил с собой тетрадь, первые два месяца в этом городе было не до записей, столько нового открывалось в прочитанных им словах. Книги, прочитанные им прежде, представлялись одним и тем же по-разному изложенным сюжетом, и он стал ощущать этот единственный сюжет, рвущийся наружу из каждой щелки. До этого он словно бы жил в комнате, казавшейся наглухо запертой, и, однажды проснувшись, понял, что в стене есть дверь, а за дверью раскинулся роскошный сад с чудесными цветами и неведомыми животными.

Он читал книги, позаимствованные у Нарьи, и, случалось, некоторые начинали тлеть у него в голове, как суковатые сосновые поленья, – тогда он покупал точно такие же на свое жалование, если удавалось найти их у книготорговцев, ибо нет ничего прекраснее, чем перечитывать любимую книжку. Постепенно его полки заполнялись.

В дождливые дни он отправлялся в кафе, заказывал кофе с печеньем, читал и смотрел на струйки дождя на окне и расплывчатые силуэты прохожих, прячущихся под зонтами. В кафе было тепло, витал пар и аромат кофе, шоколада и корицы, и многие искали временный приют со своими книгами, часто поднимая глаза на облитое дождем стекло.

Как-то его нашла там Солья, подсела, заказав кофе, и спросила, о чем он думает с таким печальным взором.

– Шелест дождя по крыше напоминает мне шум моря. Впрочем, этот уютный звук придает уют, если сидишь в теплой комнате, попивая кофе. У моря чувствуешь себя таким одиноким, глядя на горизонт, где небо точно верхняя губа хранящего секрет рта.

– А что за горизонтом?

– Острова. О них я читал. С островов приплывают корабли, пережив по пути ужасные шторма, встретив морских тварей, огромных, как дома, и выгружают чай и раскрашенные ткани, украшения из стекла и птичьи клетки, золото и редкие духи. И уходят, глубоко осев в воду под грузом тикового и эбенового дерева, хлопка, жемчуга, орехового масла, шелка. Матросы все в просоленной одежде, с повязками на глазу, увешанные оружием: они шатаются по городу, соблазняя девиц чужеземными байками и морскими припевками, паля в небо из пистолетов. Мне случалось сидеть на причале, где под сваями бормочет вода, слушая их крики, ругань и соленые шутки.

Иные острова, самые отдаленные, до сих пор служат пристанищем книгочеям и сочинителям. Купцы знали, что в городе у моря есть небольшой спрос на книги, ведь, хотя жители и не читают, власти, сохраняя древнюю традицию, выделяют библиотеке средства на покупку книг. Так, знакомясь с их товаром, я сумел узнать островные города так же хорошо, как свой собственный: крытые соломой низенькие дома, гавани, полные раскрашенных рыбацких лодок, холмы, обдуваемые ветрами, где блеют козы, качаются лозы виноградников и оливковые деревья простирают скрюченные руки. Это острова поэтов. Поэт, живущий в квадратной башне на подточенном морем утесе, поэт, обитающий в голубятне, чьи рукописи с трудом можно разобрать под слоем птичьего помета, поэт-рыбак и поэт-матрос, поэт, который объявил себя королем своего острова, слепой поэт, каждое слово которого записывают легион фанатичных последователей… Кто-то из них, возможно, ещё жив. Я единственный знал о них, ведь в моей библиотеке не бывало посетителей, кроме кошек, что приходили выводить потомство. Лишь Сиси, моя Сиси, выучилась читать и полюбила стремнины и пороги написанных слов.

Солья поставила локти на стол и уперлась подбородком

в ладони.

– Расскажи мне о Сиси.

– У неё есть крылья, которых нет у меня. Тебе знакома ревность? Боль, что кажется такой сладкой, но её маленькие лезвия невозможно извлечь. Поцелуй – самый острый кинжал.

– Ты хотел бы никогда не целовать её?

– Разве моя жизнь стала бы легче? Я просидел бы запертым в библиотеке, всем довольный, вплоть до самой смерти. Но моё сердце так и не забилось бы. Я не хотел бы прожить жизнь, так и не родившись. Теперь я вышел в мир и по дороге узнал, что назад пути нет.

Солья кивнула.

– Ступив на канат, ты должен сойти с него на другой стороне. Назад повернуть нельзя.

Дождь усилился, и в кафе прибавилось посетителей; у порога вода с их зонтов собиралась в лужицы.

Пико подался вперед, чтобы его было лучше слышно сквозь жужжание болтовни с соседних столов.

– Ты идешь по канату. Между Зарко и мной.

Она вздохнула.

– Кажется, всю свою жизнь я буду удерживать равновесие на опасной грани. Без ухищрений и грациозного порхания я ходила бы по надежному полу, и в жизни не осталось бы остроты.

– В городе у моря я представить не мог, что стану желать кого-то, кроме Сиси, но, проделав этот путь, узнал, что в сердце много уголков.

– И что же тогда любовь?

– Любовь – когда пьешь в тепле кофе в дождливый день и вспоминаешь крылья над морем.

– Любовь как протянутый между сердцами канат. Я иду от одного к другому, но счастливее всего на полпути.

– Как-то раз шпагоглотатель перерубил этот канат…

– Мой канат невидим.

– Но нельзя сказать то же про сердца.

– Тише. Так ты разрушишь чары. Ты участвуешь в представлении, не пытайся смотреть сквозь иллюзию, что удерживает меня наверху.

– Прости.

Он опустил глаза в чашку, на мутный осадок кофе, с тяжким предчувствием, как будто ненастье за окном внезапно проникло в его сердце.

С Нарьей – далеко за полночь и задолго до рассвета. В час, когда бодрствуют только кошки и любовники. Держа её в объятиях, он почувствовал рыдания. Тогда он слизнул слезы.

– Отчего ты плачешь?

Она не ответила, лишь крепче прижалась к нему.

– Отчего, Нарья?

Она отодвинулась и села, спрятав лицо в ладонях. Бриллианты сверкали на кончиках пальцев.

– Пико, – проговорила она своим надтреснутым голосом, – Пико, случалось ли тебе ощутить, что есть и другая стезя, где-то далеко, в неведомых пределах. Почему какие-то мелодии трогают всех нас так сильно? Какие-то цвета? Не камни ли это древнего города, поколениями переходившие из рук в руки, пока не отполировались, как речная галька, не потеряв ни грамма своего веса? Такое чувство, что все мы пытаемся отыскать историю, спрятанную под городом, как сокровище, меж тем как собственные никчемные истории все скроены по шаблону изначальной, который мы уже почти разгадали. Иногда, перед тем как проснуться или заняться любовью, я думаю: «Вот история, я живу ею». А дальше неизменно наваливается мир со своим грохотом и болью. Ты слышишь, Пико? Говоря это, я чувствую себя более голой, чем когда раздвигаю ноги перед незнакомцем.

– Мои любимые стихи тоже будят тоску по той похороненной в душе истории.

– И ты идешь в мифический город, чтобы сберечь её в целости.

– Я иду в утренний город Паунпуам, чтобы обрести крылья.

– Почему бы не напечатать твои стихи? – спросила Солья как-то ночью после того, как он почитал ей. – У одного из моих клиентов есть печатный станок, он мог бы выпустить брошюру. Спрос наверняка будет, твой голос такой новый и необычный.

– Солья, если нужно написать стихи тебе, я буду рад.

– Но ты смог бы заработать и купить больше книг.

– На еду мне хватает, а у Нарьи хватит книг на целую жизнь. И сама она неиссякаемый источник сочинений. Я не пишу ради Денег.

– Тогда для чего?

– Для чего женщинам дети? Увидеть, как душа расправляет крылья, услышать свой голос, когда тот звучит не внутри тебя.

– Но что плохого в том, чтобы заработать?

– Скажи, Солья, кто я для тебя? Ведь ты не просишь с меня платы за ночи, что мы проводим вместе.

– Ещё бы.

– Но почему?

– Это изменило бы природу наших отношений.

– Но не для меня. Я с радостью дам тебе деньги, истории, украшения – все, что пожелаешь, – лишь бы видеть рядом с собой по ночам твоё прелестное лицо, чувствовать твои поцелуи.

– Изменило бы для меня. Я не буду уверена, прихожу к тебе, истосковавшись по ласкам или ради новой ленточки в прическу.

– Вот-вот.

– Для тебя стихи как любовная связь.

– Со всеми перепалками и расставаниями, что ей сопутствуют. И всеми поцелуями.

– Поцелуи ничего не значат, – она лукаво покосилась на него.

– Верно. Ничего не значат.

– Пико, ты и вправду понимаешь, о чем я? – она приподнялась, опираясь на локоть.

– Мне кажется, да. Одно и то же слово может оказаться в двух стихах. В одном оно будет печальным и прекрасным, в другом – жалким и бесполезным. Все зависит от порывов сердца там, за рукой, что водит пером. Мой пульс может непонятно как забиться на острие пера, чернила станут моей кровью, перо – открытой веной на странице.

– О, ты понимаешь. Поцелуй – совсем не поцелуй.

– Совсем-совсем не поцелуй.

Так он смог познать их как любовниц, смог познать и ту часть их натуры, которой они зарабатывали на жизнь. То, каковы мы без покровов в постели, часто очень далеко от того, каковы мы днем. Глаза меняют цвет, изменяются движения, мы изъясняемся иначе. Он выучил деликатную азбуку их стонов – рубинов, нанизанных на ожерелье ночи. Языки превращались в пальцы, перебиравшие мысли, и певшие долгие безмолвные дуэты.

Иногда казалось ему, что девушки меняются прямо на нем или под ним.

– Кто ты? – шептал он тогда.

После занятий любовью он громко читал стихи, пытаясь заполнить повисающее молчание. Они жаждали новостей о большом мире, и он рассказывал им истории из леса и из собрания своей библиотеки.

– Зачем вы приходите ко мне? – спрашивал он. – Я не плачу вам. Зачем несете мне свои дары?

Солья целовала его и говорила:

– Ты чужестранец.

А Нарья только улыбалась, трогая ирис на его предплечье. Когда глаза его были закрыты, выражение их лиц отличались.

Однажды утром он проснулся с чувством, что глаза слишком широко открыты. Необычное сияние исходило от стен. Сев в постели, он выглянул в окно – снаружи каждую крышу покрывало сверкающее белое полотно.

Он вышел на балкон, где воздух был до хруста свежим, а холод мятой щекотал ноздри, вернулся, накинул куртку, и вышел обратно. Переулок внизу был точно белый ковер с вихляющимися стежками кошачьих следов. Взяв горсточку снега с перил, он попробовал его на вкус. Вкус замороженных звезд. Потом принес на балкон жаровню, вытряс золу, добавил углей и разжег их, раздув припасенные головешки.

Солья влетела на балкон, когда он наливал кофе. Выхватила сигарету из его губ, жадно втянула дым, словно вдохнула свет. Босая, в одной ночной рубашке.

– Как же чудесно! – воскликнула она, запрыгнув ему на колени. – Помнишь, в первый день, когда ты проснулся в моей комнате, я пела?

– Спой ещё.

– Всю ночь шел снег, – голос её сахаром рассыпался в морозном воздухе. – Он чудным белым покрывалом лег.

Он свернул ещё одну сигарету, и они по очереди отхлебывали кофе из кружки. Поджав ноги, она прильнула к его груди, свернувшись клубком, укутанная в его куртку, но скоро начала дрожать, и пришлось отнести её внутрь.

Снежинки представлялись ему замерзшими словами, что падали, кружась, рассказывая хранимые городом тайны. Накрывая город, снег опускался и на его сердце, на его стремления, незаметно сковывая их. Он вновь начал писать – бледные, невыразительные стихи, как будто влажность этого города в горах разбавила чернила, так что они уже не держались на странице.

Часто он тосковал по лесному уединению, помогавшему положить драгоценные слова на бумагу. Но, раз предав стихи ради удобства, вновь подвергнуться испытанию одиночеством он боялся. Так он и складывал строчки, где не было сердца, отчужденные, написанные урывками между пьянством и прелюбодеянием, которым он не давал оформиться и сразу же зачитывал их своим друзьям в обмен на щедрые похвалы.

Да, искушений в городе в горах было достаточно. Само по себе любое из них, как ни один отдельно взятый человек, не смогло бы удержать его здесь. Но все вместе – кафе в дождь, шкафы книготорговцев, сотни мостов, мелодии уличных музыкантов, кипение кабаков, проблески синего неба, Зарко, Солья и Нарья – создавали непреодолимый соблазн, мешавший уйти. Ни одна из его подруг не смогла бы стать полноценным источником наслаждения, вместе же они удовлетворяли столько желаний, что он почти позабыл об утраченной любви. С Нарьей он рассуждал о словах и тонкостях их применения, Солья пела для него, Зарко же писал картины, превращавшие его в принца поэтов. Сиси сделалась символом, от многократных повторов история их стала пресной. То, чем он жил, послужило пропуском в мир нового окружения.

Нарья видела это. По мере того, как его стихи теряли свежесть, она отдалялась все сильнее. Домогаться её он не пытался, опасаясь нравоучений и собственной вины.

Стремление отыскать утренний город теперь обратилось в мантру, средство для поддержания веры в самого себя. Путешествие же прервалось. Мысль о расставании с книжными полками, с видом на горные пики с балкона, с утренним кофе и сигаретой, с еженощными любовными усладами, мысль о том, чтобы бросить все это ради скитаний по глухомани навстречу возможной гибели, в погоне за тем, что все больше походило на фантазию, была невыносимой. Он гнал эту мысль, стоило ей возникнуть, и она приходила все реже.

Как знать, сколько бы он пробыл в этом уютном уголке, заливая совесть вином, прижигая табаком, оставайся город в тиши и покое. Но когда персонажи долго соседствуют друг с другом, сюжет сам находит новый поворот.

Затопленное поле за городскими воротами замерзло, и, вооружившись метлами и оловянными подносами, четверо друзей спустились вниз расчищать лед. Под их ногами лед гудел и трещал; когда же они очистили от снега широкое черное пространство, похожее на обширную плиту полированного обсидиана, то поднялись с подносами на холм. Зарко съехал первым, усевшись на поднос и ухватившись за передний загнутый край, как за нос корабля. Его подтолкнули, и сначала медленно, а там все быстрее, с шипением разбрызгивая снежный шлейф, он устремился вниз. На льду он завертелся и с разгону врезался в сугроб на дальнем краю, где остался лежать, дрыгая ногами и громко вопя. Следующей была Солья, за ней – Нарья, последним Пико. Крепко зажмурившись на стремительном спуске, он влетел в руки поджидавшего Зарко, разгоряченный и запыхавшийся. Потом они снова вскарабкались по склону и с ещё большим задором пустились вниз на самодельных салазках, разгоняясь все быстрее по уже проложенной колее. И снова, и снова – на животе, на спине, стараясь перещеголять друг друга в необычных позах. Съезжали парами, спина к спине, держась за руки, Зарко попытался скатиться стоя, но не удержался. Наконец попробовали цепочкой все четверо, уже на льду рассыпавшись, как зерна из кувшина, и изнемогая от смеха.

Солья захватила флягу с горячим шоколадом и четыре кружки, и пока кружки наполнялись, оставляя в снегу подтаявшие круги, все расселись на подносы. Из-под накидки Зарко выудил плоскую бутылку, долив каждому рома, и они прихлебывали, разгоняя холод в костях, оставляя поцелуям стужи лицо и руки.

Пико заметил, как Солья раскраснелась, но не только от усилий и возбуждения, – в её глазах поблескивала искорка, зажечь которую мог только Зарко. Она подливала новые порции, и они пели хором, белый пар от дыхания смешивался с паром из кружек, сладкий голосок Сольи и высокий Пико, хриплый Нарьи и немузыкальный рев Зарко умудрялись сливаться в гармонии, точно у холода было свойство соединять несоразмерные звуки.

Оставив подносы в снегу, они побрели назад через город, с метлами на плечах, как странствующие ведьмы. Пико с На-рьей следом за Сольей и Зарко. В безмолвном белом городе светилось всего несколько окон, и Пико чудилось, что и он – открытое окно, струящее на снег тепло и свет. В самой верхней точке, где их пути расходились, Солья почти шепотом спросила Зарко, не пойти ли к нему, но тот остановился и обернулся.

– Нарья, сегодня ночью ко мне пойдешь ты. Я смотрел и понял, что снег под цвет твоему облику. Я тебя нарисую.

Нарья покачала головой.

– Солья, – произнес Зарко, не отрывая глаз от Нарьи, – скажи ей.

Подойдя, Солья взяла её руку, повернула ладонью вверх и ласково погладила.

– Нарья, ради меня, – попросила она. – Пойди с ним, пожалуйста. Я заплачу.

Нарья вздрогнула. Вырвав руку, она развернулась и зашагала прочь.

Тут же Солья бросилась перед Зарко на колени.

– Как тебе угодить? – взмолилась она. – Что мне делать, скажи? Что мне делать?

– Убирайся, – рявкнул художник, и она отшатнулась, как от пинка в лицо.

Этой ночью Пико поддерживал её, как многие месяцы назад она его, и две фигуры, прямая и надломленная, двигались через безмолвный город. В борделе он на руках отнес её по лестнице, раздел и уложил на засаленный матрас.

– Спи, – шепнул он. – Теперь спи, моя сладкая.

Перед рассветом его разбудил шум на нижних этажах, подобный свисту налетевшей бури или завыванию злого духа; из каждой комнаты через окна были слышны вопли, и он второпях накинул халат и выскочил разузнать, что стряслось. Девушки стояли в дверях своих комнат в слезах, их гости суетились, натягивая штаны и толпой вываливаясь в коридор.

– Что такое? Что такое? – спрашивал Пико, но никто не отвечал. Он поспешил в комнату Сольи, но там было пусто, спустился к Нарье, но дверь была заперта. Так и не поняв причины суматохи, которая тем временем улеглась, он вернулся к себе, зажег свечку и стал читать, однако взбудораженный мозг никак не давал сосредоточиться. Когда стало светать, он сварил кофе. Что же могло вызвать такой переполох? Видно, буйный клиент, рассудил он, – не заплатил либо принялся выколачивать любовь кулаками.

С наступлением утра бордель затих, девушки устроились вздремнуть – тем временем он предвкушал, как оденется и направится есть на завтрак кофе с пирожными, а пока думал, как хорошо сидеть вот так, одному, с чашкой в руке, глядя, как розовеют вершины гор и солнце смывает последние мазки ночи с небосвода. Не считая струек дыма, вьющихся там и тут над крышами, город казался безжизненным.

Внезапно, точно камешек, разбивший хрупкий воздух, из переулка под ним раздался стук. Он перегнулся с балкона взглянуть на чудака, который заявился в такую рань, да ещё не сообразил позвонить.

Внизу, укороченные перспективой обзора, но вполне реальные, чтобы заставить сердце замереть, стояли маленький мальчик во фраке с барабаном через плечо и девочка в черной накидке, сжимающая блок-флейту. За ними в конце переулка ожидали цветочницы с корзинами лилий и гвоздик.

Девочка постучалась снова и отступила от двери, которая после паузы отворилась, пропуская девушку в белой сорочке с нашитыми по подолу бубенчиками, с волосами, сверкнувшими ярким огнем.

– Нет, – закричал Пико. – Солья, я иду!

Он метнулся из комнаты, но, уже выбегая на лестницу, услышал мелодию барабана и флейты.

Нарья подвернулась навстречу на площадке между этажами, оба упали, и она обвила его руками и ногами, не давая встать.

– Там же Солья! – взмолился он.

– Да, – произнесла она так спокойно, что он прекратил вырываться и лежал, тяжело дыша.

– Этим утром Солья, – продолжила она, – в другой раз буду я, а там, если пробудешь здесь дольше, и ты.

– И ничего нельзя сделать?

– Ничего.

Лежа на полу, точно вытащенная из воды рыба, он даже сквозь стены, двери и застеленные коврами коридоры этого дома мог слышать музыку барабана и флейты, уходящую все дальше через молчащий город.

Позже они поднялись к нему и с балкона, облокотившись на перила, следили за тлеющим угольком волос, медленно уплывающим от домов вверх по тропинке к темному замку, и, когда тот достиг стен уже едва заметной искоркой, Пико обернулся к Нарье. Голос его дрожал.

– Как их выбирают, тех, кто поднимается к черному дому?

– Одних выбирают, другие выбирают сами. Желающие покинуть город дают знать властям, и маленькие музыканты приходят их проводить.

– И Солья?

– Солья выбрала.

Опустившись на колени, Пико прижался лицом к холодной чугунной решетке и зарыдал. Когда он поднял голову, Нарьи рядом не было и полосатое пространство между городом и замком было расцвечено лишь черным и белым.

Ему было некому выплакаться, а слезы никогда не высыхали, так что и ночью он просыпался с мокрым лицом. Даже Нарья избегала его, пока как-то раз он не стучался к ней так долго, что она отворила и встала в дверях, перегораживая проход.

– Солья, – вымолвил он и увидел, как лицо её перекосилось от боли. На миг она опустила голову, а когда вновь подняла, глаза были мокрыми.

– Мы не поминаем имен умерших, – сказала она.

– Но как ещё общаться с ними?

– Видеть их во сне.

– Разве этого довольно?

Она пожала плечами.

– Только не для меня. Мне этого мало.

Но дверь захлопнулась, лязгнул засов, и сколько он ни молотил кулаками, больше не открылась.

Зарко впал в исступление: подвывая, он цеплял краски руками и швырял на холст, терся о полотно, так что грудь и руки покрывались фрагментами нарисованных лиц. Дважды Пико заходил в его мастерскую, где видел пьяного безумца с налившимися кровью глазами. Открыв поэту дверь, он, похоже, не узнавал посетителя и спешил вернуться к своему занятию. Первый раз Пико посидел немного и ушел, так и не проронив ни слова. На другой раз попытался заговорить, но стоило упомянуть имя Сольи, как художник всем телом протаранил полотно и стал биться об стену, свалившись без чувств, прежде чем Пико успел вмешаться.

Итак, он взял кувшин, служивший копилкой, и отправился в заведение Гойры, где и высыпал на стол свое богатство.

– Я хочу заплатить тебе за ужин на троих. Самые лучшие блюда. Этих монет довольно?

Почесав под мышкой, она растянула в ухмылке рот, показав желтые, как старые кости, зубы, сгребла монеты обратно и вернула кувшин.

– Твоих денег не хватит и на миску супа.

В отчаянии он закрыл лицо руками.

– Я готов отработать, сколько бы это ни стоило.

– Закрой рот, – сказала она. – Ресторан твой в любой назначенный вечер. А еду приготовлю такую, ради которой впору отказаться от секса.

– Гойра, ты чудо! – наклонившись, он поцеловал её в замаранную табаком щеку.

Пир начался в сумерках. Шел снег. Накануне каждый гость получил приглашение, где на синей карточке золотыми чернилами было выведено: «От всей души приглашаем на банкет б изысканном ресторане Гойры, завтра, как стемнеет».

Пико явился первым, практически следом пришли Нарья и Зарко, так что все трое с минуту простояли в крошечном вестибюле, отряхивая снег с ботинок и шляп. Забрав пальто, Пико провел гостей в ресторан, к его удивлению оказавшийся пустым. В очаге у дальней стены полыхали яблоневые поленья, а немного в стороне, но достаточно близко, чтобы доходило тепло очага, был накрыт стол на троих с зажженными канделябрами.

Они расселись. Перед каждым были сервированы серебряные приборы и белые фарфоровые тарелки с тонким синим ободком. Два высоких бокала для вина и более приземистый для бренди. Два меню, тоже золотом на синем, были приставлены к букетику фиалок в центре стола.

ТУШЕНАЯ СПАРЖА В ЛИМОННОМ СОУСЕ С МАСЛОМ

ЛУКОВЫЙ СУП

ЖАРЕНАЯ УТКА, ФАРШИРОВАННАЯ КОЛБАСНЫМ ФАРШЕМ С КАШТАНАМИ

ЗЕЛЕНАЯ ФАСОЛЬ, ПЮРЕ ИЗ ПОМИДОРОВ, ЯБЛОЧНЫЙ СОУС

МИНДАЛЬНЫЙ КРЕМ СО СВЕЖЕЙ КЛУБНИКОЙ

Поначалу друзья чувствовали некоторую неловкость и сосредоточились на еде. А уж еда того стоила. Спаржу подали на специальных тарелках, разложенную зеленым веером, и отдельно соус в маленьких мисочках. Гойра наполнила их бокалы полусладким вином, заранее охлажденным на подоконнике. Они обмакивали зеленые стрелы в соус, избегая смотреть друг другу в глаза, глядя вместо этого на огонь или снежинки, кружащие за синими стеклами окон.

Следом принесли луковый суп, темный и пряный, с хлебными тостами в расплавленном сыре. По-прежнему тишину нарушали лишь звяканье ложек, причмокивание и негромкие вздохи удовольствия.

Когда Гойра собрала суповые тарелки, Пико поднялся наполнить бокалы, затем поставил бутылку на стол и откашлялся:

– Уже полгода я с вами в этом городе в горах, городе дождя и снега, городе книгочеев и кофеен. Явившись сюда как пришелец, я отдал вам мои стихи и поцелуи, передал мои страхи и мои желания. Все мы так или иначе пришельцы, но я явился уж очень издалека, и мне сложнее было узнать каждого из вас, и потому, возможно, вдвойне приятно. Мы ценим то, что тяжело достается. Я так много узнал от вас – об искусстве слов, искусстве любви. О том, как рисовать, позировать и обчищать карманы. Я узнал, какой силой обладают тайны.

Даже если вы считаете меня наивным, я узнал больше, чем вам может показаться. Я знаю о запрете поминать имена умерших или черный замок, но для этого случая решился поступить иначе. И молю, разделите со мной этот вечер, ведь я позвал вас на пиршество в честь той, что была частью нашей компании и ушла. Мы остались без голоса, без составной части общего тела, и нам больше не быть такими, как прежде. Я произнесу её имя. Солья. Солья ушла неторной тропой к черному дому в снегах и не вернется. Но с нами память о ней. Мы можем вспомнить её смех, её рассказы и как она любила поесть. Чаше принято восхвалять ум, но с уходом Сольи я понял, как много почерпнул знаний о теле, о том, для чего даны рот и желудок. Мы не должны повторять её имя, так давайте хотя бы поедим в память о ней.

Заплакав, Пико сел и отпил глоток вина. На лицах других участников застолья во время его речи сменялись разные чувства: страх, стыд, гнев, облегчение. Теперь они сидели молча. Нарья, как и он, тихонько плакала в салфетку. Тишину нарушила Гойра, протиснувшаяся сквозь крутящиеся двери с громадным шипящим подносом, где красовалась жареная утка цвета полированного красного дерева, украшенная дольками яблока и веточками петрушки. Прибаутки, с которыми она разрезала птицу, были лучшим средством рассеять потрясение от речи Пико. В горшочках она подала гостям фасоль, картофельное пюре и яблочный соус, сдобренный корицей. Принесла бутылку красного вина, загодя оставленную открытой на полке, и осторожно, чтобы не взболтать осадок, наполнила бокалы до половины. Затем удалилась на кухню, откуда послышалось дребезжание посуды и немелодичное мурлыканье.

Настал черед восхищения сочной уткой с приправленной специями начинкой, что и вправду была великолепной, с хрустящей корочкой, прожаренная в середине до нежно-розового оттенка, исходящая соком. Изумрудно-зеленая фасоль лопалась от спелости, картошка была масленой и перченой. Вино оказалось неописуемо вкусным, просто прекрасная поэма для нёба и языка.

Понемногу под действием вина они перешли к воспоминаниям о Солье, о песнях, что она пела, о её ярких платьях, её искрометном веселье и о её умении слушать всем своим существом. Обсуждали, как она обратила собственную хромоту в танец, извлекая чувственность из увечья.

Вспомнили и её обильнейшие завтраки. Её самозабвенное чревоугодие. Подкрепленные подобными воспоминаниями и замечательным вином, они вмиг смели утку, фасоль, яблочный соус и картошку. Когда Гойра забирала поднос, там осталась лишь горсть обглоданных костей.

После миндального крема и кофе в маленьких чашках, когда все откинулись на стульях, решив, что трапеза окончена, она извлекла из буфета бутылку бренди – более древнее, по её словам, чем сам город. Бренди из начала времен, последовательно выдержанный в давно уже рассыпавшихся бочках из разных винных погребов, который поджидал только подобного сборища

– Ты серьезно собираешься потратить его на нас? – спросил Пико, и она рассмеялась:

– На кого же ещё мне его тратить? Пейте ваш бренди, Пико.

Избыток пива на голодный желудок оборачивается хриплыми шутками, отвратительным пением и рвотой. Но следствием безупречного вина, выпитого неспешно с превосходной едой и отполированного великолепным бренди, становятся удивительные беседы. Глубоко за полночь, когда дрова уже превратились в угли, а снег все шел, они разговаривали о тайнах, о необыкновенной силе, которая высвобождается от их разоблачения и могущество которой несоизмеримо с их собственными крошечными значениями.

Пико приблизил руки к горящей в канделябре свече, спрятав мерцание между ладоней.

– Солья была как пламя свечи, – сказал он.

– А я – как пожиратель огня, не способный выдохнуть, – угрюмо пробормотал Зарко.

– Она несла свет в себе, – откликнулась Нарья, – но не дарила всем без разбору.

– Ах, Солья, – продолжал Пико, – вот уж кто знал силу тайны. При поцелуе казалось, что она забирает тайну с твоего языка и дарит другую в ответ.

Повисла тишина. Потом Зарко медленно встал:

– Что ты сказал?

Слегка захмелевший Пико улыбнулся ему.

– Её поцелуи, сказал я, были сродни тайне. Тайному знаку слияния губ.

– Ты целовал её? Целовал Солью?

– Да, Зарко, я её целовал. Мы были любовниками. Ведь ты, Зарко, бросил прекрасную плясунью из-за её увечья. Она мертва, она мертва – так пусть эта тайна откроется, завьется по узким улочкам и снимет наши оковы. Да, я её целовал. Садись, Зарко, садись.

Но художник больше не сел. Он поднял руку, наставив на Пико палец, как холодное слово, проступившее в мерцании свечей.

– На рассвете, – произнес он. – На северном пустыре. Оружие приготовит Нарья.

В последовавшей за этим гробовой тишине его каблуки простучали по мощеному полу, потом зашелестела наброшенная на плечи накидка и хлопнула дверь, а через мгновенье повеяло ледяным дыханием морозной ночи.

Остаток ночи походил на сон. Поначалу Пико не мог сообразить, что его ожидает. Только когда Нарья стала описывать правила дуэли, он понял, что канат Сольи лопнул уже без неё, и теперь он падает, не зная, что ждет внизу, булыжники или хризантемы.

Рассвет был ясным, с трескучим морозом. Горстка ворон по дуге взмыли ввысь и упали, как брошенные камни, и после этого в городе все застыло, кроме маленькой группы на огромном заснеженном мосту. Первым шел Зарко, широкими шагами отхватывая большие куски дороги, следом Нарья с футляром под мышкой. Пико брел последним, колеблясь и медля, как будто стряхивая снег с лодыжки статуи или подбирая увядший лист он мог предотвратить то, что должно было случиться. Они вышли из города, оставив горы слева, и прошли небольшой рощицей к пустырю, служившему ареной для многих эпизодов из прочитанных им здесь книг. Это был вытоптанный овал в окружении черных стволов деревьев, их ветви расщепляли небо, удерживая ночные тени. На дальнем конце прогалины выступали под снегом надгробия, а в центре, как алтарь, стоял доходящий до колен черный гранитный столб. Никто не нарушал тишину, когда они подошли к этому знаку. Положив коробку, Нарья стала скручивать сигарету, Пико и Зарко смотрели, как она разминает табак, загибает бумагу, облизывает край и сворачивает потуже. Протянув сигарету Зарко, она свернула новые для себя и Пико, и все прикурили от одной спички. Пико отошел к деревьям и стоял, уставившись на них, будто надеясь разглядеть там нечто более осязаемое, чем тени.

Нарья докурила, опустилась на колени и открыла футляр. Под крышкой с обтрепанной сатиновой подкладкой рядышком, как дремлющие хищные птицы, пристроились два короткоствольных пистолета. Рукоятки их были отделаны розовым Деревом с сеткой из серебряной проволоки, стволы густо смазаны маслом и радужно переливались. Она подошла к Пико, тот выбрал пистолет, неумело взяв его в обе руки. Зарко пренебрежительно взял оставшийся, извлек пулю и проверил механизм. Дунул в ствол, вложил пулю назад, и крутанул пистолет на указательном пальце, так что рукоятка со шлепком легла в ладонь.

Оставив Пико и Зарко у столба, Нарья отошла, чтобы произнести заключительные слова.

– Я скомандую, и по моему счету каждый из вас сделает десять шагов, после чего в любой момент можно стрелять. Оба согласны с правилами?

Стоящие спиной к спине дуэлянты не шелохнулись.

– Тогда начнем. Один. Два. Три.

Хриплый голос ронял слова в воздух, где они на мгновение повисали, как оседающий пепел.

– Четыре. Пять. Шесть.

Сердце гулко ухало, кровь ревела у Пико в ушах, но с тем, как подходил к концу отсчет, все улеглось. Странная легкость внезапно охватила его, он точно парил над снегом, наблюдая далеко внизу медленно расходящиеся фигуры – единственное, что двигалось в застывшем мире. Паузы между цифрами, казалось, растягивались в вечность.

– Семь. Восемь. Девять. Десять.

Когда он начал оборачиваться к Зарко, конечности налились свинцом. Художник, во время отсчета державший пистолет дулом кверху возле уха, вытянул руку перед собой. Пико тряхнул головой, как человек, старающийся сконцентрироваться, нашел глазами пистолет и стал поднимать руку.

Выстрел был странно тихим, как хруст сломанной ветки, щелчок пальцами или негромкий кашель. Пико испугался, что сам нажал курок, но тут же увидел клубок дыма, расплывающийся над пистолетом Зарко. Только ствол его был повернут в другую сторону. Ошеломленный Пико увидел плеснувший на снег позади Зарко кровавый фонтан, а следом как подрубленное дерево свалилось безжизненное тело.

Пико сделалось дурно. Упав на колени, он схватил горсть снега и стал растирать лицо, словно шок от холода мог перебить бурю в сердце. Он уткнулся лбом в землю, сжался в комок, только бы не видеть это небо, где кружили вспугнутые птицы, и очнулся, когда Нарья стала трясти его за плечо.

В сменившем наряд городе они сидели в кафе вдвоем, и Пико казалось, что, кроме пальцев, держащих чашку горячего кофе, все тело его заледенело. Он крепко сжимал чашку, как утопающий сжимает обломок дерева, в надежде что его вынесет к берегу.

Они просидели очень долго; кафе наполнялось людьми, пустело и наполнялось снова; приплывшие из-за гор облака стали посыпать улицы снегом. Они пили кофе. Курили. И молчали.

Истощенные до предела, они заснули в постели Пико в объятиях друг друга, а снег все шел. Проснувшись среди ночи, он увидел, что сугроб на балконе вырос до половины двери, потом заснул снова, и ему снилось, что снег заполнил комнату и он спит под снежным покрывалом, а чей-то голос напевает невнятные слова.

Вновь проснувшись, он увидел Нарью, сидящую в его куртке на стуле у окна; через расчищенный пятачок на замерзшем стекле она смотрела на снег, толстым ковром лежащий на каждой крыше. Крупные хлопья продолжали валить с неба. Когда он сел на постели, она обернулась, посмотрела, достала из кармана его куртки кисет с табаком, стопку папиросной бумаги и свернула ему сигарету.

– Тело давно уже замело, – сказала она.

– Разве его не похоронят?

– Весной, когда стает снег, на кладбище дуэлянтов появится ещё одно надгробие. Если вороны не расклюют его раньше.

– Ты прежде теряла друзей?

Она кивнула.

– После дуэлей?

– Дуэли, самоубийства, черный дом. С этим надо смириться, не то свихнешься.

– Как Зарко.

– Зарко был влюблен. Здесь в городе безумие, смерть и любовь составляют неразлучное трио.

– А ты никого не любила?

Она прижала руку к стеклу, голос её был еле различим.

– Было время, когда я думала, что люблю тебя, Пико. Ты осмелился распахнуть объятия смерти, выступив в безнадежный поход. Но ты сдался, похоронил историю, что давала тебе силу.

Он промолчал.

– За те часы, что ты спал, – продолжала она, – я подумала и решила забрать у тебя твою историю. Раз ты сам отверг её, любой теперь сможет продолжить. Завтра я отправляюсь, но не на восток, не в твой утренний город. Крылья мне не нужны. Я хочу увидеть море.

Она собрала кожаный чемоданчик с одеждой и набором для готовки, и он предложил ей свой компас.

– Но вдруг ты решишь продолжить путь? – спросила она, крутя в руках медный корпус с упрятанной под стекло своенравной маленькой стрелкой.

– Пойду по солнцу, – ответил он.

Остаток дня они потратили на покупку свечей, мотка прочного шнура, четверти головки голубого сыра, пачки твердого печенья, ломтя копченой грудинки и, конечно, запаса табака и бумаги. Она упаковала дюжину книг, но не смогла поднять свою поклажу, так что, при молчаливом сочувствии Пико, мучительно отбирала, что отложить, и в конце концов оставила три книги из его библиотеки да несколько тоненьких черных тетрадей с собственными стихами.

Ночью они занимались любовью, пока чемодан дожидался в углу комнаты, потом Пико заснул, а проснулся один в кровати. Снег прекратился, и в окно лился голубой лунный свет. Нарья опять сидела на его стуле, единственная слеза, как растаявшая снежинка, блестела на её щеке.

Вновь проснувшись на рассвете, он увидел, что её поза не изменилась, но слеза исчезла, и засомневался, не померещилось ли ему в первый раз.

– Ты совсем не спала? – спросил он, и она покачала головой, но глаза были ясными.

– Пошли завтракать, – позвала она.

Они заказали гигантские порции сосисок и бекона с омлетом, сыром, фасолью и жареной картошкой, запивая бесчисленными чашками кофе с молоком, потом она взяла чемодан, и они вышли из теплого уюта кафе на холодную улицу. По обе стороны бульвара снег был собран в большие кучи, но дальше они пробирались, утопая по лодыжки. Остановившись за последним домом и взявшись за руки, они оглядели уходящий вниз белый склон, будто покрытый толстым слоем гагачьего пуха Ветви сосен и елей на опушке леса сгибались под тяжестью снега, но вдали пространство было густо-зеленым. Нарья поежилась, и Пико обнял её за плечи.

– Я не замерзла, – сказала она, вызвав его улыбку. – Пико, – она коснулась его щеки, – позаботишься о моей рукописи? Дверь в комнату осталась открытой.

– Обязательно. Это честь для меня. Нарья, послушай. Когда в конце пути ты выберешься из-под полога леса, перед тобой откроется вода, сливающаяся с небом, а внизу будет лежать город, сплошь из башен. Слева на склоне горы, выше других, будет маленький разукрашенный каменный дом с медными дверями, барельефами по стенам и увенчанной куполом башенкой. Это и есть моя библиотека. Ключ под ковриком у дверей. Оставайся, сколько захочешь, читай книги и спи в башенке на тюфяке.

Она повернулась к нему, глаза её горели, как звезды. Она поцеловала его и выскользнула из его объятий, и он ещё долго смотрел, как она спускается по заснеженному склону в направлении леса.

Его ждали дела. С непривычно легким сердцем вернулся он в бордель, спустился в подвал Нарьи, улыбнувшись предостережению на двери, и оказался в знакомом книжном лесу. Он зажег свечи, сел за её стол и прочитал, последнюю главу, написанную в считанные часы между брошенным Зарко вызовом и дуэлью на рассвете; в этой главе переполненная впечатлениями путешественница возвращается на родную планету, отпускает скворцов, ставит на место цветочный горшок и идет к маме на кухню, где уже накрыт завтрак.

Окончив чтение, он сложил листы рукописи в одну громадную стопку, не без труда вытащил из дома и понес по улицам на площадь книготорговцев. Сейчас они кутались в толстые пальто и попоны, но упрятанные в перчатки руки по-прежнему сжимали карандаши и перья, что-то царапая в тетрадях. Огромные навесы прогнулись под тяжестью снега, а каменного человека украшали мантия из снежинок и белая шапочка.

Пико свалил рукопись на колени оторопевшему торговцу, тому самому, что при первой встрече усомнился в его истории.

– Рукопись не моя, – сказал Пико. – Автора зовут Нарья.

Она бывшая шлюха, а теперь отправилась в путь через лес, чтобы отыскать город у моря. Прочти её книгу, это шедевр, а после снеси печатнику.

В глазах торговца, едва заметных под капюшоном, мелькнуло удивление.

– Рукопись шлюхи? – недоверчиво произнес он.

Пико кивнул.

– Невероятно, – ахнул книготорговец. – Все книготорговцы знают легенду о шлюхе, сочиняющей удивительную эпопею, и любой из нас заглядывал в бордель в надежде уговорить кого-то из девиц за деньги выкрасть это творение. Причуда уставших рыться в книгах, желание необычного. Так ты был знаком с ней?

– Мне она была другом и любовницей. В книге – вся её жизнь.

– Сколько ты просишь?

– Нисколько. Совсем ничего. Но важно, чтобы книга вышла красивой. Пожалуйста, не забудь про это, – с последним словом Пико развернулся и покинул площадь.

В свой рюкзак вместе с записной книжкой он положил два романа из города в горах и ещё тонкую тетрадь, куда переписал наиболее удавшиеся главы романа Нарьи.

Закинув рюкзак на плечи, он распрощался с борделем, в последний раз пройдя устланными коврами коридорами, где витал шепот отчаяния и наслаждения. Пусть друзей больше рядом не было, покидая город, без провожатых он не остался – до боли знакомые фигурки дожидались в конце переулка. В этот раз он улыбнулся им, потрепав румяные от мороза щеки девочки с блок-флейтой и мальчика с барабаном. Цветочниц не оказалось, лишь двое маленьких музыкантов пришли проводить его, неведомо как проведав о его намерении. Мелодия, от которой стыла в жилах кровь, больше не вызывала страха, и он слушал чистые ноты и ритм, радуясь нежданной компании.

Он кивал плачущим женщинам и мужчинам, застывшим истуканами у дверей и окон, гладил по голове ребятишек, босиком бежавших за ним по снегу, пока мать не позовет назад. За крайним домом музыканты остановились и повернулись к нему, а он встал на колени и поцеловал каждого в лоб, прежде чем отправиться вверх по тропинке – сейчас едва заметной ложбинке в снегу. Все дальше поднимался он между скользких камней, и скоро музыка стихла. Раз он обернулся взглянуть на город, почти игрушечный на фоне каменистых пустошей. Большой мост висел над рекой, как белая радуга, мосты поменьше напоминали хлопковые нити. Взгляд его проследовал вдоль улиц, где случалось ходить, отыскал любимые кафе и площадь книготорговцев, в последний раз остановился на борделе с прилепленным наверху крошечным балконом. Направо за городом виднелся овал дуэльного пустыря.

Когда смотришь вдаль, все сливается в точку. Месяцы в городе уложились в несколько зданий, что могли бы вместиться в его ладонь, в несколько голосов на ветру. Так мало, так много… Он перевел взгляд на лес, синевой перетекающий в небо, где лежал теперь путь Нарьи, и обернулся к горному склону.

Когда день угас, поднялся пронзительный ветер, пронизывающий до костей, обжигающий кожу ледяной крошкой. Подняв воротник и втянув голову в плечи, он продолжил подъем. Заходящее солнце, казалось, похитило весь кислород – чем выше, тем труднее становилось дышать, и он часто отдыхал, чтобы не рухнуть на камни. Черные грани долго оставались так же далеко, храня свою тайну, но наконец под совсем потемневшим небом, в снежной круговерти, он почувствовал под ногами ступени крыльца и, подняв глаза, понял, что пришел.

Глава 7

Чёрный замок

Во время своих скитаний он стучался в разные двери, ни разу не испытывав такой робости, как перед этой дубовой колодой, утопленной в каменные стены, на удивление черные и гладкие, будто отлитые из чугуна. Кисть дрожала так, что пришлось придерживать запястье другой рукой. Но все равно стук вышел слишком тихим, чтобы звук смог проникнуть внутрь, однако, приложив ухо к дереву, он услышал с той стороны гулкие шаги. Дверь отворилась.

Ожидая встретить если не чудовище, то великана, он растерялся при виде молодого человека одного с ним роста, одетого в черное, с черной шапочкой на голове, лицо которого показалось странно знакомым. Быть может, он видел его во сне? Мысли заметались, и внезапно его осенило. Юноша в черном, хоть лицо его было неестественно бледным, губы ярко-алыми, обведенные черными кругами глаза необычно печальны, был похож на него самого. Словно и не заметив необычного сходства, незнакомец, отвесив короткий, но любезный поклон, сделал рукой жест, приглашающий Пико войти. Другая рука сжимала обнаженную рапиру.

Дверь за ним закрылась, замок щелкнул. Он ступил в огромный зал с рядами горящих светильников. Пол покрывали остатки старинного ковра, вдоль стен стояли заржавленные доспехи. Над залом, почти теряясь в скудном освещении, висели дубины и боевые топоры, сабли и булавы, палицы и пики, а также другое неведомое оружие, выкованное с замыслом убивать быстро или мучительно. Все пришло в негодность – сталь потускнела и покрылась пятнами ржавчины, рукоятки были насквозь изъедены червями, пыльная паутина свисала клочьями.

Пико последовал за незнакомцем по залу, сбавляя шаг перед каждым светильником, чтобы получить порцию тепла. Направо открылся другой зал, с потолками ещё выше, где стены покрывали барельефы, изображавшие ужасы войны. Отрубленные головы, занесенные секиры, надругательства над мертвыми женщинами, нанизанные на пики дети, разинутые в агонии рты – образы, нагоняющие такую жуть, что мутился рассудок, и Пико, без того напуганный, смотрел в сторону.

В конце зала обнаружилась маленькая дверь, и незнакомец наклонился её открыть, а потом выпрямился, пропуская Пико вперед. Они очутились на винтовой лестнице со ступенями, стертыми бесчисленными подошвами. Лестница привела в крохотную комнату наверху башни, с узкими прорезями вместо окон, глядящими на три стороны.

С новым поклоном безмолвный хозяин удалился, закрыв дверь. Пико услышал, как повернулся в замке ключ, и затем отзвуки шагов стихли.

Комната представляла собой каменный мешок чуть больше двух шагов в поперечнике, в окна и кулак бы едва протиснулся. Скинув рюкзак, он прошел от одной прорези к другой. Через первую виднелся заснеженный склон, где он только что карабкался, за снежной пеленой вдали смутно проступал город. Вторая смотрела во тьму, увенчанную короной звезд. Но вот третья выходила на замок, и, вжавшись скулами в каменную пасть, он смог разобрать некоторые детали замковой архитектуры.

Он стоял в самой высокой из четырех башен, поднимавшихся над прямоугольником из черных крыш и стен, массивных и зловещих, поблескивающих в свете звезд. В центре он увидел двор со статуями из камня либо алебастра, трудно различимыми с такой высоты, – их плавные линии резко контрастировали с грубой архитектурой здания.

Движение в освещенном окне над двором привлекло его внимание, и он увидел, как за длинным столом с горящими светильниками единственный, похоже, обитатель замка накрывает себе ужин: кладет приборы, ставит кубок, приносит из буфета графин и накрытый поднос. Усевшись, он заткнул за воротник салфетку, снял с подноса серебряную крышку и положил себе дымящийся ломоть жареного мяса. Налил темного вина из графина и приступил к неспешной трапезе, не глядя по сторонам. Хотя на таком расстоянии Пико не мог разглядеть его черты, он чувствовал движения незнакомца как свои собственные, и смотреть на него было все равно что видеть себя во сне, столь необыкновенным было сходство во внешности и манерах.

Он продолжал смотреть, пока незнакомец не закончил трапезу и не вытер губы, поднявшись затем потушить светильники. Тогда он опустился на пол и принялся растирать щеки и лоб, задубевшие на ледяном ветру. При нем были книги, но без света не почитаешь, и он достал из рюкзака одеяло и завернулся поплотнее. Спал он беспокойно, то и дело вздрагивая и просыпаясь. Задолго до того как стало светать, холод поднял его на ноги, и он принялся расхаживать по комнате – два шага вперед, разворот, два шага назад – пока в очередной заход глаз не уловил всплеск цвета и он не понял, что в окна заглянул рассвет. Он смотрел, как вдали, откуда не долетает карканье, кружат стаи воронья, словно черные смерчи над крышами города, а там над кафе начали распахиваться полосатые навесы, и ему очень захотелось чашечку кофе. За вторым окном лежали безжизненные скалы под снегом. Теперь, когда на небе показалось солнце, из третьего стали хорошо видны скульптуры во дворе, высеченные, как оказалось, изо льда. Свет играл на множестве граней, зажигая внутри жизнь, превращая холодные фигуры в ярких, каверзных духов, разноцветных, как капли росы.

Попозже утром незнакомец, вновь во всем черном и с черным шарфом вокруг шеи, показался во дворе. Клинком и топориком он принялся тесать пока что бесформенную ледяную глыбу, молочными брызгами рассыпая в воздухе ледяную крошку. По мере того как он медленно перемещался, из глыбы стали проступать очертания борющегося человека – тут плечо, там колено, рождая в Пико какие-то смутные ассоциации. Час или два Пико наблюдал за его работой, потом незнакомец собрал инструменты и вернулся внутрь, оставив борца по-прежнему в ледяном плену.

Вокруг окон камень потемнел и лоснился, где к нему прикасались несчетные руки и лица, на железной двери виднелись царапины, как от ногтей или от пряжки ремня, которыми пытались расковырять железо. Пико попробовал дверь рукой, потом плечом Она была незыблема, как стена Оставался замок. В голову пришла мысль о кусочке гнутой проволоки, что хранился на дне рюкзака напоминанием о воровских деньках. Он достал его и вставил в замочную скважину. Только замок был сработан на славу, а сам он подрастерял навыки, потому провозился полдня, крутя свой инструмент так и эдак, пока язычок со щелчком не отошел.

Все время, пока, он корпел над замком, из головы не выходил план бежать из черного замка, как только удастся выбраться из комнаты. Но сейчас, подойдя к выходящему во двор окну, он вновь увидел незнакомца за ужином из мяса и вина, незнакомца с его собственным лицом и осанкой, и понял, что встречи не миновать. Как ни жутко идти прямо в средоточие ужаса, его дальнейший путь неизбежно вел к молчаливому хозяину черного замка.

Оставив рюкзак в комнате, Пико спустился по лестнице в зал с резными стенами. Дважды огибал он углы, прежде чем во внутренней стене дальнего зала обнаружилась дверь, опоясанная полоской света Подкравшись, он приложил ухо к замочной скважине и услышал звяканье металла о фарфор. Он взялся за дверную ручку. Дверь не была заперта. С лихорадочно колотящимся сердцем он распахнул дверь и вошел.

Занятый едой, незнакомец не заметил вошедшего, пока тот не остановился на границе освещенного пространства всего в нескольких шагах. Тогда он поднял голову, и приборы со звоном упали на тарелку. Казалось, бесконечную минуту они не сводили друг с друга глаз, не решаясь отпустить стрелки часов, чтобы мир не потерял и без того шаткое равновесие. Пико заговорил первым.

– Я видел из окна твои скульптуры. Прекрасная работа.

Незнакомец резко поднялся, потянувшись к рукояти отсутствующего меча, и снова сел. Взяв вилку с ножом, он с сомнением оглядел их.

– Можно присоединиться? – спросил Пико.

Незнакомец дернулся, как от удара, и замер, глядя на Пико,

который расценил это как приглашение и, пододвинув стул, уселся. Клубы взметнувшейся пыли заставили его несколько раз чихнуть. Он высморкался в носовой платок и перевел взгляд на хранящего молчание хозяина, чье лицо было таким бледным, губы неестественно алыми, глаза будто впадины в черепе, но в каждом теплилась искра, словно бы Пико смотрел на светильники в дальнем конце двух темных коридоров.

– Так, – проговорил Пико. – Как видно, ты живешь здесь один. – Ответа не было, и он продолжал: – Некогда и я жил один, на другом краю света, – и повел рассказ о своей библиотеке.

Описал, как изо дня в день, проснувшись, заваривал чай, съедал ломоть хлеба с козьим сыром на подоконнике, откуда открывался вид на город и безграничный водный простор.

– Похоже на вид из твоего окна, что на западной стороне, – отметил он. – Издалека лес и океан не так уж и отличаются.

Дальше он перешел к своим обычным занятиям: рассказал, как смахивал пыль щеткой из страусовых перьев, как подметал и мыл мозаичный пол, проверял расстановку книг по порядку, поливал ирисы перед дверью. Как дни напролет просиживал за столом, читая и тщетно поджидая посетителей. И как вечером, сорвав ирис, отправлялся на берег моря смотреть, как резвится на ветру его любовь, а когда крылья погладят его по голове, возвращался в библиотеку с бутылкой молока для кошек.

Незнакомец сидел, по-прежнему оставаясь безучастным. Благо Пико уже разговорился: он перешел к путешествию через лес с его диковинными обитателями, рассказал, как добрался до города в горах, о встрече с Сольей и неделе в темнице, о своем чердаке в борделе.

– В городе я нашел друзей, – сказал он, – любивших то же, что и я, воспевавших красоту. Быть может, и в твоей жизни были те, кто разделял твои пристрастия.

Незнакомец лишь молча смотрел.

Тогда Пико рассказал, как распался его круг, как Солья отправилась в этот самый дом, где они сидят, о дуэли и самоубийстве Зарко, о решении Нарьи отыскать город у моря.

– Вот так я оказался здесь. Распрощался со шлюхой и добрался из города сюда, готовый встретить кого угодно, но вместо великана или дракона мне предстал юноша с моим собственным лицом.

С последними словами вилка и нож в руках незнакомца дрогнули. Привстав, Пико положил руку на его плечо, холодное и твердое, как сталь.

– Идем, – произнес он. – Отложи вилку с ножом. Я хотел бы взглянуть на скульптуры во дворе.

Недолго думая незнакомец исполнил просьбу – поднялся из-за стола и проводил Пико через зал к другой двери, выходящей во двор.

При свете звезд и слабом сиянии окон обеденного зала трудно было различить, где кончается одна фигура и начинается другая.

– Свет! – воскликнул Пико. – Нужно больше света! – и, бросившись в зал, вытащил во двор горящий светильник, который пристроил на подоконнике. Затем следующий и ещё один, тогда и незнакомец последовал его примеру, пока весь двор не окружила вереница огненных фонтанов.

Теперь статуи ожили, свет пронизывал их, пульсировал внутри. Пико прохаживался среди фигур изо льда, света и холода, касаясь их рук, заледенелых щек, завитков волос в виде закрученных сосулек. Компания ангелов. Впервые он почувствовал себя спокойно. Недобрые руки не смогли бы изваять эти черты.

Они прелестны, – проговорил он, обернувшись к скульптору. И, наконец, в восковом лице что-то дрогнуло. Две слезинки собрались в уголках глаз и скатились по щекам. И ещё две.

– Кто ты? – шепнул Пико. – Как твоё имя?

Но плачущий скульптор покачал головой.

– Скажи свое имя, умоляю, имя!

Но скульптор спрятал лицо в ладони, и Пико наконец вспомнил, что говорила ему Нарья.

– О, – сказал он. – Прости. Ведь ты безымянный?

Тут две пары влажных глаз, одинаковых, если бы не разная боль, таящаяся в их в глубине, встретились друг с другом.

И Пико смотрел, как незнакомец снимает с ближайшего подоконника светильник и ставит между скульптур. Следом другие, пока языки пламени не взметнулись среди ледяных рук, не скользнули по ледяным волосам. Скоро слезы заструились по щекам, сильнее проступили рты. Потом лица совсем оплыли. Фигуры потускнели, то и дело отвалившийся палец или завиток волос падали на землю, наполняя двор весенней музыкой. Под языками пламени скульптуры обретали все большую схожесть, различия таяли, пока среди раскаленных светильников не остались стоять ледяные колонны со струящейся по ним водой, напоминавшие отстатки какого-то неведомого ритуала.

Наконец, обернувшись к Пико, незнакомец заговорил.

– Пойдем, – произнес он, и голос прозвучал необычно, ведь нам всегда кажутся необычными собственные голоса. – Пойдем, я голоден, а ты прервал мой ужин.

Тогда Пико последовал за безымянным скульптором в обеденный зал, где надеялся перехватить чего-нибудь съестного, ведь прошедшие ночь и день он не ел ни крошки. Скульптор и правда достал из буфета второй прибор, Пико тем временем не спускал жадных глаз с куска мяса на подносе в коричневой жирной подливке. Но стоило украшенным слоновой костью ножу и вилке вонзиться в мясо, как ужас сдавил его горло, перекрыв вопль на полпути к губам: на подносе лежала зажаренная человеческая кисть. Он отчетливо различил скрюченные пальцы, отставшее от костей мясо, блестящие суставы, почерневшие и треснувшие ногти. Часть уже была съедена, и теперь скульптор отрезал новый ломоть, нежно-розовый в середине и ещё сочащийся кровью.

– Нет, я не могу, – с трудом выдавил Пико, когда скульптор уже готов был положить кусок ему на тарелку. И, смутившись, что обидел хозяина, добавил: – Прошу простить.

– Ничего, – успокоил скульптор. – Я понимаю. Бывает, о запретах забываешь. По прошествии стольких лет. Сколько их прошло.

– И сколько?

– С тех пор как я беседовал с кем-то за ужином? Лет сто, а может, больше. В этом доме я не веду счет годам.

– Не ослышался ли я? – спросил Пико. – Мне почудилось, ты сказал, что молчишь сто лет.

– Пожалуй, и больше.

– Но ты же не старше меня.

– О, я куда старше. Старше любого, кого ты встречал.

– Не понимаю.

– Для меня все дома в городе под нами новые – их построили на месте тех, что разрушили во время моей юности. Большой мост через реку строился на моей памяти. Я старше древних каштанов, что растут вдоль бульвара.

– Но тогда кто ты? Не человек? Ты бессмертный?

– Разве обо мне в городе уже не рассказывают?

– Только смутные слухи.

– А-а-а… – ярко-алые губы скривились в усмешке. – Память обреченных коротка и быстро превращается в миф. Так ты не слыхал моей истории?

– Расскажи мне.

За рассказом, то ли не замечая ужаса Пико, то ли просто перестав воспринимать чужое отвращение за прошедшие столетия, скульптор расправился со своей едой, соскоблив мясо с лучевых костей, по одному оторвав и обглодав пальцы, а ногти выплевывая на тарелку.

– Я происхожу из древнего племени, – сказал он, – и я последний, кто уцелел. Мы, как ты верно рассудил, были бессмертными, обреченные на вечную жизнь, до тех пор пока хватает еды, сохранявшей нам молодость, – он поднял обглоданный сустав пальца. – Человеческого мяса. Никогда другая пища не попадала мне в рот, и единственным напитком с самого рождения тысячу лет назад оставалась человеческая кровь.

Но я не всегда жил отшельником. Было время, я с моими родными обитал в самом сердце города, во дворце, камни из стен которого позже легли в основу этого замка. И мы вовсе не были скопищем кровожадных людоедов, погрязших в пороке, как ты мог бы подумать, ибо изысканность наша превосходила понятие обычных людей. В бальных залах звучали чудесные хоры, для развлечения мы устраивали пышные празднества, работы наших писателей и художников отличались исключительной глубиной, и хоть мы и ели человечину, но с тончайшего фарфора, а кровь, что была для нас вином, пили из хрустальных кубков. На закате мы прогуливались под руку вдоль пустынного в этот час бульвара, мимо зашторенных окон и шорохов. Вечно молодые, вечно голодные. Способен ли ты представить нашу жизнь, непрестанную жажду плоти, скуку от одного и того же окружения. Мы давно забыли, что такое смех. В древних залах наших дворцов на окнах гнили портьеры, гобелены рассыпались на стенах. Жалкая власть над простолюдинами, нашей добычей… Я спросил, способен ли ты представить нашу жизнь, но мне самому ни разу за прошедшие века не пришло в голову влезть в их шкуру, в ту самую черепную коробку, которую я после раскрою, чтобы вычерпать ложкой нежный мозг. Очень нескоро попытался я представить жизнь, которая не тянется годами, а после нескольких коротких дней гаснет, как задутая свеча.

И не думай, что меня не соблазняли ваши печенья и соусы, аромат свежего хлеба и запах яблок. Они точно так же дразнят мой аппетит, оттого мой удел подчас невыносим. Но бесконечные годы были нам дарованы с единственным условием – с самого момента появления на свет никакой другой пищи, кроме как одинаковой с нашей плотью и кровью. Человечина поддерживала жизнь, все остальное было нам приговором.

Чем заполнить часы, если жизнь – вечность? Кто-то сочинял, исписывая стопки бумаги словами, что умрут раньше сочинителя. Другие увлеклись садоводством, зачарованные крохотными циклами, наполнявшими мир вне наших бессмертных оболочек, мимолетным существованием бабочек и цветов. Даже деревьям не дано было пережить нас. Даже горы успевали состариться раньше.

Я выбрал самое долговечное. Камни, эти кости земли, рожденные в огне, вспучившие земную оболочку, чье существование измеряется не поколениями людей, но циклами династий, чью форму способны менять только могучие силы: ветер, жара и влага. И людские руки. Черный камень этих гор живет дольше железа, дольше, быть может, человеческого духа. Я бродил по осыпям, свалкам тяжеловесного волнения гор в поисках цельных каменных глыб. Затем громадные валуны на катках из бревен приволакивали под моё окно, ибо ни одна мастерская не могла бы их вместить. Работая с деревянных подмостков, земля вокруг которых была покрыта черными осколками, я изваял статуи, что украшают сейчас большой мост.

У Пико перехватило дух.

– Так это твои?

– Труд столетий, такие древние, что никто в городе не помнит их творца.

– Они прекрасны. В первую ночь в этом городе, не успев обзавестись знакомыми, я устроился у подножья одной, положил голову на гигантскую лодыжку и чувствовал, что со мной рядом кто-то есть.

– Они видны отсюда; бывает, я разглядываю их даже с такого расстояния, ведь каждый изгиб хранится у меня в памяти.

– А читающий человек тоже твоя работа?

– Читающий человек? Ах да, это в честь одного поэта, не нашего рода, а смертного, который все же нашел слова описать одиночество бессмертия. Мне нравилась поэзия. Когда-то здесь были собраны целые полки книг, но все давно рассыпалось в прах.

Однако ты не мог не заметить пропасти между теми днями, когда моя семья прогуливалась в сумерках по бульвару, и настоящим, где я – всего лишь одинокий властелин мрачного черного замка в снегах.

Нас сгубили собственный аппетит и потомство, медленный, но неуклонный прирост нашей численности. Тогда как на заре нашей династии мы довольствовались городскими отбросами вроде узников, больных и увечных и тем самым служили поддержанию чистоты человеческой расы, с разросшимся семейством мы были принуждены врываться в дома, обращая их в бойни, где ради одного обеда истреблялись целые семьи.

Само собой, под такой угрозой городской люд ополчился против нас Однажды они высыпали на улицы со своим жалким оружием – вилками и вязальными спицами, садовыми ножницами и серпами – и пошли на нас войной, осадив наш дворец, крича, что на этот раз мы станем их едой.

Понятно, без опыта в кровопролитии они проиграли битву, ведь мы столетиями вострили свои клинки. Даже с их численным превосходством мы косили их, как сено, и кровь ручьями бежала в сточных канавах. Да, они проиграли битву, но выиграли войну. Ибо хоть мы пировали неделю, скоро тела убитых сгнили, и стало ясно, что мы приговорили себя, лишившись источника пищи.

Месяц или два нам удавалось продержаться, вылавливая тех, кто закрылся в своих домах или разбежался по окрестным полям. Но постепенно мы начали голодать.

Один за другим мои родственники поддавались соблазну обычной еды, жертвуя бессмертием ради черничного пирога или ломтя хлеба с маслом, и сами немедленно становились пищей для тех, кто оставался непреклонен в вере. Наконец уцелели лишь двое, я и моя любовница-кузина, чье тщедушное тело поддерживала железная воля. Единственные из всей нашей расы. Мы уговорились голодать, но не отступаться от старых обычаев. И мы голодали – обтянутые кожей ребра были как пустые полки в буфете, колени и локти как узлы на нитках наших членов. Вновь и вновь мы варили кости своих родных, и бульон с каждым разом был все жиже. И вот наступила ночь, когда, проснувшись, я увидел рядом с собой пустую постель, а из глубины дома долетел звук, что я поначалу приписал крысам, но, решив проверить, обнаружил свою любовницу в углу кухни с коркой хлеба во рту.

Гнев, голод и горечь переполнили меня, и, схватив тесак для рубки мяса, я отсек ей голову.

Следующие годы были трудны. Я сохранил тело любимой во льду и отведывал по чуть-чуть, сначала глазные яблоки, мозг, нежные груди, после тощее мясо ног и рук, напоследок сварив кости, из которых высосал мозг. Вот так я выживал, набираясь сил, чтобы рыскать по городу в поисках жителей, прятавшихся на чердаках и в подвалах с припасенной едой, детей, запертых в сундуки под кроватью, старух, засунутых в чуланы, как старая мебель. Из них я отобрал мальчика и девочку, брата с сестрой, как начало нового рода. Любой лавочник, факир, башмачник, флейтист и вор в этом городе – потомок этих двоих, тысячелетия как вытащенных из руин. Их сограждане поддерживали во мне жизнь, пока пара не дала потомство, а там я ограничивал себя до тех пор, пока не получил несколько пар, способных отдавать мне лишний приплод.

Я долго жил в городе, население которого понемногу росло, и когда улицы вновь сделались оживленными, я призвал городских старшин и предложил план. Горожане должны были помочь мне разобрать дворец и выстроить замок в горах, где мы теперь сидим, особняк для одной живой души. Я дал слово, что не стану спускаться и выслеживать жертвы на ночных улицах, если раз в месяц мне станут присылать одного из их числа. Так длилось столетиями. Раз в несколько недель раздается стук в дверь, и, открыв, я вижу бледного юношу или дрожащую девицу, которых встречаю и веду прямиком на кухню, если голоден, либо в башню дожидаться, пока проголодаюсь. Я был удивлен, когда ты постучался вчера вечером, поскольку едва приступил к последнему подношению, юной девушке с прекрасными волосами.

– Солья.

– Твоя знакомая? Очень неясная.

– Ты не поговорил с ней? Не спросил её имени?

– Я не имею обыкновения фамильярничать со своей едой.

– И что же теперь?

– Ты первый, кто выбрался из башни. Могу ли поинтересоваться, как тебе это удалось?

Пико показал отмычку.

– Я был когда-то вором.

– Так ты и биться умеешь?

– Никогда не приходилось, хотя я обучался этому у женщины, обожавшей сражаться.

– Так как же нам быть? – безымянный властитель смерил Пико равнодушным взглядом.

Пико посмотрел на него, пытаясь проникнуть под безучастную маску.

– Отчего ты больше не высекаешь в камне? – спросил он.

– А! Лед. Прекрасный материал, вобравший внутреннюю и внешнюю суть напряжения и гармонии. За время одинокой жизни я пристрастился к недолговечному. И больше не хочу творить на века. Наедине со своими воспоминаниями я пришел к заключению, что красота не может быть запечатлена, она скоротечна, как снежинка. Сколько снежинок я повидал? Сколько запомнил? Я помню единственную, первую снежинку первого снегопада давно минувшей зимы, что упала на щеку моей любимой, мгновенье горела точно звезда и стала слезой, которую смахнули. Мир полон таких снежинок, врезавшихся в память. Если знать, как смотреть, и в самых темных уголках можно увидеть искры, отблески давних поступков. Потому я выбрал лед в надежде, что созданные формы как-то высвободятся в атмосферу, когда солнце растопит их.

– Я гадал, – сказал Пико, – где блуждают стихи, которые не попали на кончик моего пера. Ночью слова наводняют мой сон, и я просыпаюсь со стихами, что слетают с моего языка, жужжат в утреннем воздухе, как шмели, и я кидаюсь за ними, многие упускаю, некоторые калечу. Куда улетают непойманные стихи? Дозревать в далеких колосьях, попутно опыляя новые всходы? Или ты прав, и они остаются в воздухе, где их может поймать кто-то другой? Быть может, мои стихи – слова, висевшие на ветвях ветра, на которые я наткнулся случайно. Быть может, они передаются от одних другим, чтобы каждый мог отведать мед, если не побоится жал, – и Пико прочитал владыке черного замка:

Солнце опускается за деревья,

В сумерках тонет день,

Пока небо считает бусинки птиц.

Эти скалы обрушились,

С небес струится река,

Что когда-то была ледниками,

Несет прошлогодние листья

И тени ворон.

Река падает в лес,

Листья кружатся, слетают на землю,

И земля опускается в звезды.

– Много веков назад я сидел у реки, – сказал скульптор. – Мне нравился её голос, быстротечный и неизменный.

– Почему ты боишься смерти?

– Ты разве не боишься?

– В этом путешествии я увлекся тайнами. Шагами во тьму, устрашающую и прекрасную. Как раз этому учила меня воровка – взламывать замки и чтить тайны. Как ты сможешь знать, что любишь, если в конце жизни не будет вот такой полуоткрытой двери?

– Я чувствую голод, я сплю, я творю.

– Но любишь ли ты?

– Я съел свою любовь.

– Ты не любил её. Только оглянувшись в прошлое, когда круг замкнулся, ты можешь предположить, каково было бы любить её.

– Кто ты такой, чтобы говорить мне, древнему, что я чувствую? – Но хотя в голосе скульптора слышался гнев, черты лица его не исказились.

– Я влюблен, – улыбнулся Пико. – И чувствую присутствие любви в других, как и её отсутствие.

Скульптор потупился.

– На что это похоже? – прошептал он.

– Пробыть влюбленным час, – ответил Пико, – стоит ста лет, прожитых без любви. Убей меня сейчас, и моя любовь поселится в этом доме, станет ворковать, как голуби на карнизах, пищать, как летучие мыши на стропилах.

– Но мне страшно.

– Ты прозябаешь здесь один, когда всего в часе пути торговцы раскладывают на бульваре свои лотки, жарят пирожки с бобами, сыплют в бумажные кульки клубнику, варят какао и кофе. Смех, детский гам, ссоры, поцелуи. Книжные полки с томами стихов. У тебя впереди годы любви, годы.

– И в конце ничто.

– Смерть. Да. Но единственный поцелуй того стоит.

– Единственный поцелуй, – скульптор резко поднялся, и Пико заметил легкий румянец на его щеках и то, как в глазах разошлись искры, точно птица в клетке робко расправила подрезанные крылья.

Взявшись за руки, они двинулись через залы, окуная стиснутые кулаки в завитки тепла над каждым светильником.

Потом с той же дрожью, что у Пико, когда тот входил в громадную дверь, скульптор наклонился отомкнуть замок. Он распахнул дверь в ночь, прозрачную, как вода, яркую от выпавшего снега, с городом, сверкающим внизу. Он раскинул руки, но тут же испуганно прижал их к груди и, обернувшись к Пико, пролепетал:

– Я не могу туда спуститься. Я позабыл свое имя. И не могу выйти к людям безымянным.

Пико рассмеялся.

– Бери моё, – предложил он. – Тебя зовут Пико, – и на прощанье легонько подтолкнул в спину, подбодряя сделать первый шаг, первый за тысячу лет, несущий городу в горах избавление от ужасного гнета.

Один в замке в окружении горящих светильников он вдруг ощутил зверский голод. Собственное красочное описание яств у торговцев на бульваре почти привело его в исступление, но повернуть назад он не мог. А в здешнем ледяном запустении была только одна еда. Он проковылял в судомойню за обеденным залом, где все сияло чистотой, на гвоздях висели сковороды всевозможных размеров, а у одной из стен стояла чугунная печь. Зашел в ледник, куда через вентиляцию поступал морозный воздух. Здесь и обнаружилось расчлененное тело Сольи, свисающее с нескольких крюков. При виде того, что совсем недавно он знал теплым и гибким, Пико упал на колени и с рыданиями прижался щекой к холодной стене. Но голод, как известно, всегда сильнее запрета. Вдобавок это тело и раньше возбуждало его аппетит. Не он ли кусал и лизал её плоть, языком собирая соки. Он даже кровь её попробовал. Его зубы уже прокусывали её кожу. С дрожью он выбрал округлую часть бедра, которую, бывало, любил приласкать, снял с железного зубца и отнес на кухню.

Как будто снова оказавшись в заведении Гойры, он внимательно следил за мясом, которое подрумянивалось в духовке, наполняя кухню волшебным ароматом жареного жира. Когда проколотое вилкой мясо дало прозрачный сок, он отнес жаркое на стол, чувствуя, что захлебывается слюной. Один короткий миг он колебался, прежде чем поднести к губам первый кусочек, а там наслаждение едой заставило позабыть всякое отвращение. Она была восхитительна.

Поев, он слонялся по залам, пока не набрел на спальню скульптора с кроватью под темным балдахином на четырех столбиках и бесполезной рапирой в ножнах, свисающей с флерона. Он забрался под покрывало из собольего меха и заснул.

Утро давно наступило, когда он проснулся и сходил в башню за рюкзаком. Поскольку в западной стене замка двери не было, он вылез через окно на крышу и сидел на заснеженной черепице, разглядывая местность, что лежала перед ним. Он увидел, что замок расположен на вершине перевала. Справа и слева торчали непроходимые ледяные пики. Но между ними склон был не столь крутым, острые грани льда и скал смягчались разбросанными там и сям снежными впадинами. Дальше скалистые кряжи становились более пологими, сменяясь сглаженными очертаниями холмов. А за холмами виднелась похожая на небо лазурная бездна, в которой мог скрываться любой пейзаж.

Высота всегда его пьянила, и потому он жил в куполе и на чердаке, но сейчас он оседлал мир. На этой вершине мира его окружало больше пространства, чем он когда-либо мог вообразить. Город в горах, с его смыкающимися стенами, нескончаемым дождем и туманом, скованный давним ужасом, окружил его череп серебряной клеткой, завязал глаза шелковым шарфом. Теперь его чувства излились в окружающий простор, который жадно их впитал, и он ощутил, что способен заполнить собой это пространство, что в нем довольно задора и голос его сможет взлететь к самому небосводу. Скульптор назвал человеческий дух в числе немногих сил, покоряющих камень, и, сидя здесь, на верхушке земной оси, он думал, что его духу также подвластны и небо, и звезды. Довольно долго переживал он этот восторг, глядя, как бледные снежные реки соскальзывали по крыше и с мягким шорохом срывались вниз, и наконец решил, что пора отправиться следом Он стал осторожно сползать по черепице. На краю он уперся ногой в водосток, заглянул вниз и возблагодарил создателя, что не соскользнул, ибо внизу, как акульи зубы, поджидали острые скалы. Он прополз вдоль водостока, пока не оказался над сугробом, куда отправился его рюкзак и беззвучно исчез из виду. Потом осторожно перевалился через край, повис на водостоке, раскачался и разжал руки, молясь, чтобы под гладкой поверхностью не скрывался черный зубец.

Приземление напомнило удар подушкой. По уши покрытый снежной пылью, он отряхнулся, точно собака, рассмеялся, затем побарахтался и выудил рюкзак из пробитой им норы. После этого оглянулся на замок, отсюда ещё более внушительный, без единого окна, выходящего на восточную сторону. Пути назад не было – такими гладкими были стены и окружавшие его отвесные утесы. Обернувшись к зимнему пейзажу перед собой, он начал прокладывать путь вниз по склону.

К полудню он с облегчением оставил снежный простор за спиной, и его уставшие от блеска глаза теперь могли отдохнуть, а ближе к вечеру стали попадаться первые кусты и чахлые деревья. В поисках места для ночлега он вспугнул куропатку, устроившую гнездо в укрытии между двух камней. В кладке были четыре покрытых пятнышками яйца, и он забрал три, оставив последнее ей высиживать. Удалившись на приличное расстояние, он разбил лагерь, набрал валежника и развел костер, потом сварил яйца, экономно отлив воды из своей фляги.

Хотя и в городе ему случалось есть на воздухе, он основательно подзабыл удовольствие от собственноручно добытой и приготовленной еды. Яйцо, которое он вкушал этим вечером под писк кружащих над головой маленьких птиц, с темнеющей впереди неведомой страной, легко могло соперничать с роскошным ужином в любом кафе города в горах.

Лучи заката пронизывали воздух, создавая иллюзию, что он сидит внутри кристалла дымчатого топаза или куска отшлифованного янтаря. Ни одной живой души не видел он с тех пор, как покинул замок, – ни тропинки, ни следа, ни столбика дыма. В лесу, хотя он нередко бывал один, всегда можно было ожидать, что вот за теми деревьями окажется дверь в чей-нибудь домик, или тропинка, или встречный путник. Здесь его одиночество было незыблемым, и оттого на душе становилось удивительно мирно. Стали рождаться слова, и он сидел у чахлого костерка, наклонив тетрадку к огню, единственному источнику света в этой безбрежной ночи, кроме звезд в вышине – быть может, костров на привалах других путников в их странствиях там, наверху, также записывающих в тетрадки собственные звездные фантазии. Взглянув вверх, он поприветствовал их, реальных или вымышленных, и снова склонился к странице. Воспоминания должны войти в кровь, перемолоться на мельнице сердца, отшлифоваться, едва ли не забыться или репьями прицепиться к другим историям, прежде чем излиться в фиолетовых узорах, с очертаниями крошечных костей и червячков, облаков и просветов между листьями. В куполе библиотеки он запечатлевал свои сны. В лесу писал о море и крыльях. Здесь, на каменистом склоне, он наспех черкал о тенях, шорохах и мелколесье.

Глава 8

Долины страны смерти

Три дня Пико перебирался через волны холмов – они становились все ниже, а растительность на них все скудней, и вот очередной вечер застал его на склоне, полого спускавшемся к чему-то, похожему на не имеющую границ львиную шкуру, или нехоженый пляж, или темно-желтое море. Несколько деревьев маячили на равнине перед ним в жиденькой тени. Далеко впереди, как останки ископаемых китов, поднимались гладкие дюны, цвет которых напомнил ему косу Сиси. Он сел, сбросил рюкзак и устремил взгляд к горизонту. У него не осталось еды. И удастся ли найти воду? Точно сама страна смерти раскинулась перед ним. Долго сидел он, потрясенный безбрежностью пустынных пространств.

Для начала нужна была вода, и он побрел на юг вдоль границы пустыни, пока не наткнулся на небольшой ручеек, что перепрыгивал с камня на камень, а потом разливался в небольшом чашеобразном углублении с каймой из зеленого мха, прежде чем устремиться дальше в пески. Он снял одежду и погрузился в прохладу, лежа на спине так, что над водой оставалось лишь лицо, наблюдая парящих в синеве ястребов. Ночь он провел у кромки пустыни, а утром наполнил флягу и спустился на пересохшую землю за тонкой полоской зелени.

Около часа он шел вдоль ручья, пока тот не окончился маленьким болотом с кустами акации по краю, где удалось убить утку. Он ощипал и выпотрошил птицу и зажарил её на обед. Уже стояла жара. Обливаясь потом, он прилег под кустом, проснувшись под гудящей пеленой мух. Пройдя выше по течению, он пил, пока в животе не забулькало, затем долил флягу, поправил поклажу и направился мимо болота в лежащие впереди пустые земли.

Лес – тайна, а пустыня – истина. Жизнь, обглоданная до кости. Пейзаж заострился, всякая мягкость была давным-давно съедена, так что глаз мог отдохнуть только на изгибах дюн, мареве на горизонте и собственной тени. В одной песчинке – вся сущность пустыни. Неизменная, несокрушимая, недвусмысленная. В одной песчинке. Как кусочек души, выдубленный до сердцевины ветром и солнцем.

Он миновал последние акации и зашагал среди дюн, двигаясь в противоположном от солнца направлении. Но хоть ему и казалось, что он перемещается быстрее, чем белый глаз наверху, тот достиг своей цели раньше, поскольку на закате горизонт оставался все таким же далеким и пустым. Ничтожно маленький в этой безбрежности, он и с наступлением ночи продолжал идти, и единственными звуками были его собственное прерывистое дыхание и шарканье подошв по песку. Поднялась луна, как бледная лодка в пересохшем русле реки, и когда она оказалась прямо над его головой, он остановился, отпил несколько глотков воды и заснул в песчаном углублении.

Проснулся он продрогшим и разбитым Луна переваливала за горы, волоча за собой звездный шлейф. На востоке горизонт начинал розоветь. Он промочил горло и направился к этому пятну в темноте. Как же быстро испарялась ночная прохлада. Солнце не преодолело и четверти небосвода, а от раскаленного песка накатывали волны жара, и он тащился, прищурившись, закрываясь рукой от слепящего блеска. Он был в океане огня, на ужасных полях чистого света.

Он оглянулся назад на проделанный путь, где горы уже превратились в полоску изорванной синей бумаги, а предгорья выглядели размытой акварелью. Больше он не оглядывался.

Каждая дюна была как утес. Шаги его вызывали лавины, башмаки были полны песка. Ноги точно вязли в болоте, а впереди каждый раз поднималась новая дюна, которую изменчивая форма не делала менее непреодолимой.

Но он не оставался равнодушным к красоте. Ветер, трудясь над такой податливой средой, достиг совершенства. Дюны как морщинистые веки, как старые бивни, как рассыпанные дольки мускатной дыни или манго, их склоны как зубчатые сети или рыбья чешуя, и не было двух одинаковой формы. В пустыне нет монотонности. На её мольберте смешано бесконечное разнообразие оттенков.

Тени съеживались, по мере того как солнце приближалось к зениту, его собственная тень превратилась в комочек, корчащийся под ногами, словно от нестерпимого жжения. Ему встретились торчащие из песка кости, ребра как длинные клыки, устремленные в небо. Мгновение он тупо таращился на них. Потом достал одеяло и растянул его, как на каркасе, устроив самодельный навес, под который тут же заполз. Спасительная тень. Он попил, чувствуя, как костный мозг мгновенно впитывает воду, и стоило большого усилия, чтобы удержаться и не вылить всю флягу в спекшийся рот. Встряхнув емкость, где булькнула его единственная защита от льющегося сверху зноя, он с гримасой убрал её назад в рюкзак.

Проснулся он с головной болью. Стало прохладнее. Из своего укрытия он переполз в тень дюны, за гребнем которой уже скрылось солнце, сложил одеяло и вновь продолжил путь. Благословением спустилась ночь, а он все шел, как заводная кукла, расходуя каждую клеточку мозга, чтобы двигать конечностями, пока ноги не подкосились и он снова не впал в забытье.

На другой день дюны сменились каменистыми россыпями. Идти стало легче, только приходилось следить, чтобы не подвернуть ногу. В полдень он сложил из камней несколько пирамид, послуживших опорами под одеяло, а когда тени удлинились, отправился дальше. Впервые он узнал вкус смерти. Она была как камень. Смерть поджидала его в этой пустыне, словно попутчик, с которым ещё предстоит встретиться. В стране смерти нет воды, там могут жить лишь те, кто пьет свет и ест камни, но в мире нет никого, кто может пить свет, и никого, кто может есть камни. Подобные мысли он загонял назад в голову кулаками, кричал на них хриплым голосом, подобным шороху песка. Он не сдавался.

К закату того же дня он добрался до колодца из сложенных кругом камней на песке с единственной пальмой по соседству. Бадьи не было, и он достал из своей поклажи жестяной чайник, привязал к проволочной ручке кусок бечевки и, опустив, услышал слабый всплеск, который прозвучал в его ушах голосом любимой. Это был самый восхитительный напиток из всех, что он пробовал, – невесомый, как воздух, крепкий, как ром. Он выпил ещё, заел несколькими финиками с дерева, расстелил одеяло рядом с источником и заснул.

В глухую полночь он проснулся под серпом луны, и на краю колодца увидел сидящую женщину, прекрасную и печальную, в изодранной, некогда белой, накидке, босую, с волосами, лохмами спадающими на плечи.

– Господин, – попросила она, – будьте милосердны и достаньте для меня немного воды. Я давно в пути и хочу пить.

– Конечно, – ответил поэт и наполнил свою самодельную бадью, откуда она попила, не отрывая от него взгляда. Напившись, она вернула чайник и разрыдалась.

– О, прекрасная госпожа, не плачьте, – сказал Пико. – Поведайте, что вас печалит.

– Простите, – пробормотала она и пальцами смахнула слезы. – Вы первый, кто за долгое время был ко мне добр, – обернувшись к нему, она похлопала по камню, и он присел подле неё.

– Господин, – проговорила она, – мы не представились друг другу как подобает. Меня зовут Айя, – рукопожатие было прохладным, как вода из источника.

– А я Пико.

– И как вы оказались у этого колодца посреди пустыни, куда почти не забредают путники?

Тогда он рассказал свою историю о любви к Сиси, о жажде обрести крылья, о письме, что толкнуло его в поход, о препятствиях и о помощи, с которыми столкнулся, об утреннем городе, куда пробирался. Во время рассказа она вздыхала, видимо по привычке. Худая, с огромными глазами в черных кругах, она показалась ему неимоверно истощенной, как будто пережила невиданные испытания и до сих пор не вполне оправилась.

– Ах, – произнесла она, когда он закончил, – эти превратности любви, все мы бродяги в темных дебрях сердца.

– Значит, и вы влюблены? – спросил Пико, заранее зная ответ.

– О да, я влюблена, я люблю, – она провела ладонями по щекам и сжала руки на груди.

– Расскажите свою историю.

– Слушайте, – начала она, – Далеко на юге в конце пустыни лежит город цветов, там и я росла самым тщеславным созданием на свете. Прекрасной назвали вы меня, но я просто уродина в сравнении с тем, какой я была ребенком или девицей. Белая, как молоко, кожа, глаза ясные, как бывают у агнцев, цвет их, можете убедиться, точно вечернее небо. Губы мои прелестные, как медовые лепестки роз, пышные, точно бархат. Мои груди, о, про них некогда шла молва, мягкие, как переспелые груши, с сосками цвета зрелой сливы. Ещё ребенком, пройдя, я так воспламеняла мужчин, что к утру их простыни были в пятнах от распутной несдержанности. При встрече они ахали, позабыв про клянущих их жен, и кусали запястья, чтобы не закричать. Живописцы отдавали последние деньги за возможность рисовать меня одетой, поэты и музыканты сутками просиживали под моим окном, надеясь приметить через щель в занавесках хоть кусочек тела и мечтая, что их нота или фраза когда-нибудь удостоятся моего снисхождения.

Красота в моем городе почитается превыше всего. На каждом окне там цветы, цветы вдоль каждой улицы. Дома раскрашены синим, желтым, зеленым и розовым, и даже крыши покрыты узором из разноцветной черепицы. В окна вставлены витражные стекла. Кругом подстриженные кусты самых фантастических форм. В крошечных клетках из расщепленного и позолоченного бамбука держат поющих сверчков, которых кормят нугой и на базарах просят за них баснословную цену.

В городе, где все выставлялось напоказ, мои родители были счастливы произвести на свет столь восхитительное создание. Кто-то предпочел бы для такого ребенка уединение, заперев его на чердаке с книгами, чтобы привести внутреннее содержание в соответствие с роскошной наружностью, но меня поселили в комнате с зеркальными стенами, и раболепные портные были приглашены для шитья подобающих туалетов: платьев из тафты, платьев из кисеи. Цирюльники сражались за право уложить мои волосы. Сотни раз на дню я выслушивала дифирамбы моей красоте и не могла в них усомниться, ибо зеркала говорили мне то же самое и столь же искренне. Я любила стоять перед стеклянными стенами своей комнаты, в одежде или без, ведь созерцание красоты всячески поощрялось.

Когда я оказалась на выданье, в городе разразилась эпидемия разводов – мужчины бросали своих жен в надежде увлечь меня. Но хоть я заигрывала с каждым, от застенчивых юношей до подагрических старцев, никому не позволялось прикасаться ко мне. Так, точно яйцо в скорлупе своего совершенства, я сделалась объектом поклонения, идолом извращенного культа.

Но участь красавиц мучительна, ведь когда красота увядает, кожа сморщивается, а груди устремляют глаза к земле, мы уже мертвы, а те, неприглядные в юности, кто постигал науки или предавался страстям, обретают опору в старости. И оттого что у нас нет достойного объекта для сравнения, мы вечно в погоне за ним. В зеркальной комнате моё сердце заменила коробочка из посеребренного стекла, что скрытно отражает сама себя.

Итак, среди моих поклонников был юный цветовод, отличавшийся в моих глазах разве что редким уродством. Он был тощим, как вешалка, позвонки проступали на шее как костяшки на кулаке. Нос что осадное орудие, здоровенный и тупой, эдакая дубина, рот на боку, глаза выпученные, как у богомола. Походка косолапая, как будто ноги норовят поздороваться друг с другом, голова болтается на тощем стебельке, лишь глаза смотрели необычайно пытливо, словно некое другое существо на время позаимствовало его тело и глядит изнутри.

Он толкал раскрашенную тележку с полосатым навесом по улицам, трезвоня в маленький колокольчик, и хозяйки открывали двери, окликая его, чтобы выбрать десяток роз или пучок лилий в горшки на каминной полке. По улицам расхаживало немало цветоводов, но этот паренек умудрялся доставлять живые цветы не в сезон, равно как и самые редкие на заказ, и дела его шли успешно. Жил он на окраине города со своим дядей, когда-то главным городским садовником, а теперь нищим пьяницей, таскающим у парня деньги на стаканчик виски. Племянник, впрочем, унаследовал любовь к садоводству и выращивал цветы по всему дому. Нередко у него случались недоразумения с властями, поскольку клумбы не содержались в должном порядке. Сад его был хаосом, вакханалией цвета, и травам позволялось расти по соседству с цветами для продажи. Часто по вечерам его можно было видеть за работой среди растений с ножницами и тяпкой. О нем злословили как о безумце, но цветы, самые лучшие и свежие, извиняли все его чудачества.

Ежедневно после обеда я прогуливалась по улицам под зонтом от солнца со свитой из девушек, прятавших ревность под глупыми ухмылками. Мужчины обыкновенно держатся от соперников подальше или вступают с ними в поединок, тогда как женщины льнут к прекрасным подругам, втихомолку точа ножи для досужих сплетен. И вот в одну из наших прогулок нескладный цветочник перегородил нам путь своей тележкой и не трогался с места, пока я не заговорила с ним.

– Так что тебе нужно? – воскликнула я в раздражении, ибо моим прогулкам по городу то и дело мешали приставания мужчин и честь требовала давать им отпор, хотя втайне они и были для меня смыслом этих прогулок.

Краснея и запинаясь, боясь поднять на меня глаза, он попросил позволения убирать цветами мою комнату. Он станет приносить цветы бесплатно, единственно из желания украсить моё жилище.

Надо заметить, что помимо собственного лица лишь цветы были предметом моего восхищения – с их неясными органами размножения, всегда безупречными, делающими любовь такой осязаемой. Мне не нужно было покупать их, в вазе всегда стояли букеты от поклонников. Слабость моя была общеизвестна. Предложение уродливого цветовода очень мне польстило, ведь он был признанным мастером составления букетов, но я сказала только, чтобы он обратился к моим родителям, и так толкнула тележку по улице, что он помчался следом, шлепая подошвами, будто вспорхнувшими голубями.

Тем же вечером он явился с охапкой цветов, и я наблюдала, как склонившись над вазой, он колдует над необычайно утонченной, асимметричной, но идеально выверенной композицией, подсовывая сухие угловатые ветки терновника к орхидеям и желтым нарциссам, нигде не переусердствовав в сочетаниях, но позволяя каждому лепестку заявить о себе. Он был художник, целиком ушедший в работу, по полсотни раз менявший положение ветки, прежде чем удовлетвориться результатом.

Впоследствии он создавал композиции ещё более дерзкие, из полевых цветов или сухой рогозы. Или травы. Мы никогда не всматриваемся в траву, хотя видим её повсюду. Если не ворошить её, а позволить распустить стебли, она выставит напоказ крошечные султанчики и цветы, миниатюрные и чудесные, никем прежде не замеченные. Нам часто подменяют красоту шумихой и ярким клеймом, не давая видеть прекрасное в том, что вокруг нас.

У меня вошло в обычай подавать ему чай с печеньем, каждый раз придумывая что-нибудь особенное, и мы беседовали о разных вещах, чаще всего о нашем общем увлечении. Первое время я насмехалась над его знаниями, ведь поддеть его не составляло труда. Он никогда не отвечал, но безропотно выслушивал и продолжал с того же места, где его прервали.

Он знал название каждого цветка, когда его сажать и как за ним ухаживать. О цветах он говорил как говорят о друзьях, посвящал меня в искусство аранжировки, превознося умение наслаждаться природой, стремясь опровергнуть бытующее мнение о принципах композиции. Постепенно я перестала смеяться над ним и погрузилась в его мир, в течение его мыслей. Он плакал, рассказывая о пренебрежении к полевым цветам.

– Никто не видит их, – всхлипывал он. – Они сироты, изгои, выброшенные на пустыри и в канавы. Разве цветок можно меньше любить, если его название позабыто?

Как-то вечером он отвел меня к себе домой, в сад из трав, и упросил, чтобы я всмотрелась в эти дебри. И хоть издалека двор выглядел так же беспорядочно, как лесная поляна, встав на колени среди стеблей, я увидела, что все тщательно выстроено по его странным представлениям – не рядами или кругами и не по номерам, но в ритмах его сердца, электрических токов, что маленькими молниями ветвятся в наших черепах.

Но теперь я стала мишенью для оскорблений. Родители и друзья, заметив, сколько времени я провожу с садовником, кричали, что я влюбилась в траву, что стала безнравственной и что все мои излияния о красоте – чепуха, если уж я опозорила себя дружбой с таким уродом.

И я оттолкнула его. Вместе с друзьями я смеялась над его птичьей сутулостью и носом, как осадный таран, на улице награждала его обидными прозвищами, а проходя мимо его тележки, выдергивала цветы, швыряла их на мостовую и топтала ногами. Конечно, после такого обращения он перестал заглядывать ко мне по вечерам, хотя по-прежнему привозил к дому тележку, держась в стороне от поклонников, и смотрел в моё окно. Тогда я задувала свечи, чтобы незаметно выглянуть из-за шторы, и слезы капали в жасминовый чай, ведь только после расставания я поняла, что люблю. Только когда вынудила его уйти. Снова и снова вспоминала я наши разговоры, освобождавшие меня из плена зеркал. При нем мне не нужно было прихорашиваться или позировать, ведь я не считала его достойным внимания, и так он сумел провести мою гордость.

Что нам дорого, то прекрасно. Прочие называли его травой, но были травой сами, стремясь к одному и тому же и становясь одинаково безликими. Он стоял как единственный нарцисс на подстриженном газоне, источая красоту, как вулкан извергает лаву. Если бы я только могла произнести это тогда, как делаю сейчас. Моя собственная спесь заперла перед ним дверь, оставив меня внутри, а ключ потерялся.

В отчаянии ломала я голову, как вернуть его назад, не ущемив своей гордости, пока не вспомнила наконец один старый разговор. Я спросила его тогда о самых редких цветах, и он рассказал о таком, что растет в пустыне и цветет раз в четырнадцать лет, и о цветке снегов, что раскрывает лепестки всего на минуту, пока их не сгубит мороз, и ещё о таящемся в дебрях плотоядном цветке с клыкастыми челюстями, что охотится на ящериц и летучих мышей и способен откусить палец неосторожному путешественнику. Рассказал о цветке размером с бочонок, пахнущем тухлым мясом, о крошечном цветке в форме осы, растущем на вершине деревьев, и цветочной лозе, из чьего сока делают духи, унция которых стоит как хороший дом.

– И ты все их видел? – спросила я, а он уверил, что да, ведь в поисках их прошла вся его жизнь.

– Но какой же из всех цветов самый редкий? – спросила я тогда. – Редкий настолько, что даже ты его не видел?

Тогда он надолго замолчал, склонившись над чашкой с чаем, которую держал кончиками пальцев, словно боялся, что оставит синяки. Наконец он поднял взгляд.

– Есть цветок, – сказал он, – о котором мне рассказывал Дядя, цветок-легенда, которого не видел ни он, ни кто-либо из живущих садовников.

– Какой же это цветок?

– Это цветок, растущий в долинах страны смерти.

И больше он не произнес ни слова, хоть я умоляла рассказать, каков цветок на вид и как он пахнет. Он оставил чай, покачал головой и отправился со своей тележкой восвояси.

Теперь этот разговор подсказал мне, как нужно поступить. На следующий день, гуляя с подружками, мы услышали его колокольчик, и я направила компанию к его тележке. Оказавшись рядом, я остановилась и обернулась к нему, придержав деревянную ручку тележки.

– Юный цветочник, хочешь меня поцеловать? – спросила я.

Мои спутницы захихикали, предвкушая насмешку. Впервые подойдя ко мне, он краснел и смущался, как девушка, теперь же взглянул мне в глаза и просто ответил:

– Да.

– Тогда, – сказала я, – ты должен принести мне цветок, ведь моя ваза пуста. Но я не простая девушка, и мне не нужен простой цветок. Ты должен принести самый редкий – тот, что растет в долинах страны смерти.

Тут он побледнел как полотно, но не отвел глаз от моего лица. Долго мы молча смотрели друг на друга, веселье же в моей свите тем временем совсем стихло. Даже они почувствовали серьезность момента.

Наконец он кивнул и едва различимым шепотом произнес:

– Я его принесу.

И покатил тележку вдоль улицы к своему дому.

Потом он пропал. Год я ничего не слышала о нем, а хозяйки сетовали, что букеты их стали куда хуже и что больше нельзя купить редких цветов, какие они любят.

Раз я встретила его дядю, с мутным взором подпиравшего дверной косяк, и спросила, нет ли известий о племяннике, но он ничего не знал.

Через тринадцать месяцев с его исчезновения, в самую длинную ночь в году, я была разбужена поцелуем. Моим первым и последним, свежим, как цветок акации, скоротечным, как полет умирающего муравья. С сердцем, прыгающим в груди, я села и протянула руки, но обняла только ночной воздух. Открыв глаза, я увидела, что в вазе, целый год пустовавшей на подоконнике, теперь стоит единственный цветок, бледный, круглый и сияющий, с благоуханием медово-сладким, но чуть гнилостным. Дрожа, словно лист на ветру, я подошла к цветку, приблизила лицо к его странному свечению и вдохнула запах трупа, принесенный невидимой рукой из другого мира, и в тот самый миг мне предстало видение, как будто цветок был окном, куда я выглянула. Я увидела долину, откуда явился цветок, окруженное скалами сухое ущелье, и в этой безводной местности, пустив корни в пыль, без капли влаги или лучика солнца, на бледных стеблях росли три бледных цветка. На моих глазах из тени протянулась рука без лоскутка плоти, голые кости, и сорвала цветок с глухим щелчком, как стук камешка о дно пересохшего колодца, а затем исчезла из виду.

Тогда я поняла цену, заплаченную любимым за мою прихоть. Я поднесла к цветку руки, но едва пальцы коснулись лепестков, они рассыпались в горстку праха, оставив лишь приторный запах. Прикосновение живой руки губительно для цветка из страны смерти. И, как мне предстояло узнать, живым тоже приходится платить свою цену.

Можете представить охвативший меня ужас. Задыхаясь, я кричала, звала его по имени, но на крик прибежали только мои родители. Они пытались успокоить меня, говорили, что мне приснился кошмар, но я не унималась. Мечась по комнате, я расколотила зеркала и пыталась выброситься в окно, тогда они привязали меня к постели обрывками простыней и обмыли лицо водой, как будто я бредила. Может, так и было. Я почти не помню следующие несколько недель.

Вспоминаю только, как очнулась, внешне спокойнее, но с той же болью внутри, точно зная, что мне делать. Услышав мой голос, слабый, но снова разумный, родители развязали меня, принесли бульон и сладкий чай и оставили отдыхать. Как только они вышли, я выдернула из ещё висевшей на стене рамы осколок зеркала и перерезала себе горло. Хотя рана был глубокой, из неё не вытекло ни капли крови. Я рассекла запястья, но и там остались одни пустые разрезы. И ужас из-за того, что не могу умереть, был куда сильнее страха самоубийства.

Затем я покинула свой дом и город, пройдя мимо дома, где жил любимый, мимо оставшихся от него трав и орхидей. Вышла в поля за городом, оттуда на холмы, где гуляет неугомонный ветер, а через холмы в пустыню, и в этих бесплодных пустошах скитаюсь уже много лет в поисках входа в долины смерти. Я вечно хочу пить и вечно голодна. Я не могу умереть.

Она смолкла, устремив взгляд в темные пески. Больше она не плакала. И Пико, хоть рассказ тронул его больше, чем все прочие услышанные им истории, был слишком потрясен, чтобы дать волю слезам. Он смотрел на неё и легонько гладил её руку, ту самую, что на миг прикоснулась к лепестку цветка из страны смерти, и она чуть шевельнулась в ответ.

– Я не в силах тебе помочь, – сказал он. – Я не знаю, где порог иссушенных земель.

– Нет, – покачала она головой. – Ты не можешь мне этого открыть, да и вряд ли есть такое место, где можно перейти из одного мира в другой и вернуться, но без надежды у меня не будет ничего. Свою любовь к нему я несу впереди, как факел, чтобы освещать мой путь во тьме. Но, господин, ты помог мне, подал воды из источника и выслушал мой рассказ. Этой ночью жажда не будет мучить меня, и одиночество гнетет меня меньше.

Она поднялась.

– Ты уходишь?

Она грустно улыбнулась:

– Мир велик, а я пересекла лишь малую его часть. Мне нужно продолжить поиски. Я не успокоюсь, пока не отыщу врата смерти, где ожидает мой любимый. Желаю тебе удачи в твоем поиске, юный поэт, но теперь я оставлю тебя. Прощай.

Он поднял руку, не в силах говорить, провожая взглядом её удаляющуюся в пустыню фигуру, потом встал, взял рюкзак и зашагал в прямо противоположную сторону. И хотя с каждым шагом расстояние между ними росло, они шли одним путем, ведь нет направлений, нет четвертей на лимбе компаса, что указывают на тропы, ведущие к любви.

Он вступил в страну жажды. Солнце палило немилосердно, обрушивая лавины жара. Полуденные часы он переждал, спрятав голову и плечи в клочок тени от накинутого на рюкзак одеяла, края которого присыпал песком. Было слишком жарко для сна, но мозг его осаждали видения, и он бормотал, чтобы отогнать их. Они ушли. Он встал, отпил немного воды и двинулся в надвигающуюся ночь.

Запас воды удалось растянуть на два дня, расходуя её по капле. Потом воды не осталось. Наутро третьего дня, под бездушным оком солнца, он запрокинул флягу над раскрытым ртом. Повисла одна капля. Упала. Он не почувствовал вкуса. Закупорив флягу, он спрятал её в рюкзак и продолжил путь.

Тянулись дни. Два, три. А может быть, только один. День и ночь сливались в вечность. Время сжалось в единственное слово: вода. Он не мог повернуть – тогда он погибнет прежде, чем доберется до источника. Слишком далеко он ушел. Он больше не понимал, зачем продолжает идти. Зачем, проснувшись на рассвете, встает, поднимает рюкзак и бредет дальше. Жажда стерла все мысли. Чего бы не отдал он теперь за полную чашку воды? Что толку от грез, стихов и историй в пустыне?

Он рухнул на колени, поднялся, снова упал. Снял рюкзак и вытряхнул содержимое на песок. Смена одежды, жестяной чайник, свечи, подстилка, бечевка. Его синяя бархатная куртка. Он не стал подбирать их. Положил назад только книги из города в горах, свою тетрадь, ручку и фляжку. И снова пошел.

Губы распухли и потрескались, и когда он притронулся к ним, пальцы покраснели. Язык как нога, которую запихнули ему в рот, веки точно пемза. Раз он очнулся ничком на песке и не мог вспомнить, как упал. Небо побелело, как взбитое яйцо. Тогда он бросил одеяло, книги и рюкзак, и, сжимая тетрадку, с флягой на поясе, потащился вперед.

Потом он уже полз, цепляясь за песок, волоча непослушное тело. Небо завертелось в огромную воронку, горизонт изогнулся вверх, как будто земля на глазах распадалась и втягивалась в раскаленное жерло над ней. Фляга, затруднявшая его движение, полетела в сторону. Много позже с неохотой, для которой он больше не мог найти причин, он выбросил тетрадь. Вытянул руку. Подтянул ногу. Уткнулся лицом в песок. Вытянул руку. Подтянул ногу. И солнце, сжалившись, оглушило его своим молотом.

Глава 9

Утренний город

Трепещущая тень. Слово, повторенное мысленно десять тысяч раз, наконец касается его губ. Попытавшись открыть глаза, он видит только расплавленное золото. Шум, будто костер, грохочущий в ушах, бурей налетает в лицо. Песок раздается в стороны, и он летит в вибрирующий колодец. Вода на губах и треплющий волосы ветер.

Он приходит в себя в серой комнате, в прохладной тени свода, без одежды, и мир облегает его тело, словно толща воды. Подле соломенного тюфяка стоит кувшин, он подносит его к губам и пьет, затем оглядывается. Комната из серого камня с огромным арочным окном, изогнутым проходом в неведомое, будто невидящий глаз, неподвижный пруд, мертвый сон.

От брошенной в бездну пригоршни золотой пыли сердце в один миг взлетает птицей. Стряхнув усталость, он поднимается и подходит к окну, садится в его изгиб и смотрит, как взмывают в рассветное небо крылатые люди, парят над обрушенными башнями и разбитыми статуями, встречая солнце.

Разве прежде случалось печальному поэту достигать цели? Вся жизнь прошла в томлении, и вот путь близок наконец к завершению. Путешествие его не закончилось, но он вступил в новое пространство и сидит на пороге начала. Навернувшиеся на глаза слезы делают силуэты, на которые он смотрит, расплывчатыми. Он отвык от блаженства смотреть на крылатых, и в лопатках снова отдается знакомая боль отторгнутого при рождении.

Подобно пыльце взлетают они, подобно стрекозам, клочкам фольги; глаза их мерцают, и он смотрит, как кругами они удаляются в исчезающую ночь, что лежит тенью мира, и выныривают в сверкающих брызгах в народившийся день. Невозможно отвести глаз от их нырков и кувыркания, переплетения их танца – веревка, свитая из песка ветром и иллюзией.

Лишь когда, подобно осенним листьям, начинают они падение, взгляд его устремляется на местность внизу, где вершинами утонувшего города торчат из песка каменные кулаки и локти. Вон там, упав на бок, лежит громадная голова, один глаз смотрит вдаль, второй заметен песком. Там вылезли зубцы ушедшей в песок башни, как расставленные по кругу скамейки в парке. Множество других до сих пор венчают гребни дюн окаменевшим лесом раскрошившихся стволов. Кое-где ошметками яркой коры ещё держится глиняная черепица, полинявший розовый и лазурь – свидетельства былого величия. Ныне разбросанные обломки напоминают поле битвы статуй. Разрушившиеся туловища, тяжелые запястья, подогнутые колени. В одном месте торчащий в небо огромный палец заставляет задуматься, как глубоко нужно копать, чтобы добраться до гигантских ступней.

С шелестом колеблемой ветром травы крылатые опускаются на руины, взмахивая крыльями, прежде чем сложить их сотней золоченых опахал. Один усаживается на громадную каменную голову, словно прекрасное насекомое на необъятный труп. Мгновение стоят они, обратив лица к солнцу, снимаются вновь и летят к нему, кружа вокруг башни. Ему слышно, как трепещет воздух и как звук меняется, когда они залетают в окна.

Чайкой, что сбилась с пути, один внезапно ныряет в проем к сидящему Пико, который с сердцем под горлом поднимается навстречу. Притом что родители его были той же породы и ему случалось целовать крылатую девушку, он был ошеломлен видом существа с крыльями, как охапки золотых листьев, с выжженными солнцем и спутанными ветром волосами. Тело прямое, как копье, тугое, как струна, цвета спелой пшеницы. Ясный взгляд немигающих глаз, как пламя светильника. Совершенно обнаженный, крылатый не проявлял признаков стеснения, как сделал бы при встрече с незнакомцем обычный человек. Не стиснув кулаки и не сплетая пальцы, как Пико, даже не закусив губу, стоял он, свободно опустив руки по бокам, и разглядывал застенчивого поэта.

– Доброе утро… доброе утро, господин, – мямлит Пико.

В ответ один короткий кивок. Человек переводит взгляд на кувшин с водой возле подстилки.

– Напился?

– О да, благодарю.

– Немного окреп?

– О, боюсь, я ещё слишком слаб.

– Еду принесут.

Присев на корточки и упершись локтями в колени, он поворачивается лицом к свету.

– Позвольте, – отважился Пико по прошествии времени. – Как вас зовут?

Крылатый оборачивается с тенью улыбки на губах.

– Ты новичок. Здесь не помнят имен. Это Паунпуам, утренний город.

– Я пришел сюда обрести крылья.

– Да.

– И ты оказался здесь ради этого?

– Да.

– А где твой дом?

Человек указывает на горизонт, подразумевая, быть может, что явился из той части мира, либо с неба, либо, что не знает. Пико не осмеливается больше допытываться. Взамен он спрашивает:

– Когда я научусь летать?

– Тебя отведут прочесть книгу.

– Книгу Полетов?

Вновь кивок. При всей лаконичности в его ответах нет грубости или нежелания помочь, скорее, подумалось Пико, здесь не принято много болтать. Тишина его собеседнику гораздо привычнее.

Через арку в комнату влетает мальчик. Поставив перед Пико деревянную миску с финиками, апельсинами и орехами, он садится на корточки рядом с мужчиной. Под их пристальными взглядами Пико приступает к еде, тотчас же обнаружив, что непросто жевать израненными губами, однако ухитрившись проглотить несколько переспелых фиников и ломтиков апельсина. Увидев, что он поел, мальчик забирает миску, и оба встают.

– Спи, – произносит мужчина, и они взлетают в горячий утренний воздух, расправив крылья сгустками света.

Далеко за полдень Пико просыпается посвежевшим. Сквозь проем во внутренней стене выбирается на лестницу, змеей вьющуюся внутри полой сердцевины башни. Перил нет, и, держась за стену, он спускается, минует одну за другой двери, за которыми виднеется небо или крылья. Наконец он перед аркой, выводящей на песчаную равнину, а лестница идет дальше вниз, по спирали опускаясь во тьму.

Он бредет по развалинам. Башня, откуда он вышел, высится над прочими строениями, удаляясь ярусами к единственной площадке под самым каменным куполом, открытой всем ветрам. Кое-где в усеивающих здание сводчатых окнах, точно обитатели невиданной голубятни, притулились крылатые обитатели. Он проходит фрагменты громадных статуй, обходит кругом каменную голову, потрогав ухо, внутри изгибов которого вполне мог бы прикорнуть, как кот в складках одеяла Глаз размером в его рост. Что видит камень? Кто высек эти статуи, в какие незапамятные времена? Были те древние скульпторы крылатыми? И осталась ли хоть одна живая душа, знающая историю города, медленно исчезающего в песках?

Позади башни он замечает зелень, и в опускающейся вечерней прохладе вступает в аллеи финиковых пальм, апельсиновых и гранатовых, миндальных и фисташковых деревьев, где воздух напоен ароматом цветения. Пройдя тенями под воркование голубки, он вдруг слышит журчание падающей воды, а потом видит фонтан, что струится из пасти змеи в каменную чашу, реликвию древнего города, питаемую неведомым подземным источником. Оставаясь под деревьями, он глядит на воду, слушая голос фонтана, схожий с голосом моря.

Как сорвавшаяся с неба звезда, совсем юная девушка слетает вниз и, опустившись на кромку каменной чаши, погружает в воду крохотные пальчики. Удерживая равновесие легкими взмахами крыльев, она подставляет ладони струям, так что вода брызжет ей в лицо, попадает в рот. Пальцами она растирает капли по волосам. Погрузив ноги глубже, плещет на них водой и, оставив струйку смеха, вновь устремляется ввысь. Она так и не заметила Пико, которому неловко, точно он тайком подсматривал за священным обрядом, хотя что необычного в девушке, умывающейся у бассейна.

Пройдя назад через ковер упавших фруктов, сквозь стрелы заката, выступает он из-под деревьев, и опять перед ним громадная башня, освещенная последними лучами. Затем она взрывается. Из черных отверстий вырывается рой крылатых людей. Вверх несутся они, летучие, неистовые, кругами уходя в медовый омут. Выше, выше, и сердце Пико рвется из оков бренного тела, руки вздымаются к обитателям воздушных стихий, к его богам, потом ладони опускаются вытереть влажные щеки.

На заре и в сумерках вылетают жители утреннего города из самой высокой башни через окна, эти стены неба, поднимаются в глубину изменчивой дали, играя с ветрами, что служат ей именами. Крылатые немногословны, им нужно совсем мало еды. Небо их обитель и защита, они кормятся ветром и светом. Спят после полудня и по ночам чудесными орлами на краю обрыва, где спальни становятся небом, спрятав голову под крыло, и сны их лишь о полете. Случается, во сне ночной ветерок ерошит их перья, и они расправляют крылья и парят, сонные, над пустыней. Открыв глаза под звездным пологом, увидев далеко внизу развалины, обожженные солнцем кости на полотнище песка, они, кружа, спускаются в свои жилища и возвращаются к снам, забранным в камень. Под благодатью лунного света почивает скудный орден пустыни.

На верхушке башни, в комнате ветров, окруженной колоннами и увенчанной куполом, в шкатулке лежит книга. Шкатулка вырезана из цельного куска черного камня, крышка отполирована мириадами сдутых песчинок.

Однажды ранним утром безмолвный крылатый проводник отводит туда Пико, вверх по лестнице и через круглое отверстие в полу, указывает на шкатулку и взмывает в небо. Скрестив ноги, Пико усаживается перед шкатулкой на пол и поднимает крышку. Книга внутри большого размера, но не толстая. Высвободив её из каменного футляра, он пробегает пальцами по переплету из черного дерева, инкрустированному слоновой костью и золотой проволокой, с выложенным сапфирами и бериллами названием: «КНИГА ПОЛЕТОВ».

Открыта первая страница, и в тот же миг исчезают башня, небо, пустыня, само дыхание и биение его сердца – весь он в книге, Книге Полетов, самой прекрасной из когда-либо им прочитанных. Целый день читает он, если чтением можно назвать порожденное книгой изничтожение его сути. В памяти не остаются ни плотный тяжелый пергамент, ни переплетение орнаментов заглавных букв, многоцветных, будто крылья жуков, ни иллюстрации на разворот, обилием деталей подобные городам, ни чудесные миниатюры, украшающие поля. Не запоминаются умопомрачительная тонкость каллиграфии, рельефность чернил на пергаменте, истрепанные прикосновением бесчисленных пальцев уголки страниц. Когда на исходе дня он закрывает наконец переплет, то с минуту припоминает собственное имя: ведь он был вне своего тела, скитаясь бесплотным духом по зеленым лугам великой истории, главной страсти всей его жизни.

Замурованный в книгах из его библиотеки в городе у моря и из города в горах, в их разящих метафорах, всплесках эмоций или просто в подходящих сочетаниях слов, слагал он краеугольные камни своего стремления. Теперь он узнавал эти отрывки как самые близкие к Книге Полетов. Всю жизнь он читал, как человек, странствующий без определенной цели, или паломник, который пускается в путь к отдаленной святыне, но, зачарованный чужеземными красками и удивительными картинами, оказывается совсем не там, где хотел, и не может вспомнить, куда направлялся. Пико знает, что все прошлое чтение и сочинительство вели его к этой книге и теперь навсегда преобразятся под её влиянием. И ещё он знает, что не сможет прочесть её снова, ведь не дано прожить дважды отрезок жизни иначе как в воспоминаниях или снах.

«Так о чем же книга? – возмутитесь вы. – Расскажите-ка сюжет, покажите эти чудесные иллюстрации». О, я могла бы сказать, что она о воровке и о клинке, о мечте, о шлюхе и, понятно, о крыльях, куда же без них, – только что с того? По фрагментам не составить впечатления, а кусочек этой книги найдется в любой другой. Книгу Полетов можно прочесть от начала до конца лишь однажды, на границе странствий во имя любви, овеянных дыханием смерти. Вы либо прочтете её, либо нет. Но даже сказав, что не прочли, вы знаете её. Прислушайтесь к себе. Глубже.

Этой ночью он бродит по развалинам, как пришибленный, не понимая, где оказался. Книга все ещё внутри него, необъятнее, чем пески, по которым он ступает, прочнее каменных стен, к которым прикасается. Все, что он чувствует, – растущее беспокойство в груди, будто там готовый проснуться дракон, который раньше только подрагивал во сне, а сейчас распускает кольца, широко разевает пасть. Томление и зуд сродни трепету вожделения.

На рассвете, когда крылатые разлетаются с башни, он рыдает и падает на песок, обезумев от мысли, что он не с ними, что в этом затерянном городе он единственный прикован к земле.

Пока он лежит в муках отчаяния, с небес спускается крылатая женщина. Взяв его за руку, она помогает подняться и ведет в башню. Но не вверх по лестнице в его спальню или в комнату ветров, а вниз, в темный колодец, преддверие глубин земли.

Все ниже спускаются они, пока свет из комнаты на самом верху не превращается в едва заметную точку. На ощупь, нашаривая ногой ступени, скользя рукой по стене. Собственное дыхание мотыльками бьется в ушах. Кругами спускаются они все ниже, ему уже начинает казаться, что колодец бесконечен и ведет к центру земли, да и в самом деле, воздух становится теплее, как от жара подземного огня.

Наконец за пределами мыслей о свете лестница заканчивается, и крылатая женщина через проем вводит его в камеру, где он едва может развести руки, снимает с него одежду, укладывает на каменный пол, и он чувствует, как её рука закрывает ему веки.

– Спи, – произносит она и исчезает, шелест её крыльев затихает в колодце. Тишина.

Чтобы взлететь, нужно верить. Подлинная же вера приходит только во сне.

Глубоко под пустыней, в камере, обогретой жаром невидимого подземного пламени, запеленутый в печаль, спит Пико. Кровь сгущается в его лопатках. Изо всех этих снов, из целой планеты, галактики, вселенной снов, из необъятного непостижимого, в конце концов прорастает горстка перьев – скудная награда за вечную жажду, за жизнь в утробе воображения.

Рядом с горячим биением сердца земли он спит, забывает и растит крылья.

С медленно зарождающейся во тьме зарей просыпается он, крылатый человек, сгибает руку, ногу, расправляет новые мускулы на плечах и слышит шорох перьев о камень. Сон проник в мир, и больше нет нужды спать, ведь он вернулся к жизни. Он поднимается и выходит из камеры, где оболочкой кокона остались лежать его имя и воспоминания, и по ступеням поднимается в темноту наверху. Незрячий, он идет вверх, чувствуя за спиной новый вес крыльев, чудесную тяжесть, и через круглое отверстие в каменном полу вступает в комнату ночных ветров.

– Как ты научилась летать? – давным-давно в забытой беседе спросил он Сиси. И та ответила:

– В падении.

Крылья и ветер его наставники. Он прыгает в бездну.

На рассвете, когда крылатые взлетают из башни, он кружит над ними в неподвижном, прозрачном воздухе. Над утренним городом Паунпуам новоявленный воздухоплаватель поднимается к солнцу.

Безымянный летает он, пьет из фонтана, спит. Памяти больше нет, только ветер под крыльями, воздух в груди, солнце в глазах. Тело крепнет, кожа под обилием света становится бронзовой. Когда он спит, то видит сны лишь о полете. Разговаривать в утреннем городе не заведено. Новые путники больше не появляются. Изредка он садится на финиковые пальмы, на ветви апельсиновых деревьев и питается плодами, но чем дальше, тем реже чувствует голод. Тело делается легким, как листок, листок света на ветру.

На рассвете и в сумерках он летает, днем и по ночам спит на краю небесной ограды и, случается, выныривает из сна о полете, паря в прохладном воздухе над развалинами города. И во все стороны от этой гавани полета расстилаются необозримые пески. Пустыня безгранична. Он взлетает встретить и проводить солнце в экстазе забытья.

В одно утро на рассвете он вьется над расходящейся спиралью крылатых, осой на невидимой нити высоко над песками, и внезапно замеченный внизу предмет рождает непонятный отзвук. Возможно, это камень, отвалившийся обломок какой-нибудь Древней башни, но, сам не зная почему, он должен разобраться. Через мгновение он на песке, становится на колени, тянет за темно-коричневый уголок, и вот уже крутит в руках вовсе не камень, почти погребенный под медленными приливами пустыни, а книгу. Золоченый обрез страниц давно стерся. Открыв первую страницу, он, стоя посреди пустыни, читает стихи и, только дочитав, понимает, что это его стихи, много лет назад посвященные крылатой девушке в далеком городе у моря.

На миг кажется, что он захлебнется от нахлынувших воспоминаний, ему нечем дышать, шлюз пробит, и легкие уже готовы взорваться. Но воспоминания редко губительны.

Он относит книгу назад в башню и в тот же день читает её от корки до корки, учась познавать себя. Прочитанное удивительно и прекрасно; пожалуй, думает он, прекраснее даже его пребывания в утреннем городе, потому что исполнено печали.

Он вспоминает Сиси, её взмывающий дугой смех, её одержимость небом. И тотчас любовь, что привела его сюда, разгорается внутри, как лампа, с которой сдернули полотно, как день, рожденный из ночи. Любовь, давшая ему крылья. И он осознает, что её любовь ему дороже крыльев, дороже целой жизни в полете. И возвращение это священно.

Глава 10

Море

Той же ночью он пускается в путь, вылетев, пока другие спят, из башни, унося свою книжку и воспоминания на запад через пустыню.

Лететь получается быстро. К полуночи он у источника, где встретил Айю, но без бадейки не напиться, и он летит дальше. Его мелькающая внизу тень за минуты пересекает пространство, стоившее ему часов нестерпимых мучений, и к утру пустыня позади, он у подножия холмов, выше них – мятый занавес гор. Тут он пьет из ручья и спит в кружевной тени акации, и к середине дня восходящие потоки воздуха поднимают его над сухим кустарником, закручивают выше, вдоль покрытой рубцами шкуры гор, в морозный воздух, где приходится разгонять кровь взмахами крыльев, пока он не поднимется достаточно высоко, чтобы пронестись над перевалом, над пустыми башнями черного замка. Он мельком замечает внутренний двор под сплошным белым ковром вновь выпавшего снега и на крыльях теплого ветра уносится к городу в горах, где весна уже украсила свечами нежно-зеленые кроны каштанов. Его тень скользит вдоль бульвара, и он видит, как официанты и лоточники задирают головы и что-то кричат, но его уже след простыл, он минует черепичные крыши, затопленные паводками поля, и вот он уже над лесом. Листва, что когда-то дробила солнечный свет, ветви и деревья, что складывались в узоры лабиринта, теперь превратились в сплошной зеленый ковер, зеленое море, колышущееся под порывами ветра.

Вторую ночь он спит у водопада, а утром ополаскивается под жесткими струями и встряхивает перья, чтобы просушить их. На следующий день он пролетает жилище Господина Кролика и очередную ночь проводит в лесу. Следующую ночь, четвертую по счету с того как он покинул утренний город, он спит в пустой башне Валко, на простынях, которые расстелил сам, уже и не вспомнить сколько месяцев назад.

Весь следующий день он летит, и уже после того как пала ночь, в темноте пролетает над кострами, которые могли развести разбойники, а может, другие путешественники в начале собственных странствий, и в предрассветные часы оказывается на опушке леса над морем. Там он усаживается, сложив крылья, вдыхая запах моря, поджидая рассвет, поджидая, когда со звоном колоколов с сотен башен взмоют в воздух крылатые, и его любовь среди них.

Он счастлив этим мгновеньем спокойного одиночества в конце своего похода, пока лица и голоса, точно созвездия, проплывают в его памяти. Каким наполненным он себя ощущает! Вспоминая неказистого паренька, более года назад покинувшего эти предгорья, он смеется, трогает книгу, книгу для записей, хранящую столько воспоминаний, и мысленно салютует хилому библиотекарю, который набрался-таки смелости бросить все и отправиться в опасный путь по неведомым землям в погоне за мечтой. Бывают такие утолки мира, сказал безымянный владыка черного замка, что искрятся образами, и, быть может, эта опушка леса, прилегающая к морю и небу, как раз и есть такой уголок. Быть может, рядом в темноте и вправду сидит неведомо его прежнее «я» в благоговейном трепете перед его крыльями. Первая птичья трель оживляет тишину, и он видит, что солнце разбросало в темноту свои первые лучики, как девушка, что расправляет на балконе волосы для просушки. Вглядевшись пристальнее, он может различить границу моря и неба. Справа и слева выступы гор подпирают небесные покосы, а внизу понемногу проступают крыши, но с чувством, граничащим с паникой, видит он, что очертания города изменились. В его отсутствие город стал другим, и он встает, держа руки у горла в припадке удушья, в то время как рассвет медленно озаряет строения под ним, которых теперь меньше. Больше не возносятся величаво бесчисленные островерхие башни с их яркими кровлями и арками, колоколами, голубями и крыльями. Лишь низкие крыши домов простираются перед морем равниной из черепицы. На миг ему кажется, что он попал в другой город, но, повернувшись, он видит на склоне холма свою библиотеку со статуями, вытянувшимися в неподвижном воздухе. Неподвижный воздух. В этом городе рассвет всегда гудел от колокольного звона и хлопанья крыльев. Теперь свет ложится вдоль молчаливых улиц.

В полном замешательстве, ещё не скорбя, поскольку не ведает размеров своей утраты, идет он в библиотеку. Дверь заперта, но ставни в куполе распахнуты, он плавно подлетает и садится на подоконник, где, бывало, писал стихи, и заглядывает в комнату, где в окружении дюжины кошек на тюфяке спит Нарья. Сойдя с подоконника, он становится рядом на колени, и она открывает глаза. Толком не проснувшись и оттого не удивленная внезапным появлением, обычным в сновидениях, она улыбается:

– Пико, ты вернулся.

Затем садится – потревоженные кошки урчат и выгибают спину, – касается рукой его лица, крыльев и смеется:

– Пико. Глазам не верю. Ты так прекрасен, что и не узнать. И крылья. У тебя крылья. Ты нашел утренний город.

Он кивает.

– И теперь можешь летать.

Он кивает снова.

– Нарья, – произносит он голосом, напоминающим шуршание песка в склянке. – Нарья. Башни.

Она смотрит в ответ.

– Идем, – говорит она. – Я сварю кофе.

Они спускаются по винтовой лестнице в библиотеку, и там он ахает и разражается слезами. Книги вместе с полками, на которых они стояли, исчезли. Стены заново выбелены, но потолок, некогда украшенный фресками, сейчас покрывают клочья и пятна сажи, через которые кое-где проступает былая роспись. Тут букет перьев, там глаз. Полускрытый тенями бродячий зверинец. Мозаика мраморного пола – в сети трещин, многие плитки заменены осколками, не совпадающими с узором…

Нарья обхватывает его рукой, поддерживает, как когда-то он её, тому много месяцев… или лет? Сколько времени провел он в утреннем городе – сказать невозможно. Дни пролетели как один, дни на солнце, зачарованная жизнь крылатых людей. И вот он стоит в сожженной комнате.

Нарья распахивает медные двери, и в потоке хлынувшего света у одной из стен видна единственная низкая полочка с тремя книгами. Он подходит, склоняется к ним. Это те книги, что он выбрал с собой в дорогу, – книжка стихов, сборник рассказов, роман – те, что он позже отдал Нарье. Забрав их тогда, он, сам не ведая, спас их, и теперь они единственные книги в библиотеке, да, пожалуй, в целом городе.

– Пожар, – произносит он.

Она кивает.

– Я оказалась здесь почти сразу после этого. Люди рылись в грудах камней от разрушенных башен в поисках поживы. Мне попались несколько колоколов, расплавившихся в метеориты. Я собрала куски кровли, чтобы уложить сюда на место плиток. – Рукой она проводит над полом,

– А крылатые? – шепчет он.

– Исчезли. – Она на миг обернулась к ярко сияющему дверному проему, затем застенчиво погладила его крылья. – Ты первый крылатый, кто мне встретился.

– Исчезли куда?

– Сначала поговорим о другом.

Перед дверями по-прежнему растут ирисы, ковром изорванной лиловой бумаги, которой доверяют тайны. Сорвав цветок и прижав его к груди, он садится на ступеньку, пока она разжигает маленький очаг, наполняет из колодца чайник и вешает на огонь. Присев рядом на ступеньку, она сворачивает сигарету и протягивает ему, но он качает головой, и она курит в одиночку.

– Расскажи о своем путешествии, – просит он и, пока они пьют кофе, пока встает солнце и улицы заполняются людьми и бурлящим прибоем детского смеха, а рыбачьи лодки спускаются на воду, выслушивает историю с неповторимым набором странных персонажей, удивительными беседами, страшными напастями и передышками. Уже почти полдень, когда она заканчивает.

– Как странно, – замечает он, – я-то думал, твоя история будет повторением моей, но в обратном порядке, но, как видно, у каждого свой новый путь.

– И ещё, – добавляет она, – не забывай, что твоё явление в мир безвозвратно его изменило. Какие-то дома после твоего посещения опустели, встреченные тобой люди пустились в собственные странствия, например, я. Лес, откуда ты вышел, уже не тот, в который ты входил.

– Даже память меняет мир. Второй раз не встретить то же лицо, тот же голос.

– Ладно, твоя очередь. Что ожидало тебя в черном замке?

Он рассказывает об одиноком скульпторе с его собственным лицом и об освобождении города от долгих мучений, она содрогается, услышав, как плоть Сольи насытила его голод, потом кивает:

– Как-то Солья сказала, что вся еда от плоти людской и плотью же становится. Думаю, она была бы счастлива, что ты её съел.

Он рассказывает о дороге через пустыню, о встретившемся на пути колодце. Услышав историю Айи, она вновь вздрагивает. Он рассказывает о пересохшей земле, о долинах камней, как думал, что умрет там, и о спасении крылатыми людьми. Наконец рассказывает, что помнит, об утреннем городе и о Книге Полетов, хотя сейчас это напоминает сон, нечто куда более далекое, чем город в горах, даже более далекое, чем его детские годы в библиотеке.

– Нарья, помнишь, как ты сказала, что все мы ищем некую первозданную историю? Поздно ночью мы были в моей комнате на чердаке и шел снег.

– Ту, что каждый помнит, но так и не может отыскать.

– Я отыскал её, Нарья. Книгу Полетов.

– Свою историю.

– Да.

– Но как неповторимо каждое путешествие, так неповторима и история. Меня не влекут крылья. История, что ищу я, иная. Возможно, она прибудет сюда из-за моря.

Какое-то время они сидят молча, глядя на водный простор. До них долетают голоса детей, играющих на окраине города.

– Итак, – говорит он.

– Это случилось вскоре после моего появления здесь, – начинает она и тотчас закрывает лицо руками. – О, Пико, я не в силах тебе рассказать.

В один миг он успокаивается.

– Говори, Нарья, – просит он. – Эта моя история, я должен её принять.

– Ох, пусть лучше бы это сделал кто-то другой.

– Нарья, – берет он её руку.

Она вздыхает.

– Вскоре вслед за тем, как я оказалась здесь, вымела весь мусор, угли и клочки почерневшей бумаги, ко мне явился гость. Я отдыхала от побелки стен, курила на этой самой ступеньке, когда по склону поднялся маленький мальчик. В руке он нес скрученный в трубочку свиток, перевязанный желтой ленточкой, который отдал мне с вопросом, может ли тот говорить. Мол, его мать сказала, что бумага может говорить, и чтобы услышать, что она скажет, нужно идти в библиотеку. Развязав узел, я обнаружила, что это не просто листок бумаги, а тончайший пергамент, на котором фиолетовыми чернилами написан отрывок поэмы. Усадив мальчика рядом, я вслух прочитала ему стихи и спросила, где он нашел их. И вот что он рассказал.

До того как все сгорело, когда высокие дома ещё стояли, до того как пролилась кровь и когда ещё не улетели крылатые, как-то утром он проснулся и решил, что в городе праздник, потому что на улице все кричали и пели. В доме было пусто, и он следом за всеми отправился на улицу. Через город несли гроб, а его семья, и соседи, и все остальные, шли следом, кричали, пели и плакали, – вот как рассказывал маленький мальчик.

В гробу лежала крылатая девушка, самая красивая, сказал он, и он подумал, что она заснула, но мать сказала ему, что она умерла. Вокруг неё повсюду лежали листки бумаги, какие-то были свернуты в трубочку и перевязаны ленточками, какие-то она держала в мертвых руках. И была очень красивая, хоть и мертвая.

– Отчего она умерла? – спросил он мать, и та ответила, что девушка упала в море.

– Её столкнули? – спросил мальчик, но мать ответила: нет, девушка сама бросилась в море, потому что устала летать.

Он пошел за гробом по улицам из-за пения и потому, что крылатая девушка была такой красивой. Когда шествие поднялось на гору, где кладбище, ветер разметал часть листочков по воздуху, и тогда он поймал один. Он подумал, что это сокровище, и спрятал в своей комнате на память о крылатой девушке. Мать, когда убирала, нашла листок и сказала, что он может говорить.

Я спросила у мальчика имя умершей девушки, но он не знал. «Самая красивая», – повторил он снова.

– Ты помнишь стихи? – спрашивает Пико.

Продекламировав несколько строк, она оборачивается к нему, но он смотрит в сторону. Потом встает, идет в библиотеку и, поднявшись по лестнице в купол, берет свою книжку, оставленную на подоконнике. Книжку, которую он начал заполнять после расставания с Сиси, которую пронес через лес и горы, через пустыню, которую потерял и отыскал, с помощью которой вспомнил собственное забытое имя и сумел покинуть утренний город. Несет книжку Нарье, садится рядом и открывает страницу в начале. Она склоняется над каракулями, и, когда поднимает голову, в глазах стоят слезы.

– Пико. Ох, Пико.

Только он не плачет. Не теперь. Кончиками пальцев собирает он её слезинки, смотрит на них. Солнце зажигает маленькие радуги внутри капель.

– Пико, как же ты? – всхлипывает она.

– Возьми, – он протягивает ей книжку. – В библиотеку. Было три книги, стало четыре. Так и создаются библиотеки, книга за книгой, пока вновь не сгорают. Другие книги ещё прибудут из-за моря, ведь так случается не впервые. Библиотека сгорала прежде, сгорит и снова и будет воссоздана. Книга за книгой. Только мне, Нарья, оставаться здесь дальше опасно. Я отправился из библиотеки за крыльями в надежде быть принятым в своем городе и найти любовь, но лишь обрек себя на изгнание. Если меня найдут, то убьют.

– Правда.

– Поэтому мне пора. Дети уже видели меня и побежали сказать родителям. Скоро те будут здесь, разыскивая крылатого. Хоть я и устал, моё путешествие ещё не окончено. Возможно, я лишь в самом его начале.

Она глядит с грустью.

– Но я был счастлив встретить здесь тебя, – Пико касается её щеки. – Знакомое лицо, голос, знающий моё имя.

– Твоё имя будет в моем сердце.

– Мы уже целовались. Так поцелуй меня снова, ведь больше мы не увидимся.

Из-за прикушенной в отчаянии губы поцелуй её отдает железом и солью. Он расправляет крылья.

– Иди, – произносит она.

И вот печальный поэт, теперь крылатый, поднимается над городом, солнечным белым городом у моря, будто гигантская чайка, будто призрак самого солнца. Совершает единственный круг, оставляя внизу шлейф из криков ярости и восторга, и устремляется вдаль через песок и волны. Рыдая, несется он над самым морем, последний крылатый человек, и соленые капли падают в соленую воду. И хоть он стремится бежать от своих слез, в море собраны все когда-либо пролитые слезы мира. Но и само море, вечный символ разлуки, не станет ему преградой, ибо страна печали – внутри его сердца.

Content

Кейт Миллер
Книга полётов

Глава 1 Грустный поэт и его библиотека

Глава 2 Атаманша

Глава 3 Дуэт с Минотавром

Глава 4 История господина Кролика

Глава 5 Торговка снами

Глава 6 Город в горах

Глава 7 Чёрный замок

Глава 8 Долины страны смерти

Глава 9 Утренний город

Глава 10 Море