Олег Дивов

Война миров

© Дивов О., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Пролог

А неплохо звучит: «Я устала от внешней политики».

Эта фраза будет хороша в устах блистательной и неотразимой Офелии Гвиневеры ван ден Берг, княгини Сонно, на светском приеме во дворце. Небрежно бросить: ах, увольте, ваше превосходительство, я устала от внешней политики, мне случалось в молодые годы заниматься ею, а она занималась мной, ха-ха, и положительно утомила, давайте лучше поговорим о ваших чудесных лошадях.

На языке майора Берг утомление внешней политикой описывается куда как проще: мамаша Вальдес мне еще в Эльдорадо осточертела, да и сынок ее, честно говоря. Опекать интриганку, потерявшую влияние, но по-прежнему мнящую себя крупной фигурой, – спасибо большое. Вальдесиха еще наломает дров, это к гадалке ходить не надо, я сама вам гарантирую как великая колдунья индейского народа. Ну и пешка, уверенная, что она ферзь инкогнито, тоже не подарок. Энрике только и ждет, когда его начнут разыгрывать по-крупному.

Правда, есть одно «но»: игра может обернуться непредсказуемо для всех сторон. Игрокам кажется, будто они управляют процессом, только есть подозрение, что сами они – внутри процесса, которым рулит кто-то извне. А еще в игру лезет окровавленными лапами маргинальная секта, выпестованная нашей разведкой и отбившаяся от рук до такой степени, что великий Кид Тернер лег на дно и не рискует высунуться, а хитроумный и практически всемогущий Джет Ашен имитирует запой, да так одаренно, что даже верная секретарша вот-вот бросит господина статс-секретаря. Никого кроме меня это не смущает, нет? Для эльдорадцев предчувствие государственного переворота – нормальное состояние, а земляне как-то отвыкли. Может, я поэтому нервничаю, глядя на Энрике и его драгоценную маму.

Я бы дорого дала, чтобы променять эту сладкую парочку на страшного-опасного Арриньо, от которого они сбежали. С Арриньо я не постыдилась бы поделиться своими страхами – естественно, в объеме, разумно достаточном для решения текущей задачи. А он в ответ не постеснялся бы честно сказать, что думает. Тоже, конечно, в разумных объемах. Но мы бы друг друга поняли, и те, кому надо – услышали наш разговор. Арриньо был политиком от Бога, умел играть, не прикидываясь, и обыгрывать, не обманывая. Он посто играл сильнее всех на своей территории.

Я по жизни практик и хорошо соображаю, когда надо решать тактические задачи. Сейчас тактической задачей оказалась пресловутая внешняя политика, и до меня впервые дошло, в какую западню я попала с Вальдесами. Опять попала, и опять с ними. Повторилась история моей нелегальной работы в Эльдорадо: я не могу без приказа выйти из игры, а приказа не будет. Исполняйте свой долг, офицер Берг.

Раньше меня совсем не волновало, что непосредственная работа с диссидой целиком сосредоточена в руках военного министерства – это казалось естественным. С точки зрения официальной Федерации диссидентские миры как бы не существуют вовсе. Это даже не мятежные провинции, скорее просто неосвоенные территории, где орудуют неустановленные частные лица, которым надо бы дать по рукам. Федерация еще не успела призвать их к порядку, но обязательно призовет, территории освоит, и наступит там счастье. Бывают и исключения. Пока мы собирались с духом, прикидывая, как бы нам обустроить Сибирь, русские вполне могли стать диссидентами. У них для этого все было, включая царя, без которого они никуда, зато едва царь образуется – попробуй к ним сунься. Ну, мы думали-думали, а русские уже сами надумали, что им с нами удобнее – и вошли в Федерацию на правах штата, вместе со всеми своими национальными особенностями и абсолютно неуместным по демократическим понятиям государем. И Федерация сделала вид, будто так и надо, лишь бы не было войны. А недавно выяснилось, что, пока мы опять собирались с духом, китайцы сами навели у себя порядок, страшноватый, но устойчивый, и у них тоже есть царь, даже целый император – не иначе, от русских нахватались, – и мы в общем готовы признать этот прискорбный факт за норму, а нелигитимный Шанхай за суверенный Большой Китай. Потому что Китай действительно большой, и заранее не угадаешь, кто кого шапками закидает, если дойдет до конфликта… Легко проскочила этап признания маленькая пограничная Куашнара, всем настолько удобная в статусе транзитной зоны, что проще было ее милостиво простить и обозвать государством, чем пилить на части с тем же Шанхаем, простите, Китаем, и неминуемо упустить кусок в жадные лапки Эльдорадо.

А с Эльдорадо у нас – проблема. Мы с самого начала были вполне в состоянии задавить их военной силой. Но это дорого, чревато потерями и вообще негуманно, а особенно негуманно в том смысле, что китайцы тут же шарахнут по нам с фланга. Поэтому, до достижения прочного мира с Шанхаем – о чем наши и не мечтали, – куда умнее казалось зажать диссидентов в кольце военных баз и перейти к тайным операциям. Либо выпестовать более-менее вменяемого диктатора, либо довести Эльдорадо до полной разрухи. На словах это звучало очень мило, только закончились тайные операции созданием Ордена Евы, кровавой баней в Куашнаре, массовыми убийствами по всей Федерации, а теперь и на Земле.

И нравится это мне или нет, а ведь если искать виноватого, кто всю кашу заварил, ответственность за такой печальный исход должна нести специальная военная разведка. А в конечном счете, ее управляющий орган – Министерство обороны, и конкретно Колин Ронту с Джетом Ашеном. И я бы семь раз подумала, кто более достоин показательной порки. Ронту, конечно, редкостный хлыщ и скользкий тип, но будем справедливы, он еще не родился, когда ситуация уже пошла по самому дрянному сценарию. Многого он просто не знает. Вдобавок наш министр существо гражданское, политик, задача которого – навести порядок в военном ведомстве. Он в основном думает, как бы выслужиться перед Сенатом. А вот его девяностолетний заместитель по национальной безопасности, прожженный старый черт, обязан знать все и отвечать за все.

А он пытается распутать то, что сам помогал запутать, и похоже, окончательно запутался.

Я в Эльдорадо узнала много такого, о чем предпочла забыть. Мне довелось увидеть ту работу разведки, к которой я всю жизнь мечтала приобщиться, достойную искреннего восхищения. А потом – ее теневую сторону, достойную только отвращения, как бы ты родину ни любил, как бы ни был готов ради нее даже сдохнуть. Теперь я наконец-то сложила два и два – и внешняя политика Федерации обернулась той самой тыльной стороной, которая меня, мягко говоря, озадачивала.

В основном делают эту политику случайные люди и мимоходом. У них вообще другие интересы. Они деньги зарабатывают, делят зоны влияния, перенаправляют транспортные потоки… Воруют, короче говоря. Или, что еще страшнее, уверенной рукой ведут народы к свободе и радости. Другой рукой приворовывая.

Может, я сама потихоньку становлюсь диссиденткой, а может, просто сказалась работа у Августа и опыт последних лет, напрочь развеявший многие иллюзии. В Федерации все выглядит хорошо продуманным, и вообще хорошо выглядит, но за красивым фасадом что угодно может оказаться никуда не годным. На какие-то вещи мы просто закрываем глаза – привыкли. А так не должно быть. И в ситуации с Эльдорадо для меня очевидно: нарушено то, что разведка зовет «связностью операции». В Сенате уверены, будто они знают, что нам делать с Арриньо – черта с два, это Арриньо вас сделает два раза. Нет, при всем моем уважении, доктор Арриньо не настолько хорош, чтобы в одиночку перехитрить всю Федерацию. Просто у Джета Ашена на его счет особое мнение, и он позволит диктатору сыграть, как считает нужным. Кстати, у мамаши Вальдес тоже свое мнение. И у Энрике. И совсем особое мнение у того, кто стоит за Орденом Евы. Надеюсь, очень надеюсь, что какое-то мнение есть у сибирской контрразведки. Прямо хочется позвать Диму Павлова и попросить его сделать что-нибудь поистине ужасное, чтобы этот бардак с перепугу закрылся.

Извините, но в терминах майора Берг это именно бардак, а никакая не внешняя политика. А на кону вообще-то судьбы миллионов людей. И моя заодно. И моего сына.

Слишком многое отдано на откуп тем, кто, по идее, такие вопросы решать не должен. Слишком многое зависит от преданности и доброй воли исполнителей. Так нельзя ни воевать с эльдорадцами, ни договариваться. Так вообще нельзя вести дела. Я уже это видела. Я знаю, чем это кончается.

Как тогда, в Эльдорадо.

Часть первая

Золотой Мехико – один из самых прекрасных городов в мире.

Он чудесен днем, когда его белоснежные здания заливает солнце. Он чудесен вечером, когда включается иллюминация, а на улицы выходят нарядные люди. Он чудесен ночью, когда его площади, скверы и величавые набережные пустеют. Но чудесней всего он перед рассветом, когда многоцветная иллюминация смешивается с робкими лучами розовой зари.

Я проверила список заказов из бесплатной диспетчерской. Ничего привлекательного. Зарабатывай я чуть побольше, купила бы абонемент в диспетчерской сеньоры Перес. Там всегда хорошие клиенты. Еще сеньора Перес бережет девушек-таксистов и старается подбирать для них вызовы к женщинам. Пожилым богатым женщинам.

Впрочем, вот есть заказ. Дама с сыном-подростком, место для клетки с котом и два багажных места. Из Центра в Лощину. Семьдесят пять километров в один конец. Вполне успеваю выехать за черту города до семи утра. Если клиентка не провозится с погрузкой. После семи утра я не имею права брать клиентов в городе. Если поймают, штраф уничтожит все мои сбережения на черный день. Конечно, мне не надо копить на старость, но при моем образе жизни черный день может случаться раз в неделю, а я тут на самообеспечении. К тому же я терпеть не могу Лощину, ее высокомерных женщин, ее напыщенных мужчин, ее жестоких детей. Не поеду. Пусть даму везет кто-нибудь менее чувствительный к унижению. А я – домой. Вряд ли будет другой заказ, который я успею выполнить до семи утра.

И я повернула на набережную Генерала Франца.

Очень люблю это место. Набережная Франца – не самая шикарная в Мехико. Здесь нет фонтанов и пятиметровых ажурных подставок, увитых тропическими цветами, как на набережной Святой королевы Изабеллы. Нет храмов и арок в римском стиле, как в сквере Памяти Идальго. Нет роскошных ресторанов, театра и сквера, как на площади Принца Фелипе. Здесь только бесконечная, во всю длину набережной, платановая аллея – граница городского парка – и красиво подстриженный газон. Зато именно отсюда лучший вид на мост Святого Доминика. Загляденье просто.

Начинало светать, поэтому загадочную группу людей я увидела издали. Машина у обочины, брошенная с нарушением правил парковки, и четверо мужчин у самого парапета. Машина дорогая, «Севилья», а мужчины – типичные завсегдатаи клубов для рабочих. Странно. Только один хорошо одет.

Через секунду я поняла, что это ограбление. Понятия не имею, зачем богатый парень остановился и вышел говорить с бандитами. Я сбросила скорость, перестроилась так, чтобы подъехать вплотную, и левой рукой машинально коснулась бейсбольной биты, закрепленной сбоку от сиденья.

Драться мне не пришлось. Завидев мою машину, один бандит побежал к «Севилье», другой ударил богатого мужчину в лицо так, что тот обмяк, и вдвоем с третьим перекинул тело через парапет. Я ахнула – это же убийство! Но трое прыгнули в «Севилью» и тронулись с места аккурат, когда мне осталось до них пятьдесят метров.

Конечно, я не погналась за ними. Я отправила сигнал SOS в полицию, вместе с фотографией «Севильи», и выскочила посмотреть, нельзя ли помочь мужчине в реке.

Тела я не увидела. Течение здесь было слабое, и глубина не очень большая. Вроде бы ему ничего тяжелого к ногам не привязывали… Я схватила буксировочный трос, пристегнула к машине и прыгнула в воду.

Тело нашла сразу, к счастью. Будь немного светлее, я бы увидела его с парапета. Но это не спасло бы человека – он упал лицом вниз. Я перевернула его, оттолкала к самой облицовке, где под водой, я знала, был небольшой выступ. Летом, когда наступала жара, на этих выступах вдоль всей реки загорали детишки из бедных семей, те, которым родители не могли купить билет на пляж. Я усадила мужчину на этот выступ, обмотала тросом – к счастью, длины хватило буквально впритык, – проверила, насколько крепко сидит. До ближайшей лестницы с набережной к воде было около ста метров, я проплыла их махом.

Наверху меня накрыло волной озноба – легкий ветерок прохватил до костей, а мокрая одежда и волосы добавили неприятных ощущений. Я плюхнулась в машину, стараясь не думать о том, что выспаться мне сегодня не суждено, и вообще день пропал, потому что придется сушить салон. Аккуратно стронулась с места, все время оглядываясь. Когда на уровне парапета показалось безвольное тело, остановилась.

Я сломала три ногтя, когда перетаскивала мужчину через парапет. Проклятье, где же полиция? Они должны были приехать уже давно! Надо бы, по идее, вызвать медиков, но эти явятся еще позже, а сейчас дорога каждая минута. Кажется, придется самой откачивать его.

Когда полиция все-таки приехала, мужчина уже кашлял. Совсем молодой, невольно отметила я. Довольно красивый. Ухоженный. Явно не военный. Он моргал, растерянно смотрел на меня темно-карими, практически черными глазами и ничего не понимал.

– Кто вы? – спросил он наконец.

– Долорес Кастро, – ответила я. – Таксистка. Я видела, как вас бросили в реку, и помогла выбраться.

Он мученически закрыл глаза. Хотел что-то сказать, но снова зашелся кашлем.

Полицейские оттеснили меня от него. Я не слышала, о чем они говорили. Потом занялись мной. Я сдала им копию записи со своего регистратора, и в принципе на этом их интерес ко мне иссяк. Понятно, что потом меня еще несколько раз выдернут в полицию – давать устные показания, – но прямо сейчас мне разрешили убираться восвояси.

Мужчина тем временем поднялся на ноги. Полицейские убеждали его поехать в госпиталь, а он отказывался. До моего слуха донеслось: «…вызову такси, не так уж это и сложно». Конечно, удержаться я не могла:

– Сеньор, зачем вызывать, я уже здесь, и у меня есть еще целый час для работы. Если сеньор живет неподалеку, я с радостью отвезу его. К тому же это будет лучше, чем ждать другую машину. Сеньору лучше не стоять на ветру, можно простудиться.

Строго говоря, с моей стороны это было форменное хамство. Мужчины такого круга не ездят на дешевых такси. И даже предлагать им свои услуги не рекомендуется. Мы, таксисты на арендованных машинах, клиенты бесплатной диспетчерской, для них не лучше попрошаек или женщин легкого поведения. Такого человека, в случае беды, прекрасно довезет полиция. Но я видела, что его воротит от полицейских. Он брезговал ими.

Конечно, на меня зацыкали. Даже хотели объяснить, где мое место. Но мужчина прекратил разговоры одним властным жестом и пошел к машине:

– Хорошо. Ехать недалеко.

Я распахнула перед ним дверцу. Он застыл:

– Простите, у меня одежда мокрая.

Какой вежливый! И совершенно не заносчивый.

– Не беспокойтесь, сеньор, у меня тоже. Садитесь, я сейчас включу отопление, чтобы вы согрелись.

Он сел на заднее сиденье. И уставился мне в лицо так удивленно, так пристально, что стало не по себе. Может, он меня где-то видел? Не дай бог, конечно. При моей профессии подобные случайные встречи – однозначный провал.

– Что-нибудь не так, сеньор?

– Вы очень красивая девушка.

Я улыбнулась:

– Так вы готовы ехать?

– Ох, да, конечно.

Он так и пялился на меня, когда я вырулила на проезжую часть.

– Вы тоже… в мокрой одежде.

Он выговорил это с таким усилием, что я чуть не засмеялась. Вот что значит воспитанный мальчик! Ему неловко показывать, что девушка в недолжном виде, а он это заметил. К тому же мокрая ткань облепила мое тело, а мальчик, наверное, никогда не приставал к служанкам в своем доме. И бедная девушка для него – тоже человек.

Он попросил отвезти его в Родники – самый старый квартал Мехико. По легенде, там размещался лагерь первых колонистов, открывших чудесную планету, и посреди квартала до сих пор сохранялась плешка выжженной земли – якобы место посадки кораблей. Я точно знала, что три корабля первой экспедиции сели на низкое плато в ста пятидесяти километрах отсюда, в предгорьях, и лишь через десять лет перебрались сюда, на берег реки. А выжженная плешка осталась от бандитской войны, когда три группы колонистов делили право на столицу. Собственно, в анналах Эльдорадо та война значится как Первая Гражданская, но, мне кажется, много чести – называть Гражданской войнушку, в которой всех участников, считая нон-комбатантов, насчитывалось около двенадцати тысяч рыл, а суммарное число жертв убитыми и ранеными не дотягивало до пятидесяти человек. Ну и длилась она две недели, пока одна из трех сторон конфликта не раздобыла несколько ракет, посредством которых заставила противников капитулировать. Генерал Франц, на набережной имени которого я так люблю бывать, вообще-то исходно был американским сержантом мексиканского происхождения. Когда началось Рассеяние, он решил, что зря тратит время на службе, быстренько сбил банду, захватил корабль и подался на поиски лучшей жизни. Лучшую жизнь нашел в Эльдорадо. Победив конкурентов, стал первым мэром Мехико, тогда состоявшим из бараков и палаток, а его сообщники – родоначальниками большинства семей, поставлявших хунте новых генералов и диктаторов. Иногда Франца называют первым диктатором, хотя диктаторство сложилось как институт спустя восемнадцать лет после его смерти. Умер Франц в возрасте тридцати девяти лет от глистной инвазии, которую здесь называют «нильской лихорадкой». Не оставил по себе ни потомства, ни доброй памяти. Собственно, поэтому в Золотом Мехико его имя дали скромной набережной – совсем не почтить нельзя, но и восхищения этот патологически жестокий человек не заслужил.

Что касается Родников, то здесь исходно селились самые влиятельные люди – возле ключей с чистой водой, не зараженной глистами. Сегодня Родники слыли истинно аристократическим кварталом, хотя из-за тесноты и «естественной» планировки жить здесь было неудобно.

Я это место знала лишь по карте, а заехала впервые. Остановились перед высокими воротами. Охранник в форме сержанта подошел, нагнулся к окну. Я знала, что он хочет сказать: мотай отсюда, пока колеса не отстрелили. Поэтому я сразу отклонилась так, чтобы было видно моего пассажира.

– Пропусти, – приказал ему пассажир.

Охранник переменился в лице и побежал открывать.

– Мне подъехать к дому? – уточнила я.

– Да, пожалуйста. Я хотел бы поблагодарить вас.

– Ну что вы, сеньор! Это совершенно ни к чему.

– Нет-нет. У вас сиденья промокли, вы не сможете работать. Я скажу механику, чтобы привел машину в порядок. А вам нужна сухая одежда, иначе вы заболеете. Я не могу допустить этого.

Дальше была суета, беготня прислуги, моего пассажира с охами и причитаниями увели в дом. Я осталась. Через минуту к машине подошли лейтенант и сержант.

– Выходите, – приказал лейтенант, впрочем, довольно мягким тоном. Ну привык человек командовать, что ж теперь. – Вас проводят в дом.

Машину забрали, а меня под бдительным оком сержанта пустили в холл. Сразу показали боковую дверь. Правильно, не вести ж меня по парадной лестнице, господа могут огорчиться.

В маленькой комнатушке сидел капитан с седым ежиком и рыбьими глазами профессионального охранника.

– Здравствуйте, – сказал он мне. Ишь ты, вежливый. Обычно допрос начинают без этих телячьих нежностей. – Ваше имя?

– Долорес Кастро.

Он посмотрел на меня с презрением:

– Это полное имя?

– Мария Долорес Лусия Кастро, – послушно ответила я.

– Род занятий?

Ну, все как обычно. Сейчас даст запрос в базу и успокоится. Не, ребята, это еще не допрос, это так, проверка для приличия.

– При каких обстоятельствах вы встретили сеньора Вальдеса?

– Кого-кого? Ох, простите, это был сеньор Вальдес?! Неужели… а я думала, он старше. Знаете, я всегда слушаю его выступления в машине, когда у меня нет клиента.

– Итак?

– Капитан, я не знала, кто это. Я увидела, что человек в беде. Постаралась оказать помощь.

– Какая же беда?

Я детально рассказала о происшествии. Капитан сверлил меня бездушным взглядом.

– Как выглядели эти негодяи?

Я дала точное описание.

– Вы наблюдательны. И с хорошей памятью.

– Спасибо, капитан. – Я разулыбалась. – Я в школе была лучшей ученицей. И здесь я работаю всего два месяца, а у меня уже пять постоянных клиентов! Им нравится, что я узнаю их и запоминаю их привычки. Представляете, иногда они даже болтают со мной по дороге! Здесь такие радушные люди! Меня дома пугали, что в столице все думают только о себе, никакой душевности от людей не дождешься, но это совсем не так!

Капитан вытерпел мой восторженный фонтан, не перебивая.

– Расскажите о себе.

А я чего, мне скрывать нечего. Тем более что, как я заметила, капитан ни в чем меня уже не подозревал. Когда я рассказывала о покушении, он писал беседу на чип. А потом выключил запись.

Я-то вижу, когда ее выключают.

Но капитану совершенно ни к чему знать, сколько я вижу на самом деле.

И что я вижу.

А вижу я, что он хорошо вооружен и для него это привычно. И устраивать проверки незнакомым гостям, даже тем, кого велел пустить в дом хозяин, – ему тоже привычно.

Видимо, в доме хранятся документы. Потому что личная охрана строится не так.

Он снова выслушал меня. Вызвал сержанта и велел принести кофе. Разумеется, я с благодарностью приняла чашечку. Мне нечасто удается пробовать такой дорогой кофе.

– Сейчас придет горничная и отведет вас в комнату, – сказал он и поднялся. – Можете задержаться на время, которое понадобится, чтобы вашу машину привели в порядок. По дому не шастать. Позовут – пойдете, без зова из комнаты не выходить.

– Да, капитан.

Он неожиданно позволил себе слабую улыбку:

– Генерал Вальдес намного старше. А вы видели его сына, молодого сеньора Энрике.

И вышел. Ровно через десять секунд явилась горничная – старая, сухая, чопорная. Без единого слова провела меня в комнату и лишь там открыла рот:

– Генерал Вальдес велел позаботиться о вас. Можете принять горячую ванну. Ванная комната вот за этой дверью. Сухая одежда там же. Я принесу завтрак. Можете потом поспать.

И вышла. Я огляделась. Похоже, комната для гостей, пусть и не высшего ранга – в комнате для слуг незачем устраивать персональный санузел. Открыла балконные двери, полюбовалась садом. Высунула голову – балкон узковат, общий для нескольких комнат, практически не украшенный. Прислушалась: тихо. Ни единого голоса не доносится. Надо полагать, хозяйские покои в другом крыле.

Ванна так ванна. Тем более горячая и бесплатная. Конечно, я с удовольствием залезла в воду, основательно прогрелась. В качестве одежды мне выдали ношеные джинсы, рубашку и легкие эластичные тапочки, безразмерные, но удобные. Нижнего белья, конечно, не дали – да с какой бы стати в приличном доме для внезапных гостей держали запасные трусы? Скажите спасибо, что хоть одноразовые расческа с зубной щеткой были. Когда я вышла, на столе уже стоял поднос с едой. Горничная забрала мою мокрую и грязную одежду и оставила меня.

Да, я легла спать. Не могла же я просто уйти отсюда. Мне было интересно, как станут развиваться события.

* * *

События, надо отдать им должное, развивались весьма неспешно.

Я проспала около шести часов, проснулась сама, привела себя в порядок и от нечего делать выползла на балкон. Солнце жарило уже по-летнему, и я вдруг поймала себя на мысли: как здорово, что сейчас весна. Непохожая ни на арканзасскую, ни на мадридскую, она была светлой и полной юного куража. Пожалуй, она напоминала мне соннскую весну.

Бывают редкие минуты, когда нелегал может позволить себе эту роскошь – вспомнить, кто он и откуда на самом деле.

Сонно. Там сейчас конец зимы. После этой миссии у меня заканчивается контракт, и мы с Максом уже решили, что служить я больше не буду. По крайней мере, в четвертом округе. Конечно, если мне через несколько лет предложат место в штабе, особенно под началом генерала Маккинби, – это будет серьезный соблазн. Но пока что у нас были другие планы. Мне выделили стипендию в магистратуре, обалдеть можно! Конечно, Макс мог бы и оплатить мое дополнительное обучение, но он вообще не хотел, чтобы я связывала свою жизнь с армией. Его собственная мать тоже не имела степени магистра, и никто не считал ее недоучкой. Наоборот, все говорили: два-три года в армии – вполне достаточный срок для женщины из клана Берг. Можно и вовсе не служить, но Берги слыли воинственной династией, как и моя семья.

Собственно, я так и так хотела взять отпуск после окончания контракта. Я уже добилась в жизни очень многого, могу позволить себе небольшой тайм-аут. Но как раз в это время Макс сказал, что ему сделали очень интересное предложение. Он так долго юлил, ходил вокруг да около, что даже заставил меня поволноваться. А потом выпалил: «Нам нужно снова пожениться». Я рассмеялась, и тогда он рассказал.

Его рекомендовали на пост главы нашей миссии в Куашнаре. Даже не советник, не первый секретарь, а сразу простенько и со вкусом – Чрезвычайный и Полномочный Посол Федерации.

Новость была настолько оглушительной, что я несколько секунд не могла подобрать слов. Это именно то, в чем нуждался Макс. То самое место, на котором он мог раскрыться полностью. Его характер, наклонности, ум и образование – все-все, каждая черточка была бы востребована.

Дело за малым: получить дополнительное образование и жениться. Посол не может быть формально неженатым. И, конечно, моя роль – не только оттенять блистательного супруга. Резидент нашей разведки в Куашнаре – вот что меня ожидало. Да, для этого понадобится магистратура. И тут Макс сказал, что вопрос с моей стипендией тоже уже решен, и решен положительно. Мы оба снова поедем в Мадрид, и оба будем учиться. Потом нас ожидает год стажировки в министерстве иностранных дел и – вперед, в Куашнару. Служить Родине.

А еще у меня появились свои планы. Я чувствовала, что этой соннской весной наконец-то решусь. Учеба для моих планов чертовски удобна, и на будущей карьере такие планы скажутся только позитивно. Ведь если у посла будет полноценная семья – не только жена, но и ребенок, – это и для репутации хорошо, и для самого Макса. Он станет серьезнее и ответственнее. Мне казалось, что отцовство ему необходимо и он будет замечательным, веселым, заботливым и мудрым папой.

Я попрошу Макса на две-три недели свозить меня на Сонно. На наше с ним горное озеро, где нет шумной родни и вообще никого нет. В малюсенький охотничий домик с единственной спальней. Там, в том самом домике на озере, я хотела бы зачать нашего ребенка. Может быть, даже не в спальне, а на большой шкуре у камина. Ой, нет, о чем это я, ни в коем случае. Только не с наследственностью Бергов! Точно ведь пират вырастет…

И я смотрела на эльдорадскую нежную весну с долей светлой грусти. Той особенной грусти, которую люди испытывают, когда освобождаются от своего прошлого, завершают некий этап на жизненном пути. Этап, который давно уже начал тяготить, но вот настал миг расставания – и людям отчего-то и радостно, и немного грустно. Радостно от того, что закончилось обременение, а грустно от того, что чувствуешь, как становишься старше. Я никогда больше не увижу эту весну. Даже через много-много лет, если мы с Максом по-прежнему будем возделывать дипломатическую ниву, мы не приедем сюда. Земля никогда не признает суверенитет Эльдорадо. Куашнара – другое дело. Она мала, безопасна и выгодна именно как мирная страна – в свете наших видов на Шанхай. Суверенитет Шанхая мы тоже признаем, как я догадывалась. Просто потому, что это единственное выполнимое решение. Но Эльдорадо мирные переговоры с нами не грозят.

Поэтому через неделю, а может быть, даже и завтра я получу приказ об эвакуации и навсегда отсюда улечу. К Максу, который, наверное, уже договорился о повторном венчании и ждет только меня…

– Сеньорита Долорес!

Под балконом стоял очень симпатичный молодой человек, лет тридцати, не больше. Шелковистые темные волосы блестели на солнце, черные глаза смеялись. У него был идеальный нос и округлый мягкий подбородок той благородной формы, которая с возрастом приобретает тяжеловесность без грубости. Красивые скулы, нежно-смуглая кожа. Он еще не приобрел подлинно мужскую стать и для латиноса казался юношей. В Эльдорадо дети из хороших семей формируются поздно, очень поздно. Впрочем, крупноватая для его роста голова и короткая шея обещали, что стать – будет, и еще какая стать.

– Сеньор Вальдес, – улыбнулась я. – Как вы себя чувствуете?

– Как заново родился! Пожалуйста, зовите меня Энрике.

– Не могу, это неприлично. Девушке из моего сословия не подобает вести себя так вольно с настоящими господами.

– Бросьте, Долорес. Не возражаете, если я буду называть вас по имени? Долорес, я изучаю философию… Впрочем, это неважно. Важно, что вы спасли меня. Я верю, что между спасителем и спасенным должны возникать особенные отношения, которые выше сословных предрассудков.

Ну да, я уже верю, что ты будешь выше сословных предрассудков. И гендерных тоже. И любых других.

– Вижу, вы сомневаетесь. Хотите кофе? Я как раз собирался выпить кофе, но увидел вас и подумал: хорошо, если бы вы составили мне компанию. Я смог бы поблагодарить вас.

– Сеньор Энрике, – я решила, что такое обращение будет идеальным компромиссом, – это невозможно. Что подумают ваши родители, когда слуги скажут им, что вы пили кофе в обществе таксистки? Это ведь ужасно!

В той же Куашнаре такая реплика сошла бы за сатирическую, в Эльдорадо вовсе нет. Тем не менее мы рассмеялись оба. В порядке избавления от предрассудков.

– Мои родители подумают, что я вас заставил! И вот свидетель, – он показал на садовника, работавшего неподалеку.

Садовник прислушивался к нашей беседе с очень хмурым видом. Ну еще бы, его ж не заставляют пить кофе с госпожой. А он, может, хотел бы! И даже спасти бы ее согласился ради такого случая.

– Спускайтесь, – попросил Энрике. – Кофе сервирован в беседке. А чтобы вы не чувствовали себя неловко, мы можем говорить о чем-то, что вам интересно. О вашем детстве в деревне. Вы ведь из деревни? Прошу, только не обижайтесь, но ваше произношение выдает происхождение. Хотите поговорить об этом?

Какие обиды, это комплимент. Самый трудный из шести диалектов испанского, которыми я владела. Я полтора года его шлифовала и боялась, что так и не освою.

– Но, сеньор Энрике, у меня было самое обыкновенное детство.

– Вы ведь были счастливы? О чем-то мечтали, чему-то радовались, что-то вас огорчало, а что-то давало надежду?

– Конечно!

– Мне это очень-очень интересно! Я очень хочу понять, как живут люди из других сословий.

– Ну, если вам действительно очень интересно… – Я с сомнением оглядела балкон. Никаких лестниц тут не предусматривалось. До земли – метра четыре, с балюстрадой балкона все пять. Чепуховая высота для Деллы Берг, но Долорес Кастро вряд ли умеет прыгать из окон и с балконов. С другой стороны, почему нет? Невелика трудность для деревенской сорвиголовы.

Энрике понял, в чем проблема. О, похоже, мальчик сам когда-то сигал на улицу из окошка. Может, назло родителям, посадившим его под домашний арест, а может, из чисто подростковой тяги к романтическим поступкам.

– Подождите, – попросил он. Окликнул садовника. Через минуту тот подставил к балкону отличную раздвижную лесенку. – Не бойтесь. Это очень прочная лестница. Ею пользуются в саду для работы с высокими деревьями. Она выдерживает вес взрослого мужчины. Если вы вдруг оступитесь, я поймаю вас. Я очень сильный.

– Не беспокойтесь, сеньор Энрике. Я всего два месяца в столице. А до этого в деревне случалось всякое. Когда на нашу крышу залез любимый кот соседки, застрял и начал вопить, мне пришлось взять такую лестницу, что лучше бы ее вовсе не было… В ней было гвоздей больше, чем дерева.

Я перелезла через перила, нащупала ногой первую ступеньку. С запозданием вспомнила, что нижнего белья на мне нет и при движении это, конечно, бросится в глаза молодому человеку – на то он и молодой человек. Мысленно усмехнулась: опять застесняется.

– Но почему кота пришлось снимать вам? Разве этого не могли сделать сыновья или внуки соседки? Или ваши братья?

– Наша соседка – старая дева, и кот был единственной ее отрадой. А моя мама умерла от гриппа, когда я была младенцем. Папа потом женился на славной женщине из городских. И уехал к ней, а я осталась с бабушкой и дедушкой.

– Вас сослали в деревню, чтобы вы не мозолили глаза мачехе?

– Нет, что вы! – Я спрыгнула наземь. Энрике, как и ожидалось, смущенно отвел взгляд. – Сеньора Валентина – очень добрая женщина. Она хотела удочерить меня, если Пресвятая Дева не подарит ей родных детишек. Бабушка каждый день молилась, чтобы детишки появились, иначе меня забрали бы, и бабушке с дедушкой стало бы совсем одиноко. И через полтора года сеньора Валентина родила сразу двоих! Но она все равно хотела забрать меня, чтобы у нее была дочка. Папа сказал, лучше оставить меня с бабушкой и дедушкой, поэтому они с сеньорой Валентиной удочерили девочку-сиротку из приюта.

– Вот как? – изумился Энрике. – То есть ваш отец предпочел взять чужого ребенка? А вас бросить в деревне?

– Но, сеньор Энрике, ведь у меня была семья и был дом. К тому же папа, когда женился на сеньоре Валентине, оставил мне все мамино приданое, чтобы я могла учиться в хорошей школе. А у той девочки совсем ничего не было. Конечно же, папа поступил правильно, ведь сироткам тоже нужны родители и дом.

– Таких, как вы, называют «светлая душа», – вздохнул Энрике.

– Сеньора Валентина все равно меня не забыла. Она даже подарила мне свой старенький автомобиль.

– Странный выбор подарка для девочки – машина.

– Да что вы, сеньор Энрике, отличный подарок, ведь хороший водитель нигде не пропадет. А потом, я была ужасным сорванцом в детстве. Я даже в куклы не играла, совсем. Дедушка боялся, что такие привычки помешают мне найти хорошего мужа. А сеньора Валентина призналась, что тоже росла сорванцом, и ей ведь это не помешало выйти замуж и стать прекрасной женой…

Он все еще отворачивался, а щеки потемнели от непрошеного румянца.

– Пойдемте. – Он повернулся и пошел по широкой садовой дорожке. – Беседка – там. Не волнуйтесь, в саду сейчас работает много слуг, ваша репутация не пострадает ни капельки. – И тут же постарался уйти от опасной темы, преувеличенно радостно сказав: – Я однажды спрыгнул с балкона. Меня посадили под домашний арест за то, что… словом, было одно происшествие в школе… неважно. А мне чрезвычайно важно было встретиться с моими друзьями. И тогда я взял и прыгнул. Ногу подвернул, но не показал, что мне больно, даже когда меня отчитывали за эту проделку. Мне было шестнадцать лет – уже не ребенок, чтобы не уметь терпеть боль.

– Вот поэтому, – сказала я с важным видом, – я и не стала прыгать с балкона. Хотя, конечно, тогда, в деревне, ну, когда спасала кота, я потом спрыгнула с крыши. Потому что кот испугался, стал вырываться и царапаться, и я подумала, что не совладаю с ним одной рукой, когда буду спускаться по лестнице. И просто спрыгнула. Сейчас подумала: что, если я спрыгну и подверну себе ногу? Ведь получится очень неудобно.

– Да, я не простил бы себе, если бы вы повредили ногу… – Тут он почему-то покраснел еще сильнее и быстро добавил: – Или руку. – И стал совсем пунцовым.

Понятно. На почве утреннего покушения, когда молодой человек в буквальном смысле заглянул в глаза смерти, у него проснулись витальные потребности. Теперь у него всякая мысль о ноге связывается с фантазиями о круглой женской попе, а о руке – наверное, с грудью.

Он привел меня к большой беседке-ротонде с белыми колоннами, каменным полом и крышей-луковкой с флюгером. У стола застыл слуга в белом. Кофе был сервирован на двоих, из чего я сделала вывод, что Энрике вовсе не случайно оказался под моим окном.

– Утром мне показалось, что вы выше ростом. И крупнее, – сказал он, когда мы уселись и слуга церемонно наполнил наши чашечки. – Удивительно, как вы справились.

– Я очень сильная, – доверительным тоном сообщила я. Некультурно закатала рукав выше локтя, согнула руку и показала: – Видите, какие бицепсы?

Моя выходка принесла желанную разрядку: он рассмеялся. И правда, как-то странно вожделеть девушку, которая хвастается своими мышцами.

– Сколько вам лет, Долорес? – спросил он мягко.

– Скоро будет двадцать, – ответила я с готовностью.

– Вы выглядите моложе.

Чудесный комплимент. Особенно если учесть, что мне двадцать четыре и позади у меня шикарный жизненный опыт.

– И удивительно в наше время, что вы к двадцати годам, да еще и занимаясь такой работой, сохранили подобную чистоту и простоту взглядов.

– У меня отличная работа, сеньор Энрике! – Я позволила себе взъерошиться. – Она честная, и я сама себе хозяйка!

– Я не хотел задеть вас. Конечно, любая честная работа хороша. Но все-таки… Таксистам приходится сталкиваться с разными людьми. Не все из них добры и воспитанны. Многие не стесняются обслуживающего персонала, к которому относят и водителей. И особенно люди не стесняются таксистов, которых видят, может быть, в первый и в последний раз. А вы тем более работаете ночью. Должно быть, вам даже приходится развозить по домам пьяных мужчин.

Я легкомысленно пожала плечами:

– До сих пор не приходилось. Бывало, что везла людей навеселе. Но я всегда выбираю таких, чтоб были с женами.

– Разумно, – очень серьезно похвалил меня Энрике. – А почему вы работаете ночью?

– Ночная лицензия – самая дешевая. Когда я приехала в столицу, у меня были деньги. Мне казалось, что их много. Мечтала поступить в колледж. Но жилье в Золотом Мехико очень дорогое. Я не хотела снимать квартиру на паях с другими девушками. Откуда мне знать, как их воспитывали? Я не так наивна, чтобы думать, будто все одинокие девушки в столице блюдут себя. Да даже если блюдут – вдруг они любят сплетничать или слушать громкую музыку? Или у них миллион родственников в деревне, которые постоянно будут приезжать в гости? Поэтому я нашла отдельную квартирку. Да, она крохотная, меньше даже, чем мои комнаты в бабушкином доме. И на самой окраине. Зато я живу в ней одна. Дом прямо рядом со сквером, все соседи – люди приезжие, но приличные. Я нарочно искала строгую домовладелицу – такая точно проследит, чтобы ее жильцы были тихими и скромными. Правда, она еще и очень прижимистая, всегда ругается на расход воды или электричества. Сколько ни израсходуешь, она все равно ругается! – Я засмеялась. – Но это не беда. Зато вода в том районе очень дешевая. А мне все равно нужно экономить. Потом я арендовала машину, и получилось так, что оставшихся денег хватило только на ночную лицензию.

– У вас машина арендованная? Я бы не удивился, если бы вы ездили на машине вашей уважаемой мачехи! – Энрике засмеялся. – Выглядит она, мягко говоря, не новой.

– Ну что вы! Ей всего пять лет, а той было шестнадцать.

– Вы меня удивили. Даже не подозревал, что шестнадцатилетняя машина еще может ездить.

– По правде говоря, – созналась я, – я тоже видела только одну такую машину. Остальные отправлялись на переработку куда раньше.

Энрике поднял голову и уставился на что-то позади меня. Я обернулась. Ничего особенного, просто по дорожке от дома медленно и величаво двигался старик в ливрее. Потомственный дворецкий, надо полагать. А Энрике-то не слишком уверен, что за кофепитие с таксисткой ему не прилетит по шее, ишь как напрягся. Люди, которым нечего бояться, глядят на слуг вопросительно, если те пришли без зова.

– Сеньор Энрике, сеньора Вальдес желает вас видеть, – сообщил дворецкий.

О, похоже, это было худшее из возможных зол: слуги донесли матери, а не отцу. Энрике кивнул:

– Хорошо.

Дворецкий не сдвинулся с места.

– Что еще? – удивился Энрике с нескрываемым раздражением.

– Я провожу эту девушку в гостевую комнату.

У Энрике лопнуло терпение. Он вскочил и рявкнул:

– Эту девушку зовут сеньорита Кастро! И запомни, Педро: сеньорита спасла мне жизнь. Если я узнаю, что любой из слуг в доме обращается к ней неуважительно, – даже не надейся, что твои дети и внуки будут служить моей семье!

– Да, сеньор Энрике, – ответил дворецкий с едва заметным поклоном и совершенно равнодушно. – Я прослежу, чтобы вся прислуга в доме обращалась к сеньорите Кастро с должным почтением…

Он подвесил конец фразы так красноречиво, что любой бы догадался, какие слова он не произнес – «…в течение того короткого времени, какое мы будем вынуждены терпеть присутствие этой вульгарной особы». Энрике сжал губы, побледнел и очень тепло сказал мне:

– До свидания, сеньорита Кастро.

– До свидания, сеньор Энрике, – пролепетала я, косясь на дворецкого.

Энрике ушел. Дворецкий повернулся и бросил через плечо:

– Следуйте за мной. – И добавил с небольшой паузой: – Сеньорита Кастро. Надеюсь, вы согласитесь вернуться в комнату через дверь. Хотя, если вам удобнее снова пройти через окно, я распоряжусь, чтобы вам подержали лестницу.

– Знаете что?! – вспылила я. – С какой стати вы дерете передо мной нос? Вы живете, как и я, на то, что зарабатываете сами! И ваши дети и внуки будут жить так же! Подумаешь, я спустилась с балкона по лестнице! Не на метле же вылетела! Я не солгала, не украла и не убила. А вы глядите на меня так, словно я нарочно пачкала все серебряные ложки, которые вас заставляли чистить в детстве, когда вы ходили в помощниках младшего лакея!

Он промолчал. Но через несколько шагов неожиданно ответил:

– Вы знаете, чем должны заниматься младшие слуги в хорошем доме? Откуда?

– Моя бабушка служила богатой сеньоре, вот откуда. Она служила с детства, и так хорошо, что сеньора положила ей приданое к свадьбе. На это приданое дедушка с бабушкой купили дом. Да, в деревне, зато – свой, и не в долг, а сразу. Бабушка научила меня всему, что знала. Я даже могу вести дом. Не такой дворец, конечно, но, если я когда-нибудь выйду замуж за владельца молокозавода или архитектора, семье мужа не придется стыдиться меня.

– Только не в Мехико, – процедил дворецкий. – Здесь любая свекровь будет считать вас деревенщиной. Несмотря на вашу бабушку, которая служила богатой сеньоре где-то в провинции. Не врите только, что вы не провинциалка, – произношение выдает.

– Мне нечего стесняться. В деревне тоже люди живут. А еще я коплю деньги на колледж. У меня будет образование, и я перестану быть деревенщиной.

Дворецкого так потрясло мое простодушие, что он даже головой покачал.

– Хорошо бы вам все удалось, сеньорита Кастро. – И на этот раз заминки перед обращением не было. – Но лучше вам выйти замуж за приезжего вроде вас самой. Тогда родня мужа не будет смотреть на вас свысока. И избегайте входить женой в дом, где есть потомственные слуги, – они вас заклюют, потому что будут считать выскочкой.

Я пригорюнилась, решив, что на сегодня достаточно уже сделала, чтобы расположить дворецкого к себе. Старые слуги – кошмар шпиона. Они хуже любого контрразведчика. Мне и так удалось очень много: со мной хотя бы разговаривали. И даже отеческий совет дали.

– Честно сказать, думаю, что вы совершенно правы, – протянула я уныло.

Мы уже вошли в дом, поэтому он не ответил – еще не хватало, чтобы младшие слуги видели, как он со мной болтает. Он провел меня до самой двери гостевой комнаты и сказал:

– Уже принесли вашу одежду. Переоденьтесь. Через десять минут я буду ждать вас у Зеленой лестницы. Вас хочет видеть генерал Вальдес.

– Ох! – испугалась я.

На это он уже реагировать не стал.

* * *

Десять минут спустя я поднималась по широкой, однако явно не парадной лестнице, глядя в спину дворецкому. Лестница белая, но с тонкими зелеными перилами, – надо полагать, оттого ее и прозвали Зеленой. Судя по тому, как истерты ступени и практически не тронуты перила, – лестница для слуг. Здесь они поднимаются с подносами и всякой затребованной господами поклажей – вот перила и выглядят новенькими, ведь руками их касаются только во время уборки.

Похоже, этот особняк не только внешне, но и внутренне стандартной планировки. Лет сто назад в Мехико так строились нувориши, которым хотелось и просторно, и «традиционно». Традиционным считался трехэтажный квадратный дом с патио, кольцевыми коридорами и четким представлением о том, что где должно находиться.

На третьем этаже дворецкий повернул направо, в западное крыло. Ага, значит, все-таки здесь была перепланировка, ведь традиционно западное крыло отводилось полностью под нужды дорогих гостей. Личные апартаменты хозяев и их родни – в северной части дома, а восточная – для работы. Там обычно кабинеты, утренние гостиные, обеденная зала, на первом этаже – кухня. Южное крыло, как самое неудобное для отдыха, отдавали прислуге. И правильно – что ей делать в комнатах в течение дня? Она должна вставать с рассветом и ложиться после заката. В это время в южных комнатах жить можно.

Отведенная мне комнатка была с «рабочей», восточной, стороны, которая порядочно затенялась разросшимся парком, поэтому даже утром там было хорошо. А если верить тому, что западное крыло отвели под нужды хозяев – гостей здесь принимали редко и ненадолго, желательно без ночевок. В общем, да, Вальдесы не славились особенным гостеприимством. Не то что основной то ли соратник, то ли конкурент генерала – доктор права Алехандро Луис Гарсиа де Арриньо. Тот – да-а… Его вечера гремели на весь Эльдорадо, а уж как молодые выскочки рвались к доктору Арриньо на загородные приемы – словами не описать. Вот уж точно: душу были готовы продать за заветное приглашение, написанное от руки на глянцевой толстой бумаге, без всякого золотого тиснения, отправленное с курьером в подчеркнуто аскетичном конверте из целлюлозной бумаги. Лучше этого была только записка, тоже от руки, небрежным почерком иной раз с пропущенными в спешке слогами, кое-как свернутая, явно неровно оторванная от большого листа, – но данная пером, китайской тушью и на рисовой бумаге.

Доктор Арриньо, главный объект изучения нашей разведки, был завзятый эстет и гедонист, но в чем-то – внезапно прост, как палка. Обе эти грани ничего не говорили о его личности. Он играл – и в гедонизм, и в простоту.

Мне всегда казалось, что разгадка Арриньо лежит где-то рядом с Вальдесом. Арриньо был ровесником дражайшей супруги генерала, матери Энрике, но притом как будто не подозревал о ее существовании. С генералом он общался много и охотно, но – никогда не приезжал к нему домой. Когда-то он единственный поддержал революционные инициативы генерала и тем самым развернул общественное мнение в его пользу; это не помешало ему в следующем году выступить оппонентом Вальдеса-старшего. Арриньо поддерживал и Энрике, часто приглашал его к себе, когда тот был студентом, потом как будто остыл, потом снова заинтересовался… Загадочный человек. Но я думала, что виной тому не переменчивость настроения Арриньо – хотя он мог позволить себе и такое, – а нечто скрытое от общественных глаз, что и определяло логику его будто бы капризов.

Что ж, сегодня у меня будет возможность взглянуть на проблему с другой, ранее недоступной нам стороны: я в доме генерала Вальдеса, и я, кто знает, увижу или даже угадаю тот элемент, который влияет на мнение Арриньо.

А может, и нет.

Дворецкий остановился перед высокой двустворчатой дверью – темное резное дерево, бронзовая фурнитура, – знаком велел мне обождать и вошел. Я успела разглядеть в щель ковер, застекленные книжные стеллажи до потолка. О-о, библиотека. Ну точно дом перепланирован. Библиотеку обычно размещали в восточном крыле – рядом с рабочими кабинетами хозяев и классными комнатами детей. Надо сказать, в высшем свете Эльдорадо не одобряли полностью домашнее обучение, его считали допустимым лишь для детей с врожденными заболеваниями, мешавшими им встроиться в общество. Ну и, конечно, в фанатично религиозных семьях дома учили девочек.

Меня впустили внутрь. Я зашла и застыла. Деревенской девушке полагается быть либо совершенно равнодушной к книгам – она не понимает, зачем нужны книги, ведь куда лучше провести досуг, скажем, на вечеринке, в крайнем случае прослушать пьесу, – либо благоговейно восторженной. Ведь книги, настоящие бумажные книги – признак богатства и истинного благородства. За свою жизнь деревенская девушка видит бумажную книгу в лучшем случае издали – Библию в кафедральном соборе.

А стеллажи, кстати, пластиковые. Пластик легче в уходе, особенно при интенсивном пользовании, в нем не заводятся вредные для книг насекомые, он не рассыхается и не впитывает влагу. Похоже, библиотека здесь не ради статуса и показного богатства – с книгами постоянно и привычно работают. Краем глаза я ухватила большой письменный стол, на котором лежал экземпляр «Голоса» – бумажный, опять же, – и поверх него раскрытый том с закладкой.

Сам хозяин стоял у окна и курил. Высокий, сухой, практически тощий мужчина, откровенно старый, с редкими седыми волосами, зачесанными назад так, что открывался высокий лоб. Очень темная даже для эльдорадца кожа, серые мешки под черными глазами, щетка коротких усов над узкими губами, квадратный подбородок. Внешне – ну прямо кровавый диктатор, каким его представляет себе большинство землян. На деле – один из самых вменяемых и человечных персонажей в эльдорадской хунте.

Ему было уже за сто. Родился в Тао, в богатой, но ничем не прославившейся семье. С десяти лет – закрытая военная школа в Мехико. С однокашниками контакты не складывались, он был не из их круга – сын торгаша, здесь это было практически несмываемым клеймом. Закончил блестяще, без труда поступил в университет. Получил чин лейтенанта и назначение на передовую. Хорошо показал себя, вернулся в столицу, чтобы окончить магистратуру. И неожиданно для всех – бац! – женился на единственной дочери тогдашнего диктатора. Брак считался возмутительно неравным, ну как же, девушка из блестящей семьи вышла за выскочку-деревенщину. То, что девушка была на тринадцать лет старше жениха, имела сомнительную репутацию и скверный характер, из-за чего и засиделась в девицах, при всех ее перспективах, – никого не волновало. Главное, что жених с точки зрения хунты был пустым местом.

Брак оказался прочным, но бесплодным. Женщина тяжело болела, Вальдес за ней трогательно ухаживал. Кстати, был фантастически верен ей. Тесть отблагодарил зятя быстрой карьерой – к тридцати тот был полковником и служил в контрразведке. Служил на совесть, как все, что он делал. Через несколько лет диктатор ушел в отставку, сохранив себе жизнь, а семье – влияние. Еще через пять лет он умер. Вальдес после его смерти не развелся с быстро стареющей и к тому же бесплодной женой – что, в общем, никого особенно не удивило, поскольку она при всех ее недостатках по-прежнему обеспечивала мужу доступ в высшее общество. Но Вальдес не спешил тащить в столицу друзей детства и провинциальную родню, как сделал бы на его месте любой нормальный выскочка. Не спешил и не спешил, все уже устали ждать. В конце концов надменная аристократия призадумалась: что же это за загадочный тип такой? Послышались голоса, что выскочка Вальдес, наверное, любит свою жену и его некрасивый брак случился по сердечной склонности, а не по расчету. В общем, его простили за непозволительную выходку и даже разглядели определенные личные достоинства.

В шестьдесят пять, будучи генералом, он овдовел. К тому моменту уже никто не вспоминал о начале его карьеры, к нему привыкли. Но тут он снова всех удивил. Вместо того чтобы быстренько жениться на молоденькой, обзавестись наследником и закрепить за семьей положение, которого он добился с таким трудом, Вальдес ушел в запой. Пил несколько лет, ударно, как пьет человек, потерявший смысл жизни. Как ни странно, общество от него не отвернулось. Он вышел в отставку, но оставался желанным гостем в политических салонах. Наконец бросил пить, получил чин министра информации, через год правительство расформировали. Вальдес почти и не расстроился. И снова ошарашил приличное общество, практически тайно женившись на двадцатидвухлетней девушке, внучке сослуживца. Юная Пилар была ослепительно красивой, жутко переборчивой, с отличным приданым и к тому же принадлежала к еще более знатному роду, чем первая жена Вальдеса. Что она нашла в семидесятипятилетнем старике – загадка. Через семь месяцев родила недоношенного мальчишку, такого слабого, что врачи не позволили взять его домой. Но ребенок доказал свое право на жизнь и в дальнейшем не создавал родителям особых проблем.

После рождения сына Вальдес держался так, словно его устраивала судьба пенсионера. Ни во что не совался, посещал рауты, клуб, занимался спортом, сопровождал жену на балы – танцевал роскошно, и нотка старомодности добавляла ему шарма. Никто не знал, что параллельно он занимался самообразованием. И через пять лет вышел на политическую арену.

Казалось бы, ему там ничего не светит. Ну возраст же. Однако популярность он набрал почти мгновенно. Записи его лекций и выступлений разлетались со свистом. Он предложил реформу армии, медицины и образования. И если, допустим, проблемы комплектации и обучения личного состава на космическом флоте народ волновали мало, то, к примеру, требование бесплатного начального школьного образования и трехступенчатая система медицинского страхования людям очень понравились. Но врагов он себе нажил другим – своей политикой в отношениях с Землей.

В принципе, он предлагал очень разумную вещь. Он сказал: в интересах будущего страны надо перевести конфликт с Федерацией в стадию вооруженного нейтралитета. Никаких налетов и вылазок в глубь вражеской территории. Никаких грабежей колоний за кордоном. Вместо этого – укрепленная граница… По меркам Эльдорадо это заявление прозвучало как предложение устроить революцию вместо освященного традицией дворцового переворота.

Наша разведка им интересовалась, и довольно плотно. Однако считала бесперспективным – в силу возраста. Понятно, что диктатором ему не стать никогда. Но вот его сын… Сын – это может быть интересно.

Я более-менее представляла, кто стоял за покушением на Энрике. И очень жаль, что не могла даже намекнуть генералу об этом. Двадцатилетней таксистке не полагалось такого знать. Строго говоря, я и так вышла за рамки своих инструкций, вытащив Энрике из воды. Обычного пьянчугу разведчик спасти еще может, хотя лучше бы не надо; генеральского сына – один шаг до засветки. Конечно, у меня было оправдание: на набережной Франца камер мало, но они есть. Из реки достанут труп, установят время смерти, потом сопоставят данные с записями камер, – и тут же полиция ко мне пристанет с неприятными вопросами. Куда ехала, куда глядела, почему не сообщила… А так фактически сами Вальдесы будут вынуждены меня прикрыть от излишнего любопытства – просто чтобы информация о покушении не стала народным достоянием. Такие покушения, знаете ли, больно бьют по репутации генеральских сынков, метящих в крупные политики.

Поэтому я и дальше буду играть простодушную дурочку. Хотя… Есть, конечно, вероятность, что я отправлю на базу отчет о событиях, а мне в ответ скомандуют включаться в дело. Мало ли что меня забросили с другой миссией. Она давно выполнена. И та, которую навесили по ходу, – тоже. Я готовлюсь к выходу, жду отправки. Но отчего бы не нагрузить меня дополнительно, а, пока я еще здесь? Тем более что после возвращения я все равно поеду на учебу, вполне себе повод напоследок вычерпать меня в минус…

Но пока что я пялилась на стеллажи, а генерал наблюдал за мной. Дворецкий сделал едва заметное движение, чтобы привести девушку в чувство, генерал остановил его жестом. Я вздрогнула, словно только что опомнилась, смутилась, стала извиняться. Генерал кивком перебил меня, показал на один из двух стульев возле письменного стола. Я села на краешек. Он сел напротив.

– Педро, принеси нам кофе, пожалуйста, – произнес он мягко. – Сеньорита Кастро… Долорес? Вы курите?

– Ну… Иногда… Как все, в общем.

– Педро, и женские сигареты с пепельницей.

– Ой, – сказала я, – а разве тут можно? Ведь книги… Это для них вредно!

– Почему вы так думаете? Боитесь пожара?

– Н-нет. Не боюсь. Ведь книги далеко от стола. Просто в Музее Национальной Литературы курить нельзя вообще во всем здании. Только на улице. Я спросила, мне сказали, что от дыма бумага стареет.

– Бумага стареет от всего. Но особенно сильно – от света. Тем не менее люди до сих пор читают на свету.

Я засмеялась:

– Но разве можно читать в темноте?

Он улыбнулся.

– И как часто вы бываете в музеях?

– Редко, по правде говоря. Только в Музее Национальной Литературы.

– А там?

– Раз в неделю. У меня абонемент в библиотеку при музее. В нее можно попасть с улицы, а можно через музей. Я хожу через музей, потому что мне нравится, как пахнут книги. И еще потому, что около главного входа часто бывает место на бесплатной парковке!

Он засмеялся.

– Вы любите слушать книги?

– Да. И еще я хочу поступить в колледж, и мне нужно много знать. Поэтому я купила абонемент в библиотеку. Это намного дешевле, чем подписка в магазинах.

– Вы закончили школу или еще учитесь?

– Закончила. Полную.

– Прекрасно. И кем хотите стать?

– Не знаю еще. Дома я думала, что хочу быть учительницей. А когда приехала сюда, то поняла – архитектором. Но лучше бы мне, наверное, стать врачом. Это нужнее.

– Нужнее, Долорес, работать по призванию. Если у вас есть призвание архитектора, то лучше стать им.

– Так откуда мне знать, какое у меня призвание? Я еще ничему не училась, а разве до учебы поймешь?

– Ну не скажите. Может, вы в детстве строили домики для кукол?

Я сдавленно хихикнула:

– Я вообще не играла в куклы.

– Вот как? А как же вы развлекались? Дети должны играть.

– Я ходила на рыбалку с соседскими мальчиками. Пока бабушка мне не сказала, что я уже большая и мне нельзя ходить на речку только лишь с мальчиками, и тем более нельзя купаться вместе с ними. Еще я любила подстригать кустарники так, что они принимали разную форму. Однажды я выстригла дракона из любимой бабушкиной живой изгороди. Всем соседям понравилось!

– Вы умеете рисовать?

– Да, в школе научилась.

– Как вы оказались на набережной? Это малолюдное место, там нет клубов, ресторанов, стоянок такси.

Ага, началось.

– Я ехала домой. У меня оставалось полтора часа разрешенного времени, и я могла бы взять еще заказ. Но там надо было везти клиентку в Лощину, это очень далеко, а я уже устала. А других приличных заказов не было.

– Но вы живете совсем в другой стороне.

– Да. Мне нравится эта набережная, я просто люблю через нее ездить. Даже если приходится давать крюка. Конечно, если я везу клиента, то выбираю оптимальный путь – это ведь нечестно, везти длинным путем, когда есть короткий. Но когда одна и еду на рассвете – то всегда через набережную.

– И чем же она для вас привлекательна?

– Она красивая. А еще там есть место, с которого очень хорошо виден мост Святого Доминика. Это самый красивый мост, который я видела в жизни! И можно стоять у балюстрады, смотреть на воду – и на мост. Я отдыхаю душой, когда бываю там.

– Но там нет бесплатных парковок, а вы любитель поэкономить.

Какой внимательный старый черт, такого на мякине не проведешь. Он уже мне нравился с чисто профессиональной точки зрения.

– Да, – я позволила себе широкую улыбку, – зато там мало камер, и они стоят так, что целые участки не просматриваются. Еще там почти никогда не бывает полиции. Если осторожно, можно встать с нарушением, прямо у тротуара. И минут десять постоять. Никто не заметит.

– Ах вот оно что! И как же было сегодня? Вы приехали полюбоваться мостом на рассвете, встали, и тут рядом появились люди…

– Нет. Мое любимое место – почти в самом конце набережной. Я ехала и издали увидела «Севилью», припаркованную не только против всех правил, а еще и нагло. И четверых людей. И пока я ехала, то поняла, что трое из них грабят четвертого. Конечно, я решила спугнуть грабителей! Мне и в голову не приходило что-то другое.

– И вы вызвали полицию…

– Конечно! А потом вышла из машины, чтобы помочь человеку в воде. Мало ли что. Пока еще приедет полиция… а вдруг ему в воде станет плохо? Как оказалось, стало.

– Вы отлично плаваете. Научились в деревне, когда ходили на рыбалку с мальчиками?

– Не-ет, – я потрясла головой. – То есть я умела плавать, но так, по-деревенски. А по-настоящему научилась в школе. У нас был бассейн.

– Хорошая школа.

– Самая лучшая в пригороде!

– А вы – настоящий сорванец. Представляю, сколько раз школьный капеллан наказывал вас.

– Он очень добрый человек, генерал Вальдес. Он никогда не наказывал детей за непослушание и шалости.

– Как же он справлялся? Например, с вами?

– Ну… Он сказал мне после уроков прийти в часовню. Я пришла. Удивилась, потому что пришло еще очень много детей. Неужели все такие хулиганы? – подумала я. Я тогда еще совсем недолго училась в той школе. А капеллан повел нас в большое здание рядом с часовней, там раньше был барак, но его отремонтировали. Оказалось, он там занимался с нашим школьным хором, а тем, кто петь не мог, рассказывал. Об истории Мексики, о Боге, об искусстве. Мне он сказал, что я, наверное, шалю от скуки, так вот мне занятие, и я должна заниматься каждый день в течение недели, а потом обсудить с ним. И включил мне фильм о живописи. Там были все-все древние шедевры! Сказать по правде, это он потом учил меня рисовать. Я стала ходить к нему каждый день, это и вправду было намного интереснее, чем гулять по улице или что-то еще. К тому же я подружилась с девочкой из хора…

– Поразительно умный человек. С таким подходом не удивлюсь, что вы очень набожна.

– Честно говоря, иногда я пропускаю мессу. Но молюсь каждый день!

– Куда вы ходите к мессе?

– В церковь Святого Людовика на Холме.

Пришел Педро и подал кофе с сигаретами. Очень вовремя, потому что старик-генерал мне уже слегка разонравился с профессиональной точки зрения. Повосхищалась – и хватит. Теперь я скорее опасалась его. Настоящий контрразведчик. Надеюсь, ему не занадобится проверять мою легенду. Школа никуда не делась, и капеллана я описала как живого. Другое дело, что мой прототип, настоящая Долорес Кастро, вообще-то была очень тихой и смирной девушкой. К тому же болезненной. Она не шалила на уроках, к капеллану ходила за компанию с той самой подружкой из хора. И плавать, кстати, не умела.

Я пригубила кофе, закурила сигарету. Генерал отошел к стеллажам, отпер стеклянную дверцу и вынул громадный том. Как я определила – альбом по искусству. О господи, зачем это ему?

Он раскрыл том посередине, показал мне картину:

– Узнаете?

Ну, «Мону Лизу» не узнать невозможно. Ты решил устроить мне экзамен на знание живописи?! Генерал показал еще несколько картин, столь же известных и ярких. Я назвала. Потом сообразила, что всерьез меня экзаменовать не станут – нормальная деревенская девочка даже имени Леонардо да Винчи или Рафаэля никогда не слышала. Даже окончившая полную школу.

– У вас отличная зрительная память. Для сравнения: мой младший брат из всего мирового наследия узнал бы в лучшем случае «Мону Лизу». Хотя получил образование куда лучше вашего. Но его никогда не интересовала живопись. Что ж, если у вас такая память… – Он принес толстую папку и положил ее передо мной. – Посмотрите. Кого-нибудь из них вы видели на набережной сегодня утром?

Я раскрыла папку. Все понятно. Внутри лежали большие глянцевые фотографии прекрасного качества. И почти сразу я нашла снимок одного из «грабителей».

– Вот. Этот был на набережной. Хотя здесь он одет намного лучше.

– Посмотрите еще.

Нет, в папке больше не было ни одного знакомого лица. Впрочем, если честно, кое-кого я опознала – одних по публикациям в прессе, других по нашим ориентировкам.

– И эти трое – они были без машины? Пешком?

– Ну, я не знаю, кому принадлежала та «Севилья»…

– Это машина моего сына.

– Тогда да, выходит, пешком. И вправду удивительно.

– Пока вы ехали, может быть, кого-то видели?

Я покачала головой:

– Нет, набережная была совсем пустой. Пустынной то есть. Ни души. Да в это время там никогда никого не бывает. Там днем много гуляющих.

– Это пешеходы. А машины?

– Тоже нет. Хотя… постойте. Правда, это было не совсем на набережной. Я съезжала с Аллеи, когда мимо проехала машина. Мне показалось, она шла с превышением скорости, я еще подумала – напрасно. Улицы недавно помыли, а там опасный поворот… Черная «Монберра» этого года выпуска.

На морщинистом лице генерала появилось плохо скрытое удовлетворение.

– Но, наверное, она ни при чем, ведь не станет же владелец такой дорогой машины участвовать в уличном криминале! Хотя… ее тоже могли угнать. Но как? Я слыхала, угнать ее почти невозможно…

– Я проверю, дитя мое, – генерал отечески похлопал меня по руке. Потом принес еще одну книгу и положил ее на стол. – Ты слыхала о таком человеке – Габриэль Гарсия Маркес?

Я сдвинула брови, решив, что не буду обращать внимания на фамильярность генерала.

– Н-нет.

– Не удивлен. Об этой книге не рассказывают школьницам на уроках словесности. И капеллан о ней вряд ли упомянет. Маркес, девочка, – это легендарный писатель, воспевший наш мир и нашу особенную культуру. Его гений расцвел еще в те столетия, когда никто не помышлял о расселении по Галактике. Тебе обязательно нужно прочесть его книгу.

Я посмотрела на роман влюбленными глазами:

– Бумажная книга!

– Да. Возьми ее, прочти. И вот еще, – он дал мне визитку. – По пустякам не звони. Но если вдруг случится что-то серьезное… Это номер моего секретаря.

Я вышла из библиотеки, прижимая томик к груди и с таким лицом, словно мне было явление Богородицы. Дворецкий проводил меня вниз, к гаражу, около которого уже стояла идеально отмытая машина. Я села, огляделась – да, тачку отчистили и высушили на совесть. Тщательно упаковала книгу в ящик для перчаток – делая вид, что настоящее сокровище именно она, а вовсе не визитка генеральского секретаря, – и тронулась по узкой аллее к выезду.

Габриэль Гарсия Маркес, надо же. Естественно, «Сто лет одиночества». Ну не буду же я рассказывать, что учила по ней испанский. Кстати, в школе. И знаю ее практически наизусть. Да я вообще всех крупных латиноамериканских писателей хотя бы прослушала. Хотя бы самые значимые их произведения. А уж нобелевских лауреатов читать сам бог велел. Особенно будущим разведчикам.

Но бумажный экземпляр я держала в руках впервые. Дорогой подарок. Даже жаль, что я вряд ли смогу вывезти на родину столь ценный сувенир.

* * *

Дома я задержалась лишь на час – переодеться и составить шифровку. И помчалась в клуб на встречу со связной.

Камила Барроса была старше меня на три года, выше на полголовы и, несмотря на свою натуральную блондинистую гриву, родилась в Эльдорадо. Еще она была убежденной шлюхой, притом мужиков не ставила ни в грош. Из всех постоянных связных у нее был самый высокий рейтинг надежности.

Если бы кто спросил конкретно меня, я не стала бы ей доверять. Она надежна, лишь пока считает, что помогает контрабандистам делать их маленький бизнес. Стоит ей заподозрить, что она работает на земную разведку, – будет не просто худо, а очень худо. Но руководству Камила нравилась.

За пределами ее специфического патриотизма Камила была даже симпатичной. Иногда. Невзирая на вопиющее невежество, которым она гордилась. Она считала, что Господь создал ее совершенной самкой и надо пользоваться Его даром, пока не кончилась молодость. Очень любила деньги и на дух не выносила распутство, полагая, что, если Господь назначил тебе быть шлюхой, так будь ею, а коль вышла замуж – не смей даже глядеть на сторону. Камила Барроса не курила, прилюдно пила очень мало и копила деньги, рассчитывая заработать на домик в приличном месте. Разумеется, в таком, где ее никто не знал бы. Тогда бы она вышла замуж, родила парочку детишек и исполняла бы роль почтенной матроны до самой смерти с тем же усердием, с каким служила Венере.

Она уже сидела за нашим любимым столиком, когда я вошла. И первое, что она мне сказала:

– Долорес, нам надо искать другое место для встреч.

– В чем дело? – Я аккуратно передала ей шифровку.

– Местные красотки решили, что я отбиваю у них клиентов.

– Ты ж не работаешь в этом клубе.

– И что с того? Я выхожу – а мужики за мной.

– Ладно, по чашке кофе.

– Не хочу тут задерживаться.

– Если мы подождем еще пятнадцать минут, у меня начнется лицензионное время. Тогда я смогу подбросить тебя до работы. А местные мужики, чай, не догонят.

– Да ладно, все уже знают, где я работаю.

– Небось сама и сказала?

– А ты как думаешь?

– То есть претензии местных красоток справедливы.

– Красотки, скажешь тоже. Шлюхи самого низкого пошиба. К полуночи уже пьяные и невменяемые. Не понимаю, за что им платят. Что они могут предложить клиенту? Дохлую тушку, которая слабо подергивает задними ногами? – Камила фыркнула и все-таки нажала кнопку на настольном пульте, чтобы нам подали кофе. – Тобой интересовались.

– Кто?

– Местные.

– Тоже конкурентку углядели?

– Не-е. Тебя присмотрели в стаю, помяни мое слово.

– Интересно.

– Банду Весты знаешь?

– Только этого мне не хватало.

– Ну не скажи. Полезное знакомство для одинокой девушки вроде тебя. Веста за своих – горой. Тебе больше не придется возить пьяных.

– Зато мне придется возить трезвых наркодилеров.

– Скорей их жен. Тоже более-менее трезвых.

Я засмеялась.

– Камила, я, наверное, скоро уеду.

– Куда? – искренне удивилась она.

Камила волей-неволей ко мне привязалась. Да, она всего лишь принимала шифровки и передавала их человеку, который приходил к ней под видом клиента. Платили хорошо, а остальное ее не беспокоило. Кто я и откуда? Ну, я могла быть любовницей женатого мужчины, или, например, сектанткой, или вообще офицером эльдорадской контрразведки, но скорее всего – контрабандисткой, как и те наши, с кем Камила контактировала до меня. Лишь бы не иностранной шпионкой.

– В колледж, учиться. Жду приглашения.

– Ух ты, – уважительно сказала Камила. – Колледж – это здорово. Будешь образованная и выйдешь замуж за мальчика из хорошей семьи. Только сначала пришли его ко мне. Я обучу его, как обращаться с женским телом. Для тебя скидку сделаю. А то тебе и так по гроб жизни хватит его маменьки, вечно всем недовольной, еще не хватало, чтоб муж не знал, в какую дырку чего суют и что там сунутым делают.

Нам принесли кофе. Мягко говоря, не чета генеральскому. Хотя и дешевле. Впрочем, генеральский мне достался вовсе забесплатно.

– И еще один совет, – продолжала Камила. – На кофе не налегай. От него цвет лица портится. Ты глушишь его так, будто в твоей деревне его строго после воскресной мессы давали попробовать. Если ты нацелилась на хорошую жизнь, береги мордашку. Она тебе пригодится куда сильней, чем диплом из колледжа.

Я смотрела поверх ее головы. За спиной Камилы две девушки, профессия которых была написана не то что на лбу, а на всем излишне обнаженном теле, целеустремленно двигались к нашему столику. Они плыли сквозь табачный дым и подвыпившую толпу с неотвратимостью акул, почуявших свежую кровь. Стеклянными глазами они уставились в затылок Камилы так, словно в мире ничего, кроме ее белобрысой головы, не существовало. Они не обращали внимания на мужские руки, норовившие хлопнуть их по заду или схватить за талию и увлечь за свой столик. Сейчас их не волновал заработок. Сейчас они кое-кому отомстят за свою неудавшуюся жизнь. Неважно, что Камила никакого отношения к их судьбе не имеет. Важно, что она уже здесь и на ней так легко сорвать зло.

– Кажется, мордашку придется беречь тебе. И прямо сейчас.

Камила оглянулась, переменилась в лице. Встать, а тем более убежать она явно не успевала. В мои планы кабацкая драка не входила совсем, но деваться было некуда: не могу же я допустить, чтобы мой связной оказался на больничной койке. До койки, возможно, и не дойдет, но Камила пару недель проведет дома, залечивая синяки на физиономии и прочих важных для ее работы местах тела.

Я быстро просчитала обстановку. Эти две – первые ласточки, еще пятеро их товарок кучковались у стойки. Никаких сомнений, что, буде задиры не справятся, они вмешаются. Причем все сразу, толпой. Посетители еще не заметили, что грядет нешуточное развлечение. Большинство мужчин будут сочувствовать Камиле, хотя бы потому, что она заметно привлекательней нападающих. Женщины – наоборот. Пожалуй, кроме тех двух, которые за угловым столиком цедили вино и открыто наблюдали за нами. А вот на них, похоже, можно рассчитывать. Но не сразу. Они подождут развития событий.

А события уже развивались вовсю.

Ближайшая из шлюх, с крашенными в рыжие перья завитыми волосами, вцепилась в холеные кудри Камилы. Та как раз поднималась со стула, находясь в крайне неустойчивом положении, и хватило легкого рывка, чтобы она покатилась на пол. Посетители встрепенулись, превратившись в зрителей. Все головы повернулись к нам, послышался одобрительный возглас. Сейчас они еще и ставки начнут делать на победительницу.

– Эй! – возмутилась я.

Товарка рыжей, костлявая брюнетка со стрижкой под мальчика, окинула меня презрительным взглядом, сочтя, видимо, слишком субтильной и потому неопасной. Камила в этот момент громко охнула, получив смачный пинок по ребрам. Я вскочила, стриженая толкнула меня назад. Я отступила на пару шагов, якобы для того, чтобы устоять на ногах. Потом метнулась к Камиле и очень удачно поймала вместо нее очередной пинок. Выпрямилась, уставилась на рыжую:

– Ты совсем сдурела?!

Естественно, меня послали – не за тем девушки шли, чтобы слушать увещевания и извиняться перед случайными жертвами. От следующего тычка я уклонилась и ответила хуком слева. Рыжая опрокинулась, села на задницу, стриженая ухватила со стола чью-то бутылку и кинулась ко мне. Ну, это чепуха – стриженая отправилась под соседний стол вместе с бутылкой. Кто-то завопил радостно – зрелище же! – а ко мне гурьбой пошли те пять шлюх от стойки. Камила пискнула негодующе, вскочила наконец.

– Долорес, их пятеро!

– Во-первых, наплевать, во-вторых, семеро, а в-третьих, бежать поздно – нам не здесь, так на парковке наваляют.

Могла бы я добавить, что больше трех будут мешать друг дружке, это правило известно всем полицейским, но промолчала. Я же всего два месяца как из деревни, верно?

Как я и ожидала, драки не получилось. Я уклонилась от всего, что летело мне в физиономию, отоварила кого-то стулом, не позволила ударить Камилу, которая храбрилась за моей спиной. А потом вмешались те две женщины с углового столика.

Они привели с собой пару пожилых и скучных мужиков-вышибал и встали между нами и злыми шлюхами.

– Они первые начали, – сказала одна, показав на местных жриц любви. – Мы видели.

– Да, мы видели, – подтвердила другая. – Эти девушки пили кофе и ни к кому не приставали. На них напали.

Жрицы любви объяснили, что Камила отбивает у них клиентов, а я небось ее ученица. Они загомонили все разом – и так же разом замолчали. Я посмотрела влево. Там между столиков шла женщина лет тридцати, невысокая, худенькая, с аккуратно убранными в пучок волосами, необычно высоколобая, в оливковых брюках-карго и мужской джинсовой жилетке, надетой на клетчатую рубашку.

Вот и Веста пожаловала.

Веста нашу разведку интересовала очень даже сильно. Она сколотила небольшую, человек пятнадцать, но очень крепкую банду, преимущественно из молодых таксисток. Возила верхушку местного криминалитета, а при случае – и контрабанду. Похоже, иногда выполняла для своих клиентов и роль «наружки». Но на сотрудничество с нами не шла ни в какую. А жаль.

Увидев ее, шлюхи резко погрустнели. Веста подошла, тихо поговорила с нашими заступницами, потом сказала вышибалам:

– Я знаю этих девушек. Одна – таксистка, она арендует машину у Баша и ничем, кроме извоза, не зарабатывает. Вторая – зарегистрированная, но работает в другом месте. Здешней клиентуре она не по карману.

Зал оживился, по-новому взглянув на Камилу. Судя по выражению лиц, кое-кто всерьез начал прикидывать, сколько у него денег и правда ли эта роскошная блондинка ему не по карману?

– Они пришли выпить кофе, – продолжала Веста. – Мы часто видим их здесь, и они всегда пьют кофе. Разве двум женщинам нельзя спокойно выпить по чашечке? Какая разница, кем они работают, если сюда они приходят отдохнуть?

Наши противницы наградили Весту яростными, ненавидящими взглядами – на что та не обратила внимания – и молча покинули поле боя. А Веста сделала нам с Камилой приглашающий жест и направилась к угловому столику. По пути к ней притерлась официантка.

– Нам как обычно, – бросила ей Веста. – Но за их счет, – она едва заметно кивнула в сторону стойки.

Возражений не последовало.

Мы уселись, нам подали сырную тарелку и по бокалу отличного красного вина. Я прикинула дозу – в алкогольный кодекс укладываюсь. Впрочем, Веста сама таксистка, знает.

– На твоем месте, – сказала Веста Камиле, – я бы не требовала с владельца этого клуба полуторную ставку.

– Он это заслужил, – парировала Камила.

О, какие восхитительные, пикантные подробности!

– Если ты и дальше хочешь пить паршивый кофе, разбавленное вино и есть пережаренные продукты, которые готовились на десять раз перекипяченном фритюре, – тогда конечно.

– Это интригует, – сказала Камила.

Веста кивнула, принимая ее капитуляцию. Посмотрела мне в глаза. И тут я увидела в ней то, чего не было в рапортах. Я поняла, почему она ловко уходила от всех наших попыток навязать ей сотрудничество.

Она слишком хорошо знала, что это такое. Хотя ненависти или отвращения я не заметила. Нет, она просто боялась.

Спросит, где я набила руку в кабацких драках, или нет?

– Долорес Кастро, – произнесла она. – У меня есть предложение для тебя.

– Мне уже намекнули.

– А я скажу прямо. Одна из моих девочек вышла замуж. Мы все рады за нее. Он отличный парень, есть свой дом и водятся деньжата. Но мне нужна девочка на ее место. Я наводила о тебе справки. Ты молодая и приезжая, но ты честная. Ты не возишь пьяных клиентов по всему городу, ты присматриваешь за ними, чтоб они не влипли в неприятности. И ты хорошо водишь. Неожиданно хорошо для девочки из деревни.

Ага, проговорилась.

– Если б ты видела наши дороги, то не удивлялась бы.

– Да, я так и подумала. Это хорошо, что ты умеешь водить. Всех своих девочек я отправляла на курсы экстремального вождения. Тебе это не понадобится.

– Когда осенью случился гололед, я везла по серпантину мамашу с тремя младенцами. И они даже не проснулись! Это не здесь было, здесь я недавно.

Она не ответила. И правильно: эта фраза не на ответ была рассчитана, а на впечатление. Битая жизнью девчонка не станет так примитивно хвастаться.

После паузы в тридцать секунд я вздохнула:

– Веста, у меня уже есть два нарушения. Я не хочу ни во что вписываться, потому что еще одно – и прощай, лицензия.

– Понимаю, – хладнокровно ответила она. – Я не поручаю новичкам того, что может быть интересно полиции. Но я требую очень высокого качества работы. Смотри, какой расклад. В понедельник с утра отвезти детей сеньоры Барки в школу, потом заехать на рынок и купить для сеньоры свежую рыбу, после полудня катать сеньору, куда скажет – она иногда ездит в клуб и к психотерапевту, ну и по магазинам, это святое. В пятницу забрать детей из школы. В воскресенье доставить матушку сеньоры в церковь. И все это – имея в виду, что есть очень много людей, которые хотели бы похитить детей, убить старушку или предъявить кое-что сеньоре. Сеньора чудовищно разговорчива, рот не закрывается. Старушка набожна и на дух не выносит атеистов. Дети – двое мальчишек, тринадцати и одиннадцати лет, и девочка десяти лет. Как все дети, они уважают тех взрослых, которые в теме их интересов. Их возила Кора. Она со всеми ладила. Кора вышла замуж и оставила работу. Сеньора Барка очень любила Кору и даже пришла к ней на свадьбу. Но теперь сеньору некому возить. Я предложила ей найти личного водителя – она не хочет. Никогда в ее доме не было машин, и не будет, так она решила. Ей нужна проверенная таксистка. И таких ей могу рекомендовать только я. Клиенток, подобных сеньоре Барке, у меня хватает.

– У меня нет дневной лицензии.

– Придется раскошелиться. Оно того стоит. Если проблема, могу дать взаймы.

– Я еще не согласилась работать на тебя.

Веста медленно и опасно улыбнулась:

– Знаешь, чем я отличаюсь от многих-прочих?

– У тебя хорошая репутация, – нейтрально ответила я.

Она мягко засмеялась:

– Я могу назвать тебе десяток людей с безупречной деловой репутацией. Но таких, как я, больше нет. – Помолчала. – Я не беру процент со своих девочек. Мне ты будешь должна ровно столько, сколько берешь взаймы. Я даже проценты не начисляю.

– Такая богатая?

– Такая умная. Поэтому и богатая.

– И чем я так интересна для тебя?

– Тем, что ты не воровка.

Я сделала удивленное лицо.

– Сотни девочек из провинции едут в Мехико каждый месяц. Они мечтают найти богатого мужа, хорошо устроиться в жизни. И на пути к своей цели не считаются ни с чем. Обчищают клиентов и уводят мужей. Соблазняют сыновей и не гнушаются нелегальной проституцией. И лишь одна из тысячи девчонок пригодна к бизнесу. Но из того малого числа, кто пригоден, очень мало тех, кто еще и умеет работать. И таких девчонок быстро подгребают под себя местные воротилы. Ты думай. Предложения лучше, чем мое, ты не получишь. Я знаю, что тебе предложат другие.

– Твое предложение слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Поэтому девочки от меня уходят только замуж.

Я недоверчиво усмехнулась:

– Не верю. Не может быть, чтоб было так хорошо. Да, я выросла в деревне. Но это не значит, что я верю в сказки. Так не бывает, чтобы за хорошую работу надо было только работать. И ни тебе участия в «клубных делах»…

– Этого я не говорила.

– Ага.

– Обычно я не беру новеньких на такие мероприятия. Но если хочешь сразу влиться в команду…

– Что нужно?

– У меня тоже есть конкурентка, как и у твоей приятельницы. И у нее тоже есть претензии. На мой взгляд, бестолковые. Это рынок, детка, кто делает лучшее предложение, тот и загребает всю прибыль. Хочешь обскакать меня? Не вопрос. Предложи клиентам услуги лучше моих, а не требуй, чтоб я убралась из района.

– Разумно. И где, когда?

– Значит, готова поучаствовать?

– Если там не будет дур, которые вызывают полицию, схлопотав пару оплеух.

– Полиция исключается. Проблемы не нужны никому.

– Тогда… – Я выразительно оглянулась на стойку бара. Там оставались уже только три девицы, и те были мрачные. – Долг платежом красен.

– Подъезжай завтра. Сюда. К шести вечера.

…Этой ночью я не работала. Я вынослива и тренирована, но нормальная девушка после таких передряг хочет как минимум отоспаться. Не стоит показывать всем, что для меня это – не передряги, а так, рабочие моменты.

Веста. Веста все-таки будет наша.

И пожалуй, это будет поважней знакомства с семейством Вальдесов.

* * *

Я вела машину предельно нежно, но при каждом маневре Веста вздрагивала и шипела сквозь зубы. Она сильно побледнела, виски намокли от пота. Бледность ее объяснялась болью, а не кровопотерей. Рана выглядела, конечно, страшно, особенно на взгляд человека, который с хирургией дела не имел. В действительности прямой угрозы для жизни нет. Раз Веста до сих пор в сознании – ничего важного не задето.

Банальная потасовка между конкурирующими бандами оказалась лишь прикрытием. Вызывали нас на разборку, а оказалось – собрались немного поубивать. И повод был. Охотно верю, что новенькие или не слишком смелые девочки в команде Весты возили лишь жен да детей теневых воротил. А те, кто старше, опытней, поотмороженней, – те делали всякое. Иногда за это приходится расплачиваться. Собственно, мы все поняли, явившись на место. Я увидела лица, а Веста… Веста тоже увидела лица. Я безошибочно распознала мимику, а Веста просто узнала человека, у которого год назад угнала машину с грузом антиквариата. Подозреваю, дело было отнюдь не в антике, а в его начинке, но таких подробностей Веста не знала.

Мы ушли без потерь. Если не считать пары царапин и кучи ушибов у девчонок, ну и пули, которую схлопотала Веста. Не оттолкни я ее – было бы хуже. А если бы я вообще не поехала – положили бы всех. Ну да, две банды не поделили клиентуру, одна сторона явилась обколотая до стекла в глазах, у вожачки был пистолет, у остальных ножи. Банда тупо перебила противниц. Вошла в раж и перебила. Под горячую руку положила и собственную лидершу. Так получилось, да. А поскольку никто, кроме нее, не знал, чем же Веста так вызверила конкуренток и что это за стремный мужик с ними приехал, – заказчик в безопасности.

Не вышло.

И конкурентки живы, и мужика того Веста узнала, и мы ушли от «справедливого возмездия». Дальше Веста разберется сама. Не для личного же пользования она угоняла ту машину с антиком.

А я везла Весту к врачу. В госпиталь нельзя: рана криминальная, полиция заинтересуется, а ответить на неудобные вопросы Весте нечего. Хорошо, что у нее был знакомый хирург. Я не спрашивала, насколько она доверяет мне. Просто дотащила ее до своей машины, наскоро перевязала и поставила перед фактом, что повезу ее к врачу. Весте ничего не оставалось, кроме как назвать адрес.

Это самодеятельность. Может быть, преступная. Я должна быть неприметной таксисткой, а не звездой мелкого столичного криминала. Я уже засветилась в истории с Энрике Вальдесом. Теперь – Веста. Мне никто не поручал вербовать ее. Собственно, даже о том, что она интересна для нас, я узнала по личным каналам. Но, черт подери, мне хотелось под занавес своей карьеры сделать хоть что-нибудь действительно полезное.

Год назад я пришла в четвертый округ, потому что хотела работать в Эльдорадо. Первый год после университета я служила в полевой разведке под началом генерала Лайона Маккинби. Прекрасный командующий. Легенда нашей армии. На него молились и солдаты, и офицеры. Даже мой титулованный по самое не могу супруг преклонялся перед ним. Лайон Маккинби был из аристократической семьи, но сам не имел ни титула, ни богатства. Бедный, но талантливый родственник, которому семья оплатила образование и обеспечила карьерный старт. Он оправдал все надежды, прибавив к семейным капиталам свою безупречную репутацию и славу лучшего командующего федеральным округом. Мой муж – звездный принц, князь, богатый человек – в присутствии Лайона замолкал и считал за честь служить под его началом.

У меня было все, о чем только мечтает выпускник Военного университета. Отличные коллеги, компетентное руководство. Мои навыки и знания использовались наилучшим образом, мои заслуги вознаграждались ровно так, как полагалось по закону и справедливости (включая персональные выволочки почти до слез за закрытыми дверями – за то, что подвергала себя ненужному риску). Меня ценили, уважали, берегли. И как ценный ресурс, и как человека, и как офицера, в обучение которого государство вложило немалые деньги. И карьеру я сделала бы хорошую – причем я точно знала, что от меня для этой карьеры требуется одно: честно служить.

Но я с детства мечтала о специальной разведке – и в Эльдорадо. Потому что круче только Шанхай, но я туда не гожусь по внешним данным, и вообще там наши долго не живут. А Лайону Маккинби нужны были тактические разведчики. Вся спецразведка в Эльдорадо управлялась через четвертый округ. И когда у меня закончился первый годичный контракт, я перешла в четвертый.

Да, я попала в Эльдорадо, как мечтала. Но уже через месяц поняла, что совершила ошибку. Мне поручили одну только миссию, требовавшую квалификации выпускника Военного университета – самую первую. Я выложилась на полную катушку, но когда вернулась на базу, получила разнос, еще и в присутствии не то что младших офицеров, а даже рядовых. Меня упрекнули, что я, дескать, выпендриваюсь, думаю не о Родине, а о том, как бы себя показать. Оказалось, меня страховали, и то, что я не совершила ни единой, даже малюсенькой ошибки, мне поставили едва ли не в вину.

Сначала я подумала, что меня неправильно поняли. Генерал Маккинби тоже устраивал выволочки за излишний риск, которого, на мой взгляд, не было. Ну, не знают в четвертом округе, как основательно учат в Военном университете, вот и беспокоятся за меня же. Но быстро поняла, как жестоко я ошибалась. Со следующими миссиями справился бы солдат разведбата, и даже не контрактник. Поди туда, оставь это вон под тем столбом, вернись и доложи, что тебя никто не видел. Да зачем солдат – можно было использовать местную агентуру. Я умею практически все, а меня гоняют, как расходный материал. Конечно, я представила свои соображения начштаба. Мне ответили, чтоб я не лезла к старшим по званию с ценными указаниями.

Если что меня и удивляло в четвертом округе – при абсолютно безобразном командовании результаты все-таки были. Когда я только пришла, мне по секрету шепнули, что в четвертом – самая высокая смертность среди личного состава разведслужбы. Позже я узнала, что и процент перебежчиков самый высокий. От нас валили в Мехико самым беспардонным образом. Этого я вообще не понимала. Дело даже не в лояльности к государству, не в присяге и личном кодексе чести. Я просто не могла взять в толк, как умный человек решается на такой шаг. Ну, елки-палки, контракты у всех годичные. Не нравится тебе отношение командования – действительно из рук вон плохое, – неужели трудно перетерпеть год и уйти в другое место? Ну как можно променять Федерацию на Эльдорадо?

Признаки усталости я заметила уже через три месяца. Меня гоняли в хвост и в гриву, да, но – как физическую единицу, курьера, а не офицера с блестящей подготовкой. В порядке вещей было, выехав на одну миссию, уже на месте получить дополнительную, с самыми поверхностными инструкциями. Так нельзя делать, ни в коем случае нельзя, это почти стопроцентная вероятность провала.

А потом я разговорила нашего замначштаба. Хороший человек, только усталый и потерявший надежду. Он и сказал мне, что, если я провалюсь, никто особо не расстроится. Все равно я не знаю ничего, что было бы опасно для нашей работы. Для настоящей работы. В Эльдорадо орудовала крупная, мощная агентурная сеть, замкнутая на очень серьезных разведчиков, в Мехико сидело как минимум двое настоящих асов. Но меня к этой сети и близко не подпустят. Там заняты люди, которым командующий доверяет. А я в его представлении – левая. И основная ценность моих миссий не в том, что я выполняю задачу. Мои результаты – мелочь. Главное мое назначение – торчать в Эльдорадо, когда операции проводит настоящая сеть. Чтобы, в случае чего, сдать пешку ради спасения ферзя. Вот такой пешкой я и работала. Этим и объяснялись нелепые дополнительные миссии – либо основная операция затягивалась, и меня удерживали в стране до ее завершения, придумывая какое-нибудь занятие для виду, либо я выполняла работу, на которой нельзя светить ценного человека. Обидно ведь потерять крупного диверсанта на ерундовой передаче документов.

Никаких иллюзий после того разговора у меня не осталось. Да, я сказала себе, что это тоже миссия. В конце концов, основную сеть действительно надо беречь. Да, обидно, что меня оценили так низко. Но я офицер, а не бывшая любовница командующего, которую променяли на перспективную невесту.

Через полгода я завалила психологический тест. Это я-то, с моей устойчивой нервной системой?! Начштаба, прочитав рапорт, буркнул: «Какие все нежные… Какого хрена ты в разведку поперлась? Здесь армия, а не курорт для чувствительных девиц», – и дал трое суток увольнительной на отдых. Но через сутки меня вызвали на базу и приказали готовиться к срочной заброске.

Два месяца назад Макс узнал, что его прочат на место нашего посла в Куашнаре. Пошел к командующему, объяснил ситуацию. Энстон брезгливо пообещал не использовать меня во внешних операциях. Посижу в штабе, на «бумажках». Моя совесть была абсолютно чиста: в контракте значилось от трех до пяти миссий, а по факту я отработала куда больше. Елки-палки, я только за кордон ходила пятнадцать раз. Контракт выполнен.

Максу потребовалось уехать на месяц. И ровно через сутки после его отъезда я получила очередной приказ. Разумеется, я не стала закатывать истерик в духе «вы же обещали». Я офицер. Я прошла подстройку и четко по графику пересекла границу. Утешала себя мыслями, что это вместе с дорогой всего на две недели, успею вернуться еще до того, как прилетит Макс. Утешала – и знала, что сама себе лгу. Уже случались ненормированные выезды, когда задание выполнено точно в срок, а приказа на выход нет и нет. Никаких гарантий, что в этот раз обойдется. Может, конечно, Энстон устыдится и постесняется так наплевательски относиться к просьбе собрата-принца. Но что-то я в этом сомневалась. У Энстона никаких собратьев не было, он считал себя пупом земли и венцом творения. И точно. За сутки до плановой эвакуации я получила очередное задание «вдогон». А эвакуацию отменили.

Разумеется, я здорово рассердилась. Я ведь знала, что никакой острой необходимости во мне нет. Просто кто-то где-то готовится к серьезной операции. Он про меня слыхом не слыхивал. Он уверен, что мудрое командование обеспечит его безопасность, и только. Какими средствами – его не волнует. И мне лучше не знать о нем ничего. Чего не знаешь, того не выдашь на допросе. Пешки не сдают ферзей.

Но я была чертовски зла – и вычислила задачу. Крупная диверсия на военном заводе. Честно говоря, я провела бы ее лучше. Но по плану, которого я не знала, мне полагалось отвлечь внимание на себя, случись диверсанту попасть в трудное положение. Тогда пешку выводили прямо под нос контрразведке. Меня бы арестовали, выяснили бы, что я нелегал, ну а дальше…

Так вот, по моим прикидкам, этот случай был, что называется, предопределен. Пешкой должны были пожертвовать с вероятностью, близкой к ста процентам.

Меня никто не учитывал. Вот и хорошо, зато никто не помешал. Я не только самостоятельно организовала диверсанту отход, но и сберегла Родине хорошего разведчика в своем лице. Я перехватила диверсанта там, где меня никто не ждал.

Потом мы поговорили. В безопасном месте. Сидели в машине, не глядя друг на друга. Проклятье, мы, оказывается, были знакомы. Хороший человек. Под конец он сказал: «Раз такие дела… Я устал. Я начал ошибаться. Через неделю у меня еще одна операция. Поможешь?»

Мы отработали красиво. Не то слово как красиво. Филигранно. А на прощание он дал мне пару очень ценных советов и оставил нужные контакты. «Делла, – сказал он, – всякое бывает. Имей в виду, что, если решишь самовольно вернуться, ни в коем случае не иди напрямую. Выходи через Куашнару и пятый округ. В пятом округе сдавайся нашим, и не военным, а контрразведке. Тогда можешь не беспокоиться за свою жизнь. Может, ты даже по тюрьмам проваландаешься год или два всего. Такие случаи бывали. А вот чего не бывало – чтобы разведчик, самовольно ушедший из Эльдорадо, живым добрался до своей базы в четвертом округе».

Может быть, когда-нибудь его советы пригодятся мне…

В десять вечера Весту положили на операционный стол в глубоком подвале. В одиннадцать она уже пришла в себя после наркоза настолько, что могла двигаться и соображать.

– Долорес Кастро, – сказала мне Веста, когда я вошла в комнату, временно превращенную в больничную палату. – Я обязана тебе.

– Жизнь длинная, сочтемся.

– Не ври только, что ты деревенская дурочка.

Я подставила стул к ее кровати и села.

– Веста, тебе не кажется, что мы слишком мало знаем друг друга, чтобы быть откровенными?

– Надеюсь, ты не имеешь отношения к контрразведке.

– Не имею. Но как, мне даже интересно, ты это проверишь?

– На слово поверю. У меня нет другого выхода. Просто знай: у меня свои счеты с ними. На кого угодно другого буду работать честно.

– Даже на полицию?

– Да хоть на землян, – бросила она. – Лишь бы не на тварей, убивших единственного мужчину, которого я любила.

Я не ответила.

– Я мало чем побрезгую, Долорес. Ты спасла мне жизнь. Если понадобится – отплачу любой услугой. Но если ты работаешь на контрразведку…

– А что, так похоже?

Веста хрипло рассмеялась:

– Даже близко нет. Почему и тревожусь. Я с детства в уличной банде. Потом завязала. Я видела многое. Но, Долорес Кастро, поглядела я на тебя… Не-ет, у тебя совсем не такое прошлое, как у меня. Может, ты и родилась в деревне. Только ты не боишься пули. Не могла ты такой опыт получить в своем захолустье. И в уличной банде не могла. А вот в армии – запросто.

Я улыбнулась:

– Представь себе, я действительно служила. Год. Что такого?

– А держишься как простушка, дальше дедова сарая не ходившая. Все-то тебя радует и удивляет.

– Ничего не могу поделать, такой характер. Жадная я до жизни.

– Ну-ну. Впрочем, это не имеет значения.

Я встала:

– Отдыхай. Вернусь за тобой утром.

– Спасибо тебе.

Я уже приоткрыла дверь, когда Веста окликнула меня:

– Долорес! У тебя оружие-то есть?

– С какой стати?

– Дам тебе один контакт. Наведайся туда сегодня же и купи ствол.

– Зачем?

– Затем, что на меня открыли охоту. И ты засветилась. Тебе нужно что-то понадежней твоей биты. Не говори только, что стрелять не умеешь.

– Умею. – Я пожала плечами. – Научилась именно что дома, в деревне. А в армии еще курс прошла. И ты не поверишь, хотела после армии в полицию пойти.

– А чего не?..

– Бабушка отговорила. Боялась, что я погибну от бандитской пули. Уговорила ехать в столицу и поступать в колледж. Знала бы она, что денег не хватит, я пойду работать таксисткой и все равно влипну в бандитскую разборку!

– От судьбы не уйдешь, – согласилась Веста и сбросила мне контакт. – Ствол купи. За деньги не волнуйся, я тебе на пару недель, пока болею, своих клиентов отдам.

– Хорошо. Отдыхай.

– Будь осторожна.

О себе бы лучше думала, могла бы сказать я. Но, разумеется, не сказала.

* * *

Что делать, я не знала. Редкий случай.

Надо встретить в аэропорту моего преемника и свести его с Камилой. Это означало, что моя миссия завершена.

Но эвакуация откладывалась на неопределенный срок по техническим причинам. О решении проблемы должен был сообщить наш резидент, с которым мы до сих пор ни разу не встречались.

И ни слова ни о Вальдесах, ни о Весте. Как будто я сбросила устаревший прогноз погоды, а не рапорт.

Как же я устала.

* * *

Преемник категорически не понравился мне. Я даже не могла объяснить, что с ним не так. Приятной наружности молодой человек, типичный латинос с виду, умные глаза, добрая улыбка. Спокойный, рассудительный. С отличным чувством юмора. Камиле он приглянулся, а у нее замечательный нюх на мужскую гнильцу, она все пороки чует раньше, чем человек о них узнает сам.

Мы сидели в том же клубе, за тем же столиком. Девицы у стойки хмуро косились на нас. Камила звонко хохотала над шутками Эдуардо Родригеса. По легенде, он был парень из пригорода. Среднего достатка, окончил колледж. Я никогда не видела его на базе. Может, он пришел по контракту совсем недавно. Где служил раньше? Мне казалось очень важным это узнать. Но чем больше я к нему приглядывалась, тем отчетливее видела, что Родригес вообще не разведчик по образованию и прежнему месту службы. Гражданский он.

Или – диверсант высочайшей пробы.

Возможно, что в этой миссии мне придется его прикрывать.

А я ни капельки ему не верю.

Хуже всего, что было у меня впечатление – не очень-то он и нуждается в моем доверии.

В любом случае я почувствовала облегчение, когда мы вышли из клуба. Камила отправилась на пастбище, Родригес по своим делам, а я поехала на набережную Франца.

Я раскошелилась на платную парковку. Экономить смысла никакого – вчера я оплатила круглосуточную лицензию, ночью обзавелась пистолетом, денег уже нет и появятся не скоро, так и зачем жалиться над последними грошами? В конце концов, терять нечего. Если деньги кончатся, а эвакуация по-прежнему мне будет светить, как месяц в тумане, – украду. Невелика проблема.

Оставив машину, прошла с полкилометра, встала у балюстрады, засмотрелась на воду. Течет себе и течет… Недалеко отсюда, вон у того столба, должна была оборваться жизнь Энрике Вальдеса… Я вмешалась. Но никому это не интересно.

Вот проклятье!

Тихонечко звякнул мой браслет. Я ответила на вызов.

– Долорес Кастро? – послышался женский голос. Затем собеседница назвала мой идентификационный номер в реестре лицензий.

– Да, чем обязана?

– Кандида Перес, частный диспетчер.

– О, сеньора Перес! Разумеется, я наслышана о вас.

– Очень хорошо. Вы не числитесь в моих списках. Но меня попросили связаться именно с вами. Можете выполнить заказ прямо сейчас?

– Могу, я свободна.

– Клуб «Камышовая лодка».

Я присвистнула – одно из самых фешенебельных заведений Золотого Мехико.

– Приезжаете к клубу и встаете на парковку. Счетчик включаете сразу, как встанете. Таковы мои правила. И на будущее: скажите этому клиенту, что я выполняю подобные разовые заказы, но если он и впредь собирается пользоваться вашими услугами через меня, пусть купит вам абонемент. Дешевле выйдет, чем каждый раз переплачивать вдвое.

– Но, сеньора Перес, я никого не знаю, кто мог бы посещать этот клуб.

– Вы, может, и не знаете, зато вас знают. Этого мне достаточно.

– Как все загадочно.

– Да уж, – согласилась Перес. – Самый, пожалуй, странный заказ в этом году. Как будто человек в жизни никогда не заказывал такси. Но мое дело маленькое – передать.

– Спасибо за заботу, сеньора Перес.

– Не за что. И вот еще: если надумаете купить абонемент – буду рада видеть вас в моем списке. У вас хорошая репутация.

– Даже интересно, кто дал такую рекомендацию, я ведь работаю всего ничего.

– Ну, во-первых, я хорошо знаю Мигеля Баша, у которого вы арендуете машину. А во-вторых, я слежу за отзывами клиентов в других диспетчерских.

– О-о, понятно.

– Всего хорошего. Надеюсь, мы с вами еще поработаем.

– Буду рада, сеньора Перес.

Я дошла до машины, села и несколько секунд тупо глядела перед собой. Все, что мне приходило в голову, – наш резидент изобрел такой эктравагантный способ лично познакомиться. Но зачем это ему?

У клуба я была через двадцать две минуты. Завернула на парковку, где моя машина была самой старой и дешевой даже среди такси, включила счетчик. И почти сразу увидела мужчину, быстрым шагом идущего ко мне.

Господи, Энрике Вальдес!

Счастливый такой.

Он плюхнулся в салон и воскликнул:

– Долорес! Как я рад новой встрече! В прошлый раз вы исчезли так быстро, словно сбежали, а я хотел расспросить вас еще…

– Добрый вечер, сеньор Энрике.

– Слушайте, ну зачем вы так официально? Я не высокомерен, совсем…

– Куда вас доставить?

Он задумался:

– А куда бы вы хотели? Может, у вас есть на примете какое-нибудь простое кафе, где вы любите пить кофе? Давайте поедем туда!

– Сеньор Энрике, я не пью кофе с клиентами.

Он удивился.

– Совсем? Хорошо, давайте я буду вашим клиентом только до этого кафе.

– Сеньор Энрике, сегодня я работаю. Мне некогда пить кофе.

Ну да, так он и отстал от меня.

– Хорошо, давайте встретимся завтра.

– Завтра я тоже работаю.

– А послезавтра?

– И послезавтра тоже. Сеньор Энрике, у меня нет средств к существованию, кроме тех, какие я сама заработаю.

– Понимаю. Но ведь когда-то же вы отдыхаете?

– Конечно. В четверг.

– Отлично! Я свободен целый день именно в четверг. Какое совпадение! А чем вы предпочитаете заниматься в выходной?

– Хожу в Народный парк и катаюсь на каруселях, – не выдержала я.

Он засмеялся:

– Вы иронизируете. Но я ловлю вас на слове. Приглашаю вас погулять в парке и покататься на каруселях! Надеюсь, там найдется какой-нибудь действительно впечатляющий аттракцион…

Я повернула голову и посмотрела ему в лицо. Он улыбался.

– Зачем вам это, сеньор Энрике? Мы живем в одном городе, но на самом деле – в разных мирах. Я ничем не превосхожу вашу прислугу, а иной раз и уступаю ей. Вы аристократ, а я деревенская. Вы блестяще образованный, перспективный молодой человек, красивый, с будущим политика, а я – вчерашняя школьница, чей удел пахать и пахать. Даже если мне удастся поступить в колледж и закончить его, я все равно буду пахать. Даже когда я выйду замуж, не смогу оставить работу. Если я буду работать хорошо, мои дети, возможно, смогут не надрываться хотя бы во время учебы. Простите уж за откровенность… Что у нас с вами может быть общего?

Со стороны могло показаться, что я говорю слишком жестко для простушки Долорес Кастро, но деревенские, они именно такие, когда их задели за живое – режут правду-матку, невзирая на лица. Надеясь, что лица отстанут наконец.

– Я думаю, что общего у нас очень много, – произнес Энрике мягко. – Нужно лишь поискать. Я понимаю, Долорес, вы опасаетесь показаться скучной… Уверяю вас, не покажетесь.

– Я опасаюсь, что, если мы и дальше будем торчать на этой чертовой парковке, мною заинтересуется охрана клуба.

– О, – спохватился Энрике. – Конечно. Помните, где я живу?

Я молча вырулила с парковки и влилась в городской поток. Энрике несколько минут следил за тем, как я шныряла между других машин, потом изрек:

– Вы отлично водите. Профессионально. Я помню вашу историю про машину, которой было шестнадцать лет, но… Где-то доучивались?

– Нет, только сама. Инструктор уверял, что у меня талант.

– Соглашусь с ним.

Снова повисло молчание. Энрике не выдержал:

– Долорес, ну расскажите же, как вы жили эти дни! Что у вас случилось, что видели… Может, возили мамаш с выводками детей? Или бродячего проповедника?

Рассказала бы я тебе… и посмотрела, как ты на ходу за борт выпрыгнешь.

– Сеньор Энрике, я работаю за деньги, а не потому, что люблю интересных клиентов. Клиентов я предпочитаю тихих, которым нужно то же самое, что и мне: быстро и комфортно доехать из точки А в точку Б. И я очень-очень скучный человек. Я не читала тех книг, какие читали ваши сверстницы из университета. Если честно, я за всю жизнь прочла одну книгу – ее мне дал ваш отец, генерал Вальдес. И то я прочла ее не всю. Остальные книги я только слушала. Я совсем не умею вести разговор так, как вы привыкли в ваших салонах, клубах и прочих гостиных. Я даже не знаю, о чем вы там говорите.

– О том же, о чем и вы со своими друзьями. Сплетничаем, делимся новостями. Иногда – о делах. Но ведь ваши сверстники тоже говорят о делах.

– Дела у нас с вами разные.

– Боюсь, что если я попаду на вечеринку инженеров, то буду чувствовать себя очень глупо, – сказал Энрике. – И совершенно неуместно. Долорес, это – чепуха. Вы стараетесь уверить меня, что вы неинтересный человек. Но зачем? Если я знаю, что вы – интересная.

Я вздохнула:

– Хорошо, сеньор Энрике. В четверг мы сходим в парк, и вы сами убедитесь.

– Я уверен, что ни капельки не разочаруюсь.

Черт подери, да возьми же себя в руки, приказала я себе. Мало ли что пока никаких распоряжений из штаба нет. Вдруг там просто опомниться от радости не могут? Крупная рыбка-то. Может, Энстон в отъезде, а без его одобрения начштаба боится поручить мне самоценную миссию. Нельзя позволять Энрике сорваться с крючка.

Я лукаво покосилась на него из-под ресниц:

– Да, да. Я буду рассказывать вам о содержании крупного рогатого скота и репродуктивной функции у овец, а вы мне – о Канте, Гегеле и войне с республикой США, оттяпавшей у нас Техас и еще кучу территорий.

Энрике опешил. Секунд десять он просто хлопал глазами.

– Вы меня удивили, – наконец выговорил он. – Не ожидал. Девочка из деревенской школы, которая хотя бы слышала о Канте и Гегеле… И такое глубокое знание древней истории…

– Школа была не деревенская, а в пригороде. И лучше бы дедушка рассказывал мне о Габриэле Гарсия Маркесе, который намного интереснее, чем этот его Кант.

– И кем был ваш дедушка?

– Да всего лишь конюхом. Но с придурью. А про историю нам рассказывал школьный капеллан. Тоже был не от мира сего.

– Долорес, я совсем не собирался мучить вас философией, – ошарашенно сказал Энрике. – Я хотел… ну, узнать, что вы любите, чем интересуетесь, какие радости есть в вашей жизни, о чем мечтаете…

– Интересуюсь я архитектурой и живописью. Особенно прерафаэлитами. Мечтаю поступить в колледж, стать архитектором и построить мост лучше, чем мост Святого Доминика. Радости? Люблю гулять по городу. Он очень красив. Жаль, у меня мало времени на прогулки. Люблю слушать книги в машине. Еще люблю хороший кофе и удобную обувь.

– Долорес, – проникновенно сказал Энрике, – я очень смутно представляю, кто такие прерафаэлиты. Навскидку ни одного имени не назову. В архитектуре я не отличу готику от рококо. Точней, отличу – готика это все такое стрельчатое, рококо с завитушками. Или с колоннами?

– О чем же нам говорить?

– О вас, Долорес.

Я свернула к его дому, подкатила к главным воротам и остановилась.

– Мы приехали, сеньор Энрике.

– Погодите. Мы ведь не условились насчет четверга. У меня нет даже вашего контакта…

Я протянула левую руку. Он коснулся моего запястья. У него слегка дрожали пальцы.

– Вот, теперь я знаю, как вас разыскать.

– Сеньор Энрике, вам лучше поторопиться. Я не должна находиться в этом районе.

– Вам слова никто не посмеет сказать.

– И еще подтвердите, будьте добры, показания счетчика.

Он мазнул рукой по сканеру почти раздраженно.

– Долорес, вы так спешите, словно опаздываете. Пожалуйста, еще несколько минут.

– Сеньор Энрике, это неэтично. Я на работе и должна работать. Я обещала уже вам четверг.

– Погодите…

Тяжелые створки ворот дрогнули и поехали в стороны. Я машинально сдала назад, ожидая, что оттуда выедет машина, которой я загородила проезд. Но вместо машины вышел охранник. Подошел к моему окну, сквозь зубы бросил:

– Заведите машину внутрь. И так уже все соседи вылупились.

– Я уже уезжаю. – Я улыбнулась охраннику так заискивающе и виновато, как только могла.

– Я не выйду из машины, если вы не заедете, – вдруг объявил Энрике. – И не выпьете со мной кофе. Вы же любите хороший кофе, верно?

Я подчинилась. Хватит ломаться, в самом деле, еще решит, что неприятен мне. Эти страстно вспыхивающие мальчики остывают так же быстро – как только одержат победу или убедятся, что победить невозможно.

Остановив машину у парадного входа, я вышла вслед за Энрике. Повернулась и замерла: из сада медленно шли мужчина и женщина. Генерал Вальдес и его супруга. Я не видела ее раньше. Рослая, жгуче красивая женщина, уже далеко не первой молодости, но статная и яркая. Холодное лицо, копна иссиня-черных волос, большие цыганские глаза. Я скромно потупилась, как нашкодившая школьница перед директором, пока она рассматривала меня.

Энрике подошел к родителям, поздоровался.

– Мама, это Долорес Кастро.

– Очень приятно, – произнесла она бесстрастно и даже протянула мне руку. – Вы случайно встретились в городе?

– Нет! Я спросил в клубе, как вызвать такси, меня соединили с диспетчерской, и я попросил, чтобы мой заказ передали именно Долорес.

– И поставил девушку в неловкое положение, – осадила его сеньора. – Что вы собирались делать дальше?

– Я пригласил Долорес на чашку кофе. Она отказывалась, но я уговорил.

– Превосходно. Я думаю, мы сделаем это вместе. – Она повернулась и пошла в дом. Обернулась: – Сеньорита… Кастро, я не ошиблась? Вы приглашены.

Генерал рассеянно кивнул мне и пошел за женой. Я осталась на улице, бунтарски сунула руки в карманы брюк и с упреком посмотрела на Энрике:

– Это уже не просто «неловкое положение». Это кошмар.

– Напрасно вы так, Долорес. Мои родители – лучшие люди на свете. Вы познакомитесь с ними и поймете, что не нужно их бояться.

В холле нас встретил дворецкий. Окинул меня невыразительным взором, процедил:

– Сеньорите Кастро что-нибудь нужно?

– Да, – обреченно сказала я. – Вымыть руки. Хорошо, я могу выпить кофе с господами, если им того хочется, хотя мое место в гараже, но я отказываюсь садиться за стол с грязными руками!

– Проводи даму, – велел Энрике и быстро ушел к лестнице на второй этаж.

Дворецкий выполнил распоряжение. Насколько я поняла, санузел был все-таки для слуг, а не господский. Я зашла, включила воду.

– У молодых политиков иногда бывает желание познакомиться с избирателями поближе, – буркнула я, разглядывая свое отражение в зеркале. – Не вижу в этом ничего неприличного, даже если общение происходит так экстравагантно…

– Ничего удивительного. Особенно если избиратель выглядит как вы.

Дворецкий благовоспитанно глядел в сторону.

Я не поверила своим ушам, изумленно подняла брови:

– Да вы шутите. Что он, симпатичных девчонок мало видел?!

– Может, и немало. Только когда вы уехали, он потребовал, чтобы капитан Лопес сообщил ему ваши данные.

Я нервно усмехнулась и тщательно вытерла руки.

– Ну, знаете… Не могу же я относиться к этому, как… как…

– В жизни всякое бывает, сеньорита Кастро.

– Судя по тому, что все в доме относятся к моему появлению спокойно, такое происходит часто?

Дворецкий медленно покачал головой.

– Впервые. – Он помолчал. – Вы первая девушка, которую сеньор Энрике пригласил выпить кофе к себе домой.

Я опешила. Я поняла, о чем он. Энрике далеко не юнец, и если он не водил девушек на свидание, не приставал к молоденькой прислуге, то ясно, чего боялась его семья. Единственный сын, наследник – и гомосексуалист? На Земле никто внимания не обратил бы. Но в Эльдорадо это порок, закрывающий политическую карьеру. Такого человека не во всякий приличный дом пригласят. Если, конечно, в обществе известно о его наклонностях. Удивительное лицемерие и ханжество для страны, где половина хунты тайком соблазняла молоденьких адъютантов. За генералом Вальдесом, положим, таких грешков не водилось, а вот за нынешним диктатором – очень даже.

– Мне кажется, сеньор Энрике просто очень много времени тратил на учебу. Ему некогда было флиртовать с девушками.

– Мы все именно так и думали.

Ну что ж, задача, которую я сама себе выдумала от безделья, будет простой. Фактически сложностей ровно две: убедить мамашу Вальдес в моих непоколебимых моральных устоях и не позволить молодому аристократу влюбиться слишком уж сильно.

Я не собиралась давать ему надежду.

Дворецкий проводил меня в гостиную, где уже был Энрике. Секундой позже подошли и родители. Все чинно уселись за стол. Я не поднимала глаз.

– Сеньорита Кастро, – начала мамаша, – не скрою, люди вашего происхождения – редкие гости в нашем доме. Позволите кое о чем спросить вас? Вы грамотны?

– Читать умеет, – весело сказал генерал.

– Да, сеньора.

Я вовремя припомнила, что еще недавно сеньора Вальдес была одной из активисток движения за ликвидацию женской безграмотности.

– Вы учились дома?

– Нет, сеньора. Я окончила школу. Полную.

– О, уже неплохо. И в вашей родной деревне все девочки ходили в школу?

– Увы, нет, сеньора. Ближайшая бесплатная начальная школа – в городе. Не все могли отправить дочерей туда. Я училась в платной, у семьи нашлись деньги на мое образование.

– И как же выходили из положения те, кто не смог учиться?

– Наш священник, отец Томас, немного занимался с детьми. Но к нему ходили преимущественно мальчики. Девочек учили по домам. А по достижению совершеннолетия многие шли в армию. Ведь в армии есть курсы для неграмотных. А некоторые после первого года оставались на второй, чтобы получить еще и профессию.

– Вы служили в армии?

– Да, сеньора.

Энрике явно опешил. Генерал улыбался: он-то знал. Он мою легенду просто не мог не проверить. Хорошая легенда, спасибо ей, что выдержала.

– Я тоже воспользовалась армейскими курсами. Я хотела найти хорошую работу, поэтому окончила курсы медицинских сестер.

– И зачем эта профессия таксистке?

Я смущенно улыбнулась:

– Я собиралась работать в полиции, там это серьезное подспорье, сразу дополнительные баллы на конкурсе. Но бабушка настояла, чтобы я поступала в колледж. У меня не хватило денег, чтобы сделать первый взнос за учебу, я отложила поступление на год. Возможно, это к лучшему – я еще не уверена, что медицина – мое призвание. У меня есть год, чтобы определиться. И, в конце концов, полиция от меня никуда не денется.

– У вас хорошие планы на жизнь. А как в вашей деревне относятся к образованным женщинам?

– С завистью!

– Это приятные новости. Еще двадцать лет назад в деревнях женское образование считали чем-то ненужным, а то и вредным, и не только в провинции так думали… И что вы хотите сделать, получив диплом? Вернетесь обратно в деревню?

– Думаю, что нет. Я могла бы вернуться с дипломом врача. Но наша деревня не так богата, чтобы у врача была хорошая частная практика. А мецената, который построил бы больницу, не нашлось.

Сеньоре стало интересно. Она принялась расспрашивать меня об общих условиях, потом о том, каких политиков и какие идеи поддерживают в деревнях, хотят ли развиваться, каким видят будущее страны, чего хотят для себя. После некоторых моих ответов она победоносно косилась на мужа, из чего я сделала вывод, что у них были какие-то споры.

Энрике молчал и улыбался. Ему все нравилось.

Когда кофе наконец был выпит, со мной довольно тепло попрощались. Энрике вышел проводить меня к машине.

– Значит, до четверга?

– Хорошо, сеньор Энрике.

– Долорес, вам трудно называть меня просто по имени?

– Очень, – согласилась я.

– Надеюсь убедить вас в четверг, что это очень даже просто.

Он сделал такой жест, словно хотел на прощание коснуться моего плеча. Я увернулась и забралась в машину.

Энрике стоял и глядел мне вслед, пока я не выехала за ворота.

* * *

В парке Энрике выделялся, как белая ворона на черноземе. Я тридцать раз пожалела о своей шутке. На нас оглядывались все, кто-то хихикал вслед, кто-то неодобрительно косился на меня. А я изо всех сил изображала чистую радость деревенской простушки.

Энрике не сводил с меня глаз. Буквально не сводил. Мне все это жутко не нравилось, и я уже начинала осаживать его. Он стоически терпел и улыбался. Он глядел мягко, ласково и снисходительно. Он считал, что я упираюсь только лишь из-за предрассудков. Он рассказывал мне, что все люди равны, а культурная пропасть при желании легко заполняется. Он уже уговорил меня обращаться к нему на «ты» и по имени. Я не позволила себе ни одного взгляда, ни одного жеста, который можно было истолковать как флирт. Ну а вдруг вербовать его всерьез придется именно мне?

Честно говоря, к шести вечера я безумно устала. И даже рада была, когда Энрике предложил проводить меня, потому что у него есть планы на вечер.

– А ты чем будешь заниматься вечером? – спросил он.

– Как ни странно, читать книгу, которую мне дал твой отец.

– Маркес? Небось «Сто лет одиночества»?

– Да, она очень интересная.

– Она была моей любимой. Когда мне было двенадцать лет.

– Энрике, если бы я выросла в доме с такой библиотекой, я бы сейчас даже и не знала, о чем говорить с мужчинами. Потому что я бы с утра до ночи читала и из-за этого разучилась бы общаться с живыми людьми. Ты вряд ли поймешь, какое это удовольствие, ведь для тебя это привычно.

– Не совсем. До десяти лет мне запрещалось входить в библиотеку одному, без гувернера или родителей. Бумажные книги – огромная ценность. Отец собирал их всю жизнь. И он сказал, что не позволит мне без присмотра взять в руки хоть один томик, пока я не пойму: бумажная книга – это все, что останется от человечества, если Катастрофа случится второй раз. Ты знаешь о Катастрофе?

– Да, нам рассказывали в школе.

– Наверняка вам рассказывали не все. И уж точно вам не говорили, как мексиканцев, женщин с грудными детьми, выбрасывали из американских кораблей, чтобы могло спастись побольше американских граждан. Я не хочу портить вечер экскурсами в историю…

Я опустила голову.

– Потому, Долорес, что это не нужно и даже вредно, – вдруг сказал он. – Прошло несколько веков. Хватит нам уже расчесывать былые раны.

– О чем ты?

– Да о том, что земляне – такие же люди, как и мы. – Он зло фыркнул. – Я понимаю, тебе дико это слышать. Ты служила в армии. И я буду служить, когда получу докторскую степень. Но это не имеет значения. Я догадываюсь, что именно ты думаешь о тех, кто живет за кордоном. А правда в том, что там живут потомки людей, которые родились на Земле, как и наши предки. Мы все дети одной цивилизации. И отнюдь не все мексиканцы покинули Землю. Эвакуировалось, дай бог, шестьдесят процентов. Многие народы ушли с Земли в куда большем количестве. Те же русские. Кстати, Маркес очень любил русских… Они ушли и основали свою колонию. Но они не воюют. Они вписались в Федерацию. Это русские-то, с их претензиями на особый путь! Есть и такие колонии, в которых живут люди нашего народа. Иначе откуда бы Земля набирала такое количество шпионов с нашим фенотипом? Их много, очень много. Иногда я гляжу на людей на улице и гадаю: кто из них шпион? Им может оказаться любой. Абсолютно любой.

– Откуда ты все это знаешь?

– Не только Земля засылает к нам шпионов. У нас тоже есть разведка.

Я вздохнула.

– Я не питаю ненависти к землянам, – твердо сказал Энрике. – Даже к шпионам. Ну, пожалуй, только диверсанты… Это убийцы, и я отношусь к ним как к убийцам. Но я не понимаю, за что мне ненавидеть всех землян скопом.

– Ты считаешь, мы должны простить землян? Но они ведь не оставили нас в покое. Сколько наших гибнет каждый год…

– Из-за нашей глупости, – резко ответил Энрике. – Долорес, война – это бизнес. Выгодный. Но когда я возьму власть, я прикрою эту лавочку.

– Что?

– Долорес, мы тратим наши ресурсы на невыполнимую задачу. На личное обогащение нескольких воротил. Это правда. Когда я стану диктатором, я прекращу войну.

– Ты сдашься?!

Он засмеялся, услышав в моем тоне ужас.

– Нет, конечно. Никогда. Но я добьюсь того, что земляне признают нашу независимость. Признали же они Куашнару. И Шанхай почти уже признали. Я подпишу мир. И вместо войны укреплю наши границы. А те ресурсы, которые удастся высвободить, направлю на благо страны. На школы и больницы в деревнях вроде твоей. На снижение фермерских налогов. На новые космопорты. На новые библиотеки для всех. На красивые здания, в конце концов! – Он рассмеялся. – Ты успеешь закончить колледж и стать архитектором, как мечтаешь. И представь, настанет день, когда тебе закажут проект, ну, например, народного университета. Где учеба будет бесплатной, и девушкам вроде тебя не придется батрачить в такси, чтобы поступить в колледж. Наоборот, девушки получат государственную стипендию.

– Я буду голосовать за тебя, – объявила я решительно. – И всех знакомых уговорю. А ты уверен, что земляне не нарушат договор? Они ж вероломные.

– Долорес, они такие же, как мы.

– Да уж, помнили они об этом, когда была эвакуация с Земли…

– Нам давно пора перевернуть ту страницу истории. Те люди мертвы, и им не станет хуже от того, что мы отомстим их далеким потомкам. Забывать, конечно, нельзя. Вот наша независимость и будет символом того, что мы ничего не забыли. Но независимости вполне достаточно. А чтобы отбить охоту к нарушению договора, нужна крепкая граница. И сильная, мощная, развитая страна. Земляне тоже не дураки, не полезут они к серьезному противнику. Опасаются же они трогать китайцев. И я хочу, чтобы опасались лезть к нам.

– Ты считаешь, мы слабее, поэтому и?..

– Мы намного слабее. Это грустная правда. А все потому, что расходуем невосполнимые ресурсы на войну и этим выхолащиваем экономику. Нам нужно всего тридцать лет мира, чтобы набрать силу. Всего тридцать лет, Долорес. Мы с тобой будем еще молоды. И я клянусь, мы еще увидим, как Земля будет нас уважать.

– Хотелось бы.

Мы дошли до парковки, где я оставила машину. Неподалеку замер лимузин Энрике. Рядом с лимузином застыл водитель, он же телохранитель. Покатался Энрике Вальдес на «Севилье» – и хватит.

– Когда у тебя следующий выходной, опять в четверг?

– Да, но я хотела бы часть дня потратить иначе.

– И как?

– Сходить в библиотеку. – Я рассмеялась, тряхнув волосами. – Надо готовиться к колледжу. Я не кривлю душой, когда хвалю деревенскую школу, но только здесь, в столице, я поняла, как мало знаю на самом деле. Не хочу выглядеть неотесанной провинциалкой среди других студенток. Поэтому купила абонемент и слушаю разные книги.

– Ты молодец. И ты… Долорес, ты очень умная девушка. Умная и мудрая.

Я улыбнулась, принимая комплимент.

– Может быть, ты и верхом умеешь ездить? – внезапно шутливым тоном спросил Энрике.

– Ну, немного умею, – осторожно сказала я. – Как почти любая сельская жительница.

– Я сходил с тобой в парк, а теперь прошу ответной любезности. Через две недели мы с друзьями планируем верховую прогулку за городом. Поедешь со мной? Обещаю подобрать для тебя самую смирную лошадку.

О черт! Ездить верхом я действительно умела. Но беда в том, что умела слишком хорошо. Получится ли замаскировать мастерство? Верховую езду не объяснишь бабушкой, которая служила в богатом доме и обучила внучку великосветским манерам. Что делать? Отказаться нельзя, такая прогулка – предел мечтаний для разведчика. Мне надо войти в ту компанию. Но как это выполнить технически?

Деревенская неуклюжая девка по определению будет посмешищем и клоуном в великосветской среде. А в исполнении умелой наездницы – мой спортивный разряд можно, пожалуй, счесть доказательством умения – неуклюжесть будет выглядеть действительно клоунадой. Господа могут и не заподозрить неладное, но там наверняка будут слуги – конюхи, грумы… Эти подвох заметят точно.

– Подумаю, – выдавила я.

– Тебе незачем волноваться, – утешил меня Энрике. – Далеко не все мои друзья – спортсмены. Над тобой не станут смеяться.

– Не знаю, – пролепетала я. – Не могу обещать.

– Подумай. Если хочешь, я могу попросить своего тренера позаниматься с тобой.

– Нет-нет, Энрике, это лишнее.

– И в любом случае в следующий четверг мы снова встретимся? Если хочешь, могу проводить тебя в библиотеку.

Я улыбнулась и села в машину. Энрике дождался, пока я уеду, и лишь затем направился к своему лимузину.

* * *

– Что-то ты пропала. Загордилась, – обронила Камила, подсаживаясь за мой столик без спросу.

Мне не хотелось с ней встречаться. Камила так и не поблагодарила меня за ту драку. Причем я-то знала, что она действительно была виновата. И Веста знала. Камила приняла наше вмешательство как должное. Не то чтобы я сильно нуждалась в ее признательности, но совесть-то иметь нужно.

– Работаю много.

– Особенно много ты работала вчера, – фыркнула Камила.

– Ты о чем? – делано удивилась я.

– Да видели тебя. Как ты выгуливала в парке этого жеребчика.

Я пожала плечами, сделав вид, что тема для меня неинтересна.

– А может, я не права и ты действительно работала? – Камила засмеялась. – Это ж младший Вальдес был, верно? Ходят слухи, что он не того. Женщины ему ни к чему. Может, тебе заплатили, чтоб ты прикинулась его подружкой?

– За такие вещи платят девочкам из сословия получше моего. А если берут простых, то профессионалок вроде тебя. Что? Если б ты обронила где надо, что в постели он просто зверь, разве не лучше было бы? Уж ты-то знаешь в этом толк.

– Да вот и я удивилась. Почему ты-то?

– А фиг знает, – я расстроенно отмахнулась и потянулась за сигаретами.

Камила удивилась:

– Я тебя не понимаю.

– Да нечего тут понимать. Я познакомилась с хорошим человеком. А тут Вальдес. Он на мне не женится никогда. Думаю, ты это понимаешь. И я понимаю не хуже тебя. Но он ко мне липнет. И я боюсь…

– Что он отпугнет другого кавалера.

– Ну да.

– Ты-то как Вальдеса подцепила?

Я неуверенно повела плечом, оглянулась, как будто нервно.

– Камила, меня убедительно просили не рассказывать об этом. Никому.

– Некрасивая история? – понимающе уточнила она.

– Да как по мне, нормальная история. И поверь, Вальдес в ней выглядел… ну, как нормальный, порядочный человек. Я сама удивилась. Никакой заносчивости. Он славный парень, сам по себе. А я просто оказалась рядом. Чистой воды случайность.

Камила смягчилась:

– А я вчера тоже в парке была. С Родригесом.

Она сделала выразительную паузу.

– Тоже ничего так оказался. Я с ним переспала, не возражаешь? Впрочем, у тебя другие перспективы, зачем тебе Родригес?

– Камила, я едва знаю его, – поморщилась я. – Просто один знакомый попросил свести его с тобой. Ты честный посредник. Понятия не имею, что за бизнес у Родригеса, не имею привычки задавать лишние вопросы. И как человек он меня не интересует. Мне достаточно, что его рекомендовал мой знакомый, которому я верю.

– Вот и чудесно. Мне он нравится. Я подумаю, может, выйду за него замуж.

Я промолчала. Родригес исчезнет из ее жизни так же внезапно, как и появился. Но я взяла на заметку, что он морально неустойчив. Трахаться со связной – это верх неосмотрительности.

– Мы вчера просто залюбовались вами. Как Вальдес на тебя глядел! Ты не теряйся.

– Камила, отстань. У богатого мальчика случился каприз – попробовать на зубок народные развлечения. Ну что мне, в стриптиз для бедных его тащить? Повела в парк. Надеялась, что он через час соскучится и свалит в какой-нибудь свой клуб для элиты. Терпеливый оказался.

– Дурочка, – ласково сказала Камила. – Бери его в оборот. По нему видно – он уже тепленький.

– Зато родители у него – отнюдь не ослы.

– Они не вечные.

– Камила, я свое место знаю. Это – мужчина не для меня.

– Чушь. Место любой женщины – в постели мужа. И пока в постели все хорошо, мужчину не будет волновать ни твое происхождение, ни деньги, ни знания. На родителей – плюнь. Отец у него старый, долго не протянет. Мать… А тебе не все равно? Тебя любая свекруха будет поедом есть. Эта хоть культурная. Можно стерпеть.

Я покачала головой. Камила выпрямилась, готовясь дожать меня.

– Тебе-то какой интерес? – перебила я ее.

– Пока никакого. Но вдруг в будущем пригодится знакомство? Мало ли, сына пристроить в хороший колледж… Ты ведь не откажешь, правда?

Начинается!

– Ты сначала его роди, – отшутилась я, – а то вдруг одни девки будут.

– Рожу, не беспокойся. А если и девки – о них тоже надо позаботиться. Женихов найти…

Вот это наглость.

– Ты становишься популярной, – обронила Камила. – Опять про тебя справки наводили. Спрашивали, давно ли объявилась в столице, знал ли кто-нибудь тебя раньше, откуда ты и с кем общаешься. Люди странные. В наших кругах их никто не знает. Если меня чуйка не подвела – госбезопасность. Возможно, бывшие, сейчас на пенсии и на кого-то частного работают. Меня тоже спрашивали. Деньги предлагали. Ты ж понимаешь, от меня зависит, что сказать.

– А ты много дурного про меня знаешь?

– Это смотря кто и для чего спрашивает. Для полиции ты чиста, хотя твоя внезапная нежная дружба с Вестой их заинтересует.

– Смотри, как бы Весту не заинтересовала твоя внезапная нежная дружба с безопасниками.

– Ну что ты! Я еще не спятила подставлять Весту. Да и не полиция это. А чего эти люди хотят, я пока не поняла. Возможно, их твой моральный облик волнует.

– И что ты можешь сказать про мой моральный облик? – я равнодушно пожала плечами. – Подумаешь, есть у меня маленький не совсем легальный бизнес. Так ты в нем тоже участвуешь.

– Кого интересует бизнес? – Камила серебристо рассмеялась. – Я могу привести троих, четверых мужчин, которые скажут, что ты им давала. Аккуратненько, в попку, чтобы будущий лопух, которого ты окрутишь, ни о чем не догадался.

Я прищурилась:

– С каких это пор безопасников стало волновать, с кем я сплю?

– С таких, что это – скорее всего бывшие.

– Не понимаю я тебя.

– А чего тут понимать? Старик Вальдес – бывший контрразведчик. Связи остались. И справки о тебе наводит его сыночек. Которого ты якобы просто выгуливала. Хочет знать, кого поведет под венец – шлюху или девочку, которую достаточно хорошо помыть, чтоб очистить от всей грязи и прочей прозы жизни.

Я посмотрела ей в глаза и медленно улыбнулась:

– Так скажи им, что я перетрахала весь этот клуб. Отлично. Я буду рада.

– Неужели?

– Конечно. Я выйду за другого человека, который не будет спрашивать у тебя, насколько я чиста. Он сам все узнает, в первую брачную ночь. А твои дочки без полезных знакомств пойдут на панель, как ты, и твой сын будет у них сутенером.

Камила сузила глаза:

– Ну ты и дрянь.

– Я? Камила, ты дура. Тебе нужны связи, и ты начинаешь с шантажа. Я всего-то разок сходила в парк с парнем из хунты, а ты уже подсчитываешь свои барыши. Я не собираюсь замуж за Вальдеса. А он тем более не собирается на мне жениться. Максимум, о чем он мечтает, – о романе без обязательств. Приятное необременительное приключение. Кто-то горничных соблазняет, кто-то снимает шлюх, а кто-то клеится к таксисткам или официанткам.

Камила с явным усилием взяла себя в руки.

– Я хочу выйти замуж. У меня появился шанс. И я хочу устроить свою жизнь.

– Да я отлично тебя понимаю. Вот если бы ты… Помечтаем? Представим, что Вальдес ко мне относится серьезно, а я им увлечена. Это и близко не так, но неважно. Представим. Представим даже, что его родители настолько любят сына, что позволят ему жениться абы на ком. И вот если бы ты попросила меня, чтобы я, используя связи мужа, изъяла из полиции сведения о тебе, о твоем прошлом, с тем, чтобы ни одна сволочь, наводя справки о твоих детях, не узнала, что ты была проституткой, – я бы тебя поняла. И даже пошла бы тебе навстречу. Но ты запросила… Да ты б еще потребовала, чтобы я твоего сына на дочери диктатора женила! Угрожая при этом всего-то наврать про мою бурную сексуальную жизнь. Камила, если сын генерала решит жениться на таксистке, его не будет волновать, скольким мужчинам я строила глазки. Я для него в любом случае отребье. Изначально. Девочка с помойки, которой он оказал милость.

– Я тебя не шантажировала. Я так и хотела поначалу, чтобы ты помогла мне скрыть прошлое, – быстро сказала Камила. – Это просто торг, понимаешь? Я запросила больше, чтоб у меня был запас для снижения цены. Так мы договорились?

Ненавижу работать с дураками. От дураков все проблемы в нашем деле. Ты можешь быть профессионалом высшей пробы, но тебе подсунут дурака, и ты покойник раньше, чем поймешь, что он дурак…

– Нет. Я не собираюсь замуж за Вальдеса.

– А я тебе помогу. Подскажу кое-какие секреты. Самое главное – не давай ему даже целовать себя.

– Камила…

– Веста идет, – перебила она, понизив голос. – Этот разговор – сугубо между нами, ага? И прости, наверное, я была слишком груба с тобой.

– Не то слово.

– Прости! – Она вскочила и почти убежала, едва обменявшись кивками с Вестой.

Веста, ради которой я и приехала в клуб, обошла столик, брезгливо посмотрела на стул, с которого встала Камила, и села на свободный.

– Она уже рассказала, какой фурор ты произвела?

Веста двигалась все еще скованно, но выглядела неплохо. Чуть бледная, но глаза блестели.

– Можно подумать, из ряда вон выходящее событие.

– На самом деле, да. Выходящее. Ты нас всех удивила. Но наши сплетни – это мелочи жизни. Представь, какой гул сейчас в клубах для элиты!

Камила у стойки пила кофе, демонстративно не обращая внимания на мужчин. Я смотрела ей в спину.

– И все мои знакомые женщины сейчас прикидывают, какие выгоды они получат от знакомства со мной, – процедила я.

– Не все, – сказала Веста. К нам подошла официантка, подала ей кофе, бокал красного вина и зажженную сигарету. – Большинство в ужасе. Потому что из-за твоих знакомств всюду шастают детективы Вальдесов. Что и про кого они разнюхают – неизвестно. Чистеньких у нас нет. А если так пойдет дальше, то твою репутацию будут отскабливать добела. Как это сделать? Да рассовать по тюрьмам всех, кто что-то знает.

– Бред.

– Конечно. Но девки шугаются.

– А кто-то и шантажирует.

Веста задумчиво поглядела на Камилу:

– Некоторые бабы, влюбившись, превращаются в конченых сук. Долорес, ты зря познакомила ее с Родригесом. Ничего хорошего из этого не выйдет.

– Попросили, вот и познакомила.

– Напрасно. Он дерьмо, да и Камила ему под стать.

– Я ничего о нем не знаю. Видела один раз в жизни.

– Скользкий тип. Очень скользкий. И при этом дурной. Что у тебя за бизнес связан с Камилой?

– Да мелкая контрабанда, – я покачала головой. – С армии еще кое-какие завязки остались.

– Этот парень, если его взять за жопу, сдаст всех, – тихо сказала Веста. – Я людей насквозь вижу. Мелкая не мелкая, а получишь лет пять.

– И что ты предлагаешь?

– Ничего. Пока. Просто рви все контакты. Чем он сам занимается?

– Без понятия.

– Ничего, Камила нам скажет. Как только сама узнает. Она ж не утерпит, похвастается.

Проклятье, как все худо-то. Главное, у меня на Родригеса был единственный выход – через Камилу. С другой стороны, и у него обо мне были лишь те сведения, какие могла предоставить Камила. Не могли ему в штабе сказать, что я землянка. Никому не говорили. Я по легенде для таких, как Родригес, была местная, из мелкого криминала.

– Насчет Вальдеса хочешь совет? Не обольщайся.

– Веста, и ты туда же. Я не собираюсь за него замуж.

– Замуж на самом деле – проще простого. Мальчики из высшего света в чем-то наивней любого из этих, – Веста кивнула на соседний столик. – Они жизни не знают и верят в романтику. Замуж за такого выскочить – не проблема. Если тебя будущая свекровь не отравит. Но что будет после замужества? Ты сломаешь себе всю жизнь. Никогда не связывайся с парнем, который выше тебя по статусу. Или считает, что выше. А у тебя еще сомнительное наследство в виде Камилы, которая решила, что самое время вить гнездышко. Своих ресурсов не хватает, вот она и будет рвать эти ресурсы, где только сможет. И с тебя – тоже. Проститутки, знаешь ли, такие. Если она свое тело не жалеет, продавая его любому, у кого есть деньги, то тебя не пощадит тем более.

– Давай поговорим о чем-нибудь другом?

– Конечно. Вот, – она положила на стол передо мной карточку. – Моя клиентура. Я обзвонила всех и предупредила, что следующие десять дней их возишь ты. Здесь все: сводное расписание, адреса, маршруты, привычки. Если не будешь успевать – звони, я пришлю Мануэлу на подмену. Она тормознутая, но надежная. И вот еще что. Ничего не планируй на следующий четверг.

– С радостью.

Веста подавилась смешком:

– Что, планы были, но тебе не понравились?

– Примерно так.

– На весь день занятость не обещаю. Я поеду с тобой, штурманом. Машина моя. На месте надо быть в четыре утра. Освободимся по выполнению, но не раньше полудня.

– Далековато ехать, да?

– Космодром. – Веста пожала плечами. – Больше тебе знать не нужно.

– Договорились.

– А за Камилой и ее хахалем я послежу.

Я колебалась несколько секунд. И все-таки обронила. Едва слышно. Не глядя на Весту:

– Не стоит.

Она неспешно отпила вино из бокала. Поставила его на место.

– Вот так? Ты ведь знаешь, чем он занимается?

Мы не смотрели в лицо друг другу. Но я видела, как она побледнела. И как дрогнули губы.

– Это не контрразведка. Все, что могу сказать.

– А больше мне знать и не нужно. – Она взяла сигарету из моей пачки, прикурила, глубоко затянулась. – Зато ты не сдашь меня полиции. И кому похуже.

– Да уж.

– Не зря ты мне сразу глянулась.

Я посмотрела на нее – и прыснула. Она ответила мне.

Несколько секунд мы заливались хохотом, как две школьницы, впервые увидевшие мальчика без штанов.

* * *

На воскресенье у меня был единственный клиент – драгоценная матушка сеньоры Барки. Истово верующая старушка просыпалась рано, в церковь желала попадать к шести утра, и даже если ей потом хотелось заглянуть на благотворительную ярмарку на Копях к одиннадцати я уже освобождалась. Никаких других постоянных клиентов у меня не было, поскольку все предпочитали в воскресенье либо спать до полудня, либо ходить в ближайшую церковь пешком, наслаждаясь приятной весенней погодой.

Воскресенье в Золотом Мехико самый тихий день недели. Люди стараются посвятить его семье, магазины закрыты, как и большинство клубов. Спиртное после четырех часов дня не продают, к шести пустеют парки и скверы, а в восемь на улицах и набережных остаются одни туристы – местные стараются лечь пораньше, чтобы выспаться перед понедельником.

Когда я работала по ночной лицензии, то в десять уже возвращалась домой и ложилась спать, устраивая себе импровизированный выходной. А все равно клиентуры нет, разве что запойные пьяницы, завсегдатаи немногочисленных притонов. Но я таких не возила. Небольшой заработок не стоит потенциальных больших неприятностей.

Исходя из этих особенностей культурной жизни столицы, я планировала утром поработать, а остаток дня посвятить знакомству с нашим резидентом.

Но вышло иначе. Поздно вечером в субботу позвонила секретарша сеньоры Вальдес. Уточнила, когда мне будет удобно разговаривать. Я везла клиентку, ответила – через двадцать минут. Ровно через двадцать минут позвонила сеньора Вальдес. Честно говоря, я готовилась ко всему – к тому, что сеньора попросит меня оставить в покое ее сына или же предложит участвовать в ее политической акции. Однако сеньора меня удивила.

Ей надо съездить за город. Не привлекая внимания, особо подчеркнула она. А я чего, я догадливая. Сеньора хочет, чтобы семья ни о чем не догадывалась. Вряд ли она встречается с любовником – уж лучше довериться шоферу, чем случайной таксистке, – но какой-то скелет в шкафу у нее определенно был.

Мы условились, что к десяти утра она приедет к церкви Святого Людовика на Холме – той, что буквально в паре шагов от моего дома. Отпустит шофера. Семья, естественно, решит, что сеньора задумала поближе познакомиться со мной, – если Энрике можно целый день гулять с Долорес в парке, отчего бы сеньоре не совершить вылазку в бедный квартал? А я заеду за ней, скажем, в одиннадцать.

В воскресенье я отделалась от словоохотливой матушки сеньоры Барки уже к половине десятого и в десять приехала к церкви. Зашла, села на последнюю скамью. Вообще-то я по крещению лютеранка, но о католичестве знала очень много задолго до поступления в Военный университет. Спасибо дядюшке-епископу, которому скучно быть единственным католиком в семье, вот он и просвещал всех, кто соглашался его слушать. Нет-нет, никакой агитации. Он просто расширял мой детский кругозор. А я, естественно, внимала с жадностью – поскольку с шести лет точно знала, что буду супершпионом и все это могло мне пригодиться. И да, наверное, меня осудили бы ревнители религиозной чистоты, но я в Эльдорадо исполняла все до единого католические ритуалы, какие полагались к случаю. И выглядела куда более натурально, чем многие местные, которые, в сущности, были уже атеистами, а в церковь ходили ради приличия.

Сеньору Вальдес я заметила сразу – она сидела на третьей скамье слева. В дорогом темно-бежевом костюмчике, в шляпке с вуалью – это она называет «не привлекать внимания»? Нет чтоб позаимствовать платьице у горничной, на худой конец, купить джинсы, кеды и бесформенную толстовку. А так весь квартал еще месяц будет судачить, вспоминая богачку, заглянувшую в скромную церковь и уехавшую на такси.

Часом позже мы обе вышли из церкви на парковку. Я первая – и распахнула перед сеньорой заднюю дверцу.

– Нет-нет, – быстро сказала она и жестом указала на переднее пассажирское сиденье.

Желание клиента – закон.

– Видите ли, спереди ездят женщины из простого сословия, – пояснила сеньора уже в машине, когда я выехала с парковки. – Благородная дама сядет только сзади. Мне бы не хотелось, чтобы во мне узнали благородную.

– Как пожелаете, сеньора Вальдес.

– К тому же я буду показывать вам дорогу.

– Но есть же карты.

– Я не хочу, чтобы в вашей отчетности фиксировался конечный пункт.

– Он зафиксируется в любом случае, потому что мы туда приедем.

– Пожалуй, вы правы. – Сеньора несколько растерялась. – И что можно сделать?

– А ничего делать не нужно. Вы вызвали меня напрямую, не через диспетчерскую. Значит, для контроля я должна подавать документы только в налоговый департамент, а там никого не интересуют маршруты – лишь километраж. Кроме того, я арендую машину у хорошего человека, который не придирается к тому, по каким дорогам я езжу, и поэтому не проверяет мои маршруты.

– О! Я впервые слышу о таком. Обычно хозяева автопарков проверяют своих арендаторов?

Я кивнула:

– И еще как проверяют! Требуют, чтобы машину эксплуатировали только на дорогах определенного качества, иначе аренду – р-раз! – и вдвое увеличивают. Или штрафуют. Я могла бы арендовать машину на два года моложе, но таксисту нельзя ограничивать себя в качестве дорог. Куда клиент захочет, туда и везешь. Поэтому арендую у Мигеля Баша. Он сам работал таксистом, понимающий человек. К тому же его машины пусть и старенькие, зато заведомо исправные, не то что в других местах.

– Хорошо, – решилась сеньора. – Заячий плес.

– А-а! Мне даже карты не нужны, я знаю это место. Там на другом берегу еще необитаемый дворец на скалах, верно?

– Скажете тоже – дворец, – фыркнула сеньора Вальдес. – Вы дворцов не видали, оттого и считаете всякую большую развалину – значительной.

Я смущенно улыбнулась, признавая ее правоту. Но поймала себя на мысли: это ты, дорогуша, ничего не видела. Дворцовый комплекс Сонно – прямо скажем, новодел, далекий от изящества, – занимает треть площади всего Золотого Мехико. И хотя половина зданий нуждается в срочном ремонте, а часть и вовсе непригодна для жизни, – зато коммуникации работают как часы. И на такой безумной территории живет всего-то несколько сотен человек – родственники и прислуга. Там люди друг к дружке на машинах ездят. А князь, как самый деловой, – на коне. Макс из-за высокого роста ездить верхом не очень любил, но умел. А ты можешь, хотела бы спросить я у сеньоры, позволить себе развести в парке у дома оленей и лебедей? Ну да, ты правильно поняла, для лебедей речка нужна или озеро, а оленям – минимальный простор. А у нас они есть. У нас вообще парк густонаселенный. И на подкорм зверья ежегодно тратятся огромные суммы. Побольше тех, в какие обходится содержание домика вроде вашего. А Берги, между прочим, по меркам нашей аристократии – небогатая семья. Не сравнить с Гамильтонами, я уж молчу про Маккинби и Энстонов.

Ох, что-то я часто стала вспоминать дом. Не к добру. Устала.

– И не бойтесь ехать быстро, – обронила сеньора. – Я люблю скорость.

Ка-ак скажете… Я прибавила газу.

– А еще быстрей можно? – азартно поинтересовалась моя пассажирка.

– Сеньора Вальдес, машина слишком маленькая и легкая.

– Жаль. Ну что же, и это неплохо. У нашего шофера четкие инструкции: ни в коем случае не превышать скорость. Причем мой муж установил для него верхний предел чуть ниже разрешенного по закону. Благородные люди должны передвигаться медленно и величаво. – Сеньора с горечью рассмеялась. – И уж, конечно, подумать нельзя, чтобы я водила сама. С тех пор как двадцать лет назад я побывала в небольшой аварии – вправду, небольшой, мне ничего не угрожало, кроме штрафа, – мой муж строжайше запретил мне садиться за руль.

– Но, сеньора, ведь генерал Вальдес беспокоится за вас.

Сеньора поглядела на меня с подозрением:

– Долорес, вы и вправду такая простодушная? Не верится.

Я пожала плечами, решив заодно не замечать фамильярного обращения.

– Мои подруги считают, что я просто глупа. Там, где любая другая женщина схитрила бы, я говорю правду. И теряю какие-то выгоды.

– А вы, разумеется, знаете, почему так поступаете?

– Да. Правда всегда выгоднее. Правда, щедрость и доброта. Мне не нужно тратить силы на притворство и на то, чтобы помнить, где, что и кому я наврала. Я не боюсь разоблачения. Ложь – она как грязное белье под чистым платьем. Никто не замечает, но тебе неудобно, тебе кажется, что все слышат несвежий запах, и ты все время боишься, что кто-нибудь покажет пальцем – это от нее воняет, от нее!

Сеньора резко отвернулась к окну. Так-так, я попала в больное место. Все-таки к любовнику она едет? Сомнительно. Дамы из высшего света быстрей заведут интрижку с тренером по теннису, чем с деревенским помещиком. А идеальный вариант – адъютант престарелого мужа. Этот и не выдаст – потому что через час после каминг-аута его выбросят в канаву без яиц и с перерезанной глоткой, – и постарается обслужить сеньору по высшему разряду. Ведь если она намекнет мужу, мол, мальчик недостаточно почтителен и расторопен, – на карьере можно ставить крест. Опять же, если хозяин достаточно стар, у амбициозного адъютанта есть шанс жениться на его вдове – и обеспечить себе безбедную жизнь. Многие так и поступают.

– Вы умеете хранить чужие тайны? – глухо спросила сеньора.

– Разумеется, сеньора Вальдес. Правда, если меня будут допрашивать…

– Исключено, – резко ответила она. – Я не хочу, чтобы мой сын знал, что вы оказали мне услугу.

– А муж?

– Ему не надо говорить. Но если узнает – поймет. Потому что его честь задета не будет никак.

– Хорошо, сеньора Вальдес. Я сделаю все, что вы попросите.

– Это… – Сеньора поднесла руку к губам подозрительно знакомым жестом, но тут же опомнилась.

Я правильно ее поняла. Включила дополнительную вентиляцию, достала самодельную пепельницу на липучке и приклеила ее к крышке перчаточного ящика.

– Пожалуйста, сеньора Вальдес.

– У меня нет сигарет.

– У меня есть, но я не уверена, что вы будете такие курить. – Я достала пачку, показала ей. – Они мужские. Если будете – пожалуйста, угощайтесь.

– О, – сеньора приподняла брови, – вы позволяете себе очень дорогие сигареты.

– Я редко курю и в месяц трачу на них меньше, чем на самый дешевый кофе.

Сеньора глубоко и нервно затянулась. Через несколько секунд успокоилась и заговорила:

– Вы необычный человек, Долорес. Я повидала деревенских девушек, когда проводила политические акции. Все они были хитры, расчетливы, а большинство – еще и лживы. Ими руководила жадность. Никто не желал заглядывать в завтрашний день и отвечать за свои поступки. Увы, это свойство неразвитого разума – рвачество и эгоизм. Дай мне сейчас, а потом хоть потоп. Вы разительно отличаетесь от них. Не удивлюсь, если у вас не было подруг в школе. Или была, но какая-нибудь забитая девочка, которая сразу после конфирмации засобиралась в монастырь. Угадала?

– Вы совершенно правы, сеньора Вальдес. Моя единственная подруга Анхелика – монахиня.

– Пожалуй, даже хорошо, что вы переехали в город. Здесь у вас есть шанс стать счастливой. Но вам будет трудно. Знаете, что подумали бы все мои знакомые, услыхав, какие требования установил шоферу мой муж? Что он выскочка, вот и старается показаться благородным в каждом своем поступке. Что он просто сноб. Что больше всего он боится, как бы ему не напомнили, откуда он родом.

– Но ведь на самом деле, сеньора Вальдес, он просто беспокоится о вас, разве нет?

– Да. Конечно. Но многие знакомые до сих пор жалеют меня, что я вышла за выскочку.

Я засмеялась.

– Что смешного вы нашли в моих словах?

– Сеньора Вальдес, вы вышли за человека, который почти на шестьдесят лет старше вас. И неважно, выскочка он или нет. Если вы, будучи юной девушкой, вышли за старика – значит, он достоин верности и уважения. Генерал Вальдес – честный. Никто не может обвинить его в подлости, трусости, жадности или зависти. Он всего добился в жизни сам. И я думаю, что если бы он хотел показаться настоящим аристократом, то он, напротив, позволил бы вам все, что вы хотите. Потому что он еще и очень умен.

– Это правда, – ответила сеньора Вальдес и снова отвернулась.

Какая прелесть. Ну то есть человек сам напрашивается на вербовку.

– Иногда мне кажется, что вы не та, за кого себя выдаете, – произнесла вдруг сеньора и снова закурила. – Я не отказываю провинциалкам в уме и сметливости, но вы превосходите всех, кого я видела. А я видела очень много. Вы красивы, начитанны, у вас грубое произношение, но речь правильная. И суждения подобают женщине, которая пожила уж точно подольше вашего. Вы простодушны, но ваше простодушие не имеет ничего общего с простотой «детей природы». Я видела, как вы держитесь за столом. Девочки из деревни так не умеют. Кто вы, Долорес?

Ну зашибись, подумала я. Моя легенда не рассчитана на задушевные беседы с родовой аристократией. Ладно, к счастью, история реальной Долорес Кастро оставляет простор для импровизации, да и, к слову, настоящая Долорес ничуть не уступает мне по части манер, и мозги у нее неплохие. С характером беда, конечно, но девушка догадалась после армии уйти в монастырь, так что ее трусость уже не ее проблема.

– Сеньора Вальдес, вы не захотите со мной разговаривать, если узнаете, – сказала я.

– Ах вот оно что. То есть некая тайна есть?

– Я только прошу вас, – твердо сказала я, – ни за что не выходить из машины, потому что мы уже за городом и вам опасно оставаться тут одной. Я понимаю, что вам будет неприятно оставаться в машине, но подумайте, что есть вещи выше брезгливости.

– О чем вы, Долорес?

– Я незаконнорожденная.

Несколько секунд в салоне было тихо. Сеньора даже пепел не стряхивала. Потом опомнилась:

– И вы думаете, что я отказалась бы даже оставаться в вашей машине из-за этого?!

Я пожала плечами:

– Из-за этого у меня не было друзей в деревне. Меня отдали в школу подальше, чтобы там никто не знал о грехопадении, совершенном моей матушкой. Но там узнали. Поэтому у меня была только одна подруга. Я никогда не ходила в гости к своим ровесницам и ровесникам – их родители считали, что на мне клеймо и дети замараются, если будут дружить со мной. Я никогда не смогла бы выйти замуж в нашей местности, поэтому уехала в столицу. Но даже здесь люди инстинктивно чувствуют, что на мне печать греха, и сторонятся меня.

– Какая… какое варварство! – с чувством произнесла сеньора. – В наше время – и такие звериные нравы! Только из-за того, что молодая женщина оказалась неразборчива…

– Не только, – невежливо перебила я. – Бабушка очень постаралась, чтобы причиной смерти моей мамы указали грипп. На самом деле она повесилась. Ей было восемнадцать лет. Мне об этом рассказали соседи.

– Какой ужас, Долорес, – сказала сеньора. – И вы расплачиваетесь за грех ваших родителей… Вы знаете, кто ваш настоящий отец?

– Нет, – я покачала головой. – Но бабушка знает. – Я нашла в архиве на чипе фотографию красивой девушки, вывела ее на монитор навигатора. – Это моя мама. – Положим, никаких грехов она не совершала, она была просто сумасшедшей, но кто это проверит? – Моя бабушка с шести лет служила в богатом доме. Когда ей было тридцать восемь, хозяйка дала ей богатое приданое и позволила выйти замуж за конюха. В сорок один бабушка родила мою маму и сразу стала ее воспитывать так, чтобы мама могла служить. Бабушка говорит, что мама была, к несчастью, так же красива, как и глупа. В тринадцать лет ее определили на службу. А в пятнадцать хозяйка дала ей приданое и нашла сговорчивого мужчину, согласного жениться на беременной. Я знаю только, что моим настоящим отцом был не сын хозяйки, а его друг. Приехал погостить на каникулы, а так он из Золотого Мехико. Но это все, что мне о нем известно. Я даже не выяснила, почему хозяйка дала моей маме приданое, а не выгнала из дома.

– Поэтому-то человек, считавшийся вашим отцом, и отказался брать вас с собой в новую семью?

– Да. Хотя сеньора Валентина упрекала его за это. Я однажды услышала, как она сказала: «Ты должен держать слово. Ты перед Богом поклялся считать эту женщину своей женой, а ее дочь – своим ребенком. Ты не имеешь права отказываться от девочки». Но папа не согласился. Да, я называю его папой, ведь он три года, пока мама была жива, воспитывал меня. Но сеньора Валентина все равно не оставила меня заботой. Если бы не она, я не смогла бы пойти в дорогую школу, не научилась бы водить машину… И она убедила бабушку, что мне лучше уехать в столицу. В деревне мне нипочем не найти мужа. А здесь я могу встретить славного человека.

– И как вы представляете себе будущего мужа? – с легким холодком спросила сеньора.

– О! – Я расплылась в улыбке. – Мне бы хотелось, чтобы он был старше меня. Может быть, даже вдовец. Я буду любить его детей и стану им доброй матушкой. А еще хорошо бы, чтобы он владел молокозаводом. Пусть даже маленьким.

– Почему?

– Потому что, во-первых, тогда я смогу пить парное молоко каждый день, а во-вторых, плохой человек не может владеть молокозаводом.

– Вы уверены?

– Конечно! У плохих людей молоко сразу скисает, это всем известно!

Сеньора вежливо хохотнула.

– К тому же такой человек вряд ли упрекнет меня за мое происхождение, – добавила я. – Ему будет важно, какая я жена, а не кто были мои родители.

– Вы блюдете себя? – спросила сеньора весьма строго.

– Конечно, – я очень натурально растерялась. – Конечно, разве можно иначе?

– Вас видели в компании падшей женщины.

Я изумилась еще натуральнее, чем растерялась.

– Да, я посылала людей разузнать, кто вы, – с вызовом сообщила сеньора. – Потому что у меня единственный сын. Он слишком демократичен, ему кажется, что все люди равны. Поэтому в университете общался с кем попало. И многие девушки из среднего класса мечтают заловить его в свои сети. Держался бы он как подобает – такого не случилось бы.

– Но какой же я средний класс? – Я хихикнула. – Да мне только рот открыть – и все сразу понимают, что я деревенщина.

– Произношение можно исправить. И вам следует приложить усилия, чтобы это сделать. Хорошее произношение еще никому не помешало. Долорес, разумеется, у меня и в мыслях нет, что вы участвовали в том покушении…

– А нашли негодяев? – с живостью спросила я.

– Разумеется, – сеньора ответила холодно и снова потянулась за сигаретами. – Разумеется! И не сомневайтесь: наказали их по заслугам. Мало им не показалось.

– Надеюсь.

Сеньора поглядела на меня с некоторым удивлением:

– А вы, я гляжу, кровожадная.

– У-у! Сеньора Вальдес, когда я вижу, что трое убивают одного, – конечно, я кровожадная! У меня в машине есть бита, и поверьте, я умею ею пользоваться!

– Вы вообще не приемлете убийства?

Странный вопрос. Она как будто забыла, что я служила в армии, а потом собиралась работать в полиции.

– Сеньора Вальдес, я думаю, что бывает честный бой, когда силы равны, когда один на один. А бывает – убийство. Когда в ход идет подлость. Подлости не приемлю, это так.

– Думаю, в вас с годами заговорила кровь вашего благородного папеньки. Хотя я считаю: он был мерзавец. Гнусно развлекаться с горничными, но еще гнуснее – развлекаться с горничными в доме своего друга. Тем не менее вам не стоит огорчаться: Господь так устроил, чтобы дети плохих отцов вырастали хорошими людьми, вдвойне нетерпимыми ко всякому злу и несправедливости. И поверьте мне на слово: благородная кровь – не водица. Вы еще не раз услышите ее голос.

– Спасибо вам, сеньора Вальдес. Вы говорите точь-в-точь как наш капеллан.

– Не за что. Узнать бы как-нибудь, кто ваш настоящий отец…

– О, сеньора, боюсь, это невозможно. Если только допросить мою бабушку. – Я хихикнула, показывая, какой смехотворной нахожу эту идею. – Я расспрашивала ее. О том, что было, знали лишь трое: моя мама, бабушка и та сеньора, в доме которой все произошло. Вряд ли моему отцу сказали, что горничная, с которой он развлекся, забеременела… Сейчас жива только бабушка. Она наотрез отказалась рассказывать о моем отце. Я знаю лишь то, что сын сеньоры, у которой служила моя мама, был не ровня ему.

– Вы мне кого-то неуловимо напоминаете. Может статься, я знаю вашего отца.

– О, сеньора, право, не нужно его искать. Ну представьте, что он скажет, увидав дочку от – смешно сказать – провинциальной горничной. Да мало ли таких горничных он соблазнил! Может, он и не запомнил этого. А будет выглядеть так, словно я чего-то хочу от него. А я довольна тем, что имею, и ничего не хочу.

– Да, в ваших словах есть толика истины. – Она помолчала. – То, что вы поведали о себе, – трагично. Но это лучше того, чего я опасалась. Я подозревала, что вы притворщица. Вы сообразительная девушка, и вам вполне по плечу выдумать такую интригу: притвориться таксисткой, зная, что Энрике очень бережно относится к низкородью, и два месяца следить за ним, выжидая удобного случая познакомиться. А случай представился что надо. Тем более, Долорес, вы действительно не выглядите крестьянкой. У вас неплохой культурный фундамент, вы следите за выступлениями генерала Вальдеса. И вообще так выглядите, словно стараетесь понравиться нашей семье.

– Сеньора Вальдес…

– Но, конечно, – она перебила меня, подкрепив слова резким жестом, – девушка, которая мечтает сделаться моей невесткой, не станет заводить порочащих связей и тем более драться со всякими… темными личностями. Тем более – прилюдно драться. Да еще и в каком-то паршивом заведении. Пожалуй, именно это меня больше всего настораживало.

– Но, сеньора Вальдес! – огорченно воскликнула я. – Конечно же, я хочу нравиться людям. Мне в жизни не приходилось общаться с такими умными и благородными людьми, как вы, как генерал Вальдес или сеньор Энрике. Мне в школе приходилось туго, чуть что не так – и остракизм, а теперь я иногда думаю: вот Пресвятая Дева нарочно показывает мне, что жизнь бывает и другой. Правду сказать, я почти счастлива сейчас. Вы, сеньора Вальдес, и генерал Вальдес, и сеньор Энрике – вы обращаетесь со мной так, словно я ровня вам. Но я понимаю, конечно, что это от вашей вежливости, а не от того, что я такая хорошая. Я понимаю, сеньора Вальдес, я и вправду все понимаю. Я понимаю, что сеньор Энрике действительно интересуется жизнью простого народа. Что ж, разве мне сложно рассказать ему? А так я живу сама по себе. Уж как получается. Да, приходится иной раз и драться. А что поделать одинокой женщине? Надо держаться друзей, а там уж – один за всех и все за одного. Вы вот еще сказали – про падшую женщину. А Камила не падшая, она несчастная, у ее родителей не было денег, чтобы заплатить за школу. Но я уговариваю ее бросить это дурное ремесло. И кажется, уговорила, вот! Она недавно сказала, что встретила хорошего человека, хочет купить дом, выйти замуж и родить много детей. Она хочет быть честной.

– И вы ей верите? Проститутке?!

Я тяжело вздохнула:

– Ох, сеньора Вальдес! Самой страшно. Но ведь у кого-то же получается? Вдруг и у Камилы получится?

– Может быть. И дай Господь ей силы, чтобы вырваться из порочного круга. Но вам, Долорес, я настоятельно советую прекратить всякое общение с ней. Всякое.

– Правду сказать, сеньора, она в последние дни стала невыносима.

– Вот и не общайтесь с ней.

Через десять минут мы прибыли на место. Сеньора попросила остановиться на безлюдной парковке у красивой рощи на вершине огромного пологого холма. Вниз по склону уходила неширокая, но хорошо утоптанная тропинка, метров через триста переходящая в узкую деревенскую улицу. Сеньора удалилась, а я вышла из машины, якобы ноги размять, и очень быстро нашла на холме точку, с которой все перемещения моей пассажирки были видны как на ладони.

В сущности, мне просто было нечем заняться. Только поэтому я надела линзы и на всякий случай засекла и адрес, и людей, которые вышли к сеньоре из дома. Дом был плохонький, сеньору встретили мужчина, женщина и двое детей – мальчик лет десяти и девочка лет трех. Женщина выглядела забитой и отчаявшейся, мужчина был типичным самодовольным хамом, мальчик брал пример с отца, а девочка еще слишком мала, чтобы характер проявился в каждом жесте.

Сеньора Вальдес явно чувствовала себя не в своей тарелке. Она держала спину идеально прямой, но ее манеры были не более чем хорошей миной при плохой игре. Хозяин дома чувствовал свое превосходство: он же заставил сеньору приехать в эту дыру, приехать одну, без прислуги и охраны. Он и вправду был хозяином – и дома, и положения. И можно не сомневаться: этот свою выгоду не упустит.

Они вошли в дом. Сначала сеньора, за ее спиной мужчина бросил на жену презрительный взгляд – и та еще сильнее втянула голову в плечи. Мальчик, перешагивая порог, оттолкнул сестренку так, что девочка упала. Ну и семейка.

Интересно, что связывает надменную сеньору Вальдес с этим выводком? Ничего приличного мне в голову не приходило. У поездки был отчетливо криминальный душок. Если бы эта темная личность – хозяин дома – сам явился к сеньоре, можно было бы решить, что Вальдесихе нужны наемники для таких дел, о каких в приличном обществе не говорят. Но она приехала сама.

Шантаж? Скорей всего. Похоже, у сеньоры бурная тайная жизнь. Интересно! Я заметила лавку зеленщика, заперла машину и пошла гулять по деревне.

Через полчаса я вернулась с корзинкой зелени и ранних овощей. Корзиночка стояла в багажнике, распространяя упоительный аромат свежести и эльдорадской весны. Надо сказать, покупка чрезвычайно выгодная: овощи здесь были вчетверо дешевле, чем на рынке в столице, а по качеству даже и получше. У меня сегодня будет необыкновенно вкусный ужин, потому что в лавке на соседней улице – ее рекомендовал зеленщик – я купила еще бутылочку домашнего оливкового масла и две бараньи котлетки. Котлетки мне завернули в три слоя виноградных листьев, причем внутренний пропитали смесью масла и уксуса, – уверяя, что это самый лучший способ хранения мяса. Я поблагодарила, но в машине все равно сунула котлетки в холодильник. Береженого Бог бережет.

А вот о том, что я услышала, подумаю после ужина. Но сеньоре я не завидовала. Честно говоря, окажись я на ее месте, выбрала бы один из двух вариантов. Или доверилась бы мужу, попросив его решить проблему тихо и надежно, или сама наняла убийцу. Но абсолютно точно не стала бы платить ренту какому-то мерзавцу.

Сеньора вернулась через четверть часа после меня. Уставшая, опустошенная, но умиротворенная.

– Вы так и ждали меня здесь? Не отходя от машины? Вот на этом солнцепеке?

– Ну что вы, сеньора. Я сходила в деревню и обследовала местные лавки. Здесь очень дешевые продукты, и, кажется, сегодня я устрою себе настоящий пир!

– Пир, – безразлично повторила сеньора.

– О да. Ничего синтетического! Мясо, настоящие травы, немного свежих овощей и превосходное масло.

Сеньора покачала головой. Позволила себе откинуться на спинку сиденья, расслабилась. Сняла шляпку с вуалью. Жестом попросила сигарету.

– У вас неплохой вкус. Если, конечно, вы не считаете мясом курицу.

– Баранина, сеньора Вальдес.

– Неплохо, неплохо… И, конечно, вы пообщались с местными сплетниками?

Интересно, кого она хочет обмануть этим нарочито равнодушным тоном?

– Мне кажется, сеньора Вальдес, – я тяжело вздохнула, – что в этой деревне очень не любят одного человека. Мне не сказали, как его зовут. Но говорят, что к нему часто приезжают несчастные женщины из города. Они приезжают несчастными, а уезжают еще несчастнее. У этого человека очень дурная слава. Люди говорят, он никого не уважает и дерет нос.

– Так и есть, Долорес, так и есть… – пробормотала сеньора. Только тут она заметила, что вертит в пальцах сигарету. Спохватилась, прикурила, затянулась глубоко и уверенно. – Знаете, о чем я думаю?

– Нет, сеньора Вальдес. Откуда бы?

– Вы не похожи лицом на свою маму. Она хорошенькая, но по ней видно низкое происхождение, – отметила сеньора. – А вы другая. Но Боже ты мой, какая трагическая история с вами приключилась! Теперь я понимаю: вы такая странная из-за того, что общались не со сверстниками, а с немногими взрослыми, которые не подвержены предрассудкам.

Я не ответила. Сеньора всячески показывала, как она возмущена дикими нравами.

– Что же, Долорес, – сказала она наконец, – не беспокойтесь, что я стану вас осуждать. Я из тех женщин, которые полагают: дети не должны быть наказаны за грехи родителей. Разумеется, какая-то расплата бывает… Взять хоть меня. Мне приходится платить за грехи моего деда.

– О, – понимающе кивнула я. – Тогда я примерно догадываюсь, чем зарабатывает на жизнь тот мужчина с дурной славой. И почему вся деревня его ненавидит.

– Да. Раньше в эту деревню ездила моя сестра. Но недавно ее муж узнал, куда и зачем она ездит, и запретил ей это делать.

Врет, как дышит. Мне даже интересно стало, сумеет ли она на ходу выдумать историю, которая могла бы поспорить с моей по части достоверности.

– Боюсь, что моему мужу это тоже не понравилось бы. Но больше всего меня пугает мысль, что проведает мой сын.

Ага, в голосе появились искренние нотки. Похоже, действительно боится. Ей нужен посредник, чтобы разрулить эту темную историю, и сейчас благородная дама сделает едва ли не самую большую глупость в своей жизни – попытается купить меня.

– Конечно, сеньора Вальдес.

Она вздрогнула, сообразив, видимо, что ляпнула бестактность в присутствии незаконнорожденной.

– Долорес, я хотела бы, чтобы вы правильно поняли меня.

– О, сеньора Вальдес, разумеется, я понимаю вас. Такие грехи надо прятать от семьи, – добила я ее.

– Об этом я и говорю. О том, что вы, будучи такой же, решите, что я отвергаю… отвергаю эту семью. Тогда как дело совершенно в ином. Я уже говорила, мой сын демократичен. Он слишком демократичен, если вы понимаете, о чем я.

– Понимаю, – весело сказала я. – он уже все уши мне прожужжал о своих взглядах на общественное устройство.

Сеньора нахмурилась:

– Вы как будто смеетесь.

– Нет. Просто, сеньора Вальдес, мне все говорят, будто я простодушна. Только рядом с вашим сыном я чувствую себя стреляным воробьем, так он наивен. Он читал всех тех сумасшедших философов, о которых мне рассказывал дедушка. Мой дедушка правильно смотрел на вещи. Он сразу сказал мне, маленькой, когда я еще в школу не ходила: единственный неоспоримый закон философии звучит как «человеку свойственно ошибаться». И все эти философы, которые считают, что люди равны, они знают много умных слов, но на самом деле глупы как младенцы. Мир не зря устроен так, как он устроен. Люди не могут быть равными уже потому, что они разные. Ну как можно сказать, что солдат равен генералу?! Все равно что сказать, будто падшая женщина равна почтенной матроне. Как может быть равен преступник честному человеку, а какой-нибудь атеист – истово верующему католику? Как может тупой и ограниченный крестьянин, который мог бы чему-то путному научиться, но просто не захотел, быть равным инженеру, или ученому, или правителю?

– Все они равны перед Богом и законом.

– Мой дедушка говорил, что это иллюзия. На самом деле у них совпадают некоторые права и обязанности. Некоторые. И это совпадение не делает людей равными между собой.

– Вы понимаете, Долорес, что у вас очень отсталые взгляды? – сеньора развеселилась.

– А что с меня взять, я же деревенщина.

– Хорошо, что вы умеете подшутить над собой. – Сеньора помолчала. – Мой сын при встрече с вами действительно говорит… обо всей этой чепухе, совершенно не предназначенной для ушей юной девушки?

Я сделала вид, что смутилась:

– Не только о ней, сеньора Вальдес.

– А о чем еще? Говорите, не стесняйтесь, я же его мать.

Я замялась:

– Сеньора Вальдес, такое дело… Правду сказать, я хотела бы вашего совета. Сеньор Энрике… словом, он пригласил меня на прогулку. Верхом. Там будут его друзья, все они дети из почтенных семейств. Думаю, получится очень неловко, если я появлюсь там. Но притом я не знаю, как отказаться вежливо. Чтобы не обидеть сеньора Энрике, ведь он был так добр.

Сеньора сначала не поверила своим ушам. Несколько раз переспросила, как именно меня пригласили, уточнила детали. Покачала красивой головой. И внезапно оживилась, словно ее осенила блестящая идея.

– И зачем же вы хотите отказаться? Разве вы, деревенская девушка, не умеете ездить верхом?

– Сеньора Вальдес, я умею ездить на лошади. Люди говорили, что хорошо умею. Мне даже один раз сказали, что если я найду покровителя, то смогу стать спортсменкой. Без покровителя нельзя, это очень дорогой спорт. Но и спортсмены-конники могут легко разбогатеть. Я целый месяц мечтала, что однажды у моего дома остановится роскошная машина и старый умный человек скажет мне: Долорес, я чувствую, что ты будешь побеждать. Поезжай со мной, я сделаю тебя знаменитой. Но, конечно, все это мечты. Откуда бы в нашей глуши взялись такие люди?

– Так и в чем тогда дело?

– Я не знаю, как принято ездить на таких прогулках. Я-то просто скакала, без седла даже, и еще я умею ладить с лошадками. Умею ухаживать за ними. Однажды бабушка отправила меня в конный поход через горы. Я была слишком молода для похода, и бабушка так устроила, что я ехала под другим именем. Я все время боялась забыть, что меня должны звать Вероника, а не Долорес. Но я справилась. Там был один человек в отряде, он показал мне, как научить лошадку танцевать и выполнять трюки. Он тоже сказал, что у меня хорошо получается. Он раньше был тренером, но состарился и теперь водит походы. Но верховая прогулка – это совсем другое. Там будут важные сеньоры и их утонченные дамы. И тут я – девочка из деревни. Мне кажется, надо мной все станут смеяться. Я даже не знаю, как надо управлять лошадкой на такой прогулке.

Сеньора долго молчала.

– Долорес, я помогу вам. Если вы поможете мне.

– Ох, сеньора Вальдес! Да я и так с радостью помогла бы вам!

– С чего бы такая радость?

– Так вы же помогаете незаконнорожденным. Я не смогла сама поблагодарить сеньору Валентину, жену моего папы, за ее доброту ко мне. И я подумала, что все мы, кто знает вкус благодеяния, должны помогать благодетелям, пусть и не нашим.

– Ах вот оно что! Долорес, я скажу своему тренеру, чтобы он позанимался с вами. Если вы и вправду такая способная, то справитесь легко. В действительности ничего сложного нет. Еще я прикажу своей секретарше, чтобы она подобрала для вас каталоги спортивной моды. Купите себе хороший костюм. Я хочу, чтобы вы выглядели как приличная дама. А вы потом расскажете мне обо всем, что случится на этой прогулке.

Я помрачнела.

– Сеньора Вальдес, вы хотите, чтобы я следила за вашим сыном?

– Глупая! – резко ответила сеньора. – Я не хочу, чтобы ты шпионила за Энрике и подслушивала его разговоры!

О-о, сеньора перешла на «ты». Якобы спонтанно. Видать, решила, что у нас уже особые отношения – родственные тем, какие складываются между хозяйкой и ее доверенной горничной или секретаршей.

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне об этих его друзьях! Я хочу знать, кто они, почему Энрике стесняется дружбы с ними и никогда не приглашает домой! – она помолчала. – Может быть, среди них есть порядочные люди. На этих обрати особое внимание. В конце концов, генерал Вальдес тоже очень демократичен. Конечно, речи быть не может, чтобы пригласить неподобающего человека на семейное торжество. Но, может, нам пора устроить открытый прием. Туда пригласить можно вполне. Даже нужно. Но еще больше смотри на тех, кто непорядочен. Мне очень важно знать, кого нельзя пускать не то что в дом, а даже на порог.

– Хорошо, сеньора Вальдес. Это я могу.

– Умница, – она похлопала меня по руке. – Я тоже думаю, что можешь. Ты ведь таксистка. Генерал Вальдес долго служил в безопасности, и я от него много интересного услышала. Знаешь, что умных таксистов вербуют всегда? Кто-нибудь, да вербует. Чаще всего, конечно, к ним обращается криминалитет. Но с преступниками далеко не уедешь. Их вербуют еще иностранные шпионы. Очень часто. Иной раз даже перекупают у преступных воротил. Это еще опаснее, ведь если шпиона раскроют, его пособников расстреляют вместе с ним. Но я могу понять таких – романтика. Хотя и ненавижу. Нет, Долорес, это не твой путь. Если ты и вправду хочешь выйти замуж за достойного человека, имея притом не только денежное приданое, но и полезные связи, – служи людям государственным. Вот самый лучший путь.

Н-да. Интересно, как сеньора поступила бы, узнав, что вербует иностранного шпиона? Не пособника, а его самого? Почему-то мне казалось, сеньора Вальдес, услыхав, что я разведчица, первым делом уточнит мое происхождение и образование. Потом со вздохом достанет пистолет из дамской сумочки, буркнет: «Что же, не стыдно и руки замарать». Потом ей все-таки будет стыдно, потому что я обезоружу ее и объясню, что отныне она на меня работает.

Но я на службе. Служу Родине и государству. И на базе меня ждет не просто достойный, но и любящий мужчина. Я уже была за ним замужем. Но с тех пор мы оба изменились, повзрослели и изжили проблемы, которые приводили к конфликтам. Мы поженимся еще раз. И будем счастливы. Возможно, сеньора Вальдес когда-нибудь об этом даже узнает – например, если ее сына направят послом в Куашнару, и тот на приеме встретит посла Федерации с супругой…

– Конечно, сеньора Вальдес. Я сделаю все, что вы скажете.

* * *

– Приятно с вами познакомиться, – сказал мой приятный пассажир после обмена всеми необходимыми «верительными грамотами».

Он действительно оказался приятнейшим человеком. Среднего роста, средней внешности, немолод, лицо незапоминающееся, тембр голоса ласкает уши. Хосе Мигель Диегос, наш резидент в Золотом Мехико уже больше двадцати лет, служащий Департамента образования, женат, трое детей, солидный счет в банке, загородный домик, есть небольшие карьерные перспективы.

– Удивительно, что вас не передали в мое распоряжение до сих пор, – говорил он. – Мне давно требовался специалист вашего уровня.

– Я правильно поняла, что моя эвакуация снова откладывается?

– Мне очень жаль, Долорес, но обрадовать вас нечем. Не раньше чем через два месяца.

Я промолчала. Надеюсь, даже в лице не переменилась.

Я устала.

Я устала думать по-испански, жить по-эльдорадски, быть этнической мексиканкой. В сущности, я отлично понимала, что это последняя моя миссия в жизни. Я вычерпала свой ресурс досуха. Мне прочили долгую и успешную карьеру, но один-единственный год под началом Энстона поставил на ней крест. Жирный некрасивый крест. Шестнадцать выездов, причем мне приходилось выполнять одновременно параллельные задания, что строжайше запрещено, поскольку зачастую приводит к срыву и провалу даже у опытных разведчиков.

– Я прочел ваши рапорты. Очень хорошо, что вы так вовремя втерлись в доверие к Вальдесам.

Наверное, мне следовало бы застонать. Но я на работе.

– Конечно, мы ведем работу с младшим Вальдесом. Но до сих пор испытывали значительные трудности из-за его семьи. Особенно печально обстоят дела с его мамашей. У нее бурное прошлое, но оно неожиданно стало помехой. Мамаша опасается шантажа, поэтому тщательно контролирует все контакты сына. Она препятствует его дружбе с некоторыми людьми, поскольку их родители хорошо, слишком хорошо знали ее саму в юности и теоретически могут догадываться о ее тайнах. Теоретически – потому что на практике им ничего особенного не известно. Да, она была весьма свободных взглядов, но кого этим удивишь? Ее в высшей степени либерального сына? Или мужа, которому все ее секретики известны? Да, я думаю, он посвящен. Кто-то ведь должен был профессионально замести следы.

Я вспомнила сегодняшнюю поездку.

– Ее шантажируют. И она не хочет посвящать в свои трудности мужа.

Я рассказала обо всем, что произошло утром. Хосе покивал:

– Да, история. Вам тоже кажется, что за этим стоит не криминал, а какой-то личный позор?

– Если только генералу Вальдесу не пришлось извлекать жену из уголовной тюрьмы, где ее и запомнил этот тип в деревне.

– М-м… Желаете заняться этим на досуге?

– Какая интересная форма приказа, – не сдержалась я.

– Это не приказ.

Он замолчал, и я не торопила его с ответом.

– Видите ли, Долорес, я не получил никаких распоряжений из штаба относительно того, как вас… применять. Мне не сообщили даже вашего настоящего имени. Странно, не правда ли?

Мне стало немного не по себе.

– Я знаю, что вы подумали, – продолжал Хосе. – Увы, мой опыт подсказывает то же самое. Кому-то вы так крепко насолили, что от вас пытаются избавиться, несмотря на все ваши достоинства и несомненную ценность для государства.

– Удивительно, – ответила я. – Я проводила на базе так мало времени, что ни с кем не успела поссориться. Я не ладила с сослуживицами, но эти нелады – обычное женское неприятие. К тому же мои сослуживицы имели значительно меньше возможностей испортить мою жизнь, чем я – их. А у меня, в свою очередь, не было ни времени, ни желания объяснять всем, кто тут главная сука в стае.

Он вежливо посмеялся.

– Да, хорошее сравнение. Но все же?..

Я отрицательно покачала головой. Я слишком мало значила в подковерных играх штаба и командования округа. Если только у Энстона были давние счеты к Максу… Сомнительно. Или Макс не знал, что когда-то наступил ему на мозоль. Нет, невероятно. Слишком явно меня подставляли. Энстон не рискнул бы уничтожать даже подружку другого звездного принца, не говоря о невесте или жене. Такие вещи не прощаются. А если учесть, что Макс – Берг и тормоза ему при рождении забыли установить, то Энстон должен быть полным идиотом, чтобы пойти на такой риск. Энстон тот еще подонок, как по мне, но не идиот.

– Я рискнул бы дать вам два совета и обратиться с несколькими просьбами.

– Да чего уж там, Хосе, давайте сделаем вид, что ничего не происходит, и будем работать.

– Это был первый совет. Второй – не пытайтесь уйти самостоятельно. Был неприятный инцидент несколько лет назад. Корабль, который давно ходил через кордон и, разумеется, был на хорошем счету, что у нас, что здесь, наткнулся на случайный пограничный патруль. Внеплановый облет. Патруль отчего-то принял контрабандистов за авангард эльдорадского флота и открыл огонь.

Я вспомнила совет-предупреждение моего знакомого диверсанта уходить строго через Куашнару. И не подала виду, что мне известно, как решать такие задачи.

– Понятно.

– Давайте подумаем, каким направлением вы хотели бы заняться. Веста – это хорошо, но мне кажется, для вас мелковато. Понаблюдайте за ней, а через пару недель мы пристроим ее в ученицы к хорошему человеку. Теперь Вальдесы… Долорес, вы можете оказать существенную помощь.

– Честно говоря, как раз ими мне заниматься не хочется вовсе. Хуже нет, когда объект влюблен.

– Я понимаю вас, Долорес. Но куда деваться? Издержки производства. Вам всего лишь надо убедить мамашу Вальдес, что некоторые из друзей ее сына – порядочные люди.

– Вы меня уговариваете?

Хосе мягко засмеялся:

– Простите.

– И считаю своим долгом предупредить: у меня началось выгорание.

– Это ваше собственное впечатление?

– Тесты на психическую устойчивость я успешно провалила еще полгода назад.

– О-о, – Хосе огорчился. – Но я признателен вам за это сообщение. Не беспокойтесь, я буду учитывать ваше состояние.

– Спасибо.

– Ваш полный рапорт и по Весте, и по Вальдесам мне нужен завтра. Во вторник получите дальнейшие инструкции. Несмотря на то что положение, честно говоря, нестандартное, я уверен, мы сработаемся.

– Последний вопрос: Эдуардо Родригес.

Хосе отвернулся, глядя в окно на город, который погружался в сумерки.

– Вы недовольны им, Долорес?

– Он спит со связной.

– Ага. – Хосе покивал удрученно. – Нехорошо. Жаль. Впрочем, учитывая ваши наработки, и особенно банду Весты, мы ничего не теряем от замены связной.

– В Родригесе вы уверены?

Хосе засмеялся:

– Я даже не видел его.

Я высадила Хосе у клуба, в который он заглядывал каждое воскресенье вот уже десять лет. Во вторник нам предстояло встретиться здесь же.

Поздно ночью я сидела у окна в своей квартирке, глядела на ночной город. Бараньи котлетки давно остыли, зелень подвяла, нарезанные овощи пустили сок. Аппетита у меня не было.

Макс, бедный мой Макс.

* * *

А в понедельник я остро пожалела, что накануне потратила время на готовку вместо того, чтобы составить подробный рапорт. Такого суматошного дня не случалось давно.

Дети сеньоры Барки, три постоянных клиента Весты, а в полдень, едва я выкроила минутку на чашку кофе, прозвонилась сеньора Вальдес и непререкаемым тоном велела мчаться к ней. Я и помчалась. А потом вместе с сеньорой умчалась на другой конец города, где сеньора знала отличную маленькую конюшню с хорошим тренером.

Тренер оказался заодно и владельцем – конюшни, куска земли для свободного выпаса и шести из двенадцати лошадей. Окинув меня опытным взором, он велел помощнику вывести спокойного мерина-шестилетку. Минут десять молча следил за тем, как я старалась быть неловкой.

Он наблюдал за мной, а я – за ним и сеньорой Вальдес. Ох, зря она привезла меня сюда. Тренер был лет на десять ее старше, они давно знали друг друга. Очень давно. И она держалась с ним не то что наравне – еще и питала к нему какие-то чувства. Достаточно было увидеть, как она бросила в его сторону кокетливый взгляд, как мимоходом прикоснулась к его руке… Тренер не придавал значения ее знакам внимания. Относился как к привычному элементу общения.

Через полтора часа он признал меня годным материалом и составил расписание интенсивных тренировок. Потом я отвезла сеньору домой и поехала к себе.

Не успела набросать и четверти отчета, когда позвонила Веста и чужим голосом попросила быстро приехать к Камиле. Очень быстро. Подробности, мол, при встрече.

Я накинула свободную куртку, под которой удобно прятать кобуру с пистолетом, отправила сообщение для Хосе и поехала.

Честно говоря, я готовилась увидеть труп Камилы. И Весту в заложниках. И толпу каких-нибудь бандитов. В крайнем случае пару купленных полицейских. Но все оказалось значительно хуже.

Камила была живее всех живых. Она металась по своей квартирке, как фурия. В гостиной сидела мрачная Веста, курила и монотонным голосом убеждала ее взять себя в руки. На меня взбешенная Камила бросилась с кулаками:

– Ты! Как ты посмела! Да я тебе верила!

Кажется, она забыла, что дерусь я намного лучше. Я оттолкнула ее и сбила с ног подсечкой. Камила издала вопль и схватила нож. А так мы не договаривались… Нож я отняла, тут и Веста подскочила, вдвоем мы усадили Камилу на стул – ох и здорова коровища оказалась! – и зафиксировали кухонными полотенцами.

– Что случилось-то?

– Парень ее, Родригес, – ответила Веста. – Оказался шпионом. Земным.

– Что? – я недоверчиво распахнула глаза и зашлась смехом. Довольно нервным, подобающим к случаю. – Вы чего, издеваетесь? Да из него шпион, как из меня балерина!

– Это ты! Ты виновата! – вскрикнула Камила. Она уже плакала. – Это ты его привела! А он шпион!

Я отошла на пару шагов, сунула руки в карманы. Веста внимательно, но осторожно следила за мной.

– Послушайте, вы это… не шутите? Да быть того не может! Вы поспорили на бутылку и теперь меня разыгрываете.

– Да я тебе самой за такие шутки!.. – взвилась Камила вместе со стулом. Упала, роняя злые слезы и ругательства. – Отвяжи меня, сука! Слышь?! Тебе все равно не жить, я ж тебя сдам вместе с твоим…

Веста без видимых усилий подняла ее за шиворот, коротко размахнулась и влепила пощечину.

– Заткнись, – негромко приказала она.

Камила отчетливо испугалась. Я отошла еще дальше, села на подоконник, достала сигареты.

– Девки, что происходит-то? – спросила оттуда. – По-человечески никак нельзя объяснить? Какие-то шпионы, какие-то угрозы…

– Ты хорошо знаешь Родригеса?

– Ты уже спрашивала. Я видела его один раз.

– А тому, кто вас познакомил, доверяешь?

– Веста, в нашем бизнесе никто не доверяет никому до конца. Все может случиться. Но Родригес – шпион… Это даже не смешно.

– Рассказывай, – велела Веста Камиле.

– Перебьетесь! Сначала отвяжите!

– Не вопрос. – Веста медленно расстегнула такую же свободную куртку, как и у меня, показала кобуру. – Поняла, да?

У Камилы расширились, а потом сузились глаза:

– Так вы что, заодно?

– Друг с дружкой – конечно, – согласилась Веста. – Но только своего гнилого приятеля к нам не примазывай. У нас свой бизнес. – Помолчала. – Мозги на место встали? Нормально говорить способна?

Камила скрипнула зубами, но истерику свою задавила. Веста развязала ее.

– А теперь повтори для Долорес то, что сказала мне.

Я старательно делала вид, что не врубаюсь в происходящее. Не верю. Шпионы – они только в книжках бывают, да еще в государственных новостях – всякий раз перед очередным повышением налогов отлавливают десяток-другой таких «шпионов». Но при этом я показывала, что до меня медленно начинает доходить: а дело-то швах. Потому что вместе со «шпионом» гребут и всех его знакомых. А знакомые, между прочим, отнюдь не ангелы, и проблем с законом у каждого выше крыши.

Камила рассказала. Влюбленный в нее Родригес предложил ей сегодня руку и сердце. А когда она радостно согласилась, добавил, что жить придется за кордоном, поскольку он разведчик. Но там жить намного лучше. К тому же там никто не знает, чем занималась Камила в Мехико. Опять же, ему обещали хорошие деньги за диверсию на одном из военных заводов. Диверсию он должен устроить через две недели, и сразу после этого они с Камилой вылетят в сторону Земли.

– Чушь какая-то, – сказала я. – Камила, он тебе лапши на уши навешал. Ну ты сама подумай – какой диверсант станет доверяться подружке, которую знает неделю?

– А он считал, что я все знаю! Раз передаю его шифровки! И ты… – Камила уставилась на меня.

– Тогда уж и я, – заметила Веста. – Камила, я тоже думаю, что парень наврал. На сочувствие тебя разводит. Он самый обыкновенный альфонс.

– Нет! Он доказал! Он показал мне чипы на несколько разных имен! И допуск на тот завод! А я вот пойду и сдам его полиции!

– Полиция такими вещами не занимается, – озабоченно сказала Веста. – Про чипы ты не говорила. Чипы – это уже серьезно.

Следующие двадцать минут мы вытаскивали из Камилы новые подробности. Мне пришлось сознаться, что я участвую в схеме доставки мелкой контрабанды, и человек, который попросил меня свести Родригеса с Камилой, – бывший пират, сменивший разбойный бизнес на дело поспокойнее и безопаснее. Пираты долго не живут, это всем известно.

Камила еще разок проплакалась, выпила полстакана дешевой водки и с жаром сообщила, что она шлюха, но не изменница. Она настоящая патриотка, а не какая-то там. И ведь она ему верила, а он оказался мерзавцем…

Поразительно, как бывают глупы женщины, если их поманить обручальным кольцом.

– А ты проверь его любовь, – вдруг посоветовала Веста. – Пусть он перейдет на нашу сторону. Согласится – значит, действительно любит тебя.

– Да мне он не нужен!

– Дура, – сказала Веста. – Если он ради тебя изменит родине – да это же подвиг! А он небось еще и с хорошим образованием – разведчиков учат на совесть. То есть он без работы никогда не останется.

– И ты предлагаешь мне жить с нелегалом? Ищи другую дуру.

– Почему? Он пойдет и сдастся контрразведке.

Камила опешила:

– И чем это лучше?

– Для тебя – тем, что он получит гражданство, что ты будешь знать его настоящее имя. Может, он и на работе в контрразведке останется. А для нас – если он сдастся, нас не тронут. Он же сам назовет своих подельников.

Я молчала. Веста порола чушь и несла бред. Но Камила ее слушала. Идея ей нравилась. Мне – нет, но другого выхода не остается. Я вышла на кухню, якобы сварить кофе, отправила глубоко зашифрованное сообщение на секретный номер Хосе. Формальности надо соблюдать, даже когда решение известно заранее.

В кухню бесшумно вошла Веста.

– Камила вызванивает своего красавчика, – шепнула она. – Ты уезжай. Я справлюсь.

Я не переменилась в лице, вообще не показала, что удивлена.

– Тебе-то какая выгода?

– А такая, что меня загребут в любом случае. Мне было шестнадцать, и я влюбилась в одного… А он был из агентурной сети. Его сдал такой вот перебежчик. Мой… он так и не заговорил. Умер под пытками. Меня тоже допрашивали. Мне повезло больше: всего-то год по тюрьмам. Потом нашелся хороший человек, помог сменить имя и уехать сюда. Но меня засекретили не слишком-то качественно. Еще бы, я не какая-то важная птица. И если Родригес пойдет сдаваться, меня тоже зацепят.

– Дурацкий план.

– У тебя есть получше?

– Конечно. Его предложит Камила.

Веста несколько секунд подумала:

– Ты надеешься, что она вспомнит о твоем знакомстве с Вальдесом? Факт известный, подозрений не вызовет, под этим предлогом мы выведем этих двоих из дома и заманим за город…

– Никаких «за город». Камила дура, но Родригес-то разведчик.

– А где?

– Набережная Франца.

– О! Между прочим, если знать, как там стоят камеры…

– Я знаю. А вот Камила не знает, на какой машине ты ездишь.

– Не знает, – подтвердила Веста. – И?..

– Угони.

Веста прищурилась:

– Родригес слишком осторожен, чтобы сесть в нашу машину или посадить нас в свою. Поэтому мы поедем на твоей, а Камила – с ним.

– А потом мы «сломаемся» у него перед носом? Долорес, дешевый трюк. Он не поведется.

– Поведется. Он же не знает, что на этой набережной почти нет камер.

– А потом нам с этой набережной топать через половину города за своими машинками, которые мы бросим здесь. Я верно поняла, что мы бросим их здесь?

– У тебя девчонок в банде мало? Попроси отогнать на любую парковку километрах в трех-четырех от набережной.

– И ночью две женщины, куда-то идущие пешком, будут заметны, как…

– Как две подруги, которые на рассвете занимаются оздоровительным бегом.

Веста с кривой усмешкой потерла раненый бок, намекая, что в ее положении только спортом заниматься. В кухню вплыла Камила. На личике, смазанном дорогим кремом, таяли следы слез и разочарований. В руке она держала рюмку с водкой.

– И долго вы будете секретничать? – с подозрением спросила она.

– Не люблю принимать лекарство на глазах у всех, – парировала Веста.

– Ты больна, что ли? Надеюсь, это не заразно.

Веста молча задрала рубашку и показала шов, оставшийся после ранения. Камила поперхнулась водкой.

– Это…

– Это часть нашего с Долорес бизнеса. Контрабанда разная бывает. За какую-то можно срок схлопотать, а за другую – пулю.

– Тьфу, не желаю ничего об этом знать. Меня вообще не волнует, как вы живете. Хотя, конечно, я кое-что придумала. Взаимовыгодное. Вы хотите, чтобы вас не тронули. А я хочу, чтобы все прошло гладко. Долорес, я почему-то уверена, что твой знакомый Вальдес охотно поможет папочке разоблачить шпиона. Ну, мы понимаем, в каком смысле. Эдуардо очень много знает.

– Я примерно это и хотела предложить. А Родригес – все, согласился? – спросила я.

– Конечно! – Камила рассмеялась. – Разве он может отказать мне?

– Знаешь, все-таки шпион. Мало ли что, – я покачала головой.

– Просто я, в отличие от тебя, умею вызывать любовь у мужчин.

– Камила, любовь любовью, но все-таки мы настаиваем, чтобы с тобой постоянно находился кто-то из нас. Я или Веста. Хотя бы до тех пор, пока Родригес делом не подтвердит свои намерения. Пусть он встретится с Вальдесом, и не с младшим, а с генералом. Мне, кстати, Энрике для этого не нужен, у меня есть визитка генеральского секретаря. Потому что, Камила, ты на Родригесе уже обожглась. Ты умница, но его ложь не распознала. Ты ведь не поняла, что он шпион? То-то и оно. Я не верю ему совсем. И даже думаю, что шпион – это не самое худшее. Хуже, если он лжец или подсадная утка. У нас нет аппаратуры, чтобы проверить его чипы, или что там у него. Пусть этим занимаются специалисты вроде генерала Вальдеса. Вот когда он подтвердит, что Родригес действительно тот, за кого себя выдает, – тогда пожалуйста. А до тех пор мы тебя одну не оставим.

– Сказала бы уж прямо – боишься, как бы генералу про тебя чего плохого не шепнули. – Камила скривила губки: – Тоже мне, подруга.

– Я генерала не боюсь, и выгоды от него мне тоже никакой, – сказала Веста. – Долорес права. Мужчинам не стоит доверять слишком уж сильно.

– Да мне же веселей в компании будет. Кроме того, женщинам тоже сильно доверять не стоит. – Камила допила водку в рюмке. – Особенно если у них в перспективе выгодный брак. Так что я тоже хочу, чтобы Долорес была со мной. Так и быть, пусть у меня поживет. Можешь прямо сейчас звонить Вальдесу.

– Сначала я хочу убедиться, что Родригес – ценная фигура.

– А мне ты не веришь?

– Камила, ты хоть раз в жизни настоящего шпиона видела?

– А ты, конечно, в свои-то двадцать видела их десяток.

– Она – нет, – сказала Веста. – Зато я видела. Он был настоящий землянин. С Земли. А знаешь, где я это узнала? На допросе, куда притащили тех, с кем он общался. В том числе и меня. Потому что он сам на допросе умер, так и не заговорив. Вот и трясли всех, кто случайно или намеренно оказался рядом. Только ничего не узнали. Он не болтал, как твой Родригес. А еще я повидала достаточно подсадных уток. Вот они – они болтали много и охотно. И домик у них прямо на самой Земле, и счет в банке, и гарантированная пенсия выше, чем оклад у нашего полковника, и семья, которая с распростертыми объятиями примет беженку из Эльдорадо, у которой ни гроша… Камила, на Земле живет четыре миллиарда душ. Ты представляешь, какая там теснота?! И сколько там стоит домик?! И какие там цены вообще на все, потому что никаких производств на Земле нет давно, все тащат из колоний?! И как родители любого парня, у которого есть офицерский чин и гарантированная пенсия, придираются к девчонке, положившей глаз на их сыночка?! Они ж видят в ней хищницу, решившую через постель устроить себе безбедную жизнь. Вот я и хочу сама послушать Родригеса. Странно мне, что он так легко согласился остаться здесь. То он звал тебя туда, обещал райские кущи, то сам готов остаться в Эльдорадо. Непоследовательно.

– Ему нужна я, а я за кордон – ни ногой.

– И это повод мужику, разведчику, стать тряпкой? Камила, он ведет себя очень странно. Давай уж послушаем. Тебе ж не нужен мошенник? Долорес права, даром что моложе нас всех. Надо сначала убедиться, что он тот, за кого себя выдает. А потом уже думать, как вам помочь.

– В любом случае – сейчас ночь. Все нормальные люди спят, – напомнила я. – Если их разбудить, вряд ли они безумно обрадуются. У нас есть несколько часов, вот и поговорим. А ближе к утру, когда важные люди и так поднимутся на работу, я побеспокою кого надо. Секретарь генерала Вальдеса просыпается в четыре утра, потому что генерал – ранняя пташка, он в пять уже пьет кофе и читает утреннюю газету.

– Ты уже и домашний распорядок узнала. – Камила фыркнула: – Ври потом, что у тебя нет далеко идущих планов.

– У меня есть далеко идущий план получить работу в этом доме, дура! – не выдержала я. – Личным водителем сеньоры! Скажи еще, что плохая работа. И план, в отличие от замужества, реальный и выполнимый!

Камила сдулась.

– И поверь мне на слово, – ехидно добавила я, – мне тоже крайне выгодно привести к генералу перебежчика. Я сразу получаю кредит доверия. Именно поэтому мне не хочется ошибиться и подсунуть ему афериста или, того хуже, шизофреника, который в бреду возомнил себя великим шпионом.

– Ладно, вы меня убедили. В конце концов, правда никуда не денется. Он через час приедет, – сказала Камила. – Говорите, мне не жалко.

– Через час? – переспросила Веста. – Тогда я успею выполнить один заказ сама. Хорошо, что я не отдала его Мануэле, а то мне деньги тоже нужны. Надеюсь, вы без меня не соскучитесь.

Веста уехала, а я осталась. И целый час слушала пьяную Камилу.

Удовольствие, прямо скажем, ниже среднего.

Потом я получила ответ Хосе, и настроение испортилось окончательно.

Обычно предателя стараются захватить и вывезти на базу для суда. Судьба опасных свидетелей, как правило, менее радужна, хотя возможны варианты. Я выбрала набережную Франца именно потому, что там легче всего организовать похищение, инсценировав убийство, или еще что, впрочем, это уже не мои проблемы, а непосредственных исполнителей.

Хосе с прискорбием сообщал, что исполнителей у него нет. И возможности эвакуировать предателя – тем более. А рисковать мы не можем. Обыск в квартире предателя он, так и быть, проведет сам, уничтожив компрометирующие следы. Но все остальное ложится на мои хрупкие плечи. Убежище для меня в случае каких-либо последствий он предоставит.

Ну спасибо.

* * *

Родригес по-прежнему казался милым. Он ничуть не изменился, в отличие от Камилы. И на вопросы ответил вполне чистосердечно.

– Да я в жизни не думал, что пойду в армию! – Он даже посмеивался. – Я окончил Джорджийский университет, имею степень магистра, у меня до недавнего времени была прекрасная, спокойная работа и замечательные перспективы. Нет, именно домика на Земле у меня нет. Была квартирка, крохотная, на Кубе – нет, не колония Новая Куба, а настоящая, земная Куба, это такой остров в Карибском море. Квартира принадлежала моему прадеду. Я там бывал несколько раз в детстве. Да, я был единственным наследником. Жить в ней я не планировал. На Земле безумно дорогая жизнь. Лучше продать недвижимость и купить нормальный дом для большой семьи где-нибудь в колонии первого радиуса. Я привык жить скромно, откладывал деньги. Потом мне предложили другую работу. В корпорации «АстелТех». Она производит оборудование для внешней обороны…

И не только, могла бы добавить я. Еще очень много такого, что было бы весьма интересно для Эльдорадо. Да уж, Родригес не преувеличивал свою ценность.

– Я получил высший допуск для работы с секретными документами. А через три года, когда я уже закрепился и надеялся на повышение, умер мой отец. И я узнал, что по уши в долгах. Я никогда не задумывался, как живут мои родители. Я ушел из семьи очень рано, как только стал студентом. Почти не общался ни с кем. И вдруг мне приходит вызов в суд. Я не был готов и проиграл суд. Моя мать и брат через суд отказались от всех наследственных прав. Та квартирка на Кубе стала моей собственностью, впрочем, согласно завещанию деда. А вместе с нею – астрономические долги отца. Стоимости квартиры и всех моих сбережений не хватило, чтобы покрыть их. И тут я случайно встретил университетского приятеля, он подсказал выход. Завербоваться в армию. И не абы куда, а… Словом, так я оказался в четвертом округе. Я прошел все тесты по специальности, я имел личную безупречную репутацию, и мне предложили: пять лет по контракту. Эльдорадо. За пять лет я расплачиваюсь с долгами и вновь обретаю финансовую свободу. Конечно, все это очень грустно. Но для меня это был единственный выход. Я подписал контракт. Три месяца в учебке, это обязательно, я же не владел некоторыми методами, которые используются в разведке.

Разумеется, я писала его исповедь на чип. Технический специалист, ха-ха. Три месяца в учебке. Даже не заметил, что я пишу его.

– Я быстро понял, в какую ловушку угодил. Я удивлялся, мне казалось, что разведка – это такая особая область войны, для которой людей готовят сызмальства. Ведь, чтобы успешно работать в Эльдорадо, мало быть профессионалом на гражданке. А я… Фактически у меня было только два преимущества. Я этнический кубинец, конечно, у нас в семье все говорили по-испански, и хотя наш диалект отличается от эльдорадского, я быстро подстроился. Внешность у меня подходящая. И я инженер. Я легко могу разобраться в эльдорадских ноу-хау, могу грамотно слить дезу… знаете, есть такой прием, хитрый. Когда инженеры понимают, что какие-то исследования – это тупиковая ветвь, то разработку аккуратно сливают противнику. Разумеется, замаскировав некоторые моменты таким образом, чтобы противник не понял – это тупик. Он будет вкладывать средства, время и силы в разработку, с виду очень перспективную, и все это будет потрачено зря. Тогда как стоящие направления не получат должного финансирования и из-за этого могут заглохнуть. Очень старый, но надежный и изящный метод, как по мне. Я мог бы этим заниматься весьма успешно. И удивился, когда узнал, что меня наняли для диверсионной работы. Это совсем не то, чем я ценен. К тому же это очень опасно. Когда я попытался изложить свои размышления командиру, меня… мне объяснили, что размышлять вредно. Меня наняли не для того, чтоб я тут размышлял.

Четвертый округ, могла бы сказать я. Просто четвертый округ.

– Я узнал, что в нашем округе – самая высокая смертность в разведке. Это было ужасно. Я осознал, что в глазах руководства ничего не стою. Мясо. Вербовщики, среди которых был и мой университетский приятель, разбросаны по всей Федерации. Они ищут людей вроде меня, оказавшихся в сложной жизненной ситуации. Это намного дешевле, чем много лет готовить уникального специалиста, даже и диверсанта. Никто из таких, как я, не продержался и года. Кто-то погиб. Кто-то уцелел, но попытался расторгнуть контракт и пожалел об этом, оказавшись в худшем положении, чем был до того. Никого в штабе не волнуют переживания исполнителей – дураков по галактике еще много. У меня хватило ума промолчать. То, что творится в четвертом округе… это подсудное дело, по командующему трибунал плачет, он там живет как феодальный царек. Ему никто не указ. И военный министр пляшет под его дудку. Какие сплетни ходят про нравы в кругах, близких к командующему, я не буду рассказывать, вы женщины, пожалею ваши уши. Я представить не мог, что такое в нашей стране возможно. Круговая порука, воровство, взяточничество, коррупция сверху донизу… Командующий имеет хорошую долю в пиратстве и контрабанде…

А ведь из него мог бы получиться разведчик. Если бы у него была другая душа.

– Конечно, вам трудно понять мои мотивы. Эльдорадцы совсем иначе относятся к своей родине, они умрут, но не оставят ее. Только поймите, я не родину бросаю, я расстаюсь с отвратительным государством. Я не могу любить государство, которое терпит клоаку в четвертом округе. Оно предало меня раньше, чем я его. Оно отказалось от меня. Отшвырнуло, как отбросы. Хотя я не был ни преступником, ни даже аморальным типом. Поэтому… – Он погладил Камилу по руке и ласково улыбнулся. – Я сам не ожидал, что все так получится. Но я встретил женщину, которая… Моя мать меня предала, предала родного сына. А Камила – она другая. Она за свою семью будет драться до последнего, не считаясь ни с кем и ни с чем. Я всю жизнь мечтал встретить такую подругу. Но встречал лишь женщин, подобных моей матери – законченных эгоисток, которые даже из своих детей пытались получить выгоду для себя… Да и Эльдорадо неплохо выглядит. Не буду врать: на Земле и в колониях первого радиуса, да даже второго и местами третьего жить намного комфортнее. Эльдорадо кажется очень отсталым по сравнению с Землей. Здесь нравы, которые на Земле сочли бы средневековыми. Технически тоже будто позапрошлый век, словно вы после Рассеяния даже слегка деградировали. Это все правда. Но при этом здесь есть некая чистота, которая в Федерации, как мне кажется, уже утрачена. Да, я предложил Камиле сначала уехать со мной. Мне пришлось бы очень трудно, потому что годы, на которые я заключил контракт, я обязан отслужить. Камиле пришлось бы жить со мной на базе. Там небольшой городок, но по уровню комфорта жилья – ничуть не хуже этой квартиры. А за пять лет, уже чуть меньше, она смогла бы получить гражданство и стартовое образование. А у меня появился бы мощный стимул выжить. Я достаточно хитер, чтобы уцелеть – если у меня есть к чему стремиться. Я не эгоист, и мне трудно бороться за себя одного. За семью я боролся бы как зверь…

Я понимала его. Отлично понимала. Я тоже прошла через разочарование и крушение иллюзий. Но не сочувствовала ни капельки. Чтобы обеспечить свое маленькое счастье в Эльдорадо, Родригес готов продать десяток-другой людей – тех, кого успел узнать, тех, кого видел в учебке, про кого слышал. Все они погибнут, пока он будет обживать домик в Мехико и наслаждаться профессиональными ласками Камилы.

– Остаться в Эльдорадо – это выход для меня. Да, мне придется пройти массу неприятных процедур в контрразведке. Ничего страшного. Зато я навсегда избавлюсь от проклятой финансовой зависимости, я смогу начать жизнь с чистого листа. Я даже особенным каким-то предателем себя не ощущаю. Земля никогда не завоюет Эльдорадо. У нее нет такой цели. Ее устраивает хаос и беззаконие на этой территории – в качестве очага напряженности для Куашнары и Шанхая. Она хочет обессилить Эльдорадо, превратить его в пиратское гнездо. Тогда Куашнара и Шанхай будут тратить силы на защиту себя от разбойников, вместо того чтобы вытеснять землян с Твари. Некрасивая цель. С другой стороны, Эльдорадо никогда не добьется победы над Землей. Не то соотношение сил. Все, что может сделать Эльдорадо, – добиться перемирия и фактического признания своей независимости. Я действительно хороший военный инженер, и я могу помочь своей новой родине в достижении этой благородной цели. Иногда мне кажется, что вся эта череда невероятных совпадений – я встретил Камилу, а у ее подруги есть связи в контрразведке, – это указание свыше. Может, Бог привел меня на этот путь.

Высокие цели, ага. И красная дорожка к пьедесталу везунчика – не ковровая, а кровавая.

– Ну что, вы убедились? – высокомерно уточнила Камила. – Все в порядке? Долорес, звони этому секретарю.

– Я пошлю ему письмо, так будет вежливо. Прямо сейчас. Если он готов говорить, он сам перезвонит. Я не стану, разумеется, сообщать подробности.

– Я бы предложил свои формулировки для этого письма, – сказал Родригес. – Все-таки никто из вас не знает, что именно нужно сказать, чтобы нужный человек заинтересовался сразу.

– С радостью, – фыркнула я. – Чего никогда не умела – это писать письма.

Родригес продиктовал несколько строк. Я отправила их вместе с записью его исповеди по адресу Хосе, предложив ему сыграть роль генеральского секретаря.

Все расслабились. Камила снова выпила водки – она начала трезветь, и состояние это ей не нравилось. Сказывалось и пережитое волнение.

– И еще кое-что, девочки, – сказал Родригес. – Вы мне помогаете, и я хочу отплатить вам добром. Когда я улетал с базы, начштаба предупредил меня, чтоб я не глупил. Он имел в виду, конечно, что я могу струсить. Я не трусил, но это первая моя миссия, и я изрядно беспокоился. Он счел, что я боюсь. Видать, для придания мне храбрости он сказал, что в Золотом Мехико почти постоянно находится уникально опасная тварь. Делла Берг. Молодая женщина, ей лет двадцать пять, наверное. Точно не знаю, исхожу из того, какой у нее был боевой опыт. Вот она – профессиональный разведчик. Военный университет Мадрида как-никак. Элита. До того как ее отправили сюда, она ходила на зачистки в наши мятежные колонии. Знаете, что такое зачистка? Когда очаг бунта сначала подавляется с воздуха, а затем по земле идут люди и физически уничтожают все живое. Считается, что уничтожаются только потенциально опасные объекты, но во время гражданских бунтов опасность может исходить даже от ребенка с камнем. Поэтому – сами понимаете. Я перебежчик, и она постарается ликвидировать меня. Вместе со свидетелями. Предположительно она маскируется под таксистку – самая удобная работа, чтобы колесить по городу, оставаясь неприметной. Будьте осторожны.

Мы с Вестой переглянулись.

– Не та ли бабища, которая меня подстрелила? – задумчиво спросила Веста. – Эдуардо, как она выглядит?

В Весту стрелял мужик. Я отметила ее ход.

– Я не видел ее. Но это не имеет значения, она умеет маскироваться. И имя у нее другое, конечно. Даже несколько имен.

– Если воевала, то у нее приличный рост и мышцы, – изрекла Камила. – Мелкая слабачка не справится с армейской нагрузкой.

– Ну точно, та бабища. Правда, выглядит она на полный тридцатник, – покивала Веста.

– Знаешь, у кого можно наверняка узнать? – Я потерла подбородок. – У сеньоры Перес. Она же собирает информацию обо всех молодых таксистках. Какой бы ни была эта Делия Берг…

– Делла, – немедленно поправил меня Родригес. – И не зацикливайтесь на имени, у нее должны быть другие личины.

– …она должна где-то арендовать машину. Все время на угнанной кататься не будешь, покупать накладно, тем более что ей наверняка нужно несколько машин – по одной хотя бы на каждую личину. Эдуардо, я правильно рассуждаю? Так вот, сеньора Перес знает все про всех женщин. А там генералу Вальдесу придется только проверить биографию каждой. Это легко, и невинные не пострадают, потому что контрразведка просто даст запрос по месту рождения. Я знаю, ведь меня проверили, прежде чем разрешить встретиться с генералом. Все было вежливо, даже кофе принесли. Я сообщила свои данные, начальник охраны дал запрос и получил ответ. Вот так! – произнесла я с гордостью. – И никаких проблем!

– Это у тебя никаких проблем, – усмехнулась Веста. – А все твои знакомые порядком перепугались, когда личная охрана генерала и его старые друзья принялись уточнять твою биографию.

– А ты представляешь, какую выволочку мне потом устроили?! – возмутилась я. – Они даже про ту драку, когда мы с тобой познакомились, пронюхали! Ничего не скажешь, вот уж кто у нас работает профессионально, это контрразведка. Главное, я дар речи от неожиданности потеряла: на каком основании мне указывают, как жить и с кем общаться? Но решила, что умнее будет промолчать. Вдруг действительно мне повезет получить работу у Вальдесов. Было бы чертовски хорошо.

Родригес улыбался и гладил Камилу по руке. Нервничал, бедолага. Гладит и гладит. Скоро мозоль ей натрет.

Звякнул мой чип. Я проверила – ответ от Хосе. Подтвердил ликвидацию.

– Ну?! – Камила подалась вперед.

– Спрашивает, удобно ли мне говорить сейчас и где перебежчик, рядом со мной или нет. Что отвечать?

– Скажи, что в данный момент нет, но я приеду на встречу сегодня утром. И включи громкую связь. А видеоканал отруби, незачем ему меня видеть. Пока.

Я кивнула и написала ответ. Нужный. Переключила на громкую связь. Через минуту Хосе перезвонил.

Вальяжный голос, строгие формулировки – он звучал, как настоящий генеральский секретарь. Сообщил, что известие заинтересовало генерала Вальдеса. Личную безопасность гарантировать можно, но при условии максимального содействия со стороны Родригеса. Выразил надежду, что перебежчик отдает себе отчет в том, на какой шаг решился, и понимает: работать с ним будут самые квалифицированные следователи. Обвести их вокруг пальца не выйдет. Тем не менее государство готово пойти навстречу человеку, желающему получить убежище. Генерал Вальдес встретится с перебежчиком сегодня, в пять утра, в своем доме. Пароль для проезда в дом я получу через десять минут почтой.

Родригес остался доволен, но все-таки проявил немного паранойи.

– Не забудь сообщить мне этот пароль.

– Размечтался! – обрадовала его я. – Эдуардо, ты – земной шпион. И мало ли что у тебя на уме. Может, ты выдумал такой хитрый ход, чтобы убить генерала? Втерся в доверие к Камиле, к нам, а только мы уйдем – сообщишь пароль банде живодеров. И страшное убийство свалят на меня, потому что это я договорилась о встрече и кому-то сдала пароль. Нет уж. И в твоей машине мы не поедем, не надейся. Мы поедем на своей, а ты – за нами следом.

– И я не удивлюсь, если генерал живет далеко за городом? – Родригес позволил себе шутливый тон.

Я растерянно похлопала глазами:

– За городом? Почему это? Он в Родниках живет. Отсюда ехать до Аллеи, там по набережной Франца, через мост Святого Доминика – на Большой проспект. Ну и до поворота в Родники. Два шага, можно сказать.

– Через центр города, значит… Хорошо. Но я попросил бы одну из вас поехать со мной в машине.

О, хочет взять заложницу.

– Я не поеду, у меня пароль. А вы сами решайте.

– А я не хочу ехать в твоей тесной машине, – заявила Камила. – К тому же…

– К тому же всем понятно, что ты не оставишь своего жениха наедине ни с одной другой женщиной, даже если она и вполовину не так хороша собой, как ты, – закончила Веста. – Можно подумать, мы еще не поняли, насколько ты ревнива. Эдуардо, ты, кстати, обрати внимание – тебе с этой ревнивицей жить и жить.

– Ничего страшного. Я не собираюсь давать ей повода для упреков.

– Тогда едем? – Я встала. – Чем быстрей начнем, тем быстрей закончим. А я хотела бы еще пару часов поспать перед дневной работой.

Мы спустились на парковку. Моей машинки уже не было: Мануэла отогнала ее к моему дому. Родригес усадил Камилу в свою «Найну», а мы с Вестой направились к темно-зеленой «Квадре».

Через полминуты наш маленький кортеж отправился в путь.

* * *

– На месте Родригеса я поехала бы в Родники кружным путем, и без нас. Встретились бы перед воротами, – сказала Веста.

– Он боится упускать нас из виду.

– Думаешь, все-таки не верит?

– На его месте верить нельзя. Никому. Он даже Камиле не верит.

– Но взял ее к себе.

– Потому что отлично понимает – она дура. Он взял ее как заложницу, думая, что мы поопасаемся за ее здоровье и не станем делать глупости.

– Где его тормозить?

– Напротив фонтанчика на платановой аллее. Знаешь?

– С русалкой, которая больше похожа на беременную горбушу?

Я хохотнула:

– Какая точная характеристика.

– Ты пристегнись, я кое-что придумала. Чтобы он не смог нас объехать, когда мы встанем.

Я покосилась на нее – она не пристегнулась. Тогда я просто вынула пистолет из кобуры, достала и навинтила на ствол глушитель.

– Уверена, что я не лучше? – только и спросила Веста.

– Веста, я не знаю, чего ты стоишь как стрелок. Я даже не о трусости. Я не знаю, сдашь ли ты хотя бы полицейские нормативы по стрельбе. Приходилось ли тебе стрелять по живому, не говоря о людях. Не дрогнет ли у тебя рука.

– Нормативы – ты права, вряд ли сдам. Особенно на скорость. А человека я два года назад убила. У меня была самооборона, но все-таки. То, что сейчас… для меня это тоже самооборона. Хочешь, отдам тебе свой пистолет?

– Зачем?

– Чтобы ты была уверена: я не выстрелю тебе в спину.

Намек я поняла. Впрочем, Веста свою позицию обозначила еще дома у Камилы.

– Веста, «Квадра» – хорошая машина. Ты на ней до этого ездила?

– Возила одного типа. Он требовал, чтоб возили непременно на его машине. Кстати, только не смейся…

– Представляю, как он тебе насолил.

– Да уж насолил.

– Я вижу, ты регистратор отключила.

– И самописец.

– А резервную систему?

Веста не ответила.

– Резервный чип в одном блоке с основным. Вынуть его быстро не получится. Даже с инструментами – две минуты. Проще всадить пулю в «мозги». Вот для этого тебе пистолет и понадобится.

– Ты даже такие тонкости знаешь. – Веста фыркнула: – Деревенская простушка, два месяца как в такси. Я девять лет, и не знала.

– Я ж говорила, что собиралась работать в полиции. А я девка любопытная и основательная. И память хорошая. Особенно на всякую чепуху вроде устройства разных типов и моделей машин.

Веста покачала головой:

– Знаешь, что мне покоя не дает? Эта женщина, про которую рассказывал Родригес. Представить не могу – женщина ходит на зачистки…

– Веста, он же сказал – она разведчик. Выпускница элитного университета. То есть – офицер.

– И чего?

– Наши офицеры разведки участвуют в зачистках? Ходят и стреляют?

– Гм.

– И почему ты думаешь, что у землян армия устроена по-другому?

– Ну, мало ли.

– Да везде одинаково. Офицер-разведчик – он такой же командир, как и любой другой офицер. Руками он делает только то, что солдаты не могут. Да, диверсионно-разведывательные группы есть, и бывает, что с участием офицера. Но они работают перед налетом с воздуха – и не на зачистке, естественно. А зачистку проводит обычная пехота. С какой стати разведка будет вместе с пехотой отстреливать мятежников? Задача разведки – установить, как вооружен противник, найти его опорные пункты…

– Тоже верно. – Веста помолчала, усмехнулась: – Не стоит, конечно, сейчас об этом спрашивать… Я долго гадала, кто ты. Пираты? Ох, если ты такая, хотела бы я поглядеть на твоего босса.

– Его здесь нет.

– Он… там? – Веста показала глазами на потолок.

– Естественно. Дурак он, что ли, сюда соваться? Насовался уже, в молодости. А сейчас живет себе на Твари, прикидывается респектабельным гражданином и в ус не дует.

– А ты бывала за кордоном?

Я кивнула.

– И как там?

– Да так же, как и здесь. Только люди на другом языке говорят. Моды другие. А так… Веста, люди везде одинаковые. Не знаю, может, только Шанхай чем-то и отличается. А вот в Куашнаре мне понравилось. Когда денег подкоплю, уеду жить туда.

– В Куашнаре и я бывала. Давно. Еще когда сама… – Веста нервно засмеялась. – В общем, встретились две пиратки. Понятно теперь, чего ты так легко приговорила и Родригеса, и Камилу. Международное пиратство всего лишь рангом ниже шпионажа.

– Веста, а как сюда попадают все эти шпионы? – Я поморщилась. – Они ж на наших кораблях и прилетают. И попробуй откажись их везти. Тебе на той стороне тут же кислород перекроют. Ты ж понимаешь, в наше время невозможно вести бизнес так, чтоб государственный человек не имел в нем свою долю. А у государственного человека бывают не только личные, но и государственные интересы. Вот и приходится… искать компромисс.

– Кому ты объясняешь…

Мы выехали на Аллею. Я бросила взгляд на монитор внешней камеры: Родригес не отставал.

– Как ты думаешь, не стоит ли разыскать эту женщину? – спросила вдруг Веста. – Ну, землянку. Предупредить. А то мало ли, кому еще ляпнул Родригес.

– Ты ее не найдешь.

– А ты?

– И я тоже. Но я знаю, кому шепнуть, чтоб ей передали: ее персоной на базе пугают морально неустойчивых инфантилов с комплексом детской обиды на мамочку. Возвращаться-то она будет всяко на одном из наших кораблей.

– Интересно, как она выглядит. Настоящий земной разведчик. Женщина.

– Как угодно. Веста, по нас с тобой можно сказать, чем мы занимаемся?

– По тебе – точно нет. Если, конечно, не окажешься в сложном положении. Так тогда и по мне видно.

– А почему ты думаешь, что у разведчика не хватит мозгов замаскироваться еще лучше пираток?

– Мне нравится, как ты думаешь о людях… Готовность – десять секунд.

– Есть, десять секунд!

Впереди показался тот самый столб, у которого едва не погиб Энрике Вальдес. Похоже, этому столбу все-таки на роду написано стать чьим-то могильным памятником.

Я сгруппировалась.

Веста дала по тормозам.

* * *

Занимался рассвет. Кажется, сегодня будет пасмурно.

Родригес все понял, когда Веста резко затормозила, а потом еще и дала задний ход, врезавшись в его машину. Понять-то понял, только он действительно был гражданским. Когда требуются наработанные до автоматизма навыки боя, это важно.

Вместо того чтобы стрелять, он выскочил из машины и побежал. Типичная реакция неподготовленного человека, у которого скрытая клаустрофобия. Вторая типичная реакция у людей, которым клаустрофобия не грозит, – это закрыть голову руками.

Он успел сделать десять или двенадцать шагов, когда его догнала пуля. Проходя мимо его машины, я дважды выстрелила в салон. Потом – контрольный в голову Родригесу. Размахнулась и выбросила пистолет в реку. Сняла у Родригеса чип, проверила карманы, вынула все, что нашла.

Вернулась к машине. Убедилась, что Камила мертва. Сняла с нее кулон на тонкой цепочке. Подумав, вынула и чип.

За спиной послышались два выстрела – Веста портила «Квадре» резервный чип. Ну вот, а еще собиралась по людям стрелять. Да она в здоровый блок с первого раза не попала. Подбежала, сунулась в салон «Найны» Родригеса, открыла капот, старательно отворачиваясь, чтобы не видеть развороченную голову Камилы. Расстреляла «мозги» второй машины. На этот раз с одной пули. Швырнула пистолет в воду.

Чипы, кулон Камилы и «зажигалку» Родригеса я оставила себе. Вот ведь мерзавец! Его снабдили хорошим оборудованием. Мне не дали. Хотя мне многие вещи жуть как необходимы.

Все остальное я выбросила в ливневый сток. Разумеется, предварительно растоптав. Веста уже стояла на тротуаре, ожидая меня. Вроде ничего, держится, только побледнела. Ничего, сейчас мы побежим – раскраснеется.

Через пятнадцать минут я пожалела, что выбрала такую длинную дистанцию. Веста бежала, не жалуясь, но выглядела отвратительно. Ладно, давай пешком. Тут и технические средства Родригеса пригодятся.

И мы перешли на шаг. Веста заметила, что я время от времени поднимаю руку с зажатым в ладони металлическим цилиндром, удивилась:

– Что это?

– «Зажигалка». У Родригеса нашла. Она портит камеры и прочую электронику.

– Полезная вещь.

– И не говори.

Веста показала себя молодцом. Со своей частью плана справилась на «отлично». Не то чтобы я была ей благодарна – в нашей работе чувства недопустимы, – но Веста заслуживала похвалы.

– Ты надежный партнер, – сказала я.

– Просто не дура. Спасать шкуру легче в компании. Надеюсь, если нас вычислят, ты не забудешь взять меня с собой на ваш корабль.

– Лучше я дам тебе контакт хорошего человека, который возит беженцев за разумные деньги.

– Не хочешь делиться секретами и знакомить с друзьями?

– Да просто я тупо сменю личину и смотаюсь в другой город. Еще и в полицию устроюсь. Веста, я не могу покинуть страну по своей воле. Нет, ну могу, конечно. Но мне не стоит надеяться, что я после этого задержусь в бизнесе хоть на минуту.

– Еще и прихлопнут, сочтя, что ты предала их.

– Ну, на этот случай я меры приняла давно.

– Представляю, какое шикарное у тебя было детство, если ты в двадцать лет настолько предусмотрительная.

Я пожала плечами.

– Мне кажется, будет совсем нелишне подкинуть следствию годную версию, – сказала Веста. – И та драка в клубе будет как нельзя кстати. Много свидетелей, что у Камилы были конкурентки, и очень злые.

– А еще у нее были клиенты.

– Вот и пусть следователи копаются. На пару лет работы. Зачем ты сняла с нее кулон?

– Именно за этим. Подброшу кому-нибудь.

– Давай, – Веста протянула ладонь. – И не показывайся сегодня в том клубе.

Я отдала.

– Если честно, у меня и времени-то не будет.

Мы дошли до парковки. Я отключила камеры. Сели в машину, Веста завела двигатель.

– Грустно, конечно, все это. Но другого выхода у нас не было.

– Какое счастье, что мы с тобой не работаем на землян. А то так и жили бы в страхе, что очередной недоделок выдаст нас контрразведке.

Веста не ответила. Подумала, наверное, про своего любимого и последующий год по тюрьмам. Я нарочно ей напомнила.

Через двадцать минут Веста высадила меня у сквера, за которым был мой дом.

– Послезавтра встретимся, – сказала она.

– Космодром? Я помню.

Веста попрощалась и уехала.

А я сняла куртку, завязала ее на талии и рысцой направилась в сквер. Дала пару кругов – пусть все видят, чем я занимаюсь, и пошла домой.

Похоже, у меня получится выкроить пару часов на сон.

* * *

Поездка на космодром прошла так гладко, что Веста сама удивилась. То есть не было ни одной проблемы, кроме разве что плохих дорог.

Пока она принимала товар, мне прозвонился Хосе:

– Здравствуй, Долорес. Хорошие новости. Следствие отвергло все версии, кроме конкуренции между проститутками. Неплохо сработано.

– Есть чему радоваться.

– Я хотел поговорить с тобой о Весте.

– По-моему, она в самой поре.

– Мне тоже так показалось. Ты поговори с ней обиняками. Пусть заедет к Эве Мендес, там будет ждать психолог. Посмотрим, годится ли она для нас. И есть отличная возможность провести натурные испытания. Ты район Пестрого холма знаешь?

– Там завод.

– Именно. Он расширяется, часть цехов модернизируют, ну и два построят с нуля. Завтра под них будут бить котлован. Четыре направленных взрыва.

– О! – Я засмеялась, сообразив, что задумал Хосе.

– Задание я выдам ей сам. Да, мне кажется, что личная встреча допустима. Например, я подсяду к вам в машину. Сегодня вечером, после того как получу результаты тестов. Но есть небольшая трудность.

– Какая?

– У меня нет людей. Совсем. Роль диверсанта придется сыграть тебе.

– Не вопрос, Хосе. Достань мне реквизит, и я даже знаю, кого сыграю. Ту самую Деллу Берг, которой нас так пугал Родригес.

– Остроумно. Но стоит ли так опасно шутить?

– Зато все сразу будет ясно.

– Хорошо. Реквизит я обеспечу. До вечера.

Обратная дорога заняла у нас два с половиной часа. А когда мы сдали товар покупателю, я преподнесла Весте сюрприз:

– Веста, тобой заинтересовались люди. Но они весьма осторожны.

– Так, – упавшим голосом сказала она.

– Если хочешь выслушать, что они предложат тебе, – сначала придется пройти тесты.

– Ничего себе! – изумилась Веста.

Но на тестирование согласилась. Я отвезла ее в кафе Эвы Мендес, сдала с рук на руки. Через три часа мне предстояло забрать Весту. Чтобы не болтаться без дела, я позвонила Энрике, который с утра уже четыре раза звонил и прислал девять встревоженных писем.

– Энрике, моей подруге нужна помощь, поэтому я не отвечала. Сейчас она у врача, и у меня есть три свободных часа. Потом надо будет приехать за ней.

– Надеюсь, ее болезнь не слишком серьезная, раз она не собирается лечь в клинику.

– У нее разболелся зуб. Она думала, что повредила эмаль, когда вчера грызла орехи, но все намного серьезнее. Два врача, у которых мы побывали сегодня, предложили удалить зуб, а сейчас мы нашли такого, который взялся лечить. Конечно, это дорого, и ей придется истратить почти все свои сбережения, но удалить, а потом вставить имплант было бы еще дороже.

– Какие сложности! А почему она не хочет лечиться по страховке?

– Потому, Энрике, что она простая таксистка и ее доходы не сравнить с твоими. Никто из нас не может позволить себе такую страховку, в которую входили бы услуги стоматолога, да еще и когда приспичило.

– Извини. Я не хотел подчеркнуть имущественную разницу. Я действительно не знал, что бывают какие-то другие страховки… Еще раз извини. Разумеется, я составлю тебе компанию, пока ты ждешь подругу.

Я назвала адрес – кабачок в трех кварталах от кафе Эвы Мендес. Энрике примчался туда, отстав от меня всего лишь на пять минут. С большим букетом роз. Ладно, цветы примем. Цветы – всего лишь знак эльдорадской вежливости. Правда, их редко дарят на свидании, обычно с ними ходят в гости.

Уже через час я смертельно устала от него. Через два я не выдержала и сделала вид, что получила сообщение.

– Ой, – обрадовалась я, – подруга пишет. Все прошло отлично, предыдущие врачи немного ошиблись в диагнозе, и лечение оказалось проще.

– Хорошая новость.

– Да, а сейчас она ждет меня в кафе по соседству и, в нарушение всех рекомендаций, пьет кофе. Мне нужно срочно идти, пока она кроме кофе не выпила еще вина.

– Долорес, – он засмеялся, – мне однажды лечили зуб. Нет, он не был больным, я играл в гольф и… Словом, я его сломал. Вечером после лечения я выпил бокал шампанского – и ничего не случилось.

– Хорошо, я так ей и передам.

– Если хочешь, могу пойти с тобой. Мне совершенно не зазорно познакомиться с теми твоими друзьями, о которых ты так заботишься.

– Не стоит, Энрике.

– Но почему?

– Потому что это уже назойливость.

– Или твоя подруга – на самом деле мужчина?

Кажется, он решил, что метко пошутил.

– Энрике, я могу сходить на две встречи с мужчинами в один день, только если кто-то из мужчин будет моим братом или отцом.

– Ты же говорила, у тебя нет братьев.

– Нет родных. Есть полубратья – дети моего отца от второго брака.

– Извини. Тогда… – Он поднялся, чтобы проводить меня до парковки. – Когда мы снова встретимся?

– Не раньше воскресенья, и то если ничего не случится. Воскресенье у меня рабочий день, но вечером бывает мало заказов, можешь позвонить.

– Хорошо. И ты не ответила, составишь ли мне компанию на конной прогулке.

Я засмеялась.

– Уговорил. Но тебя ждет сюрприз!

– Какой?

– Если я скажу, он перестанет быть сюрпризом.

– Хорошо. Я буду терпеливо дожидаться.

Наконец мы с ним распрощались, и я уехала. На всякий случай нарезала пару кругов по району, чтобы убедиться – он отстал. И только потом пристроилась в углу на крохотной парковке кафе.

Весту пришлось ждать около получаса. Наконец Эва Мендес сама вывела ее в зал – понятно, что с психологом она беседовала где-то в служебном помещении. Веста выглядела осунувшейся и посеревшей. Тяжело уселась за мой столик.

– Мне срочно нужен кофе. О сигарете и бокале вина я подумаю. Но без кофе помру!

Немолодая официантка принесла две чашечки, пепельницу и две сигареты с зажигалкой.

– От нашего заведения. Наслаждайтесь нашим кофе, лучшего нет во всем квартале.

Да уж, от одного запаха кружилась голова.

– Ну и порядочки… – пробормотала Веста. – Нет, на самом деле все куда лучше, чем я думала. Но меня препарировали так, словно берут на работу в правительство! Ужасно тяжело. Я два раза даже заплакала. Да я лет с семнадцати не плакала! Но я так и не въехала, кому и зачем понадобилась.

– Если психолог сообщит, что ты подходишь, – узнаешь очень быстро. А если не подходишь, то я тоже вообще-то ничего не знаю.

– Тебя так проверяли?

Я пожала плечами:

– И даже хуже. А как ты хотела, если мы продаем краденое оружие нелегальным поселениям по все стороны границы? Бывает, что вместе с солдатами. Солдат, правда, не продаем, а сдаем в аренду, но это мелочи.

– Ничего себе. Прямо мини-армия… без государства.

Мой чип звякнул. Я проверила, кивнула:

– Веста, поздравляю. Сейчас допьем кофе, выкурим по сигаретке – и как раз успеем к месту встречи.

Я следила за ее руками. За кончиками пальцев. Веста аккуратно взяла чашечку, отпила, отставила ее. Закурила.

Пальцы не дрожали. Да, они были вяловаты, но для сильной усталости это скорее показатель нормы, чем признак слабых нервов.

– И кто, что – неизвестно?

– Пока не знаю. Веста, я правда не знаю, подо что тебя подпишут. Под пиратство или…

– …или под ваши компромиссы?

– Точно.

– Что ж, послушаем.

Через четверть часа мы были на Двадцать второй улице. Загадка – единственная улица в Мехико, с номером в качестве названия. Я притерлась к тротуару на мгновение, и тут же в салоне нас стало трое – Хосе нырнул в машину, придерживая левой рукой небольшую, но явно увесистую спортивную сумку.

– Добрый вечер, дамы, – сказал он. – Я – Хосе.

– Просто Хосе? – уточнила Веста.

– Да, – улыбнулся он. – Вы же предпочитаете быть просто Вестой.

Веста промолчала.

– Я деловой партнер Долорес, – продолжал Хосе. – О вас, Веста, мы наслышаны и давно мечтаем привлечь к сотрудничеству. Должен сказать, я очень рад, что вы решились войти в нашу команду.

– Еще не решилась. Зависит от того, какое дело предложите.

– Я стараюсь опираться на естественные склонности человека. Бывают ситуации, когда жесткие решения необходимы, но я хочу, чтобы все понимали их вынужденность. А обычно я даю такие поручения, с которыми человек справится лучше всего. Не пошлю же я, к примеру, грабить золотохранилище человека, которому физически отвратительно запустить руку в чужой карман. Или патологического неумеху.

– Зачем он нужен, патологический неумеха?

– Он может быть гениальным вербовщиком. Как, например, психолог, с которым вы сегодня пообщались. Верите ли – не способен порезать стейк на более-менее равные куски. Руки-крюки, как говорили о таких мои родители. Но когда заходит речь об убеждении людей – ему нет равных.

– Я так и думала, что он не просто психолог.

– Веста, ну вы же не думаете, что мы привлекаем агентов при помощи шантажа или угроз? – Хосе засмеялся. – Это совершенно ни к чему, когда можно просто уговорить человека.

– Хорошо. И чего вы от меня хотите?

– Небольшой помощи. В рамках вашей основной профессии. То есть завтра вам предстоит в одной точке взять пассажира и доставить его в другую точку. Пятьсот песо.

– Моя недельная выручка. Уже неплохо. В чем подвох?

– Видите ли, в числе моих партнеров не только Долорес. Иногда меня просят оказать помощь… другие люди. Я хочу, чтобы вы понимали, на что идете. Завтра вам предстоит обеспечить отход диверсанта. После операции.

Веста молча достала сигареты, закурила. Еще помолчала.

– Тысяча, – сказала она.

– Договорились, – кивнул Хосе и протянул ей карточку. – Карта со всеми инструкциями. Что-нибудь еще хотите узнать?

– Пароль, отзыв. Чтобы не было ошибки.

– Там все есть. От себя могу добавить, что ваш клиент – женщина. – Хосе сделал выразительную паузу. – И вы о ней уже слышали от Родригеса.

Вот тут у Весты пальцы дрогнули. И губы сжались. Но она промолчала.

– Степень риска не слишком высокая, но погоня не исключается…

Хосе протянул руку, невесомо коснулся плеча Весты. Веста, не меняясь в лице, смахнула пылинку с плеча. Положим, я заметила, что он посадил ей минимум трех жучков в разных местах, но – реакция хорошая. Хотя подучиться ей не помешает.

– Где?

– Район Пестрого холма.

– Не беспокойтесь. Там я начинала работать и хорошо знаю местность. Оторвусь даже от полиции.

– А от кого посерьезней?

Веста отрицательно покачала головой:

– Только не на машине.

– А что вы водите кроме машины?

Веста повернула голову и ехидно сообщила:

– Малотоннажный космический корабль. Думаю, это не лучший выбор, когда требуется всего лишь отход диверсанта. Много пыли, если вы понимаете, о чем я.

Хосе одобрительно рассмеялся:

– Мы сработаемся, я уверен.

Я отвезла Хосе в центр, он сказал, что хочет прогуляться пешком. Когда он ушел, Веста попросила:

– Подбросишь меня до дома? Надо бы выспаться перед завтрашним. Я отдам тебе на сегодня моих клиентов.

– Лучше Мануэле.

– Почему?

– Потому что мне тоже надо выспаться. По той же причине. Опытные диверсанты готовят минимум два пути отхода. На одном будешь ждать ты, на другом – я. Какой она выберет, зависит от ее обстоятельств.

– О, меня не предупредили.

– Веста, тебе дали инструкции. Изучи их, а потом задавай вопросы. И на будущее: если клиент не появился в течение минуты – уезжаешь и докладываешь об этом.

– А если он ногу подвернул и поэтому не успевает?

– Если он покалечился на объекте – он смертник. И все они это знают. На такой случай у каждого есть «запас». Поэтому до допросов они не доживают. А вот если ты сунешься на помощь – завалишь всю сеть, просто потому, что не готова к допросам.

– Теперь я понимаю, чего так боялся Родригес. И почему он так легко предал.

– Он очень много врал, Веста. Понимаешь, эти его басни, мол, был специалистом там, сям… Если человек на хорошем счету, если он действительно имел секретный допуск, его никто не отпустил бы из корпорации. Его интересы в суде представляли бы юристы корпорации. Поэтому я думаю, что он попался на криминале и его заставили компенсировать ущерб. Чтобы выплатить долг, он завербовался в армию.

– Это больше похоже на правду. Ладно, тогда звоню Мануэле.

Я отвезла ее и помчалась домой. Припарковалась, вынесла сумку, оставленную Хосе. Дома раскрыла – и прямо возрадовалась. Реквизит высшего качества. Надо будет придумать, как и на чем сэкономить, пригодится же на будущее.

Спать я легла необычно рано и, уже устроившись под одеялом, вспомнила, что за весь день толком ни разу не поела.

Да и черт с ним, не вставать же теперь.

* * *

Ровно в десять утра один за другим прогремели четыре мощных взрыва. В небо взметнулись тучи птиц, по почве прокатилась волна, с дерева над моей головой посыпался какой-то мусор. Мусор к взрывам отношения не имел, в чем я убедилась, поглядев вверх и заметив мордатого черно-белого кота. Кот, видимо, тоже только что меня заметил и теперь напряженно изучал, сверкая янтарными глазищами. Хороший котик, холеный и балованный. Напрасно хозяева отпускают его гулять одного. Впрочем, нельзя исключать, что зверь ушел в самоволку.

Я встала со скамейки в сквере, где кормила местных пташек, и неспешно, с достоинством направилась к месту встречи с Вестой. Пройдя сто метров вниз по главной улице предместья, я свернула налево, по узкой пешеходной тропинке пересекла квартал, миновала жидкую рощицу и вышла к стихийной парковке на трассе. Точно по графику я открыла заднюю дверцу машины и с чувством выполненного долга уселась в салон. Назвала пароль. Веста пробормотала отзыв. Кажется, она была шокирована. Она ждала диверсанта, ну и навоображала себе небось, что в салон нырнет ниндзя в черном трико. К благообразной пожилой даме в шляпке с вуалью и в сером костюме для утренних прогулок она явно не готовилась. А я наслаждалась. Это, знаете ли, мастерство. Если кто не знает, то сложней всего достоверно сыграть зрелый возраст. У хорошо поживших людей моторика определяется не особенностями сложения, а наличием возрастных болезней – искривлением позвоночника, загрубением суставов, жировыми отложениями, которые даже при самом здоровом образе жизни и строгой диете все равно появляются – и далеко не всегда там, где они желательны. Влияет и варикоз, от которого отекают ноги, влияет медлительный по сравнению с юностью кишечник, зрение – у дальнозорких походка обычно медленней и шаг короче, тогда как близорукие ступают уверенно и плотно. Одна нога у пожилых сильней другой, с годами развиваются легкие формы поперечного плоскостопия. Перераспределяется вес, сказываются все злоупотребления и привычки, создавая уникальный комплекс стереотипных мелких движений. И даже кровать, на которой спишь двадцать лет подряд, к которой твой позвоночник давно приспособился, играет свою партию в симфонии твоих движений.

Веста оправдала лучшие мои надежды. Она невозмутимо дождалась, пока я пристегнусь, а потом очень резво покатилась в сторону провинции. Через триста метров она ровным голосом попросила:

– Сеньора, пожалуйста, включите вторую степень на вашей страховке. За нами погоня.

Ага, это подключился Хосе. Веста ломанулась во весь опор, петляя по одной ей известному маршруту. Я следила за жилкой на ее шее. Нет, не сильно она волновалась. И уж точно не боялась.

– Потерпите еще пять минут, – сказала она бесстрастно, основательно тряхнув меня на очередном ухабе неведомой грунтовой дороги.

И свернула вовсе уж во чисто поле. Роща, овраг, в овраге речушка, Веста без колебаний рванула прямо по воде, благо было неглубоко. Нырнула под мост, взяла левее, выкатилась на пологий берег, поехала вдоль трассы в сторону Лощины. Добралась до места, где ограждение трассы рассыпалось, филигранно втиснула машину в узкий проем и встала на трассу – но уже носом к городу. Через двадцать секунд она включила счетчик. Точней, сняла с паузы, потому что на счетчике уже сколько-то было.

– Там было двадцать шесть километров восемьсот семьдесят метров, – сообщила Веста. – Ровно столько, сколько от той точки до парковки у центрального базара Лощины.

Иди ты, она мне даже легенду сочинила! Ответственная девушка.

– Можно было бы не заморачиваться, – продолжала Веста, – но через семьсот метров будет пункт автоматического контроля и учета.

Я промолчала. Не то чтобы опасалась выдать себя голосом – я владела шестью диалектами испанского, и достаточно было использовать ширшийский, чтобы Веста не узнала меня, настолько он грубый. Просто в инструкции, которую получила Веста, значилось: пассажир молчит.

Она довезла меня до громадного супермаркета в предместье, высадила. Я прошла здание насквозь, пересекла площадь, через пять минут была на конспиративной квартире с двумя выходами. Вернула себе первоначальный облик, с сожалением расставшись с большей частью реквизита, выскочила на параллельную улицу, в конце которой меня заждалась моя маленькая оранжевая машинка. Из нее позвонила Весте, предложила дернуть кофейку в заведении Эвы Мендес. Она согласилась.

Я бы не удивилась, попроси она вместо кофе вина, но Веста держалась с поразительным и убедительным хладнокровием.

Мы сидели в дальнем от входа углу, пили замечательный кофе и неторопливо курили. Я бы сказала, что Веста выглядела уставшей и бледной, но это если придираться.

– Долорес, – сказала она, – меня беспокоит одно. Я чувствую, что должна поделиться с тобой этим.

– Делись, – согласилась я, гадая, что спросит: сколько народу погибло при диверсии или что ей будет, если она откажется от дальнейшего сотрудничества.

– Мне не понравилось, как поставлено дело у тех, с кем Хосе ищет компромиссы.

Я приподняла брови. Веста пояснила:

– Совершенно незачем было говорить мне, кого именно я повезу. Кстати, должна отдать должное маскировке: не знала бы наверняка, что везу молодую бабу, – поверила бы, что моя клиентка пожилая респектабельная сеньора откуда-нибудь из Синеи. Но это же неправильно – то, что я знала. Есть в этом нечто от бахвальства – мол, гордись, какую ты крутую тетку везешь. Так серьезные дела не делаются.

Ах ты ж моя прелесть. Я рассмеялась:

– Веста, только не обижайся. Заплатят тебе, как договорились. Но твоей клиенткой была действительно пожилая сеньора. Не из Синеи, но это неважно, откуда.

– О как. В последний момент решили, что я не заслуживаю доверия?

– Да нет же. Не было никакой диверсии. Хосе знал, когда на том заводе будут бить котлованы под новые цеха. И решил, что из этого выйдет неплохой экзамен для тебя.

Веста несколько секунд молчала, переваривая информацию. Потом нервно усмехнулась:

– Знаешь, а теперь я, пожалуй, хочу пару бокалов вина. И наплевать, что полдень.

Вино ей подали мигом.

– Надеюсь, высокой комиссии, принимающей у меня экзамен, понравилось, – изрекла Веста и выпила. Хмыкнула: – А я-то почти сутки мучилась и страдала. Как же так, думаю, нельзя же быть такими беспечными. И про диверсию сообщили, и даже имя исполнителя, причем, сколько я понимаю, вообще настоящее имя… А всего контроля – жучок, который я нашла и сняла тут же. Я понимаю, мы с тобой замазались в убийстве перебежчика, кредит доверия вроде как наработали, но ведь убила-то не я, я только машину угнала да попортила ее. А оказывается, все намного солиднее, чем я думала. Да уж… Впервые слышу, чтобы новичкам устраивали экзамены.

Я внимательно следила за ней. Веста, Веста, самый важный экзамен ты сдаешь прямо сейчас. Надерешься или нет?

Веста отставила недопитый бокал и вызвала виртуальное меню.

– У меня аж аппетит прорезался. Конечно, сейчас коньяк был бы лучше вина, но от коньяка я усну прямо за столом. Я же толком не спала. Поэтому глоток коньяка я выпью только дома, и недалеко от постели. Ничего, Мануэла с моими заказами справится, и ей как раз очень нужны деньги…

Она плотно поела, допила тот самый, первый свой бокал, рассчиталась.

– Подбросишь до дому? – спросила она будничным тоном. – Кажется, я созрела проспать сутки.

Я подбросила. Остановившись на бесплатной парковке в начале улицы – дальше Веста собиралась идти пешком, она всегда так делала и не видела причин отказываться от своих привычек, – я спросила как бы невзначай:

– Поможешь мне в одном дельце?

– Не вопрос, Долорес. Надеюсь, это будет уже не экзамен.

– Нет. Это будет то, чем занимаются все разведчики, а также все следователи и многие таксисты. Надо смотаться на Заячий плес и навести справки об одном человеке, который живет в тамошней деревне. Он шантажирует сеньору Вальдес.

– И ты хочешь, чтобы он с тобой поделился?

Ну дает Веста.

– Информацией, Веста, только информацией. От шантажа сеньора и сама может защититься, если захочет, но мне чертовски интересно, за что она платит.

– Нет проблем. Звони, как созреешь. Съездим. Имей в виду: я, без ложной скромности, неплохо умею то, что тебе нужно.

Она вышла из машины. Я подождала полминуты, аккуратно выскользнула наружу и последовала за ней.

Веста заглянула в табачную, овощную, мясную и винную лавки. Купила коробочку дорогого трубочного табака, штук пять помидоров, горсть стручков перца хабанеро, пучок свежих трав, три большие картофелины, целую курицу, литр молока и маленькую бутылочку хорошего бренди. Она так аккуратно пристраивала эту бутылочку между помидорами, что я поняла: Веста давно нуждалась в поводе для праздника.

Неплохо. Значит, для нее сегодняшние события были праздником.

Возможно, она просто давно искала способ сквитаться с государством за смерть единственного мужчины, которого любила.

Но скорей всего, ее мужчина – в отличие от Родригеса – был далеко не дурак. И искал себе не ту женщину, которая будет его «уважать», а ту, которая сможет разделить с ним всю его жизнь. И даже подхватит упавшее знамя, если он погибнет.

Мир праху твоему, безвестный разведчик. Ты нашел хорошую женщину.

* * *

До пресловутой верховой прогулки оставалась неделя, и график уплотнился так, что некогда было и кофе лишний раз попить. Мне приходилось успевать всюду – и работать, и заниматься верховой ездой, и к тому же сеньора Вальдес внезапно решила сделать меня доверенным лицом, поэтому через день я возила ее по разным тайным делам. В тайных делах ничего особенно компрометирующего, на мой взгляд, не было. Ну подумаешь, сеньора наняла три детективных агентства, чтобы следить за интересными людьми. Одно следило за ее сыном – честно говоря, после того, как его едва не убили, я бы на ее месте тоже кого-нибудь наняла; второе – за соседкой (похоже, сеньора подозревала молодую вдову с двумя детьми, живущую через дом от нее, в хищнических намерениях по отношению то ли к генералу Вальдесу, то ли к Энрике). А третье следило за тем самым тренером по верховой езде. Ну, что у сеньоры с тренером были особенные отношения, я заметила сразу. Нельзя не заметить, как она менялась в лице, как начинал сверкать ее взгляд, как томно опускались ресницы, какой игривой становилась улыбка. А чего, дело понятное: генералу уже слишком много лет, а женщина в самом соку. Судя по тому, что сам факт таких поездок в доме не скрывался, генерал знал об интрижке жены – и не возражал. Вряд ли, конечно, ему было приятно, но и настаивать на целомудрии супруги он явно не хотел. Одним словом, по-человечески я не одобряла такие шашни, но для разведки эти сведения не имели ни малейшей ценности, поскольку их разглашение не могло привести к серьезным потерям у клиента. Другое дело – то, что происходило в деревне на Заячьем плесе.

Поэтому, когда во вторник у меня внезапно образовалось окно длительностью в шесть часов, я вызвонила Весту, и мы поехали на Заячий плес. Никакого особенного плана действий у меня не было. Прихватить мужика, отвезти подальше в лес и побеседовать по душам – вот и все.

Приехали мы очень удачно, перед самой сиестой. Погода, надо сказать, была еще вполне терпимой, даже в середине дня любой здоровый человек мог бы пробежать километр по открытой местности и не схлопотать при этом солнечный или тепловой удар. Да и вообще мне, учившейся в Испании, бывавшей в настоящей Мексике, местный климат казался очень мягким. Никакой реальной необходимости в сиесте не было, ее соблюдали как дань традициям.

– Жарко как сегодня, – выдохнула Веста, когда мы нашли место на парковке в самом удобном углу. – А скоро лето, и будет полная гибель.

Я покосилась на нее и промолчала. Похоже, в настоящей Мексике Веста не смогла бы прожить и года. Ей бы куда-нибудь в Северную Европу. В Шотландию, например.

Сама не знаю, почему я вспомнила Шотландию. И – Сэнди, Сэнди Маккинби, агонизирующего у меня на коленях. Парня с самой чистой и глубокой душой на свете. Энрике Вальдес тоже отличался некоторым простодушием, но то, что у Энрике было наивностью от недостатка жизненного опыта, у Сэнди было мудростью. И уж на что Сэнди не мог пожаловаться, так это на недостаток опыта.

Мы с моим деканом, Кидом Тернером, летели на вертолете Макса в клинику и боялись не довезти Сэнди живым. А он лежал на сиденьях заднего пассажирского ряда, ребята помогли устроить его так, чтобы голова была у меня на коленях. Он бредил, говорил быстро и на непонятном языке, даже улыбался, хотя я точно знала – он испытывает чудовищную боль. У него в буквальном смысле плавились мозги – а он смеялся. А я рыдала.

Мне почему-то сделалось не по себе от этого воспоминания. Я сидела в машине на деревенской парковке, смотрела вдоль пустеющей улицы, залитой весенним солнцем, – и не видела ничего.

– Ты в порядке? – Веста легонько толкнула меня в плечо.

Я повернула голову. Зачем я здесь? Я не могла отделаться от ощущения, что вся моя жизнь с хрустом сломалась в тот день. Солнечный, хотя и не слишком теплый, осенний мадридский день. Сломалась и потекла по какому-то другому, не предназначенному мне судьбой руслу.

Я была не на своем месте – вот что я поняла в ту секунду.

– Да, конечно, – сдержанно ответила я Весте и открыла дверцу, впуская в салон машины разогретый воздух. – Идем?

И мы пошли.

Позже я поняла, что успех всего дела предопределило мое тотальное равнодушие. Мне было до такой степени наплевать на результат, на сеньору Вальдес и на Эльдорадо в целом, что мужик – поверил. Мне было скучно, я хотела домой, еще этот несчастный Сэнди просто из головы не шел… Я сквозь зубы процедила, что сеньора желает встретиться вне обычного графика, поскольку случилось нечто важное, и лучше бы некоторые детали обговорить при личной встрече, а то как бы чего не вышло. Да, прямо сейчас. Нет, в город ехать ни к чему, сеньора ждет его в маленьком кафе при мотеле в пятнадцати километрах отсюда. Да, это самое удобное место, с одной стороны, безопасное, потому что людное, с другой стороны – там трасса, никто никого не знает и нет риска попасться на глаза кому-то, кто сделает ложные выводы. А не хочешь, мол, как хочешь, пеняй потом на себя, тебя честно хотели предупредить.

И этот параноик сел в мою машину. Да еще и на переднее сиденье.

Веста плюхнулась за руль, я – назад, точно за спину мужику. Когда Веста отъехала на триста метров от деревни, я набросила мужику удавку на шею и придушила до потери сознания.

– Ловко, – только и сказала Веста.

Я уже поняла, что она думает на мой счет. Пусть думает. Я не хотела только прямых вопросов, отвечая на которые придется лгать в глаза. Разумеется, я это умела. Разумеется, для меня не составляло ни малейшего труда солгать хоть на Страшном суде. Нас таких нарочно отбирали – на факультет. А потом еще и учили, как врать достоверно.

Но мне не хотелось.

Само собой, я была бесконечно далека от того, чтобы, подобно Родригесу, искать друзей и конфидентов в Эльдорадо. Просто мне хотелось домой. И еще почему-то меня не оставляли мысли о парне, о котором я в последний раз вспоминала почти два года назад.

Да. Я умею лгать. Я умею лгать так замечательно, что способна обмануть даже себя. А я ведь себя обманула, решив, что мне совершенно ни к чему этот парень. Что он ничего для меня не значит. Да и вообще он принц, мне с принцами не по пути (интересно, а как же тогда быть с Максом, который такой же принц?). Но почему тогда у меня так колотилось сердце при встрече с ним?

Сэнди, Сэнди. Каждый парень мнит себя не таким, как все. А Сэнди действительно был особенным. Звездный принц, один из двух наших герцогов – да, их всего двое, такой титул очень дорого стоит, и мало кто из принцев считает нужным платить соответствующие титулу налоги, – владелец Клариона, планеты, которая, возможно, станет для землян новым домом. Он носил футболки, джинсы и кеды, купленные на распродаже в Мадриде, той же самой распродаже, где одевались все его однокурсники. Да, я знаю, есть такие баснословно дорогие шмотки, которые выглядят старыми и восхитительно поношенными. На них даже дырки в нужных местах присутствуют. Стиль родился еще в восемнадцатом, что ли, веке. Одежда должна выглядеть просто, быть сшитой из очень дорогой ткани, ни в коем случае не производить впечатление новой. Называется «дендизм». И при всей своей нелепости он оказался едва ли не самым живучим, сохранившись в той или иной форме до двадцать седьмого века.

К Сэнди это не относилось. Он носил дешевую одежду, ездил на подержанной машине, заказывал пиццу на ужин и надевал кеды на босу ногу. Как и все мы. А еще он однажды поругался с семьей и год работал официантом в ресторанчике неподалеку от кампуса. У него были длинные, круто вьющиеся пшеничные волосы, и Сэнди как будто не знал, что существует целая индустрия, только тем и занятая, что изобретением и выпуском средств для облегчения расчесывания, выпрямления, утяжеления волос. Мне хотелось разобрать его гриву пальцами, ощутить ладонями упрямство курчавых прядей. И еще хотелось увидеть, какие у него брови – потому что грива закрывала половину лица.

Его волос я коснулась единственный раз в жизни – когда мы с Кидом Тернером везли Сэнди в клинику, надеясь уже только на чудо. А брови… брови вскоре стали заметны. Когда Сэнди обрился наголо, стал носить дорогие строгие костюмы и окружил себя стеной непроницаемого льда. Не знаю, как с ним после этой перемены могли общаться сокурсники. Я не смогла. Тот Сэнди умер. А его место занял принц, герцог Кларийский и мало-ли-кем-еще-он-там-был. Август. Проклятье! Я не могла даже представить, как можно встречаться с парнем по имени Август. Впрочем, меня никто и не просил. Сэнди, который присылал мне билеты на футбольный матч и по нескольку часов кряду рассказывал какие-то безумно увлекательные истории, ушел навсегда. А Август меня не видел в упор. Мы жили в параллельных мирах, и из его мира мой не просматривался. Поскольку не представлял для него решительно никакого интереса.

И все-таки я по нему скучала.

Мне категорически не хотелось верить, что Сэнди больше нет. Куда приятней было думать, что он спрятался под личиной Августа.

Вернусь домой, надо будет встретиться, внезапно решила я. Я буду учиться на Земле, и он наверняка работает где-то поблизости. Ну а смысл ему уезжать в провинцию, там клиентура не потянет его гонорары. Это, конечно, если он не оставил блажь работать инквизитором. В любом случае мы с Максом снова поженимся, и, значит, я войду в высшую лигу. Надо же, впервые нашла хоть какое-то преимущество в статусе жены аристократа… Наверняка Август посещает мероприятия, важные для его сословия. Там и встретимся, непременно встретимся. И я спрошу у него… не знаю что, но что-нибудь спрошу. Поддену, подколю в крайнем случае. Нет, ну не рассказывать же ему, как меня накрыло в Эльдорадо, как захотелось его увидеть! Такое я могла бы ляпнуть Сэнди – но пусть Сэнди сначала выглянет из своей раковины. По Августу скучать, по-моему, невозможно, а говорить ему о подобных переживаниях – все равно что кричать в глухую стену. Нет-нет, сначала мне надо будет пробить брешь в его обороне.

Идея развеселила меня, и даже эльдорадская действительность больше не раздражала. Это ведь временно. Рано или поздно я дождусь приказа об эвакуации и улечу ко всем чертям. Никогда больше не вернусь. Меня ждут самые радужные перспективы. Меня ждет Макс, ждут два года учебы в магистратуре, Земля, милый сердцу Мадрид, наше с Максом озеро на Сонно и крохотный охотничий домик… И какой-нибудь великосветский бал, на котором я непременно встречу Августа… то есть Сэнди. Проклятье, я не умею танцевать. Придется учиться. Впрочем, еще не факт, что умеет Сэнди. Движется он очень хорошо, положа руку на сердце – лучше Макса, хотя Сэнди такого же роста, но заметно мощнее. Но грация еще не гарантирует умения танцевать.

Ладно, разберемся. До этих танцев дожить надо.

Веста поглядывала на меня с тревогой.

– Все в порядке, – повторила я.

– Дорогая, у тебя морда – каменная, – выразительно сказала Веста. – И будь я проклята, если не помню, где, когда и у кого такое видела.

– Просто задумалась, – ответила я извиняющимся тоном и с силой потерла щеки.

– Скажи еще, по бабушке соскучилась, – язвительно отозвалась Веста.

Я поняла, что она хотела сказать. Не по бабушке, а по дому. А мой дом, как подозревала Веста, находится совсем не там, где я сказала.

– Веста, в чем дело?

– Да я просто хочу, чтобы ты включилась и вернулась в реальность. А то, знаешь, ностальгия иногда хреново кончается.

– Это не ностальгия. Я просто устала.

– Неудивительно. Сама понимаешь, я же отчет о твоих заказах получаю. Иногда диву даюсь: а спишь-то ты когда?

– На том свете отоспимся, – буркнула я.

Веста свернула с трассы в лес, на грунтовую дорогу, за которой никто не ухаживал, и поэтому она заросла травой. Вскоре над нами сомкнулись древесные кроны. Климатик в машине был старенький, но со своими задачами справлялся. И хотя я знала, что температура и влажность в салоне не изменились, появилось ощущение, что сделалось прохладней.

– Это ты зря, – обронила она. – Если пахать на износ, можно прожить год, ну два. Отдельные герои ухитряются выдержать лет пять. После чего ты станешь инвалидом по психике или сопьешься. О, похоже, вот та прогалинка нам подойдет!

Она загнала машину на небольшую полянку. Вдвоем мы выволокли обмякшего клиента наружу, усадили спиной к толстому дереву, завели руки назад и связали их за стволом. Стащили брюки, ноги развели в стороны и за щиколотки привязали к двум деревьям потоньше. Веста принесла из машины бутылку холодной воды и не спеша вылила ее клиенту на голову.

Он очнулся. Я скучным тоном объяснила ему, что его дело швах, что вот у меня в руке небольшая упаковка меда, и сейчас я вымажу ему яйца, а потом мы уйдем и оставим его привязанным. По этой дороге ездят редко, так что у него есть все шансы сдохнуть. А если и выживет, то уже за сутки насекомые-кровососы сожрут начисто все, что определяет его физиологическую принадлежность к мужскому полу. Но это, конечно, если он вздумает геройствовать и охранять чужие тайны ценой своего здоровья. Деньги? Да не нужны нам жалкие гроши, какие он получает с богатой сеньоры. Мы даже мешать ему не станем получать их в дальнейшем. Нам нужна информация.

Конечно, заговорил он не сразу. Пришлось его пару раз стукнуть. Потом у него хватило мозгов выдумать историю. Хорошо врал, Веста в какой-то момент повелась. А я взяла палочку, невозмутимо вынула ею капельку меда из баночки и помазала волосатое брюхо клиента чуть пониже пупка. Он заткнулся. Я промазала ему паховые складки. Он молча запыхтел. Я не торопилась, нет. Я весьма последовательно сдобрила медом самые нежные места. Он не спешил раскрывать рот. Я сделала Весте знак, пойдем, мол. Мы сделали всего два шага, когда с дерева на мужика упало совершенно безобидное, сколько я помню лекции по ксеноэнтомологии, паукообразное, – и клиент сломался вмиг. Он одновременно завыл, заорал и разрыдался. Он покрылся каплями пота с ноготь величиной. Он выкручивался на растяжках так, что тряслись деревья, к которым мы привязали его ноги. И добился того, что из кроны левого деревца упал еще один паук. Мужик страшно побелел, и его вырвало. После чего, продышавшись, весь в слезах и соплях, он завопил, что расскажет все, если мы снимем с него этих тварей.

– Чтоб меня черти взяли, – задумчиво сказала Веста, глядя на его корчи. – В жизни не думала, что от арахнофобии может быть польза. Знала бы заранее, наловила бы пауков дома. Они у меня в ванной комнате живут. Здоровые, один с ладонь буквально. Понятия не имею, кстати, может, и кусачие.

– А мне дед всегда говорил, что примета есть: пауки деньги в дом несут.

– Тогда мне достались самые ленивые пауки в мире.

Клиент заговорил, да. И как быстро заговорил! Веста для убедительности держала перед его носом крупного и абсолютно мирного, зато уникально волосатого красно-черного паука с белым брюхом. Паук недовольно шевелил когтистыми лапами, клиент выкатывал на него глаза и захлебывался словами, если у Весты вздрагивала рука.

История оказалась короткой и омерзительной. Жена этого типа работала медсестрой в дорогой частной клинике широкого профиля. В эту клинику много лет назад поступила роженица – двадцатитрехлетняя сеньора Вальдес, супруга престарелого генерала Вальдеса. Родила крупного, крикливого и полностью доношенного мальчишку. Идеальный ребенок. Но пришли главный врач с директором, уединились с генералом, а затем все документы об этих родах оказались под грифом «Секретно!». Персоналу было велено на публике (вдруг спросят) говорить, что ребенок семимесячный и слабый. Оно и понятно – мальчик родился не через девять, а через семь месяцев после свадьбы.

Несколько лет спустя сеньора Вальдес вновь появилась в клинике. Заплатила сумасшедшие деньги за анонимный аборт на третьем месяце беременности. После аборта она добровольно стерилизовалась. Пока она выздоравливала – в анонимном отделении, – ее навещал приятный молодой человек, совершенно точно не ее круга.

Медсестры во всех клиниках и во всех странах любопытны и горазды посплетничать. Я это знала, поскольку одну из миссий прошла именно медсестрой… И вроде бы со слухов выходило, что замечательный сынишка Вальдесов никакого отношения к генералу не имел – старик женился на юной женщине, чтобы прикрыть ее внебрачную беременность. А залетела она то ли от конюха, то ли от тренера по верховой езде, служившего в доме ее родителей. То есть выдать ее замуж за отца ребенка было еще хуже, чем позволить родить без мужа. Ей нашли сговорчивого респектабельного старика. Но тайный роман не завершился – о чем свидетельствовал аборт. Трудно сказать, почему она так запустила беременность. Может, надеялась уговорить старого мужа признать еще одного ее ребенка. Так или иначе, стерилизация навсегда решила ее проблемы.

Мне было кисло. На Земле разглашение таких сведений никак не повлияло бы на политическую карьеру ребенка. И даже на отношение общества к женщине. Сплетен было бы много, за спиной бы шушукались, не без того, очень уж у нас любят похихикать над чужими постельными тайнами. Но непристойное происхождение никак не повлияло бы на голоса избирателей, вздумай Энрике баллотироваться в Сенат. И двери домов высшего света перед ним не закрылись бы – с чего это? Его мать из аристократической семьи, а что спуталась с конюхом – так еще и не то бывает. Правда, на Земле очень удивились бы, отчего она не вышла за конюха замуж – понятно, что не навсегда, строго ради узаконивания ребенка. Потом конюху дали бы отступных и пинка под зад. Или – приличное образование и место цербера в семейном бизнесе. Конюхи, знаете ли, разные бывают, иных не грех и оставить в роду.

Но в Эльдорадо это невозможно. Эльдорадо морально устарело. Причем устарело даже не по сравнению с нынешней Землей, а по сравнению с Мексикой двадцать второго, если не двадцать первого века. Латинские античные страсти были бы прекрасны, но только не вкупе со средневековой жестокостью. Хотя, честно говоря, античность тоже особым гуманизмом не страдала. Даже термин такой, «гуманизм», если и существовал, то применительно к гражданам – то бишь свободным мужчинам с местной регистрацией. Все остальные антропоморфные существа – женщины, рабы и варвары – людьми по определению не считались.

Эльдорадо… Я помню этот момент детского разочарования, когда поняла, что страна этически деградировала чуть ли не до восемнадцатого века. Понятно, что Рассеяние и Катастрофа в принципе отбросили нас назад. Но не до такой же степени! В университете наш преподаватель по этике как-то обронил на семинаре – якобы невзначай, мимоходом обронил, – мол, есть мнение, что на примере Эльдорадо мы наблюдаем процесс замирания. Замершая цивилизация – что может быть ужасней! Причем ведь на Земле эта культура была одной из самых ярких и многообещающих.

Говорят, что разведчик должен любить своего врага. Я слушала этого мерзавца, привязанного к трем деревьям, и очень хорошо понимала, что больше не могу любить Эльдорадо.

Пора валить.

Я слегка надрезала веревки, которыми мы связали клиента. Меньше чем за час он не распутается. Напугав его приличествующими к случаю обещаниями – вроде скормить тараканам, если вздумает болтать, – мы погрузились в машину и отбыли.

– Ты так расстроилась, словно хотела замуж за сына генерала, а он оказался сыном конюха, – заметила Веста.

– Какой сейчас век?

– Ты это к чему?

– К тому, что это дикость. Ты можешь себе представить, чтобы на Земле, в Куашнаре, да даже в Шанхае человека можно было шантажировать такой фигней? Какая разница, чей он там сын. Его родители не врали друг другу. Старый генерал воспитывал парня как своего – извини, я видела эту семью, там даже намека нет на презрение к бастарду.

– Жизнь есть жизнь, – философски сказала Веста. – На Земле и в Куашнаре, я уж молчу про Шанхай, какие-нибудь свои недостатки есть. Рай земной не существует, Долорес. Надо жить там, где живешь, и с тем, что есть. А революции в общественном мнении пусть совершают ребята вроде Энрике Вальдеса. Нам с тобой это ни к чему.

До города мы доехали почти в молчании, лишь изредка перебрасываясь вялыми репликами. На прощание Веста сказала мне:

– Долорес, хочешь умный совет? Плюнь на деньги, устрой себе выходной, выспись как следует.

Можно подумать, от того, что я посплю лишних три часа, Эльдорадо резко кончится и я открою глаза на нашей территории.

– Конечно, Веста. Я так и сделаю. И вправду что-то устала.

– Вот и молодец. И кончай хандрить, тебе это не идет.

Она похлопала меня по плечу и пошла к своему дому. Я проводила ее взглядом и поехала работать.

А как еще убить время в этом чертовом Эльдорадо?

* * *

Я ни капельки не волновалась в воскресенье. Подумаешь, как будто мне впервые придется участвовать в великосветской показухе! Уж, наверное, это не сложнее, чем затяжные балы на Сонно.

Пьяных точно будет меньше.

Работать с Хосе оказалось сплошным удовольствием. Мы встретились в среду, я вручила ему отчет о поездке на Заячий плес, а он отметил, что мои рапорты приятно читать – ничего лишнего и написаны хорошим литературным языком. После чего вручил мне инструкции касательно воскресной прогулки. Инструкции шикарные. Там было все, о чем можно мечтать. Полный список персон, которые теоретически могли появиться, поскольку входили в круг общения Энрике Вальдеса и умели ездить верхом; на всякий случай упоминались и те, кто верхом не ездил, но мог прийти на пикник. К каждому имени прилагалась биографическая справка, психопортрет и малодоступные для простых смертных данные: о мелких правонарушениях вроде парковки в неположенном месте, о состоянии банковского счета; о династических и политических перспективах. Чтобы я не ломала мозги, гадая, кто же из этого сонма наиболее угоден нашей разведке, кого надо отрекомендовать сеньоре Вальдес для допуска в дом, Хосе всех перечислил. И даже выделил мне деньги на текущие расходы.

– Долорес, ты уж постарайся, – говорил он тихим и ласковым голосом. – Это направление у нас не считается приоритетным, прежде всего потому, что генерал Вальдес слишком стар, а его сын слишком молод.

Мне вообще казалось странным такое отношение командования к этой теме, о чем я и сказала Хосе. Он только развел руками, и я поняла, что он, в сущности, такой же запасной игрок, как и я. Мы оба входили в сеть прикрытия, чьей задачей было лишь изображать жизнедеятельность, а при необходимости спасти главную сеть – пожертвовать собой.

Но я еще надеялась на лучшее.

Мне нравилось работать с Хосе. Над его заданиями можно было не думать. Этот кабинетный чиновник, казалось, тратил все свое время лишь на то, чтобы проработать задачу с максимальной детализацией. Ей-богу, если бы из всей нашей разведки в Эльдорадо остались только мы с Хосе – мы бы за год восстановили утраченные позиции…

Денег вполне хватило на модный костюм для верховой езды. Я могла превратить в оружие даже свой деревенский акцент – между прочим, самый трудный из всех диалектов испанского, какими владела, – но не плохую одежду. С костюмчиком феерически повезло – на распродаже оказалась очень дорогая модель, последний размер, и как раз мой. Вот на сапожках я прямо разорилась. Была бы действительно сельской простушкой – плюнула бы на все интриги с Энрике. Ну или потребовала бы сначала объявить о помолвке. Потому что сапожки мне обошлись в чудовищную сумму по меркам таксистки на самообеспечении.

Выглядела я прекрасно. И даже жалела, что нельзя забрать этакую красоту домой. Увы, все, что принадлежало Долорес Кастро, останется в Эльдорадо. Я эвакуируюсь в том, что будет на мне. Возможно, даже без чипа. Возможно, приказ об эвакуации придет завтра, послезавтра или в воскресенье. Прямо на чертовой верховой прогулке. И я извинюсь перед Энрике, сделав озабоченное лицо, выйду на парковку, сяду в машину и доеду до места встречи. Там меня будет ждать человек, молчаливый и равнодушный, как статуя принца Фелипе. Он доставит меня к кораблю. И через несколько дней, усталая, вся в мечтах о горячей ванне, я ввалюсь в свою холодную офицерскую квартирку на базе. В тот же день или наутро отчитаюсь, получу увольнительную на трое суток и поеду в город. В отель, где уже год живет Макс. Макс не спросит ничего. Он наполнит ванну горячей водой, положит меня в нее, принесет бокал шампанского и сигарету, а по выходе – чашку моего любимого чая. И я выпью это шампанское, этот чай, выкурю эту сигарету с непередаваемым удовольствием, потому что буду знать – окончена последняя моя миссия. И если я когда-нибудь еще приду домой измотанная и грязная, это случится не на базе четвертого военного округа, а где-нибудь на Сонно, после рыбалки под проливным дождем или прогулки по горам во время снегопада, с лихорадочным поиском пещеры и страхом, что закроются перевалы…

Минута ностальгической слабости, к счастью, продолжалась совсем недолго – в отличие от того, что было во вторник, когда меня накрыло не по-детски… После чего я с азартом включилась в подготовку и к вечеру субботы, хохоча, сделала вывод: можно и не ездить никуда, я уже все знаю. Но если я не поеду – кто же поверит, что это мои собственные наблюдения?

Таким образом, я не волновалась. Зато Энрике беспокоился за нас обоих. Он умудрился позвонить мне четырнадцать раз в период с шести до девяти утра в воскресенье. Я посоветовала ему выпить успокоительного. Тогда он предложил заехать за мной. Я довольно резко осадила его, напомнив, что мы не в тех отношениях, и вообще, он понимает, что будет с моей репутацией, если мы приедем вдвоем на его машине? Кто там будет выяснять, мы встретились с утра или не расставались с вечера? Энрике внял.

Но когда я выехала с парковки, то увидела в двухстах метрах позади длинную черную машину. Начинается! Выследил, паршивец. Выследил, конечно, громко сказано – зашел к капитану Лопесу в комнатку на первом этаже, у самого входа, и спросил адресочек. А капитан Лопес хочет подольше работать в этом доме и наследнику не отказал.

Я хмыкнула и свернула в первый же проулок. Ручаюсь, я знала Золотой Мехико ничуть не хуже Энрике и его водителя. Вряд ли им доводилось кружить по узким кривым проездам Барьо – конечно, этот бедный квартал выглядел получше исторических мексиканских трущоб (я была на экскурсии), но все же без опыта быстро проехать по нему не надейся. Тем более на таком крокодиле. Я-то на своей веселой рыжей крохе могу крутиться как хочу. И я, заметьте, даже не упоминаю о том, что карту всех трущоб Золотого Мехико и еще десяти мегаполисов Эльдорадо нам вдолбили намертво на первом курсе. У нас даже виртуальные гонки по Барьо проводились. В общем, я тут была как дома.

Уже нырнув в район и оторвавшись от Энрике, я сообразила, что вряд ли у него хватит азарта гнаться за мной по этому гетто для бедных. Если у него есть хоть капля мозгов – даже не у него, а у его водителя, – объедет квартал и встретит меня на улице Трех Сестер. Конечно, я могу выждать, развернуться и выехать обратно, но мне всяко придется проезжать через центр Мехико, и к нему я могу попасть только по этой улице.

А вот фиг вам. Есть еще одна тропиночка. Подумаешь, кружная и неэстестичная. Зато я выскочу на Трех Сестер не на выезде из Барьо, а полукилометром дальше. Положим, меня могут засечь, но там я уже знаю, как оторваться.

И я рванула в промзону.

Строго говоря, Барьо был единственным районом Мехико, который исходно пытались распланировать относительно грамотно. Но из затеи ничего не вышло. Похоже, сам менталитет мексиканцев не выносит параллельно-перпендикулярных улиц. Тем не менее тому, кто представлял себе общую схему квартала, ориентироваться в нем было относительно легко. Ориентироваться – не значит проехать, думала я, пробираясь по мостовой, в незапамятные времена широкой, а ныне застроенной лавками, гаражами, дополнительными комнатами, которые некуда было девать, вот их и вынесли на улицу… Мусорные баки стояли едва не на середине проезжей части, для местных это не считалось препятствием – здесь мало кто ездил на машине, предпочитали старые велосипеды или ходили пешком. А куда им спешить? Тут редко у кого была работа. Страшный район, между нами. Страшный, как и все трущобы, прежде всего атмосферой безысходности и безнадеги. Его многажды громили, а он затягивал раны, как царапины на воске, и только наращивал новое дикое мясо там, откуда вырвали кусок.

Срезав путь через бывший стадион, а ныне место для молодежных тусовок, я наконец выбралась в промзону. Попотев еще десять минут и филигранно протиснувшись сквозь старые полузакрытые ворота, я выехала на грунтовую тропинку, идущую позади опрятных одноэтажных домиков-новостроек. Тоже, в общем, место непрестижное, респектабельные люди сюда старались не ходить, но большинство обитателей этой улицы имели постоянную работу – в отличие от жителей Барьо.

В конце тропинки я чуть не испортила все дело, не заметив свеженький ухаб и нырнув в него. Оглушительно проскрежетав днищем – и едва не пятками ощутив камни дороги, – я выехала на чью-то частную парковку. Ну вот, под ногами, то бишь колесами, твердая почва. Обогнув школу, я повернула на улицу Трех Сестер.

Ага, как я и думала, знакомая черная машина поджидала на перекрестке. Судя по тому, как лихо она сорвалась с места, водитель как минимум подозревал о тропинке через промзону и на всякий случай поглядывал в нужную сторону. Ну ладно, тогда погоняемся.

Почти не сбавляя хода, я пролетела четыре квартала и выскочила на круговой объезд площади Эль Сокало. В самый неожиданный момент развернулась и метнулась к Башне Свободы. Резкий поворот влево – и я врываюсь на подземную парковку под Башней, проезжаю насквозь, выпрыгиваю на поверхность у самого Музея Конституции, снова левый поворот, нырок на парковку под супермаркетом… А вот с Эстакады я скрылась, нарушив все мыслимые правила – в последний момент, углядев дырочку, едва не поперек четырех рядов прыгнула вправо, на съезд. Необходимости в этом не было, похоже, Энрике потерял меня из виду уже на Эль Сокало.

К конному клубу я приехала минута в минуту. Парковка была заполнена только наполовину, судя по всему, гости не спешили. Я нахально встала на самое видное место – а с чего бы мне жаться в угол и стесняться? Меня же пригласили, а не наняли сопровождать богатого сынка. Вышла из машины и встала у капота, нетерпеливо похлопывая по ладони перчатками.

Прошло десять минут. Приехало еще четверо из приглашенных – трое мужчин и девушка. Мужчины окидывали меня плотоядными взорами, девушка оглядела с опаской и недоверием. Наконец показался лимузин Энрике. Я отошла за соседний автомобиль, замерла. Энрике, мрачный и недовольный, подошел к моей машине, с сомнением заглянул в салон.

– Сеньор Энрике! – окликнула я его, подойдя сзади.

Он обернулся – и потерял дар речи. Да уж, я выглядела сногсшибательно. Костюмчик сидел на мне лишь самую чуточку хуже парадной формы, над прической я вчера работала половину вечера, да и с макияжем Энрике видел меня впервые.

Может, он и хотел что-то мне сказать, но забыл. Он даже поздороваться забыл. Стоял как пень, хлопая черными глазами. Из забытья его вывело только прибытие неожиданного гостя. Немолодой сухопарый мужчина, утонченной внешности и притом некрасивый; седые виски, выбрит начисто, маленький шрам у верхней губы справа. Доктор права Алехандро Луис Гарсиа де Арриньо.

Он-то мне и нужен.

В первоначальных инструкциях его не было; но рано утром я получила письмо от Хосе, с просьбой: буде Арриньо появится, улучить момент и передать ему несколько слов. Желательно так, чтобы никто не слышал. Хотя в самом факте знакомства Арриньо и чиновника из департамента образования ничего крамольного нет, могут возникнуть вопросы ко мне. Да, не исключено, что я какая-нибудь дальняя родственница однокашника Хосе, но все-таки разница в моем и его положении слишком велика, чтобы у любопытных не появились ненужные подозрения. Ненужные в данном случае – вовсе не шпионские, нет. Когда влиятельный чиновник покровительствует юной девушке, большинство думает, что он помогает любовнице. Такие слухи могли повредить моим отношениям с Вальдесами. А впрочем, если не получится говорить с Арриньо без свидетелей – пусть будут слухи.

Энрике кое-как справился с собой, представил меня старшему другу, а в политике – еще и учителю. Мы втроем не спеша подошли к конюшням, где я стала центром внимания. Энрике несколько оживился, но тут же набычился, перехватив пару адресованных мне мужских взглядов. Похоже, он не ожидал, что я буду пользоваться успехом.

Прогулка оказалась самым скучным великосветским мероприятием, на каком я побывала. Мужчины соревновались между собой в умении править конем, девушки старались держаться раскованно, но при этом будто лишнее слово боялись произнести. Конкурентку во мне не видели, это точно. Похоже, в этой компании Энрике давно списали как безнадежного.

В лесу я самую малость приотстала, а Энрике как раз втянулся в спор с двумя приятелями. Я обернулась, увидела, что позади меня один лишь Арриньо, и придержала мерина.

– Сеньор Диегос просил вам передать, что те синайские тюльпаны, о которых вы отозвались столь нелицеприятно, к четвергу все-таки непременно расцветут.

Арриньо не вздрогнул. Он на миг посмотрел мне в глаза – остро, колюче.

– Благодарю вас, сеньорита Кастро. Непременно навещу сеньора Диегоса в конце недели. Хочу сам убедиться, что эти капризные цветы прижились.

Некоторое время мы ехали рядом в молчании.

– Вы давно в столице, сеньорита Кастро?

– О нет! Приехала поступать в колледж.

– И сеньор Диегос…

– Он друг моего родственника и не отказывается помогать мне добрыми советами. Деревенской девушке вроде меня трудно в большом городе, поначалу можно наделать много ошибок.

Арриньо хохотнул и доверительным тоном сообщил:

– Вы, сеньорита Кастро, выглядите именно так, как себе представляют деревенскую простушку все эти хлыщи. Если б они видели настоящую деревенщину, то не смогли бы и пары минут провести в ее обществе. Но они знают о простом народе лишь по книжкам.

– Что поделать, – я ослепительно улыбнулась. – Я выросла без родителей, с бабушкой и дедушкой. А они уж постарались привить мне именно книжные манеры.

– Хорошо постарались. Беднягу Энрике вы сведете с ума. Это входит в ваши планы?

– Конечно же, нет.

Арриньо поглядел на меня с искренним удивлением – и одобрением.

– Глядя на вас, ничего другого в голову не приходит. Простите за откровенность. Вы же его идеал.

– Энрике всегда мечтал связать жизнь с простой девчонкой?

– Он большой романтик. Но вот его дражайшая матушка… Берегитесь ее.

– Почему же?

– Потому что она не станет задавать вопросы о ваших планах насчет ее сына. А проблемы решает лишь самую чуточку медленнее, чем создает.

– Благодарю вас, доктор Арриньо. Я стараюсь не провоцировать ненужные мысли… что у сеньоры, что у ее сына.

– С сыном получается откровенно плохо. – Он засмеялся. – Впрочем, это не ваша вина. Сказывается его происхождение…

Он подвесил фразу в воздухе. Я промолчала.

– Весь в матушку. Она в молодости тоже была особой увлекающейся, но это не беда. Беда, что она никогда не знала меры и порой бывала утомительно навязчивой. Я с большим уважением отношусь к ее мужу. Этот брак для него – истинный подвиг. Да, поговаривали, что он предпочитает сложных женщин. Сложной была его первая жена. Он любил ее страстно. Недоброжелатели, конечно, сплетничали, будто у нее скверный нрав, но поверьте очевидцу – это была одна из самых умных женщин нашего времени. Пилар, к сожалению, в подметки ей не годится. Даром что молода и здорова… А вы отлично держитесь верхом. Сами искали тренера или положились на советы Пилар?

– Сеньора Вальдес привезла меня к тренеру и была так добра, что убедила его исправлять ошибки деревенской девушки, которая умела держаться на лошади, но совершенно не умела ездить красиво.

– Ого! Значит, она привезла вас к своему тренеру?

Я оценила подтекст. Похоже, Арриньо лучше прочих был осведомлен о личной жизни сеньоры.

– Да у вас настоящий талант, сеньорита Кастро. Вы умеете входить в доверие даже к таким подозрительным самкам, как Пилар. Ценное качество… Да будет вам известно, она скрывает эту сторону своей жизни. И если она посвятила вас…

– И что же тайного может быть в увлечении верховой ездой?

– Хотя бы то, что Пилар сидела на лошади единственный раз в жизни. Это случилось при мне. Она всегда боялась лошадей. Ее убедили сесть в седло, лошадь мотнула головой, Пилар с перепугу завизжала, поджала ноги и рухнула наземь, сломав руку. Лошадь, не сделавшая даже шагу, смотрела на нее так удивленно, что я с трудом удержался от хохота. Впрочем, – он бросил быстрый взгляд вперед, где Энрике разворачивал коня в нашу сторону, – поговорим лучше о вашем образовании. Итак, вы хотите поступать в колледж. Какую же специальность вы выбрали?

– Я бы хотела стать архитектором.

Энрике уже приближался.

– М-м… – Арриньо поджал губы и покачал головой. – Позвольте сказать: не лучший выбор. Это мужская профессия. Инженерная. Не сомневаюсь, что у вас хватит сообразительности освоить ее, но чего вы добьетесь в жизни? Ваши коллеги-мужчины не будут считаться с вами. Вам придется проявить недюжинную силу воли, чтобы убедить всех: главное в вашем черепе – не хорошенькое личико, а качественные мозги. Это трудно. Не лучше ли потратить силы на что-нибудь близкое, но не столь мужественное?

Энрике поравнялся с нами и навострил уши. Пусть слушает, мне не жалко.

– Но, доктор Арриньо, у меня есть мечта… Мне так нравится красота зданий, мостов…

– Верю. Скажите, вы умеете рисовать?

– Немного.

– Никогда не думали, может быть, вам подойдет не архитектура, а дизайн? Это менее жесткая дисциплина, и там вы сможете проявить свои женские черты – утонченность и строгость, чувство меры и легкость стиля.

– Я никогда о том не думала, доктор Арриньо. Мне казалось, это часть профессии архитектора.

– Не совсем, не совсем. Я не спорю, колледж вам потребуется. Но, возможно, не инженерный, а колледж искусств. Да, поступить в него будет сложнее, но вы умная девушка, вы справитесь, к тому же есть время для подготовки.

Арриньо с каждой минутой нравился мне все больше. Спокойный, уверенный, мудрый. Хосе упомянул, что он завербован очень давно, и похоже на то, что согласился с нами сотрудничать по идейным соображениям. Разумеется, с ним надо соблюдать предельную осторожность, в первую очередь потому, что сам он не считал себя завербованным, а полагал, что в нашем лице отыскал партнеров для достижения общей цели. А во вторую – потому, что никакого серьезного компромата у нас на него нет и припугнуть в случае чего нечем. Хосе подозревал, что на Арриньо нет компромата ни у кого, зато у него есть на всех. Потому-то ему никто не доверял и никто не смел заступить ему дорогу.

Опасный союзник. Но именно с такими получается добиться ошеломительных результатов.

– Оставьте мне ваш контакт, – попросил он почти отеческим тоном. – Я думаю, что смогу кое-чем помочь вам.

У Энрике даже глаза расширились, когда он увидел, что я коснулась левым запястьем браслета на руке Арриньо.

– Энрике, – строго сказал Арриньо, – возьми себя в руки. Умерь пыл, если не желаешь, чтобы твоя матушка запретила тебе встречаться с сеньоритой Кастро.

– Алехандро, я взрослый мужчина…

– Это не отменяет того факта, что ты обязан считаться с мнением матери. А каким оно будет, я могу предположить. Ты знаешь, что Паола обо всем рассказывает своей тетке? А знаешь, что та любит приукрасить события и делится своими выдумками с твоей матерью? – Он веско помолчал. – Будь любезен и галантен. Со всеми дамами. Особенно с Паолой.

Энрике опешил – и от отповеди, и от того, что ему прочли нотацию в моем присутствии. А я мысленно посмеивалась: как ненавязчиво Арриньо приподнял мой статус в его глазах! Энрике теперь сам вряд ли сможет объяснить, почему будет относиться ко мне, как к равной.

Дальше прогулка пошла по накатанной. Приличные реплики, искристые девичьи улыбки, редкие шепотки, сдержанный мужской смех… Я держалась так, что даже женская половина компании оттаяла и осторожно проявила интерес. Пришлось проявить максимум изобретательности, чтобы мой акцент звучал мило и забавно, а не вульгарно. Понятно, что меня рассматривали, как потешного зверька – и я старалась показаться самым дружелюбным в мире зверьком. Мало ли как повернутся события, может, придется еще не раз встречаться с аристократами. Так пусть я буду модной экзотической зверушкой, которую не стыдно позвать в гостиную.

И каждую минуту я чувствовала незримую поддержку Арриньо. Там он обмолвился, что большинство крестьян, конечно, быдло, но и среди них попадаются жемчужины. Тут обронил, что наслышан о моей семье, обеспеченной во времена колонизации, но затем обедневшей. Сям сказал, что мой прадед служил в роте его деда и показал себя так хорошо, что дедушка обещал составить протекцию сыну своего сержанта, чтобы тот поступил в офицерское училище. С сыном не срослось, так теперь Арриньо-внук выплачивает семейные долги правнучке сержанта, помогая поступить в колледж. В какой? Судя по всему, колледж искусств, да, девушка отлично рисует, талант пропадает, надо развивать… Врал – как дышал. И еще получал удовольствие от этого вранья.

Через два часа стало непонятно, кто же пригласил меня на тусовку – Энрике или Арриньо. Общество тем временем накаталось и захотело кофе. За столиком под навесом я оказалась между двумя девушками – той самой Паолой и строгой, сдержанной Амелией (согласно данным Хосе, она была ревностной католичкой, но свой фанатизм скрывала по требованию родителей, считавших, что он помешает ей выгодно выйти замуж – ведь не все мужчины так озабочены спасением души, как она).

– Ну и как вам прогулка, Долорес? – спросила Паола. – Наверное, вы никогда так не веселились, правда же?

Амелия наградила ее косым взглядом.

– Сказать по правде, мне неловко и немного скучно, – ответила я.

Паола опешила, но быстро нашлась с ответом:

– О, конечно. Как я не подумала. Вы ведь привыкли к другим развлечениям. Я слыхала, вы ходите в парк кататься на каруселях?

Я рассмеялась и доверительно сказала:

– Это была безобидная шутка. Я впервые оказалась в парке в тот день. Мы ведь об одном и том же парке говорим?

Паола приподняла тонкие брови:

– О-о. И как же вы обычно развлекаетесь?

– Я хожу в Музей Литературы и читаю книги. Мне нужно очень много знать, чтобы поступить в колледж. Дома я выглядела ужасно неуместной среди сверстников, ведь я все свободное время проводила за книгами, но когда приехала в столицу, поняла, что этого мало и я совершеннейшая невежда.

Паола скуксилась, зато оживилась Амелия:

– Арриньо сказал, вы рисуете. И что, вправду так хорошо?

– Мне сложно судить. Мои наставники были довольны, но я сама никогда не придавала значения живописи. Наш школьный капеллан, который и преподал мне основы академического рисунка, всегда говорил: Господь дал нам искусство живописи, чтобы мы познавали красоту созданного Им мира, а вовсе не чтобы потешить гордыню.

Паолу аж перекосило. Зато Амелия торжествовала.

– Странно, что вы с такими взглядами предпочитаете читать и рисовать, а не молиться часы напролет, – съязвила Паола.

Я пожала плечами:

– С утра я иду в церковь, а потом – в музей или домой, рисовать. Что в этом удивительного? Да, я знаю, в городе немодно быть набожной, но мне кажется, во всем следует соблюдать меру, а в следовании моде – особенно.

– Фи, – не сдержалась Паола. – Я думала, вы пастушка, а вы святоша. Вы так никогда не завоюете симпатий в обществе. Вас примут только такие, как Амелия, а остальные будут зевать от скуки.

– Не слушайте ее, Долорес, – насмешливо заявила Амелия. – Модные куколки забавны, но мода на них быстро проходит. А вы и вправду такая набожная или ходите в церковь по привычке?

– Не могу сказать наверняка. Для меня с раннего детства воскресное утро начиналось именно с мессы. В детстве это был праздник, а здесь, в городе… Я бы сказала, что это необходимость. Единственные два часа, когда я могу отрешиться от безумия этого мира. Золотой Мехико великолепен, но несколько суматошен.

– О, я понимаю вас. Долорес, вы только в церковь ходите или интересуетесь тем, что происходит вокруг нее?

– Не уверена, что поняла вас правильно.

– Спрошу прямо: вы слышали последнее выступление Кардинала?

– Да, но не полностью. Поздно включила, примерно со второй части.

– В первой ничего важного не было, не огорчайтесь. И что скажете?

Тут я неподдельно смутилась. Понятно, что в университете подготовка по католицизму была будь здоров какая, вплоть до святых отцов и наиболее значимых речей пап, начиная с двадцатого века, но я сомневалась, что в состоянии поддержать беседу на должном уровне с фанатичкой.

– Боюсь, что я слишком невежественна… Признаться, меня поразило одно: каким чистым и ясным языком написана эта речь.

Амелия внезапно рассмеялась:

– Вот-вот! Значит, мне не померещилось, если даже вы это заметили… Похоже, Кардинал сменил секретаря, и вместо косноязычного епископа Хоме у нас будет нормальный человек, умеющий говорить и писать! А хотите попасть на выступление Кардинала в Университете? Есть лишний билет.

Я начала отнекиваться, мол, неудобно. Амелия прервала меня и властным жестом положила свою левую руку поверх моей:

– Вот вам мой контакт. И не тушуйтесь. Если вы хотите поступать в колледж искусств, вам необходимо бывать на студенческих мероприятиях. Особенно такого уровня. Только Паоле кажется, что встречи с Кардиналом – это скукотень. А в действительности именно там задается вектор гуманитарного развития на следующий год. Кроме того, на эти встречи ходит весь философский факультет, независимо от религиозных убеждений, и порой случаются спонтанные, но очень горячие диспуты. Причем, в отличие от главной речи, они никогда не попадают в публичное вещание. Если вы в колледже упомянете, что побывали на встрече с Кардиналом, к вам сразу изменится отношение и сокурсников, и преподавателей. Верьте мне, я знаю, что говорю.

Я горячо поблагодарила ее и оставила свой контакт для взаимности.

После кофе ко мне подошел Арриньо и вполголоса уточнил, чем я так обидела Паолу, раз она дует губы и всем рассказывает, что я глуповата. Я ответила, что предпочла ей общество Амелии.

– Я так и подумал, – рассеянно сказал Арриньо. – Не огорчайтесь. Амелия чрезвычайно умная девушка. Сомневаюсь, что она выйдет замуж. Скорей всего, станет аббатисой. Но в этом качестве, ручаюсь, ее ждет большое политическое будущее.

Я сказала и про встречу с Кардиналом.

– Поздравляю, вам повезло. В этом году ожидается действительно интересное выступление. Наш уважаемый Кардинал немного пересмотрел свои взгляды на воспитание молодежи, так что мы готовимся к феерическому диспуту. Билеты было невозможно достать уже месяц назад. Да, вам повезло.

В три часа дня лошадей отправили на конюшню, и вся компания наконец приступила к пикнику. Официанты начали обносить гостей вином. Я отпила глоток и отставила бокал. Энрике, стоявший рядом, спросил – разве мне не понравилось вино?

– Мне пора домой, Энрике.

– Уже?!

– Конечно. Приличной девушке не стоит оставаться в компании до самого вечера, особенно если она впервые в этом обществе. Самое лучшее – уйти, когда подали вино. И не забывай: у меня нет водителя, поэтому мне нельзя пить.

Он горестно покачал головой и сказал:

– Хорошо. Я провожу тебя.

Не знаю, на что он надеялся, но мечты его не сбылись: вместе со мной компанию покидали Амелия и Арриньо. И на парковку мы вышли вчетвером, поддерживая самую непринужденную болтовню. Арриньо явно не торопился уехать первым, Амелия развеселилась, а Энрике мрачнел с каждой секундой. Ему даже не удалось встать ко мне ближе всех, когда я садилась в машину, – его совершенно невзначай оттеснил Арриньо.

– Я не прощаюсь с вами, Долорес. И передайте дядюшке Хосе, что я непременно выкрою время. В ближайшие дни.

– Обязательно, доктор Арриньо.

Я закрыла дверцу и уехала, оставив позади недовольного Энрике.

* * *

Поднявшись по лестнице, я привычно пошарила глазами в поисках абрикосового комочка. Нету. На всякий случай позвала:

– Тита? Тита!

Поцокала языком – опытным путем выяснила, что кошечка подбегала именно на этот звук. Не-а. Значит, гуляет. Небось спит где-нибудь в саду за домом. Впрочем, днем она всегда гуляла.

Кошечка была совсем крохотной и непонятно чьей. Я обнаружила ее у лестницы на первом этаже в прошлую среду. Сидела, тряслась, от протянутой руки убежала. Я зашла к домовладелице и сказала, что кто-то потерял котенка, надо бы сделать объявление. Та ответила, что знает, котенок тут уже три дня, с понедельника. Никто его не терял, и непонятно, откуда он взялся. Пусть живет. Ей нравились кошки.

На следующую ночь я проснулась от пронзительного жалобного ора под моей дверью. Открыла. В прихожую метнулся клубок спутанной шерсти и забился в угол между кухней и ванной. Я поморгала, затем отловила его и рассмотрела. Чудовищно грязный длинношерстный котенок, вероятно рыже-полосатый, месяцев трех от роду, если верить размерам. Вздохнула, понесла его в ванну – мыть.

Удивительно, но котенок не вырывался и не возмущался. Он обмяк, как только я взяла его на руки. Позволил вымыть себя и вытереть насухо полотенцем. Правда, когда я перевернула его на спинку, чтобы рассмотреть получше, котик это или кошечка, звереныш вырвался и спрятался под кровать. Однако мне показалось, что это кошечка. Шерсть на брюшке была очень длинная и густая, но характерных «бубенчиков» я не увидела. Вот и отлично, что кошечка. Абрикосовая, с белыми лапками и с кисточками на ушах. И еще у нее было слишком много пальчиков – по шесть на каждой лапе. Понятно, почему от нее избавились: мутант. Полидактилия, насколько я помнила, не представляла никакой опасности для жизни, но многие люди не выносят даже вида уродства. Убить кошечку не хватило духу, вот ее и выгнали, когда терпение лопнуло. Бедняжка.

Я отдала ей остатки своего молока, она вылакала и благодарно потерлась об мою ногу. Ну точно, кошечка. Котики, на мой взгляд, должны быть более игривые, но менее ручные. А потом, как так и надо, киска пошла спать в мою постель. Ну-ну, сказала я, нагадишь – вылетишь из дома так же быстро, как и влетела. На всякий случай бросила в туалете на пол испорченное кошачьей шерстью полотенце и оставила приоткрытой дверцу.

Утром я нашла котенка на вешалке для одежды, что у входной двери, а на полотенце в туалете – кошачью поделку. Ишь ты, сообразительная какая киса. Дверь я ей открыла, она вальяжно спрыгнула с вешалки, вышла и отправилась вниз по лестнице. А вернувшись с работы, я снова услышала ор за дверью. Открыла. Явилась, гулена. Пока было не очень поздно, я сбегала в лавку за пакетиком кошачьего корма и лотком для важных надобностей. С тех пор мы так и жили: утром Тита ела и уходила гулять, а вечером приходила, снова ела и ложилась спать. Если я засиживалась со своими делами, она запрыгивала ко мне на колени. На стол не лезла, ничего не портила, ходила в лоток. Идеальная киса, жаль, что я тут временно и не смогу забрать ее с собой. Поэтому я дала объявление во внутренней сети дома – мол, кто хочет завести питомца, который заведомо нравится домовладелице, можно зайти в квартиру номер пятнадцать. Забрали кису у меня в тот же день соседи по лестничной клетке, но под утро я снова проснулась от ее воплей. Сбежала и пришла ко мне. Ну что уж тут поделаешь… Договорились с соседями, что я отдам ее, когда мне придет время съезжать в кампус колледжа. А до тех пор пусть живет у меня. Заодно и к будущим хозяевам привыкнет, она же видит их каждый день, когда ждет меня у квартиры.

Снизу поднимался сосед Теодоро. Увидел меня, поздоровался:

– Привет, Лола. Титу ищешь? – спросил он. – Я ее только что видел – дрыхнет в саду в гамаке сеньоры Нуньес.

– Здравствуй, Тео. Вот же нахалка эта Тита! – сказала я.

– Зато какая ласковая, – усмехнулся сосед.

С соседями мне повезло: очень тихая молодая семья, муж с женой и маленькой дочкой. Теодоро, Луиза и хорошенькая, словно кукла, белокурая Ньевес. Никакого шума, а если мне по хозяйству требовалась мужская рука, сосед не отказывал. В благодарность я однажды сидела вечером с их очаровательной дочуркой, пока родители ходили в театр.

– Отличный костюм, – похвалил Тео на прощание.

– Спасибо.

Я вошла в пустую, наполненную солнцем квартирку. Налила себе стакан молока, устало присела у окна на кухне. Что ж, день прожит не зря. Арриньо – ларчик с двойным дном, но я пришлась ему по сердцу. И еще я записала бы в актив Амелию. Девушка ой какая непростая. А если с ней подружиться, то я могу с пользой провести оставшееся время. Она одинока и будет водить меня всюду. При том, что интересуют ее очень важные и для нашей разведки вещи. Впрочем, это все аксиомы. Разведчик моего статуса не должен заниматься аналитикой, он должен наблюдать – и иметь особенное чутье и специфический талант на то, чтобы собирать информацию.

А вот с Энрике будут проблемы. Увы. Как я и думала. Нельзя работать с клиентом, который в тебя влюблен.

Допив молоко, я переоделась. Было тихо и скучно. Работать сил не оставалось, просто так гулять по улицам не хотелось. Я проверила запас кошачьего корма и лоток. Ага, корма на пару мисочек, не больше, и лоток пора менять. Вот и повод прогуляться. Можно даже не в лавку сбегать, а дойти до большого супермаркета, посмотреть, вдруг там дешевле.

Еле-еле разодрав волосы, уложенные в такую прическу, чтобы их не сбил в колтун ветер, я завязала плебейский конский хвост на макушке, влезла в старые любимые кеды и, насвистывая себе под нос, пошла в магазин. Прошагала целый километр до супермаркета, и, как выяснилось, зря – на обычную партию мне пришлось бы потратить на пять песо больше. А я скупердяйка. Причем не по легенде, а по жизни. Ничего, на обратном пути придется сделать небольшой крюк, всего-то в семьсот метров, чтобы зайти в мою любимую лавку, где торговали всякой всячиной.

Выгаданные песо я потратила на молоко и шампунь для волос. Тот, которым я пользовалась обычно, ужасно путал мои кудри. Попробуем этот. А на сдачу купила кесадилью с курицей и грибами, ее в этой лавке делали необыкновенно вкусно. Вкуснее, чем в любом туристическом месте земной Мексики. Кесадилью слопала по дороге, не заморачиваясь.

Нагруженная покупками, я поднялась на свой третий этаж. И застыла.

Под дверью сидела Тита. А на ступеньках лестницы – Энрике.

Выражение лица у Энрике было таким, что любая нормальная девушка на моем месте позвонила бы в дверь соседу – ну так, на всякий случай. Но я не стала этого делать. Я же знала, что мне нужно четверть секунды, чтобы спустить с лестницы мужика и покрупней.

– Это твоя кошка? – спросил Энрике.

Тон его не выражал ничего.

– Нет. Приблудилась, я просто ее подкармливаю.

– Ты должна вызвать службу по отлову бродячих животных. Бесхозные животные разносят заразу. Пусть они заберут ее.

Я посмотрела на него с некоторым удивлением. Опустила пакет с покупками на пол, чтобы освободить руки. Тита привстала на задних лапках, живо интересуясь содержимым пакета.

– Ты вела себя как шлюха, – внезапно с ненавистью выплюнул Энрике. – Ты крутила задом и строила глазки! Я думал, ты чистая…

О, сцена ревности? Как это мило. Я отперла замок, но открывать дверь в квартиру не спешила. Повернулась лицом к Энрике, прислонилась к стене, скрестила руки на груди, мол, слушаю-слушаю. И очень даже внимательно слушаю.

Естественно, моя поза раззадорила Энрике. Он стоял в полутора метрах передо мной, угрожающе наклонившись, одну руку сунул в карман брюк, второй размахивал, подчеркивая слова. Указующий перст его в запале почти утыкался мне в грудь, но я молчала и презрительно улыбалась.

Надо сказать, Энрике в подметки не годился Максу. Макс, если ему шлея под хвост попадала, орал так, что с потолка сыпалась пыль. И размахивал он не указующим перстом, а ножом. Ну и не стоит забывать, что у Макса рост полных два метра, а у Энрике – всего сто восемьдесят пять, так что он физически не мог произвести такое же пугающее впечатление, как мой бывший и будущий супруг.

Однако для моих тихих соседей подобные сцены были явно в новинку. Большинство эльдорадцев вообще очень сдержанные люди. Моих однокурсниц в свое время удивил этот факт; я-то знала, что Эльдорадо – это яростная страсть, намертво скованная цепями приличий. Строго говоря, это не менее романтическое представление, чем фантазии о крикливых латиносах, но мне оно помогло свыкнуться с культурой. А однокурсникам знания оказались без надобности: в Эльдорадо из нашего выпуска попала я одна, и то по собственной дурости.

У эльдорадцев не принято шуметь там, где ты можешь помешать соседям. Одно дело – народные гулянья, праздники и так далее, когда орут и беснуются все, и нормально выплескивать эмоции, а не держать их в себе. И совсем другое – поведение в доме, там, где живет твоя семья, твои друзья, твои соседи. Да, эльдорадцы разговаривают громко, что с позиций англо-саксонской и вообще германской цивилизации кажется криком. Да, эльдорадцы большие любители резкой и выразительной жестикуляции, хотя куда им до итальянцев. Но достаточно сравнить эльдорадцев с ближневосточными или азиатскими народами, чтобы все понять. Вежливость превыше всего. Поэтому в многоквартирных домах всегда очень тихо. Даже супруги стараются выяснять отношения шепотом, иначе к вам в дверь постучатся соседи – недовольные шумом или желающие поучаствовать в движухе.

Энрике не был распущенным или избалованным. У него накипело. Время от времени у любого эльдорадца или эльдорадки накипает, и тогда туши свет и выноси святых. Но это считается дико неприличным поведением, и завтра ему сделается необычайно стыдно. Сегодня, правда, ему все по фигу, море по колено и лужа по маковку, но это ему – я-то знаю, что завтра наступит непременно.

Поэтому, внутренне посмеиваясь, я слушала, как щелкают замки в дверях выше и ниже этажом. Вот пожилая вдовая сеньора с четвертого – я с ней здоровалась при встрече, но имени не знала, – тихонечко вышла на лестничную площадку, замерла, стараясь не привлекать внимания. А вот снизу приоткрылась дверь – видать, при закрытой часть экспрессивной лексики Энрике не достигала слуха ценителей. Еще я слышала, как в квартире напротив толкаются и шушукаются Теодор с Луизой. Теодору очень хочется вмешаться, я ж своя, а этот дебошир чужой, а мудрая Луиза удерживает его, говоря: да, может, сами разберутся, ну подумаешь, горластый парень, руки ведь не распускает, а Долорес не зовет на помощь, ты погляди, Тео, как он дорого одет, не нашего ведь круга, ты так вмешаешься, они поссорятся, и из-за этого Долорес не выйдет замуж за богатого…

У Энрике кончилась первая стадия, когда он выговаривал мне «пену». Воспользовавшись паузой, я спокойно сказала:

– Энрике, уходи. Иди проспись.

Вином от него и вправду пахло здорово.

Результат моей фразы был предсказуем: Энрике, не успев отдохнуть, перешел ко второй стадии – когда свету были явлены фрустрационные черные мечты. Я запомнила несколько новых слов; надо же, а ведь считала, что знаю язык в совершенстве, еще и получше многих эльдорадцев. Шебуршание за дверью квартиры Теодора стало сильнее.

Энрике с каждым «аргументом» приближался ко мне. Наконец подошел вплотную. Я с полным присутствием духа оттолкнула его, да так, что он вынужден был попятиться на несколько шагов, чтобы удержать равновесие. У Макса после этого без перехода, без депрессивной фазы жалоб, начиналась третья стадия – слепой ярости. Насчет Энрике я не сомневалась, что до настоящей ярости не дойдет, хотя истерика вполне возможна.

Воспользовавшись моментом, я приоткрыла дверь квартиры, забросив внутрь пакет с покупками – не исключено, что мне сейчас придется драться ногами, нужно пространство.

– Отлично! – с угрозой воскликнул Энрике. – Давай войдем. Ну, что ты от меня скрывешь! Показывай сейчас же!

Он отпихнул меня от двери, распахнул ее настежь. Хотел шагнуть внутрь, да споткнулся об котенка – а Тита же решила, что дверь открыли для нее! – выругался. И пинком отшвырнул несчастного звереныша прочь. Тита кувырком скатилась по ступенькам, потом сумела встать на лапы и порскнула вниз по лестнице.

– Вот так с ними надо поступать! Животным не место там, где живут люди!

Я примерилась и очень холодно, очень расчетливо влепила ему пощечину. Звонкую. Наверху охнула вдовая сеньора, внизу восхищенно ухнули разом брат и сестра из квартиры подо мной. Дверь квартиры Теодоро скрипнула.

– Убирайся! – выкрикнула я звенящим голосом.

– Убирайся? – повторил Энрике страшным полушепотом. – Да ты понимаешь, кто я, а кто ты? Я тебя в порошок сотру, я тебя сгною, ты будешь жить в аду, и там таким шлюхам, как ты, самое место!

– Да будь ты хоть диктатор, хоть король, да хоть Господь Бог – я никому не позволю унижать меня! Убирайся! И не звони мне больше никогда!

Энрике с искаженным лицом сделал шаг ко мне. Со стуком распахнулась дверь за его спиной, и на площадку вышел Тео с битой.

Надо сказать, Тео вообще-то был очень мирный человек. Даром что громадного, почти орочьего роста, сравнимой волосатости и почти такого же сложения. Если бы ему предложили на улице поучаствовать в драке спортивных болельщиков, он сказал бы: «Да ну на фиг» – и пошел домой. По дороге купил бы обожаемой дочке свежего молока и горсть конфет, крохотной жене – ее любимых пирожков с местными пресноводными крабами и жгуче-острого соуса, без которого она не могла прожить ни дня, ну и себе – бутылку ледяного пива. Пиво он пил строго после ужина и на балконе, любуясь засыпающим городом. Но, шагнув внутрь подъезда, Тео превращался во льва. Нет, не льва. В орка, идущего биться за свою трибу. В волка, защищающего свою берлогу. В берсерка, который прет в бой, потому что для него каждый бой последний и выше этого счастья не существует. Словом, связываться с Тео, когда он дома, не следовало.

Энрике это понял. Потому что подавился словами, резко побледнел, повернулся и ушел. Далеко внизу хлопнула дверь подъезда.

С минуту мы стояли на площадке и ждали. Выглянула Луиза, жена Тео.

– Все? – спросила она шепотом. – Лола, кто этот ужасный дебошир?

– Энрике Вальдес, сын генерала Вальдеса.

– Надо же, – вздохнула Луиза. – У такого умного отца сын – такой дурак. Я слышала все, что он кричал. Лола, не связывайся с ним, он злой и глупый человек.

– И кошек не любит! – послышался сверху голос вдовой сеньоры. – Вот помяните мое слово: не может быть хорошим человеком тот, кто обижает кошек!

– Не, ну наказать за проделки-то можно, даже и кошку! – откликнулись снизу.

– Наказать – это не обижать! – веско ответила сеньора. – Плохой человек, очень плохой. Лола, не связывайся с ним! Пусть лучше муж будет бедный, зато славный! Не гонись ты за его деньгами, не принесут они тебе счастья!

– Эт точно, – поддакнули снизу мужским голосом. – Лола, лучше за меня замуж выходи!

По всему подъезду начался гомон. Я переглянулась с Тео, поблагодарив его улыбкой, и сказала:

– Пойду котенка поищу. Надеюсь, с Титой все в порядке.

Котенок нашелся на первом этаже, он забился под старое кресло, которое зачем-то стояло под лестницей. Я принесла Титу домой, она тут же спряталась под кровать.

– Бедненькая, – пожалела я ее. – Ладно, сейчас я пошуршу пакетиком с твоим кормом, сама выскочишь. Ты же любишь этот корм?

Однако я ошиблась: Тита не выглянула. Подумав, я отнесла поближе к своей кровати ее мисочки, а сама пошла ужинать на кухню. Ела и прислушивалась: нет, из комнаты не доносилось ни звука, хотя обычно Тита ела довольно шумно, с удовольствием разжевывая кусочки влажного корма.

Я почти доела, когда на краю поля зрения промелькнула тень. Я вздрогнула, повернула голову. Тита. Совершенно бесшумно выбралась из-под кровати и пришла ко мне на кухню. Приласкав ее, я притащила ее миски назад, решив, что кошечка не заметила их. Тита понюхала и отошла, брезгливо встряхивая лапками. Странно, вчера она этот же корм, из этого же пакетика уплетала за обе щеки. Может, испортился? Я выбросила содержимое мисочки и положила свежего, этим вечером купленного корма. Тита даже не подошла. Она жалась к ножке моего стула и вид имела самый бедственный. Выглядела действительно плохо – опять взъерошенная, шерсть как будто свалялась, торчала нечесаными клоками. Я подхватила ее под грудь, чтобы посадить к себе на колени. Кошечка очень жалобно мяукнула. Господи, неужели этот ублюдок травмировал ее?! Кошки, сколько мне помнилось, довольно устойчивы к травмам, они даже крепче собак, но много ли нужно маленькому котенку?

На всякий случай я осторожно прощупала ребра котенка. А худющая-то какая… Вроде и кормлю ее досыта, а жирка нет совсем. Может, у маленьких котят его и не должно быть? Вся энергия в рост идет? Я ведь никогда не растила ни котят, ни щенят, хотя жила на ранчо. Дед однажды купил нескольких псов – невероятной красоты сибирских овчарок-волкодавов, натасканных на охрану стад, но эти были уже взрослыми. Котята в доме были, нас ими регулярно обеспечивала наша кошка, только она сама заботилась о том, чтобы ее дети росли упитанными. Спаниель Нокки, у которого одно ухо было целым, а от второго осталась половина, появился в нашем доме уже подростком – ему было года полтора, и мама, помню, нарочно для него покупала собачий корм – мясной концентрат. Дешевый, потому что от дорогого у него был понос. Когда я перешла в четвертый округ, Нокки еще был жив и по-прежнему третировал появившихся уже после него таксу и европейскую овчарку, купленную для розыска отбившегося от стада скота, но на практике решительно не способную ни к какой работе, кроме валяния на диване и беготни за мячиком. По моим расчетам, сейчас Нокки должно быть около четырнадцати лет – спаниели либо умирают раньше, либо для них это не возраст.

Когда я коснулась живота Титы, она снова мяукнула, вывернулась из моих рук и спрыгнула на пол. То ли от прыжка, то ли еще отчего ее вырвало. Та-ак, подумала я, рассматривая лужицу. Ядовито-зеленые длинные волокна, ярко-желтая пена, еще что-то красное… Кровь?

Через пятнадцать минут – столько времени мне потребовалось, чтобы найти в Мехико круглосуточного врача, – мы уже ехали с ней к ветеринару.

Интересно, разрешит ли мне Хосе написать донос на Энрике за то, что он травмировал котенка?

* * *

– Глисты, – категорично сказал ветеринар.

Я сидела на краешке стула, как школьница, сунув ладони между колен. Тита успокоилась, заигрывала с пальцем ветеринара, и вообще ей явно стало лучше.

– Доктор, но ее сегодня на моих глазах ударили, мне показалось, что в живот, и потом ей было больно, когда я дотрагивалась до ее животика…

– При глистах живот всегда болит. Никаких следов травмы я не вижу.

– И еще ее рвало! Чем-то отвратительно зеленым.

– Неудивительно. Кошки сохраняют генетическое знание о методах самолечения. Некоторые виды трав вызывают рвоту, так кошки и собаки чистят себе желудок в случае недомогания. Другие виды поедаются кошками как витаминная добавка. Но это касается только земных трав. Местные всегда вызывают рвоту. Но кошки о том не догадываются. Кстати, это не она, а он. Котик.

Я опешила:

– Доктор, но ведь у котика должны быть…

– У него есть все, что полагается. Это первый ваш котенок?

– Да.

– Не удивляйтесь. У котят пол не так очевиден, как у щенят или других детенышей.

– Но ведь… Я слышала, что котики очень игривые, а она… он был спокойным!

– Характер у всех разный. К тому же он плохо себя чувствовал и из-за этого мог быть вялым. Чем вы его кормили?

Я назвала марку корма.

– Совершенно не подходит для котят этого возраста. Впрочем, я напишу вам в рекомендациях. – Ветеринар отвернулся от котенка и раскрыл свой монитор. – Итак, глистная инвазия. Надо сделать анализы, затем пролечить… Лучше в клинике, поскольку симптомы указывают на сильную инвазию… Вы его прививали?

– Н-нет. Доктор, видите ли, это найденыш.

– Вот как?

Я рассказала историю с появлением Титы… пардон, видимо, все-таки Тито. Ветеринар неожиданно заинтересовался, посмотрел на меня, нахмурившись:

– Когда, вы говорите, он у вас появился?

– У меня в прошлую среду. Домовладелица говорит, что он прибился к дому в понедельник. Я, конечно, удивилась, впервые вижу бесхозную кошку…

– Тем более породистую, – добавил ветеринар. – Сеньорита Кастро, в прошлые выходные случилась беда. Неизвестные сектанты совершили жертвоприношение. Украли породистую кошку вместе с тремя котятами и убили самым жестоким образом. В помете было четыре котенка, один исчез. Котенок был очень красивого окраса – красный мрамор на серебре с белым. Вот, – ветеринар подхватил Тито под грудь и поставил передо мной. – Та же порода. Красный мрамор на серебре. С белыми «носочками» и манишкой. В точности соответствует описанию.

– Невероятно. А то, что у него лишние пальчики, – не опасно?

– Нисколько. Полидактилия – весьма распространенная особенность у породистых кошек. После переселения наши заводчики располагали весьма ограниченным генофондом, поэтому в некоторых породах полидактилия доходит до восьмидесяти процентов. У вашего котика она выражена очень, я бы сказал, изящно.

– Значит, у него есть хозяин, – сказала я с непонятной мне самой грустью. – Остается лишь связаться с ним.

– У него нет хозяина, – отрезал ветеринар. – Потому что, сеньорита Кастро, в Мехико нет никаких сектантов. Свою кошку с котятами он убил сам. Как только полиция за него взялась, он тут же во всем сознался. И жалел лишь о том, что Рыжий сбежал. Он сумасшедший, этот человек, хотя я не знаю, как можно называть его человеком. Он твердил, что во всем виноват сбежавший котенок. Мол, если бы удалось его убить, – все бы получилось, никакая полиция не нашла бы, к чему прицепиться.

– Кошмар! – искренне сказала я. – И вы думаете, это тот самый котенок?

– Возможно. По крайней мере, больше никто не жаловался на то, что у него исчез породистый котенок. Сеньорита Кастро, вам известно, сколько стоит котик такой породы? Пятнадцать тысяч песо! И это если он ничем не выделяется, средненький такой котик. А если вам повезло подобрать именно того котенка, он стоит в два раза больше.

Я невежливо, зато выразительно засвистела.

– То-то, – кивнул ветеринар. – Я понимаю, конечно, что у вас нет денег обслуживать элитного кота. Поэтому я зарегистрирую его как беспородного. Но если вдруг, простите за излишнюю прямоту, вам удастся выйти замуж за обеспеченного человека – я дам контакты заводчицы. Всегда можно пройти ДНК-тесты и восстановить родословную вашего котенка.

– Что это за порода-то?

– Мейн-кун. Очень редкая порода. Истинно американская. Она, конечно, североамериканская… но все же с нашего континента. Мне доводилось слыхать, что даже на Земле совершенно чистых линий мейн-кунов осталось буквально одна или две.

– Придется мне найти богатого мужа, – фыркнула я.

– Да уж. Постарайтесь. А то в породе станет одним ценным женихом меньше. Сходите на выставку кошек, в конце концов. Ну что же, регистрируем котика? Как вы его зовете?

– Тита. Теперь, видимо, Тито.

– Самая распространенная домашняя кличка для котов, – кивнул ветеринар. – Ваши данные, пожалуйста.

Через пять минут Тито получил индивидуальный чип, мои заверения, что я непременно за ним вернусь (что-то мне показалось, ветеринар не расстроился бы, уйди я с концами, даже не заплатив за лечение), и аккуратную клеточку на период лечения.

Я вышла на улицу. Давно стемнело. На ясном небе читался непривычный рисунок звезд. Похоже, завтра дождя тоже не будет… Летом жди засухи. Я запрокинула голову. Если бы мы до сих пор летали на досветовой тяге, мне до базы пришлось бы пилить лет пятьсот. А до Земли не долетел бы даже тот прах, в который превратится мой труп. Но мы ходим на двигателях нового поколения. Пять суток… всего пять суток. В среднем. На самом деле на очень хорошем корабле и без остановок-пересадок – трое с половиной. Прямо до базы, но не считая посадочного времени. Так близко…

Я села в машину. А то оставить котенка ветеринару? Он уж точно сумеет позаботиться о Тито. Ишь как ручонки-то затряслись, когда он узнал звереныша. Тридцать тысяч песо, мать моя женщина… Охренеть же можно. Обучение в колледже стоит десять тысяч в год. А тут котенок – малюсенький! – стоит больше, чем практически гарантия обеспеченной жизни. С другой стороны, хорошо выращенный котик такой породы и есть гарантия обеспеченной жизни – вязки, котята, это же все деньги…

На фиг. Не оставлю. Мало того, проведу все нужные тесты и получу его родословную.

А потом заберу с собой. Придумаю как.

Макс будет рад. Только сейчас я поняла, что котик удивительно похож на него.

* * *

В понедельник я встала совершенно невыспавшейся. Впервые за весь последний год, да что год – впервые со школьных лет. Бывало, что мне доводилось спать по три часа за двое суток, и то я вскакивала свеженькая, готовая на любые подвиги.

Я сидела на кровати, щупая босыми пальцами ног жесткий коврик, и чувствовала себя разбитой и постаревшей. Даже спину ломило. Не хотелось ничего делать, хотелось завалиться обратно, накрыться одеялом с головой и спать, спать, спать. Жаль, что нельзя.

Проковыляв в душевую, я со стоном зевнула и открыла кран. Опять чуть теплая! Похоже, домовладелица сегодня проспала и включила котел слишком поздно. Проклятье, теперь мыться и стучать зубами от холода. Положим, когда я училась, горячую воду в кампусе намеренно давали на два часа вечером, и то зимой. Но то в кампусе, а то – в Эльдорадо! Между прочим, у меня в договоре аренды прописано, что теплая вода должна быть круглосуточно, минимальная температура не ниже тридцати шести градусов, а не двадцать пять, как сейчас. Я за это плачу деньги. И что характерно, своим трудом заработанные деньги – я в ходе миссии, что называется, на подножном корму, бюджет мне выделяют только под конкретные задачи, а вот условия жизни я обеспечиваю самостоятельно.

Впрочем, от идеи прямо сейчас поругаться с домовладелицей я отказалась. Лень и противно. Опять же, а вдруг она мстительная? Еще запретит мне котенка держать, и куда тогда девать несчастного Тито? Тео с Луизой материально не потянут содержание – это я поняла, поглядев вчера на предварительный счет за визит к врачу.

Страшно недовольная всем миром, я поехала на работу. Выполнила обычные для понедельника заказы, обнаружила, что вся середина дня у меня свободна. Я заглянула к ветеринару, проведала Тито. Котенок безмятежно дрых, ветеринар встретил меня, как особу королевской крови, честное слово. Поведал, что котенок страдал от нескольких видов паразитов, но лечение начато, через недельку можно будет забрать пациента домой. Я заподозрила, что накануне поступила неправильно, оплатив счет полностью. Похоже, я была редким исключением среди клиентов. Надо было дать процентов десять и сказать, что на продолжение банкета лучше не надеяться. Ничего, у меня еще все впереди.

Я взяла у ветеринара контакт предполагаемой заводчицы, сделала несколько снимков Тито – благо он как раз проснулся, – попросила собрать необходимые для идентификации котенка анализы. Зажав под мышкой симпатичный и тщательно запечатанный контейнер с пробирками, я, насвистывая, вышла на парковку и села в машину. Тут-то меня и настигло сразу шесть писем. Одно от Арриньо, пять от Энрике. Что мне там желал сообщить Энрике, я даже читать не стала, а Арриньо просил о встрече в кафе при Музее Литературы. Я прикинула, что мне совсем не помешает книжка о породе мейн-кун, ответила, что буду в этом кафе к двум часам. Затем написала вероятной заводчице и поехала в фелинологический клуб.

В клубе мне выкатили такой безумный счет за составление генной карты котенка, заключение о его породности и происхождении, что я не выдержала и устроила скандал в лучшем эльдорадском стиле. Нет, я все понимаю – порода дорогая, редкая, но не может же анализ ДНК кошки стоить дороже, чем анализ ДНК человека! Компьютеру глубоко по фигу, кошка породистая или нет, он затратит одинаковое количество времени и энергии на анализ что мейн-куна, что дворняжки. Дать заключение по мейн-куну даже проще, потому что этих кошек мало и база данных крохотная. Я еще понимаю – родословная может быть дорогой. Но не анализ! И не надо мне твердить, мол, в счет включена стоимость родословной. Во-первых, я этого пункта не увидела. Во-вторых, котенок мог оказаться и беспородным. А в-третьих, это навязанная услуга – я ведь могу и не захотеть получать родословную.

Потом явилась заводчица, и скандал набрал повышенные обороты. Меня обвинили в том, что я украла котенка, – это еще до результатов анализов, ага-ага. В том, что я помогала мерзавцу убивать кошку и ее приплод. Нет, мне тоже интересно, каким образом котенок преодолел почти пять километров от места гибели своей матери до моего дома. Но при чем тут я? Я подобрала его, когда он уже несколько дней жил в доме. В общем, заводчица мне не понравилась, я ей тоже. Хорошо хоть у секретаря клуба хватило мозгов не вызывать полицию, как того требовала заводчица.

Конечно, я понимала ее мотивы. Убитая кошка была ценным племенным животным. Ее потенциал при продаже недооценили, она выглядела очень скромно на фоне своих братьев и сестер. Впоследствии заводчица пыталась выкупить кошку обратно, но безрезультатно. Тогда она убедила владельца свести кошку с лучшим котом с условием, что всех котят он продает ей оптом, со скидкой. Владелец не очень-то хотел связываться с котятами, но поддался на уговоры. Теперь весь драгоценный помет погиб вместе с мамой, зато появилась чудесная возможность забрать единственного выжившего котика совершенно бесплатно.

В долгу я не осталась, наговорив порядочно гадостей. Заводчица заткнулась, всем своим видом показав, что затишье временное, что война объявлена и реванш не заставит себя долго ждать. Я уже почти мечтала, чтобы тест ДНК дал отрицательный результат.

Мне пришлось ждать полчаса, затем секретарь клуба с фальшивой любезностью сообщила: ответ положительный, это действительно тот самый котенок. И теперь мне придется собрать массу документов, чтобы подтвердить свое право владеть этим животным. А если я хочу получить родословную, то мне необходимо заплатить вступительный взнос в клуб, а также гарантировать участие котенка во всех зоотехнических мероприятиях клуба. Лучшей гарантией, как считалось в клубе, была оплата этих самых мероприятий авансом. Сумму мне назвали такую, что я дар речи потеряла. Секретарь при этом безразличным тоном обронила: я в любой момент могу вернуть котенка заводчице, раз уж мне не по карману его содержание. Прошипев, что в таком случае буду держать его как беспородного, я покинула клуб.

На парковке у Музея Литературы я была за пять минут до назначенного Арриньо времени. И сразу же увидела его – выходящего из машины. Он приветливо поздоровался, я бы даже сказала, контрастно приветливо на фоне того, как меня приняли в кошачьем клубе.

– Вы чем-то огорчены, – весьма проницательно заметил он.

– Прошу прощения. Это личное.

– О-о. Надеюсь, вас огорчил не наш общий знакомый?

Я вынужденно рассмеялась:

– Нет.

– Могу ли я помочь вам?

– Думаю, что нет.

– И все-таки?

Я посмотрела ему в глаза.

– Я бы хотел помочь вам, – произнес он с нажимом.

Я пожала плечами, потом показала фото котенка:

– Вот причина.

– Гм. Симпатичный. И чем же столь крохотное животное могло огорчить вас?

Я рассказала всю историю – с того момента, как нашла котенка, и до визита в клуб.

– Люди, – вздохнул Арриньо. – Некоторые слабые души становятся поразительно заносчивыми, если видят, что в них заинтересованы. Отвратительное качество, как по мне. Вы правильно ответили им. А сейчас еще я добавлю. Ну-ка, дайте мне контакт этого клуба.

Прямо при мне он позвонил секретарю, представился, сказал, что подумывал приобрести котенка у одной известной заводчицы мейн-кунов, но теперь отказался от этой идеи. Ему рассказали, какова эта заводчица в общении, и он не верит, что у столь мелочного, завистливого, жадного и безжалостного человека могут быть хорошие кошки. Ей бы радоваться, что после ужасной трагедии один котик выжил, ей бы облизывать спасительницу котенка, объяснять, как растить и воспитывать драгоценное животное, помогать советом и делиться опытом, а она как поступает? Определенно, с нею невозможно иметь дело. И он, пожалуй, купит не котенка, а щеночка, поскольку фелинологический клуб проводит нездоровую политику, поддерживая скандальных заводчиц, а не приличных покупателей.

– Вот и все, – сказал он мне со слабой улыбкой, – считайте, вашей проблемы больше нет.

– Благодарю вас.

– О, не стоит. Покажете мне потом вашего красавца. Я и в самом деле подумываю кого-нибудь завести, внучка просит. У одного знакомого есть попугай жако, девочке нравится птица, но птице не нравятся дети. Я склонялся скорей к небольшой собачке, благо у другого моего знакомого целый выводок пшеничных терьеров, и наблюдать за играми собак – одно удовольствие. Но, возможно, крупная кошка будет даже лучше. Надеюсь, в этом клубе не единственная заводчица, поскольку меня совершенно не тянет общаться с особой, которая отнеслась к вам так плохо.

Тем временем мы вошли в здание музея. Арриньо внезапно спросил:

– Скажите, сеньорита Кастро, нравятся ли вам стихи Роберта Бернса?

Я не вздрогнула. Первая из кодовых фраз для распознавания своих в агентурной сети. А с другой стороны, Бернс в Эльдорадо считался борцом за независимость Шотландии от Британского Содружества, и на этом основании в школьную программу были включены три его произведения. На мой взгляд, ни за что Бернс не боролся, он просто до одури любил свою страну. Не одно и то же. Но Бернс давно умер, ему уже наплевать, что там о нем думают эльдорадцы и как они толкуют его лирику. Хочется им видеть подоплеку в умении просто радоваться жизни – да пускай.

Несколько смущало, что в деревенской и даже пригородной школе литературу по расширенной программе не давали. Но тут многое зависело от личности учителя. Мог воткнуть факультативно, по своему желанию. Как и тех, кого полагалось упомянуть в ответе на первую фразу кода.

– Кажется, его поэзия есть в школьной программе, – уточнил Арриньо, видя мою заминку. – По крайней мере, в мое время была.

– В моей школе не было. Но мне повезло, я попала к учителю, искренне увлеченному предметом, и за пределами уроков он довольно много рассказывал нам о мировой литературе. Пожалуй, Бернс мне нравится, но не так сильно, как Пушкин. Вообще, из иностранцев мне больше всех по душе Пушкин как поэт, Сигрид Унсет как прозаик и Шекспир как драматург.

– Неплохой вкус, – кивнул Арриньо, слегка успокоившись.

И нараспев произнес две строки из Гегеля. Я ответила цитатой из «Троецарствия». С полминуты мы перекидывались фразами кода, причем я могла бы покляться, что моему собеседнику доставляет истинное удовольствие цитировать великих авторов прошлого.

– Признайтесь, сеньорита Кастро, – смешливо прищурился Арриньо после того, как наш «обмен любезностями» завершился, – вы в самом деле читали хоть кого-то из них?

– Вы не поверите – почти всех. Честно говоря, я не читала «Троецарствие», но смотрела фильм, и Гегеля прошла в виде выжимки.

– Что, неужели же и Сигрид Унсет читали?! Поразительно. На мой взгляд, у нее нет чувства меры. Ее эпичность в какой-то момент переросла в занудность.

– Я читала ее еще в школе, и она произвела на меня очень сильное впечатление.

– Ну, если только так. Ребенка и подростка этот сумрачный мистицизм действительно мог впечатлить. И, пожалуй, соглашусь, что на фоне некоторых немецких авторов она не очень занудна. Но, конечно, меня всегда смешило, когда авторы старой тесной Европы пытались исследовать бытовые чувства своих героев, отыскать в них нечто великое, или ужасное, или даже волшебное. Не зря же во все эпохи за великим и волшебным люди ехали в Латинскую Америку. Нет в Европе волшебства.

– Смотря что вы вкладываете в понятие «Европа».

– О, конечно, если вспомнить, что географически в Европу входят еще Турция, страны Кавказа, наконец, Россия, тогда да. Наши классики относились к России и к ее народу с большим уважением. Но я обратил внимание, что русские как раз не увлекались мистическими самокопаниями. Да и внутренний мир героев они давали преимущественно широкими мазками, предоставляя читателю самому додумывать детали. Исключение в этом правиле, как ни странно, не Достоевский или Толстой, а Чехов. Но Чехов, к счастью, не увлекался эпическими полотнами.

Пройдя через музей, мы вышли в кафе, почти пустое в этот час. Только за одним из столиков в углу сидел человек. И я не удивилась, узнав в нем Хосе.

– У меня один важный вопрос, – сказал Арриньо, когда мы присоединились к Хосе, – касающийся сеньориты Кастро. Правильно ли я понимаю, что…

– Нет, – сказал Хосе. – Долорес здесь временно. Но мы сами не знаем, насколько это затянется. Она вообще пока не у дел.

– О-о, – Арриньо покачал головой. – Не буду скрывать, мне приятно познакомиться с сеньоритой Кастро. И, честно говоря, я подумал, что человек с такой подготовкой здесь не случайно. Конечно, – спохватился он, – в первую секунду я принял ее за маленькую хитрую бестию, решившую во что бы то ни стало окрутить нашего балбеса Энрике. Энрике уже не юнец, жениться ему нужно, однако я полагал, что нам подойдет девушка несколько иного склада. Хваткая девица из народа, которая не тушуется в высшем обществе, – это, знаете ли, бомба. Она может стать как союзником, так и врагом. Но хуже всего, что она в любом случае будет себе на уме. И на первое место поставит интересы даже не своей семьи, а свои личные. Но тут сеньорита Кастро передала от тебя привет, и все встало на свои места. Должен признаться: поначалу мне в голову не пришло, что сеньорита Кастро – не местная. Я даже мысленно перебрал некоторые провинциальные благородные семейства, полагая, что у кого-то из них дочь ушла якобы в монастырь, а в действительности храбро присоединилась к нашему общему делу. И лишь сегодня утром мне подумалось, что… Поразительно, сеньорита Кастро. Просто поразительно. Я по достоинству оценил иронию судьбы, которая допустила встречу сеньориты Кастро и Энрике.

Я сумела удержаться от кривой усмешки.

– Могу я попросить открыть небольшой секрет? Нет, без подробностей. Вас можно отнести к креолам новой формации, но я не удивлюсь, если вы вовсе не мексиканка.

Я подумала и сказала:

– Славянка.

– У вас определенно талант – и к перевоплощению, и к языкам. Каюсь, глядя на вас, я впервые в жизни подумал: а ведь у меня сын чуть старше вас… Нет-нет, не придавайте этому значения. Это всего лишь комплимент. – Он покачал головой и повернулся к Хосе: – Но я не очень хорошо понимаю, чем могу помочь сеньорите Кастро в этой ситуации, – продолжал Арриньо. – Не понимаю, какую роль она играет.

– Никакую, – ответила я. – Просто живу.

– То есть вы в резерве?

– Можно сказать и так.

– А есть какие-то запреты, мешающие вам принимать участие в наших внутренних интригах?

Я жестом показала на Хосе, мол, у него спрашивайте.

– У меня есть небольшая проблема. Действительно небольшая. Я могу решить ее своими силами. Но мне бы хотелось сохранить в тайне сам факт этой проблемы. А это затруднительно, если привлекать моих сограждан. Люди так устроены, что могут легко проболтаться. Лучше попросить помощи со стороны. Сеньорита Кастро, как мне видится, идеальная кандидатура. У нее превосходная легенда, и я еще приму меры, чтобы укрепить ее. К тому же…

Мне на чип пришел вызов. Я проверила, ожидая, что это очередное послание от Энрике, и удивилась, увидев контакт фелинологического клуба. Участвовать в обсуждении мне было без нужды, решение всяко примет Хосе, поэтому я, извинившись, отошла от столика и ответила на вызов.

– Сеньорита Кастро? – уточнил мужской голос. – Мигель Наваро, я председатель клуба.

– Чем могу быть полезна, сеньор Наваро?

– Я хотел бы извиниться за утренний инцидент. Мне жаль, что вы столкнулись с дурными манерами и самоуправством наших служащих. Не знаю, почему вам не сказали: для людей, владеющих животными нашего разведения, все анализы на происхождение совершенно бесплатны. Разумеется, при условии, что эти люди станут членами клуба и подпишут обязательство избегать размножения животных без санкции наших генетиков.

– Сеньор Наваро, мне не по карману членство в вашем клубе. Тем более что котенок за время бродяжничества насобирал паразитов и теперь проходит курс лечения. Это дорого. Мне придется выбирать – лечить котенка или вступать в клуб, я смогу оплатить только что-то одно. И я предпочитаю вылечить котенка.

– О, я понимаю. И рад, что вы с такой ответственностью подходите к своим обязанностям владельца. Конечно, забота о животном, о его нуждах у каждого из нас на первом месте. Я хочу сказать, что как раз сегодня у нас проводится акция. Вы можете стать членом клуба всего за один песо, если успеете прислать свои данные до шести вечера. Тогда уже через час вы сможете забрать клубную карту и родословную вашего котенка. Но я должен предупредить, что ваша обязанность – представить котенка. Его необходимо зарегистрировать в клубе и получить клубный чип.

– У него уже есть чип общей регистрации.

– Нет, это другой. Вы говорите, он на лечении? Мы будем рады видеть вас с ним, когда курс лечения закончится.

Ну-ну. Конечно, будешь. И не только с ним, а желательно еще и с Арриньо. Я хмыкнула, отправила в клуб свои данные. Не успела вернуться к столику, как пришел ответ – поздравления новому члену клуба. Кто бы сомневался! Интересно, в клубе есть еще хоть один человек, купивший членство за один песо?

– Что-то случилось? – поинтересовался Хосе.

Я в четвертый раз за день поведала историю несчастного котенка. На этот раз – со счастливым финалом. Арриньо посмеялся:

– Я так и думал.

– Котеночек… – протянул Хосе задумчиво. – Долорес, а знаете, это к лучшему. Я вижу сразу два преимущества: вас заподозрят в шпионаже в последнюю очередь, поскольку разведчики не заводят домашних животных, и вам теперь всегда будет о чем поговорить со светскими дамами, коль уж судьба сама вывела вас в этот круг. Но что вы будете делать с этим котенком потом?

– С собой заберу, – ответила я. – Он еще маленький. Я думала, ему три месяца, а ему всего два. Чтобы его вывезти, мне потребуется только одежда со множеством карманов, чтобы рассовать по ним его документы, небольшой запас корма и пару пеленок для туалета, поскольку Тито весьма чистоплотен. Увезу его за пазухой.

– Это если у вас будет время на сборы, – с легким холодком заметил Хосе.

– Вы правы. Что ж, тогда мне не повезет.

– А что будет с котенком?

– У домовладелицы, разумеется, есть ключи от квартиры. Так что котенку найдут новую семью.

Мы выпили еще по чашке кофе, Арриньо распрощался и ушел. Я осталась с Хосе.

– Вы ему доверяете? – спросила я.

Хосе подвинул ближе к себе пепельницу и закурил.

– Нет. Ему – в особенности. Меня подкупает, что он и не ждет доверия. Ему нравится приятельствовать со мной – теперь и с вами. Он полагает, что бизнес не повод для напряженности в личных отношениях. Помните фразу, которую я просил вас передать ему? Я подумал, мне следует дать понять Арриньо, что вы не посторонняя. Но это не пароль. У меня действительно хобби, я развожу тюльпаны. Когда Арриньо узнал об этом – несколько лет назад, – он по своим каналам, через Куашнару, достал пятнадцать луковиц сорта, какой растет только в Пекине. У нас тюльпаны этого вида называют синайскими. Я бился с ними четыре года, уже махнул рукой – не цветут! Листья выпускают, луковицы плодят, а даже бутонов я не видел. Прошлым летом я не стал их выкапывать. Пусть, думаю, их мыши съедят к чертовой матери. Ни на что не надеялся, потому что наша зима совсем для них не подходит, им ведь нужен хотя бы двухмесячный период холода. И поди ж ты! Да, часть луковиц погибла из-за грызунов, зато остальные возместили ущерб с лихвой! Какая красота, Долорес, какая же красота… Арриньо честно приехал поглядеть на них и остался доволен тем, какой подарок мне сделал. Своеобразный человек. Он использует нас и по умолчанию предполагает, что мы используем его. Напрочь лишен страха. Пожалуй, в нем мне больше всего нравится, что он отвергает любые мессианские идеи. Он патриот, но считает Эльдорадо неотъемлемой частью цивилизации землян. Таким образом, все войны не более чем передел зон влияния, бизнес – и ничего личного.

– Это удобно.

– Да, и весьма. Он исключает один из самых сложных факторов – фактор цивилизационного противостояния. Он понимает, чего хотим мы, мы понимаем, чего хочет он. Но есть одна трудность. Он презирает Энстона.

– О! Но без Энстона в этом деле никак.

– Поэтому я и говорю – трудность. Пока Энстон занимает свой пост, Арриньо на серьезное сотрудничество не пойдет. Мы давно бы добились успеха, если бы не этот фактор. К сожалению, к нашему общему сожалению, Энстон платит ему взаимностью. Он сделал ставку на Гуерриду, что, на мой взгляд, серьезная ошибка. Гуеррида слишком слаб, чтобы провести нужные нам реформы. Зато совершенно покорен Энстону, нерассуждающе покорен.

– Мне кажется, марионетка во главе Эльдорадо, – не лучшее решение. Да, это удобно. Но марионетки всегда разваливали порученные им страны. Значит, мы получим в этом секторе очаг неуправляемого хаоса.

– Да, – согласился Хосе. – Здесь сейчас спорят две управленческие модели. Консервативную представляет Энстон. Я тоже думаю, что для нас эта модель в конечном итоге окажется слишком дорогостоящей. Будет разруха, беженцы, беззаконие, пиратские гнезда. Да, возможно, мы избавимся от угрозы большой войны. Но урон от мелких войн может оказаться даже и выше. Но есть и прогрессивная модель. И как ни странно, ее тоже предложил Энстон. Правда, он считает ее резервной. Но именно он дал приказ на подготовку команды, альтернативной Гуерриде.

– Готова спорить – для того, чтобы Гуеррида побольше боялся. Если он будет знать, что его в любой момент заменят…

– Трудно сказать. Так или иначе, но и Вальдесы, и Арриньо рассматриваются нами в составе альтернативной команды. При этом только Арриньо знает, с кем сотрудничает.

– Это радует. Я в какой-то момент решила, что тут все сошли с ума, конспирацию отменили…

Хосе засмеялся.

– Я чувствовала себя дико, – доверительно сообщила я. – Чего ему надо?

– Он хочет заполучить кое-какие документы.

– А мы, конечно, сорвемся и побежим их красть. Для него.

– Ну-у, не совсем. Мне они тоже очень нужны. Но меня устроят копии.

– Это меняет дело.

– В пятницу я буду готов выдать вам все инструкции. А до этого момента было бы хорошо, если бы вы прислушивались к советам Арриньо.

Я потеребила сигарету, но закуривать не стала.

– У Арриньо есть свои планы и идеи насчет будущего, – мягко сказал Хосе. – Того будущего, которое, даст Бог, ожидает нас всех. Мир, дипломатические отношения и так далее.

– Меня все это решительно не интересует. И вообще я этого не слышала, – сказала я с нажимом.

– Разумеется, – покладисто согласился Хосе. – Но ведь нельзя исключить, что вы будете работать в посольстве…

– Можно и нужно.

– Вы полагаете, что ваша работа нелегалом как-то помешает?

– В первую очередь – да.

– Но многое зависит от вашего желания. Поверьте, у нас тоже есть рычаги влияния…

– А во вторую очередь – у меня нет этого желания.

– Понимаю. Тем не менее, Долорес, подумайте. И не принимайте скоропалительных решений. Полагаю, у всех нас есть самое малое пять лет. За пять лет может многое случиться.

Например, я выйду замуж за князя Сонно и обзаведусь выводком княжат. А еще Макса могут назначить послом в Куашнару. Действительно, может случиться многое… и разное. Поэтому я просто улыбнулась, показывая, что тема закрыта.

Хосе понял. Мы посидели еще немного, потом я приняла заказ и уехала работать.

Домой я попала уже в полночь.

* * *

– Ну рассказывай же, Долорес, что там такого произошло? – со смехом попросила сеньора Вальдес. – Энрике вернулся домой буквально вне себя! И я слыхала, что ты имела неожиданный успех.

– Если можно назвать успехом то, что сеньорита Амелия предложила составить ей компанию на нескольких религиозных мероприятиях, – да, пожалуй.

– Ну не прибедняйся, тебе это не к лицу.

Сеньора приняла меня в святая святых – в патио, в северной его части, где тень была гуще всего. Это было кстати, потому что с самого утра солнце жарило по-летнему. Думаю, было около двадцати пяти градусов по Цельсию в тени, и ведь еще не наступил полдень.

Я согласилась приехать в этот дом лишь потому, что был вторник. По будням первую половину дня Энрике проводил в университете. Обычно. Мог, разумеется, прогулять занятия. Но я надеялась, что ему никто не скажет о моем визите.

Поэтому я бесстрашно пила кофе с сеньорой, делясь с нею подслушанными сплетнями и между делом создавая правильное впечатление о нужных людях. Пару раз мне удалось сильно удивить сеньору, несколько раз она выразительно поморщилась при упоминании той или иной персоны, но в целом приняла мои «наблюдения» благосклонно.

– И ты, значит, думаешь, что эта ужасная Амелия так-таки и не имеет видов на моего сына?

– Я думаю, сеньора Вальдес, что она имеет самые серьезные виды на хороший монастырь, – доверительно сообщила я. – Но если вы получили сведения о сеньорите Амелии от сеньориты Паолы…

– То что?

– Мне кажется, она таким невинным образом избавляется от конкуренток.

Сеньора Вальдес похлопала глазами:

– Паола метит в мои невестки?!

– Не уверена, но внимание вашего сына ей точно льстит.

– Хо! Ну еще бы оно ей не льстило! Кто она, и кто мой сын! И сильно льстит? Про тебя, к слову, она сказала, что ты редкая глупышка и невероятно скучная особа.

– Такой отзыв от сеньориты Паолы мне даже нравится. Очень уж ей хотелось сделать из меня модную дрессированную зверюшку, чтобы хвастаться подругам.

– А что ты скажешь о ней?

– Я думаю, что она добра и безобидна. Но при этом легкомысленна и очень уж озабочена тем, насколько соответствует моде.

Сеньора покачала головой. Таким образом мы обсудили всех до единого приятелей Энрике. Кроме Арриньо. Услыхав, что он был, сеньора махнула рукой и сказала:

– Даже не рассказывай. Долорес, этого человека ты не раскусишь никогда. Его никто не может раскусить.

– Мне именно так и показалось, сеньора Вальдес.

– Замечательно. Вот что я думаю, Долорес… Пожалуй, суббота – отличный день, чтобы устроить небольшой прием. Без выкрутасов, в саду. Твое присутствие обязательно!

Начинается.

– Но, сеньора Вальдес, я совершенно не умею вести себя в обществе…

– Тебе ничего не потребуется делать. Я тебе все объясню. От тебя нужно только скромное черное платье – никаких вырезов, никаких мини. Можно без рукавов, но длина – ниже колена. Никаких каблуков и украшений. Ты приедешь сюда за час, и я научу тебя.

Она произнесла это таким непререкаемым тоном, что мне сразу захотелось изобрести себе форс-мажорные обстоятельства. Еще и платье покупать! Елки-палки, я последний раз надевала платье на выпускной бал в школе. Я даже замуж выходила в парадке, а не в платье.

К часу дня сеньора наболталась и отпустила меня. Я вышла к гаражу и увидела свою машину. А около нее – Энрике, который переминался с ноги на ногу.

– Долорес! – кинулся он ко мне и чуть не за руки схватил. – Какое счастье! Мне как раз надо съездить в город!

– Разве в гараже совсем не осталось машин?

– Ну… Мне удобней на такси. Это важно для дела.

Держась очень холодно, я показала ему на заднее сиденье. Он шмыгнул в машину, едва не споткнувшись о порожек. Как будто боялся, что я откажусь.

И всю дорогу ныл. Как это предсказуемо! Уговаривал зайти в ресторан, пообедать с ним, поговорить за обедом, это так важно, умереть как важно… Не отстанет, поняла я.

Ресторан, разумеется, был чудовищно дорогим. Интересно, как Энрике представляет себе наш с ним обед? У меня банально нет лишних денег, чтобы заказать здесь хоть стакан воды. Не собирается же он платить за меня? За такое любая честная девушка в Эльдорадо может и пощечину дать прилюдно, это же все равно что в лицо назвать ее проституткой.

Вошли. Сели за столик. Официант подал меню.

– Я бы советовал суп из крабов с фасолью, – обронил Энрике.

– Я ничего заказывать не буду.

– Почему?

Он еще и удивляется.

– Потому что для меня это дорого. В следующий раз выбирай место, которое было бы по карману мне, а не тебе.

Энрике помялся, отказался от серьезных блюд, зато выбрал какую-то легкую закуску и бутылку вина. Что это с тобой, парень? Как начал квасить в воскресенье, так до сих пор не можешь остановиться?

– Я был не прав, – сообщил Энрике, едва официант, наполнив его бокал, отошел. – Долорес, я совсем не хотел оскорбить тебя, просто не сдержался, день был тяжелый…

Я подперла голову кулачком и изобразила заинтересованность на лице. Хорошо изобразила, Энрике разом смутился, покраснел, отвел взгляд. Давай-давай, парень, покажи мне тут свое ораторское искусство. Тебя ведь должны были обучить этому в твоем замечательном университете.

Оратор из Энрике был никудышный. Как по мне. Возможно, стоя на трибуне, с заранее отрепетированной речью, он мог произвести впечатление. Но по части импровизации был слабак. Он мялся, жался, подбирал слова – причем чем сильней понижался уровень вина в бутылке, тем выспренней становилась речь. У него довольно быстро начал заплетаться язык. Ну еще бы, так хлестать вино на жаре и не опьянеть? Хотя не исключено, что у парня и правда запой. Через час вино кончилось, Энрике потребовал продолжения банкета. Я сказала официанту, что хватит, в общем-то, а тот ответил – служащие ресторана вызовут такси и помогут загрузить клиента в машину, даже если он не сможет ходить сам. А все его выходки будут включены в счет, только и делов.

Я вытерпела еще сорок минут. Позвала официанта и сказала:

– Обещали – грузите.

– Но желание клиента…

– Я сейчас позвоню его матери. И будет вам такое желание, что не скоро опомнитесь.

Энрике немного поупирался, не без того. И даже прикрикнул на кого-то. Я проследила, чтобы его пристегнули как следует, и рванула с места так, что болтать ему расхотелось.

Вообще-то, это настоящее искусство – везти пьяного в дрова клиента быстро, но чтоб его не вырвало прямо в машине. Энрике на заднем сиденье бормотал, бессвязно и плохо понимая, где он и зачем. В салоне отвратительно пахло вином. Я злилась, потому что после этого клиента мне придется ехать на мойку, иначе ко мне не сядет ни один нормальный человек.

К счастью, на воротах не случилось заминки. Меня запомнили. Я подлетела к крыльцу, выскочила из машины и быстро открыла дверь перед Энрике – он как-то подозрительно булькал на последних метрах. Но, похоже, свежий воздух пошел ему на пользу – ничего фатального не произошло. Из дома неприлично резво выскочил дворецкий Педро, с полувзгляда оценил ситуацию, кликнул пару лакеев. Вместе с ними выполз и капитан Лопес. Стоял, курил, смотрел.

– С сеньором Энрике такое случается очень редко, – деликатно сказал мне Педро, руководя процессом извлечения хозяйского сынка из машины.

– Во всем виноват этот ужасный ресторан! – с чувством воскликнула я. – Они там нарочно спаивают посетителей.

– Да, да, – меланхолично кивнул Педро и ушел в дом вслед за лакеями, уносившими Энрике.

Я еще постояла рядом с открытой дверцей, чтобы винный дух хоть немного выветрился. Капитан Лопес счел это за приглашение и спустился с крыльца, подошел ко мне:

– Что-то ты зачастила сюда, Долорес.

Я ослепительно улыбнулась:

– Капитан Лопес, не теряю надежды понравиться вашей хозяйке.

– Хозяйке? – повторил он с долей удивления.

– Конечно. Вдруг освободится место водителя для сеньоры и она вспомнит обо мне?

– Ах вот оно в чем дело! – Капитан придвинулся ко мне ближе и сказал тихо: – Тебе повезло. У сеньоры как раз нет личного водителя. Но если ты мечтаешь о работе в приличном доме, то должна накрепко запомнить: твоя репутация должна быть чище, чем у господ. Поняла? Чтоб я больше не слышал, что тебя видели в обществе проститутки или девок, которые возят наркоторговцев.

Я сделала большие испуганные глаза:

– Капитан Лопес, спасибо. Я непременно сделаю так, как вы советуете.

– Ладно. Раз ты такая послушная… Я знаю, у тебя заработки не ахти. Но есть вещи, на которых экономить нельзя, если не хочешь потом заплатить втридорога. Купи абонемент в нормальной диспетчерской. Там, где тебя не заставят возить кого попало.

– Мне нравится сеньора Перес. Вы что-нибудь знаете о ней?

– Подойдет. И вот что еще. Заезжай через служебные ворота. Они в переулке. Хватит уже привлекать внимание соседей.

Я поблагодарила его и уехала.

Да уж, я точно экзамен по импровизации сдала бы лучше Энрике.

* * *

Прием удался на славу. Я повсюду следовала за сеньорой, изображая то ли компаньонку, то ли бедную родственницу-приживалку. Платье мне выдала напрокат Веста, туфли я купила на распродаже для школьниц, а золотой цепочкой с крестиком осчастливил Хосе – сказав, что проконсультировался с женой и она посоветовала все-таки надеть что-нибудь скромное. Для оживления образа. Ну и чтобы с горничной не путали.

Роль, которую мне назначила сеньора Вальдес, в целом отвечала моему настроению и тайным желаниям. Строгая девушка, блюдущая свою честь, не должна отвечать на приглашения потанцевать (а я и не собиралась, поскольку не умею), не должна выпить за весь вечер более одного бокала шампанского, не должна уединяться для беседы с мужчинами, и вообще ей лучше не отходить далеко от своей старшей родственницы или опекунши.

Паола пришла расфуфыренная, как на бал, что смотрелось довольно дико – все-таки прием в саду требует более сдержанных нарядов. Сеньора Вальдес улыбнулась ей так вежливо и так холодно, что Паолу просто сдуло.

– У этой девушки совершенно нет вкуса, – обронила сеньора. – И как она с такими данными может надеяться привлечь внимание моего сына? К тому же Энрике серьезен и умен, ему будет скучно с этой болтушкой. О, кажется, Амелия? Вот кто одет подобающе и изящно!

Амелия, единственная из молодых женщин, пришла в брюках и жакете почти мужского силуэта. Гладкая прическа казалась бы почти скучной, если бы не мелкие блестючие камушки на шпильках. Маленькие сережки с такими же камнями, достаточно яркий вечерний макияж.

– Вот! – восхищалась сеньора Вальдес. – Вот девушка, которая себя уважает. Сразу видно, что она не старается кому-то понравиться, она себя не предлагает и не навязывает. Большая редкость для современных девиц.

С Амелией сеньора поздоровалась очень тепло, чем удивила девушку. Обменявшись с хозяйкой дома несколькими фразами, Амелия обратилась ко мне:

– Долорес, не желаете завтра присоединиться ко мне? В кафедральном будет концерт органной музыки после полуденной мессы.

– О! – Я засмеялась. – Теперь я понимаю, отчего сразу три мои клиентки собрались непременно в кафедральный и непременно к полудню. Амелия, скорей всего, я там буду, но в качестве сопровождающего лица. Это…

– Да, это неудобно, – согласилась Амелия. – Что ж, тогда мы с вами вволю побеседуем в четверг. Вы ведь не передумали?

– Нет-нет, что вы.

Она отошла.

– Что за клиентки? – насупилась сеньора Вальдес. – Надеюсь, они приличные?

– Три пожилые дамы из среднего сословия. Младшей шестьдесят, старшей девяносто. К счастью, они знакомы друг с другом, поэтому мне не придется метаться, чтобы успеть довезти до собора всех троих – я могу посадить их в машину одновременно.

– И куда же вы с Амелией собрались в четверг?

– В университет. Сеньорита Амелия была так добра, что пригласила меня на встречу Кардинала со студентами.

– Хм, – сеньора одобрительно приподняла брови. – Пожалуй, тебе стоит побывать там. Потом непременно расскажешь мне, о чем говорили.

Ужин сервировали на западной террасе и без особого пафоса. Впрочем, сеньора Вальдес хотела устроить демократический прием. Поэтому на террасе расставили множество столиков, каждый на четыре персоны, между которыми сновали приглашенные официанты. Меня усадили в компанию к двум далеко не юным матронам и говорливому старичку.

Не успела я сесть, как за спиной появились генерал Вальдес и Арриньо. Ну естественно, без него не мог обойтись ни один прием. Отечески похлопав меня по плечу, Арриньо спросил:

– Ну, как поживает ваш котенок?

Я мысленно поблагодарила его: теперь мне точно было о чем беседовать за столом.

– Спасибо, доктор Арриньо, с ним все хорошо. Мы уже побывали в клубе, получили первичную экспертную оценку и допуск к выставкам.

– Превосходно. А то я переживал за это крохотное существо.

Он ушел. Матрона справа осведомилась:

– Вы держите породистую кошку?

– Котика. И с ним произошла такая невероятная история…

Опустились сумерки, и слуги зажгли фонари, развешанные на деревьях. Над террасой звенели веселые голоса, но самая оживленная беседа, ручаюсь, была за нашим столиком. Мы обсудили решительно все: безобразную организацию в породных клубах, жестокость современных людей, бескультурье и духовное обнищание, свежую пьесу от знаменитого автора детективных историй, дурацкую моду на розовые шарфы и банты, преимущества маленьких машин перед большими и наоборот, очередную причуду Гуерриды, который построил новый конезавод, чтобы разводить лошадей исключительно изабелловой масти… На лошадях застряли надолго. Сошлись на том, что изабелловые лошади, безусловно, самые красивые, и разводить их нужно хотя бы в силу исторической памяти – ведь пониманием истинной красоты кремовых и золотых мастей мы обязаны королеве Изабелле, до нее в Европе все хотели вороных или белых. Но, конечно, если говорить о красоте, то многое зависит и от породы. Самые роскошные «изабелки» – ахалтекинцы, тут мы четверо были единодушны. Совершенно невозможно ведь представить першерона изабелловой масти. Он будет выглядеть, как толстуха в балетной пачке. Вообще, эта масть не идет крепким, мощным и особенно рабочим лошадям. Но в Эльдорадо чистокровных ахалтекинцев раз, два и обчелся. И как среди них набрать нужное количество производителей, которые способны дать потомство именно изабелловой масти? Так что пусть Гуеррида не пыжится. Без примесей других пород он явно не обойдется. Может, ему и удастся получить несколько красивых лошадок, но они в любом случае будут нечистокровными. И куда он, спрашивается, денет жеребят другой масти? Спрос на верховых и парадных лошадей в Эльдорадо постоянный и не сказать, чтоб высокий. Если только в Куашнару станет вывозить…

Пожалуй, мы не обсуждали только погоду, футбол и войну с Землей.

Потом стемнело окончательно. На южной веранде устроили танцы для молодежи, а тем, кто постарше, подали кофе, сигареты, коньяк. Гости снова смешались, и я сама не заметила, как на несколько минут осталась совершенно одна на краю террасы. Я отвернулась от гостей, наслаждаясь тихим вечером.

– Долорес, можно попросить тебя уделить мне несколько минут?

Я даже не обернулась.

– Энрике, не нужно. Считай, я простила тебя за ту выходку.

– Долорес, такое больше не повторится. Даю слово. Но мне действительно необходимо поговорить с тобой. Это чрезвычайно важно для меня.

– Хорошо, – сдалась я.

Мы спустились в бархатный полумрак сада. Энрике остановился, когда мы оказались отделены от гостей первой же шпалерой.

– Долорес, я люблю тебя, – сказал он твердо и тяжело, глядя мне в глаза.

Я молчала.

– Я прошу тебя стать моей женой.

Я отрицательно покачала головой:

– Это невозможно.

– Но почему?

– Потому что мы не ровня, вот почему. Неравный брак хуже ограбления.

Он застонал:

– Долорес, это же глупости, это пережитки, ну как ты можешь даже думать о таком?!

– Я не понимаю, Энрике, как ты можешь думать о таком?

– Ты просто не любишь меня.

– Конечно. Разумеется, я не люблю тебя.

Несколько секунд он пристально вглядывался в мое лицо. И что-то ведь высмотрел обнадеживающее. Впрочем, неверный свет садовой иллюминации к этому предрасполагал. Так или иначе, он метнулся ко мне, схватил за плечи, и я едва успела отвернуться, чтобы избежать поцелуя. Он и не подумал выпускать меня. Я вывернулась из его жадных рук, отбежала:

– Не смей даже приближаться ко мне!

Куда там! Шел на меня, как бык на красную тряпку. Упрямый какой мальчик.

Не дожидаясь развития событий, я развернулась и убежала на террасу, где мигом втерлась в группу гостей, которой верховодил мой давешний сосед по столу.

Проклятье! Что делать, что же делать? Я отлично понимала, какое решение примет Энстон. Если узнает, конечно. Ему наплевать на чужие чувства и планы. Такое случается раз в сто лет, и если разведчица имеет хоть какую-то склонность к промискуитету, то ей повезло. Командование всегда принимает одно и то же решение: замуж. Один из самых респектабельных и перспективных мужчин в Эльдорадо. Да, сейчас у его отца шансы на диктаторство невелики. Но если поможет земная разведка, они вырастут в геометрической прогрессии. И перейдут по наследству к сыну. А мне светит пожизненное место земного резидента. И попробуй откажись.

Можно, конечно, посоветоваться с Хосе. Или даже с Арриньо. Но я внезапно увидела куда более надежный вариант в лице сеньоры Вальдес.

Конечно, сеньора Вальдес! Заботливая мамочка желает сыночку только самого лучшего и помнит, от кого родила его на самом деле. Можно быть уверенной: она не допустит, чтобы простонародные гены закрепились в крови ее внуков.

Доверительный разговор с сеньорой потребовал от меня всех моих актерских талантов. Сначала я сумела убедить ее ненадолго покинуть гостей. Затем – выслушать меня в доме и при закрытых дверях. Она привела меня в маленькую гостиную, я нефигурально кинулась ей в ноги и, заливаясь слезами – до сих пор не понимаю, как я сумела нешуточно разрыдаться, при том, что выжать из меня слезинку было проблемой уже в детстве, – наябедничала на Энрике. Я так распиналась о своем глубоком почтении к семье Вальдес, так горячо рассказывала, что слишком дорожу хорошими отношениями с сеньорой, чуть сама в это не поверила. Я даже выкрикнула, что лучше умру, чем опозорю семью, согласившись на неравный брак. Я умоляла сеньору о прощении и о том, чтобы она повлияла на сына. Нам с ним нельзя даже видеться. Ясно ведь, что каждая новая встреча только укрепляет Энрике в его решимости. А я, дескать, опасаюсь, что не смогу объяснить ему, как дурно все происходящее, поэтому и обращаюсь к его матери. Кто еще сумеет это сделать тактично и с любовью?

Сеньора меня выслушала.

Очень холодно пообещала принять меры.

– А теперь тебе лучше покинуть мой дом, – сказала она.

Я доиграла до конца. Я пришла в гараж с мокрыми щеками и покрасневшим носом, села в машину, якобы не видя сочувствующие взгляды персонала, выехала на дорогу так неровно, что казалось – еще чуть-чуть, и врежусь в стойку ворот.

На ближайшем перекрестке я торопливо протерла лицо гигиеническими салфетками для рук, высморкалась, позвонила Весте и поехала к ней пить кофе.

* * *

Примерно до вторника я боялась вздохнуть и даже от дома до парковки передвигалась с осторожностью. Все ждала какого-то демарша со стороны Энрике. Потом немного расслабилась.

В четверг Амелия сказала, что его отправили в поместье. Надо полагать, подумала я, чтобы на свежем воздухе подумал над своим поведением и долгом по отношению к семье. Мое настроение резко подпрыгнуло вверх, мир заиграл яркими красками, и даже воздух, ощутимо наполнявшийся летней пылью, показался чище.

Я старательно записала и выступление Кардинала – по-моему, самое вменяемое за всю его карьеру, – и последующие дебаты. Пригодится нашим аналитикам. Потом три часа еще болтала с Амелией, которая вне условностей оказалась замечательной девчонкой. Впрочем, кто бы сомневался, она мне сразу глянулась.

Мой котик Тито оказался истинным сокровищем. После лечения он повеселел, один-единственный раз порвал обивку на диванчике, я его отругала. Всегда считала кошек не самыми умными животными в мире, но Тито как будто понял. Мебель больше не портил, по крайней мере. Впрочем, я натащила ему игрушек и когтеточек. Встречал меня весело, выбегая к двери бочком-бочком, выгнув хвост и спину, мурчал и лез на ручки. Ветеринар запретил выпускать его на улицу, и я думала, что с этим будут проблемы – котик успел привыкнуть к вольной жизни. Однако после взбучки, полученной им от Энрике, он наотрез отказался выходить из квартиры иначе, чем у меня за пазухой. Мне удалось уговорить его на специальную корзиночку, но стоило выпустить ее из рук, как котенок начинал вопить, что его покинули-бросили-совсем-одного-одинешенька. Мы еще дважды побывали в клубе, прошли тесты на наследственные заболевания и на психику. Его заводчица, разом научившаяся вежливости, звонила каждый день. От количества ее инструкций у меня голова пухла, и я с некоторым злорадством думала, что не дождется она потомства от этого котика, уедет Тито вместе со мной в дальнюю даль и будет улучшать качество земного поголовья. Разумеется, в те дни, когда будет свободен от обязанностей княжеского кота.

В следующий понедельник выдался удачный случай, чтобы выполнить поручение Арриньо. Веста привезла меня на место и через час забрала. Честное слово, никогда я не работала еще так чисто. В сущности, задача оказалась примитивной. Зайти в дом, вскрыть сейф, вынуть документы, на их место положить «куклу» – чтобы владелец не сразу обнаружил пропажу, он ведь не перечитывал их каждый день, – раскидать жучки. И выйти. Все сложности – со входом и выходом, поскольку сигнализация здесь была хорошая, а вот из домашнего персонала – только садовник, который в сиесту лег вздремнуть. Проблема сигнализации решилась при помощи «зажигалки», которую я забрала у Родригеса, так что на задание я сходила почти как на увеселительную прогулку. Документы передала Хосе, решив, что он сам разберется с Арриньо.

До конца недели я не ходила, а порхала. Мне удавалось буквально все, причем с меньшими затратами сил и времени. А в пятницу меня пригласил Хосе.

– Мне нечем обрадовать вас, Долорес.

– Понятно, эвакуация опять откладывается.

– Да.

– На какой срок?

Хосе только покачал головой:

– Для вас – надолго. На следующей неделе прибывает курьер, он привезет новые инструкции для вас. Вас задерживают еще на одну миссию.

Что-то оборвалось внутри. Навалилась усталость, меня охватили обреченность и сознание полной бессмысленности всего, что я делаю. Я сказала Весте, что в субботу хочу взять выходной, сил нет работать, надо отоспаться.

Я проснулась около девяти утра, сбегала в лавку за кошачьим кормом. А по возвращении меня ожидала очередная неприятность.

Проклятье! Я заметила Энрике в последний момент, практически врезавшись ему в грудь. Ну все. Работать мне определенно больше нельзя. Но поди докажи это Энстону.

– Доброе утро, Долорес.

Он загорел, чуть похудел, коротко постригся. Казалось, что за эти две недели он возмужал. Вон, уже и осанка другая, и взгляд не детский.

– Можешь уделить мне немного времени?

– Энрике, не вижу смысла.

– Многое изменилось, – загадочно ответил он.

– Хорошо. Подожди здесь, я выйду через десять минут.

Он кивнул и не спеша направился к скамейке, на которой после обеда любила сидеть домовладелица. Я закинула домой покупки, покормила кота – он после лечения таким прожорой стал! Правда, и вес набирал как положено, за две недели в два раза больше стал, – и вышла.

Я молча шла в сторону сквера, Энрике шагал рядом со мной.

– Вчера у меня был разговор с родителями. Очень трудный разговор. Но моя семья – не какие-то тираны и деспоты. Они услышали мои аргументы. Я получил родительское благословение на наш с тобой брак. Если ты беспокоилась, что семья тебя не примет…

– Энрике, я уже сказала: неравный брак – это не то, о чем я мечтаю.

– Я все продумал. Я понимаю, что наш с тобой союз потребует больших усилий, надо и общество подготовить, и тебе предстоит многому научиться. Но я готов трудиться вместе с тобой. Я понимаю, что в связи с браком на меня ляжет огромная ответственность, и она тем больше, что ты не моего круга. Именно мне предстоит сглаживать многочисленные неловкости и шероховатости. Тебе решительно нечего опасаться. Мы обвенчаемся, когда я получу степень доктора философии. Это будет в июне. Потом мы можем сразу уехать в поместье, чтобы не принимать на себя волну общественного резонанса. Было бы очень хорошо, если бы ты быстро понесла, потому что младенец – не только знак свыше, что Господь благословил наш брак, но и отличный повод два или три года не выходить в свет.

– Ну спасибо! Торчать в деревне?

– Нет, что ты! Я помню, ты хотела поступать в колледж. С этим, возможно, придется обождать. Но все время в поместье ты сможешь учиться. Ты сможешь исправить произношение, я приглашу к тебе лучших тренеров по этикету и хорошим манерам. Я не возражаю, если ты захочешь получить заочное образование. Когда ты вернешься в свет, никто уже не посмеется над тобой, потому что ты перестанешь быть простушкой.

Нет, это невозможно. Я с тоской посмотрела на небо, уже потерявшее яркую синеву ранней весны и понемногу выцветавшее.

– Энрике, мне нужно подумать.

– Конечно.

Он ответил спокойно, но я уловила сдержанное ликование в его тоне. Ишь ты, научился контролировать эмоции. Даже интересно, с какими такими тренерами он проводил время в поместье, если переменился так сильно?

– Я не даю тебе никакого ответа. Я не хочу вносить в твою семью раздор. Поэтому я должна сама убедиться, что твои родители действительно согласны, а не совершают над собой усилие, лишь бы избежать ссоры с единственным сыном.

– Хорошо. Сколько тебе нужно времени?

– Я не могу сказать.

– Мне бы хотелось видеться с тобой, я ужасно скучал без тебя.

– Не сегодня.

– Я понимаю. Тебе предстоит принять самое серьезное решение в жизни.

Он попрощался и уехал. Я поплелась домой.

Весь день я провалялась на неубранной постели, тупо пялясь в потолок. Никакого дельного решения в голову не приходило. Я рассматривала даже варианты с убийством Энрике.

А вечером позвонил генерал Вальдес. Поздоровался, осведомился о здоровье.

– Долорес, я только что разговаривал с Энрике. Он рассказал о твоих сомнениях. Я не буду скрывать, моя жена очень сильно огорчена. Но она безумно любит Энрике и примет все, что ему дорого. Лишь бы он был счастлив. Что касается меня, то я вижу определенные трудности, но они преодолимы. В конце концов, у тебя есть масса достоинств. Ты умна, сметлива, наделена природным обаянием, наконец, ты красавица. И ты легко заводишь друзей. Даже с Арриньо сумела поладить. Скажу по секрету, моя жена – не сумела. Когда я приехал в столицу, то располагал меньшим социальным капиталом. У меня не было ни одного друга в течение пяти лет. Надо мной смеялись, называли неотесанным, выскочкой и прочими неприятными словечками. Но я справился, хотя был совершенно одинок. А тебе поможем мы. В сущности, наш высший свет вовсе не так заносчив, как хочет показаться, я убедился в этом на своем опыте.

– Генерал Вальдес, при всем уважении к вам, к вашей жене и вашему сыну, я не могу согласиться. Все-таки неравный брак… Ну как вы не понимаете, что он испортит Энрике всю карьеру?!

– Да, такое нельзя исключать. Но может произойти и обратное. Многое зависит и от тебя тоже – от того, как ты будешь держаться. Женитьба на девушке из народа, если преподнести ее правильно, может поднять политический рейтинг Энрике. Многим избирателям придется по душе такой шаг. Разумеется, тебе поначалу будет тяжело. Очень тяжело. Тебе придется несколько лет трудиться над собой, над имиджем семьи, прежде чем люди станут воспринимать тебя естественно.

– Я не справлюсь.

– Ну-ну, девочка, это всего лишь страх.

– Генерал Вальдес, я… я не могу. Я не верю к тому же, что сеньора Вальдес так легко смирится с неудачным выбором сына. Да и, честно говоря, решение Энрике мне кажется скоропалительным.

– Да, мы тоже удивились. Долорес, твое поведение выглядит разумным. Нам всем нужно хорошенечко подумать. Поэтому я сказал Энрике, что свадьба в июне – плохое решение. Ни к чему такая поспешность. Возможно, мы пригласим тебя летом в поместье. Ты привыкнешь к нашему образу жизни и на многое посмотришь иначе.

– Может быть, – сдавленно ответила я. – Но мне не верится.

– Сейчас это и не нужно. И не тревожься так сильно. Время на размышление, на поиск наилучшего для всех решения есть.

– Спасибо вам, генерал Вальдес.

Я едва дождалась, пока он закончит разговор. И тут же позвонила Хосе:

– Хосе, у меня один вопрос. Вот это задание… Ты не знаешь ли случайно, с чем оно связано?

– Приблизительно. Но риск минимальный. Насколько мне известно, появился значительный интерес к твоей работе с Арриньо и семейством Вальдес.

Ну, вот и все. Я в ловушке. И выхода нет.

Мне остается надеяться только на чудо.

* * *

Я не почуяла ничего. Удивилась, зачем генерал Вальдес просит меня срочно приехать в половине двенадцатого ночи, но и только. Чмокнула Тито в теплый лобик и поехала.

Я не насторожилась, даже когда у крыльца меня встретил лично капитан Лопес. С абсолютно непроницаемым лицом, но в этой непроницаемости было нечто необычное.

– Прошу вас, сеньорита Кастро, – он распахнул дверь.

С чего бы такая отстраненная, подчеркнутая вежливость? Ведь он всегда обращался ко мне на «ты».

Мы поднялись в библиотеку генерала. Капитан Лопес снова открыл передо мной дверь и отступил, пропуская вперед. Затем плотно закрыл, сам оставшись снаружи.

И только тут я все поняла.

Генерал стоял спиной ко входу, заложив руки за спину. По всей поверхности его стола были разбросаны шикарного качества фотоснимки. И на всех – я. В разных образах. На разных миссиях.

Когда за мной закрылась дверь, генерал медленно обернулся. Он избегал смотреть мне в глаза.

– Долорес Кастро, – произнес он мертвым голосом. – Вы спасли жизнь моему единственному сыну. Какая нелепая случайность, что именно вы. В первую секунду, когда я узнал, кто вы, то подумал: вы сами и подстроили это покушение. Но нет. Вы ни при чем. Я знаю это наверняка. Я перепроверил все и нашел тех людей. Ну и тех, кто их послал. Невозможно даже вообразить: моего сына спас земной разведчик, просто проезжавший мимо. Случайность…

Он тяжело сел за стол, жестом показал мне на стул напротив.

– Мне жаль моего сына. Жаль, что он увлекся вами. Дурацкая жизнь.

Я молчала.

– Ваша квалификация – выше всяческих похвал. Я не распознал шпионку. Можете гордиться. Я десять лет отдал контрразведке – и не раскусил вас. Вы не то отребье без роду и племени, которое к нам забрасывают с Земли обычно. Я дважды видел разведчиков вашего уровня. У вас есть офицерское звание, вы получили блестящее образование. Но мы враги, сеньорита Кастро. Я должен ненавидеть вас. – Он помолчал, поворошил фотографии. – Вас раскрыли. Не я. Если бы вас разоблачила моя служба безопасности, я бы застрелил вас, не колеблясь. Потому что вы опытный, опасный враг. Но вас раскрыл не я. А я ваш должник. Я не возьму вашу жизнь по одной-единственной причине, и я хочу, чтобы вы это знали. Потому что мой сын жив только благодаря вам. Те два разведчика сумели бежать. И вы тоже сумеете. Я помогу вам. Но вы навсегда исчезнете из страны. Повторяю: навсегда. Это ваша последняя миссия здесь. Вас схватят и расстреляют без суда, если вы совершите такую глупость, как еще один рейд к нам. Вы очень умная женщина. А я хочу, чтобы вы жили.

Он собрал все фотографии и раздраженно бросил их в бак мусорного ящика, включил уничтожение. Ящик мелодично зажужжал.

– Вас арестуют не позднее завтрашнего утра. Вы не можете скрыться. Вас обложили. Я инсценирую ваше самоубийство. Скажу, что вы безответно любили женатого человека. К вашему имиджу очень подходит такая причина – неспроста же вы отвергли Энрике. И я отвезу вас на космодром. Через три часа уходит корабль. Завтра он пересадит вас на пиратский борт. Я немного знаю ваши трудности с переправой. Вас довезут до перевалочной базы в третьем округе. Вашу безопасность до перевалочной базы я гарантирую. Дальше вы справитесь сами. Думаю, с такой квалификацией вам и ваш дурноголовый командующий не страшен.

Он поднял голову, и я спокойно посмотрела ему в глаза.

– Молчите? – Взгляд его был полон такой боли, что мне сделалось жаль старика. – Что ж, молчите. Пойдемте, нельзя терять ни минуты.

– У меня одна просьба.

– О как?

– Я понимаю, чего вам стоил этот шаг. И не хочу нарушать ваши планы. Но в моей квартире остался котенок. Я могу забрать его?

– Нет. Понимаю, но времени не осталось.

– Хорошо. Тогда я прошу вас позаботиться о нем. Его документы лежат на кухне, в среднем шкафчике, на нижней полке. Все, пачкой. Пожалуйста, отдайте котенка… – Я на миг задумалась. – Амелии. Даже если она уйдет в монастырь, она сможет взять котенка с собой, ведь кошек пускают в любую церковь.

– Не беспокойтесь. Что-нибудь опасное в квартире есть?

– Нет.

– Пойдемте.

Мы спустились в гараж, сели в большую черную машину. Оба – на заднее сиденье. За рулем устроился капитан Лопес. Я с некоторым сожалением проводила взглядом мое оранжевое такси.

– Машину отгонят в Лощину, на берег реки. Там лучшее место, чтобы молодая девушка могла утопиться. Течение быстрое, глубина большая, и река вскоре уходит под землю. Труп искать бесполезно. Позвольте вашу обувь – ведь девушки не топятся обутыми, вы знаете?

Я разулась. Взамен кед мне выдали эластичные тапочки.

Мы выехали на пустынную трассу А1. Генерал поднял перегородку между сиденьями.

– Я проверил всю документацию, хранящуюся в доме. Вы не притронулись к ней. Вас она не интересовала?

– Нет.

Генерала мало волновал ответ на этот вопрос. И документы его тоже мало волновали. Ему нужна была фраза-переход, чтобы начать разговор.

– Значит, вам нужен был мой сын. Долорес, оставьте его в покое. Не вы конкретно. Я имею в виду разведку. Постарайтесь втолковать вашим командирам, что это дурная затея. Работайте с Арриньо, с ним получится.

– Мне нужны какие-то аргументы.

– Он не мой сын.

Я промолчала.

– Вижу, вы не удивились. Знали?

– И на вашем месте давно бы придумала, как избавиться от шантажиста.

– Я не наркобарон, чтобы убивать людей без суда и следствия. А суд может навредить моей жене и Энрике. – Генерал достал сигареты, предложил мне, закурил сам. – У меня не может быть детей. Я сделал вазэктомию в возрасте двадцати четырех лет. Наследственное заболевание. На моих глазах мой отец превратился в живой труп. Но решился я после того, как узнал, что болен мой младший брат и больны оба ребенка моей старшей сестры, которая сама не заболела. Как и я. Врачи говорили, что шанс родить здорового ребенка у меня есть, хоть и небольшой. Я отказался рисковать. Сейчас из всей семьи остались только я и сестра. Сестра в психиатрической клинике. Моя первая жена считала мое бесплодие достоинством. Я очень сильно любил ее. И люблю по-прежнему, хотя ее давно уже не стало. И я никогда не изменял ей даже в мыслях.

Я покосилась на него. Он кивнул:

– Пилар мне как дочь. Она знала, что будет так. Я понимал, что у нее будут любовники, но предупредил, что никаких слухов поползти не должно. По молодости она иногда ошибалась, но быстро приучилась соблюдать конспирацию. Мы старые, проверенные друзья. И Энрике. Я привязался к нему. Он и в самом деле в определенном смысле мой сын. Ни капельки не жалею, что дал ему свое имя. Он оправдал все мои надежды. Но именно мне прекрасно видны его недостатки. Он еще не сформировался до конца, но будет прекрасным лидером. Только вождем, а не менеджером. Я-то вижу. Это не та фигура, на которую следует делать ставки. На вашем месте я вообще постарался бы держать его от политики подальше.

– Зачем вы это говорите мне?

– Затем, что я сам желаю ему другой карьеры. Долорес, будь он в самом деле мой сын… Он очень похож на своего биологического отца. Только тот был бездарностью, а Энрике – талантлив. И получил все, что необходимо для развития. Тем не менее его отец не выдерживал ни малейшего испытания трудностями. Энрике покрепче. Но тоже сломается.

– Я сообщу командованию.

– Даете слово?

– Я обязана это сделать.

Я позволила себе слабую улыбку. И генерал ответил мне.

Разговаривать было, в сущности, больше не о чем. Я не ожидала такого благородства от генерала Вальдеса. И не хотела расстраивать старика какими-то словами. Ему сейчас любое слово отзовется болью.

На космодроме машина подъехала к стартовому столу. Генерал пошел к кораблю, не оглядываясь. Капитан Лопес выпустил меня из машины. И я едва ли не впервые заметила в его рыбьих глазах какие-то эмоции.

– Не ожидал от вас, Долорес Кастро.

– Что поделать, капитан Лопес.

– Раз уж вас вскрыли… Я знаю, вы ездили на Заячий плес.

Я бросила один косой взгляд на генерала. Тот был достаточно далеко. Что ж, его можно понять. Не уследил, мол, как земной разведчик сболтнул кое-что начальнику охраны.

– Тони Карбон. Живет напротив лавки зеленщика, она там одна. Жена и двое детей, старая прислуга в доме. Не работает. Ему когда-то сказали, что на том берегу видели выход жилы с зелеными камнями, и в гальке тоже попадались ярко-зеленые камни. С тех пор он каждое утро ходит в руины. У него лодка, сам не гребет, нанимает пацанят. К сиесте возвращается и больше из дома не выходит. До полусмерти боится пауков. В чужую машину больше ни под каким предлогом не сядет.

– Спасибо, Долорес. А что за зеленые камни?

– Ювелира в деревне нет, а местные считают, что это галька. Мол, не бывает таких изумрудов. Хотите обеспечить свою старость?

– Все-то вам надо знать. И что такого? Не грех, между прочим. Земля-то там ничейная.

– Совсем не грех, капитан Лопес. Но все-таки сначала гляньте на них. У зеленщика есть горсть такой гальки. Показывали ее какому-то заезжему знатоку, тот сказал, что это не изумруды. Через неделю он утонул на реке, его лодку разбило на порогах.

– Переправлялся на тот берег?

– Местные сказали, что он брал лодку порыбачить. Я бы советовала вам, если заинтересуетесь, не обращать внимания на руины. Вся цветная галька в действительности найдена на тех самых порогах.

Капитан Лопес кивнул, потом указал на корабль:

– Вас ждут, сеньорита Кастро. Надеюсь, вы доберетесь благополучно и я никогда вас больше не увижу.

– Надеюсь, вы найдете свою золотую жилу и мы никогда не встретимся.

Я догнала генерала, он проводил меня на борт.

– Прощайте, Долорес Кастро.

– Прощайте, генерал Вальдес.

Он внезапно обнял меня:

– Ты чуть не стала моей дочерью. Брось армию, Долорес. Возвращайся домой и живи долго.

Он ушел, не оборачиваясь.

Меня отвели в маленькую каютку.

Через сутки я перешла на другой борт. Пираты, которые ходят в Эльдорадо, – особый тип людей, я ни капельки не боялась остаться с ними наедине на целых три дня. По большей части мы резались в покер.

Через семь суток после бегства из Мехико я прибыла на базу.

Часть вторая

Настроение было паршивей некуда. Я проснулась с чувством осознанной горечи, словно меня обманули. Август так близко, всего-то на Луне, но притом совершенно недоступен, потому что арестован. Луна – это, конечно, не Эдинбург, но по сравнению с расстоянием от Земли до Саттанга – рукой подать. Четыре часа – и Август может быть дома. Если, конечно, повезет с рейсовым лайнером, чтобы он садился не на Байконуре или еще где, а во Франции. Там коспопорт маленький, но активный.

Я все утро проходила с этой мыслью: если бы Августа отпустили прямо сейчас, он успел бы домой к ленчу. Как было бы здорово. Мы успели бы обсудить все-все.

Позавтракать мне не удалось, кусок в горло не лез, поэтому я отправилась в Эдинбург наращивать волосы. Поехала наобум, запоздало думая, что надо было записаться с вечера, а то по закону подлости наверняка съезжу напрасно.

Конечно, угадала. У моего постоянного мастера не было ни одного свободного «окошка». Я вздохнула и вспомнила другого мастера, которого в свое время рекомендовал господин Тан. О чудо – у него открыты два часа с десяти до полудня. На часах была половина восьмого, но меня это нисколько не огорчило. Погуляю по Эдинбургу. Утренний Эдинбург в конце июня – сказочный город. Может быть, аппетит нагуляю.

Я попросила Кера высадить меня около кладбища Грейфрайерс, давно превращенного в литературный музей, привычно погладила памятник Бобби, немного прошла пешком. Напротив собора Святого Джайльса открылось новое кафе. Я зашла, попросила кофе. Несмотря на будний день и ранний час, кафе было заполнено наполовину, и мне достался не самый удобный столик – в центре зала.

Я честно пыталась отвлечься от навязчивых мыслей об Августе. Сама себе удивлялась: никогда такого не было. Ну, вспомню его, вздохну, отмечу, что начинаю скучать, – и переключаюсь на повседневные заботы. А сегодня не получилось. Я рассеянно скользила взглядом по старинным зданиям, по прохожим, но ловила себя на том, что не могу вспомнить, куда смотрела еще секунду назад.

Ладно, с этим безобразием надо что-то делать. Поэтому я открыла наладонник и попыталась узнать, за что арестовали Августа. В новостях, естественно, ни полслова. Ничего, зайдем с другого боку… Я ввела свой код допуска и запросила список арестованных полицией и федералами на Луне за последнюю неделю. Августа не было и там. Еще интересней.

Мне принесли кофе, я машинально поблагодарила, тупо пялясь в монитор и борясь с желанием проверить, хватит ли моего допуска, чтобы увидеть подозреваемых в военных преступлениях. Но тут меня осенило, что есть путь легче и проще: можно связаться с диспетчерской. Августа держат фактически под домашним арестом – на борту яхты. Но тогда полиция должна знать, почему такому-то кораблю закрыт старт, а его экипажу запрещена высадка.

Я запросила коды дежурных, мне вывалился список.

И тут я поверила, что сегодня мне повезет. Крупно. Начальником текущей смены транспортной полиции значился некий Рональд Слоун. Недолго думая, я набила сообщение: прошу сказать, когда господину Слоуну будет удобно поговорить со мной. Подписалась «майор специальной разведки Офелия ван ден Берг». Могла бы и просто именем. Не сомневаюсь, что Ронни в курсе всех новостей нашей семьи. Хотя и делает вид, будто его это больше не касается.

Ронни был старшим из моих братьев. И самым чудаковатым. Родители гадали, какую стезю он выберет, потому что Ронни с детства был помешан на животных. Положим, мы все обожали тетешкаться с живностью, и в доме кого только не было. Братья словно соревновались, кто из них притащит в дом самое невозможное существо. Когда я росла, у нас весь первый этаж был в птичьих клетках, по полу шныряли хорьки, иногда с ними играли кошки, потом появился спаниель с обкусанным кем-то ухом… Были черепахи, крысы, мини-свинки, кролики… Ронни перещеголял всех. Он долго копил деньги и наконец приобрел облезлую мартышку. Мама увидела этот кошмар и сказала, что с нее довольно. Разумеется, мартышку сначала отдали в клинику, где вылечили от десятка болячек. А потом мама отвезла ее в школьный зоопарк.

Ронни смертельно обиделся и заявил, что тогда не будет служить в армии, как вся семья, потому что семья его не уважает. Ему было тринадцать. Позже к детской обиде добавилась еще и подростковая, и Ронни ушел из дома, оборвав все контакты. Даже сменил фамилию. Мы его не забывали. Но и не беспокоили. Зачем? Захочет – сам придет. Но, конечно, мы интересовались его судьбой, благо с парой своих школьных друзей он отношения поддерживал.

Я меланхолично допила кофе. Ронни не ответил. Досадно, подумала я, вышла из кафе, добрела до машины. До сеанса оставался час, и я решила, что будет неплохо погулять по берегу залива.

Успела только сказать Керу, куда ехать, и тут на чип пришел вызов. Надо же, Ронни отозвался. И сразу полным форматом.

Я развернула монитор. В юности Ронни был похож на отца, такой же квадратный и круглоголовый. А потом за считаные годы резко переменился – вытянулся, похудел. И теперь он до боли, до рези напоминал деда. У Ронни даже дедовские залысины наметились. А глаза – как у Криса. Зеленоватые, кошачьи.

– Привет, сестренка, – сказал он с добродушной иронией. И я вспомнила, что он всегда так говорил с нами, младшими. – Три месяца назад ты вроде была капитаном. Повысили? Поздравляю.

– Значит, родственниками все-таки интересуешься?

– Три месяца назад я ездил к деду на могилу, – спокойно ответил Ронни. – Случайно встретил Криса. Посидели, поболтали.

– Он ничего не говорил.

– Я попросил.

– Домой, я так понимаю, даже не заходил.

Ронни прикрыл глаза и отрицательно покачал головой:

– Не готов. Прости, Делька. Не готов. Может быть, когда-нибудь. Не сейчас. Тем более деда уже нет…

– Да. Деда жаль. Так быстро все случилось.

– Я переписывался с ним. Весь последний год. Он ни намеком не дал понять, что болеет. И на похороны я опоздал, приехал в тот же день, но уже вечером. На кладбище сходил, а домой не смог зайти. И до сих пор не могу себя заставить. Как представлю, что по привычке загляну в дедову комнату – а там нет никого… Не могу.

– Понимаю. Как сам?

– Да ни шатко ни валко. Вот на Луну перевели, с повышением. Такими темпами лет через пять я на Земле работать буду. Хотелось бы, конечно, потому что надоел этот вахтовый метод – неделю здесь, неделю дома. Живу-то я на Земле.

– Уже неплохо. А где?

– Два месяца назад на Кавказ переехали. Жене прапрабабушка наследство оставила – крохотный домик и садик. В садике четыре абрикосины и лоза, которая старше прапрабабушки, но все еще плодоносит как сумасшедшая. Но качели для дочек поставить удалось, поместились. У меня двойняшки. Марина и Карина. Заезжай как-нибудь, я хоть похвастаюсь.

– Непременно, Ронни. А как соберетесь отдохнуть вне Земли – жду вас на Сонно.

– Это княжество Сонно, насчет которого твой муж поклялся, что ноги Слоников там не будет, или он не князь? – прищурился Ронни.

Это что-то новенькое. Ладно, расспрошу Криса.

– Мой муж объелся груш. И, кстати, он уже не князь. Князь теперь – мой сын.

– И почему я ни секунды не сомневался, что зря он сказал те слова? – Ронни посмеялся. – Ладно, сестренка. Выкладывай. Не родственные же чувства заставили тебя внезапно позвонить – первый раз за десять с лишним лет.

– Пф, – сказала я. – Естественно. С чего бы это я стала навязываться тебе со своими родственными чувствами? Это как минимум неприлично.

– О! А они таки есть, эти чувства?

– Рон, у меня всего четыре брата, а не четыре тысячи. И разбрасываться братьями я не могу.

Он помолчал, глядя на меня с улыбкой.

– Кому другому, может, я и не поверил бы. Но Криса-то ты вытащила, хотя уже вся семья рукой махнула… Так что у тебя стряслось?

– Нужно узнать про корабль. Он арестован. Экипаж на борту. Но ни в каких списках, что полиции, что федералов, его нет. – Я продиктовала Рону идентификационный номер яхты.

Ронни отвел глаза от монитора, переключив внимание на свой терминал. Лицо его разгладилось и вместе с тем стало сосредоточенно-серьезным. А он, пожалуй, любит свою работу.

– Есть, – кивнул Ронни. – Ты и не должна была найти его в списках. Он не арестован, а в карантине.

– О как. И надолго?

– Как обычно, сорок пять дней.

Я присвистнула.

– Ну а как ты хотела – нарушения техники безопасности всегда дорого обходились.

– Зная хозяина корабля – не представляю, что именно экипаж мог нарушить.

Ронни посмотрел на меня с искренним недоумением:

– Правда, что ли? Ну так я тебе скажу. Две недели назад они встали на погрузку на Калопе. Там карантин – четыре случая натуральной оспы. Соответственно, запрет покидать территорию космодрома. Два молодых балбеса решили, что самые крутые, и двинули в самоволку. Обошли все бордели города. В том числе и тот, где у одной из девочек обнаружили оспу. Гуляли неделю. Когда вернулись на борт, попались космодромной полиции. А в городе на тот момент было уже сорок три заболевших. Соответственно, ввиду нарушения карантина, корабль получил запрет на старт. Капитан тоже решил, что самый крутой, сходил в диспетчерскую, и как уж ему это удалось, не нам выяснять, но уговорил на полчасика отвернуться. Грузовичок у него с системами бескосмодромной посадки и старта. Короче, улетел. Не учтя при этом, что пункт назначения груза указан во всех документах. Ну и пять суток назад мы его тут приняли. Предложили экипажу перейти в карантинные жилые боксы – нет, говорят, груз ценный. Предложили разгрузить автоматикой с дезинфекцией – нет, говорят, груз испортится. Тогда сидите на борту еще сорок дней, сказали мы. Санитарную команду они на борт тоже не пустили. Я в таможню уже капнул, потому что подозрительно, люди же неадекватно себя ведут.

Я слушала, слушала… Потом спросила:

– Рон, ты уверен, что ничего не путаешь?

– Дель, я в прошлое дежурство пытался втолковать капитану, что он не прав.

– Рон, корабль с этим номером – не грузовик. Это частная яхта класса «люкс». «Афина-1000», топ-версия. Месяц назад она была на Твари, и я что-то плохо представляю, каким образом она могла две недели назад попасть на Калопу, а главное – зачем. Никаких молодых балбесов с манией крутизны в экипаже нет, я тебе могу поименно назвать всех. Там людей-то всего шестеро, остальные инородцы. И более того: эта яхта пришла на Луну двое суток назад. И сразу оказалась под арестом, причем без объяснения причин.

Рон глядел на меня с заметным скепсисом. Пожал плечами, снова уставился в рабочий терминал.

– Да, есть «Афина». Пришла двое суток назад с Клариона. Сейчас стоит на восемьсот пятнадцатом столе, через десять минут старт. Пункт назначения – Аргус.

Я не успела изумиться. Рон сдвинул брови:

– Не понял… А почему яхта стартует с грузового стола?! – Ронни внезапно собрался, весь сжался, как пружина, глаза нехорошо блеснули. – Та-ак… Этот паршивец подменил свои данные, что ли? – И тут же я услышала, как он четко и жестко произносит: – Восемьсот пятнадцатый, старт запрещаю! Восемьсот пятнадцатый, старт запрещаю! Как поняли, прием! Ждите… Сколько надо, столько и будете ждать! – рявкнул он. Посидел, помолчал, снова обратился ко мне: – Вот же скотина, а? Это я про капитана того грузовика. Посажу мерзавца.

– Ронни, – осторожно сказала я, – есть шансы, что ему помогли. Просто есть люди, в чьих интересах задержать яхту. Точней, тех, кто на борту яхты.

– И что?

– Имей в виду. Это, конечно, не умаляет вины капитана…

– Вот именно. Дель, если б этот грузовик сейчас ушел, я бы сел. Надежно. Потому что на борту – два потенциальных зараженных. На Калопе номер прошел. Но на Земле и планетах Золотого Фонда под суд пойдет вся смена, упустившая заразу. Даже потенциальную. Вот что. С этой «Афиной» я разберусь. Я туда ногами схожу и посмотрю. Обещаю. Я побежал.

– Успеха, – улыбнулась я.

Да, Слоник может назваться Слоуном, но при этом останется до мозга костей Слоником. И, как любой из нас, он мгновенно отреагирует на опасность или просто непорядок.

Обожаю своих братиков.

* * *

Как оказалось, Скотт Маккинби имел весьма своеобразное представление о том, что такое «скучный ужин в узком семейном кругу».

В три часа дня, когда я вернулась из Эдинбурга, ко мне зашла леди Памела со свертком в руках.

– О, Делла, ты снова с длинными волосами, – сказала она озабоченно. – Это замечательно. У меня как раз есть красивое платье, но мне оно не подойдет. Может быть, его наденешь ты?

Я слегка удивилась. Памела смущенно улыбнулась и встряхнула сверток. Да, я поняла, почему ей не подошло это платье. Странно, что она вообще его купила. Тончайший серо-зеленый шелк, спереди – просто образец строгости (если не считать весьма символической длины). А вот спины у платья не было. То есть совсем не было. Вырез, как я прикинула, заканчивался там, где начинались ягодицы.

– Оно так понравилось мне, – вздохнула Памела. – Но, конечно, носить его я не смогу. Наденешь сегодня?

– Не слишком ли оно вызывающее для ужина в узком кругу?

– О, что ты! К тому же ты княгиня, можешь позволить себе выглядеть лучше других гостий.

Я насторожилась:

– Других гостий? Вы ждете кого-то еще, кроме эльдорадцев?

– Да, – беспечно ответила Памела, – около тридцати человек. Если хочешь, можешь спросить у Скотта. Он сказал, это удобный повод собрать всех заинтересованных лиц. И, конечно, нельзя обойтись без некоторых сомнительных персон, а то все решат, что у нас тут антиправительственный заговор.

Так-так. Ангельский имидж Памелы меня больше не обманывал. Теперь я знала, что Скотт жене доверяет на сто процентов, нет ничего, во что бы он не посвятил ее. Бывало, Памела утаивала от мужа некоторые свои поступки, – но не муж от нее.

– Памела?.. – осторожно спросила я.

Она присела, повела в воздухе изящной рукой.

– Честно говоря, это и будет антиправительственный заговор.

Очаровательно, подумала я. Спасибо, что позвали, глубоко тронута.

– Но что нам остается делать, когда половина правительства и Сената предает государство?! – сдержанно возмутилась леди Памела. – За всеми нами слежка. Скотт вчера сказал мне, что шпионы даже и не скрываются, следят за поместьем открыто. Разумеется, он рассердился. Довел до сведения кого надо, что это вмешательство в частную жизнь и нарушение закона. Перед ним извинились, но шпионов стало еще больше. Он привлек к решению проблемы нового начальника федерального бюро, того самого, которого рекомендовала ты…

– О! Йоханссона уже утвердили в должности? Как, однако, я отстала от жизни.

– Да, ты последнее время очень много работала, – деликатно согласилась Памела. – Должна отметить, мне по душе этот молодой человек. Очень приятен в обхождении, при том, что видно: он превосходно знает свое дело. Да, конечно, уже поползли слухи, что Маккинби «подгребают» Шотландию под себя, для чего и назначают своих ставленников на все важные посты… Какие глупости, верно? – Памела звонко рассмеялась. – Маккинби давным-давно подгребли Шотландию под себя, а люди только что заметили. Не прошло и ста лет, да-да.

Я поулыбалась в ответ. Действительно, чудные какие-то претензии. Особенно если учесть, что одни только налоги, которые выплачивают Маккинби на Земле, составляют четверть бюджета Шотландии.

– Скотт попросил Йоханссона разобраться. Он проверил этих странных людей. Увы, для федеральной безопасности они недоступны. Что ж, мы приняли это как данность. Но ведь нам надо же собраться всем, чтобы обсудить наши проблемы! И Скотт придумал, что у нас будет небольшой вечер, в обществе родственников и близких друзей, по случаю помолвки.

Я с подозрением уставилась на платье.

Потом на Памелу.

Потом снова на платье. Нет-нет, это будет не моя помолвка, все нормально, можно выдохнуть и расслабиться.

– Да-да, у нас семейное торжество, – сказала Памела, – поэтому я решила, что тебе нужно особенное платье. Ведь невеста – твоя родственница. Мы решили обручить Татьяну ван ден Берг с кем-нибудь из Маккинби. Татьяна с удовольствием согласилась сыграть роль невесты. А в женихи мы ей выбрали Леопольда Маккинби. Конечно, я хотела, чтобы на месте жениха был мой племянник Колин – ведь Татьяна очень высокая и атлетического сложения, а он еще выше и массивный, они хорошо смотрелись бы рядом. Но Колин, с тех пор как увлекся вегетарианской философией, стал решительно невыносим. Он отказался даже притвориться женихом девушки, которая ест мясо. Какое чудачество! Я бы поняла, если бы он отказался притворяться вовсе, поскольку ему претят такие игры. Но отказаться потому, что девушка ест мясо? В самом деле, его ведь не заставляют на ней жениться. Я подумала было, что мы сделали нечто оскорбительное с точки зрения его убеждений, проконсультировалась с некоторыми известными идеологами вегетарианства. Все в один голос утверждают, что Колин не прав. Нельзя считать, будто один человек лучше другого лишь потому, что не ест мясо. В конце концов, если Колин полагает, что Татьяна блуждает во тьме невежества, он мог бы воспользоваться случаем и сманить ее в свою веру!

– Бесполезно, Татьяна слышит только себя.

– Но ведь речь не о ней, а о решении Колина. Впрочем, я рада, что он отказался. Скотт попросил Леопольда. Лео такой милый, такой дружелюбный. Правда, он моложе Татьяны и ниже ростом, но мне кажется, это не беда.

– Им же не потребуется жениться в самом деле.

– Да, конечно. Но мы устроили так, чтобы у посторонних даже подозрений не возникло. Мы отправили Татьяну и Лео в гости к лорду Расселу, Татьяну – якобы навестить Эмбер Мелроуз-Рассел, а Лео – якобы на охоту. Они действительно подружились, без притворства, и, как мне думается, находят интересным общество друг друга.

– Может, еще и на самом деле поженятся.

– О, это вряд ли. У Лео есть несчастная любовь, и в Татьяне он видит скорей благодарного слушателя и утешительницу, сестру, но не подругу. К тому же она на семь лет старше и относится к нему снисходительно.

– Памела, не сочтите за сомнение в вашей компетенции, но почему в невесты выбрали именно Татьяну?

– Скотт правильно заметил: мы не сможем замаскировать сам факт совещания. Но мы вполне можем дезинформировать противника, показав, что вынашиваем совершенно другие, не опасные для него планы. Например, что мы планируем большой союз семей, который приведет к созданию единой финансово-промышленной империи. Поэтому нам нужна была девушка из Бергов и кто-то из Маккинби или Торнов. Конечно, у Бергов много молодых девчонок, но пока не замужем Татьяна – кто поверит в наши планы?

Я изобразила самую радостную из возможных улыбок. Надеюсь, Памела не очень наблюдательная. В Татьяну поверят еще меньше, чем в любую другую девушку. Им не Татьяну надо было замуж выдавать, а Валери. А еще лучше – бабушку Дженнифер. Вот без шуток.

– Конечно, – вовсе уж легкомысленным тоном продолжала Памела, – я сказала, что если мы хотим дезинформировать противника по-настоящему, то невестой должна быть бабушка Дженнифер.

Я расхохоталась. Памела озорно блеснула глазами:

– Ты ведь тоже об этом подумала? Скотт впервые в жизни не разговаривал со мной целый день, так обиделся. Я даже не успела сказать, что идея согласована с бабушкой Дженнифер! Он просто повернулся и вышел и слышать ничего не пожелал. Мне пришлось искать заступничества у бабушки. Но Скотту все равно потребовалось немало времени, чтобы успокоиться. Надо же, я и не знала, что он умеет так сильно и по-детски обижаться. – Она внезапно сменила тон на совершенно серьезный: – Я тоже не верю в актерские способности Татьяны. Вся надежда лишь на Лео. Он выглядит так безобидно, что никто не подозревает за ним ни большого ума, ни сильного характера. Он действительно очень долго был обаятельным балбесом, но потом у него случилась эта несчастная любовь, и мальчик разом повзрослел. Я думаю, пройдет всего несколько лет, и он займет в клане достойное место.

– А если новость о его помолвке с Татьяной разнесется в обществе, та девушка может и передумать.

Памела усмехнулась:

– Делла, она очень хочет замуж за Маккинби. За какого-нибудь, ей не очень важно, за какого именно, был бы достаточно богат и влиятелен. Это наша местная чаровница, от нее так или иначе уже многие пострадали. Ты, возможно, о ней даже слышала – Джиллиан Фергюсон.

– О!

– Я недолюбливаю ее. Можно выйти замуж за мужчину в возрасте, но ведь не из-за денег же? Из-за денег – это гнусно. У меня порой создается впечатление, что она даже себя любит не так сильно, как деньги. С Лео она познакомилась на свадьбе Ирины, сестры Августа. Джиллиан тогда метила в герцогини Кларийские, поэтому на Лео почти не обратила внимания. Но ее мечта не нашла понимания у Августа, и тогда Джиллиан переключилась на Лео.

– Вроде бы она вышла замуж недавно?

– Да, и до сих пор замужем. Хотя и живет раздельно с супругом. Впрочем, для нее это нормально. Она ни с кем больше нескольких месяцев не жила. А Лео она придерживала при себе, как запасной вариант. И сейчас, когда уже ясно, что у Лео есть будущее, она старается опутать его посильнее. А он ведь не дурачок, он во всем разобрался и теперь понимает, к чему приведет брак с Джиллиан. Делла, это он не желает брака. Он мечтает освободиться от нее.

– Остается лишь пожелать ему удачи и стойкости. – Я спохватилась: – Памела, надеюсь, сегодня не будет этой Джиллиан?

– Нет, – она безмятежно улыбнулась, – я же сказала, что недолюбливаю ее. Хотя Скотт и прав, ее присутствие добавило бы драматизма всему действу. Но я сказала, что тогда на ужине не будет меня, и вот это будет по-настоящему драматично.

Я согласилась. Взяла платье, погладила нежную ткань. Невероятно красивая вещь. И я в ней буду выглядеть сногсшибательно. Жаль, что красоваться не перед кем. Если бы Ронни разрулил проблему с Августом, я бы уже знала. Но пока никаких сообщений не было. А до ужина совсем мало времени. Даже если Августа отпустят прямо сейчас, он не успеет приехать.

Жаль.

* * *

Ровно в четверть восьмого я вошла в холл Парадного корпуса. Скотт решил, что нам для посиделок хватит Малой столовой и прилегающей к ней гостиной. Я любила эти комнаты, они получились значительно уютнее, чем главные залы. К тому же они располагались на первом этаже, каждая – с выходом на свою изолированную веранду-лоджию.

Почти все гости уже собрались. К некоторым я была готова – потому что они любезно заглянули в Детский Дом и поздоровались. Крис с Мэгги и сыном, Джеймс Рассел с Эмбер и двумя детьми, Валери без дочери («а-а, она с Лео, он втянул ее в модную светскую игру, теперь они все время вместе и говорят только об этой игре часы напролет»). Но остальные для меня стали неожиданностью.

Джет Ашен пришел с женой и секретаршей. Причем жена выглядела как секретарша, а Тесса – как любовница.

Кид Тернер пришел с очень немолодым мужчиной, которого представил как Арнольда Мирру, замминистра иностранных дел Куашнары. Ничего себе уровень. Тут любой поверит, что мы вынашиваем самые что ни на есть антигосударственные планы.

Фатима Дараян привела мужика, от которого любой художник-кубист пришел бы в восторг. Этот тип был настолько квадратным, настолько параллельно-перпендикулярным, что, если не смотреть ему в лицо, легко поверить, что вместо мозгов там таблица умножения и ничего больше. Но взгляд у него был специфический. Характерный взгляд парня, который в школе был самым слабым, потом получил гуманитарное образование, потом получил по морде, и крепко, память о чем навсегда сохранилась в искаженных линиях носа, – и пошел учиться в военный колледж. Причем на специальность вроде штурмовой пехоты или десанта. Звали его Рудольфом Хайнцем, и, насколько мне помнилось, учился он вместе с Арнольдом Миррой, а вовсе не на факультете штурмовой пехоты. Сейчас он исполнял обязанности генерала Ордена Адама. Надо отдать ему должное: смелый дядька. Почти все на его месте сделали бы пластику носа, чтобы забыть о самом большом унижении в своей жизни. А он этот сломанный в трех местах нос демонстрировал спокойно и без смущения.

Кроме них были Татьяна с Лео, пресловутый племянник Памелы бестактный вегетарианец Колин Торн, сама Памела, Скотт, леди Дженнифер – ну как же без нее? Я даже удивилась, узнав, что не будет ни родителей, ни сестры Августа, по идее, их присутствие желательно. И были смутно знакомые мне молодые девушки и мужчины, которых я уже встречала на семейных торжествах Маккинби.

Я перекинулась парой слов с Крисом, сказав, что говорила сегодня с Ронни. Крис хохотнул с легким смущением, потом сказал, что надо бы нам проведать его. Потом я поболтала с Эмбер, которую не видела уже тыщу лет. Джеймс Рассел хищно приглядывался к Рудольфу Хайнцу, и я попросила Эмбер принять меры: кажется, ее муж нашел достойного оппонента для большого религиозного диспута. Диспут – совсем не то, в чем нуждался сегодняшний ужин.

Гости прохаживались по гостиной и вели себя подчеркнуто непринужденно. Настолько, что я заподозрила бы серьезные внутренние конфликты, даже если бы не была разведчиком. Естественно держались только Татьяна с Лео. Они трещали о чем-то своем и не обращали почти никакого внимания на происходящее.

Ко мне подошла Тесса. Непривычно ярко одетая, с бриллиантами в ушах, заметно накрашенная. Показав глазами на парочку, спросила насмешливо:

– Это они собираются пожениться? Ну-ну, я уже верю, что у них любовь.

Мне не понравились ее интонации. Тесса вообще держалась странно, она словно бы поглядывала свысока на всю компанию. В приемной Ашена она вела себя иначе. А здесь будто сделала одолжение, явившись на чужой праздник.

– Они друзья, – я пожала плечами. – Это их дело, почему они решили пожениться. Союз удачный.

– Ты так говоришь, потому что уже отчаялась кому-нибудь сплавить золовку?

Я даже бровью не повела. Как будто меня не задели ее слова.

– Хочешь поделиться опытом? – невозмутимо спросила я. – Первую дочь ты просто выгнала из дома и уже десять лет ее не видела, а вторую месяц назад выдала замуж за нищего беженца. Еще и приплатила, лишь бы женился. Я ничего не путаю?

– На твоем месте, Делла, я бы больше времени проводила с сыном. А то пока ты ищешь себе женихов повыгоднее, мальчик забывает, как ты выглядишь. Между тем желающих воспитать его много, очень много. И они, в отличие от тебя, место свое знают.

Горделиво подняв голову, Тесса отошла. Я перехватила сочувствующий взгляд жены Ашена, тихонько сдрейфовала к ней.

– Вам тоже досталось? – спросила она.

– По мелочи.

– Некоторые люди совершенно не выносят чужих титулов. А вы к тому же поладили с Фатимой.

– Вы давно с ней знакомы?

– С Фатимой? Да, очень. Это ведь я познакомила ее с Джетом. Тогда она была юной, пышной и глазастой. И очень хотела быть полезной. Джет помог ей исполнить мечту. Я чувствую ответственность за нее. Раньше меня очень беспокоило, что у нее не то что мужа, а даже любовника нет. Надеялась, что она выйдет за Рудольфа, он очень сильно ее любил, да и сейчас, наверное, любит. Так и не женился из-за нее. Она осталась недосягаемой.

Я с улыбкой следила за Фатимой и Квадратным Рудольфом.

– А Тесса – она обычная, – вдруг сказала миссис Ашен. – Сколько она пыталась поссорить меня с Фатимой! Такие сплетни распускала про нее и Джета… А сейчас Джету дали понять, что он староват для занимаемой должности. Тесса метит в его кресло.

– Рановато она хвост-то задрала.

– Да, и вряд ли поймет, почему ей никогда не занять его место. Именно потому, что она задрала хвост, когда ей пообещали, но еще не дали. Отличный способ выявить дурака. А вы тоже держите собаку? Просто вот это выражение – хвост задрала – оно специфическое.

– Так вышло, что у меня их уже несколько.

Миссис Ашен засмеялась:

– Такое часто случается с людьми, которые любят животных. Возьмешь в дом одного зверика, думаешь – ему, наверное, скучно. Берешь второго. Потом понимаешь, что третий уже некритичен, и почему бы не взять, если первые два рыжие, а он белоснежный и к тому же уникально ласковый? А потом понимаешь, что без этих мордочек, хвостиков, без топота лапок дом перестает быть домом. Мы иногда выезжаем на курорт, но дольше десяти дней еще ни разу не выдержали. Грустно без собак. У нас их шесть. Хаски. Тридцать лет назад Джет заболел, и врач сказал: надо много ходить, иначе жизнь будет короткой и мучительной. Джет не выносит бессмысленных прогулок. Тогда я тайком от него поехала и купила щенка хаски, мне сказали, что этой породе надо много гулять. Теперь у нас их шесть. И мы купили домик не в Сирии, как всегда мечтали, а в Финляндии, чтобы был снег и мы могли запрягать наших собак в сани…

Мы еще немного поболтали о собаках. К нам подплыла Фатима, за ней подтянулись Рудольф и леди Памела, которой он что-то с крайне серьезным видом объяснял, немедленно нарисовался Джимми Рассел – и уставился на Рудольфа с понятным выражением лица…

– Делла, прибыли наши эльдорадские гости, – негромко сказала Памела. – Помоги, пожалуйста, встретить их.

Я глазами показала ей на Джимми Рассела, она кивнула с понимающей улыбкой – и точно так же, взглядом, указала на величаво приближавшуюся леди Дженнифер. Ага, Джимми знатно влип. Леди Дженнифер всегда интересно, чем увлекается молодежь. Так что Джимми минимум половину вечера будет отчитываться перед старушкой о проделанной работе. Слушательница она замечательная, вот только о религии не позволит ему сказать ни слова.

Втроем – Скотт, Памела и я – вышли в холл. Здесь было довольно прохладно, каждый звук разносился гулким эхом. Скотту на чип пришло сообщение. Он просмотрел его, кивнул Памеле. Та расслабилась, зато я напряглась. Леди как будто боялась, что сорвется некий сложный замысел. Но меня в эти тайны не посвятили.

Открылись двери, пропуская Вальдесов. Эльдорадцы были в парадном – женщины в черных платьях, мальчики в черных костюмчиках, Энрике в темно-сером с такой ярко-белой сорочкой, что казалось, он пришел на похороны, а не на ужин. И только маленькую Долорес одели в розовое.

Сеньора Вальдес выглядела совсем старухой, зря она выбрала этот траурный шелк. Я понимаю, что традиции Эльдорадо требуют от пожилых вдов выглядеть непривлекательно, но ведь здесь Земля, и можно было оттенить платье чем-нибудь пусть не радостным, но спокойным. Зато Мария не подкачала. На ней было черное – да, черное – коктейльное платьице без рукавов, выше колена, стройную шею обвивала нитка жемчуга, темные глаза сверкали южной страстью, и я подумала, что она нарочно выбрала этот имидж: ведь именно такими представляют себе экзотических эльдорадских красавиц. Я там жила, поэтому точно знаю, что красавиц в Эльдорадо не больше, чем в других местах, и так же, как на Земле, там предпочитают блондинок, а среднестатистическая эльдорадка, красивая по тамошним меркам, у нас осталась бы незамеченной. Но все это не относилось к Марии.

Я представила Вальдесов хозяевам, затем детей передали слугам, мальчиков увели в детские комнаты, где уже бесились отпрыски Расселов и моего брата, а девочку забрала няня. Совершив все положенные ритуалы, мы перешли в гостиную.

Памела взяла на себя сеньору Вальдес, Скотт прибрал к рукам Энрике, а я с удовольствием составила компанию Марии. Краем глаза я видела, как Энрике поздоровался с Рудольфом и Миррой – они были знакомы, – потом выхватила картинку, словно застывший кадр из ролика: сеньора Вальдес обменивается высокомерными взглядами с Тессой (да что такое, Тесса с ума сошла, что ли?)… И мы с Марией оказались перед леди Дженнифер.

Старушка придирчиво оглядела Марию и спросила:

– Леди Вальдес, вы говорите на федеральном?

Мария смутилась. Вообще-то она была не Вальдес, а Санчес. В Эльдорадо смена фамилии при браке – довольно большая редкость. Положим, у сеньоры Вальдес были причины отказаться от всего девичьего, но так поступали немногие женщины.

– Немного, леди Маккинби.

– У вас неплохой выговор. Чуть-чуть позаниматься – и вы сможете блистать в обществе. Не говорите только, что вы этого не хотите. Есть вещи, которые женщина вашего положения делать обязана. У вас уже трое детей? Я понимаю, вы, должно быть, получаете удовольствие от того, что вы мать. Мне тоже это нравилось. Но надо появляться и в обществе. Погодите рожать четвертого. Потратьте пять лет на себя и свою красоту. У вас редкая внешность. К такой внешности достаточно капельку ума – и вы станете законодательницей светской моды. Это весьма полезно. Ваши сыновья вырастут и женятся, ваша дочь в определенном возрасте захочет поклонения. Если у вас не будет светского опыта, вы не сможете стать советчицей и подругой своим подрастающим детям.

– Я согласна с вами, леди Маккинби, – произнесла Мария четко и твердо, почти торжественно, так, чтобы у бабушки не осталось сомнений: она только что осчастливила гостью на всю оставшуюся жизнь.

Строго говоря, бабушка все сказала абсолютно верно. Похоже, Мария просто не ожидала такого напора. Она привыкла выслушивать нотации в Золотом Мехико, но я приложила некоторые усилия к тому, чтобы Мария поверила, будто между Землей и Эльдорадо в этом смысле – пропасть. А напрасно. Старая леди, она где угодно старая леди.

– Вот и прекрасно, леди Вальдес… Да, я знаю ваши обычаи, у вас, скорей всего, какая-то другая фамилия. Впрочем, как и у меня. Но это не имеет значения. Вас будут звать по мужу. Мой вам совет: поменяйте документы. Добавьте фамилию мужа к своей девичьей. Тогда вы и своего отца уважите, и не поставите наших невежд в глупое положение. Не все же знают, что женщины испанских кровей редко меняют фамилию в браке. А теперь, моя дорогая, развлекайтесь. Но после ужина я претендую на ваше общество. Мне очень интересно, как вы там жили.

Весьма фамильярно похлопав Марию по руке, старая леди отплыла в сторону ее мужа. Сейчас она и Энрике чем-нибудь ошарашит, подумала я. Так ему и надо.

Я успела только повернуться к Марии, как раздался громкий возглас – то ли испуга, то ли раздражения, – и все ахнули. Мимо метнулась леди Памела, поднялся шум. Я посмотрела – и увидела побледневшую леди Дженнифер и Энрике, который зажимал кисть. Ничего не понимаю.

Оказалось, Энрике, беседуя со старой леди, машинально положил руку на спинку стула. А на стуле сидел и умывался Барсик, любимый кот-киборг Памелы. И уж что взбрело в его котячью башку, неясно, только он подпрыгнул и расцарапал кисть Энрике, да так, что кровь потекла.

Барсика из гостиной тут же выгнали, женщины разахались, Памела извинилась, заверила, что коту сделаны все мыслимые прививки, поэтому заразы никакой ждать не стоит, предложила вызвать врача, чтобы обработать рану… Энрике галантно отказался, мимоходом обронил, что принимал участие в боевых действиях, это было необходимо для карьеры, так бы не пошел, но главное, он совсем не склонен падать в обморок при виде кошачьих царапок. Достаточно смыть кровь и заклеить ранки, больше ничего не нужно. Меня отчего-то разозлило это позерство – ну вышел бы, вымыл руки, ему бы Лур все обработал, зачем собирать вокруг себя всех женщин и намекать на славное боевое прошлое?

Я обошла его сзади и елейным голоском, но громко сказала:

– А это вам, доктор Вальдес, месть. От кошачьего бога. Говорят, такой существует.

– Месть? – он изумился.

– Да-да. За одного крохотного котенка, пинком сброшенного с лестницы.

Стало тихо. Памела сделала мне страшные глаза.

– Леди Берг, вы что-то путаете. У меня прекрасная память, но я не припоминаю такого эпизода. Да, я не люблю животных, особенно в доме, но чтобы пинать котенка… Нет-нет, определенно такого не было.

– Еще бы вы помнили. Вы были пьяны, – уточнила я, понизив голос.

Он задумался:

– Я действительно это сделал? Какой позор! Но этого кота я не трогал, клянусь вам!

Леди Дженнифер на всякий случай вклинилась между нами, оттеснив меня и Марию. Мария тихонько сказала:

– Энрике не везет с животными. Он не любит их, они не любят его. Особенно кошки. Куда бы мы ни пришли, где есть кошка – она непременно его оцарапает или укусит. Ума не приложу почему.

– Должно быть, им не нравится запах его парфюмерии. Она ведь на каждом человеке звучит по-своему. Возможно, духи в сочетании с естественным ароматом кожи дали такое сочетание, которое выводит зверьков из себя.

– Особенно страшно было, когда на него напал любимый кот Арриньо.

– О, Арриньо завел себе кота?

– Да, и довольно давно. Этот кот просто спрыгнул на голову моего мужа с полки, он вел себя, как безумный, расцарапал все лицо… Ох! Я даже боялась, что останутся шрамы.

– Хорошо, что глаза не пострадали.

– Да-да. А что стало с тем котенком, о котором вы упомянули? Он не пострадал?

– Нет. Он был бродячий, и после того случая я взяла его к себе. Ветеринар сказал, что он породистый. Я съездила в клуб, выяснила его происхождение, получила родословную. Надо сказать, что без Арриньо мне пришлось бы туго, – со смешком созналась я. – С меня в клубе сначала потребовали целое состояние за анализы и документы котенка, а потом приехала его заводчица и устроила скандалище, утверждая, что я украла котика. Ну а потом мне пришлось бежать из Эльдорадо, и я попросила генерала Вальдеса отдать котенка Амелии. Должно быть, вы с нею знакомы. Она любит животных, и я надеюсь, что котик до сих пор жив и обласкан.

Мария, пристально глядя мне в глаза, медленно покачала головой:

– Разумеется, я знакома с Амелией. Я хотела уйти в монастырь вместе с ней. Она ушла. А я отправилась под венец. Но мы и потом очень часто встречались с ней. Но, Делла, у нее никогда не было кота. У нее есть приемная дочь, она живет при монастыре, но нет никаких животных.

– Да? Странно. Возможно… Нет, ничего плохого с котенком случиться не могло. Даже если генерал Вальдес по какой-то причине не сразу наведался в мою квартиру, зверька могла взять домовладелица. Ей очень нравился мой Тито.

Мария согласилась. И тут же спохватилась:

– Вы сказали… Тито?

– Да, и ветеринар утверждал, что это самая распространенная кличка для кота.

– А он был такой – с длинной шерстью, с рыжими пятнами и полосами, да?

– Еще с кисточками на ушах. И белыми лапками. Кстати, лапки у него шестипалые.

– Мейн-кун?

– Да.

– Делла, я не знаю, что это означает, но именно такой кот у Арриньо. Вы знаете, я дружила с дочерью Арриньо, она Мария, как и я. И она сказала, что кот появился в доме самым загадочным образом. Вечером все отправились спать, а утром он уже был. Арриньо сказал, что это – память об очень хорошем человеке. И все. Кота в семье обожали. Он и вправду был замечательный. Такой яркий, такой ласковый… только мужа моего невзлюбил. Но я подумала: а что, если это тот самый котенок? Конечно, я слыхала, что у кошек короткая память, но вдруг он запомнил человека, который его ударил?

Я не успела даже обдумать то, что услышала.

– Мария, у вас же есть код Арриньо?

– О, его личного нет. Только его дочери. Вы хотите?..

– Я хочу написать ему и спросить, как мой котенок оказался у него. Если, разумеется, это мой, а не похожий котенок.

– Но… Мне сказали, отсюда никак нельзя связаться ни с кем в Эльдорадо.

– Сейчас я что-нибудь придумаю.

Я посмотрела на Джета – и отказалась от мысли даже советоваться с ним. Но рядом была Фатима – вот кто может помочь. Я отозвала ее в сторону и объяснила проблему.

– Делла, я полагаю, что это глупость, но вполне безобидная, – ответила Фатима и поманила Рудольфа Хайнца. Тот стоял спиной и не мог видеть нас, но стоило Фатиме поднять руку в призывающем жесте, как он повернулся и подошел. – Руди, у Деллы каприз. Она желает написать Арриньо, чтобы узнать о судьбе своего котенка, потерянного в Эльдорадо.

– Арриньо, – хмыкнул Хайнц. – Безнадежно. Он общается только с избранным кругом. И в этот круг не входят ни земляне, ни даже мы. При том что десять лет назад он принимал меня и Арнольда у себя дома.

– Если быть точной, у меня нет кода Арриньо. У Марии есть код его дочери.

– С дочерью тоже номер не пройдет, – заверил Хайнц. – Попробовать можно. Но не через меня. Если бы кто попроще, я бы перебросил, а на такой уровень меня не пускают… Впрочем, я узнаю.

Через секунду к нам присоединился Арнольд Мирра.

– Что-то мне это напоминает историю, как ты искал своего сбежавшего попугая… – пробормотал он и раскрыл наладонник.

Почему-то они засмеялись.

– У Рудольфа дома живет попугай жако, – объяснила Фатима. – Попугай отдельно знаменит тем, что никто и никогда не видел, как он летает. Он говорит, он поет, и он ходит пешком по полу, очень ловко вспрыгивая на стулья, столы и куда ему надо. Кажется, что он при этом даже крылья не раскрывает. Однажды Рудольф забыл закрыть окно на чердаке, и попугай исчез. Рудольф решил, что птица улетела. Ведь должен же попугай уметь летать! Он так испугался за своего любимца, что поставил на уши всех. Птицу искали с полицией. А через несколько часов прекрасно выспавшийся попугай вылез из платяного шкафа и доложил о своем присутствии. Над Рудольфом тогда несколько месяцев подшучивали, да и сейчас вспоминают при случае. Хотя история нисколько не постыдная.

Арнольд Мирра кивнул мне:

– Да, переслать письмо возможно, хотя я согласен с Рудольфом – пустая трата сил. Имейте в виду, это не правительственный канал, он не защищен, и никаких секретов по нему передавать не следует.

– Честное слово, кот не секретный.

Я написала письмо, Мария упаковала его в свое сообщение для дочери Арриньо, пакет сбросила Мирре, и тот отправил его в путь.

– Пожалуй, я настрою для вас автоматическую пересылку. На тот случай, если вы вдруг получите какой-то ответ, – любезно предложил Мирра.

– Благодарю вас, герр Мирра.

Подали ужин, гости потянулись в столовую. Моей соседкой слева оказалась Мария, а справа – пустой стул. Я вопросительно посмотрела на Памелу.

– На всякий случай, – ответила она уклончиво.

У меня почему-то сильнее забилось сердце.

Вечер обещал быть интересным.

* * *

И я даже не представляла, насколько он окажется интересным.

Трапеза протекала чинно и благопристойно. Плавно лилась застольная беседа, блестели глаза и улыбки, и непосвященный подумал бы, что это в самом деле группа хороших друзей. Вопросы, ответы, шутки, иногда смех, но никаких бестактностей или резких слов.

Большое окно было слегка приоткрыто. Потому-то шаги я услышала издали. Гравий четко и жестко хрустел под кем-то быстрым и уверенным. Походка была настолько знакомой, что у меня попрыгнуло сердце. Не может быть… Я перехватила взгляд леди Памелы, она кивнула с легкой улыбкой:

– Да, мы надеялись, что он успеет.

Сердце не унималось, и даже дыхание участилось. Ничего, Август идет со стороны веранды, ему еще дом обходить, я успею выровнять и дыхание, и пульс… В этот момент по полу прошла легкая дрожь. О господи, он через перила прыгнул, чтобы не огибать все здание. Распахнулись двери на террасу, и в залу вошел Август.

В килте. Спасибо, без клеймора.

Впрочем, клеймор висел на своем обычном месте – на огромном щите над камином в столовой, практически точно напротив меня.

От Августа пахло дождем и недавно принятой горячей ванной. Пиджак сидел очень странно, как будто стал велик. Чисто выбритое лицо осунулось, щеки провалились. Он не стал мазать на голову тонны распрямляющих гелей, просто собрал мокрые волосы в хвост, и они уже пытались вылезти из прически, скручиваясь в упрямые колечки. А глаза казались больше и темнее, чем раньше.

Ему обрадовались, поднялся гомон. Август ответил кривоватой улыбкой, скользнул взглядом вдоль стола, ухитрившись не задеть меня, обнаружил свободное место – аккурат между мной и Памелой. И пошел в обход стола к нему, попутно здороваясь с теми, кого знал. А знал он, как выяснилось, всех – кроме эльдорадских гостей.

Мария легонько коснулась туфелькой моей ноги под столом. Я посмотрела на нее, она одними глазами спросила: «Он?» Я так же, глазами, ответила: «Да». Мария послала мне восхищенную улыбку, мол, хорош чертяка. Я хихикнула и тут же наткнулась на твердый, тяжелый взгляд Энрике.

Он смотрел, будто сверлил. Потом коротко оглянулся на Августа, в этот момент проходившего мимо его жены, и снова уставился на меня. На губах заиграла плохая улыбка. И тут я увидела, каким он был в кресле диктатора. Жесткий, недобрый и довольно-таки неприятный человек.

Август сел рядом, чуть повернулся, безразлично кивнул мне – словно только что заметил. Сзади подошел Лур, подал Августу бокал виски.

Начинается.

Я поманила Лура и прошептала ему:

– Пошли кого-нибудь к Санте за моими таблетками.

– Ты для меня? Не нужно, – обронил Август, не глядя на меня и поднося бокал к губам.

– Ты пьян или скоро будешь.

– Не буду. Делла, я зашел на час, – он говорил равнодушно и устало. – Просто повидаться с родными. Утром я улетаю.

У меня упало сердце.

– Надолго?

– Понятия не имею. Дел накопилось… Ты можешь не беспокоиться насчет контракта: в ближайший год мне будет не до инквизиции. Просто не обращай внимания. С разводом – как договаривались. В любой удобный тебе момент. Сам не приеду, извини, но тебе не нужен именно я – хватит и адвоката.

Я сидела как оплеванная. На что-то еще надеялась, дура… Размечталась. Скучала.

– Надеюсь, хотя бы на этот раз ты нашел себе женщину, а не робота.

– Я нашел? – удивился Август.

– А кому нужен развод? Мне не нужен, значит, тебе. Значит, опять собрался жениться.

Август несколько секунд сидел молча, в расслабленной позе. Цедил виски. Потом отставил стакан, раскрыл наладонник, влез в почту. Нашел сообщение, показал мне.

«Август, мне срочно нужен развод. Давай только без сцен, ладно? Мы взрослые люди. В конце концов, ты тоже влюблялся. А я давно не девочка и хочу свою семью. Мне нужен муж, Огги нужен отец. И сестрички с братиками ему тоже нужны. Я не могу всю жизнь быть пешкой в твоих играх. Мне надоело, что меня используют в финансовых комбинациях, мне надоело зависеть от тебя, мне вообще все надоело. Работать у тебя я тоже больше не буду. Делла».

Я поморгала. Потом еще.

– Тогда будь любезна, объясни вот это, пожалуйста, – ровным тоном попросил Август.

– Начнем с того, что это не мой стиль речи. А закончим тем, что я этого не писала.

Август даже не посмотрел на меня.

– И кто, кроме тебя, мог написать с твоего чипа?

Я судорожно вспоминала, с кем общалась. Господи, не хватало только, чтобы я напоролась на вербовщика секты и у меня тоже завелась амнезия… Спокойно, Офелия, без истерик. У тебя есть замечательный психолог по имени Лоренс Хикати. И твою амнезию он вылечит мигом. Самое главное сейчас – исправить то, что я натворила в этом состоянии.

– Август, – очень спокойно сказала я, – когда пришло это сообщение? Точное время.

– Оно пришло вчера. В девять двадцать одну. Но обнаружил я его только сегодня, и случайно. Просматривал почту, мне нужны были кое-какие данные, и увидел одно непрочитанное письмо. Понятия не имею, почему я не прочел его сразу, вроде в это время не спал…

Я проверяла свои вчерашние контакты. В девять я уже была в поместье, точно помню. Значит, ни с каким вербовщиком теоретически встречаться не могла. Если только пошла гулять с собаками… но я не хожу одна… Ага.

– Август, естественно, ты в это время не спал. В это время ты разговаривал. Конкретно со мной. Вот – я позвонила тебе в девять восемнадцать, а разговор закончился почти в десять. И ты хочешь сказать, что я одновременно послала тебе это дурацкое сообщение?!

Он чуть нахмурился, потер переносицу согнутым пальцем. Потом закрыл наладонник. Допил виски в бокале.

– Давай сначала, – предложил он. – Тебе развод нужен?

– Нет.

– Но замуж ты собираешься? Хотя бы в обозримом будущем?

Я не удержалась от шпильки:

– Ну если только ты предложишь.

Август протянул руку к бокалу. Рука заметно дрогнула. Взял бокал, поднес его к губам.

– Август, он пустой. Ты уверен, что тебе совсем не нужны таблетки?

Он хмыкнул, взглядом подозвал Лура и ногтем отчеркнул линию на бокале. Мол, до половины. Лур налил.

– Не беспокойся. Я просто безумно устал и пью, чтобы хоть немного взбодриться.

Август взял стакан и медленно откинулся на спинку стула. Я машинально последовала его примеру – то есть взяла свой бокал с вином, которое даже не пригубила за ужином, и откинулась назад. Визуально мы выпали из линии гостей, словно бы вышли из застольной беседы.

– Что случилось на этот раз? – спросил Август без намека на интонацию.

– Ничего, – удивилась я.

– Ты опять шутишь на тему возможности личных отношений между нами.

– Но это действительно просто шутка.

– Я уже стал суеверным. Всякий раз, когда ты так шутишь, случается что-то неприятное.

– По-моему, самое неприятное произошло, когда пошутила не я, а Патрик.

Август промолчал. Я допила вино и поставила бокал на стол. За спиной возник Лур, я кивнула. Август показал ему – и мне, мол.

– Кажется, я не рассчитал силы, и таблетки мне все-таки понадобятся.

– Лур, – позвала я.

– Я слышал, миледи.

Он исчез и вернулся через секунду буквально – с бархатной коробочкой на подносе. Коробочку я видела впервые.

– Миледи, воспользуйтесь этим, пожалуйста. Это не ваши, но точно такие же.

Я покосилась на Скотта. Похоже, с моей легкой руки вся семья подсела на военную токсикологию. Тем не менее положила коробочку на колени, выломала пару таблеток так, чтобы не заметили соседи по столу, и передала Августу. Он, не стесняясь, бросил их в рот и запил виски. Ну отлично, чего уж там, совсем как в армии.

Потом мы молчали. Сидели бок о бок, смотрели перед собой, оба мрачные, как на похоронах. Проклятье, Скотт же просил изобразить праздничное настроение… Какое, на фиг, праздничное? Мало того, что я чувствовала себя идиоткой в своем слишком откровенном платье и при бриллиантах, – я ж оказалась самой разряженной, и это выглядело дико с учетом того, что Татьяна явилась вообще в брюках. На собственную помолвку, ага, в брюках. Со скромными жемчужными сережками и тонким браслетиком. Валери пришла в дико стильном, невероятно элегантном шелковом брючном комбинезоне и с единственной золотой цепочкой, на которой висел кулон с хризолитом. А я выглядела так, словно… Ну, как и должна выглядеть княгиня-выскочка, выдающая замуж золовку – урожденную принцессу. Происхождением не вышла, так увешалась драгоценностями и спину оголила до самой задницы. Волосы распустила, ага. Искусственные, потому что свои у меня даже до плеч не доросли. Надо было еще перстни на каждый палец надеть, для полной картины.

А Август добавил. От всей души, что называется. Разговаривает сквозь зубы, глядит так, словно это я совершила все преступления, которые ему приходится расследовать.

Ему тем временем пришло несколько сообщений. Он раскрыл наладонник, прочитал. Выражение лица не изменилось, но я почувствовала, что дело плохо.

– Дурные новости? – спросила я вежливо.

– Не очень. Хочешь, поговорим на веранде?

– Надо? Там дождь и холодно.

– Скотт уверяет, что на гостиной террасе включили лампы.

Я пожала плечами. Август поднялся, подал мне руку. Мы вышли из столовой, и никто даже головы не повернул нам вслед. Кроме разве что эльдорадцев. Все сделали вид, что так и было запланировано. Миновав гостиную, где слуги уже сервировали столики для празднования помолвки, шагнули на террасу. Август пропустил меня вперед.

Чуть в стороне от дверей, в уютном уголке, нас ожидал столик. Пепельница, сигареты, бокалы. Стулья, накрытые пледами. И две тепловые лампы, включенные и уже прогревшиеся.

Лампы – это показатель. Их использовали только зимой, как правило, на Рождество, чтобы разгоряченные дамы в вечерних платьицах не простыли, выходя на террасу освежиться и полюбоваться заснеженным садом. Снег на Рождество в Пиблс выпадал отнюдь не каждый год, да и стаивал быстро, поэтому сугробы создавали искусственно. Получалось красиво и дорого.

Но сейчас был дождливый летний вечер, холодный, но не студеный. Я вполне могла обойтись согревающей накидкой. Похоже, Скотту было очень важно, чтобы я не прятала свое роскошное платье под верхней одеждой.

Август так и стоял позади меня. Я обернулась. У него было очень странное выражение лица – немного глуповатое.

– Шикарное платье, – сообщил он. – Я не видел у тебя его раньше.

– Памела принесла и попросила надеть.

– Да-а… а Скотт попросил меня прийти в килте. Думаю, перебор. Либо платье, либо килт.

– Ты о чем?

– Делла, ты себя в зеркале видела?

– Конечно.

– А сзади?

– Поэтому и волосы оставила распущенными.

– Они только подчеркивают проблему.

– У меня на спине проблема? – слегка язвительно уточнила я. Поддатый Август невыносим.

– Для кого как. Для того, кто надел килт, – еще какая.

Мне захотелось топнуть ногой, выругаться или сделать еще что-нибудь неправильное. Но вместо этого я подняла руки к голове, резким движением скрутила волосы в жгут и перекинула его на грудь.

– Так лучше? – Я вложила в слова столько иронии, сколько нашлось.

– Если ты мечтаешь, чтобы вечер закончился какой-нибудь ужасной глупостью, которую я, вне всякого сомнения, сотворю, – то да, лучше. Делла, я только вошел в столовую и сразу же понял, что под этим платьем на тебе нет ничего.

– Чулки есть, – поправила я.

Август сделал шаг ко мне. Я не двинулась. Еще шаг. У меня задрожала какая-то струнка внутри, я почувствовала, как вспотели ладони.

Еще шаг – и расстояние между нами сократилось настолько, что ему, в общем, уже можно было молчать о своих желаниях, я и так все отлично чувствовала. Глаза потемнели и стали сумасшедшими. Дыхание участилось – это у Августа-то! От него било таким яростным вожделением, что я боялась пошевелить даже пальцем. Я была уверена, что стоит мне двинуться, хоть как, хоть моргнуть, – и весь этот фонтан первобытных страстей вырвется наружу.

Таким я Августа еще не видела. Никогда. Ни с кем. А что хуже всего, я понимала, что тормоза у него отключились, похоже, еще до того, как он выпил первый глоток виски. И включатся они не скоро…

А может, так будет лучше?

В конце концов, ну сколько еще может тянуться эта странная неопределенность между нами, вечная недосказанность, мучительная, как слабая зубная боль?

Да, конечно, тогда все запутается еще сильнее. Не исключено, что мне придется трудней. Но зато все станет ясно.

Август поднял руку и легко-легко провел костяшкой пальца по моей щеке. Меня бросило в жар. Он улыбнулся. Видел, понимал, что со мной происходит. Да то же самое, что и с ним.

– Будем делать глупости? – В его голосе появилась легкая хрипотца. – Отличная идея для сегодняшней ночи. Может быть, самая лучшая.

– А утром ты протрезвеешь, и тебе станет стыдно.

– Может быть, – согласился Август. – А может быть, не станет.

Он молчал, выжидая.

– Я бы рискнула, – осторожно сказала я.

– Но ты же не знаешь, что я собираюсь сделать.

Я пожала плечами и улыбнулась:

– Так даже интересней.

– Значит, доверяешь мне? – уточнил Август очень странным тоном.

– Вполне.

Он постоял еще несколько секунд, пристально глядя мне в глаза. А потом – отошел. Ну вот, так всегда. Наверное, таблетки начали действовать, Август разом протрезвел, одумался.

Но я ошиблась.

Он взял со стула плед, встряхнул его, расправляя. Потом укутал меня им. Снял килтпин и заколол плед у меня на плече. Все это он проделывал молча и с очень серьезным видом. Отошел на шаг, любуясь своим «произведением». Потом поднял меня на руки, крепко прижал к груди и шагнул в гостиную.

А навстречу нам как раз пошли гости из столовой.

* * *

В оглушительном молчании Август пронес меня мимо расступившихся гостей, от неожиданности потерявших дар речи. Рядом мелькнул Лур, ловко распахнул двери, пошел рядом. Август шагал и шагал. С высоко поднятой головой и каменной физиономией. А мне было смешно. Какая, если разобраться, милая и романтичная выходка! Все нормальные люди сбегают с вечеринки тайком, а меня завернули в плед клановых цветов и унесли на руках.

Август вышел на улицу. Дождь, кажется, еще усилился. Чтобы холодные капли не заливали мне лицо, я уткнулась лбом в шею Августу, обняла его одной рукой, подставив дождю затылок. Мне было удивительно уютно. Я слушала, как бьется его сильное сердце, чувствовала, как пульсирует артерия на шее. Из его прически вылезла влажная кудряшка и щекотала мой висок. Под ногами хрустел гравий, дождь стучал по листьям. Вокруг нас была вечность.

Я была в безопасности. В той тотальной, нерушимой безопасности, которую мог дать мне только Август. В нашей жизни редко случались такие мгновения, но за них я могла простить Августу все.

Ступеньки, вперед забегает Лур, распахивает двери. Август переносит меня через порог, идет дальше, поднимается по лестнице. Длинный коридор. В правом крыле – моя старая комната, в левом – кабинет Августа и его спальня. Ну да, куда еще он мог принести меня? Только к себе.

– Кабинет, – приказал Август Луру.

Понятно. Август в своем репертуаре. Сначала он захочет поговорить. Я помню, он без этого не может. И в спальне, конечно, поговорить нельзя, туда можно зайти, только когда все решено и выяснено. Черт, а сегодня такой вечер, что я тоже могу наделать глупостей.

Он посадил меня на маленький диванчик у стены, между книжными стеллажами, и вышел. Я пощупала волосы – мокрые, разумеется. И ноги ниже колен мокрые. Надо бы снять чулки… В кабинет заглянул Август, бросил мне пушистое полотенце:

– Я буду через минуту. Вина выпьешь?

И ушел, не дожидаясь ответа. Я сняла чулки, вытерла волосы и ноги. Потом сообразила, что выгляжу довольно глупо – можно же сходить в свою комнату и переодеться. Но мне было так уютно сидеть, подобрав под себя ноги, укрыв босые ступни пледом, что я никуда не пошла.

Вернулся Август. С бутылкой красного кларийского, двумя бокалами и штопором. Он переоделся – в светло-голубой джемпер, серые свободные брюки и мягкие домашние туфли. Похудел как сильно… Год назад этот джемпер был ему в обтяжку, а сейчас даже в плечах самую малость велик.

Он открыл вино, ловко разлил его по бокалам, один протянул мне. В глаза смотреть избегал. Сел напротив, крутя в пальцах свой бокал.

– Делла, прости меня.

Понятно. Этого тоже стоило ожидать. Август протрезвел и опомнился. Все равно не буду злиться, не хочу, хочу сидеть вот так, ни о чем не думая, и наслаждаться покоем.

На мизинце у него был перстень. Герцогский перстень Клариона. Тусклый, в целом неяркий – платина, красно-розовая шпинель, на верхней грани резная баранья голова и стилизованная латинская «C». Между прочим, в столовой он был без кольца. Он надевал его буквально несколько раз в год, строго когда оно требовалось по протоколу. В Пекине надел единственный раз – на свадьбу императора.

– Пожалуйста.

– Конечно, – ответила я, сообразив, что дело пахнет керосином и Августу не просто стыдно – ему конкретно плохо. – А за что?

– За эту выходку.

– По-моему, ничего особенного. Довольно дерзко, конечно…

– Делла, твое прощение мне нужно для себя. Что касается всего остального… Я привык отвечать за свои поступки. За промахи тем более. – Он замолчал, потер пальцами лоб. – Проклятье, я даже выразиться поизящней не в состоянии… Ладно. – Снял перстень и бросил его мне на колени. – У меня просто нет других колец. Никаких.

На миг мы встретились взглядом. Глаза у него были больные.

А я вспомнила всю череду мелких, но странных событий. Скотт напомнил мне, что я – член его семьи. Ему очень не нравилось поведение Энрике, он беспокоился. Положим, у Энрике совсем другие планы на мой счет, страсть ко мне он просто изображал, но Скотт этого не знал. Памела подарила мне платье, сказав, что оно ей не подходит. А зачем купила? Просто захотелось? Ну да, уже поверила. Леди Памела Торн-Маккинби наденет вот такое платье?! В свои пятьдесят с гаком лет?! Выглядела она отлично, приметы возраста стерты полностью, но леди банально не так воспитана. Не в том плане, что платье неприличное – неприличное она бы не купила, и тем более не предложила своей гостье, почти родственнице. Просто она считала красивыми платья без рукавов, зато ниже колена. И желательно – с вырезом, подчеркивающим длину и красоту шеи. У леди Памелы была красивая шея. А вот я любила платья короткие, но с длинным рукавом и с вырезом лодочкой. Как раз такое она и принесла. Спорю – купила его для меня.

Августа попросили надеть килт… ему оставили место возле меня… Скотт загодя припас таблетки… Августу насыпалось несколько сообщений, и они не слишком-то ему понравились… на веранде все было готово для беседы наедине… И вот он предложил мне руку и сердце. Насчет руки – это да, а вот насчет сердца сомневаюсь. Морда уж больно кислая.

– Август, тебя что, вынудили на это предложение?

Он с горечью рассмеялся:

– Делла, я вынудил себя сам.

– Просто весь вечер выстроен так, что я подозреваю подставу и интригу Скотта.

– Мне наплевать на его интриги.

– А мне показалось, он решил одним выстрелом двух зайцев убить. Потому что Татьяна и Лео не выглядят, мягко говоря, влюбленными. Судя по тому, что нам прислали подходящую одежду – нас планировали как запасной вариант, если эта парочка с задачей не справится. Ну и Скотта весьма беспокоило, что эльдорадское семейство проявляет ко мне повышенный интерес.

– Маманька – да, там расчет и жадность. Мария – ей подружка нужна. С Вальдесом история совершенно другая.

– Я думаю, что ко мне он клеился из-за тебя.

– Нет. Это разные задачи. Ему не нужно флиртовать с тобой, чтобы привлечь мое внимание, у него достаточно других выходов. Делла, меня этой историей накручивают уже месяц. Готов биться на пари, Скотта накрутили еще сильнее. Накрутил тот, кто умеет эксплуатировать человеческие страсти, но не очень хорошо их идентифицирует. Он и прислал мне то сообщение от твоего имени.

– Ох! Очередной властелин сетей и поддельщик чипов.

– Брось. Джет Ашен. У него легальный допуск.

Я удивилась. А потом подумала – да, Джет мог. И действительно, больше некому.

– У Энрике есть к тебе чувства, но это не похоть. Чувства чистые, стесняться нечего. Я пока не готов с уверенностью говорить, что это. Но тебе в его обществе нечего опасаться. Интриги Скотта меня не волнуют. Идея с помолвкой дурацкая, и Татьяна с Лео задачу провалили, но это не имеет значения. Потому что у задачи есть второе решение, его-то я и использую. Оно надежней.

– И зачем тогда приготовлен уголок на веранде?

– Затем, что на тебе – платье, в котором ты точно замерзнешь. Это простая забота. Скотт знает, что ты часто выходишь на воздух. С кем – неважно. Ты могла выйти с Валери, с Мэгги и братом – там, кстати, еще два сложенных стула за баром были, и запасные бокалы я успел разглядеть, – с Марией или со мной. Не имеет значения. Уголок приготовили потому, что ты вышла бы точно.

– И зачем, по-твоему, Памела подарила мне это платье?

– Спроси у нее. Да хоть ни за чем! Бывают же у нее просто капризы.

– А тебя в килте попросили прийти, чтоб пустить пыль в глаза эльдорадцам. Ну да. При том, что ни Скотт, ни Лео наряжаться не стали.

Август пожал плечами и повторил:

– Делла, это не имеет значения. Потому что я уже наломал дров. Хочешь знать, что такое слон в посудной лавке? Вот это я в настроении изящно пошутить.

– Интересная версия.

– Истинная. Делла, я устал. Смертельно устал. Я пришел, увидел тебя, такую свежую, нарядную… и привычно язвительную. И разозлился. Вот это – правда. Я просто разозлился. И решил немного отомстить тебе. Тоже пошутить. Как-нибудь красиво. Чтоб всем было смешно, а тебе неловко. Так, как обычно от твоих насмешек чувствую себя я. Я отмалчиваюсь, а ты остроумная. Ты сохранила бы лицо и отшутилась бы в ответ. Вот я и подумал: отлично, я знаю, что сделаю. Шутка в шотландском стиле. Почти розыгрыш. Выходка с пледом и проносом на руках через порог – это часть шотландского свадебного обряда. Древнего. Но в нашей семье он практикуется до сих пор. Почему я решил так? А потому что ты пошутила – мол, вышла бы замуж, если бы я предложил. Я решил, будет очень остроумно ответить тебе в том же духе. Ну да. – Он ссутулился. – Я понял, что натворил, уже когда вошел в гостиную. Я-то хотел просто внести тебя в комнату и поставить. И отойти. Тут ввалились бы гости, ты бы стояла в пледе и с растерянным видом. А я загадочно улыбался бы. И думайте все, что хотите. А получилось так, что люди там уже были. Я их не слышал с веранды. Если бы ты возмущалась, со смехом или без, было бы еще нормально. А ты сидела у меня на руках тихо, как ребенок. И ждала, что я сделаю. Поставить тебя на пол было нельзя, выглядело бы так, словно мы смутились, как застигнутые в темной комнате школьники. Я машинально сделал несколько шагов – и пошел дальше, потому что останавливаться было поздно. Я не ожидал, что будет так. Мне надо было подумать о последствиях, а мне совершенно не хотелось думать, а хотелось веселиться. Довеселился. У меня просто мозги отключились, я только на улице понял, что натворил.

– Да ничего особенного, шутка как шутка.

– Делла! Твоей репутации больше нет, пойми! Причем в тех кругах, где тебе она необходима! Ты позволила мне унести тебя посреди ужина. Ты либо дура, либо женщина без моральных устоев. Потому что вот такие сцены возможны в публичном доме, но никак не на званом ужине! Да, у нас нет запретов на добрачные отношения, но есть запрет на то, чтобы выставлять их напоказ! А на ужине к тому же присутствовали совершенно посторонние для нас люди! Делла, я очень тебя прошу: прими мое предложение. Иначе я никогда себя не прощу.

– Ты хорошо подумал?

– Хорошо.

– А каким, прости, местом ты подумал?

Он криво усмехнулся:

– Понимаю. Головой. Правда, она у меня болит. Делла, если ты завтра выйдешь к завтраку без помолвочного кольца – тебя к обеду попросят оставить Пиблс. Вежливо и с обещанием оказывать помощь в будущем. Но тайно. Потому что сегодня случился большой позор. Вся семья отлично понимает, кто виноват, и мне, конечно, выволочку устроят, но – отыграются на тебе.

– Не говори глупостей.

– Там была Татьяна ван ден Берг! Чемпион по скорости распространения светских новостей. Не беспокойся, ролик со сценой, где я проношу тебя на руках через гостиную, попал в Сеть раньше, чем мы пришли сюда.

Да уж… Это он еще мягко выразился. Татьяна не просто чемпион. Это информационное оружие массового поражения. К утру вся светская тусовка будет в курсе мельчайших подробностей.

– Маленький щенок, если нести его на руках, старается обнять тебя лапками и уткнуться мордочкой в шею, – внезапно с горечью сказал Август. – Он прижимается к твоей груди, закрывает глазки и сопит, его дыхание щекочет твою кожу, а ты чувствуешь, что несешь крохотное беззащитное существо, которое доверило тебе свою жизнь. Ты ироничная, ты язвительная, ты постоянно подтруниваешь надо мной. Только это маска. Я много раз видел тебя настоящей. Ты беззащитна, как тот щенок. И точно так же обнимаешь меня лапками, утыкаешься мордочкой в шею и закрываешь глазки. Доверяя мне свою жизнь. А я тебя подставил. Я нес тебя и понимал, что совершил самую страшную ошибку в своей жизни. Я убил все, чем дорожил. В одну секунду. Делла, я не знаю, как мне жить дальше. А ты отказываешься от моей помощи.

Я откровенно застонала. Потом открыла наладонник и написала Санте, чтобы она принесла мне какую-нибудь одежду в старую комнату. На веранде, глядя в потемневшие глаза Августа, я чувствовала себя приятно полуобнаженной. Сейчас, когда у него разворачивалась истерика, мне казалось, что я голая.

Он напряженно следил за мной. Я пояснила, что хочу переодеться. Вроде расслабился. Черт, он сейчас невменяемый. А меня абсолютно не тянет давать какие-то обещания, лишь бы он заткнулся и успокоился.

– Ты слушать способен?

– Можешь не говорить. Я понял. Я настолько неприятен тебе, что даже угроза потери репутации для тебя не так страшна, как…

– Идиот! Мы женаты!

Август смешно моргнул. В иной ситуации я, может, и посмеялась бы.

– Какая, на хрен, потеря репутации?! Нам достаточно открыть личный раздел в досье! Август, ты забыл, что ли, как мы регистрировали индейский брак? Забыл?

– Делла, но он же фиктивный!

– И кто об этом знает? Что, кто-то под одеяло к нам заглядывал? Август, опомнись. Мы с тобой сколько раз спали в одной кровати? Причем в этом же доме? Да пусть прислугу спросят! Ну да, ты приводил сюда свою куклу. И что? Мы вообще живые или как? Имеем право, например, поссориться? Да-да. Мы поссорились, ты пошел налево, я туда же, друг дружке носы утерли и на этой почве помирились. В романтической обстановке императорского дворца в Пекине – чего бы не помириться? Потом ты поехал искать Скотти, а я – домой. А сегодня… да соскучились мы друг по другу, так соскучились, что все приличия нам побоку, вот и все! И твоя шутка вовсе не шутка, а демонстрация. Да-да! Ты всей семье показал, что наш брак из фиктивного превратился в актуальный. Ну, чтоб слова не тратить, использовал символику. И пусть кто-нибудь попробует доказать, что это не так!

– Да никто доказывать не будет! Это нам придется доказывать…

– Август, не пойму, что с тобой стало. Понимаю, что ты еще не протрезвел, тебя внезапно пробило сначала на нежность, потом на страх потери. Бывает. Но с какой стати ты вдруг забыл азы психологии? Вот эта спешная помолвка, да еще с использованием мужского кольца, то есть явно все на скорую руку, – она выглядит как попытка спасти положение. Отчаянная попытка. Все поймут: если мы так задергались, то явно совершили нечто непристойное. А если мы завтра выйдем к завтраку как ни в чем не бывало, мило улыбаясь друг дружке и всему миру, невинно хлопая глазками, – люди задумаются. Можно еще в разговоре за столом что-нибудь этакое обронить, чтоб напомнить: а у нас зарегистрированные отношения. Ты пойми: нам не нужно совершать лишних телодвижений. На Саттанге были и твои родственники, и мои. Все отлично помнят, что мы с тобой провели три чертовых ночи в шатре посреди поля. Можешь даже выдумать какую-нибудь историю. Например, что Патрик якобы приглядел себе невесту, и ты мечтаешь ему отомстить за нашу свадьбу. Он тебя женил по-индейски, а ты его женишь по-шотландски. И попросишь родню вспомнить все-все обычаи. Вроде мальчишника, после которого жениха находят голым, привязанным к дереву и чем-нибудь вымазанным. Или таскания корзины с камнями вокруг деревни. Деревни нет, есть Пиблс – о-о, отлично, пусть таскает по периметру. Отличная месть за охоту, рыбалку и дерево, которое ты рубил для праздничного костра!

У Августа задрожали губы. От смеха. Ну слава богу.

– Делла, гениально. Спасибо. Нет, я не про нашу ситуацию. Про то, как отомстить Патрику. Именно так я и поступлю.

Я засмеялась и протянула ему перстень:

– Держи. И не разбрасывайся символами своей власти.

У него исказилось лицо.

– Ты так ничего и не поняла.

– Объясни.

Он медленно покачал головой.

– Делла, в моей жизни стало слишком много иллюзорного. Количество замков на песке превысило критическую отметку. Я не могу так жить.

– И думаешь, если женишься на мне, иллюзорного станет меньше? Не сомневаюсь. Ты избавишься от всех иллюзий касательно меня. А меня как-то совершенно не тянет избавлять тебя от иллюзий на мой счет.

– Делла, хватит шутить. Я устал и могу рассердиться. Ссора – это совсем не то, что нам обоим сегодня нужно.

– Ссоры вообще не нужны.

– Хорошо, что ты так думаешь. Тогда постарайся обойтись без насмешек, ладно?

Как же я ненавижу его кабинет! Все неприятные известия я узнавала здесь. И каждый раз оказывалось, что предыдущая новость – по сравнению со свеженькой – была еще ничего, местами позитивной.

Август молчал и ждал.

– Знаешь что? – Я заглянула в бокал. – Коньяк сейчас был бы лучше.

Он поднялся и шагнул к бару. Я завозилась, снимая с себя плед. Август обернулся.

– Пойду переоденусь, – объяснила я.

– И, конечно, не вернешься, – обреченно сказал Август. – Потому что у тебя найдутся дела поважнее. Ребенок проснется, еще что-нибудь…

Я рассмеялась. Как можно более беспечно.

– Санта принесет мне одежду в мою старую комнату. Я не пойду в Детский Дом. Я вернусь, Август. Мне тоже есть что сказать тебе. И момент, как мне кажется, удачный.

Я встала, подошла к столу, положила на край кларийское кольцо. Август следил за мной исподлобья, хмуро. Мне вдруг пришло в голову, что сцена может иметь иную подоплеку, чем я думала. И что мои действия Август воспринимает не рассудком, а спинным мозгом. В конце концов, я ведь всегда считала его особенным. А будь на его месте обычный мужчина, какой угодно, я бы сказала – он злится из-за кольца, потому что ему кажется: вместе с перстнем я отвергла его самого. Любовь тут ни при чем, просто нормальному мужчине очень уж неприятно оказываться в таком положении.

Август, конечно, сплошной холодный разум. Но только не в эту минуту.

– Для тебя важно, чтобы я носила твое кольцо? – спросила я как бы невзначай.

– А если да? – ощетинился Август.

– Не вопрос, – я кивнула. – С удовольствием буду носить кольцо, которое ты подаришь. При одном условии: оно должно быть женское, красивое и подходящего размера. Мужское кольцо на моей руке будет смотреться как на корове седло. И еще, Август: я терпеть не могу платину. К красным камням и бриллиантам равнодушна. Мне нравятся зеленые и синие камни. Можно желтые, лиловые и черные. А если ты вдруг отыщешь где-нибудь настоящий афганский лазурит – я буду попискивать от восторга.

Август глядел на меня с растущим недоверием.

– Ты завела себе женские интересы? И даже научилась разбираться в камнях?

– Я не разбираюсь в камнях, – улыбнулась я. – Мой отец подарил матери на свадьбу фамильное кольцо с лазуритом. Я с детства на него облизывалась. Когда мама дала мне его надеть на выпускной – я уже решила, что оно достанется мне. Но когда Крис женился, она подарила его Мэгги. Я однажды сказала Максу, что хочу колечко с лазуритом. Он высмеял меня и заявил, что княгиня Сонно должна носить бриллианты, а лазурит слишком дешевый. Я так обиделась, что на несколько лет отказалась носить любые другие кольца. Даже из того бриллиантового гарнитура, который он подарил мне, я надевала только серьги. А кольцо демонстративно клала в карман. Потом забыла.

Август пожал плечами:

– Делла, честно говоря, для кольца-символа лазурит действительно слишком дешев. При всей его редкости. Его нельзя надевать с вечерним нарядом и тем более носить в обручальном или помолвочном кольце. Это поделочный, а не драгоценный камень. То, что твоя мама подарила такое кольцо Мэгги… Странный выбор подарка. Не удивлен, что Мэгги его не носит. По крайней мере, я ни разу не видел на ее руках ничего похожего на лазурит.

– Август, я ничего не говорила про помолвочное или обручальное кольцо. И вообще, вот на эту тему мы с тобой поговорим отдельно. Я сказала, что мне нравится, и только. Да, пусть даже это дурновкусие.

Август одарил меня непередаваемым взглядом.

– Иди переодевайся.

Я подобрала мокрые чулки, туфли и выскочила в коридор, давясь от смеха. Надеюсь, я достаточно озадачила Августа упоминанием лазурита. Ничего-ничего, пусть лучше гадает, что за блажь на меня нашла, чем мечется в истерике.

Я раскрыла наладонник и задала поиск: «афганский лазурит». Надо хоть глянуть, что это такое. У матери действительно было старинное кольцо с каким-то синим камнем. Вроде бы она говорила, что с лазуритом, хотя ничего лазурного в нем я не находила. Мрачный темно-синий камень. Чем он хорош, я понятия не имела. Ляпнула первое, что в голову пришло, в надежде, что Август про такое даже не слыхал никогда и его замечательные мозги переключатся с личных дел на поиск информации. Оказалось, он слыхал. Поглядим, что он такое слыхал…

На мой монитор вывалилось полтора миллиона отсылок к упоминанию лазурита. М-да… Я хихикнула: понятно, отчего так обалдел Август. Камушек использовался для облицовки стен, а в толченом виде – как краска для фресок и картин. Хорош тем, что не выцветал со временем. Еще из него делали вазы, шкатулки, столы и прочую утварь. Вроде бы его носили египетские фараоны. А чего б не носить, тогда никто не умел гранить алмазы. В ювелирке лазурит популярностью не пользовался: при искусственном освещении он выглядит уныло. Просто темно-синий булыжник. Единственное его достоинство – он синий. В природе очень мало чисто синих минералов.

В общем, если я хотела показать, что у меня нет вкуса, то мне это удалось на славу.

Я распахнула дверь своей комнаты. У меня были гости.

* * *

– Привет, Джет, – сказала я, входя.

У кровати, на которой были разложены мои вещи, стояла Санта и неодобрительно поглядывала на Джета Ашена. Тот прохаживался у окна, с интересом оглядывая переплеты. Жучки искал, не иначе. Или приценивался, куда их всадить. С него станется.

– Давно не виделись, – с иронией заметил он. – Я думал, придется писать тебе, чтоб отвлечь от общества Маккинби. Но у дверей столкнулся с твоей служанкой – и решил устроить сюрприз, не предупредив о визите.

– Напрасно. Потому что я все равно сейчас выгоню тебя. Мне нужно переодеться.

– А я ненадолго. Как настроение?

– Странные ты задаешь вопросы.

– Ну почему странные? После того, что вы учудили, – самые уместные.

– Мы? Учудили?

– Очень уж ярко вы покинули общество. Впечатляюще. Помолвку Татьяны и Лео объявили, только даже сами молодые, кажется, на это внимания не обратили. Старички в шоке. Твоя свекровь пыталась как-то поддержать заданный градус эпатажа, но ее трехэтажный комментарий потонул в общем шуме. Эльдорадская мамаша больше всех возмущалась, мол, она-то думала, приличное общество, она сюда с внуками приехала…

– Старая кляча! – не выдержала я. – А если я сейчас приду и расскажу, как она в молодости отжигала и с кем?!

– Зачем ты? – удивился Джет. – Думаешь, я с твоими рапортами не знаком? Шепнул уже кому надо на ушко, понятно, так, чтоб самолюбие ее сына не задеть, парень он неплохой. В общем, светский скандал в разгаре. Хорошо вы выступили.

– И, естественно, никто не вспомнил, что мы вообще-то женаты.

– А кому это надо, когда есть возможность посмаковать скандал в родовитом семействе? – Джет хохотнул. – Никому не надо. К тому же, извини, вы сами виноваты. Хотите, чтобы вас считали женатыми? Надо было объявить об этом. А не крутить романы с андроидами и шанхайскими императорами.

– Джет, ты пришел, чтобы поговорить о моем моральном облике?

– Ну что ты! К слову пришлось, не более. Отпусти Санту, – попросил он.

Я кивком велела ей уйти. Когда за ней закрылась дверь, Джет сказал:

– Я хотел поговорить о психическом статусе Маккинби. Ты ведь заметила, что он не в себе?

– Джет, он усталый, голодный и пьяный.

– Я понимаю, – уже другим тоном сказал Джет. – Парню за последние недели досталось ого-го как. Я сам офонарел. Проблемы он решил раньше, чем я о них узнал. Молодец, конечно. Вот только у него на этой почве крыша поехала. Он за считаные недели наворотил такого, что лично я уже задумался, кто для нас опаснее – секта или Маккинби. Ты же знаешь, что он сдал в аренду под военную базу территорию при космодроме на Саттанге? Ну да, тот самый космодром Чужих. Знаешь? Забудь. База уничтожена якобы эльдорадцами. А потом туда высадился шанхайский спецназ, присланный на помощь Августу Маккинби лично от императора. Чисто по-дружески. Я что, я понимаю, – Джет язвительно засмеялся, – император поблагодарил Маккинби. Только, боюсь, не за возвращение сестры в отчий дом, а за кое-что другое. Ты ведь считаешься совладельцем космодрома? Ну вот. Космодром у эльдорадцев отбили. Но сейчас он охраняется шанхайцами. И мы ничего сделать не можем, поскольку территория-то внешняя. Царь Саттанга не возражает, а Маккинби как собственник имеет право выбирать, кто будет стеречь его имущество. Его, поскольку все уцелевшее оборудование, какое осталось на базе, он вывез и передал командующему третьим округом. И договор об аренде прекратил, выплатив неустойку. Нормально, да?

– Я ничего об этом не знаю.

– Не сомневаюсь. Есть еще кое-какие звоночки. Началась тотальная эвакуация с Дивайна. Людей и ценное оборудование вывозят на Бету. Никаких комментариев со стороны твоего брата нет. Поскольку не секрет, кто его кредитовал, думаю, выводы делать можно. Но это мелочи. Не мелочи – то, что Маккинби запер Кларион. Все системы внешней обороны переведены в автоматический режим. Работает только транспортный хаб на Сивилле, но – строго для транзитных рейсов. Все сообщение с внутренними планетами системы прекращено. На мой запрос ответили, что решение принято в связи с работами по профилактическому обслуживанию систем. Ты же понимаешь, что это чушь?

Я промолчала. Джет подошел ко мне вплотную. Он был чуть пониже ростом, но его это не смущало. Он умел смотреть сверху вниз на любого.

– Я приложил все усилия, чтобы не допустить его встречи с Вальдесом. А если встреча и случится – пусть она будет ссорой. На личной почве. Но за ужином они успели обменяться сообщениями. Я, честно говоря, был шокирован, увидев здесь Вальдесов. Равно как и Мирру, и твоего брата, и Джимми Рассела. У нас были свои планы. Похоже, Маккинби решил воспользоваться ими, чтобы прикрыть свои. И мне это ни к чему. Никому не нужен второй Энстон.

– Ну ты сравнил?

– Я не говорю о моральном облике. Я говорю о том, что Энстон из четвертого округа сделал практически автономное княжество. Мне не нужно, чтобы такое княжество возникло посреди первого радиуса. А с учетом всех связей – чтобы оно рассекло галактику на несколько частей, сообщение между которыми полностью контролировал бы Маккинби. Ты понимаешь меня?

– Нет.

– Хорошо. Тогда выражусь яснее. Мне от тебя нужно три вещи. Во-первых, поссорь его с Вальдесом. Ты умеешь.

– Джет?

– Ой, не ври только, что не видишь, чего Маккинби от тебя надо. Он уже целую лужу слюней напустил, а ты якобы ничего не замечаешь. Да ты из него веревки вьешь, не состригая шерсти. Вот и свей веревочку… нужную. Ясно, да? Во-вторых, мне нужен дословный отчет обо всем, о чем он будет говорить с твоим братом и Расселом. Сомневаюсь, что получится записать, он наблюдательный, а сейчас – параноидально наблюдательный. А в-третьих, мне нужны документы на машину Кузнецова и чип, который он носит вклеенным под камень герцогского перстня. Держи, – он протянул мне крошечный прозрачный чип в упаковке, – вклеишь на его место. Знаешь, где он все это хранит? Знаешь, естественно. Что хочешь делай, но он не должен завтра увезти их с собой.

Несколько секунд я смотрела перед собой в пустоту.

– Джет.

– Что?

– Я отказываюсь выполнять приказ.

– О! – он ехидно улыбнулся: – А как насчет трибунала?

– Письменный приказ дай, пожалуйста. Которым мне поручается сделать все то, что ты сказал, в отношении гражданина Федерации, который ничего преступного еще не совершил. И отдельно – приказ об изъятии его личных вещей, приобретенных законным путем.

– Молодец. Грамотно. Своей карьерой пожертвовать готова?

– Да.

– Знаешь, чем жертвуешь? Через пять лет – при должной старательности – ты заняла бы мое место. Подумай.

– Нет.

– Что ж, ты сделала выбор. Я не буду говорить, что он глупый. В конце концов, ты женщина. И Маккинби стоит того, чтобы ради него пожертвовать блестящей карьерой. Положа руку на сердце – стоит он этого. Но у него нет такой мощной поддержки, какая была у Энстона, строившего свою империю не два месяца, а полтора десятка лет. И поэтому никто не будет нянчиться с Маккинби так, как с Энстоном. Ты права, он еще ничего собственно криминального не сделал. Он еще не изменник. Но уже идет по лезвию. Один неверный шаг – его ликвидируют. И тебя вместе с ним. Готова?

– Да.

– Подавай в отставку. Сейчас.

Я села на кровать и, подогнув одну ногу под себя, написала прошение на имя статс-секретаря. Отправила Джету. Он вернул мне его через мгновение, уже подтвержденным.

– Все твои рабочие допуски аннулированы. И, Делла, надеюсь, ты понимаешь. Я не желаю вам зла. Никому. Ни Маккинби, ни тебе. Может быть, все еще обойдется. Может, он ничего дурного и не хотел, просто наломал дров по молодости. Но тебе рассчитывать уже не на что. Ты уже неблагонадежная.

– Спасибо, Джет. Я понимаю.

Он кивнул мне на прощание и вышел, аккуратно закрыв дверь за собой. Я нервно хохотнула, сняла надоевшее платье, переоделась в джинсы, кеды и клетчатую рубашку. Рубашка, естественно, цветов Маккинби – Скотт подарил. Полностью ручная работа, шерсть выделана по старинной технологии, окрашена травами… Жутко дорогая вещь. Теплая и удобная. Позвонила Санте:

– Санта, есть задача. Скажи Керу: среди гостий есть пожилая дама из Эльдорадо. Пусть ее запомнит. И пусть он распространит среди индейцев: мне нужно знать обо всех перемещениях этой дамы, обо всех людях, с которыми она встречается. Если получится подойти к ней во время встреч близко – пусть пишут на чип разговоры.

– Я скажу.

Потом я написала Весте, предупредив, что я уволена, но пригласила ее в гости просто так. А что? Отставка – не повод прекращать общение.

На ходу сплетая волосы в косу, я вышла из комнаты. Напротив меня в другом конце коридора из кабинета Августа вышел Скотт Маккинби. Встретились мы точно посередине, на лестничной площадке. Я прошла ближе к стене, Скотт – к перилам.

– Делла, – окликнул он меня невыразительным тоном, – я бы хотел поговорить с тобой. Наедине. Завтра.

– Пожалуйста, Скотт. Только не утром, я понятия не имею, сколько потребуется времени, – я выразительно показала подбородком на коридор. – Мне бы еще выспаться.

– В час дня.

– Отлично.

Я успела сделать несколько шагов – Скотт снова позвал меня. Он стоял, опираясь на перила, смотрел вниз.

– Делла, что произошло?

– Самой бы кто объяснил, – отозвалась я беспечно, но вернулась.

– Август отказался давать какие-либо объяснения.

– Ну, не в духе человек, бывает.

Он покачал головой:

– Делла, со стороны это выглядело ужасающе. Август сел рядом с тобой, вы заговорили так, словно одни в комнате. Потом вышли. Я понял, что надо отвлекать внимание, предложил всем перейти в гостиную, чтобы объявить о помолвке Татьяны и Лео. Я не успел ничего сказать, когда Август вынес тебя на руках и молча унес. Что я теперь должен думать?

– Скотт, я понимаю не больше твоего.

Он помолчал.

– Делла, мне бы хотелось, чтобы мы были так же честны друг с другом, как и раньше. Тебе лучше уехать из Пиблс.

– Из-за того, что случилось за обедом? Скотт, мы с Августом вообще-то женаты, хотя и экзотическим образом.

Он покачал головой. Еще помолчал.

– Когда я шел к Августу, то встретил Ашена, выходившего от тебя. Я представляю, о чем вы могли говорить. Вероятно, о том же, о чем Ашен сказал мне за обедом. Делла, мне известно, как много для тебя значит карьера. Именно поэтому тебе лучше уехать. Потому что семья поддержит Августа. Я думаю, потом все уладится, и мы сможем возобновить отношения. Но на горячий период нам лучше расстаться.

Я тяжело вздохнула, подошла ближе, тоже оперлась локтями о перила. Раскрыла наладонник, нашла последнее сообщение от Ашена – то, в котором он подтвердил мое прошение об отставке. Показала Скотту.

Он прочел.

– Почему?

– Потому что вам, что бы вы ни затеяли, потребуется разведка, – отшутилась я. – Есть еще Мелви, но она далеко, и к тому же кто-то должен контролировать китайцев. А я буду здесь.

Скотт кивнул и отечески обнял меня за плечи:

– Спасибо, девочка. Поверь, мне было очень тяжело сказать тебе те слова. Я рад, что ты с нами. Конечно, нам всем будет трудно. Очень трудно. Даже когда все уладится, мы на некоторое время станем изгоями. Надеюсь, что не навсегда. Но иного выхода нет. Когда государство слабеет, когда не знаешь, кто из чиновников тебя предаст, лучше все делать самим. На то мы и принцы.

– А изгоями-то с какой стати?

Скотт скосил на меня глаза и лаконично уточнил:

– Рейдерство.

Я неверяще уставилась на него:

– Что? У Маккинби сегодня традиционное состязание в остроумии, а я и не знала? Это новая шутка – что Маккинби записались в рейдеры?

– Август. В паре с Бергом.

Сказать, что я обалдела, значило ничего не сказать.

– Он же Максу челюсть сломал! – выпалила я.

– Срослась, – отозвался Скотт.

Ну точно, чемпионат по остроумию у них.

– Невозможно. Они поссорились больше года назад, Август отказался ему руку подавать.

– Тем не менее. Я сам узнал только что. Все тихой сапой проделал… Месяц назад купил за гроши планету с титулом. Не спорю, та система для наших планов совершенно необходима, но как это было сделано – рейдерство чистой воды. Неприкрытое. И нам придется отвечать, поскольку вряд ли мы вернем систему, когда все закончится. Она и без сегодняшних планов очень хороша.

Я только головой качала. Скотт пожелал мне спокойной ночи – ага, шутник! – и пошел вниз по лестнице, величаво выпрямившись, едва касаясь пальцами перил. А я пошла в кабинет, вытряхивать из Августа всю правду.

* * *

Август сидел за столом, подперев подбородок сплетенными в замок пальцами. Лицо неподвижное, зато взгляд более чем живой. Он уже совершенно успокоился. Впрочем, почему «уже»? Он и был абсолютно спокоен. С самого начала.

На столе стояли бутылка коньяка, два бокала, пепельница, а рядом лежала бархатная плоская коробочка, кларийское кольцо и мои сигареты. К столу уже было придвинуто удобное кресло – я расценила это как приглашение сесть поближе.

Когда я села, Август протянул мне коробку:

– Держи.

– И что это?

– Ты хотела лазурит?

Я моргнула.

– А где ты достал его так быстро?

– В нашем хранилище, конечно. Позвонил Памеле, спросил, нет ли у нас чего-нибудь вроде лазурита. У нас за четыре века накопилось много всякого хлама, там что угодно найти можно. Разумеется, все каталогизировано, учтено и так далее. Памела удивилась, но нашла в базе. Скотт заходил несколько минут назад, принес.

– Как здорово, – с натужной веселостью ответила я. – Как просто сбываются мечты.

Август посмотрел на меня очень выразительно.

– Ты все-таки сначала погляди.

Я открыла коробку. М-да. Серьги и кольцо. С длинными овальными камнями. В золоте.

– Этот гарнитур валяется в хранилище уже лет двести. Кажется, его никто ни разу не надевал. Подозреваю, он появился у нас точно так же, как у тебя в руках. Женщина решила проверить, насколько Маккинби терпим к нелепым капризам. Маккинби, скажу по секрету, необычайно терпимы к капризам такого рода. Хотя проверка, безусловно, имеет смысл. Делла, но теперь, когда ты убедилась в этом, может быть, ты согласишься со мной, что носить такое невозможно?

– Между прочим, египетские фараоны ставили лазурит выше других камней.

– А еще они носили льняную одежду. Но это не значит, что лен лучше шелка. Просто они не знали шелка. Как не знали об алмазах, корундах, бериллах.

Я гладила камушки. На фото они выглядели хуже. А еще у меня появилась идея.

– Знаешь… – протянула я. – Если заменить оправу на современную…

– Забирай, – не выдержал Август. – Делай с ним что хочешь.

Я захлопнула коробочку и положила сверху ладонь. Мол, я довольна. Август глядел на меня скептически. Не сомневаюсь, что самое малое одну иллюзию он в эту минуту утратил.

Он потянулся за бутылкой и разлил коньяк по бокалам.

– Вернемся к прерванному разговору?

– Угу, – кивнула я. – Август, ты либо трусы надень, либо крестик сними.

– Что?

– Поговорка есть такая, русская. Ты уж выбери что-нибудь одно: либо я такая дура, что поверю в твои горячие чувства, либо ты используешь меня в своих планах.

Август только дернул бровью.

– Я понятия не имею, что с тобой стряслось и с какой радости ты решил превратить меня в ходячий сейф. Другого кольца у тебя нет, ага. При наличии хранилища семейных драгоценностей – совсем нет другого кольца. А если бы я заметила чип с внутренней стороны камня – ты сказал бы, что это твой личный архив. Тайный дневник, который ты вел много лет и который я должна прочитать строго после твоей смерти. Ну или что-нибудь в том же духе.

Август пригубил коньяк.

– Архив там тоже есть, – ответил он с полным присутствием духа. – Кстати, условие именно такое. Пока я жив, мне дороги мои тайны. Но если я погибну – мне бы хотелось, чтобы ты их узнала. И да, разумеется, если бы ты согласилась носить это кольцо, я бы сказал тебе, что на чипе.

– А зачем тогда истерика?

– Вот за этим, – он протянул ко мне левую руку, сжатую в кулак. Раскрыл ладонь. Показал крохотный шарик с хвостиком-крючком. – Делла, если бы я действительно хотел обмануть тебя – принес бы в спальню, а не в кабинет. А я хотел поговорить с тобой откровенно. Я знаю, что ты всегда рассматривала наш деловой союз как временный. Ты хотела сделать карьеру. Мечтала о погонах полковника. Я с уважением отношусь к твоим мечтам. Сейчас наступил момент истины. Мы по разные стороны баррикад. И я не хотел, чтобы ты считала меня врагом. Да, нам придется расстаться, потому что у тебя присяга, а у меня долг перед человечеством, и в нынешних обстоятельствах они вступили в конфликт. Но возможно, потом мы снова встретимся. Вот ради этого «потом» я и хотел поговорить. Но когда мы вошли в кабинет, я понял, что здесь кто-то побывал. Ничего не изменилось, все предметы на своих местах, но я почувствовал, что ко мне наведались гости. Мне не хотелось начинать разговор с поиска жучков, к тому же я решил, что было бы неплохо дезинформировать противника. Я ни секунды не думал, что ты поверишь в мой блеф. Потом ты ушла, я запустил поисковку, собрал все «подарки», какие мне оставили, и могу говорить открыто.

Я хмыкнула. Выпила. Ни за что не признаюсь, что поверила.

– Кроме того, мне пришло в голову, что помолвка – удобный повод отдать тебе перстень.

– Август, если тебе надо спрятать чип, то есть куда более надежные способы.

– Камень в перстне – искусственный. Делла, на Кларионе выстроена уникальная, не имеющая аналогов система приема кораблей. Фактически это атмосферный космодром. Полное развертывание занимает полтора часа, и в развернутом состоянии система может принять до миллиарда человек за сутки.

– Нич-че себе…

– Я исходил из расчета, что в случае катастрофы надо эвакуировать людей с Земли за двенадцать часов. Всех. Часть кораблей я приму сразу, часть временно остановится на Сивилле и Большом Йорке, но в течение недели я обязан разместить всех землян на Кларионе. Перстень – ключ для развертывания системы. Можно вводить коды вручную, я все их, естественно, знаю, но процесс ввода займет порядка десяти минут. Не то чтобы эти десять минут были критичны, просто с перстнем намного удобнее. Кроме того, коды известны только мне. И на случай, если я далеко от Клариона, систему можно развернуть с помощью ключа-перстня. Он всегда хранится здесь, в Пиблс, и мне достаточно сообщить Скотту код от сейфа, чтобы задача была решена.

– Но ты же был с перстнем в Пекине.

– У меня их два. В том – обычный камень.

– И почему ты хочешь оставить перстень мне, а не Скотту?

– Потому что, Делла, не стоит класть все яйца в одну корзину. У нас, кажется, сегодня вечер поговорок? Пусть будет так. Если я ошибусь и нас всех выбьют, должен остаться кто-то, кто откроет Кларион. Коды доступа восстановить невозможно, но при развернутой системе их можно задать заново. Это долго, но несложно. А на чипе, соответственно, ключ управления автоматической обороной. Со всеми инструкциями.

– Ашен очень хотел заполучить этот перстень.

– Не отдавай.

– Не сомневалась, что ты это скажешь.

– Ашен – патологический трус, – резко ответил Август. – Это его вина, что сейчас действовать приходится мне. Он до последнего будет выгадывать, кто победит. Он хитер, но его хитрость – следствие трусости. И его шикарные мозги заняты обслуживанием его трусости. Делла, он знал об этом заговоре еще два года назад. Но все пытался решить проблему «дипломатическими методами». Искал компромисс, менял местами фигуры на шахматной доске. А результат – галактика на пороге гражданской войны. Потому что заговор устроили дилетанты, и вместо переворота получится братоубийственная война. Часть армии подчинится заговорщикам, а часть откажется выполнять приказы командования. Ты понимаешь, к чему это приведет.

Я понимала. Лучше, может быть, чем даже Август.

– Кларион, – сказал он. – Я никогда не играл в солдатики и в войнушку. Потому что с шести лет я – герцог Кларийский. И я не играл, я учился. Системы внешней обороны, системы жизнеобеспечения, связь, транспортные узлы, волонтерский полк и части специального назначения… Ты знаешь, я же зануда. У меня нет чувства юмора. А все потому, что с шести лет на мне лежит чудовищная ответственность. И я сознавал ее. Я знал, что в любую секунду может наступить черный день, и мне, именно мне придется дать землянам новый дом. И я строил этот дом. Я перестарался. Ничего удивительного, если знать мой характер. Пять лет назад Кларион был полностью готов к переселению. Там есть абсолютно все для нормальной, полноценной жизни четырех миллиардов человек. И не только. Система снаряжена так, что первые полгода – пока будет депрессия и растерянность – люди могут вообще ничего не делать. Я даже позаботился, чтобы у землян сохранился кусочек дома. Там множество заказников, где сохраняются земные виды флоры и фауны. Не все. Мало кто будет скучать без паразитарной фауны, например. А крупные, узнаваемые, любимые виды есть все. Я построил музеи, в которых хранятся реплики наших сокровищ культуры, а кое-где есть и оригиналы. Ресурсы системы таковы, что люди могут жить автономно тысячу лет, сохраняя сегодняшний уровень жизни. При том, что я учел: через сто лет их будет не четыре, а десять миллиардов. А если не автономно, то за полтора часа Кларион превращается в крупнейший транспортный узел галактики. Он превосходно защищен, лучше, чем Земля. С него контролируется весь первый радиус и две трети второго.

– И если Кларион превратится в пиратское гнездо…

– Взять его штурмом можно. Но! В системе шестнадцать больших планет. У каждой есть сателлиты. Окончательное покорение Клариона встанет государству в несколько лет непрестанных боев. При этом изолировать систему – нереально. Кларион ведь не зря выбран как основной претендент на роль Земли-2. Но таким он стал за двадцать пять лет моего правления. И уже пару лет ко мне подъезжают разные люди и намекают – мол, отдай Кларион. Кто-то с детским простодушием полагает, что я просто должен самоустраниться по первому намеку государственных людей. Да-да, забыв условие возвращения Клариона – государство компенсирует мне все затраты за все годы частного управления либо обменяет Кларион на равноценную колонию, находящуюся в федеральной собственности. Поскольку равноценных нет, будет две или три системы попроще… Кто-то похитрее намекает, мол, договоримся – мы там будем делать что хотим, а ты останешься формальным хозяином, и мы тебе еще что-нибудь вкусное подгоним. Кто-то откровенно требует поделиться – ну а чего это я такой богатый? А кто-то поделиться не требует, а предлагает, то бишь берет меня в партнеры. Помнишь, что мне после Саттанга разрешили частичное заселение?

– Которое так и не началось.

– Вот именно. Потому что мне загорелось лично познакомиться с переселенцами. С этими пенсионерами, сиротами, инвалидами, которые для Земли – обуза. Я встретил их на Сивилле. И увидел двадцать тысяч молодых мужчин и женщин с военной выправкой. Они были очень недовольны тем, что их завернули, а кое-кто в Сенате потерял свое кресло. А два месяца назад, когда мы еще были в Шанхае, мне приходит предписание из сенатской комиссии по Золотому Фонду. Я обязан передать Кларион и мое частное владение на Саттанге во временное управление государству.

– Нормально… И Саттанг? Ничего, что это вообще-то внешняя территория?

Август пожал плечами и пригубил коньяк.

– А кого это волнует? Предполагалось, что я сам попрошу забрать у меня космодром. Делла, я говорил уже, что меня есть чем шантажировать.

– Даже интересно, чего ты натворил.

– Ничего. Шантажируют не тех, кто натворил, а тех, кто боится потерять – репутацию, статус, расположение людей. Я устойчив к психологическому давлению. Я мог бы опрокинуть планы шантажистов. Но я прикинул, что сильнее ударит по мне, – и в паре ситуаций согласился выполнить требования. Кое-кто решил, что так будет всегда. И напоролся на то, что есть вещи, которые мне дороже личного комфорта. Кое-кто сильно недооценил мое упрямство.

– Легендарное, я бы сказала. – Я позволила себе улыбку.

– Пусть даже так. Все, что можно делать на Кларионе, описано в его статусе. Это планета Золотого Фонда. Я обязан беречь и развивать ее с тем, чтобы человечеству было куда переселиться. И я передам Кларион либо своему наследнику, либо – человечеству. Не надо думать, что я не вижу разницы между государством и человечеством. Вижу. Более того – я способен действовать в интересах человечества и без государства.

– Ты уверен, что Кларион требовали с дурными намерениями?

– Абсолютно. Мне, представь себе, открытым текстом сказали, для чего он нужен. Кларион, со всеми его системами и оборудованием, с его запасами и ресурсами, выглядит чрезвычайно привлекательно. Например, чтобы сделать из него плацдарм. Да, на нем будут размещены элитные войска для отражения угрозы Земле. Какие такие угрозы Земле – лично мне не ясно. И почему войска надо размещать в пяти часах лету от Земли – мне тоже непонятно. Я послал этого шибко умного господина в пеший эротический тур и запер Кларион. Через неделю мне донесли свежую сплетню – оказывается, я планирую захватить власть в галактике.

Август допил коньяк, с сомнением поглядел на бокал, с отвращением на бутылку – но плеснул себе еще на два глотка.

– Ашен… Ашен мог бы стать самым надежным моим союзником. Но Джет струсил. И вместо него я вынужден опираться на иностранцев. В том числе и на Вальдеса, который тоже вовсе не такой белый и пушистый, каким хочет показаться. К такому союзнику лучше не поворачиваться спиной. Не стоит забывать, что он эльдорадский диктатор и представления о добре и зле у него, мягко говоря, своеобразные.

Я зачем-то открыла коробочку с лазуритовым гарнитуром и снова погладила камушки, поймав себя на том, что непроизвольно улыбаюсь.

– Неужели они тебе действительно нравятся?

– Ага.

Август недоверчиво, почти осуждающе покачал головой:

– Я звонил не только Памеле. Еще и Мэгги. Хотел получить хотя бы общее представление о предмете твоей мечты. Мэгги сказала, что да, на свадьбу твоя мама вручила ей перстень со словами: «Я всегда боялась, что кто-нибудь из гостей случайно заглянет в мою шкатулку и увидит это. Теперь твоя очередь». Его давно бы выбросили, если бы кто-то не назначил перстень семейным талисманом. Мэгги сказала – если б она знала, что тебе нравится это убожество, давно бы отдала.

Я поглядела на него, обворожительно улыбнулась и невинно похлопала глазками:

– Август, сказать по правде, тот перстенек – действительно редкое убожество. И я до сегодняшнего дня понятия не имела, что мне нравится лазурит.

– Как я и думал.

– Сегодня такой день, что я все время узнаю о себе что-то новое. Оказывается, лазурит мне все-таки нравится. Оправу я переделаю. А может, и эту оставлю. Винтаж – это здорово, если разобраться. Сама себе удивляюсь: всегда считала, что люблю сапфиры и жемчуг. Непрозрачные камни я ставила где-то на один уровень с булыжниками. И поди ж ты. – Я помолчала, еще раз потрогала камни, закрыла коробочку. – Двадцать минут назад, когда я пошла переодеваться, меня ждал Ашен. Предложил совершенно головокружительную карьеру. Статс-секретарь по национальной безопасности через пять лет.

– Делла, тебе совершенно ни к чему объяснять мне что-либо. Я и так понимаю. Ашен прочит тебя на свое место? Превосходно. Хотя бы через пять лет у нас будет статс-секретарь, извини, как в таких случаях говорят, с яйцами. Не сочти за грубость.

– Я ушла в отставку.

Август не донес бокал до губ. Уставился на меня расширенными, непонимающими глазами.

– Да-да, – повторила я. – В полную, заметь, отставку. Прошение уже подтверждено Ашеном. Я свободна, как ветер в поле.

– И что, это…

– Это навсегда, Август. Я больше не смогу вернуться в армию. В контрразведку и правительство меня тоже не возьмут.

– Но, Делла, ведь все выяснится…

– Неважно, – перебила я. – Потому что, когда меня поставили перед выбором – идти с государством или с потенциальным изменником, я выбрала изменника. Отлично зная, что он может оказаться действительно изменником. Твоих мозгов вполне хватит на то, чтобы изменить родине в интересах родины. Я неблагонадежная, Август. Я не ошиблась – я сделала сознательный выбор против государства. И поверь, если ты внезапно сбрендишь и решишь заделаться диктатором, я постараюсь объяснить тебе, какую ты совершаешь ошибку. Но останусь с тобой. Дело не в том, что все выяснится. Дело в том, что для меня есть нечто дороже присяги.

Август смотрел на меня, и в его взгляде я читала все. Буквально все.

– Невероятно, – пробормотал он наконец. – Просто невероятно… Делла, я надеялся всего лишь сохранить добрые отношения. Я хотел объяснить тебе, что не изменник. И что мне наше государство точно так же дорого, как и тебе. Просто у меня есть шанс предотвратить гражданскую войну. Да, мне никто не отдавал такого приказа. Это самоуправство. Но… Делла, ты же мечтала сделать карьеру. И ты…

– Перечеркнула все надежды в одну секунду. Даже не колеблясь.

– Почему?

– Не знаю. То ли интуитивно почуяла, что ты прав, то ли… То ли мне все равно, для меня ты прав по умолчанию, что бы ни затеял. И почувствовала себя так, словно сбросила труп, который носила на спине много лет.

Он только качал головой.

– И ты больше не получишь никаких миссий? Никогда?

– Никогда. Тебе больше не придется мчаться через всю галактику, чтобы снять меня с эшафота.

– Делла, я готов спасать тебя столько, сколько надо. Не об этом речь. А о том, что однажды я опоздаю. И… Господи, как же я рад, что ты ушла! Делла, это нехорошо, ты же так мечтала, и теперь мечтам конец… Поверь, я радуюсь не этому…

– Знаю, – мягко перебила я.

Я тонула в его глазах. Никогда не понимала смысла этого выражения, оно казалось мне идиотским. А сейчас – поняла. У меня было ощущение, что я то ли падаю в пропасть, то ли взлетаю, но в любом случае куда-то лечу.

За окном усилился шум дождя, потом по стеклу хлестнули струи, брошенные порывом ветра. Ослепительно сверкнула молния, и тут же, как сухой горох в металлическом ящике, раскатился гром. Август покосился на окно, обронил:

– Кажется, у нас будет лишних двадцать минут на разговоры. Мои партнеры наверняка решат, что лучше переждать в гостиной, покуда дождь не ослабеет.

Я прислушивалась к себе. Удивительное чувство. Так бывало и раньше – на меня словно бы накатывала волна тепла. Но через минуту наваждение спадало, оставляя меня в недоумении и разочаровании. А сейчас волна откатилась – но не исчезла до конца. Она словно бы прилегла и затаилась, но я отчетливо слышала ее тихий шепот.

– Перстень действительно надо спрятать? – спросила я.

– Желательно. Сможешь?

– Не вопрос.

Август осторожно, кончиком пальца, подтолкнул ко мне злополучный перстень. Я сгребла его со стола всей горстью. И что-то во всем этом было настолько символичное, что мы оба рассмеялись.

– Легчает? – осведомилась я вкрадчиво.

– Не то слово, – согласился Август. – Делла, я безумно устал. Я забыл, когда нормально спал. Наверное, это было в Пекине. Я прилетел бы раньше, – сказал он. – На Саттанге вынужденно задержался.

– Джет что-то говорил про шанхайский спецназ.

Август пожал плечами:

– Бунт на военной базе, которую я пустил на Саттанг. Треть контингента тупо вырезала другие две трети. Я только и успел, что запереться внизу. С двумя андроидами и полутора десятками индейцев. Без еды и почти без воды. С Твином и его рожающей с перепугу женой. Со старухами. И единственным молодым мужиком, который драться-то хотел, но, как назло, ружье только издали видел.

Я закрыла глаза. Мне стало холодно.

– А потом почти одновременно, с разницей всего в двенадцать часов, явились Даймон с бандой эльдорадских отморозков, которые на поверку оказались нашими нелегалами, и Тан – помнишь господина Тана? – с приветом от Юджина. Привет выражался в батальоне китайского спецназа.

Я машинально отметила, что Август назвал Диму Павлова старым, отмершим уже псевдонимом – Даймон.

– В жизни не думал, что буду радоваться Даймону, как брату родному. А вот поди ж ты, радовался. Базу я оставил на китайцев. Чего-то у меня больше веры твоему приятелю Юджину, чем нашим. А Даймона забрал с собой. Его банду мы оставили на Кларионе, пусть отдыхают и зализывают раны, он ведь раньше Тана высадился и принял на себя первый удар, у него целых – ни одного, все покромсанные. Он сюда вылетел, у меня еще кое-какие срочные дела были… Я понял, чем Даймон раздражает меня. У нас совершенно одинаковый взгляд на многие значимые вещи. И решения мы принимаем одинаковые. Мы даже ошибки делаем одинаковые. Но при этом он – пародия на меня. Я в нем вижу себя, как в кривом зеркале. Это невыносимо. Особенно когда он начинает делиться опытом. Понимаешь, он ведь даже не поучает, как это сделал бы Скотт. Он просто делится опытом и говорит – подумай, этот способ работает, я проверял. Это ужасно. Потому что я понимаю – он прав. Но при этом мне все время хочется как следует поколотить его. Чтобы выбить из него это шутовство, которое он считает ироничностью.

Август поднес к лицу бокал с коньяком, понюхал его и отставил. Я сомневаюсь, что он осознал свое движение. Выполнил его машинально, заполняя паузу, и только.

– Я сидел в чертовом бункере Чужих, с двумя андроидами, и радовался, что нет тебя. Радовался, что ты на Земле. Кружишь голову этому эльдорадцу, а он небось уже планы на будущее строит… И мне ни капельки не было обидно, что я заперт в бункере, а ты, может, уже платье подвенечное выбираешь. Я радовался, правда. Делла, я столько всего передумал за те дни, – и не рассказать. Да и не надо рассказывать. Жалел, очень о многом жалел. Но вот о чем не жалел – так это о том, что тебя нет рядом. Как хорошо, что хоть в этот раз ты не полезешь под пули.

– Август…

– А потом я прилетел на Луну и застрял. Делла, я мог бы решить эту глупую проблему. Но я осознал, что смертельно устал. Я сел в рубке, опустил руки и несколько минут не шевелился. Я понял, что ничего на свете больше не хочу. Я плохо помню, что делал в тот день. На следующий я разговаривал с тобой, поймал себя на том, что притворяюсь. И мне не хочется никуда ехать. А наутро я пересматривал почту и обнаружил непрочитанное сообщение с твоего адреса. И подумал, что ты ждешь меня, но вовсе не потому, что соскучилась. Конечно, я сам виноват, что так случилось… а с другой стороны – и в чем же я виноват? Разве я принижал твои способности, обращался с тобой неправильно, оставлял без помощи в трудную минуту?

– Строго говоря, ты наговорил мне тех еще гадостей в период своего романа с Анной. Хотя на фоне всего остального это мелочи.

Август посмотрел на меня с таким недоумением, что я смешалась.

– Делла, я мог говорить все, что угодно. Да, хорошо, если тебе будет приятно это слышать, – я ошибся. Осознал, только когда уже влип. И тогда я понял, что любой ценой надо зарегистрировать чертов индейский брак. Мои намеки ты игнорировала. Тогда я решил, что задеть твое самолюбие – это хорошая идея.

– Ага, и сейчас ты скажешь, что все это сделал нарочно?

– Конечно. Я отлично понимал, что вся семья и все друзья встанут на дыбы, узнав, что мы собираемся расстаться. Я точно знал, кто и что мне скажет. И тебе – тоже. Хотя один раз ты сумела меня обезоружить.

Я еле сдерживала хохот.

– Ручаюсь, ты имеешь в виду тот момент, когда я ляпнула, мол, много лет тайно любила тебя.

– Именно. – Август отвел взгляд.

– Спасибо. Теперь я знаю, как выбить тебя из колеи.

– Не стоит. Я не попадаюсь дважды на один крючок.

– Неужели? – Я подалась к нему, снизу вверх взглянула ему в лицо и доверительно-провокационно сообщила: – Август, ты много лет, из года в год, уверенно попадаешься на один и тот же крючок.

– И какой же?

– А вот сиди и думай. Мозгов у тебя много, упражняйся на здоровье.

Август покосился на меня обиженно, но промолчал. Передвинул бокал туда-сюда.

– Что-то мы отвлеклись, – заметил он. И тут же спросил: – Хорошо, раз про крючки рассказывать не хочешь, открой другой секрет. То, что с меня так быстро сняли арест, ведь твоя заслуга?

Я приподняла брови, делая вид, что удивлена.

– Некий Слоун, начальник смены в транспортной полиции, – пояснил Август. – Он пришел сам, хотя особой нужды в этом не было. Я не шанхайский император, чтобы принимать извинения непременно лично, при очной встрече. И что-то в нем такое было, узнаваемое… Он ведь твой дальний родственник, верно?

Я фыркнула:

– Ронни сильно обидится, узнав, что он дальний. Август, это старший из моих родных братьев. Он поменял фамилию, когда рассорился с семьей и ушел из дома. Тебя это удивлять не должно, вспомни хоть Алистера, который вообще-то не Торн, а Маккинби.

– О как. Значит, это еще один из вас. Честно говоря, внешне совершенно не похож. Сам не могу сказать, почему я понял, что это очередной Слоник.

– Это мы с Крисом не похожи. А Ронни – копия деда.

– И ты позвонила ему…

– Август, – перебила я. – Я твой ассистент. И когда моего босса внезапно задерживают на Луне, у меня возникают вопросы. Много. Да, я использовала свой допуск. Только мне его дали в виде льготы за выполнение миссии, и я честно сказала – да, я буду заниматься сектой. Твое задержание я восприняла как происки сектантов. Я запросила списки арестованных и ни в одном не нашла тебя. Тогда я подумала, что надо обратиться в лунную транспортную полицию. И увидела, что дежурит Ронни. Я ничуть не жалею, что сделала это. Потому что некто явно поменял твою яхту местами с другим кораблем. И если бы я не вмешалась, другой корабль улетел бы, а Ронни присел бы лет на пять, потому что там, на борту, было два потенциальных вирусоносителя натуральной оспы. Ронни поймал тот корабль уже на стартовом столе. И не факт, Август, что дело закончилось бы только этим. Не исключено, что кто-то из тех вирусоносителей заболел бы. И оспа пошла бы гулять по галактике. Попробуй теперь отругать меня.

– Даже в мыслях не было ругать тебя… Что? – Август уставился на дверь.

Дверь открылась. На пороге возник Лур и чопорно произнес:

– Сэр, небольшое затруднение…

Небольшое затруднение в лице мокрой Василисы бесцеремонно отпихнуло индейца и протиснулось в кабинет. Василиса извивалась всем телом и вертела хвостом так, что мимоходом сшибла столик у дивана. Хорошо, что на нем уже ничего не стояло. Не слушая никого, она прорвалась к Августу и полезла к нему на колени, поскуливая от радости.

– Сэр, я вымыл ей лапы, – сказал Лур.

Мимо него в дверь проскользнули еще две собачонки – мои подобрыши.

– И им – тоже, – обреченно сказал Лур.

* * *

– А в чем дело? – с полным присутствием духа спросил Август, отталкивая от своего лица морду восторженной Василисы.

– Сэр, она сломала вольер, – доложил Лур. – Потом сломала вольер, в котором живут собаки мисс Осси. Она хотела покусать тех собак, но я прикрикнул на нее. Тогда она проделала дыру в сетке вольера, где живут эти собачки. Я испугался, что их она точно загрызет, но она гавкнула, и собачки побежали за ней. И я тоже. Они пришли сюда. Они снова стали смирными и позволили мне помыть им лапы. Потом я велел им сидеть в коридоре, пока я доложу, но они не послушались.

Август прижал голову Василисы к своим коленям, чем на некоторое время обезопасил себя и мебель от проявлений собачьего темперамента. Оглядел моих подобрышей, которые стеснялись и поэтому жались ко мне.

– Это те самые песики, которых ты нашла в лесу? – уточнил он. – Типичные шотландские собаки. Метисы пастушьих или охотничьих псов британской селекции, неприхотливые, среднего роста, с хорошим костяком, достаточно сильные, чтобы целый день гулять с ними по холмам. Такие непременно найдутся в каждой настоящей шотландской деревне. Делла, отличный выбор.

– Я не выбирала их.

– Это неважно.

– И как только они полностью выздоровеют, отправлю их на Сонно.

– Да, там им будет хорошо, – согласился Август. – Лур, сейчас ко мне придут гости. Человек пять или шесть. Пепельницы, сигареты, сигары для господина Вальдеса, коньяк, вино и виски. – Август подумал и назвал марки.

– И кофе, сэр?

– Обязательно. Еще чай.

– А собаки, сэр?

– Они скоро высохнут и перестанут причинять неудобство. В конце концов, я шотландец и христианин, а не мусульманин. Шотландцы испокон веку пускали собак в свои дома.

Лур ушел. Август скептически оглядел меня, потом кабинет. Явно не увидел ничего интересного. Легко поднялся, обогнул меня и направился к двери. А я застыла, потому что, проходя мимо, он коснулся моего плеча. Меня окатило жаром, а Август даже не обернулся.

Офелия, мрачно сказала я себе, это еще что за фокусы? Выкинь эти бредни из головы. Немедленно. Тебе работать надо. Ты представь, как выглядишь со стороны, – с глуповатой улыбкой и глазами влюбленной коровы. Да-да. Все увлекшиеся девушки так выглядят, и не думай, что ты исключение. Вспомни, какой ты была в первые двое суток после знакомства с ним. Да-да, тебе же Мелви сказала. А ты обиделась. Не будь дурой, Офелия. И постарайся не выставлять себя на посмешище. Ты наделала достаточно глупостей в жизни, чтобы позволить себе еще одну.

Вернулся Август. В одной руке он нес банкетку, в другой – две большие диванные подушки в бархатных чехлах. Банкетку он поставил под окно, потом задвинул в угол, себе за спину. Бросил сверху подушки. Василиса обрадовалась и полезла на банкетку. Август бесцеремонно спихнул ее и показал мне жестом:

– Перебирайся. В твое кресло я хочу посадить Вальдеса.

– А он, конечно, ни одного детектива в жизни не читал, – язвительно заметила я. – И совсем-совсем не догадается, что ты, усадив его как можно ближе к себе, не главным союзником его назначаешь, а самым подозрительным субъектом.

– Мне все равно, догадается он или нет. Я исхожу из соображений собственного комфорта.

Я залезла на банкетку с ногами, подложила под спину подушки. Август уселся в свое кресло, оглянулся на меня через плечо:

– Удобно?

– Как за каменной стеной, – я ухмыльнулась.

– Это именно то, что я хотел услышать, – предельно серьезно ответил Август. – А платье было очень красивое. Ты еще будешь его надевать?

– Только ради тебя.

Август несколько секунд молчал, пристально глядя на меня.

– Ловлю на слове. – Снова взял паузу. – Это и есть тот твой крючок, на который я попадаюсь из года в год? Ты роняешь фразы, которые выглядят как легкий намек на особенное твое отношение ко мне. Как будто проговорилась случайно. Я теряюсь, потому что не знаю, как ответить, ведь мне не хочется тебя обидеть неосторожным или неуместным словом. Я пытался отвечать и всерьез, и так, словно это просто легкий флирт. И всегда попадал впросак. А надо было просто перепасовать мяч тебе. Чтобы теперь ты думала, зачем и почему я так сказал. И насколько значимы для меня слова, которые я произнес. Пошутил ли я, или это флирт, или ляпнул не подумав, а понимать меня надо совершенно не так. Я прав?

– Август, тебе не кажется, что ты все усложняешь? Ты придаешь иронии такое значение…

– Когда ты пришла ко мне в каюту – это тоже была ирония? – перебил Август.

Я аж кашлянула. Не ожидала от него такого выпада.

– Знаешь, давай лучше поговорим о чем-нибудь другом.

Его губы дрогнули в намеке на улыбку. Вполне себе торжествующую. И в глазах появился смешливый блеск.

– Конечно. О чем бы ты хотела?

– Ну, например, как ты умудрился вляпаться в рейдерство.

Кажется, я сегодня вообще не понимаю его. Потому что Август не смутился, услыхав обвинение, непереносимое для любого порядочного человека. Он как будто даже ждал этого вопроса.

– В сущности, это не рейдерство. Да, я приложил руку к разорению этого человека, но совершенно не собирался приобретать что-либо из его имущества. А потом Павлов обронил, что планета продается. И я подумал: неважно, как это воспримут в обществе. Во-первых, моя семья будет рада. Во-вторых, если мне когда-нибудь придется отдать Кларион, эта планета заменит его в моих планах. В-третьих, даже если Кларион останется на мне, там, на этой планете, я смогу реализовать те планы, которые запретны на любой планете Золотого Фонда. В-четвертых, разумеется, у меня и так хватает планет, достаточно сказать отцу, он с радостью передаст мне любую систему из его шести. Но мне хочется иметь что-то совсем свое. То, чем я никому не обязан, кроме себя. И, наконец, в-пятых, я решил, что это перст судьбы. Именно эта планета.

– Скотт сказал, это не просто планета. Это система в первом радиусе и к тому же с титулом. Не припомню, чтобы кто-то из принцев продавал свой статус.

– Энстон.

Я не сразу поняла, что именно услышала.

– Энстон, – тупо повторила я.

– Да-да, – подтвердил Август. – Я купил Калипсо. Месяц назад. Я же обещал тебе, что Энстон не останется безнаказанным.

Я отвела взгляд. Вот это да… Ирония судьбы. Но как? У меня в голове не укладывалось.

– Ты… ты обещал другое. Что, если будет возможность, ты дашь мне отомстить.

– Извини, – весело сказал Август, – возможности не подвернулось. Я бы, конечно, позволил тебе пнуть его как следует. Но я же не один был. А у Берга свои желания. Он встретился с Энстоном. Через пять минут после его ухода Энстон купил на последние деньги литр виски, а через три часа – вышел в окно двадцать пятого этажа. Берг паршивец, конечно. Поторопился. Я хотел, чтобы Энстон знал, в чьи руки ушла Калипсо. Но Берг свел его в могилу раньше.

Энстон мертв. Я ничего не чувствовала. Я была не готова. Если я задумаюсь, то могу обидеться, что мерзавца фактически украли у меня. Убить его должна была я, это мое право. Нет, сейчас не время обижаться. Но при чем тут Макс?

– Август, я не понимаю.

– Помнишь, на Танире у нас с Бергом был разговор с глазу на глаз? Ты очень хотела узнать, о чем шла речь, но ни я, ни Берг не признались?

Я похлопала глазами.

– Кажется, это было после того, как ты поставил Нотторпа перед судом.

– Именно. Тогда я решил, что судить и Энстона тоже будет слишком жестоко по отношению к его жертвам. И к тебе в том числе. Но наказать его необходимо. Я добился, чтобы его исключили из Собрания принцев. Его признали нерукопожатным большинством голосом. В наших обстоятельствах это не просто слова. Нерукопожатный человек теряет все до единого деловые контакты в нашем кругу. От него требуют досрочного погашения кредитов, ему отказывают в транспортных привилегиях – в том числе и компаниям, принадлежащим ему или зависимым от него. Его дочерние компании становятся объектами рейдерских атак. Словом, исключение само по себе режет доходы на треть. При нашей системе налогообложения кое-кого это убило бы. Энстон достаточно богат, чтобы удержаться на плаву даже в одиночку, без преференций и привилегий, которые ему дает статус. Поэтому я предложил Бергу сделку. Я финансирую операцию, он ее проводит. Собственно говоря, именно об этом деле мы и договорились на Танире. Я обозначил в качестве цели полное разорение Энстона. Бергу показалось, что этого мало, но о своих намерениях он благоразумно умолчал. Год назад Энстона объявили банкротом, с тех пор он жил в отеле на Серайе… в отелях. Постепенно меняя дорогие апартаменты на более дешевые, престижные отели на гостиницы средней руки. Закончил свой путь в крошечном номере на последнем этаже самой дешевой ночлежки, какая только нашлась на Серайе.

– Август, мне одно интересно: ты о людях подумал? О тех, которые работали в компаниях Энстона?

– Конечно. На улице оказались только родственники и клевреты Энстона. Из прочих работу не потерял никто. Кое-что пришлось реформировать, кое-что оставили как есть. Но все структуры уже нашли своих новых владельцев. И, Делла, куда более внимательных, рачительных и заботливых владельцев. Транспортники, например, от перемены руководства выиграли – у них заработок вырос на десять процентов за четыре месяца. Две системы в третьем радиусе дополнили существующую коалицию и сейчас бурно развиваются. Энстон коллекционировал системы, как и Скотт, но, в отличие от Скотта, не вкладывался в их развитие. Его основные интересы были связаны с четвертым округом. Новые владельцы приобретали его имущество не для престижа, а для выгоды. Что немедленно сказалось на положении арендаторов, наемного персонала и рабочих, и сказалось в лучшую сторону. Но это еще цветочки. Ягодки пойдут, когда я вплотную займусь Калипсо. Система, даром что титульная, в отвратительном состоянии. Три миллиона населения. Всего! Депрессивная система, люди оттуда уезжали куда угодно, хоть в четвертый радиус. Но скоро она проснется. По моим расчетам, через десять лет Калипсо вполне может встать в один ряд с Большим Йорком, Аргусом или Джорджией.

Мой коньяк стоял на другом конце стола, поэтому я сцапала бокал Августа:

– В этом что-то есть.

– В бокале? Или в коньяке? Несомненно, там и там что-то есть. В бокале коньяк, а в коньяке примерно сорок процентов спирта.

Я засмеялась:

– Твое здоровье, новоиспеченный граф Калипсо.

Стоило бы ожидать, что в ответ на тост Август хлебнет из бутылки. Но нет, он взял мой бокал и аккуратно пригубил. А потом подался ко мне всем корпусом, и я внезапно увидела его глаза совсем близко от своего лица.

– Это все, о чем ты хотела поговорить?

Я застыла.

– Когда я вернусь, разговор будет у меня.

Глаза у него были холодные, веселые и чуть прищуренные.

– Мне уже страшно, – сообщила я.

– А ты не бойся. – Он помолчал. – Все изменилось, Делла. Я теперь на многое имею право.

– И на что конкретно ты замахнулся?

– Не на то, о чем хочу поговорить. Но это – потом. Когда я вернусь.

Именно в этот, несомненно драматический и, я бы сказала, даже душераздирающий момент раздался короткий стук в полуприкрытую дверь. Крис, разумеется, кто же еще? Только на Арканзасе стучат в дверь, даже если она распахнута настежь.

Конечно, я не ошиблась.

* * *

– Я не помешал? – спросил Крис, входя.

Я не сказала «нет». Я подумала, что он мог бы опоздать суток этак на трое, – получилось бы в самый раз. Пришел бы вовремя. Крис верно истолковал наше молчание, мою непринужденную позу с пристальным взглядом в стену – и хохотнул:

– Ну извините. В конце концов, я уже не мог придумать, чем заняться в гостиной, не по мне все эти великосветские беседы, да и на фоне Скотта я в любом случае дилетант… Опять же, я опередил остальных, дай бог, на пару минут. Так что вам все равно помешали бы.

Крис плюхнулся на диван, раскинул руки по спинке. Василиса на миг отвлеклась, сбегала к нему, приветливо ткнула мордой и торопливо вернулась к Августу. Ее маневр повторили мои собачки. Август сообразил, что сейчас они будут проверять всех гостей, и в два окрика загнал всю стаю под свой стол. Потоптавшись и повозившись там, собаки наконец улеглись.

Лур вкатил в кабинет сервировочный столик, приготовил все, что господам потребуется, и бесшумно удалился. В коридоре послышались голоса, и в кабинет вошли Фатима, Рудольф Хайнц и Джимми Рассел. Рассел выглядел непривычно спокойным и с Хайнцем, насколько я уловила из отрывочных реплик, разговаривал вовсе не о религии. Не удержавшись, я отправила Фатиме сообщение: «Они что, подружились?!» На круглом лице Фатимы появилась чуть горделивая улыбка – почти материнская. «Руди умеет ладить даже с самыми сложными людьми», – ответила она. Вслед за ними явилась и следующая троица – Арнольд Мирра, Энрике Вальдес и Кид Тернер. Последний аккуратно прикрыл дверь кабинета и тщательно запер ее.

– Чудесный получился вечер, сеньор Маккинби, – изрек Вальдес.

– М-м? – Август чуть приподнял брови. – Уже жалею, что не присутствовал.

Энрике растерялся. Похоже, его – как, впрочем, и всех потенциальных партнеров, – предупредили, что у Августа нет чувства юмора. Ха-ха, могла бы сказать я, если верить всему, услышанному моими ушами, сведения устарели.

Гости рассаживались, Кид Тернер послал мне один-единственный недоумевающий взгляд. Я отправила ему копию ответа Ашена на мое прошение об отставке. Он получил, прочел, кивнул.

Август произнес коротенькую вступительную речь. Все сказанное им хорошо известно присутствующим, но речь была необходима: Август в ней структурировал проблему. На Земле созрел антигосударственный заговор, который может привести к серьезному политическому и экономическому кризису на всей территории галактики, но самое главное – он чреват гражданской войной. Выявить и обезвредить всех главарей этого заговора на данный момент представляется невозможным, поэтому единственный выход – создать свою коалицию. Кроме того, Август заново представил гостей друг другу – уже с указанием лепты, которую каждый готов внести в общее дело.

– Представителей Великой китайской империи сейчас нет, – добавил он, – но там находится мой близкий родственник, генерал Лайон Маккинби. От него мне известно, что официальный Пекин придерживается нейтралитета. На практике это означает, что наши дальние территории не подвергнутся нападению с шанхайской стороны. Император Шанхая убежден, что мы вполне способны решить проблему, и поэтому не допускает даже мысли, что заговор может закончиться переворотом и сменой правительства.

– Юй Юшенг пока что показывает себя одним из самых вменяемых правителей Шанхая за всю историю, – обронил Арнольд Мирра. – Но я не советовал бы особенно полагаться на официальные заявления Пекина.

– По неофициальным каналам нам предложили разумную помощь, – сказал Август. – Без ограничений по категории этой самой помощи.

– Вот как? – недоверчиво удивился Арнольд Мирра. – Даже интересно, чем вы сумели так впечатлить молодого императора.

– Императрица – моя кузина, – сказал Джимми Рассел.

– Да, я знаю, – кивнул Мирра. – Но этого недостаточно.

– Все отношения с китайцами строятся прежде всего на основе существующих договоренностей, – терпеливо пояснил Август. – Уже существующих, уже зафиксированных и уже подписанных.

– Личных, надо полагать? Потому что официальные дипломатические отношения у вас только-только формируются.

– Безусловно. Лично мне есть что предложить Шанхаю, а Шанхаю есть что предложить мне, – ответил Август. – Это самая надежная основа. Китайцы в жизни не шли на войну там, где могли купить.

– Да-да, конечно, – согласился Мирра. – Я могу узнать о содержании ваших договоренностей? Неофициально?

– Разумеется. Весь пакет моих договоров с императором Шанхая, во-первых, есть у сенатора Кимберли Тако, которая недавно получила статус Чрезвычайного и Полномочного Посла в Пекине. Могу дать и вам, но строго для ознакомления. Тайного в них ничего нет, в некоторых случаях Куашнара вполне может присоседиться к моим договорам, а кое-что поможет вам уточнить собственные отношения с Шанхаем.

Август протянул левую руку, Мирра приподнялся, принимая от него посылку на чип.

– Благодарю вас, – церемонно произнес он.

Август коротко кивнул.

– Эльдорадо у нас традиционно слабое место, – сказал он.

– Да, и как ни стыдно в этом сознаваться, но это место слабее, чем Шанхай, – согласился Вальдес. – Однако вот гарантии моей личной лояльности, – он положил на стол перед Августом карточку с чипом. – Это полная информация обо всех базах заговорщиков-сектантов в галактике. Я называю их сектантами, потому что это не тот Орден Адама, в который я вступал, и не тот Орден Евы, чья простая и ясная доктрина меня когда-то восхитила.

Мне на чип свалилось сообщение. Я проверила и обрадовалась: ответ от Арриньо. Перевела канал на линзы, открыла письмо.

«Дорогая леди Берг!

Очень рад новой встрече, пусть пока и виртуальной, и очень рад, что вы ныне можете позволить себе общение без маски. Признаться, я интересовался вашей судьбой, поначалу новости меня ужаснули, но вскоре я узнал, что ваша жизнь некоторым образом наладилась. В последние годы я приобрел достаточно надежный источник информации на вашей территории и с того момента получаю о вас самые свежие и достоверные известия. К сожалению, у меня не было возможности поздравить вас с появлением наследника своевременно, но пользуюсь случаем сейчас. Дорогая леди Берг! От всей души, от всего своего сердца я поздравляю вас с рождением сына. Уверен, что ваш сын вырастет достойнейшим из людей, что он станет истинным князем и что вы, как мать, будете бесконечно гордиться им, а когда он подрастет – наслаждаться каждой минутой, когда он сможет выразить вам свое сыновнее почтение.

Теперь о сути вашего вопроса. Да, мой любимец Тито – тот самый котенок, которого вы некогда спасли, дали ему приют и восстановили его славное имя. Он оказался у меня случайно. По личным каналам мне донесли, будто вам угрожает опасность. Опасность такого рода, что требовалось, презрев все условности, попросту вас выкрасть и спрятать. Я сам поехал к вам на квартиру, но вас уже не застал. Я убедил вашу домовладелицу открыть квартиру. Внутри был котенок. Я подумал, что опоздал и вас мне уже не спасти. Я забрал котенка, полагая, что, если сумею выручить вас, если вы еще живы, я верну вам это животное. Но пока вас нет, я сумею позаботиться о вашем питомце, чтобы вы увидели его здоровым и веселым.

Признаться, я грешил на происки сеньоры Вальдес. Ни для кого не секрет, что Энрике с ума сходил по вас и что его мать пришла в ярость, когда он попросил у нее разрешения жениться на вас. Зная эту женщину с ранних ее лет, зная, что у нее отсутствуют некоторые этические барьеры, я предположил, что она наняла убийц, которые избавили бы ее сына от невыгодного брака.

Но несколькими днями позже я сумел откровенно поговорить с генералом Вальдесом. Он заверил меня, что вы благополучно пересекли границу, он принял все мыслимые меры безопасности, чтобы уберечь вас. Касательно же причины – увы. Я переоценил сеньору Вальдес, которая, как оказалось, вполне смирилась с вами как со своей будущей невесткой, – уж и не знаю, чем вы сумели подкупить ее подозрительное сердце, возможно, она почуяла в вас девушку отнюдь не деревенского происхождения, но чуждую в нашей среде, а потому зависимую от расположения свекрови. Но я совершенно недооценил Гуерриду, этого осла, который увлекался то приютами для сирот, то коневодством… Вас разоблачила его личная служба безопасности.

К слову сказать, с коневодством у Гуерриды получилось – чего, к несчастью, нельзя сказать о сиротских приютах. Его приюты значительно уступали привычным, существующим при всех более-менее крупных монастырях. Чего и говорить, у монахов есть огромный опыт в воспитании брошенных детей, а Гуеррида даже собственное потомство вырастить не сумел: старший его сын стал наркоманом, дочь сбежала из дома и перешла на территорию Земли как беженка, а младший сын, последняя надежда отца, к пятнадцати годам показал себя жестоким и беспринципным баловнем, которого не принимают ни в одном приличном доме. Но лошади – лошади Гуерриде удались.

И я, памятуя о том, что присвоил вашего котика, пользуюсь случаем. Тито привык к дому, было бы жестоко отправлять его к вам. Вместо него я пришлю вам жеребенка. Это замечательный жеребец, чистопородный ахалтекинец, той самой изабелловой масти. Идеальная лошадь для княгини. Мне предложили купить его как раз вчера. Вроде бы мне не нужны верховые лошади, но как будто в сердце кольнуло. Ему год, он чрезвычайно добрый. Пожалуй, я еще не видел такого ласкового коня. Завтра же я отправлю его к вам. У меня есть возможность переправить его через границу, но далее курьер свяжется с вами лично. Пожалуйста, не отказывайтесь от моего подарка, ведь я должен отблагодарить вас за кота.

Как вы живете? Расскажите мне, я давно – уже два или три месяца – не получал никаких новостей о вас. С того дня, как стало известно, что вы включены в состав делегации Земли в Пекин. Вы ведь не отказались от такой возможности? Да, у вас крошечный ребенок, но Пекин – это безумно интересно. Расскажите мне, как вам понравился молодой император. Я слышал о нем только хорошее.

Ваш Алехандро Арриньо».

К письму прилагались снимки – жеребчика и выросшего Тито. Жеребчик очаровательный, но мне было уже смешно: в каждой миссии я заводила новых животных. Вот взяла пару беспородных собак и решила, что этим дело ограничится. Ан нет. Правда, лошадей мне до сих пор не дарили. Особой неловкости я не испытывала, помня, сколько стоит котенок такого качества, как Тито. Сравнимо с этим жеребчиком…

В кабинете все слушали Вальдеса. Он предложил не самый худший, если разобраться, план: используя транспортную систему Чужих и собственные армии принцев, нанести превентивный удар сначала по базам сектантов, а затем задушить верхушку заговора, пользуясь тем, что она лишилась военной силы. Кризиса мы таким образом не избежим, но убережем галактику от гражданской войны. Недостатков у плана я видела едва ли не больше, чем достоинств. Ничего, сейчас будет обсуждение, кто-нибудь непременно об этом скажет. Я пока помолчу.

Подумав, я отправила Августу снимки котика и жеребчика. Август ответил мигом. Он не напомнил мне, что здесь военный совет, а я черт знает чем занимаюсь за его спиной. Он спросил, сколько стоит жеребчик и какой породы котик, уж не полидактильный ли мейн-кун. Я ответила, что жеребчик – подарок от Арриньо, завтра его отправляют из Эльдорадо сюда, по всей видимости, через Куашнару. А у котика особенная история, и я изложила ее в нескольких фразах. «Я надеялась, что сумею забрать его домой. И тогда, если бы я снова вышла за Макса, котик стал бы моим приданым. Ведь идеальный же княжеский кот». Август с каменным лицом написал: «Хорошее приданое. Кот статусный. Он и герцогским бы смог работать, не то что княжеским». Пока я думала, что ответить, он прислал следующее: «Прости, я не сразу понял. Ты прямо сейчас переписываешься с Арриньо?!» Видимо, для большей убедительности он обернулся и посмотрел на меня через плечо с видом «ну ты даешь». Я удивилась. «Ты так смотришь, будто в самом факте есть нечто неординарное». Август пояснил тут же: «Делла, он не идет на контакт с нашими. Подробности у Кида Тернера».

Мне стало интересно, и Киду я тут же написала. «Он работал только с одним человеком, – ответил Кид. – Когда тот умер, Арриньо оборвал все контакты, и выяснилось, что мы ничего не можем сделать. Его не за что зацепить – компромата нет, все тылы он прикрыл. Я подозреваю, что он водил знакомство еще и с Павловым, но Павлов давно ведет свою игру и для меня недоступен». – «В каком смысле – оборвал все контакты?» Если честно, я не очень хорошо понимала, что происходит. «В прямом. Он отказывается от любого вида общения, если знает или подозревает, что человек от нас. Если бы не его непонятное упрямство, мы работали бы с ним, а не с Вальдесом».

Я поморгала, потом снова открыла письмо Арриньо. Подумала: интересно, а что мне будет за самоуправство? Да ничего не будет, я же ушла в отставку.

«Доктор Арриньо, я очень рада, что Тито нашел в вашем лице заботливого владельца и обрел свой дом. Конечно же, и речи быть не может, чтобы забирать его у вас. И вы его любите, и он к вам привязан. Было бы бесчеловечно обрывать эти душевные связи. Когда-то я мечтала, что Тито будет княжеским котом; жизнь распорядилась таким образом, что он стал диктаторским. И это то, чего он заслуживает. С другой стороны, помня его замечательный характер, я могу быть уверена, что он платит за вашу заботу самой искренней радостью.

Жеребчик прекрасен. А я по чистой случайности обзавелась редким специалистом, который занимается княжескими животными. Иногда мне кажется, что Бог дал ему особый дар – говорить с животными на их языке. И ведь поначалу выглядело, что он просто пустой, гадкий человек, обремененный множеством пороков. Но однажды он зашел на конюшню, увидел злобного жеребца и мгновенно с ним поладил. Теперь этот жеребец ходит под седлом и возит мою свекровь. Конюшни, псарни и прочие места для животных сейчас расширяются и перестраиваются, потому что этот специалист умеет учить псовую охоту и даже воспитывать ловчих птиц. Полагаю, ваш жеребчик найдет в княжестве самые ласковые и заботливые руки.

А привезла этого специалиста я как раз из Шанхая. Он входил в группу из пятерых нарушителей закона, приговоренных к смертной казни, за которых я поручилась. Сейчас они живут в княжестве, и я довольна всеми.

Вы слышали о молодом императоре только хорошее. Не знаю уж, разочарую вас или обрадую, но я тоже не могу сказать ничего иного. Он умен, превосходно образован, чрезвычайно современен. В отличие от своего отца, совершенно не кровожаден. Полагаю, он превзойдет своего деда, на которого молилась вся империя и который прославился смелыми реформами. Но есть одна черта: с ним возможны только честные отношения. Его слово, даже устное, неизменно. Но те испытания, которые он выдержал в детстве, привели к тому, что любую интригу он видит насквозь. И тут уж показывает, что происходит из императорской династии, и решительности ему не занимать.

Если бы у вас была возможность лично встретиться с императором, уверена, вы получили бы редкое удовольствие от общения.

У меня же все по-прежнему. Редко бываю в обществе и, пожалуй, даже обрадовалась, когда по соседству поселился знакомый вам Энрике Вальдес с женой, детьми и матерью. Я слыхала, будто Мария Санчес пользовалась вашим уважением и была близкой подругой вашей дочери. Спешу сообщить, что она прекрасно адаптировалась, кажется, полюбила Шотландию, несмотря на непривычный климат. Я вижусь с нею каждый день. Поначалу она держалась отчужденно, но сейчас, надеюсь, лед между нами сломан навсегда, и в ее лице я приобрету себе подругу. Со своей стороны я готова быть подругой ей. Конечно, такие потрясения, как бегство во время мятежа, переезд в страну, которая всегда считалась врагом, забудутся не скоро. Но я готова приложить все усилия, чтобы помочь Марии и детям встроиться в местное общество.

Ваша Делла Берг».

Теперь посмотрим, с кем диктатор общается, а с кем нет.

Я уселась поудобней, дотянулась до стола и взяла бокал. Гости восприняли это как знак – до того они только курили да Фатима выпила кофе. Впрочем, Фатима заказала вторую чашку. Рудольф Хайнц, от которого стоило бы ждать умения грамотно пить водку, в крайнем случае пиво, захотел воды, чтобы разбавить вино: он пил только разведенное. Мирра отдал должное шотландским традициям, взяв бокал с виски, засыпанным льдом. Кид Тернер решил, что не зря хозяева в эту грозовую ночь пьют коньяк, и последовал нашему примеру. Вальдес остался верен себе: он всегда пил только красное вино. Джимми Рассел предпочел чай. А Крис налил себе виски без льда и воды.

Кид Тернер перехватил мой взгляд. Он понял, что я не зря интересовалась Арриньо. Я ответила ему – тоже взглядом, – мол, сейчас узнаем.

– Ваш план, доктор Вальдес, имеет серьезнейшие недостатки, – сказал Крис. – Во-первых, скажу как офицер, который штурмовал укрепленные базы. При штурме невозможно исключить случайные жертвы. Их можно только минимизировать. Поэтому, к примеру, разгром жилой пиратской базы происходит не одномоментно и занимает порой до месяца. Потому что на базе могут быть не только преступники, но и их жертвы. Здесь еще хуже. Насколько я понимаю, таких сугубо военизированных баз, как на Тору-2, очень мало. Остальные – это община, укрепившаяся и вооруженная. Кроме боеспособного населения, там старики, дети, беременные женщины, больные. Базу – любую базу! – проще всего уничтожить с воздуха, если не с орбиты. Но гибель нон комбатантов будет неизбежна. И потери среди них будут выше, чем среди боеспособных. И чем, простите, это не гражданская война? Только начатая уже нами? Во-вторых, не забывайте, что приказа на уничтожение у нас нет. Мы занимаемся самодеятельностью. Да еще и при участии иностранцев. Сказать, как это классифицируется? Классическая государственная измена, попытка захватить власть, геноцид.

– Я бы еще напомнила, – негромко сказала Фатима, – что в распоряжении заговорщиков находится часть федеральных военных баз. И нельзя исключить, что на те базы поступит приказ о подавлении мятежа. Люди – офицеры и рядовые – будут уверены, что выполняют совершенно законный приказ действующего правительства.

– Для этого у заговорщиков должны быть способы влиять на решения правительства, – сказал Джимми Рассел.

– Сенат. – Фатима красиво пожала плечами. – Часть сенаторов участвует в заговоре. Малая часть. Но у них есть сторонники, которых используют втемную. Собственно говоря, эта модель была отрепетирована на базе «Саттанг». Комендант базы получил приказ на уничтожение мятежников, внедрившихся в контингент.

– Фатима, при всем уважении, – поправил Август. – Схема проще и циничнее. Одна часть офицеров получила приказ на арест другой части, а другая часть получила «самые достоверные данные» об измене первой части. Это то, что мне известно из допросов выживших. Мне удалось подавить мятеж, пусть и с внешней помощью. Но в масштабах галактики эта схема сработает безотказно. И подавить волнения мы не сможем.

На чип пришел ответ от Арриньо:

«Дорогая Делла!

Очень рад тому, что мой подарок вам по душе. Гуеррида заискивает передо мной, поэтому сам предложил одного из двоих самых перспективных своих жеребят. Было бы странно, если бы не предложил: отца этих жеребят я сам с превеликими трудностями купил на Земле через посредника в Куашнаре. Вашего парня зовут банально – Розовый Жемчуг Альказара, но тут уж ничего не поделаешь: Гуерриду всегда подводила фантазия. Все документы на него оформлены по стандартам Куашнары, которые принимаются у вас, соответственно, вы легко зарегистрируете жеребца и сможете использовать в разведении. От себя добавлю: поскольку очень тщательно выбирал его отца, он должен превосходно сочетаться с матками из потомства Белого Грома.

И я надеюсь, что когда-нибудь получу ролик с записью вашего выезда. Мне он нужен, пожалуй, для тщеславия. Я бы хотел любоваться вами, скачущей на одном из самых красивых коней мира.

Я чрезвычайно доволен тем, что вы подружились с Марией. Признаться, Энрике категорически недостоин этого сокровища. Какая жалость, что мой сын рохля. Он был влюблен в нее, но возомнил, что Мария никогда не ответит ему взаимностью, и уступил Вальдесу. Мне думается, Мария даже не подозревала о том, что в нее влюблен мой сын. Но у меня нет привычки решать за своих детей их личные проблемы.

Однако я хотел бы предупредить вас от излишней близости с Вальдесами – что с Энрике, что с его матерью. К сожалению, нынешние обстоятельства таковы, что я обязан считать их низкими и подлыми людьми. Постарайтесь устроить так, чтобы общаться с одной лишь Марией, без ее мужа и свекрови. Это довольно легко: Мария осталась единственной подлинно верующей в семье. Ни Энрике, ни его мать не посещают церковь. Я помню, вы достаточно серьезно относились к религиозным вопросам, настолько серьезно, что я забыл уточнить: католичка ли вы на самом деле или ваша осведомленность – результат обучения и подготовки? Не беспокойтесь задеть меня ответом, если вы вдруг не католичка: я атеист.

Берегите себя.

Ваш Алехандро».

В кабинете тем временем разгорелось обсуждение. Фатима объяснила, что именно и как произошло с Орденом Евы, Рудольф Хайнц уточнил, что новые адамиты даже отдаленного отношения к Ордену не имеют, это креатуры Хораса Грея и Тима Клодана… Я уже не могла слушать про Греев и Клодана. И у меня было куда более полезное занятие: переписка с Арриньо.

Судя по всему, в Мехико сейчас был день, потому что Арриньо отвечал быстро. Мне вообще казалось, что он не особенно размышляет над ответом, пишет так же естественно, как и говорит. Фактически задержки давала только связь. По моим расчетам, первое письмо шло долго, но когда Мирра настроил автоматическую пересылку, на ожидание уходило не более семи-восьми минут.

Картина, которую широкими мазками рисовал Арриньо, разительно отличалась как от того, что мне удалось вынуть из Марии, так и от того, что доходило до меня через моих коллег.

Арриньо уверял, что никакого мятежа не было. Вальдес, придя к власти, показал себя на редкость двуличным. На словах он все еще держался за прежние обещания справедливых реформ. На деле он наводнил страну сектантами и стал рубить одно из главных деревьев, на котором держится Эльдорадо: религия. Да, сам Арриньо был атеистом. Но признавал огромную роль, которую играл католицизм, и особенно католические политики. Покушение на веру могло вызвать чудовищные волнения в низах. Собственно, и вызвало. Перемены в области духовной наложились на общий кризис, связанный с внешними причинами: земляне перерезали два крупнейших канала, по которым в страну поступали ресурсы. Арриньо не видел большой беды в прекращении поставок: все равно они расходовались на войну с той же Землей. Но из-за этого закрылось множество военных и связанных с ними предприятий, масса народу осталась без работы. Раньше для них всегда оставалась возможность пойти в армию, но Вальдес ограничил набор солдат. Толпы изнывающих от безделья, не видящих собственного завтра людей наводнили Мехико. Поток беженцев за кордон увеличился не в разы, а на порядок. В конце концов Арриньо всерьез задумался о том, чтобы сместить Вальдеса, который вел страну к гибели, причем вел бегом.

Те же самые подозрения мучили и Гуерриду, который некогда был марионеткой Энстона и не показал себя никак, а потом стал министром внутренних дел – и показал себя в этом качестве неожиданно хорошо.

Гуеррида и принес повод для смещения Вальдеса. Погиб некий чиновник, с которым Гуеррида конфликтовал, а Вальдес за него заступался. Погиб, как показало расследование, в доме Вальдеса. Накануне вечером он встретился с Вальдесом, утром снова поехал к нему. По косвенным данным, убили его с садистской жестокостью. Арриньо испугался по-настоящему. Он-то знал, что под личиной скромного чиновника скрывается один из резидентов земной разведки. И садистское убийство, скорей всего, было не убийством – человека пытали, пока он не умер. Тем не менее Арриньо дал «добро» на арест Вальдеса. Гуеррида послал к нему домой хорошо подготовленных полицейских, на всякий случай в штатском, чтобы не вызывать излишнее бурление в аристократическом квартале. Всю группу расстреляла охрана Вальдеса. Выжили двое, они рассказали, что их офицер успел предъявить ордер на арест, после чего начальник охраны отошел за распоряжениями. Вместо него вернулись пули.

Вальдес и его мать сумели бежать в поместье, где находились жена и дети диктатора. Гуеррида послал туда четыре группы захвата. Вальдес успел скрыться до того, как они прибыли. Через несколько часов Арриньо узнал, что Вальдес добрался до космодрома и улетел. Ему удалось пройти все кордоны, а на земной стороне его уже встречали.

Я читала письма Арриньо и понимала, что произошло какое-то чудовищное недоразумение. Сомнениями тут же делилась, и, к моему удивлению, Арриньо не особенно возражал.

«Дорогая Делла, я часто сам думаю, почему так сложилось. Я знал Энрике с детства, и для меня его поступки стали шоком. Его словно бы подменили. Зная, как устроена наша власть, я допускаю мысль, что его подставили и сам он невиновен. Я не могу даже вообразить, как можно было так его подставить, но само предположение не кажется мне фантастическим.

Если у вас есть возможность внести какую-либо ясность, я с благодарностью приму вашу помощь. Может быть, Энрике согласится на инквизиторский допрос – я наслышан об этом методе и нахожу его действенным. К тому же это не пытка. Может быть, вам удастся что-то узнать от его матери – Мария-то вряд ли осведомлена…»

Всю переписку я тут же сбрасывала Августу. Узнав о подозрениях в убийстве, Август попросил, чтобы Арриньо определился со своими требованиями. Готов ли он признать результаты земного следствия или ему непременно нужен Вальдес для суда в Мехико. Что будет, если Вальдес виновен, и на что Арриньо пойдет, если Вальдес невиновен.

Арриньо тут же ответил, что признает только результаты инквизиторского расследования. Его вполне устроит ответ, который даст любой инквизитор первого класса. С другой стороны, если Вальдес невиновен, то Арриньо готов предоставить ему возможность оправдаться – причем без риска для его жизни. Арриньо сам, без Гуерриды и прочих заинтересованных лиц, проведет следствие по тем фактам, которые ему сообщит Вальдес. В знак серьезности своих намерений он прислал еще и обращение к Вальдесу, приложив к нему все необходимые данные. И тут же прислал приписку: он слыхал, я близка с герцогом Кларийским, и не возьму ли я на себя труд передать ему несколько слов? Он, Арриньо, полагает, что нависшая угроза в лице сектантов – проблема не только лишь Эльдорадо, с этой чумой надо бороться сообща. Кроме того, у Арриньо были и свои честолюбивые планы: мечтал нормализовать отношения Мехико и Земли. Разумеется, он понимал, что Земля не признает суверенитет Эльдорадо ни сейчас, ни в ближайшие десять лет. Но ведь сам диалог начинать надо? Надо. Он, Арриньо, готов обсудить ряд позиций, вполне доступных к урегулированию между сторонами конфликта. Прекратить войну не удастся еще долго, он практик и смотрит на вещи рассудочно, но можно несколько ограничить ее. В частности, можно установить дни перемирий. Народу очень понравилось бы, если бы эти дни были приурочены к религиозным праздникам. Стоило бы упорядочить процедуру перехода беженцев как в одну, так и в другую сторону, например, разрешить официальную миграцию нонкомбатантов, но при этом регламентировать порядок предоставления политического убежища беглым преступникам или дезертирам. Арриньо предлагал, кроме того, создать две постоянные комиссии. В одну входили бы представители только Земли и Эльдорадо, и ее основной задачей было бы наблюдение за событиями на Фронтире и обмен официальными претензиями конфликтующих сторон. Ведь очень часто под маской эльдорадцев или землян скрываются самые обычные пираты. А вторая комиссия, в которую входили бы представители всех государств, признанных или нет, могла бы заняться стратегическими задачами – пусть пока и на уровне их определения. Арриньо даже выразил готовность лично прибыть на первое, стартовое заседание такой комиссии.

А его выбор в качестве адресата герцога Кларийского вполне объясним. Арриньо последние годы внимательно присматривался к нашим политикам, военным и другим влиятельным лицам. Он склонялся к кандидатуре Артура Шелдона, герцога Санджарского, известного не только своими баснословными богатствами – номер один в рейтинге галактики, – но и меценатством. Август Маккинби шел в списке Арриньо третьим, исключительно по причине молодости. Но когда выяснилось, что Август и так по уши замешан в истории с Вальдесом, с сектой, кроме того, его помощник – бывший разведчик-нелегал, работавший в Эльдорадо, – Арриньо просто воспользовался шансом.

Август все это прочел, и не в линзах, а с наладонника. Прочитал медленно и внимательно. Потом сложил наладонник.

– Доктор Вальдес, – произнес Август таким тоном, что все замолчали. – Прямо сейчас, в ходе совещания, мы поддерживали прямой канал связи с Эльдорадо. Ваш бывший соратник Алехандро Арриньо опровергает вашу версию о перевороте. Вы покинули страну, потому что обвиняетесь в убийстве и оказали сопротивление при аресте.

Вальдес остолбенел. Думаю, не только мне было заметно, что он действительно ошарашен.

Честно говоря, я сама не ожидала, что Август зайдет вот так прямо в лоб.

– Я? В убийстве? Но, простите, кого же я убил?

– Шерман Аленс, гражданин Федерации Земля.

Вальдес изумился еще больше:

– Разумеется, я был знаком с ним… Простите, – он потер лоб ладонью. – Он исчез за несколько недель до переворота. Я полагал, что он вернулся на родину. Странно, конечно, он не должен был исчезать так внезапно, вот буквально вчера я с ним говорил, я даже помню, где мы с ним встретились и что ели на ужин… Больше его никто не видел. Но я помню, что перед тем точно так же, внезапно, исчезла Долорес Кастро, которую мы все теперь знаем как леди Берг. Я полагал, что произошло нечто опасное, и Аленс эвакуировался… да, это термин вашей разведки. Значит, его убили…

– Как показало следствие, Шерман Аленс встретился с вами накануне в «Камышовой лодке», – сказал Август. – Наутро он вышел из дома как обычно, в то же время, в какое уходил на работу. Отыскали свидетеля, который знал, что Шерман Аленс поехал не на работу, а на встречу с вами.

– Но… – Вальдес хохотнул изумленно. И в следующий миг он посерел, лицо вытянулось, а глаза раскрылись. Он тут же спохватился, отвел взгляд, но не смог побороть предательскую мимику. – Проклятье… – приложил пальцы к губам, извинился: – Дамы, простите. Сеньор Маккинби, я не убивал Шермана. Мы были друзьями… насколько это вообще возможно. Друзьями с оговорками. Я знал, что он разведчик. Знал, что наши с ним отношения, во-первых, не его личный выбор, а приказ командования, а во-вторых, не навсегда. И что он не дружит, он обрабатывает меня в интересах своей страны. С другой стороны, я тоже иногда решал через него кое-какие проблемы. И в тот вечер я хотел подбить его на некую авантюру… нет, никакого вреда для вашей страны. Абсолютно никакого. Возможно, вы от этого даже выиграли бы. О господи… – пробормотал он и закрыл лицо ладонями. – Простите. Я не каждый день слышу, что моего друга убили, тогда как я полагал, что он жив, и даже думал, как бы его разыскать, мои нынешние связи это позволяют, я даже встречу распланировал…

Август смотрел на него с отсутствующим выражением лица. Я знала, что это означает, и была полностью с ним согласна: Энрике врет. Однако врет не полностью, если можно так выразиться. Судя по всему, в убийстве он действительно не виновен. Либо замешан как соучастник, но понятия не имел, чем все кончилось, либо…

– Доктор Вальдес, – позвала я, – как обычно вы устраивали встречу с Шерманом Аленсом? Кто был инициатором? Вы звонили сами или просили секретаря?

Он отнял ладони от лица. Руки у него дрожали. Фатима опомнилась первой. Она поднялась, нашла подходящий чистый бокал, налила в него до половины бренди и почти насильно сунула в руку Вальдеса.

– А ну соберись, – властно приказала она. – Виновен – винись, не виновен – оправдывайся! Мы взрослые люди, нечего тут сопли распускать, а еще в заговор рвешься!

Мы опешили. Рудольф Хайнц отвернулся, пряча усмешку. Я поняла, почему он беспрекословно слушается Фатиму. Энрике тоже – уставился на нее, покорно взял бокал и даже выпил. Два глотка.

– Спасибо, – пробормотал он, – это именно то, что мне сейчас нужно. Сеньора Дараян, я действительно не виновен. Я не желал Шерману никакого зла, более того… У него ведь было прикрытие, он жил под другим именем, у него была работа, он даже карьеру сделал… и я помогал ему. Понимаете, меня подкупило, что он как эльдорадский чиновник… – Вальдес нервно хохотнул. – Он не брал взяток. Он был честен и не коррумпирован. И он на своем месте делал очень много хорошего. Когда у него возник конфликт с Гуерридой, я взял сторону Шермана. И не потому даже, что терпеть не могу Гуерриду, а потому, что Шерман был прав. Речь шла о распределении государственных дотаций. Да, я знал, что Шерман разведчик, что у него есть другая жизнь. Но в этой жизни… Да, это была маска, но если бы все наши чиновники были хоть вполовину так честны и добросовестны, как маска Шермана, – нам не потребовалось бы воевать с Землей. И теперь… – Он залпом допил бренди в бокале. – Я не могу оправдаться. Никак. Я не убивал. У меня есть свидетель, который может подтвердить, что я не назначал никаких встреч Шерману на следующий день. Беда в том, что я не могу назвать имя этого свидетеля. Никто не знал, что я встречался с этим человеком. И если этот факт всплывет, над моей головой разразится катастрофа похуже обвинения в убийстве.

У Августа понимающе потеплел взгляд. Энрике встал, налил себе еще бренди. Как ни странно, он ни капельки не опьянел, напротив – приобрел некоторую резкость и законченность в каждом жесте и слове.

– Сеньора Дараян, еще раз благодарю вас за ту короткую отповедь, которую вы мне прочитали. Признаться, известие настолько оглушительное, что я на миг потерял самообладание. – Он приложился к бокалу. – Леди Берг, ваши вопросы. У нас не было какого-то определенного регламента встреч с Шерманом. Его маска была настолько хороша, что мы вполне могли вести себя просто как друзья. Он бывал у меня дома, я бывал у него. Иной раз он просил о встрече, иной раз я…

– Хорошо, доктор Вальдес, – перебил его Август. – Я предлагаю всем посмотреть на проблему с такой точки зрения: мы не можем иметь дело с человеком, у которого такое пятно на репутации, но, с другой стороны, человек уверяет, что он невиновен. Я полагаю, что мы должны дать ему возможность решить эту проблему, а до тех пор не принимать никаких решений касательно партнерства с ним. Мы займем позицию нейтралитета, но, если угодно, дружественного нейтралитета. То есть я лично готов оказать доктору Вальдесу любую посильную помощь в деле восстановления репутации. Я готов назвать имена инквизиторов первого класса, которые смогут провести качественный допрос. Запись этого допроса можно отправить Арриньо, она хоть и не будет служить доказательством невиновности, но побудит его искать свидетелей и улики в пользу этой версии. Я сомневаюсь, что в нынешних обстоятельствах возможно отправить инквизитора в Эльдорадо, хотя это, конечно, решило бы проблему полностью. Собственно говоря, юридически вообще трудно, практически невозможно привлечь к этой работе инквизиторов.

– Сеньор Маккинби, при всем уважении, я не могу воспользоваться этой возможностью, – спокойно сказал Вальдес. – Хотя я точно знаю, что Арриньо удовлетворился бы единственной записью допроса. Он с большим почтением относится к этим вашим техникам. Но я не могу согласиться на допрос. Мне известна тайна другого человека, и она связана с этим делом, хотя и связана чисто по времени… Строго говоря, это тот самый свидетель, который может подтвердить мое алиби. Но тем самым он погубит себя. Погубит неисправимо.

– Доктор Вальдес, если не убивали вы, значит, убил кто-то другой, – возразил Август. – Ваше алиби не понадобится, если вы сможете указать на убийцу. А вы ведь знаете его, верно?

Август никогда так не поступал. Это вообще заход из дешевой детективной пьесы, а не из инквизиторской практики. Но Энрике его слова будто надломили. И я поняла, почему он врал.

Он действительно знал, кто убийца.

– Сложный вопрос, сеньор Маккинби. Подозревать и знать – разные вещи, не так ли? И вам ли этого не понимать, вы же инквизитор… – Он залпом допил бренди в своем бокале. – Господа, я вполне способен представить себе, что вы сейчас чувствуете. Среди вас оказался мерзавец. Человек, виновный в самом низком из преступлений. Человек, обманувший друга. Но поверьте, я не совершал этого. Нет, я неточно выразился… верить не нужно. Просто дайте мне немного времени, чтобы я мог доказать свою невиновность. Или умереть. – Он помолчал. – Смерть тоже может быть выходом. Чтобы оправдаться, мне придется выдать другого человека, для которого мой поступок станет чем-то похуже убийства. Это этическая ловушка, потому что так или иначе я оказываюсь губителем чужой жизни. Возможно, я предпочту оборвать свою жизнь. Это… – Он нервно рассмеялся. – Это проще, чем решить возникший этический конфликт.

– Поступок благородного мужчины, – согласился Август и тут же добавил: – Но не правителя.

– Да, я понимаю. Возможно, именно такой ультиматум мне и поставила судьба. Сеньор Маккинби, у меня есть одна небольшая просьба. Лично к вам. Насколько я понял, у вас есть возможность связываться с Алехандро… Арриньо. Я был бы очень благодарен, если бы вы убедили его прислушаться к моим аргументам. Если, конечно, я предоставлю их, а не выберу окончательный способ решения. И мне необходим какой-либо канал связи, достаточно надежный, чтобы я знал, что мои слова точно передадут Арриньо.

Август лениво приподнял левую руку, повернув ее тыльной стороной к Вальдесу:

– Арриньо умный человек. И честный, насколько это возможно для эльдорадского диктатора. Он сказал, что примет любые ваши обоснованные аргументы. Если окажется, что вы не виновны, он своими руками восстановит вас в статусе. Никакой драки за трон не будет. И здесь, вместе с его обращением к вам, – выделенный специально для вашей цели канал связи.

Вальдес поднялся, коснулся левым запястьем браслета на руке Августа.

– Благодарю вас. Господа, сегодня я с вами прощаюсь. Все мои предложения остаются в силе, но я не считаю возможным свое участие в союзе до тех пор, пока не исправлю это недоразумение. Надеюсь, что мы вскоре встретимся, и у нас уже не будет никаких причин для недоверия.

Крис молча отсалютовал ему бокалом. Вальдес коротко поклонился всем и вышел. Когда за ним затворилась дверь, Джимми Рассел обронил:

– Он не убивал. Поверьте эльфу-квартерону и прирожденному охотнику. Он огорчен, но не испуган. Его реакцию я охарактеризовал бы скорей как отвращение.

– Джим, а дело ж не в этом, – откликнулся Крис. – Это своеобразный экзамен. Убил кто-то, кого он знает. И покрывает. Если он выберет покрывать убийцу – он не может быть правителем, потому что делит мир на своих и чужих. Очередной коррупционер на эльдорадском троне. А выберет закон – ну-у… Наверное, это будет самый интересный эльдорадский президент.

Я отметила – да и не только я, все присутствующие, – что Крис произнес «президент», а не «диктатор».

– Крис прав, – сказал Август. – И Джим прав.

– Тогда к чему весь этот пафос? – удивился Мирра. – Мы все-таки политики, а не рыцари Круглого стола. Поймите меня правильно, но из-за этого инцидента мы не пришли ни к какому плану действий. Если только вы хотели избавиться от Вальдеса как от партнера…

– Я хотел, чтобы все присутствующие получили верное представление о масштабах заговора. Каждому так или иначе придется принимать меры, но в рамках своих возможностей. Для этого мне и потребовался Вальдес. Та информация, которой он любезно поделился, весьма ценна для того, чтобы вы могли работать на местах. Что касается общей задачи, то она имеет другое решение, оно-то и будет реализовано.

– Понимаю, что раз вы не выставили его на обсуждение, то намерены хранить в тайне. – Мирра прищурился: – Но все-таки, хотя бы в самых общих чертах, – что вы намерены сделать?

– Этот заговор довольно плохо организован. В сущности, он вообще никак не организован. Эффект слаженности действий создается за счет того, что заговорщики паразитируют на существующих структурах – орденских или федеральных. При этом они пытаются их подчинить своей воле через захват руководства извне, а не изнутри. Попытка такого захвата провалилась в Эдинбурге, когда заговорщики спровоцировали часть городской власти и федеральных чиновников подать в отставку. И такая же попытка удалась в Ордене Евы, которому навязали нового генерала. У меня есть все основания полагать, что и власть в государстве попытаются захватить этим же способом. Этот заговор не способен породить революционных изменений, и его можно отнести к классу дворцовых переворотов. А дворцовые перевороты удаются, только когда они достаточно внезапны. И то не всегда. В сущности, будет довольно обезглавить заговор, чтобы он не состоялся. В силу того, что это переворот, а не революция, мы можем не опасаться, что на месте одной срубленной головы вырастет десять. Как это сделать? Я полагаю, что мы обязаны пользоваться всеми доступными законными средствами. Здесь, – он коснулся карточки, переданной Вальдесом, – есть сведения обо всех «командирах» среднего и средне-высокого звена. Я предлагаю тем из вас, кому служебное положение позволяет решать такого рода вопросы, воспользоваться этой информацией по своему усмотрению.

– А вы?

– Я вместе с господами Слоником и Расселом, буду заниматься другим аспектом задачи.

– Хорошо. – Мирра правильно его понял. – Лорд Маккинби, насколько я понимаю, у вас нашлись аргументы, чтобы склонить Арриньо к сотрудничеству. Не найдется ли у вас еще аргументов, чтобы убедить его пойти на переговоры? Скажем, со мной лично, в любом удобном для него месте приграничной зоны как Куашнары, так и Эльдорадо.

– И даже более того: на этих переговорах будут присутствовать представители Земли, Пекина и Саттанга. Арриньо немного опередил вас с этим предложением. Если вы не возражаете, он сам направит вам свои пожелания касательно переговоров.

– Гляжу, пока мы тут слушали болтовню Вальдеса, вы проделали грандиозную работу, – хладнокровно заметил Мирра.

– У меня прекрасные тылы, – ответил Август серьезно.

Почему-то все посмотрели на меня и дружно рассмеялись.

* * *

Сообщение из приемной военного министра свалилось мне на чип, когда я провожала Августа. Я поморщилась:

– Начнет уговаривать не горячиться небось. А мне даже смотреть на него противно.

– Сомневаюсь. Улещивал он, когда был уверен в твоем согласии. Сейчас попробует взять другой тон.

Мне стало смешно.

– Не могу исключить, что даже станет угрожать тебе, – вполне серьезно предположил Август.

– Ронту? Я не могу представить, чем он может пригрозить мне.

– Напрасно ты так беспечна. В действительности у тебя довольно много слабых мест.

– Август, в действительности у меня только одно слабое место: я смертна. Ну что он мне может сделать? Лишить всех званий и наград? Напугал ежа голым задом. Отозвать лицензию у моего отца? Понизить в звании Макса? Затеять процесс с целью лишить моего сына титула? Разжаловать Криса в рядовые? – Я пожала плечами. – Все это глупо. Во-первых, у него нет оснований. Во-вторых, ему для этого придется использовать свои связи в других ведомствах, что дает мне повод для обвинения в коррупции. А в-третьих, если он посмеет хоть пошевелиться – тогда уже я буду, и не угрожать, а действовать. Я просто соберу команду ветеранов спецразведки, и к Колину Ронту сразу возникнет много-много вопросов – у суда. Не бывает безупречных министров. Каждого есть за что дернуть. Там недоделал, тут недоглядел… А ведь еще можно правильно сформулировать вопросы. Например, почему он почти год терпел пиратство Куруги и почти два года – изменническую деятельность Мимору. А может, Ронту с ними в доле? Конечно, он оправдается. Через годик или два. Только репутации у него уже не останется. А у него вся карьера держится на репутации. И он не принц, для него не потребуется устраивать голосование, объявить ли его нерукопожатным или пусть поживет еще. Он назначаемый. Поэтому те люди, от которых зависит назначение министров, его просто заменят. На кого-нибудь вроде Рублева. Кто и дело свое знает на совесть, и с совестью у него порядок. А Колину Ронту по-прежнему будут пожимать руку при встрече, может, еще и по плечу отечески похлопают.

– Направление верное, но до таких крайностей лучше не доводить. Делла, если он вздумает хамить, спроси у него, как продвигается расследование по факту бунта на базе «Саттанг». Ты совладелица того участка, имеешь право подать официальную жалобу. Пожалуй, я перешлю тебе все материалы, необходимые для подачи жалобы. И чтобы твоя угроза не была голословной, и чтобы…

– Вот именно. Я эту жалобу подам на самом деле. Прямо сегодня.

Август смотрел на меня пристально, но непроницаемо.

– У меня тяжело на сердце, – признался он. – Потому что есть еще одна вещь. Я не взял с собой те бумаги… документы на машину Кузнецова. Они спрятаны. Возьмешь? – он протянул левую руку. – Мало ли что…

– Давай без этого. Без «мало ли что». Мы с тобой оба не имеем права. От тебя зависит судьба человечества. От меня – жизнь одного-единственного человечка, но, глядя на его отца, я понимаю, что этот человечек без меня не обойдется.

– Делла, таких людей намного больше, чем один.

Сказал – и вот он-то попал в мое слабое место. Я в долю секунды вспомнила многих и многих. Индейцев с Саттанга, которые только и ждали меня, хотя все их проблемы решались ведь так просто – но понадобилась я. Пятерых китайцев, взятых мною на поруки. Нину Осси… черт бы ее побрал, но не могу же я сделать вид, что не знакома с нею!

Тут я спохватилась, что рука Августа повисла в воздухе, и практически бросила ему свою. Жест получился скомканным и смущенным, но это было только начало.

Дальше было еще хуже.

Вместо того чтобы просто коснуться моего браслета, Август взял меня за руку. Длинные, сильные, горячие пальцы обвили мое предплечье, и тут я почувствовала… Ну ладно бы только колени подкосились! У меня ж еще и глаза закрываться начали!

Я даже не почувствовала, как на чип пришел пакет, вот до чего дошло.

И бесполезно было твердить себе, мол, Офелия, не делай глупостей. Может, я слишком давно была одинока. Может, у меня после родов изменился гормональный фон – до беременности я преспокойно обходилась без секса годами. Со здоровыми молодыми женщинами так бывает: в двадцать ничего не нужно, но к тридцати сексуальность раскрывается… Проклятье, о чем я вообще думаю?!

– Прости, – растерянно сказал Август.

– Что? – я не поняла, о чем он вообще.

– Ты же знаешь, человек способен вложить в прикосновение… Делла, я дьявольски устал. Мне казалось, я вчера понимал, насколько устал. Не-ет, вчера я был живчик. Вот сегодня – сегодня я понимаю. Что будет завтра, страшно подумать. Прости. Я не нарочно.

– Ты… – Я видела его как в тумане, до меня с трудом доходило, о чем он говорит.

– Знаешь, если бы ты пришла в мою каюту сегодня, все было бы иначе.

– О как! – Странно, что я находила в себе силы на иронический тон. Правда, я не могла отделаться от ощущения, что мое участие в диалоге проходит мимо сознания, на полном автопилоте.

– Да. Хотя не могу поручиться за то, как именно было бы. Может, я довел бы тебя до слез, потом обнял и половину ночи утешал. А может быть, я сам уткнулся бы тебе в плечо и всю ночь рыдал.

Я словно бы проснулась.

– Август, ты…

– Не беспокойся, я справлюсь.

– Я тоже.

Объявили посадку. Август кивнул мне и пошел к терминалам. Там уже скопилось пять или шесть человек, собиравшихся лететь этим лунным рейсом. Я не сдвинулась с места. С обеих сторон меня обтекала толпа, я понимала, что мешаю, но – не шевелилась.

Август прошел через терминал, обернулся через плечо, одарил меня темным, тревожным взглядом – и словно провел черту. Уже через мгновение я видела только его гладко причесанный затылок. Спина прямая, голова высоко поднята, глаза небось сонные и ничего не выражающие…

Герцог Кларийский приступил к работе.

* * *

Джет Ашен, вместе с которым я пошла к министру, удивлялся. На моем лице жила легкая, но очень заметная блаженная улыбка. И это – на фоне сцены, которую нам закатил Ронту.

А я всего лишь думала о том, что подобную сцену даже Август представить не смог бы.

Колин Ронту рвал и метал. В буквальном смысле слова. Я в некотором обалдении следила за тем, как он бегает по кабинету, хватает то один, то другой предмет и швыряет его на пол. Если предмет не разбивался, министр топтал его ногами. И все это – не прекращая кричать.

Вот кричать ему не следовало. Если детская разрушительность еще выглядела забавно, то крик делал его неплохое, в принципе, лицо решительно безобразным. Кожа пошла красными неровными пятнами, губы оттянулись, врезавшись уголками в щеки, нос при этом стал аж лиловым, а глаза побелели. Вообще, на мой взгляд, человека с такой физиологической реакцией на стресс нельзя и близко подпускать к ответственной работе. Даже тесты не нужны. Хватит и того, что он, понервничав, краснеет неравномерно.

Нормальный человек в гневе или полностью бледнеет, или краснеет. Опять же, полностью. Считается, что первая реакция свойственна особям скорее невысокого ранга, которые при запуске панической реакции «бей или беги» побегут, даже если бежать некуда. Вторые – опять же, так принято считать – ударят. Красные вроде бы опережают белых в скорости реакции. Но у белых в случае ранений больше шансов выжить – поскольку характерное побледнение означает, что адреналин вызвал спазм мелких кровеносных сосудов, чем предотвратил массивное кровотечение. При этом белые чаще красных страдают от нарушений мозгового кровообращения – еще бы, ведь не все сосуды после спазма возвращаются к нормальному функционированию.

На практике, конечно, было все иначе. Макс в гневе белел до призрачного состояния, но хотела бы я увидеть того человека, который обгонит его в скорости реакции. Если только Август… И потом он ничего не помнил. Август сначала бледнел, потом влезал в драку и вылезал победителем, но уже раскрасневшимся. Точно так же было у Криса, у Павлова, да и у меня самой. Люди, красневшие сразу, как правило, в обыденной жизни вечно страдали от бесконечных язв и язвочек в кишечном тракте, от панкреатита, а потом – от ишемических атак и инсультов. Таким был дед Макса. Но я ни разу не видела, чтобы они в гневе дрались хоть сколько-нибудь осмысленно. Пустое размахивание кулаками и вопли.

А чего ждать от пятнистых, не знал никто. Среди них хватало истинных истериков, но не было ни одного психически уравновешенного человека. Вообще, такая пятнистость говорит о том, что вся гормональная система работает избирательно. Я бы даже сказала, мозаично. И какие решения примет такой человек в стрессе – предугадать невозможно. Потому что он пользуется не системой ценностей, а набором запчастей от нее, объединенным инстинктом самосохранения. Или программой самоуничтожения. В любом случае к управлению такого человека допускать нельзя. Пусть занимается искусством, там его необычный взгляд на мир может даже войти в моду.

Ашен тихо стоял, пережидая бурю, для чего прикинулся мебелью. Я вспомнила, какую характеристику ему дал Август: патологический трус. Ручаюсь, Джет далеко не впервые видел министра в таком состоянии. Но – прятался и помалкивал. А мне было все до фонаря. Я почти не слушала, что там несет министр. Ну да, «сорвала миссию», «леди Выскочка» и так далее. Интересно, он что же, рассчитывал подложить меня под Энрике, мечтал, что я от любви к нему ограблю собственного босса, а тут я возьми да уйди в отставку? Что за дурь, главное, все как помешались на этой идее. Вот разозлюсь да отыщу, кто первый вякнул, будто нас с Энрике связывает нечто большее, чем общие воспоминания.

Но злиться не хотелось. Я даже знала, что не стану угрожать министру в ответ на его вопли. Я просто выйду из кабинета и прямо в его приемной зарегистрирую ту самую жалобу. На проволочки и халатность в расследовании по факту бунта на базе «Саттанг». А что, я составила ее по пути сюда. Подумаешь, делов-то – накатать кляузу грамотно. На меня, между прочим, работает рота юристов. Правда, это юристы Маккинби, но в данном случае мои – поскольку совладельцем участка выступает Август. И это – не считая Гая Вероны, который уже освоился в моем княжеском офисе, для удовлетворения амбиций закончил магистратуру заочно, причем в два раза быстрей положенного, и только ждет момента потягаться с кем-нибудь великим.

Ох, как вся эта стая, не боящаяся ни бога, ни черта, накинется на министра…

А может, в самом деле Макс Рублев будет получше Колина Ронту? Надо будет обсудить эту идею с Ашеном. Джет, конечно, трус. Но именно поэтому непревзойденный интриган.

Когда министр пошел на очередной виток, я внезапно подумала: а зачем я теряю время? Поэтому я повернулась и направилась к двери. Мой демарш оказался настолько внезапным, что министр заткнулся и уточнил, куда это меня понесло.

– Домой, разумеется, – достаточно высокомерно ответила я. – Делать мне больше нечего, как терпеть ваши истерики. Образумитесь, успокоитесь – может быть, поговорим.

И вышла, плотно закрыв за собой дверь. Оглянулась: уютная приемная. Сквозь высоченные окна льется яркий солнечный свет. Там, снаружи, лето. Конечно, нью-йоркское лето – так себе счастьице, но все-таки хорошо, что сейчас не зима. Наверное. Нельзя исключать, что обильный тихий снегопад порадовал бы меня не меньше. Даже если из-за него закрыли бы аэропорт и я не успела бы вернуться в Пиблс к обеду.

Я остановилась у стола секретарши, опустила руку на регистратор, сбрасывая жалобу. Кроме нас с секретаршей, в приемной находился еще молодой человек – в строгом офисном костюме, с приличной стрижкой, – который уставился на меня, едва я вышла из кабинета. Ожидая регистрации своей жалобы, я от нечего делать взялась рассматривать юнца и тут же поняла, что это не юнец, а женщина, причем далеко не юная.

Кадыка нет, волосы тонкие, да и характер оволосения совсем другой, кожа на лице явно никогда не видела ни бритву, ни депилятор. Руки. Руки мне понравились. У женщины были необыкновенные ногти – узкие в ногтевом ложе, затем они резко расширялись к концу фаланги. В принципе, трапециевидная форма свойственна всем «дворняжкам», но у женщины они были равномерно трапециевидные. Одинаково на всех пальцах. Вполне себе повод для основания новой породы. К тому же эти ногти, хотя и крупные, были абсолютно плоские, без намека на выпуклость в серединке, без больной ребристости, без белых полумесяцев у лунки. Красивые ногти. И пальцы хороши. Конечно же, кисть и близко не мужская – узкая, хрупкая, в ладони едва ли шире запястья. А вот с лицом дамочке не повезло. И напрасно она подделывается под мужчину, мужская стрижка только подчеркивает общую ее безобразность.

Нет, она не была уродиной. Она была по-своему хорошенькой. Но ее белесые выступающие брови, карие глаза, из-за чересчур широкого постава и величины казавшиеся круглыми, проваленные скулы, уникально короткий нос, выразительные, чувственные губы и подбородок, скошенный так сильно, что его словно бы и не было вовсе, – все это наводило на мысль о ручной обезьянке. Точно такой, какую давным-давно приволок в дом мой самый старший брат Ронни. Только без пятен дерматита. Ее лицо действительно не было ни мужским, ни женским. Просто потому, что оно не было человеческим. Окажись оно удлиненным, получился бы харизматичный парень. А отпусти эта странная леди длинные волосы – была бы весьма популярной девушкой. Однако лицо было круглым, а волосы – коротко остриженными.

Перехватив мой взгляд, она гибко, неестественно гибко поднялась и подошла вплотную. Мы были почти одного роста, она чуть повыше. Протянула мне свою нереально узкую кисть, в этой позиции казавшуюся слишком длинной:

– Леди Берг? Я Ясмин Фора, генерал Ордена Евы.

– Приятно познакомиться, – ответила я абсолютно, подчеркнуто нейтрально.

– Я жду именно вас. Не могли бы вы уделить мне немного вашего времени?

Я демонстративно, так, чтобы она видела, переключила чип на запись. Она вскинула обе руки каким-то театральным жестом, впрочем, оказавшимся очень мягким из-за длины ее кистей:

– О, леди Берг! Разумеется, я понимаю, из-за наших внутренних распрей у вас дурное мнение обо всем Ордене… И, конечно, я не возражаю, я только приветствую, если вы примете все меры предосторожности, какие сочтете нужными. Я согласна на любые ваши условия.

– И почему же?

– Этот разговор нужен мне, а не вам, – неожиданно просто ответила Ясмин и очень искренне заглянула мне в лицо своими обезьяньими глазами. – Я не умею притворяться. Я плохой игрок в покер и никудышний интриган. Я готова принять все ваши требования, потому что мне очень хочется, мне очень нужно кое-что обсудить с вами.

– Как вы узнали, что я сегодня буду здесь?

Ясмин с некоторой растерянностью посмотрела на закрытую дверь кабинета.

– А, понимаю. Наверное, вы подозреваете меня в коррупции. Знаете, меня всегда в чем-то подозревают, поэтому я разобралась в таких вещах, которые мне самой и в голову бы не пришло делать. Нет-нет, я же имею официальный статус. И как глава зарегистрированной Церкви я обратилась к военному министру с просьбой: устроить для меня встречу с вами. Ведь вы офицер, и кому, как не военному министру, знать, где вы бываете? Он ответил, что вы сегодня будете здесь. Может, это не по этикету, может, это неправильно, и нормальные люди не поступают так, как я, – но ведь получилось же?

Какое поразительное детское простодушие. Я отыгрывала подобный имидж в Эльдорадо, знала его преимущества. Проблема в том, что Ясмин Фора ничего не отыгрывала. Она была фантастически глупа. Настолько глупа, что в определенных ситуациях ее глупость запросто сходила за мудрость.

– Хорошо, – почти весело согласилась я. – Мне не трудно. Место выбираю я.

– Конечно. И, пожалуйста, не ограничивайте себя в статусе заведений. Орден выделяет мне достаточную сумму на личные расходы, но я совершенно не умею тратить деньги, поэтому у меня их довольно много…

Она пожала плечами, словно подросток, который не знает, как закончить фразу. Точно так же угловато и дергано. Просто резко подняла плечи вверх – отчего ее руки, висящие вдоль тела как плети, механически развернулись ладонями вперед, – а потом бросила их вниз. Прекрасно сшитый костюм сначала пошел грубыми складками, а в конце движения застрял на бедрах, широковатых для мужчины, и Ясмин одернула пиджак обеими руками, а потом еще поправила на заду.

Мы спускались вниз по широкой министерской лестнице. Ясмин скакала по ступенькам беспечно, с удовольствием, напоминая девочку из обычной семьи в хорошей школе: спину держать уже умеет, а что делать с руками и ногами, пока не придумала. Забавное существо. Пожалуй, я догадывалась, что именно в ней разглядела Кэрол Монро и что бесило Нину Осси.

Я вызвала такси с водителем; в Нью-Йорке с транспортом был порядок, поэтому мы увидели нашу машину, едва вышли из здания. Длинная, серая, как туман, «Рептайла»; ее бы следовало назвать «крокодайлой», так честней, а то к рептилиям и безобидные ящерки относятся, но внутри она была одной из самых комфортных машин, этого у нее не отнять. Рядом с машиной застыл индеец средних лет. Увидев меня, поклонился:

– Великая колдунья, мне выпала честь…

– Как тебя зовут?

– Тир, великая колдунья.

– Тир, тебе выпала не только честь, но и работа. Сейчас ты отвезешь нас в ресторан, потом подождешь, потом отвезешь меня в аэропорт.

– Значит, великая колдунья, мне выпало еще и счастье, потому что сегодня мало вызовов. Какой ресторан тебе по нраву?

– Сама не знаю. Мне нужен такой, где подают кофе, вино, мясо, есть зал для курящих, и чтобы все это было отличного качества, а персонал – ненавязчивый.

– Да, великая колдунья, я знаю такое место. Оно не в самом лучшем районе, а если честно, то почти на окраине. Но хозяин имеет небольшой участок в Бразилии, где выращивает кофе, и готовит его сам. Вино у него есть покупное, а есть домашнее. Мясо ему доставляют с Аргуса и Тавора, а баранину – с Дороти. Да, сейчас есть баранина дешевле, но доротейская баранина – это традиция, говорят, вся Земля ею спасалась в Катастрофу. Зала для курящих у него нет, но сейчас лето, и у него есть веранда, разделенная на кабинеты, и там он позволяет курить. А персонал там – его семья. Я знаю, великая колдунья, потому что живу рядом, и с пяти до шести утра он продает дешевые завтраки из тех блюд, какие не раскупили накануне. Раз в неделю даже я могу позволить себе купить там еды всей моей семье, и поэтому мои дети усердно учатся в школе: ведь они знают, что кушают богатые люди, и хотят жить так же, как они.

– Вези, – решила я.

Мы сели в салон. Спросив разрешения у Тира, я достала сигареты.

– Ясмин, вы курите?

– Нет, – ответила она легкомысленно.

Я для проверки собственных подозрений протянула ей пачку. Она точно так же легкомысленно взяла сигарету и затянулась.

– Леди Берг, наверное, я должна кое-что сказать. Вы входите в наш, орденский рейтинг самых ярких женщин столетия. Пока вы на пятьдесят шестом месте. Разумеется, мы знаем о вас столько, сколько могут узнать преданные поклонники. Это много, очень много. И поэтому я понимаю, что вы тоже обо мне наслышаны. В конце концов, я знала Нину Осси и я любила Кэрол Монро. Вы так или иначе контактируете с обеими. И вы интересовались Орденом Евы. Значит, вы обо мне знали.

– Разумеется.

– Меня удивило… пожалуй, поразило, – да, это верное слово, – причем очень радостно поразило то, как Кэрол Монро отзывалась о вас. Обыкновенно женщины весьма ревниво оценивают достоинства своих преемниц.

– Такой отзыв положительно характеризует Кэрол – в первую очередь.

– Да, конечно, и это тоже. Но вы должны понимать, что она вспоминала вас не только в качестве новой жены своего бывшего мужа… Я уверена, что это нисколечки не мое дело, но кто-то полагает, будто у вас с Августом Маккинби исключительно деловой союз, просто оформленный как брачный, кто-то думает, что, напротив, бизнес – прикрытие личных интересов… Меня это не касается. Но ведь ваш союз оформлен как брачный? И потому будет законно называть Августа Маккинби вашим мужем?

У меня что-то екнуло внутри.

– Да, конечно.

– Спасибо, леди Берг. Мне бы не хотелось быть бестактной. Итак, Кэрол вспоминала вас. Оказалось, она знакома с вами очень давно, еще с тех времен, когда вы были школьницей.

– Вот это неправда. Школу я к тому моменту успешно закончила.

– Простите. Так или иначе, но Кэрол упоминала, что вы произвели неизгладимое впечатление на ее деда. А он единственный человек, которого она уважает. И таким образом, ее уважение к деду перенеслось и на вас.

– Очень приятно, но никакого отношения к делу не имеет.

– Да, безусловно. Просто я хотела сказать, что женщина, способная впечатлить Дика Монро, – Ясмин Фора нервно усмехнулась, показав в улыбке разом не менее двадцати восьми зубов, – заслуживает и первого места в орденском рейтинге.

– Дик счел бы ваши слова комлиментом в его адрес.

– Догадываюсь. Кэрол… Она была прекрасна. Но потом она излишне увлеклась некоторыми… э-э… экспериментальными направлениями нашей веры и изменилась. Измененная, она перестала быть мне интересна. И я была рада, когда она попросила прекратить наши отношения. Не знаю, какую роль в этом сыграла Нина Осси… скорей всего, никакую. Катализатор, не более того. Она ведь по своей природе существо, более близкое мне, чем Кэрол.

– Смелое заявление.

– Нет-нет, вы неверно истолковали мои слова. Мы обе не принадлежим стандартному миру. Мы обе – исключение из правил. Нина – гений. Я думаю, что да, она не просто талант, а все-таки гений, но раскроется она лишь после того, как потеряет голос. Сейчас голос кормит ее, и ей нет нужды развиваться как композитору. А я… я – человек-случай. Знаете, меня ни один психолог, ни один психиатр не смог признать нормальной. Но и определить, чем же я больна, они тоже не сумели. Потому что я здорова. Просто все в моей жизни происходит само собой. Я никогда ничего не добивалась. Вы заметили, что я похожа на мартышку?

– Есть немного, – хладнокровно ответила я.

– Однажды я сама охарактеризовала свою личность так: если меня оставить в покое, то я залезу обратно на пальму и проведу остаток жизни в размышлениях, с какого конца лучше есть банан. У меня нет ни амбиций, ни призвания, ни цели в жизни. Я могу чем-то заниматься, но только если мне это в данный момент интересно. Я не прошла ни одного теста на интеллект. Но я не аутист, нет. Просто никто не догадался привлечь моих друзей. Если бы они попросили меня, я бы прошла. И неплохо. Как ни странно, все, что я делаю по просьбе интересных мне людей, я делаю хорошо.

– Намек на то, что Орден Евы вас тоже попросили возглавить?

– Да, конечно. Мне нечего скрывать. Все шепчутся за моей спиной, что я чья-то ставленница, марионетка. Почему-то считается, что меня может оскорбить такое предположение. Да нет же, ведь это правда. К тому же я не вижу в том ничего плохого. Ведь это не означает, что я буду плохо справляться с порученным мне делом. Если так посмотреть, то все хорошие менеджеры чьи-то ставленники и даже в определенном смысле марионетки. Даже вы. Ведь вы не сами создали княжество, титул которого носите. Но при этом, когда мне случалось говорить о вас с влиятельными людьми, многие отмечали, что из вас получилась на удивление хорошая княгиня. Большинство ждали, что вы станете плясать под чью-то дудку – хотя бы потому, что не имеете достаточного опыта управления. Допустим, вы будете марионеткой Маккинби, и это отнюдь не самое плохое, что может случиться с княжеством. С таким же успехом вы могли подпасть под влияние своих родных – Слоников, или вашей безответственной свекрови, или вашего первого мужа-авантюриста. Вами, в конце концов, могут манипулировать даже старые служащие княжеского офиса. А теперь прошло совсем немного времени, и у вас уже намечается собственный управленческий почерк. И кое-кто говорит, что, возможно, было бы даже интересно посмотреть на вас в роли герцогини Кларийской.

Я пропустила завуалированный намек мимо ушей. Девочку попросили выяснить, намечается ли слияние владений Бергов и Маккинби. Слияние, естественно, намечалось, причем не притворное, как на вчерашнем ужине, а настоящее. Но произойдет это не при мне, а при моем сыне, которому лет с десяти начнут советовать присмотреть себе невесту из юных девиц Маккинби. Поскольку девчонки в этом клане получались одна другой лучше, полагаю, мой сын даже не сочтет это давлением или вмешательством в личную жизнь. Ручаюсь, он расценит такой намек как приглашение порезвиться в цветнике. Потом какая-нибудь из его подружек догадается забеременеть, Огги поступит как порядочный человек – нет никаких оснований ждать от него другого поведения, – и сделка века совершится…

– Так и я. Вовсе не обязательно, что я окажусь худшим генералом за всю историю Ордена. Сейчас я обвыкаюсь с новой ролью, разбираюсь с задачами, которые Орден передо мной поставил. Надеюсь, что пройдет время, и я буду выглядеть вполне достойно рядом со своими предшественницами.

– Желаю удачи.

– Я обратила внимание: вы не спросили, кто меня поставил во главе Ордена.

– Разве эти люди не попросили вас молчать об их подлинной роли?

– Спасибо вам, леди Берг. Вы правы, они просили. И мне было бы очень неприятно отказывать вам в ответе на этот вопрос.

Тир остановился перед входом в ресторан.

– Это здесь, великая колдунья. Я выйду вместе с тобой и скажу хозяину, кто ты. Он много знает об индейцах и чтит наши обычаи. Потом я поеду на парковку и буду тебя ждать.

– Хорошо, Тир.

Нас встретил сам хозяин – тяжелый, кряжистый мужчина лет шестидесяти, выраженного латиноамериканского фенотипа. Мою спутницу он окинул звероватым взглядом, но от комментариев воздержался. Индеец быстро сказал ему обо мне; он кивнул:

– Леди Берг, в городе миллион разных заведений. Я счастлив, что вы выбрали мое. Пойдемте. Ручаюсь, вам понравится и вы не раз еще зайдете ко мне.

Он проводил нас в самый дальний и самый уютный угол веранды, усадил за круглый стол из синтетического дерева. Пришла его жена, поставила пепельницы, выдала нам меню на пластиковой бумаге, выпрямилась:

– Леди Берг, осмелюсь посоветовать. Вы указали, что хотели бы мясные блюда, но суп из молодых овощей, хотя и вегетарианский, недавно сварен и через четверть часа будет иметь наиболее богатый вкус. По нынешней жаре – лучшего и придумать нельзя.

– Спасибо, – я улыбнулась. – Пожалуй, последую вашему совету, а мясное можно и в качестве второго блюда.

Она чуть поклонилась.

– Обслуживать вас будет мой младший, Френк.

Она удалилась. Я определилась с заказом аккурат к тому моменту, когда указанный Френк возник из ниоткуда у нашего стола. Я продиктовала ему свой заказ, а Ясмин Фора ограничилась коротким:

– То же самое, пожалуйста.

Она не вызывала у меня ни симпатии, ни антипатии. Как не вызывает каких-либо чувств старое темное зеркало. Но притом я помнила, как ее охарактеризовала Нина Осси: у нее нет ничего своего. Она всегда кого-то копирует. Сейчас скопировала меня, повторив мой выбор блюд.

А кого она копировала, выбрав этот имидж?

Она производила впечатление знакомого мне человека. Определенно, я его видела. Похоже, что недолюбливала, потому что меня бесила ее стрижка. Но нельзя исключать, что стрижка выглядит дурацкой из-за структуры ее волос. Опять же, все портила мартышечья мордашка. Жесты… Ясмин Фора жестикулировала много, она даже гримасничала при разговоре. Это она тоже у кого-то содрала. Как и манеру речи.

Но я не знала никого, кто сочетал бы такую речь с такими ужимками. И при этом еще носил бы мужской костюм. Похоже, Ясмин Фора на сегодняшний день – не человек, а конструктор из нескольких людей.

– Леди Берг, – негромко позвала Ясмин, – я вижу, что мой поступок немного не понравился вам. Простите. Для меня труднее всего сделать какой-либо выбор. Даже самый простой, вроде того, что поесть на завтрак. Пожалуй, мне даже духи на определенный момент выбрать проще, чем пищу. Я всегда ела кашу из концентрата и ни капельки из-за этого не страдала. Еда и еда. Зато думать не нужно. Но потом моя жизнь волею случая изменилась. Я часто копирую то, что делают другие. Это позволяет мне сэкономить силы на действительно важные вещи. Многим нравится, что я на встрече ем те же блюда, пью такое же вино и даже курю те же сигареты. Кого-то это злит, ему кажется, я втираюсь в доверие. Я не втираюсь. Это всего лишь самое простое решение из доступных.

– Надо полагать, вам никогда не хотелось выйти замуж, родить собственных детей, жить своим домом?

– Никогда, – подтвердила Ясмин. – Не понимаю, что бы я со всем этим делала.

Френк подал аперитив – легкое белое вино. Я пригубила и спросила:

– Ясмин, а что бывает, если вы копируете человека, который в ночном клубе напивается? Какой вы становитесь в опьянении?

– Я никогда не пьянею. Даже от наркотиков. Особенности физиологии.

– Они чем-то объясняются?

– Наверное. Мои предки со стороны матери ни в чем себе не отказывали. Поэтому в моих жилах течет не только человеческая кровь. Есть даже орки – конечно, человек и орк биологически несовместимы, но моя прабабка залетела от полуиндейца-полуорка. А со стороны отца есть эльфы. Нет, не Расселы, другие. Так… плоды чьего-то распутства. Может быть, поэтому я и похожа на мартышку. Но тогда вопрос: правильно ли думать, что человек произошел от обезьяны? Глядя на меня, легко подумать, что было в точности наоборот.

– И для чего же вы добивались встречи со мной? Вас тоже попросили?

– Нет, – она ограничилась слабой улыбкой. – Или да. Это интересы Ордена. Вы ведь встречались с прежним генералом, Фатимой? Я ее преемница, и, конечно, Орден хочет, чтобы я продолжила начатую работу. Леди Берг, я хотела поговорить с вами по двум причинам. Первая – вы сами. Вы яркая, влиятельная женщина, в некотором смысле образец для тех, кто хочет научиться жить по-новому. Вы могли бы многому научить наших юных девушек, которым не нравится быть мужской игрушкой, но они не знают пока, как строить собственный путь.

– Благодарю, но у меня и без того чересчур загруженный распорядок. Мне некогда читать лекции для сектантов, – довольно резко сказала я. – И прошу не забывать, что я христианка.

– Да, – согласилась Ясмин Фора. – Мы, конечно, не христиане. Наша вера хоть и основана на том же Писании, но отсылает к добиблейским временам, к тем, которые в Ветхом Завете описаны фрагментарно и поверхностно. Но я понимаю вас. Тем не менее считаю своим долгом вручить вам официальное приглашение Ордена посетить нашу штаб-квартиру. Она располагается на небольшом острове в Карибском море, вся территория ухожена и облагорожена. Это очень красивое место, и вы сможете отлично отдохнуть. – Она вынула из нагрудного кармана конверт и протянула его мне: – Прошу вас. Приглашение бессрочное, вы не обязаны никого предупреждать, что желаете приехать. Но хочу предупредить: там не разрешена посадка частных самолетов. Раз в неделю летает лайнер компании «Атлантика Эйр». Чтобы получить билет, вам достаточно зарегистрировать приглашение в этой компании.

Я не взяла конверт. Ясмин Фора положила его рядом со мной.

– А вторая причина – ваша семейная реликвия.

Кто бы сомневался!

– Я бы хотела быть правильно понятой. Мы с огромным пиететом относимся к любым семейным реликвиям. И, разумеется, мы понимаем людей, которые не желают с ними расставаться. Было много случаев, когда мы помогали таким людям сохранить их реликвии в семье. Но сейчас произошло наложение интересов. Мы понимаем, зачем вашей семье дневники Ивана Кузнецова, его машина, игрушка, подаренная ему неким умельцем и в данное время находящаяся у вас, – модель машины. Это ваша история, ваши корни. Но, с другой стороны, сам Иван Кузнецов работал на благо всего человечества, а не только лишь своей семьи. В то время его открытия, его находки оказались невостребованными. Они как воздух нужны сейчас. В его эпоху, боюсь, не стоило даже заикаться о присутствии Учителей, о той колоссальной работе, которую они проделали, меняя галактику, об их безусловной любви к человечеству как к своим наследникам. Для нас, членов Ордена, это непреложная истина. Учителя приходили, чтобы передать нам послание от Бога. Но нас еще не было, и послание до сих пор лежит под спудом. Оно необходимо нам. Оно необходимо и человечеству – ведь Бог хотел, чтобы мы изменили род людской, для того и передал нам Свое послание. Наша цивилизация гибнет. Это заметно уже любому хоть сколько-нибудь мыслящему человеку…

– Ясмин, заявления о гибели человечества вотпрямощаз звучат регулярно на протяжении всей письменной истории. Может, звучали и раньше, только данных нет.

– А сколько у нас той письменной истории? Три, ну даже пять тысяч лет? Несерьезно. По историческим меркам это ничто, мгновение.

– Что не помешало Богу создать Землю за шесть дней. Шесть дней – это даже не мгновение.

– Для Бога. Не для истории. – Она допила бокал и отставила. Как раз появился Френк, сервировал салат, шепнул, что суп будет через пять минут, и испарился. – У нас есть первая половина того Послания. Но без второй части, которая заключена в наследии Ивана Кузнецова, то, что у нас, – ничто, набор слов.

– Оно даже с живым Иваном Кузнецовым было бы набором слов. Ясмин, хватит. То якобы послание, которое вам подбросили, – подделка. Фальшивка, изготовленная Себастьяном Греем.

– Для вас ведь не секрет, что в Ордене – раскол? Он был уже при Себастьяне, который очень-очень много сделал для нас. Так много, что мы почитаем его как одного из вероучителей. Орден пытались использовать все кому не лень. Но это половина беды. А беда – что оформившиеся и почуявшие силу раскольники пытаются захватить власть в Ордене. Во времена Себастьяна основная угроза исходила от сайгонской школы, где взяли верх раскольники-адамиты. Для того чтобы сбить их с пути истинного, Себастьян подменил послание. Он делал так несколько раз, обманывая бунтарей. Существует девять версий фальшивок и одно – истинное Послание. К сожалению, убийцы, оборвавшие его жизнь, похитили истинное Послание. Они доставили его в Шанхай, но благодаря самопожертвованию некоторых адамитов Послание удалось выкрасть. Его переправили в Куашнару, в штаб-квартиру Ордена Адама. Но когда генералом стал Рудольф Хайнц, выяснилось, что Послание исчезло. Оно всплыло в Эльдорадо. И нам пришлось приложить очень-очень много усилий, чтобы вернуть его тем, кому оно и предназначалось. Его доставил доктор Вальдес, свергнутый диктатор. Разумеется, поскольку он адамит, он не решился сам посетить меня. Как мне объяснила его мать, которая и передала капсулу, его срок посвящения еще не позволяет ему говорить со старшими евитками. Я могла бы снизить для него испытательный срок, но его мать права: адамитам не нужны послабления. Так или иначе, но истинное Послание у нас, и я видела его своими глазами. Экспертиза подтвердила его происхождение. Все материалы, какими оно выполнено, не имеют аналогов в нашей галактике. Но истинное Послание невозможно прочесть без второй части. Их необходимо совместить, чтобы проступил подлинный текст, записанный Учителями со слов Бога.

Френк подал суп. М-м, аромат чудесный. Я не пожалела, что послушалась хозяйки. Поэтому взяла ложку и принялась за еду. Какое счастье, что чужой фанатизм никогда не портил мне аппетит.

Хотя надо будет на днях поужинать с Фатимой. Просто чтобы снять это неприятное, почти тошнотное ощущение, будто прикасаешься к комку живых глистов, а глисты тебе говорят: у нас есть культурный багаж, ты обязана нас кормить, чтобы он не пропал. Хочется смести их веником в совочек и просто выбросить.

– Я хочу сделать вам деловое предложение. Да, именно так. Хотя вы и не имеете права считать только своей ценность, принадлежащую человечеству. Но это ваша семейная реликвия, и вы берегли ее, уже поэтому мы обязаны подходить к вам со всем уважением.

– Вот как? – я приподняла брови.

– Леди Берг, давайте посмотрим на вещи честно. Вы совершили несколько подвигов. Ваши заслуги неоспоримы. Но то, что вы в процессе этих подвигов присвоили себе некоторые артефакты… Присвоили себе труд целой цивилизации, которая устраивала рай для нас для всех, а вы за пользование этим раем взимаете мзду… Да, я о транспортной системе, созданной Учителями. Они сильно удивились бы, увидев вас и ваших близких, жалкую кучку собственников, которые возомнили себя… а вы всего-то нашли то, что сделано другими. Теми, кто бесконечно выше вас. И кто пришел сюда по велению Бога, для всех, а не для личного обогащения каких-то трех человек. Вы подумайте, насколько несправедливо ваше право собственности по отношению к миллиардам людей.

– Ясмин, – я отставила опустевшую тарелку, – миллиарды людей даже не чесались, чтобы помочь мне и моим партнерам отыскать этот клад. Мы заплатили за него кровью. Мой брат отыскал космодром случайно, убегая из рабства, от кошмарной участи, которую уготовил ему полковник Куруги. Кстати, ходят слухи, что Куруги сочувствовал Ордену. Орден не хочет разделить с ним ответственность за пиратские базы, за работорговлю, за кражу ресурсов, за убийства? Нет? Странно. И когда на Саттанге я прорывалась в бункер, где хранился приводной маяк от второго космодрома, рядом со мной не было ваших учениц. Я рисковала жизнью. Своей и жизнью своего нерожденного сына. А теперь вы приходите и требуете свою долю, потому что у вас, видите ли, вера. Да плевать я хотела на ваши сектантские бредни! Вы, Ясмин, сначала свою кровь пролейте. И не на столе у пластического хирурга, где вам отрезали сиськи и пришили чей-то поношенный член. Вы эту операцию сделали, потому что так легче жить. Потому что так модно. Копируя кого-то, кто первый изобрел этот путь. Так проще ухватить крошки от чужого успеха. Кто-то заплатил, а вам и крошек хватит. Так вот, когда вы – лично вы! – перестанете обезьянничать и станете собой, мы с вами продолжим этот разговор. Считайте, что я потребовала от вас этой жертвы. Каждую секунду делать собственный выбор. Как делают те, кого вы обвиняете в попытке присвоить имущество человечества. Научитесь сначала не воровать чужие привычки и выборы, а потом говорите.

– Если вам необходима жертва, я могу отдать вам не только свою кровь, но и жизнь, – ответила она. – Но я не хотела, чтобы вы воспринимали меня как грабительницу. И я с огромным уважением отношусь к вашим подвигам. И вашим, и ваших партнеров. Именно поэтому я делаю вам предложение. Ведь вы хотите получить выгоду от того, чем владеете? Мы можем решить эту задачу. Мы готовы заплатить вам – и вашим партнерам, разумеется, – за все наследие Ивана Кузнецова, за все ваши открытия столько, сколько вы могли бы получить за сто лет эксплуатации этого имущества. Мы заплатим и за стоимость самого имущества, по самым высоким расценкам. Мы готовы даже увеличить полученную сумму вдвое – с учетом возможных открытий, которые вы, владея этим имуществом, еще не сделали. Мы выплатим вам всю сумму разом.

Ну да, конечно. Можно заплатить сколько угодно. А потом, когда кое-кто придет к власти, достаточно отменить деньги. Или сменить валюту. Или еще что. На самом деле хватит и того, что из-за кризиса возникнет чудовищная инфляция и все деньги обесценятся.

А вот стоимость транспортных каналов Чужих будет только расти. Не говоря о Дивайне и космодроме Чужих на Саттанге.

Даже интересно, за кого меня держат.

– Нет, мне это не подходит. Моим партнерам тем более.

– А как насчет совладения?

– Тем более. Ясмин, мне кажется, я выразилась достаточно понятно: вы не обладаете необходимыми личными качествами, чтобы с вами можно было заключать договоры. Вы исполняете чужую волю. От исполнителей частенько избавляются. Докажите, что вы самостоятельная личность.

– Я понимаю вас. Но все-таки подумайте над нашим предложением. Мы можем обсудить любые варианты. У вас есть приглашение, вы можете приехать. По факту вашего приезда я соберу всех иерархов Ордена, приглашу адамитов и даже раскольников. Мы можем вместе обсудить проблему.

– Проблема, Ясмин, существует только у вас. Это вам для самодовольства не хватает чего-то. А у нас уже все есть. Поэтому обсуждайте, пожалуйста, ваши проблемы сами. Не тратьте наше время на удовлетворение ваших фанатических капризов.

Она кивнула. А неплохо держится! Никаких вам истерик и вообще эмоций. Я было, глядя на ее костюм, подумала, кого она напоминает мне – но нет, она была слишком хладнокровна.

Остаток обеда я потратила на то, чтобы отыскать в собеседнице зачатки ее собственной личности. Поразительно! То ли она была устойчива не только к психоактивным веществам, но и к психологическому давлению – причем заметно превосходила меня, – то ли этой личности и в самом деле не существовало.

Расплатившись за заказ, я отправила сообщение индейцу Тиру. Поблагодарила хозяев ресторана, тепло попрощалась с ними, обещав непременно зайти еще, и вышла на улицу. Ясмин Фора бездумно тащилась за мной. Тир распахнул дверцу в салон. Я села и сказала женщине:

– А вы со мной не поедете. Надеюсь, вы сумеете решить, как же вызвать себе такси. Тем более что денег у вас достаточно, вы сами это сказали.

Ясмин Фора отчетливо растерялась. Так и стояла, опустив руки с развернутыми наружу ладонями, с глупой полуулыбкой, провожая меня долгим взглядом. Да здесь зоопсихолог нужен, в сердцах подумала я, а не разведчик или следователь. Попугай тоже отлично повторяет человеческую речь, только мозгов у него нет, как бы ни хотелось так считать счастливым владельцам говорящей птички.

– Тир, – позвала я, – ты запомнил эту женщину?

– Да, великая колдунья.

– Скажи своим товарищам, всем, и передай индейской почтой: я заплачу за то, что вы будете сообщать о ней все, что увидите или услышите.

– Хорошо, великая колдунья. Вчера уже передали, что ты хочешь знать о другой плохой женщине, теперь я скажу и про эту.

Он довез меня до аэропорта, и к тому моменту я уже знала, что Ясмин Фора прямо из ресторана поехала к Тессе. Ну отлично. Правда, у Тессы речь куда хуже, мужские костюмы она не носит, волосы длинные – зато теперь понятно, откуда эта наглость в требованиях.

Один образчик выяснен.

* * *

– Фа-антастика… – восхищенно протянула Фатима, просматривая мою запись встречи с Ясмин. – Так вот она какая, в жизни-то… Слушай, ну мартышка же.

– Пытаюсь понять, кого она копирует. Сдается мне, людей несколько.

– Похоже, похоже…

Мы с Фатимой сидели в кафе «Пиво» в Эдинбурге и ели мороженое. Как ни странно, оно тут тоже было – наряду с полусотней сортов указанного в названии напитка. Так вышло, что мы встретились в аэропорту – обе прилетели, я из Нью-Йорка, она из Дели. Фатиме было жарко, она задыхалась и хотела мороженого. Поехали в Старый город и ухитрились найти свободный столик.

– Я не могу понять, чья это речь.

– Речь? – Фатима на миг вскинула взгляд на меня. – А, с этим-то как раз понятно. Комендант штаб-квартиры. Узнаваемо до мелочей. Кроме нескольких фраз, пожалуй. Я терпеть ее не могла. За, кстати, вот этот самый фанатизм. Но вслух говорила, разумеется, что в штаб-квартире бываю редко из-за климата. Мне с моим весом в жару делается худо. Поэтому живу в Канаде. По соседству, к слову, с твоим знакомым, Диком Монро, который, наоборот, не любит холод и бывает в родовом доме еще реже, чем я в штаб-квартире Ордена.

– Фанатизм, фанатизм… А что с этим якобы истинным посланием? Его действительно доставила Вальдесиха?

– Ха, – Фатима ухмыльнулась. – Я тебе сейчас расскажу. Только давай закажем еще мороженого? Здесь такие маленькие порции, что даже мне парочка не повредит, а тебе их вообще надо лопать десятками, чтоб хоть немного округлиться.

Я скрипнула зубами. Фатима удивилась:

– Я что-то сказала не так?

– Сама знаю, что слишком худая. Не стоит мне так фамильярно напоминать об этом.

Фатима ошарашенно поморгала.

– Извини. Я думала, ты гордишься своими костями. Все-таки недавно родила, обычно женщины набирают вес, а тебя хоть в анатомичку ставь. В роли эталонного женского скелета, белая раса, фертильный возраст, патологии и травмы отсутствуют.

Я не выдержала и захохотала. Фатима, сочтя мой смех за согласие, повторила заказ.

– Фатима, это какой-то ужас. Я здорова, но вес не набираю, хоть тресни. Самой противно. Страшно подумать о том, чтобы завести любовника: придется же раздеваться. Ну и прикинь, что он увидит без одежды. Подозреваю, что через пяток лет выяснится – у меня проблемы с щитовидной железой.

– С нервами у тебя проблемы. И с нормальным питанием. Послушай, если действительно такая беда, могу скинуть тебе одну древнюю восточную диету.

– Фатима, уж прости, но раз такое дело, – древние восточные красавицы были аккурат твоего сложения. Это перебор, тебе не кажется?

– Не-не, она не настолько древняя. И не совсем, строго говоря, восточная. Крым, Турция, что-то в этом роде. Там уже веку к восемнадцатому прошла мода на толстушек. Это вам не Иран девятнадцатого века, где на любимую жену шаха без слез смотреть невозможно, она реально похожа на гермафродита. Живи я в ту эпоху, из-за меня война бы началась. Да я во все мировые летописи бы попала, со своей-то фантастической красотой. Из-за меня ужесточили бы все правила шариата, какие касались женщин, – только для того, чтобы низкородье не могло ночами мечтать на мой светлый лик. Чтоб даже вообразить никто из недостойных не посмел, насколько я хороша. – Фатима пофыркала. – Диета несложная, а самое главное – вкусная. Единственная проблема – все продукты должны быть халяль и приготовлены в соответствии с требованиями ислама.

– Пф, – сказала я, – там же не требуется ради грамотного пищеварения совершать намаз.

– Ну-у, – уклончиво сказала Фатима, – ты же понимаешь. Ты можешь эти же пять раз в день молиться Христу, Деве Марии, читать Конфуция, Карла Маркса или даже Елену Блаватскую. Дело-то не в этом. Дело в том, что ты выбираешь для себя высшую духовную ценность и уже от нее отстраиваешь свой день. Ты вообще можешь для себя решить, что это время посвящаешь сыну.

– Отличная идея.

– Ну еще бы. Я, извини, не для галочки столько лет была генералом Ордена Евы. Знаю, что предложить женщине. Ну так что, диету скинуть?

– Конечно. Вдруг она действительно вкусная? Правда, мне придется нанять повара-мусульманина…

– Ну, дорогая, вот эти проблемы ты точно способна решить без меня!

Нам принесли по второй порции мороженого. В одном я с Фатимой соглашалась: они были слишком маленькие, чтобы от них поправился хоть кто-то, не страдающий обжорством.

– Теперь о послании. Надеюсь, ты не решила, что я ловко сменила тему? – Фатима подмигнула мне: – Вот этим не страдаю. Просто, когда голодна, способна говорить только о еде. Итак, послание. Главная проблема – эльдорадская часть секты. Она для нас самая закрытая, и, собственно, я не поручусь, что это не отдельная секта. Нашей разведке удалось подойти теоретически вплотную, но мы даже не знали – вплотную или мы уже в секте, или мы вообще не туда влезли. Мало ли в Эльдорадо тайных обществ. Чуть больше года назад нам – мне, Руди, Ашену – пришло в голову, что можно очень просто отследить структуру эльдорадской части секты. Надо запустить очередное послание Ивана Кузнецова, на этот раз – с явными приметами подлинности. Нынешние сектанты – это вам не альбигойцы, они техникой пользоваться умеют. Тут мы поняли, что с подлинностью у нас возможности близки к нулевым. Тогда Руди – я уже говорила, что он способен поладить с кем угодно? – поворошил свои контакты и выяснил, что у него есть общий знакомый с тестем твоего брата, Криса.

Я поняла.

– Руди познакомился с Бенни Хэтфилдом – кстати, классный мужик, передай ему это при случае – и обрисовал задачу. Бенни воодушевился и практически на слабо взял Криса. Крис, я так думаю, понял, во что его вовлекли, потому что и вопросов не стал задавать, и отработал безупречно. То есть он изготовил реально послание Ивана Кузнецова. Он нашел на Дивайне в закромах Чужих какие-то материалы, годные, чтобы на них писать или ими писать. Оставалось сделать текст. Недолго думая, он пошел к знакомому арканзасскому психиатру и попросил его достать монологи истинных шизофреников. При истинной шизофрении на одной из стадий речь превращается в специфический набор слов. Специфический тем, что он проявляется не только в устной, но и в письменной форме. В отличие, например, от ишемической речи, которая на письме не повторяется. Тот же психиатр нашел ему, помимо двух качественных шизофреников, несколько ишемических монологов – устных, само собой. Ты с ними сталкивалась? Нет? Объясняю. При ишемической атаке бывает стадия, когда речь «сыплется». Сознание у больного ясное, думает он все правильно, зачастую даже координация сохранена – а с языка срывается фонтан даже не слов, а слогов. Причем эти слоги взяты из мусорки полусознания, куда сваливаются продуманные, но непроизнесенные диалоги, монологи… Ну, мы же часто воображаем себе разговор с кем-то? В общем, Крис взял это сокровище, покромсал, механически соединил и переписал от руки, копируя почерк Кузнецова. Получилось такое, что… – Фатима восторженно закатила глаза. – Когда мне показали, я только и вякнула: ребята, это послание Бога. Послание зашифрованное. Вот отсюда и родилась версия, которую тебе сегодня озвучила Фора. Спасибо, теперь мы в курсе кое-каких путей.

– Думаешь, действительно капсулу привез Энрике?

– Судя по тому, что ему приписали какой-то запрет говорить в присутствии евиток, – он даже не знает, что именно привез.

– Ну почему же, у Хатак Тулан сын был под таким запретом…

– У Хатак Тулан сын был евит, а не адамит. Это во-первых. А во-вторых, Хатак Тулан держалась о-очень своеобразной школы. Той самой, которая одарила нас идеей повторного рождения в Совершенном теле. А у адамитов такого нет. У адамитов другие требования. Мужчина должен иметь профессию, которая способна прокормить его и его семью в случае беды, мужчина должен уметь защитить свою семью и себя, и мужчина должен уметь приготовить десять кушаний. Три супа или похлебки, один вид мяса или птицы, один вид рыбы, один вид грибов или овощей, плюс каша, салат, гарнир, и одно блюдо на выбор. Вальдес этот экзамен сдал, разумеется. В качестве профессии он выбрал учителя грамотности – письмо и счет, – за защиту сошел его год в действующей армии, ну а в качестве блюда на выбор он испек хлеб. В результате он сдал экзамен на три плюса – а это освобождение от дальнейших испытаний. Честно скажу, три плюса он получил за счет хлеба. Мужчина-хлебопек – один из важнейших символов в адамитстве. Этого никому не говорят заранее, чтобы не было лицемерия, так что он был вполне честен. Хотя в христианстве этот образ – продолжение Каина, в Ордене он очищен. Грубо говоря, Каин виновен в братоубийстве не потому, что хлебороб, а потому что завистлив. Исходя из всего этого, я думаю, что Вальдесиха за каким-то дьяволом прикрылась именем сына. То ли она хочет выдвинуть его, для чего и приписывает ему все заслуги, то ли она чего-то боится, поэтому на всякий случай сказала, будто капсулу добыл и доставил он, а она только привезла ее в штаб-квартиру.

– Что-нибудь интересное удалось выяснить?

– Не-а. Мы даже разочаровались. Капсулу крали и перевозили абсолютно мелкие, незначимые люди. Крали по поручению тех, о ком мы и так все знали, перевозили к тем, кого мы и так и знаем. Единственное, у нас провалился последний этап. То есть мы не знаем, собственно, того, как капсула оказалась у Вальдесихи.

– Человек, в убийстве которого обвинили Вальдеса, наш разведчик.

– Исключено. Капсулу привезли из Куашнары монахи местного Ордена святой Изабеллы. Вот как капсула из монастыря попала к Вальдесихе – единственное темное пятно во всей цепи. Делла, не ломай ты голову над этим. У Ашена целый штат умников, которые только тем и занимаются, что сидят и ломают голову над чепухой вроде этой. У нас задачи другие.

– Мне бы сейчас тоже не помешал штат умников. Или один Август Маккинби.

Фатима хохотнула.

– Ладно, давай сначала. Если верить тому, что Ясмин Фора копирует лишь тех, кто ей нравится…

– Я бы уточнила. Она копирует тех, кто в данный момент влиятельней. Не то чтобы старается понравиться, нет. Скорей, меняет окраску как хамелеон, чтобы ее воспринимали частью чужой силы. Значит, в Ордене сейчас заправляет карибская клика… – Фатима обхватила подбородок пальцами.

– От меня она поехала к Тессе. Что их может связывать?

– Да что угодно. Тессу кто-то продвигает, из Сената. В пику Ашену. Значит, с точки зрения Форы, она тоже – сила. Тем более что у Тессы-то самодовольства на двоих хватит, она большая любительница чужой успех себе приписать, Фора могла и не разглядеть за ней ее покровителей.

– Думаю, что разглядела, потому что Тесса в жизни не носила мужские костюмы. И сомневаюсь, что она подражает кому-то из адамитов, кого могла встретить в штаб-квартире.

Фатима рассеянно покивала.

– Где Фора познакомилась с Тессой?

– Да хоть у Ашена. Дел, к нему же ходят все до единого главари признанных сект. К христианам традиционного толка, иудеям, мусульманам и буддистам он ходит сам, а прочие регулярно посещают его кабинет. С отчетом, как ты догадываешься. Ашен в этом плане молодец, если человек не бычит, то ему могут даже помочь. Но если, конечно, сектантик мечтает о самостоятельной политике, его быстренько заменяют. Хотя Ашен очень не любит менять. Тесса уже лет десять как начала дурить – нет, терпел ее. Привык. Костюм, костюм… – задумчиво протянула она. – По ходу, придется мне сегодня просидеть вечерок над каталогом мужской моды.

– Не самое худшее времяпровождение. Мне-то вечером принимать индейцев. Они обрадовались, что мне нужна помощь, и сто процентов зайдут с подарками.

– А что, помощь означает подарки? Я думала, наоборот, это ты их будешь одаривать.

– Не все же могут мне помочь. А поучаствовать хочется всем.

– Вот оно как… Знаешь, у тебя отличная работа. Мне бы понравилось. Тебе помощница не требуется?

– Тебе угрожают, что ли? Ищешь, куда спрятаться?

– Угрожали мне всю дорогу, знаешь ли. И тебе угрожают. Но сейчас мне и вправду неуютно в отеле – а в Канаду я даже не сунусь, у меня дом на краю города и на отшибе. Руди предлагал оставить роту своих мальчишек, я отказалась. Роту он все равно оставил, она так и торчит в Эдинбурге. Я подумала: если ты меня примешь, я этих парней распределю по Пиблс, хоть узнают, кто там орудует. Может, проредят под шумок ряды противника…

– А лицензия на отстрел у них есть?

– Как у всех, – Фатима ухмыльнулась, – только при самозащите. Дел, зачем отстреливать? Будут сдавать кому прикажут с чем надо. С упаковкой запрещенного наркотика в кармане, например.

– Сами-то с ней не попадутся? А то полицию в Пиблс почистили, но сдается мне, не до конца грязь вымели.

– Они опытные, – заверила Фатима. – В крайнем случае побеспокою Ашена. – Она отправила в рот последний кусочек мороженого, остававшийся в ее вазочке, и тщательно облизала ложку. – Мне, честно тебе скажу, неприятен отзыв Августа. Все-таки Ашен меня, считай, вырастил. Спорить, конечно, не стану. Но у патологической трусости есть оборотная сторона: такая же патологическая хитрость, помноженная на дальний расчет. Если что-то можно делать скрытно, то Ашен сделает это быстро и с блеском. Вот явных действий от него ждать не стоит. Он из тех, кто предпочитает загребать жар чужими руками. Но! Все та же трусость не позволяет ему присвоить этот самый жар. И руки для загребания он подбирает тщательно и любовно.

– Не пойму, к чему ты клонишь. Я не пойду к нему с повинной.

– А и не надо. Тем более что он тебя ни в чем и не обвиняет. Он небось еще и думает, что все сложилось как нельзя лучше, ему теперь не нужно за тебя отвечать. А при расставании вы не поссорились, так что можете еще пригодиться друг дружке. Но ты мне скажи: ты нарядила индейцев следить за Форой и Вальдесихой, а что ты с результатами будешь делать? Ну подумаешь, вычислишь ты их связи. И что?

– Федералам сдам.

– Я так и подумала. Самое рациональное решение. А можно зайти чуть дальше. Можно капнуть еще и Ашену. Тогда у тебя в придачу к отслеженным связям будет приятный бонус в виде перехватов разговоров и чего-нибудь еще. Разумеется, все данные получат совершенно законно. В этом плане Ашен безупречен.

Я подумала: если Ашен подписал Фатиму следить за мной, для чего она и набивается в гости, то я ничего не теряю. Ашен не враг мне. И Августу не враг. Он просто испуган. Ну и пусть трусит себе на здоровье. А мы ничего противозаконного не затеваем.

– Фатима, но если я найду в доме твою аппаратуру…

– Найдешь. И даже попользоваться можешь. Собственно, искать особо не придется, она, знаешь ли, объемная, это место для ее развертывания искать надо, а не ее саму. А вот то, что там оставили другие, найду я, и, поверь, быстрее тебя. А мы с тобой будем работать по старинке, как в древности, исключительно на личном контакте. Имей в виду: я стреляю так, что мне Джимми Рассел завидует. И квинталина у меня полно. Так что, если кто за тобой следит на досягаемой дистанции – у меня это километр, – сниму чистенько и грамотно.

Я прищурилась:

– После чего мы навестим Лоренса Хикати?

– Умница, – расслабленно сказала Фатима. – Нам ведь не помешает внедрить кого-нибудь хотя бы в первую линию нападения? Внедрять по правилам поздно, а всадить таким образом очень даже можно.

Я посмотрела на часы. Успеваем.

– Тогда мы начнем с визита к Йену Йоханссону.

* * *

Йен нисколько не удивился, увидев меня с Фатимой. Поздоровался, пожал ей руку, сказал, что рад встрече. Я изложила свой план, намекнув на расширенные возможности Фатимы. Он выслушал.

– Разумеется, я буду рад сотрудничеству, – кивнул он. – Но есть трудность. Мисс Дараян, у Деллы официальный статус. Она ассистент инквизитора, который ведет расследование. Договор о расследовании надлежащим образом зарегистрирован, и я вправе оказывать помощь в рамках, оговоренных законом. У вас, насколько я понимаю, ничего нет.

– Ничего, – согласилась Фатима. – Хотя я не могу отказаться, если вы, к примеру, пригласите меня для дачи свидетельских показаний во всем, что касается Ордена Евы.

– Благодарю, непременно. Но я не могу выдавать в вашем присутствии никаких подробностей, связанных с расследованием. То, что вам скажет Делла, – ее проблемы, меня это не касается. Но я прошу вас отнестись с пониманием…

– Конечно, – с полным присутствием духа отозвалась Фатима. – Я зашла познакомиться. А так у меня клаустрофобия, я до смерти боюсь ездить в лифте, а таскаться пешком на ваш пятый этаж для меня затруднительно. Поэтому я буду ждать Деллу – если она поедет к вам – вон в том симпатичном с виду баре, который виден из вашего окна.

– Он только с виду симпатичный, – возразил Йен. – Советую тот, что в соседнем здании. Тот паб просто прелесть. К тому же оттуда выход из здания бюро виден лучше, поскольку ближе.

– Так я сейчас же и пойду туда. – Фатима с усилием поднялась. – Не беспокойтесь, вызывая мне провожатого. Я толстая, но не инвалид, и спуститься по лестнице точно смогу сама.

Йен скользнул по ней взглядом.

– Хотите убедиться, что в здании нет людей, вам знакомых?

– Про знакомых я бы уже знала, – осадила его Фатима. – А незнакомые скорее признают меня, чем я их. Но понюхать воздух я и вправду хочу. Заодно сострою горестное лицо, пусть люди думают, будто за меня вплотную взялись федералы. Понимаю, что вы догадливый, но не удивляйтесь, если такие слухи поползут по бюро уже к завтрашнему утру.

– Вы мастер, да? – спросил Йен с непередаваемым выражением лица.

– Ну что вы! Бакалавр, всего лишь бакалавр.

– И по какой специальности, если не секрет?

– Технические средства, разумеется. Я всегда была толстой, даже в юности, и другие направления для меня были закрыты. А театральную школу я в старших классах посещала, там был вечный недобор по части актрис, желающих играть отвратительных жирных старух, которые в конце пьесы непременно получали по заслугам и принимались громко жаловаться.

Она ушла. Йен позволил себе расслабиться, на лице проступило потрясение, он хохотнул:

– Ничего себе… Делла, это и вправду она? Какое шикарное чувство юмора, однако…

– Выученица Джета Ашена.

– Ах вот оно что! И верная сподвижница?

– Как водится.

– Черт, почему я раньше этого не знал? Многое бы сильно упростилось… Впрочем, сейчас еще не поздно… – Поставил локти на стол, соединил пальцы домиком. – Тебе хочется новостей? Их есть, но вряд ли они тебе что-то дадут.

– Меня больше всего интересует личность девушки, которая убила хозяина клуба вместе с семьей.

– Я знал, – согласился Йен. – Я ничего тебе говорить не буду. – Йен достал карточку с чипом, протянул: – Посмотри сама. Звук там никакой, но по губам все читается достаточно легко. Расшифровку по губам делал я. Ну и прочие материалы… Мне интересно знать твое мнение.

– Судя по всему, ты пришел к каким-то парадоксальным выводам.

– Более чем парадоксальным… Делла! Заскочи к Хикати. Там Фридман очухался, желает тебя видеть. Нет, сказать ему нечего, он хочет договор на расследование.

– Он в курсе, что это дорого?

– Он в курсе. А я вот порядочно удивился, узнав, что этот наркоман и алкоголик, между прочим, богатый наследник. И транжирил он то, что заработал сам. А к наследству не прикасался. Берег для правильной жизни. Мол, пока не вылечусь, нет у меня этих денег.

– О-о, раз бережливость сохранилась, значит, он не безнадежен.

– Хикати говорит, его не то что к безнадежным, а даже к трудным отнести нельзя. Очнулся, некоторое время провел в интенсиве, Хикати как раз разобрался с приданым, которое Нильс прихватила с собой из клиники «Мэри и Чертополох». Словом, Фридману – с его согласия – вкатили дозу того препарата, он ожил, принялся жрать в три горла, за две недели поправился на семь килограммов… Я вчера его видел – не узнал. Сытый, холеный, общий любимец.

– Как он с Ниной?

– А никак. То есть он все мечтает загладить вину, только она тоже изменилась. Ей это даром не нужно, у нее другие интересы и другие идеи.

– Он опознал Кэрол?

– Нет. Говорит, что та женщина на нее похожа, но Кэрол лучше. И это все, что удалось выжать. Он тупо не может сформулировать, в чем различие.

– Хорошо. Я заеду. Что-нибудь еще?

Йен показал глазами на карточку:

– Все тут.

– Отлично. Свяжемся, как только у меня появится что-то новое. Ты уже придумал, как будешь оформлять мои сведения?

– Ну хочешь, могу тебя оформить как внештатного сотрудника. Момент, конечно, этически скользкий…

– Оформляй. Зато когда Августу надоест притворяться инквизитором, я с чистой совестью уйду в Агентство. И у меня уже будет какой-никакой, а послужной список.

Йен изумленно похлопал глазами:

– Мать, у тебя с самомнением совсем плохо, что ли?

– Нет, у меня слишком хорошо с самоиронией.

– Ну спасибо, если так. А то я даже испугался.

Через пять минут я вышла от него, имея в своем досье особую отметку, которая позволяла мне добывать и приносить в клювике любые сведения.

* * *

Фатима оказалась практически беспроблемной гостьей. Она не пила спиртного – совсем, а не только в исключительных случаях вроде вчерашнего «ужина в узком кругу». Не ела мясо и птицу, ограничиваясь рыбой, причем тоже не всякой. Никого ее диетические пристрастия не удивили: достаточно поглядеть на эту тушу, чтобы понять – здорового пищеварения там быть не может. Скотт, правда, понимающе хмыкнул, но от комментариев воздержался. У меня тоже возникли некоторые подозрения, но я оставила их при себе. В конце концов, уж это-то меня точно не касается.

В первый вечер мы рано разошлись после ужина. Фатима ушла в свои комнаты – ее поселили в гостевом доме, и она совершенно не рвалась обосноваться поближе ко мне или к хозяевам. Ее все устраивало, особенно то, что гость сам определял, когда в его комнаты может заходить прислуга. Я прищурилась, но снова оставила свои подозрения при себе.

Утром она поднялась чрезвычайно рано и отправилась гулять в сад. На ней были необъятные штаны из безликой, но непромокаемой серой ткани, такая же куртка, застегнутая доверху, волосы она убрала под платок. Прогулка была тяжелым испытанием, поэтому она опиралась на массивную трость. Я едва сдерживала хохот, глядя на нее в окно. Оделась, вышла. На дорожке у дома столкнулась со Скоттом, который вышагивал, заложив руки за спину, с непередаваемым выражением лица.

– Делла, доброе утро, – сказал он незначительным тоном. – Скажи мне: эта забавная женщина – кто она на самом деле?

– Капитан военной контрразведки, – ответила я. – Остальное – ее личное дело.

– Про остальное я догадался сразу. Это решительно не проблема. Но что она пытается отыскать в саду, куда каждый день выпускают побегать двух сибирских киборгов?!

Я подавилась хохотом:

– Вряд ли она знает об особых способностях наших зверюшек. Кстати, надо будет покрепче запереть Василису. Даже если Фатима не боится собак, Василисе может не понравиться ее тросточка.

– Проще будет предупредить твою гостью, что не стоит использовать такого рода технику в поместье.

Фатиму мы встретили невдалеке. Она шла по краю широкой дорожки, тяжело опираясь на трость, но вид имела самый блаженный. Вежливо поздоровавшись и спросив, хорошо ли гостье отдыхалось, Скотт показал глазами на тросточку и обронил:

– И как, обнаружили что-нибудь?

Фатима секунду глядела на него, потом с улыбкой ответила:

– Нет. Даже удивительно.

– Ну что вы, ничего удивительного. Вы боитесь собак?

– Нет. Неприятно, пожалуй, когда собаки пачкают слюнями и шерстью одежду, но когда я в рабочей одежде, как сейчас, то мне даже нравятся эти звери.

– Очень хорошо. Видите ли, у меня была такая же тросточка, как у вас. Сын подарил. Он ваш коллега. Однажды я прогуливался с нею после обеда, мне хотелось испытать ее в действии. Но тут из вольера убежала одна из собак. И уничтожила мою трость быстрей, чем я успел удивиться.

– Не любит, когда ходят с палками?

– Она киборг, – лаконично пояснил Скотт.

– Да, я слышала, что у вашего сына – или леди Берг, впрочем, большинство умных людей их давно уже не разделяют, – есть сибирский киборг. Но ведь можно дать приказ…

– Фатима, у нее хронически перегорает управляющий чип, – сказала я, решив пока не выдавать, что на сей раз чип вынула сама по совету Павлова. – После чего мы получаем обычную собаку, которая имеет анатомию киборга. При этом она умеет и любит работать. Но ее работа – это отлов и убийство всевозможной техники. Поскольку в базу была положена весьма самостоятельная порода, то работает она тоже самостоятельно.

– И при этом обычных собачьих команд она не знает, – протянула Фатима обреченно.

– Почему? Знает. Но выполняет их избирательно. Если она сочтет, что я недооцениваю опасность, и вообще ей лучше видно, собаку придется оттаскивать. В частности, собака считает, что я напрасно так доверчива к технике. С техникой она расправляется быстро и умело. Ну а чего от нее ждать, она служила в космодромной охране.

– О-о, – протянула Фатима и взяла тросточку под мышку, как будто это могло спасти технику. – И как же вы боретесь с… скажем так, со средствами наблюдения? Разумеется, установленными незаконно?

– А для этого у нас есть второй сибирский киборг, – флегматично ответил Скотт. – Любимый котик моей жены. Да-да, тот самый, который вчера оцарапал доктора Вальдеса. Доктору Вальдесу весьма повезло, что котик его оцарапал, а не укусил, потому что когти у него натуральные, а вот зубы – керамические. Котик свободно гуляет по поместью всю ночь, охотится на мышей… и на киборгов размером до кролика включительно. Он чует любую технику, спрятанную под землей, и разрывает землю, оставляя ямки, на которые ругаются мои садовники. Я не говорю им, что кот вытаскивает чужие устройства. Вытаскивает и разгрызает так, что порой невозможно понять, что именно он нашел. Иногда к нему подключается собака, они дружат и превосходно работают в паре.

– Понятно. То-то я думаю: как странно, за поместьем ведется плотное наблюдение, но почему никто не догадался закинуть сюда микросредства? А у вас, оказывается, эта проблема решена. К вящему удовольствию животных, которым всегда есть на что поохотиться.

Метрах в пятидесяти за спиной Фатимы колыхнулись кусты, мелькнул рыжий хвост со светлой подпушкой и черным кончиком.

– А вот и собака, – замогильным голосом произнесла я.

Фатима вскрикнула и отбросила от себя трость.

* * *

Мы сидели в гостиной, пили чай. Фатима задумчиво курила, рассматривая Василису, развалившуюся точно посередине ковра. Перед Василисой лежала злополучная трость, которую деловито обгрызал Барсик.

– Вот же сукина дочь, – буркнула Фатима.

Когда она отбросила трость, собака очень удивилась. Застыла над опасным предметом, вопросительно глядя то на меня, то на Скотта, то на Фатиму. Мне пришлось объяснить, что с собачьей точки зрения Фатима только что убила робота. Да, она, наверное, потрепала эту штуку, а потом бросила ее так, что та теперь совсем не шевелится. И вот эти щупальца из кончика, который втыкается в землю, больше не вылезают. А потом Василиса, убедившись, что на мертвую добычу больше никто не претендует, схватила трость и понесла ее в гостиную – делиться с Барсиком. Когда мы вошли вслед за ней, Василиса обнюхала Фатиму и очень уважительно подставила ей пузо на почесушки. Фатима попыталась обойти собаку, игнорируя знаки благоволения, но Василиса вытянула лапу с керамическими когтями и очень-очень бережно поймала ею Фатиму за ногу. Тут уж деваться стало некуда.

– Делла, а не было ли у нее щенков до трансформации? – спросила Фатима.

– Небось хочешь себе?

– Видишь ли, я точно знаю, что здоровье собаки наследуют от отцов, а ум и жизненные навыки – от матерей. И я бы хотела купить внука или внучку вот этой собаки. Разумеется, мой дом в Канаде защищен сигнализацией, но я бы еще хотела, чтобы по территории ходила собака. Вот такая. Или две таких собаки.

– Фатима, мы потом сходим на псарню, там еще две сибирские овчарки – брат и сестра. Это Васькины дети уже после трансформации. Их в свое время забрала Нина Осси, которая приехала просто в гости, а уехала с двумя щенками. Дело в том, что сибирских киборгов не стерилизуют. Стоит вынуть чип – или он перегорит, – как они мигом пытаются расплодиться. Скотт, сколько уже жалоб от соседей на Барсика поступило?

– Ни одной, – с достоинством ответил Скотт. – Жалуются на фелинологический клуб, который отказывается выдавать родословные полупородным котятам. А так – да, мне известно о шести пометах. И ведь не все знают, что это наш кот. Но на самого кота люди не жалуются. Котята получаются хорошие. Крупные, пушистые, многие отличные охотники. И порода, знаете ли, видна.

Фатима вздохнула:

– Привезти, что ли, к вашему коту мою кошку? А то она котится два раза в год, и все не пойми от кого. Пусть хоть раз принесет хороших котят. Я бы их и раздавать не стала. У меня земли-то достаточно – Квадратный километр. Есть где побегать и кошкам, и собакам.

– Вы обеспеченная женщина, – заметил Скотт.

– Ну а как вы хотели – бывший генерал сектантского ордена, неужели не наворовала себе на спокойную старость? – довольно язвительно ответила Фатима, но глаза-то отвела.

– Я подумал, что вы получили нежданное наследство от дальнего родственника, – невозмутимо сказал Скотт. – В наше время это одна из самых распространенных причин внезапного богатства. Вышло так, что многие мои ровесники, добившиеся успеха, позабыли оставить потомство. У меня двое детей, и это для моего поколения уже много. Вот поколение наших детей особо не сдерживалось, и нормальными стали семьи, в которых четверо, а то и шестеро детей. У Деллы, к примеру, четверо братьев. Но ни у ее отца, ни у ее матери нет родных братьев или сестер. У моего полубрата – он уже умер – детей тоже двое, но лишь потому, что родилась двойня. У моей сестры единственный сын, хотя в этом, вероятно, виноват случай: ее муж погиб очень рано.

С этими словами Скотт поднялся, вежливо кивнул нам обеим по очереди и удалился, величественно вынося из гостиной идеально прямую спину.

Фатима изумленно воззрилась на меня:

– И к чему была эта тирада?

– Понятия не имею, – ответила я ей тем же тоном. – Старый человек, имеет же он право на капризы и загадочные поступки, верно?

– Оно, конечно, да… – протянула Фатима. Помолчала и вдруг деловито сказала: – Делла, после обеда доставят мой багаж. Извини, но он большой, и ему требуется место.

– Надеюсь, он не живой?

– Нет, но твою собаку на всякий случай лучше к нему не подпускать.

– И что там?

– Увидишь, – загадочно сказала Фатима и тут же добавила: – Тебе понравится.

* * *

Она оказалась права. Мне так понравилось, что я тут же поняла, насколько упрощается моя задача. Я немедленно написала Мастеру Вэню, который так и жил на Сонно, после чего от избытка энергии занялась ручным трудом. Маникюрными щипчиками я частью разогнула, частью сломала лапки, удерживающие шпинель в герцогском перстне Клариона. Камень вместе с чипом выпал мне на ладонь. Чип я отклеила, со всеми предосторожностями просмотрела. Нет, не файлы. Меня интересовала только структура. Затем я сделала заказ в фирме, торгующей материалами для занятий скульптурой дома.

Заказ доставили в шесть вечера. Я тщательно обернула чип в несколько слоев пленки, потом обмазала глиной, воском для герметичности и снова глиной. Потом я обваляла получившийся кругляш в песке. Снова обмазала глиной. Подумала, что теперь я сама его не узнаю.

– Только не в цветочный горшок, – сказала Фатима, наблюдавшая за моими манипуляциями. – Здесь нет ни одной чертовой пальмы, мульчированной гравием. И если вдруг все цветы в поместье замульчируют, сразу понятно, где искать.

– Спасибо за идею, а то у меня мозги от усталости не работают совсем.

Я сделала заказ еще и на мелкий гравий для мульчирования почвы в цветочных горшках и вазонах. И задумалась: ну хорошо, чем сбить со следа, Фатима мне подсказала. А где же прятать?

Фатима вдруг сказала, что вскочила сегодня ни свет ни заря и поэтому ей именно сейчас необходимо отдохнуть. Я поняла правильно и пошла к себе, решив просмотреть материалы Йена, раз уж, по существу, ничего толкового в голову не приходит.

Материалы сбили меня с панталыку окончательно. И это мягко говоря.

Запись камер из клуба «Черный монах», беседа бармена и Изабеллы Баш, она же Джеки Понс, она же Радха Шетти. Звука нет, но каждое слово неплохо читается по губам.

«Привет, Джеки».

«Тебе того же, Энс. Как жизнь?»

«Джеки, в зале федералы. Я их даже знаю. Вот те две тетки за столиком в углу – агент Вера Харрис и кто-то еще…»

«Скажешь тоже – тетки. Да они моложе тебя! Вторую я знаю. Еще хуже, чем федералы, – разведка».

«Опаньки».

«А я предупреждала. Так вам и надо. Я говорила, что номер с певичкой не пройдет, тупо потому, что она не певичка, а певица, но вы эту разницу не уловили. Будете платить. Если найдете кому, ха-ха».

«А если не найдем?»

«Тогда будете сидеть».

«Паршиво».

«Да ладно! Гарантированная трехразовая кормежка, отдельная койка с регулярно сменяемым бельем, не надо платить за медстраховку и аренду жилья – поди плохо! Ты просто не понимаешь своего счастья».

«Шутки у тебя…»

«Нормальные шутки. Все там будем. И ты, и Гиг, и даже я. Кстати, Гиг сегодня будет?»

Владельца клуба звали Джордж Макконахью. По всей видимости, Гиг – это он.

«Нет, он же уезжает».

«Я в курсе. Но сегодня он собирался с утра отправить детей, а сам через день…»

«Не знаю. Когда я ехал на работу – это было в шесть вечера – и проезжал мимо его дома, то дети там были. Дочка учила брата ездить на велосипеде».

И вот тут я увидела, как Радха Шетти переменилась в лице.

«Ты хочешь сказать, что дети до сих пор здесь?!»

Она начала оборачиваться, правой рукой отодвигая от себя чашку, и во всем этом движении было видно желание уйти. Сию же секунду. Немедленно. Но в зал вошла Вики Дуглас.

И Радха Шетти опешила.

Следующая запись – уже с уличных камер около дома Джорджа Макконахью. Радха Шетти на арендованной машине (арендовала на имя Джеки Понс) подъезжает, выходит. Перед домом на миг замирает, потом сдирает с себя куртку, оставшись в одном только тонком черном платье выше колена. Платье строго по фигуре, видно, что оружия у нее нет.

Вошла.

Два приглушенных звука, похожих на выстрелы. Два.

Прошло около четырех минут.

Радха выходит, по-прежнему без куртки. На руках – сверток тряпья, в котором угадывается ее куртка. Садится в машину и уезжает.

Запись камер с параллельной улицы пятью часами позже, когда федералы уже уехали. Занимается рассвет. По тротуару медленно идет женщина, изредка поднося к губам плашку размером с палец. Судя по выражению лица, дует в нее, но звука нет. Я знаю, что это такое. Ультразвуковой свисток.

«Мя-а! Мя-а!» – навстречу женщине бежит очень красивая кошка, подняв хвост трубой. Женщина наклоняется, подбирает кошку и вместе с нею смещается вбок, исчезая буквально на глазах.

Записи с камер Йен дополнил отчетами патологоанатома, экспертизой оружия и всем прочим необходимым. Все это доказывало: Радха приехала, когда Джордж Макконахью и вся его семья, включая детей, были мертвы самое малое полчаса. Их убили люди, прикинувшиеся рабочими-упаковщиками. Убили и остались в доме, они что-то искали. А Радха вошла в дом, имея самый безобидный вид, обезоружила одного из убийц и застрелила обоих. Когда она приехала, свет на первом этаже был потушен; уходя, она оставила включенные лампы и распахнутую настежь входную дверь, что должно было привлечь внимание соседей.

И вдруг, в дополнение, длинная запись. Уличные камеры в Пиблс. Хорошо одетая женщина ведет по мостовой двух собак. Собак я знаю – они теперь живут в вольере рядом с Василисой. Но в этой записи они восторженно прыгают вокруг женщины. Встают на задние лапки, виляют хвостами. Она берет их домой из приюта – и они радуются, что у них будет дом.

Они еще не знают, какие муки придется претерпеть, чтобы обрести наконец свой дом. У меня.

Путь женщине преграждает большая лужа. Собаки не хотят идти в нее. Тогда она снимает туфли – одну за другой – и бросает их через лужу. Нет, собаки все равно не хотят. Она наклоняется, подхватывает обеих собак и босиком идет через лужу, морщась и смешливо вскрикивая. А собаки с двух сторон лижут ей лицо. На другом «берегу» она отпускает собак, выпрямляется, и я вижу ее без притворной маски. У нее гладкая кожа, и возраст выдает только взгляд.

Ей лет сорок, если не больше.

Она очень несчастный человек.

Но теперь я понимаю, что она не убивала детей Джорджа Макконахью. Она отомстила за их смерть. И в злоключениях собак она не виновата. Наверное, я слишком хорошо думала о Мигеле Баше, потому что эта женщина над животными не издевалась.

И кошка Макконахью, которую так и не нашли, небось живет у нее дома. Питается лучшим кормом, спит на шелковой подушке, играет в мышей-роботов и точит когти об лоскут натуральной дерюги.

Интересный оборот. Он ни капельки не расположил меня к Радхе Шетти. Но, пожалуй, новые данные убрали из ее образа черты, лишавшие ее права быть человеком. Теперь же я видела опасного, жестокого врага – но при этом достаточно понятного, обычного, у которого есть свои уязвимые места и свои сильные стороны.

Я трижды пересмотрела ролик, на котором Радха Шетти переносила собак через лужу. Я сама не понимала, что пытаюсь увидеть в нем. Потом я покадрово изучила ролик, на котором она подзывает кошку. Лицо гладкое, без эмоций. Но жест, которым она прижала зверька к груди, выдавал горе. Я набрала номер Йена:

– Йен, по всей видимости, она была близка с семьей убитого. И никоим образом не желала ему смерти. А вот Мишеля Баша убила она.

– Ну вот я тоже пришел к тем же выводам.

– И что в них парадоксального?

– То, что она фактически наш нелегальный союзник. Точно такой, каким был Пол Даймон.

– Могу тебя обрадовать: это его ученица. И зовут ее Радха Шетти.

– Я уже в курсе, – меланхолично заметил Йен. – Ко мне заехал погостить наш общий знакомый…

– Павлов, что ли?

– А он тоже тут? – удивился Йен. – Нет. Хуан Антонио. Помнишь такого?

Я засмеялась.

– Он закончил Джорджию. Шел на первый класс, но перетрудился, сорвался и в результате сдал только на третий. Теперь ищет практику на полгодика, чтобы пересдать хотя бы на второй. За этим ко мне и приехал. Ну а какую практику я могу предложить ему в Эдинбурге? Здесь ловить нечего. Но зато он мне провел поиск по изображению, и теперь я знаю кучу псевдонимов этой кобры. Все, кроме одного, снабжены отличной легендой. И только одно досье закрыто. Я решил, что оно-то и есть истинное. Ты подтвердила.

– Йен, а Хуан Антонио уже уехал?

– Да куда он поедет… Прислать его к тебе? Ты, кстати, вполне можешь предложить ему практику – на Сонно, например.

– О том и подумала. Можешь намекнуть ему.

– Жди. Он будет у тебя через час.

Отлично, решила я. У Мастера Вэня будет помощник. И мне не нужно думать, как добраться до Василия Князева, который задней левой мог бы выполнить чисто математическую часть моей задачи. Хуан Антонио справится ничуть не хуже.

Что-то меня беспокоило, но я никак не могла уловить, что именно. Взгляд блуждал по рабочему столу. Машинально я налепила еще некоторое количество фальшивых камушков и даже знала, что с ними сделаю: а в саду раскидаю. Демонстративно. Если кто-то наблюдает за поместьем, пусть видит, что я разбрасываю камни. Пусть гадает, какой из них хранит в себе ценный секрет. Пусть еще покопается в цветочных горшках, внезапно замульчированных гравием. Пусть-пусть.

Наконец я зацепилась взглядом за красно-розовый камень с вырезанной на верхней грани бараньей головой. И чуть не выругалась. Ну как я могла забыть?!

Так-так-так. А ведь я не уверена, что Мастер Вэнь сумеет изготовить копию этой шпинели. Павлов? Павлову мне отчего-то не хотелось доверять слишком уж сильно. И где взять инженера?

Имя выскочило из памяти само, словно только и ждало, когда же я позову его. Ну конечно! Магистр Сергий, не последний человек в Церкви Сатаны. Готова спорить, у него стопроцентно есть проблемы с Орденом Евы, который наверняка избавляется не только от сомнительных элементов в своих рядах, но и от конкурентов. А Сергий не из тех, кто перебегает к противнику. К тому же у него базовое образование – инженерное, он выпускник Калтеха. Август, помнится, говорил, что инженером Сергий был неплохим. По крайней мере, рекомендовать мне нужного специалиста он точно сможет. А я для надежности подержу этого специалиста в поместье до конца операции.

– Приветствую вас, леди Берг.

Магистр Сергий разительно изменился. Он поуменьшился в объемах, сменил сутану на серый костюм с черной сорочкой, сбрил бороду и стянул длинные волосы в хвост.

– Добрый день, магистр Сергий.

Он вскинул руку:

– Очень жаль, леди Берг, но этот этап моей жизни завершен. Церковь Сатаны практически распущена. Сейчас я безработный Сержио Чекконе и восстанавливаю инженерные навыки.

– Сержио, но, может быть, ваша Церковь еще возродится.

– Сомневаюсь, – бросил он. – Пока жив Орден Евы, нам лучше даже голову не поднимать. А эти сектанты только набирают силу. Это ужасно, леди Берг. Мы привыкли к совсем другим отношениям с иноверцами. Да, естественно, каждый полагал, что истинна только его вера. Но все действовали убеждением, привлечением паствы, с конкурентами, бывало, ссорились и судились, но ведь не убивали никого! А эти… дикари. Они настолько агрессивны, настолько грубы и беспощадны… Они как будто объявили джихад. Я сижу в Триполи, у знакомого имама, и боюсь выйти на улицу. Днем здесь слишком жарко, а ночью по улицам шастают странные личности. Я нарочно выбирал мусульманский город, но они пролезли даже сюда!

– Хотите приблизить конец этой секты?

Сержио задумался.

– Леди Берг, вы, конечно, героиня. Я с интересом слежу за вашей жизнью, разумеется, мне известно лишь то, что попадает в прессу. Размах ваших деяний поражает. Это, знаете ли, уже уровень эпический. Но я сомневаюсь, что эту гидру возможно убить.

Я только улыбнулась. Сержио переменился в лице, бросил короткий опасливый взгляд в сторону, откуда падал солнечный свет, – в окно глянул? – придвинулся ближе к монитору:

– Леди Берг, если от меня что-то зависит…

– Мне нужен молчаливый, надежный инженер, который способен изготовить ключ-перстень и согласен несколько недель пожить безвылазно в шотландском поместье под охраной.

– Хм. Ну, тут зависит от аппаратуры, материала… И, конечно, от начинки. Потому что если речь о каком-то стандартном синтетическом кристалле, то это могу и я. Но я не сумею сделать оправу и уж точно не справлюсь с начинкой.

– Начинка – вы имеете в виду программу?

– Ну да. Я не силен по этой части. Забить программу в готовый кристалл не проблема, но вот написать я могу только что-то очень простое.

– Если вам предоставить достаточный бюджет на аппаратуру и партнеров по части начинки, согласитесь на мои условия?

– Несколько недель пожить в охраняемом шотландском поместье? Где прохладно и безопасно?! Вы еще спрашиваете! Да я сейчас же еду в аэропорт!

– Сержио, не берите багаж. Только смену белья на один день. Своему знакомцу соврите что-нибудь безобидное. Мол, консультация по вопросам веры или дача свидетельских показаний…

– Придумаю.

– Я пришлю за вами машину в аэропорт. В машине будут двое – индеец и, возможно, эльф. Или орк. Если вдруг возникнут накладки – в Триполи, здесь-то вряд ли, – обращаетесь к ближайшему индейцу и говорите: везу великой колдунье то, что она просила, помоги, меня хотят убить, чтобы великая колдунья не получила то, что ей нужно.

– А среди индейцев точно нет предателей?

– Орден Евы не работает с инородцами. Орки и эльфы для них, насколько я понимаю, не лучше домашнего скота, а в индейцах они вполне могут видеть конкурентов.

– Спасибо. – Он скосил глаза куда-то вниз и влево, видимо, на второй монитор. – Ага, есть рейс через сорок минут, я как раз успеваю… бронирую билет… Все, забронировал. – Он сообщил мне номер рейса и билета. – До встречи, леди Берг.

– Приятного путешествия.

Я отдала необходимые распоряжения и пошла к Скотту: надо же объяснить хозяину, что я собираюсь делать и зачем мне все эти странные люди. Скотт выслушал, одобрил. Подумал и выделил под лабораторию небольшой коттедж. На первом этаже можно было разместить технику, а на втором – тех, кто будет с нею работать.

– Делла, будешь заказывать оборудование – бери самое лучшее. Мы потом его для наших нужд используем. Я давно хочу унифицировать кое-что. Да и… Мы применяем, разумеется, ключи-перстни, но все наши ключи, помимо кларийского, который Август обновлял, износились и устарели. Твой замысел – отличный повод навести порядок. Скажи своей команде, что эта работа будет оплачиваться отдельно. Свои требования я сформулирую, когда они выполнят твой проект.

Я успела еще проведать выделенный коттедж и отправить туда Санту с Моникой, чтобы привели его в жилой вид, когда приехал первый участник моей авантюры – Хуан Антонио.

Он нисколько не вырос в высоту, но на костях появилось какое-то мясо – или, по крайней мере, жилы стали толще. Правда, ноги от этого казались еще более кривыми. Подростковая наглость сменилась юношеской самоуверенностью. Не скажу, что Хуан Антонио смягчился, но общаться с ним стало приятнее. И под маской возрастной гормональной бури уже просматривался будущий мужчина. Пожалуй, он напомнил мне Роя Тенерли, однокурсника и постоянного соперника Августа, уступившего ему на выпускных всего два балла. Из-за этого Август получил диплом первого класса с отличием, а Рой Тенерли – просто первый класс. Но я знала, что Рой тогда выложился на полную катушку, а Август параллельно с экзаменами вел сложное дело, поэтому берег силы.

В чем-то Хуан Антонио был поинтересней Роя Тенерли. При всей своей фантастической некрасивости Хуан Антонио обладал животной харизмой – тем, чем Тенерли никогда не мог похвастаться.

– А я своего отца нашел, – сказал Хуан Антонио. – Была у нас на курсе лабораторка по поиску, короче, я хохмы ради свои параметры как условия забил. И нашел! Прикинь, я все гадал, откуда у меня такое имя. А это мать меня в честь папаши назвала! Так что я Андрей Андреич Некрасов. Но ты ж меня знаешь? Мне этого показалось мало. Я взял и поехал к нему. Он в некотором смысле местный. Десять лет назад женился на шотландке, у нее конура в Линлитгоу. Ну, как конура? Местные считают, что это дом. С участком, ага. Два на два шага перед входной дверью, пять на пять – на заднем дворе. Удобств меньше, чем было у Вэня на Танире. При том, что Вэнь, как считалось, живет в старом ветхом сарае… Зато конура – на Земле. Да я не иронизирую, просто мне кажется, что аборигены напрасно так цепляются за свои традиции. Домик можно вылизать и обделать, игрушка получилась бы, а не домик. Но мачеха у меня – шотландка. Слушай, это что, норма? И все шотландцы упрямые, как бараны? Я, глядя на нее, первым делом Маккинби вспомнил. А я ж чего сделал? Я взял и тупо приехал. Подгадал под вечер. Отец мне открывает и глаза таращит. А я такой же, прикинь?! Только у него ноги прямые. Зато у меня лысины нет. Хай, говорю, я твой сын от танирской проститутки с китайского рынка, мне ничего от тебя не нужно, только поболтать, потому что мне просто стало по приколу взглянуть, от кого я родился…

– Ручаюсь, что у твоей мачехи чувство юмора оказалось даже получше, чем у твоего отца. Еще одна шотландская черта, имей в виду. Морда каменная, а отмочить могут такое, что не знаешь, как и ответить.

– Ну да. Хотя нормально было. Отец меня в дом приглашает, выходит его жена. Вот, говорит, Пенни, мой сын. Я после колледжа поехал на курорт, заглянул на китайский рынок, там был игорный притон. Сколько выпил, не помню. Помню, что потом была какая-то женщина… На следующий день уехал. Что из этого получилось – ты видишь. Ну, я представился: говорю, звать Андреем Некрасовым, но мне больше нравится, когда кличут Хуаном Антонио. А вот, говорю, результаты сравнительной экспертизы, – кладу на стол карточку со своей лабораторкой. И хвастаюсь: сам, мол, делал, хотел соригинальничать в колледже. Ну и соригинальчал. Пенни – мачеха моя, – говорит: раз такое дело, давайте чай пить. На стол накрывает. Мы по чашечке скромно так выпили, потом Пенни несет из кухни миску с ирландским рагу, три стакана и бутылку виски. Я, говорит, с вами за компанию чуть-чуть выпью, а вам для беседы нужно. И тут я понял, что настал мой звездный час. Ты ж понимаешь, у меня биография такая, что ею хвастаться-то можно. Даже в хорошем обществе. Ну и рассказываю: добрые люди не дали сдохнуть, а потом я прибился к дому одного чудака. Старый мастер по чипам, китаец весь из себя на традициях. Воспитывал кучу сирот на свою пенсию и помощь местных жителей. Вы ж понимаете, это китайский рынок, там всегда что-то остается, ну и люди жертвовали – на сирот. А иногда к нему отдавали детей на обучение, потому что он в натуре знатный мастер был. И отдали ему однажды реально молодого гения, Ваську. Я у Васьки под ногами крутился и все запоминал. Так-то я в школе не учился, меня Мастер Вэнь – тот чудак – сам учил. А работал я подметальщиком на рынке. В общем, все грустно, да? А дальше было как в китайской сказке. Ну, вы знаете: нищая деревня, на горушке в пещерке живет чудаковатый старик, дети его любят, взрослые жалеют. А потом начинаются неприятности, и выясняется, что старик – на самом деле крутой воин, а в пещеру ушел ради духовного пути, и у него есть покровители, а детишек он выучил древнему знанию, такому, что они всех врагов победили. Ну и в конце все получили по заслугам: старику дали пенсию и почет, детишек разобрали вельможи себе в штат, деревня прославилась, зло растоптано… Мои, понятно, ржут.

Я тоже хихикнула, вспомнив то дело. Хуан Антонио с тоской посмотрел на чай:

– Делла Берг, а виски у тебя нет? Не, ты не думай, я в этом году всего один раз выпил, у отца, и то от волнения. И сейчас на самом деле волнуюсь. А так я даже к Йену приехал – мы кофе пили, я от пива отказался. Можешь у него спросить. Не, ну пойми, я впервые в настоящем поместье принца.

Я уступила. Позвала Санту, попросила сходить на кухню и спросить у повара, нет ли истинно шотландской закуски под виски, ну и бутылочку принести. Санта сказала, что бутылочка есть у меня в баре, а закуску сейчас Моника приготовит. Индейская под крепкое ничуть не хуже будет.

Хуан Антонио выпил, порозовел. Вот странно: кожа у него была смуглая, но краснел он как блондин – не темнел, а обретал румянец.

– А я им говорю: вы смейтесь, смейтесь. Потому что у нас получилась не сказка, а натуральный китайский боевик. Я вот даже задумался: а правда ли, что китайцы свои сказки придумывали? Похоже, для них это вполне заурядная жизненная история. Короче, говорю своим, Васька, наш гений, оказался духом слабоват, и Мастер Вэнь его выгнал. А Васька тут же влип в криминал, да такой, что там вся Танира охнула. С кровищей. И по следам Васьки приходит к нам красавица. Ну мы про нее все наслышаны, она крутая. Ассистентка инквизитора Маккинби, знаменитая Делла Берг… Тут мои как-то притихли и глаза таращат. А я дальше говорю: вызывает меня Мастер Вэнь и приказывает – иди с ней и не посрами мое искусство. Ну я не посрамил, а как же! – Хуан Антонио засмеялся. И снова выпил. – Не, я тогда реально постарался. В общем, не зря. А потом была раздача по справедливости. Мастер Вэнь оказался майором разведки, причем работал в Шанхае, и так, что его потом сам император в Нефритовом кабинете лично принимал и за жизнь расспрашивал. А это, знаете, не хухры-мухры. Это настолько не хухры-мухры, что таких людей по пальцам можно пересчитать, которые подобной чести удостаивались. На Танире-то он казался старым, потому что болел. Но нашлись добрые люди, отправили его на Сибирь, так что он теперь лысый без пяти минут киборг. Ваську посадили, но для него это спасение, его реально от смерти спасли. Потом его амнистировали, Васька тут же в монахи постригся – в православные, теперь живет в монастыре и иконы пишет. А в промежутках на контрразведку работает. И там-то его гений развернулся как надо. Ну, я так намекнул, что о тех проектах, какие Васька тянет, даже заикаться нельзя. Положим, я-то знаю, что он с андроидами работает. Самое то для Васьки, как по мне. А знаю потому, что он один раз меня для помощи позвал. Круто, если хочешь знать мое мнение. Реально круто. Я справился, но от осознания крутизны задачи чуть не обосрался. А Васька в своей стихии. Вот, говорю своим, сирот, каких Вэнь воспитывал, всех пристроили добрые люди, кого в армию, кого замуж, кого в хороший интернат. А мне в качестве благодарности за помощь выбили стипендию в колледже. Тут я гляжу, у моих лица-то совсем изменились. То есть сначала они слушали как байку, а тут пошел конкретный базар, в понятных для них категориях. Ну я и выкладываю: стипендию мне дали в полицейском колледже Кабаны. Я живо сдал экстерном на школьный аттестат, поехал в кампус, программу нагнал. Только привык – а там конкурс. На стипендию в Джорджии. И мне неловко как-то было участвовать, потому что меня рекомендовали же для того, чтоб я потом в полицию работать пришел. Но заявку подал. Работу делал нарочно задней левой, чтоб не выиграть. Ну вроде как тогда моя совесть будет спокойна – и попытался, и не выиграл. А хрен вам. Выиграл с большим отрывом. Короче, через месяц я уже был в Джорджии, на факультете криминалистики. Год ваще как в тумане прошел, потому что я программу нагонял и хотел оправдать надежды людей, которые в меня поверили. А потом влюбился. И неделю перед выпускными просто на койке пролежал, в потолок пялясь. Ну и результат: шел на первый класс, а сдал на третий…

Пришла Моника, уже начавшая полнеть – она ждала ребенка, – поставила перед Хуаном Антонио большую миску с индейскими закусками. Рыба, жаренная в травах, полоски мяса с пряностями, засахаренные овощи, вяленые раки и ломтики моченых фруктов. Хуан Антонио аж облизнулся. Моника улыбнулась и удалилась.

– Ну и ты понимаешь, когда я сказал, что сын проститутки, – это одно. Пенни меня пожалеть хотела, у нее с отцом своих детей нет. А тут выяснилось, что я уже закончил университет. Да, не так хорошо, как хотел. Но у меня диплом одного из лучших федеральных колледжей. И тут она вдвойне меня пожалела, потому что я одет кое-как, а нормальные родители мною бы гордились и хвастались соседям. И она… Знаешь, она классная, конечно. Короче, она отцу повелительно так говорит: Эндрю, как хочешь, но это твой сын, и ты обязан. Что обязан, она даже не уточняла. Отец уныло так спрашивает: а как же моя мать? Я и отвечаю – так она умерла, когда мне год был. Пенни аж прослезилась, еще глоток выпила и отцу говорит: решено, берем к себе. Сиротка же. Своего угла нет, мамы нет, отец как-то мнется и жмется… Отец тут приосанился и говорит: хорошо, диплом у тебя есть, комнату мы тебе выделим, ищи работу. А я их тут убил вообще: говорю, так я с Йеном Йоханссоном, который сейчас шеф эдинбуржских федералов, знаком хорошо. Маккинби беспокоить не буду, смущаюсь сильно, а вот к шефу схожу. Я вообще хочу практику инквизиторскую, чтоб через полгодика сдать на второй класс. Тогда я к тому же Йену – с которым мы на «ты» – приду, документы на стол положу, и Йен меня возьмет, не глядя, агентом. Потому что со вторым инквизиторским классом федералы всех берут не глядя, если есть место. Федеральный агент – отличная работа и гарантированная карьера. Если, конечно, работать нормально. А если хорошо работать – то хорошая карьера. Пенни на отца глядит и со мной соглашается: отличная работа. Я недельку пожил, адаптировался, поехал к Йену. Он мне говорит, что агентом с испытательным сроком возьмет хоть сию секунду, у него там кто-то увольняться как раз собрался, а вот насчет практики туго. Ну я приезжаю в Линлитгоу, отец еще в офисе, Пенни уже дома, говорю – так и так, малость сложнее оказалось, но самый минимум есть. В крайнем случае отработаю я три месяца стажером. Зато в Эдинбурге, считай, дома. И тут мне Йен звонит, говорит, ты меня хочешь видеть. Я Пенни сказал, что прямощаз еду в поместье Маккинби. Она только вздохнула – и выносит мне парадный отцовский костюм. Давай, говорит, сынок, не осрамись. И знаешь, я от этого «сынок» просто разревелся…

Я сочувственно покивала, а потом в нескольких фразах изложила то, что хотела бы получить. Хуан Антонио аж протрезвел. Вытаращил на меня черные глаза:

– Делла Берг, да ты офигела!

– Не сможешь? – с притворной горечью спросила я.

– Да при чем тут не смогу… смогу, не вопрос… Но ты офигела!

Я вкрадчиво подсунула ему карточку:

– Твоя инквизиторская лицензия. Княжество Сонно. Там ни одного инквизитора нет. Никаких ограничений. Меня задолбала уже княжеская коррупция.

Хуан Антонио с тоской посмотрел на карточку. И – отказался:

– Знаешь, извини. Нет. Все-таки твоя задача…

И тут я ему выложила все. Весь замысел вкупе с историей заговора. Хуан Антонио внимательно, совершенно по-инквизиторски выслушал.

– Есть один юридически слабый момент. Ты обязана предупредить вероятных грабителей, что твое имущество может нанести вред федеральным системам. Даже если будешь не в сознании. Там должно быть написано. Понимаешь, да? Чип у тебя, скорей всего, отберут, то есть надо предусмотреть возможность автономной записи беседы. Чтобы любой судья признал: ты предупредила.

– Но это же чисто инженерная задача.

– Естественно.

– Возьмешься?

Хуан Антонио подтянул к себе карточку, повертел ее в пальцах – и положил обратно на стол.

– Я сначала сделаю то, что ты просишь. И погляжу на результат. Если все получится по закону, я официально обращусь к тебе с просьбой разрешить мне работу на Сонно. Ты, кстати, поинтересуйся и другими инквизиторами. Потому что у тебя там народу много, я в одиночку всяко не справлюсь. У меня вопрос: я один на твоей задаче буду?

– Ну что ты! Жду еще двоих. Одного ты точно помнишь: майор специальной разведки Иван Ким.

Хуан Антонио издал восторженный вопль.

– А второй – тоже в какой-то степени танирский. Но ты его если и знаешь, то никак не в качестве инженера. Бывший глава танирского гротто Церкви Сатаны, некий магистр Сергий.

– Сержио, что ли?! Сержио Чекконе?! – возмутился Хуан Антонио. – Это как это я его не знаю?! Да он же от Мастера Вэня не вылезал! Хобби у него – игрушки собирал! Я, понятно, в первый раз обалдел. Вваливается такая инфернальная туша, вся в волосах, бороде, в черной шелковой рясе до пят и с черепом прапрадедушки под мышкой. Я аж присел от восторга. Это ж самый феерический фрик, я такого даже вообразить не мог! А он переворачивает череп и вытряхивает из него запчасти. Он, блин, его как сумочку использовал. И объясняет, что хочет чипы для игрушек. Смешные у него игрушки были, кстати. Не, не в смысле трюки для церкви. Не-а. Они вообще детские были. Чего, поладили мы с ним. Он с кристаллами хорошо работает, ну а хрен ли б ему не работать, Калтех за плечами… с математикой у него средненько, но он это сам знает. И чего, он тоже будет?

– Я уже машину за ним в аэропорт отправила.

– Классно, – одобрил Хуан Антонио. Потянулся за виски, плеснул себе «на палец». – Только, Делла Берг, я предупредить хочу. Компания хорошая. Именно поэтому мы тебе можем наворотить такого, что мало не покажется. Ты уж сразу заказывай идеал. Чтоб нам точно скучно не стало.

Я хмыкнула. И изложила ему свое видение идеала. Хуан Антонио потерял дар речи. Потом отсалютовал бокалом:

– Твое здоровье, Делла Берг. Вот это – реально интересная задача. Но я ее еще усовершенствую.

За оставшиеся полчаса Хуан Антонио успел допить виски – а чего там, я нарочно велела подать ему маленькую бутылочку, – написать мачехе, что он слегка задержится, и уйти отдыхать в коттедж. А я пошла встречать Сержио Чекконе.

Он приехал веселый, оживленный и довольный.

– А я, леди Берг, даже и заморачиваться не стал. Я еще в Триполи своему знакомому имаму сказал: вызови мне такси непременно с индейцем. Он вызвал. Я этому таксисту сразу и выложил то, что вы посоветовали. В общем, довезли меня со свистом и в кортеже из пяти машин. В самолете стюард оказался индейцем, ему меня с рук на руки передали с соответствующими комментариями. Самолет взлетел, он меня в первый класс пересадил, там полно было свободных мест, со словами, мол, тут безопаснее. Предлагал в Эдинбурге вызвать такси со своим единородцем, но я ответил, что за мной должны машину из поместья прислать. С индейцем. Этот стюард на посадке попросил меня задержаться, а потом вместе со мной вышел и прямо до машины проводил. Так что я как в перинке долетел!

– Чай, кофе, виски?

– Леди Берг, вы, наверное, знаете – я не пью и не курю. Мне бы хотелось переодеться.

– Тогда Санта проводит вас в коттедж. Имейте в виду: в одной из комнат спит поддатый Хуан Антонио.

– О! А я как раз думал, кого вы подберете мне в компанию? Это замечательно, что Хуан Антонио. А что поддатый, так не беда, я никогда никому не мешал, но при этом всегда умел проследить, чтобы подвыпивший человек не попал в неприятности.

– Я помню. Лючия рассказывала.

Мы еще немного поболтали, потом Сержио тоже ушел в коттедж. А я получила известие, что моя яхта прибыла на Луну и Иван Ким, отставной майор специальной разведки, он же Мастер Вэнь, уже сел на земной лайнер с посадкой во Франции.

Ну что же, до сих пор мы думали, сомневались, боялись и собирали сведения, а теперь начинаем работать.

* * *

К утру моя команда не только собралась полностью, но и отлично выспалась в своем коттедже. А я наконец-то укомплектовала техзадание недостающими ноу-хау, которые, думается мне, должны были привести моих разновозрастных мальчиков в полный восторг.

Так и вышло.

Мальчики обсуждали задачу шумно, многое пришлось исправить и дополнить, потом я заказала все необходимое. Мальчики предупредили, что задача дюже интересная, поэтому соблюдать режим дня они не станут. Соответственно, им нужно, чтобы в коттедже был постоянный запас еды, чая, кофе и сигарет. И еще неплохо бы пару больших бутылок виски, чем больше, тем лучше. Одну они выпьют сегодня, за начало, а из второй будут принимать по стаканчику перед сном. Потому что, как авторитетно заявил Хуан Антонио, при напряженной умственной работе мозг забывает давать команду на сон и его надо глушить естественными депрессантами. Мастер Вэнь на это заявление посмеялся, сказал, что глупости, но кто же откажется от стаканчика хорошего виски перед сном? Сержио в очередной раз напомнил, что лично он не пьет, но это никогда никому не мешало.

Аппаратуру привезли вечером, когда трезвым оставался только Сержио Чекконе. Я посмотрела на остальных, покачала головой: если эти двое завтра смогут работать, значит, я чего-то не знаю о человеческой физиологии. Оказалось, да, я чего-то не знала: наутро работали все трое.

Я им не мешала. Мне было чем заняться. Начали поступать сведения от индейцев, и Фатима заточила на задачу некоторое количество адамитов. Она говорила про роту, но мне показалось, их в Пиблс было минимум вдвое больше. Впрочем, жители на них не жаловались. Парни культурно снимали комнаты в пансионах, кушали в кафе и ресторанчиках, спиртного не употребляли, с местными держались вежливо, вид имели бравый и опрятный, никогда не упускали случая помочь старому человеку или маме с детишками. Все их расходы аккуратно, не торгуясь, оплачивали двое старших. Парни были в гражданском, но местные видели выправку и, конечно, задавали вопросы. Старшие охотно отвечали: да, мол, мы армейские. Служим в шестом радиусе. Случилась там заварушка… (Тут они красноречиво отводили глаза, мол, военная тайна.) Словом, под ударом оказалась семья полковника. Сам он на передовой был, и никто не предполагал, что «эти гады» прорвутся в тыл… Короче, вот все, кто тут есть, отстояли офицерские семьи. Там не только полковничья была, и другие тоже. А дело такое, что официально к награде не представишь. Ну и полковник за свой счет устроил ребятам отпуск на Земле. Экзотично, конечно, но кто в здравом уме откажется пожить в настоящем земном городе? Тем более когда за тебя платят? А полковник, по слухам, родственник местных аристократов, Маккинби… Услыхав эту фамилию, местные тут же отставали. Ну да, Маккинби известные чудаки. Эти и не такое могли выдумать. Главное, что от их чудачеств городу и людям сплошная прибыль.

Из всего услышанного местные сделали парадоксальный вывод: никакого шестого радиуса нет, а Маккинби пригнали в город батальон личной гвардии. Потому что в городе бардак, детей воровать пытаются, по домам странные люди ходят, а полиции ни до чего нет дела. Маккинби о городе заботились всегда, вот и прислали своих. Чтобы те гуляли по улицам и предотвращали все, что можно предотвратить. Именно поэтому ребята отказываются даже попробовать местный виски – едва ли не лучший в Лоуленде, между прочим. Правильно, они же на работе.

Леди Памела сходила в город и вернулась с вопросом: а нельзя этих ребят оставить тут на годик? Потому что в городе стало очень тихо, уютно и благожелательно. Скотт ответил: идея хорошая, но совершенно незачем кого-то просить, он действительно привезет батальон своей гвардии, когда у этих закончится миссия.

А я исправно передавала сведения от индейцев Фатиме, она правильно их использовала, после чего я пересылала наши результаты Йоханссону. Йен восхищенно ругался и просил еще.

Иногда я выбиралась в Эдинбург и встречалась с Марией. Она обошла все местные достопримечательности, все храмы, побывала на службе в доминиканском монастыре, присмотрела для детей школу. Я посоветовала ей отдать мальчишек в Эдинбуржскую классическую, потому что там учится не элита, а аристократия. Август ее заканчивал. Мария удивилась – разве у нас элита и аристократия не одно и то же? Пришлось объяснить, что есть сословие крупных землевладельцев – люди, владеющие поместьями от острова до нескольких планетных систем, – и есть сословие банкиров, сенаторов, воротил. Первое – аристократия. Принцами считаются сорок две семьи, владеющие минимум одной планетной системой не далее третьего радиуса. Вторые – элита или, как у нас говорили, элитка. Мы к ним относимся снисходительно, потому что наш менталитет определила Катастрофа. В случае чего именно на аристократию ляжет ответственность за человечество, потому что у нее есть земля, где можно поселить людей, и есть транспорт, чтобы их вывезти с гибнущей родины. А элитка в этом смысле не может ничего… Я рассказала и про Золотой Фонд – шестнадцать планет с условиями, чрезвычайно близкими к земным, экологически абсолютно чистых, на которые можно будет перевезти население Земли целиком. И лучшая из этих планет – Кларион. Те, кто там бывал, – и я в том числе, – говорят, что это Земля, совершеннейшая Земля, только выглядит она как Эдемский сад.

За всеми этими хлопотами я и не заметила, как пролетело время. А когда моя команда выложила на стол готовые изделия, я внезапно опомнилась.

Дело сделано.

Бомбы бывают пороховые, тротиловые, ядерные. А бывают – информационные.

Передо мной на столе лежала информационная бомба. Снабженная такой аппетитной оберткой, что не схватиться за нее было просто невозможно.

До часа «икс» оставалось менее двух недель.

* * *

Время внезапно остановилось. Не происходило ровным счетом ничего. Никто не спешил арестовать или похитить меня, и даже угроз не поступало. Обо мне словно забыли. Словно заговорщики решили: их совсем не интересует наживка, которую я так старательно прилепила к своей бомбе. У меня было ощущение, будто я бежала, задыхаясь, бежала из последних сил, стараясь пролететь этот марафон со скоростью спринтера, чтобы опередить врага, – а на последнем километре внезапно вместо финишной прямой оказалась в комнате, обитой толстыми мягкими матами. И я валяюсь на полу, сучу ногами, словно все еще бегу, а звуки тонут в матах, и я бьюсь в припадке, как эпилептик, но вся эта деятельность – она происходит только в моей голове. В моей фантазии. А мир продолжает жить, как ему хочется, размеренно и неспешно, не подозревая, какую судьбу и какие катастрофы я для него выдумала.

Так прошло трое суток, мучительных настолько, что я начала подумывать: не пора ли к психотерапевту? Допустим, к тому же Лоренсу Хикати. Он квалифицированный и надежный, у него подписка о неразглашении, он работает на федеральную безопасность. Конечно, он занят… Впрочем, можно обратиться и к врачу леди Памелы Торн-Маккинби. Да неважно к кому, внезапно поняла я, потому что устала от эмоционального напряжения и хочу выговориться. Не о том, чем занимаюсь, нет. О том, что мне надоело жить в подвешенном состоянии, я хочу какой-нибудь определенности со своим будущим…

В тот самый момент, когда я почти докопалась до причин своего депрессивного состояния, позвонил Лоренс Хикати. И, отчаянно смущаясь и изо всех сил недоговаривая важных подробностей, спросил, могу ли я приехать в Эдинбург. Срочно. Ну то есть прямо сию секунду приехать.

– Лоренс, – произнесла я с нажимом, мигом позабыв о том, что собиралась обратиться к нему за помощью, – вы понимаете, что ваша просьба звучит странно? Вы не хуже меня знаете, с кем мы работаем. Ваша просьба без объяснения причин может скрывать все, что угодно. От того, что вы устали и вам не с кем сходить в музей, до того, что вашу матушку взяли в заложники и пообещали отдать только в обмен на меня…

– Нет-нет, – он даже испугался, – что вы! Делла, не беспокойтесь. Я знаю, что выгляжу беспомощным и слабым, но поверьте, это впечатление весьма далеко от истины… Честно говоря, да, были попытки подчинить меня через мою маму, но все они завершились плачевно для хитрецов. Весьма плачевно, я бы сказал. В прямом смысле. Я не хвастаюсь и не преувеличиваю, но эти люди действительно рыдали, когда сдуру решили пойти со мной на переговоры. Впрочем, это я их вынудил на этот шаг… – Он подавился словами, помолчал несколько мгновений и признался: – Вы правы. Я должен, конечно же, должен объяснить. Просто я очень взволнован. Я не люблю, когда люди видят, что я не совсем хорошо владею собой и своими эмоциями. Моя мама никогда не видела меня взволнованным. Наверное, это такая психозащита… не хочу об этом думать. Делла, видите ли, приехала Леони. Сюда, в Эдинбург. Она просит о встрече с вами.

– О, – только и сказала я. – И зачем?

– Делла, вы… – Он запнулся. – Я знаю, какого вы о ней мнения. Я сам в этом виноват, представил ситуацию в выгодном для меня свете. Ей очень плохо. Она приехала сдаваться.

– Ничего себе новости!

– Но она уже никому не верит. Только мне. И вам. Так получилось, что она наслышана о вас. И хотела бы поговорить. Перед тем как ехать к федералам.

– Она отдает себе отчет в том, что пойдет под суд? Что ее признания не спасут от тюремного срока?

– Да, конечно. Я говорил как-то, она умная женщина. Она не питает иллюзий. И я бы сказал, она хочет получить адекватное наказание за свои ошибки.

– Ошибки?

– Делла, да. Это были ошибки.

– Лоренс, а она готова посмотреть в глаза жертвам, которые пострадали от ее ошибок?

Он помолчал.

– Разумеется, Делла. Она готова. И все, чего она хочет, – чтобы у нее была возможность покаяться. Перед жертвами, перед миром, перед человечеством – перед всеми. Поэтому она приехала ко мне. Чтобы ее не убили до того, как она успеет покаяться. И, кто знает, что-нибудь исправить.

– Хорошо, – сдалась я. – Где вы?

– Делла… – У него дрогнул голос, и я поняла, что он ни капельки не надеялся на мое согласие. – Мы не совсем в Эдинбурге. Мы в ресторане «Камелот», что у подножия Трона Артура, это на другой стороне залива…

– Хорошо, ждите, я буду через час.

* * *

Она была дьявольски хороша собой. Едва увидев ее, я простила Лоренсу Хикати его многолетние метания и безнадежные попытки добиться успеха. Леони Хоффманн, злая колдунья от психотерапии, великая и ужасная, про которую мне сто раз говорили, что сначала надо стрелять ей в голову, а потом уже здороваться, однозначно стоила этих попыток.

Красно-рыжая, соболиные брови вразлет, твердые черты лица, косо посаженные зеленые глаза вприщур… Осанка богини и плечи королевы. Даже сидя, она возвышалась над Хикати на голову. Он говорил, что она холодна. Сейчас на ее беломраморном челе отражались растерянность, страх и бесконечная усталость. И все, в общем, было понятно: она пришла к человеку, который ее любил. К единственному человеку, который много лет ждал, когда же ей потребуется его помощь.

Невольно я вспомнила, как сурово о ней отзывался Павлов. Понятное дело, я интересовалась его личной жизнью, в нашей ситуации любое обстоятельство могло иметь значение… Леони Хоффманн выглядела так, словно приходилась жене Павлова родной сестрой. Поразительное сходство. И не в этом ли причина его ненависти к Леони? Может, он перенес на нее весь негатив от отношений с женой? Удивительно, конечно, для разведчика его уровня, но Дима все-таки живой человек. И уже очень немолодой.

Она поднялась, когда я подошла, протянула руку:

– Леони Хоффманн.

Рука твердая, уверенная. Интересно, сколько лет Леони? Она выглядела на твердых тридцать. Но у нее давно выросли дети, наверняка есть внуки. А молодец тетка, что ни говори.

– Делла Берг.

– Наслышана о вас.

Мы обе сели за стол. Официант подал чай. Когда Леони брала чашку, я заметила, что у нее чуть-чуть дрожат пальцы. Но голос звучал ровно. Она все для себя решила.

– Я хочу кое-что сказать о себе. Это пригодится для общего понимания ситуации. Мое имя при рождении – Инге Свенсон. Леони Хоффманн – настоящее, но я получила его по программе о защите свидетелей в четырнадцать лет. Я родилась на Земле, когда мне было семь лет, мои родители переехали на Дамбу. Не знаю, сталкивались ли вы с таким типом колоний. Это то, что называется корпоративная планета. Она в федеральной собственности, но корпорация арендует ее для пользования. Мои родители были ценными кадрами и больше всего на свете боялись потерять работу. Мы жили в респектабельном квартале, я дружила с двумя сестрами по соседству. Их мать вышла замуж во второй раз за сына топ-менеджера компании. Однажды ко мне прибежала одна из подруг, в слезах, и сказала, что отчим делает что-то ужасное с ее сестрой. И грозит, что если девочки проболтаются соседям, то он бросит их мать и выгонит ее с работы без рекомендаций. Я спрятала подругу в своей комнате. Вечером пришли родители. Они выслушали меня, посовещались за закрытой дверью – и силой увели мою подругу домой. А мне сказали, что она все выдумала.

Она рассказывала спокойно, деловито, без эмоций.

– Тем же вечером мой брат пригрозил, что, если я буду болтать, мне не поздоровится. Он сказал это при отце. Тот сделал вид, что ничего не слышит. Через неделю произошла беда. В соседнем доме нашли три трупа. Обеих девочек изнасиловали и задушили, у одной были связаны руки. А их мать зарубили топором, сзади, как будто она сама встала на колени в ожидании удара. Отчима поймали лишь через три дня. По всем домам на нашей улице прошли люди из службы безопасности компании. И объяснили, что надо говорить. Что мать пила беспробудно и, напившись до невменяемого состояния, убила дочерей. А когда пришел ее муж, кинулась на него с топором. Он отнял оружие, но она схватила нож. Он убил ее из самозащиты. Мои родители знали, что я нипочем не стану лгать. Я ведь знала, что отчим насиловал сестер. На глазах друг у дружки и у их матери. После того как одна из девочек сбежала, он приказывал их матери связывать беглянку. Он был садист. И когда в наш городок приехали федералы, я им сказала: ничего от меня не услышите, потому что меня убьют. Мне предложили программу защиты свидетелей. Я согласилась и дала показания. С тех пор я – Леони Хоффманн, женщина, у которой нет иллюзий насчет мужчин.

– Думаете, дело в том, что негодяй был мужчиной?

– Дело в том, что наш мир – мужской. Власть, деньги, насилие. Это мужские методы достижения цели. А цель одна – больше покорных самок. Я никогда не питала ненависти к мужчинам как таковым, и доказательство тому – пятеро моих мужей. Но я с того самого дня, как дала показания в суде, жила одной мечтой: научить женщин быть непокорными.

Я балдела от нее. Такого концентрированного обаяния мне встречать еще не доводилось. Наверное, будь у меня в школе такая учительница, я бы никогда не стала разведчиком.

– Похожих историй вы, наверное, слышали множество. Среди евиток-новобранок вообще нет женщин без отягощающего опыта. И это понятно: счастливая женщина не хочет изменить мир. Ее все устраивает, она даже не боится тех перемен, которые несут ей окружающие, – она ведь получила свое счастье даром, без борьбы, и ей кажется, что так будет всегда. Амбиции, талант? Счастливая женщина совершенно не амбициозна. И ее таланты могут реализоваться как в другой сфере, так и в нужной, но случайно, без усилий, как бы само собой. Все перекосы начинаются, когда женщина несчастна. И какой опыт ее сломает, а какой стечет, словно вода, – поверьте психологу, наверняка сказать невозможно. Потому что этот перелом случается в раннем детстве. Один и тот же опыт может совершенно по-разному повлиять на двух девочек. Вы знакомы с доктором Нильс, верно? Должно быть, знаете, что у нее есть названая сестра, такая же сирота. Обе девочки находились примерно в равных условиях, но Нильс чувствовала себя лишней и глубоко несчастной, а ее сестра – абсолютно довольна своей жизнью. Ни сиротство, ни подростковая некрасивость, ни даже неудачный опыт первой любви ее не изменили. Поэтому она спокойно вышла замуж, а Нильс пришла в Орден. Все это справедливо не только для евиток – любая женщина, добивающаяся или добившаяся успеха в какой-либо области, начинала с того, что осознавала необходимость изменить свою жизнь. Кто-то после этого менял себя, кто-то расчищал лично для себя место под солнцем, чтобы никогда ни от кого не зависеть, а кто-то сразу замахивался на глобальное господство…

Последнюю фразу она произнесла с легкой улыбкой, и эта самоирония неожиданно превратила ее в другого человека – в юную девочку, остроумную и шаловливую. Но девочка тут же спряталась.

– И на этом этапе многие, да что многие – практически все совершают главную ошибку. Они назначают мужчин виновниками своего несчастья. И объявляют им войну. Война может принимать форму конкуренции или открытого противостояния. То есть эти женщины сами в значительной степени становятся мужчинами, принимают для себя их модель поведения – но карикатурно искаженную женским и к тому же обиженным сознанием. А проблема ведь не в мужчинах.

Она запнулась, повернула голову в сторону. Я посмотрела туда же: ничего особенного, просто официантка. Обычная студентка, которая подрабатывает, потому что не хочется жить в нищете. Тоже, наверное, не очень счастливая. Может быть, даже мечтающая о мировом господстве.

– Все беды нашего мира от того, что он перекошен. Общество полагает женщин легитимной добычей мужчин и осуждает не сам факт обладания, а лишь некоторые способы, какими мужчины достигают цели. Плохо взять добычу силой, но хорошо – купить в прямом или в переносном смысле. Да, сейчас вы напомните мне феминистские движения, особенно двадцать первого века. Но чего они добились? Рассеяние и Катастрофа отлично показали все, чего они добились. Ничего! И все потому, что они хотели поменяться местами с мужчинами. Стать гегемонами. Они пытались подменить женскую зависимость ненавистью к мужчинам. Они относились к мужчинам не как к партнерам, а как к узурпаторам и насильникам. Они пытались стать не равными, но одинаковыми. Хотели занять мужские места в мужской же модели. Они говорили о том, чего делать нельзя, но слишком мало думали о том, что делать нужно. Они сумели раскритиковать прежнее общественное устройство, но не смогли предложить миру принципиально новую модель. Потому и проиграли. Я изучила множество исторических материалов еще до университета. Массовая колонизация внешних планет, потом Катастрофа – эти события отбросили нас в девятнадцатый век, а в некоторых аспектах – еще дальше. Снова появился спрос на качества мужчины-завоевателя, на детский труд, на огромные семьи. Женщина с ребенком, а тем более с несколькими детьми уже не могла выжить в колонии. Она не конкурент мужчине там, где надо пахать землю плугом, валить девственный лес и охотиться с примитивным оружием, потому что удобное для нее оружие слишком дорого и требует припасов, которые не производят на месте. И поскольку равенство полов до Рассеяния существовало лишь юридически, оно не вошло еще в плоть и в кровь, да и не могло войти – ведь новой модели отношений не возникло, – оно исчезло. Старая модель снова напомнила о своих правах. И произошло это потому, что, в сущности, никакой другой модели никогда и не было.

Я не собиралась с ней спорить. Но и перебивать – тоже.

– Я изучала патриархальную модель. Да, я отлично понимаю, что есть объективные причины, вызвавшие ее к жизни, но я не могла понять: почему в этой модели женщина всегда становится человеком второго сорта? Почему ее труд может быть, не такой яркий, ценится меньше, чем труд подростка, хотя подросток точно так же не конкурент взрослой женщине, как она сама – взрослому мужчине. Это загадка. Почему мужчина с уважением относится к старику или к инвалиду, который может совсем немного, но презирает женщину? Увы, я пришла к однозначному выводу: это общественное устройство создано самими женщинами. Да-да. Женщина хитрее и практичнее мужчины. Она пытается избежать лишних тягот. Желание побыть слабой, опекаемой, защищенной – оно проистекает из желания переложить ответственность за себя на кого-то другого. Вместо того чтобы быть с мужчиной равноправным партнером, нести с ним равную ответственность, женщина начинает хитрить и притворяться. Матери, и никто другой, учат дочерей быть вещью мужчины. Потому что так прожить легче. Это не просто нечестно или некрасиво, это подло. При этом подходе унижается не только женщина, но и мужчина. Его используют для решения задач, вовсе не нужных для выживания и развития. А потом его же и обвиняют во всех бедах. Но это лишь одно последствие из многих. Другое – мальчики в детстве не получают уроков уважения к женщине. Они видят, как мать унижается перед отцом, – и перенимают его модель, и ждут от своей жены того же самого поведения, какое демонстрировала их мать. Некоторые ждут с ужасом, но это ничего не меняет: другого они принять не способны. А самое ужасное – женщины утратили возможность дружить. В каждой особи своего пола они видят конкурентку. Женский мир – это мир ненависти, зависти и ревности. Разумеется, я утрирую. Сгущаю краски. Просто я хочу, чтобы вы поняли, почему я пришла к Ордену Евы.

Хикати положил ладонь поверх кисти Леони и нежно погладил ее. Она посмотрела ему в лицо.

– Если б ты была мужчиной, я бы похлопал тебя по плечу, – сказал он. – Но в любом случае я бы как-нибудь проявил сочувствие.

– Спасибо, Лоренс. Мог бы не объяснять. Уж тебя-то я знаю как облупленного. – Леони улыбнулась. – Мисс Берг, Лоренс – единственное известное мне исключение из общего мужского правила. Человек, который не способен на насилие. Жаль, что мы поздно встретились. Если бы я увидела его в мои четырнадцать, когда стала одиноким изгоем, моя жизнь сложилась бы иначе. Но мы встретились, когда мне было уже двадцать, я все для себя решила и искала не путь, а способы пройти по нему. – Она помолчала. – Орден Евы. Я услышала о нем, когда готовилась поступать в университет. Я мечтала стать врачом-хирургом. Но когда познакомилась с евитками, поняла, что главная проблема моей жизни имеет решение. И мой долг – ускорить это решение. Поэтому я стала психологом. Мне очень понравилась та модель, которую предложил Орден Евы. Женщина и мужчина – партнеры. Да, у них тоже были свои перекосы, особенно среди новообращенных. Этим женщинам невозможно было перестроиться сразу. Только в третьем поколении евитов новая мораль была уже естественной. А я была очень молода. И мне казалось, что если мир не переделать прямо сейчас, то через сорок лет он погибнет. Я не хотела ждать три поколения. Я думала, что рабская модель, когда одно живое существо принадлежит другому, довела мир уже до точки и дальше будет уже сплошная деградация. Я читала новости и понимала: мы гибнем. В Шанхае физически уничтожены особые экономические зоны, и даже через двадцать лет после этого чудовищного преступления китайцы отлавливали потомков жителей тех зон – и убивали. А год моего знакомства с Орденом Евы – это же был Год Огня. Вы разведчик, вы должны помнить этот год.

Я помнила, конечно. Год, когда пылал весь Фронтир. Год чудовищного мятежа в пятом радиусе. Год небывалого разгула пиратства. И даже на Сибири в тот год были волнения. Трясло нас качественно.

Именно в тот год мой отец получил тяжелое ранение, оставил армию и женился. Мы никогда не вспоминаем об этом, но женился он в госпитале, и на церемонии его рукой водил молоденький интерн – потому что папа был по самые брови в корсете. И никто тогда не верил, что папа сумеет передвигаться иначе, чем в экзоскелете. А мама никого не слушала. Рожала и рожала, одного за другим. Наверное, она и есть та самая загадочная и неуловимая счастливая женщина, которая не верит, что обстоятельства могут сделать ее несчастной. После рождения Криса отец оправился настолько, что смог обходиться без экзоскелета, а к моему рождению вообще словно забыл о былом ранении.

– Я не умела смотреть наперед. Мне казалось, мы катимся в пропасть, мы уже летим на дно, хотя думаем, что живем. И я, как мне казалось, нашла выход. Евиты – это мой фундамент. Но их слишком мало. Надо разом переделать всех женщин мира. Тогда мы спасемся. Я никогда не прислушивалась к их религиозным догмам, меня это не волновало. Я начала разрабатывать методики воздействия на сознание, которые позволили бы сразу изменить женщин. Потом поняла, что этого недостаточно. Надо работать и с мужчинами. Надо заставить их забыть свое прошлое и вложить новую мораль. Сразу, пакетом. И в этой морали не должно быть места для личной власти. Я никогда не была властной. Но я изучала власть. Чтобы понять, как уничтожить явление, нужно его познать. Я не избегала ничего в этой жизни. Я подчинялась и подчиняла. Своих дочерей я воспитывала без методик замены памяти – и потерпела поражение. Тогда я запретила им выходить замуж. Я боялась, что мои дочери передадут заразу власти и покорности своим детям. Я была уже одной из самых видных ученых в Ордене Евы. Я обучала специалистов, которые на местах работали с людьми. С годами я поняла, как же далека от цели, но обстановка в мире вроде бы успокоилась, и, значит, у меня еще было время для работы. А потом… – Леони грустно усмехнулась. – Потом я поняла, чем занимаюсь. И на кого работаю.

Так бывает всегда. Гений без моральных устоев или же очередной спаситель приводит мир к гибели куда быстрей, чем самый ярый вояка.

– Нильс. Бретта Нильс. Мне донесли, что она вносит самовольные изменения в мою методику йоги. Сначала я рассердилась. Потом изучила ее работу и поняла, что мы с ней, в сущности, решаем одну задачу, но разными средствами. Я использовала методики замены памяти, а Нильс – простейшие манипуляции. Она опиралась на то, что всякой недовольной собой женщине хочется стать лучше, эффектней, привлекательней. Йога позволяла женщине измениться, но вместе с тем она исподволь меняла ее, прививая чувство ответственности, самостоятельности. Ведь теперь она сама отвечала за то, каким будет ее тело. И могла этим заниматься независимо ни от кого. Мало того, она тут же получала поощрение своей самостоятельности – в виде заинтересованных взглядов и одобрения мужчин. Но при этом она уже не хотела быть безвольной чужой игрушкой. Женщина сумела изменить себя – и начинала хотеть большего. Йога Нильс учила женщин сделать первый шаг к партнерству. Но я увидела кое-какие ошибки в ее подходе, и мне показалось чрезвычайно важным обсудить эти спорные моменты. К тому же я могла предложить более эффективные решения для ряда этапов. Кое-где следовало бы заменить музыкальное сопровождение, три или четыре упражнения нуждались в другом ритме – ведь я подбирала ритм, учитывая методики замены памяти, а у Нильс этого не было. И я поехала к ней. Сюда, в Эдинбург. Никого, разумеется, не предупредила, пришла незваная, да меня здесь и знали-то лишь по имени. И когда я увидела клинику, когда меня встретили охранницы, теоретически евитки, я поняла, на кого работаю. Я собственными глазами увидела, для чего используются мои методики. Эти девушки, охранницы, стали чудовищами. Тогда я ушла. Меня занесло в стриптиз-клуб, и на сцене я увидала еще больший кошмар – искусственных гермафродитов…

– Хатак Тулан?

– Да. Произошла обратная история – я не знала, кто она, зато она узнала меня. И в середине шоу ко мне подошел менеджер, попросил пройти за кулисы. Хатак Тулан… Мы проговорили с ней до рассвета. Удивительная женщина. И она-то, несмотря на свой ужасный вид, была истинной евиткой. Просто шоу-бизнес диктует свои правила игры. Она выбрала этот путь и не обращала внимания на цену, которую пришлось заплатить за успех. А кроме того, она ведь была внедренным агентом. Таким же, как Фатима Дараян, которую я до тех пор сильно недолюбливала. На следующее утро я встретилась с Фатимой. Можно сказать, что меня завербовали, только это неправда. Я не изменила своим идеалам. И мои идеалы полностью совпадали с тем, чего хотели эти женщины. Мы не хитрили, не сражались на психотехниках. Мы пили чай и были откровенны друг с другом. Правда – самое страшное оружие. Если хотите сразить серьезного врага – используйте только правду. Я вернулась в Мюнхен и начала двойную игру. Передо мной стояла почти невыполнимая задача – я должна была найти противодействие сама себе. Да, методики замены памяти. Я разрабатывала их таким образом, чтобы результат нельзя было отменить. А теперь обязана была превзойти себя. И попутно я узнавала, что могла, о людях, на которых работала. Потом погибла Хатак Тулан… Мисс Берг, я знаю, кого вы подозреваете в убийстве. Радху Шетти.

Вот тут я чуть не вздрогнула.

– Это не она. Если мое слово что-то значит – это не она. В тот самый вечер мы с ней улучили несколько часов, чтобы в тихом месте попить чайку. Она чудовищно изломанный человек, но я знаю ее очень давно. Я старалась ей помочь. Поймите, она добрый человек. Беспринципный, но добрый. И склонный к глупому самопожертвованию. Ее подкосила даже не первая неудачная любовь, нет. Она много лет любила своего учителя, Пола Даймона, если вам что-то говорит это имя. Она так старалась произвести на него впечатление. Она выполняла все, что он требовал, изо всех сил заслуживала его расположение. Но они не созданы друг для друга. Радхе следовало быть более снисходительной к своему давнему приятелю Хэму, а Даймон… Даймон очень быстро нашел любовь всей своей жизни. На которой и женился. Еще десять лет после его свадьбы Радха ждала его. Она не верила, что его брак достаточно крепкий. Она добилась того, что он стал презирать ее, – участь всех навязчивых женщин. А потом она решила посоревноваться с ним. Это гибельное решение. И в тот вечер мы обсуждали – уже в который раз! – одну и ту же тему. Радха была словно цирковая лошадь, которая из года в год бежит по замкнутому кругу арены. Я уже всерьез подумывала о том, чтобы применить к ней мои методики. Это была сложная задача. Ведь мне предстояло филигранно заменить даже не воспоминания, а эмоции. Я хотела, чтобы она пришла к Хэму. Он хороший человек, он смог бы любить ее так, как ей в действительности нужно – немного дружбы, немного ревности, немного иронии, много тепла и много надежности. Любовь – это ведь не эмоция и не чувство. Это – труд. И я, немного испуганная сложностью задачи, в тот вечер пыталась обойтись простым убеждением. Как раз в это время он и позвонил. Ей. И сказал, что убита Хатак Тулан. И что подозрение падает на Радху. Кто-то в том клубе якобы видел похожую на нее девушку, и он хотел знать, где в это время была Радха. Хэм – федеральный агент. Он смог достать нужные сведения. Он докопался даже до того, что к расследованию подключились серьезные люди. Тогда, мисс Берг, я впервые услышала о вас.

Я следила за ее правой рукой, на которой блестело широкое кольцо. Такие же кольца были у всех знакомых мне евиток. Даже у Фатимы. И я замечала, как Леони, мягко жестикулируя, все время немного выдвигает безымянный палец, чтобы он не коснулся ладони.

– Радха тогда побледнела и закурила при мне впервые за десять лет. Она сказала… Я сейчас процитирую в точности: «Это наша, эльдорадская. Но она вообще другого уровня. У нее психика иначе отстроена. Мы все боялись Энстона – кто-то приседал, кто посмелей, тот прятался. А она искалечила его голыми руками. В безнадежной ситуации. Энстон ей потом отомстил, только она отсиделась в тихом углу – и достала его. Даймон говорит, что чисто по боевке она мне уступает, только он последнее время на сложных задачах работает с ней, а не со мной». Мы посидели, подумали, что можно сделать. Чуть позже до Радхи дошло, что погибла ее подруга, и она рвалась отомстить… Я отговорила ее. Я сказала, что есть шанс и отомстить, и уберечься от соперницы. Ведь Радхе проще найти истинную убийцу Хатак Тулан. Но, мисс Берг, я где угодно готова свидетельствовать, что тот вечер Радха провела со мной, в Мюнхене. С пяти часов дня до двух часов ночи, когда я сама отвезла ее в аэропорт и посадила на рейс до Эдинбурга. Я подготовила памятную записку, и там указано, каким рейсом прилетела Радха, какое у нее было место и каким улетела. Последнее точно, потому что билет ей брала я.

– Не говорите только, что и Мигеля Баша убила не она. – Мне стоило немалых трудов говорить спокойно.

– Она, – согласилась Леони. – Я ведь говорила, она беспринципная. Наверное, я бы тоже смогла убить гнусного мерзавца, особенно если отсутствует непосредственный контакт. Но я не стала бы с ним спать. Она позвонила мне и похвасталась, что одним мерзавцем стало меньше. Тогда я заподозрила, что она немного тронулась умом. В некотором роде это впадение в детство, но в эмоциональном, а не в интеллектуальном смысле. Потом я поняла, что нет, Радха такой была всегда. Просто непосильная нервная нагрузка – а у разведчиков тоже есть свои пределы, они не железные, – вызвала этот эффект. Я приказала ей явиться ко мне. Она прилетела через несколько дней, сказав, что сбежала из ловушки, и это было легко, и теперь пусть «эта Берг» не думает о себе слишком хорошо, она бы оттуда не выбралась… Я потратила сутки, чтобы привести ее в порядок. Увы, мисс Берг. Я не Господь Бог, я не могу из прирожденной убийцы сделать Мать Терезу. Все, что в моих силах, – я говорю о традиционной психотерапии, другие методы к Радхе я не применяла, – заставить ее считаться с общественными условностями. Хотя… есть исключения. С вами я поработала бы. Но в этом нет необходимости. Я слежу за вами – да, не всегда по открытым источникам, но поверьте, вы интересный человек, совершенно невозможно удержаться, чтобы не заинтересоваться, – и вижу нарастающие в вас изменения. Вы все делаете словно мимоходом. Там обронили ласковое слово, сям дали отличную рекомендацию, где-то пожалели несчастную собачку, потом сочли, что пенсия бывшим пленным – ваш долг… потом вы поручились за китайских преступников… Очень скоро люди станут вашим основным объектом. И не нужно вас торопить. Мир не нуждается во второй Матери Терезе и Флоренс Найтингейл. Мир нуждается в таких, как вы. Кто будет помогать лишь в той степени, в какой это не мешает собственному благополучию. Поверьте, этого достаточно, чтобы за пятьдесят лет наш мир превратился в рай. А Радха неисправима. Наверное, ее следовало бы запереть где-нибудь лет на пять, ради ее же блага, тогда она сможет проанализировать свою жизнь и сделать верные выводы. Я не пытаюсь ее выгородить. Я всего лишь уточняю, в чем она невиновна.

– Вы знаете, кто убил Хатак Тулан?

– Н-нет.

Я видела, что она лжет.

– Зачем? – только и спросила я.

Она поняла.

– Мисс Берг, я скажу это на допросе. Пожалуйста. Поверьте мне, это вопрос безопасности. Не моей – вашей. Теперь этот человек охотится за вами. Но уже сегодня вечером он будет обезврежен.

– И почему вы думаете, что этим планам повредит, если я узнаю, кто это?

– Есть вероятность ошибки. – Леони отвела глаза. – Она всегда есть. И федеральная бюрократия – лучшая защита от ошибки. Лучшая на сегодняшний день. Я не выгораживаю этого человека, поверьте. Мне тоже есть что ему предъявить. Должно быть, Лоренс вам говорил, что у меня восемь детей. – Леони сделала паузу. – Было. – Она опустила взгляд. – Когда Лоренс ушел из семьи, он забрал с собой моего сына и двух дочерей. Вот они… они остались живы. А пятерых моих дочерей уже нет в живых. Их убедили, что они должны умереть. Убедили при помощи моих же методик. Можно сказать, их убили моими руками. Тот самый человек, который убил Хатак Тулан. Радха хороша, но она опоздала. Все это случилось после того, как я узнала, кто на самом деле правит Орденом Евы. Женский орден – это лишь орудие в руках слабого и болезненно властолюбивого мужчины. Мне стоило начать изменение мира с верхушки, но верхушка считала, что и так хороша. Все наше дело предали лидеры. Просто женщины решили, что теперь у них есть предмет для торга – громадная секта. И им есть что предложить мужчине в обмен на личный комфорт, на право быть вещью, которая ни за что не отвечает. Они решили, что потрудились достаточно, хотят дивидендов – в виде безделья и бездумья. Они хотят, чтобы о них заботились. Им кажется, что это любовь. Поэтому сейчас они готовят товар на продажу. Уничтожается весь средний командный состав, все ученые, все, кто способен проявить непокорность. Орден, который мог стать фундаментом нового – и прекрасного, поверьте! – мира, превращается в обычную тоталитарную секту. Предельно зависимую от лидера. Предельно покорную лидеру. Потенциальное будущее становится просто безмозглым орудием в руках подлецов. Как оно всегда и случалось раньше.

– Вы сказали, что узнали, кто на самом деле правит Орденом.

Леони медленно покачала головой:

– Я неточно выразилась.

Опять врет. Жаль, что у нас дружеская беседа, а не допрос.

– Официальный матриарх – Фатима Дараян. Должно быть, вы это знаете. Она не скрывается. Она не только руководит Орденом, я говорила уже, она двойной агент. Мне поначалу это претило, но потом я поняла, что в нашем мире любая организация либо подчиняется государству, либо преступникам, либо не развивается, оставаясь на уровне городских гражданских обществ. Фатима отдавала Орден Евы государству. И это, если подумать, неплохо – мы имели бы полноценный статус признанной Церкви, пусть на нас и косились бы все, начиная с мусульман и заканчивая адвентистами седьмого дня. Но Фатиму свергли. Сейчас в Ордене раскол. Небольшая часть консерваторов держится Фатимы. Но большинство легло под нового матриарха. Ее зовут Ясмин Фора. Она всегда была куклой и осталась ею. Она вечно кому-то подражает. Вот тот, кому она подражает, и есть подлинный господин. Тот человек, который отдает приказы Ясмин Форе, уничтожает людей – сохраняя структуру Ордена. Структура нужна ему, чтобы заполнить своими марионетками. Подумайте сами, кто это может быть. Я готова помочь. – Она мягким движением положила перед Хикати карточку с чипом. – Гарантии моей лояльности. Лоренс, это то, что ты безуспешно пытался понять. Вся моя работа. Все методики. Полное описание, пригодное для того, чтобы быстро обучить практикующих специалистов. И – методики разблокирования. То, к чему ты подошел вплотную, но никогда не разгадаешь до конца. Я сделала это. Я победила сама себя. Все здесь. А от вас я хочу одного: я хочу в тюрьму.

Я не удивилась. Хикати пробормотал, мол, можно найти и другое убежище.

– Лоренс, – со спокойной улыбкой сказала Леони, – неделю назад я пришла домой и увидела на полу в гостиной трупы пяти своих дочерей. Обезображенные трупы пяти молодых женщин, так похожих на меня. Вся зала была в их крови. Их заставили убивать друг дружку, убедив, что это откроет им путь в Новый Мир. Я сильная, я не сошла с ума. Но теперь я хочу, чтобы меня судили наравне с теми, кто использовал мои методики для убийства. Я не собираюсь убегать от ответственности. Я готова компенсировать все зло, которое было причинено моими руками. Я не смогу вернуть мертвецов к жизни. Но я могу спасти живых. И сделаю я это, Лоренс, ради того самого прекрасного Нового Мира, в который я все еще верю.

Хикати убито молчал.

– Я знаю, что ты меня любишь. И поверь: в своей жизни я любила по-настоящему только двоих мужчин. Любила спокойно, восхищаясь, а не похищая. Без ревности и подлости. Моего сына и тебя. Поэтому я не позволила тебе приблизиться ко мне. И поэтому я позволила Нюру уйти с тобой. Потому что любила вас обоих. И никому из вас не смогла бы подарить счастье.

– Леони, не говори глупостей, – поморщился Хикати. – Ну хорошо, давай откровенно. Я люблю тебя, и мне неважно, что ты можешь получить пожизненное. Мне все равно никто не нужен, кроме тебя. Я останусь с тобой до конца, каким бы он ни был. Дадут тебе пожизненное? Но там же разрешены свидания, буду к тебе ездить. О детях как заботился, так и буду. Появится возможность привлечь тебя к работе? Привлеку. Леони, я, конечно, дьявольски некрасив. Что есть, то есть. Но я никогда не позволю тебе почувствовать себя лишней, ненужной или ущербной, или согласившейся на первое же предложение только ради того, чтобы не быть одной. Ты у нас бессребренница, ну так я скопил немного. Этого хватит, чтобы обеспечить тебе достаточный комфорт в тюрьме. Я же знаю, как ты злишься, если не удается выспаться или если нет рыбы на обед тогда, когда тебе ее хочется… Все будет, Леони. А самое главное, ты будешь в безопасности.

– И любима, – сказала она, пристально глядя ему в глаза.

– Ты всегда была любима. Просто для тебя пришло время заметить это.

Она поставила локти на стол, подалась вперед всем корпусом, снизу вверх заглянула ему в глаза так игриво, что, кажется, весь ресторан почувствовал себя лишним. А Хикати только улыбнулся. Ласково, ободряюще.

А я вдруг поняла, кого он мне напоминает с этой неожиданной мудрой улыбкой. Августа. Ну в точности. Недоверчиво покосилась на Леони – и она была похожа на меня. В эту секунду, не чертами лица, но общим выражением, словно бы я надела маску, но сохранила мимику… Я кашлянула, чтобы избавиться от наваждения. Оба посмотрели на меня, и взор их был туманным, и оба были далеки от этого места…

– Я об одном прошу. Если вы решите пожениться – меня позовите. Хочу постоять в уголке и полюбоваться на вас.

– О, это проще всего, – засмеялась Леони. – Собственно, вы меня опередили, мисс Берг. Я ведь евитка. У нас обряды примитивные. Лоренс?

– Конечно.

– Я, Леони Хоффманн, урожденная Инге Свенсон, беру в мужья тебя, Лоренс Хикати, и обязуюсь быть тебе женой.

– Я, Лоренс Хикати, беру в жены тебя, Леони Хоффманн, урожденная Инге Свенсон, и обязуюсь быть тебе мужем.

Она прянула вперед всем телом. Хикати на четверть мгновения удивился, потом положил ладонь ей на затылок, притянул ее голову к своему лицу. Губы их соединились.

Я не знала, куда провалиться от смущения.

Впервые видела такое чистое соединение.

– Я люблю тебя, – сказала Леони, и голос ее наполнился истинным теплом, – и всегда любила. Просто боялась присваивать тебя. Ты принадлежишь Богу, человечеству, чему угодно великому. Но любая женщина не вправе присвоить тебя только лишь себе. Даже я. Хотя мне хотелось!

Я повернула голову в поисках официанта. Хикати засвистел какую-то мелодию, до крайности знакомую, и Леони ему ответила, тихонько проговаривая слова… на испанском. Но я не успела опознать их, потому что к столику подлетел официант.

– Шампанского, пожалуйста, – сказала я. – Всему ресторану. За мой счет. Только что двое замечательных людей за этим столиком заключили брак по очень древнему обряду. Пусть все выпьют за их счастье.

Официант улетел, а я пояснила Леони:

– Я формально по происхождению чешка. Только у меня ни одной капли чешской крови нет, я русская. Русские в таких случаях угощают всех. Это обычай.

– Берут весь мир в свидетели? – понимающе уточнила Леони. Спохватилась, полезла в сумочку. – Лоренс, я не знаю… не уверена, как оно есть… просто для надежности. – Она раскрыла ладонь: на ней лежали два старых обручальных кольца. – Их носили мой дед и моя бабка. Те, у кого я жила до колледжа, когда уже сменила имя. Они не выдали меня родителям. Мисс Берг, вы ведь христианка?

– Лютеранка.

– Неважно. Говорят, что в минуту опасности любой христианин может исполнить обязанности священника… Я призываю вас в свидетели. – Она повернулась к Хикати: – Я, Леони Хоффманн, беру тебя, Лоренс Хикати, в законные мужья, чтобы всегда быть вместе в радости и горе, в бедности и богатстве, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас…

Она отчеканила эту клятву как военную присягу. Я видела, как Хикати готовился повторить эту клятву – слово за словом, столь же решительным тоном. И их брак, я уверена, точно свершился на небесах. Задолго до того, как они это осознали.

Подали шампанское. На наш столик оглядывались, нам улыбались, мужчины и женщины салютовали бокалами, и в зыбком мареве обычной человеческой доброты и радости я вдруг почти увидела маленького Леона Хикати, русоволосого, зеленоглазого, до чертиков умного, с лишним пальчиком на левой руке, проницательного красавца и обаяшку, которому, может быть, суждено по-настоящему изменить этот мир. А может, это будет девочка. Неважно, совершенно неважно. А важно, что эти двое наконец-то пришли к тому, что им было предназначено от рождения.

– Ладно, – дивно похорошевший Лоренс убрал в карман карточку, которую отдала Леони. – Давайте решать проблемы. Леони, если суд, то ты в лучшем случае получишь пятьдесят лет. В лучшем. Это с учетом твоей готовности сотрудничать. Я думаю, ты это понимаешь.

– Конечно.

– Но пятьдесят лет – чепуха, если ими правильно распорядиться. Я знаю, для тебя работа превыше всего, пока работаешь, – живешь. Я думаю, нам стоит сосредоточиться именно на этом направлении. На том, чтобы ты в тюрьме могла работать. Делла, что скажешь?

– Я мало что решаю. Начать все-таки следует с чистосердечного признания и ареста. Я ушла в отставку, но связи остались, и тому же Джету Ашену по личным каналам я могу донести. Леони, что скажете?

– Джет Ашен – старый циничный ублюдок, – откровенно сказала она. – Но в нашем случае именно его циничность может быть достоинством. Хорошее решение.

– Когда ты хочешь? – спросил Хикати у Леони.

– Сейчас. Я прилетела из Мюнхена, чтобы сдаться. Я даже номер в отеле не заказывала.

Он покивал. Я уже набрала номер Йена Йоханссона. Дождавшись одобрительного жеста, я сказала:

– Йен, я сейчас беседую с очень ценным свидетелем по делу об Ордене Евы. Фактически соучастник. Леони Хоффманн. Она хочет признаться. Готова сотрудничать… Да. Да… Знаешь, пришли машину. С охраной. И с Верой Харрис. Мало ли что. Да, и, пожалуйста, без Кента и Вики Дуглас. Они одну операцию уже сорвали. Дуглас уволилась? Новость… Тем лучше для нас. Адрес? Ресторан «Камелот». Мы ждем. – Я отключилась и весело сказала: – У нас еще есть двадцать минут. Леони, вы не голодны? Допрос будет долгим и тяжелым, наверняка затянется за полночь. Лучше поесть сейчас.

– Спасибо. Я совершенно не хочу есть. Но не откажусь от кофе.

Я снова позвала официанта.

– Пока у нас есть время, давайте распланируем допрос. У вас есть адвокат? Если хотите, могу рекомендовать того, с которым постоянно работает мой босс. Кстати, когда он приедет, вы можете запросить инквизиторский допрос. Август прекрасно его проводит, он и мне показывал…

– Да, это было бы хорошо, – кивнула Леони. – Потому что я живая, могу что-то позабыть, а инквизиторские методы позволяют освободить память. Тем более я наслышана о вашем боссе… Адвокат, я думаю, не нужен, это чистая формальность, пожалуй, я бы даже хотела на первом этапе обойтись без лишних ушей… Мисс Берг, поймите меня правильно, это забота о безопасности…

– Допрос могу провести и я, – встрял Хикати.

– Лоренс, вы только что в моем присутствии произнесли брачные клятвы, – напомнила я. – И поверьте, я сообщу об этом агенту Харрис. Я обязана это сделать, хотя бы для того, чтобы она дала вам возможность формально зарегистрировать отношения.

– О да, конечно. Просто очень непривычно, – он посмотрел на свою руку, украшенную кольцом, которое подарила Леони. – Очень непривычно. Но свидетелем-то я имею право быть?

Я посмотрела на стол. Прежде чем надеть обручальное кольцо, Леони сняла и положила рядом с бокалом свое евитское кольцо с ядовитой ампулой. Я понимала, что символизирует этот жест: она отдавалась клятве целиком, не оставляя себе запасного выхода в виде смерти.

– Я бы посоветовала начать признание в свободной форме. Именно так, как вы рассказывали мне. Вера Харрис умеет слушать, ее такое начало не настроит против вас…

Леони смотрела поверх моей головы. Взгляд у нее опустел, лицо стало безжизненным. И вместе с нею померк словно бы весь окружающий мир.

Я обернулась.

К нашему столику шла Вики Дуглас в штатском.

* * *

К нашему столику шла Вики Дуглас в штатском.

На ней был вызывающе алый короткий жакетик, свободные белоснежные брюки-марлен, белая английская блузка и какая-то блестящая брошка под воротником. Волосы распущены, но не завиты. Сдержанный макияж, сумочка-конверт из матово-серой кожи.

– О, мисс Берг? А я ведь мечтала с вами попрощаться. Случайно зашла сюда, выпить на дорожку бокал шампанского. Да, я больше не работаю в бюро. Мне все осточертело. А вы меня просто бесите. И я очень хотела сказать вам об этом. Потому что больше всего в жизни я ненавижу несчастненьких жертв. Вам не место в моем прекрасном мире. С вами позабавился Энстон – что, не ждали? А я все знаю! – и вы с тех пор труп, и пахнет от вас не парфюмом, не надейтесь, а гнилой мертвой плотью, потому что вы и есть труп…

Леони вскочила раньше, чем я успела сообразить, чем лучше огреть Дуглас – бутылкой шампанского или сразу стулом.

– Вы ведь Вики Дуглас? Давно хотела с вами познакомиться. Я приехала сдаваться. Я Леони Хоффманн, – она протянула руку.

Меня охватило странное чувство.

Безысходность.

Кольцо, ядовитое кольцо евитки, лежавшее у бокала, исчезло.

Я ничего уже не могла изменить.

– Вики Дуглас, – ослепительно улыбнулась девушка и ответила на рукопожатие.

Я следила за их лицами, хотя понимала, что это самый чудовищный мой провал. Мне надо было валить Вики. Сразу.

Я ошиблась.

Обе продолжали улыбаться. Только улыбки их стали похожи на оскал.

– Приятно познакомиться, – пропела Вики. – Всегда мечтала сказать вам в лицо, что вы дурной психолог. Знаете, я видела ролик, на котором ваши дочери, эти тупые коровы, рвали друг дружку на части. Если бы мне не удалось с вами встретиться, его бы показывали вам сегодня всю ночь. Зрелище что надо. Но вы оказались куда большей дурой, чем мы ожидали. Я пришла за вами, а не за Берг. Но мы так и знали, что вы поверите, будто я собираюсь грохнуть ее. И постараетесь вызвать огонь на себя. У вас же чувство вины, вы страдаете из-за дочек, ищете смерти. Да-да, та самая зависимость и жертвенность. Вот у меня, например, ее нет вовсе. А у вас есть.

Леони смертельно побледнела и пошатнулась. Вики выпустила ее руку и отскочила, но тут Хикати с ревом напрыгнул на нее, стал душить. А я едва успела подхватить падающую Леони.

Как глупо, господи, как глупо!

– Делла… – прошептала она. Надо же, еще соображает. – Мое… завещание. Тебе… Будь… свободной. Хочешь ласки… бери… и заботу, и комфорт… все бери… только отдавай… столько же… тогда честно. Тогда… партнерство… пожалуйста… ради меня… кто-то… должен жить… в новом прекрасном мире…

– Обещаю. Леони, что за яд? Я вызываю «Скорую помощь».

– Не… надо. Очень быстро… еще минута… две… не больше…

За спиной раздался грохот, кто-то упал, крики, я уже ни на что не обращала внимания. Еще мгновение – и рядом появился тяжело пыхтевший Хикати. Засуетился, пытался кого-то звать на помощь…

– Она убежала, – сказал он. – Сейчас, сейчас, я сюда нашего врача…

– Лоренс, – позвала я очень ровным голосом, – пожалуйста. Попрощайтесь. Пока Леони вас слышит.

И он весь обмяк, погас. Схватил Леони, прижал к груди. По его лицу покатились слезы. Я встала и медленно отошла.

Вики не уйдет далеко. Ее поймают не позднее сегодняшнего вечера. Но мне показалось чертовски важным взять ее самой.

Мне казалось, я действую очень взвешенно и хладнокровно. Я вышла на парковку, спросила, кто видел красивую девушку в белых брюках. Мне показали – она побежала в парк. И я побежала следом.

Я увидела ее довольно быстро – она обогнала меня на пятьсот метров, не больше. И я бегала лучше. Мы неслись по аллее, как призовые скакуны, и я уверенно настигала ее. Сейчас начнет стрелять, буду уклоняться и считать выстрелы.

А потом она замедлила бег. Остановилась. Бросила пистолет на землю, повернулась ко мне лицом, протянула правую руку – ладонью вверх. Я подбежала, но вплотную подходить не стала.

Ладонь была белой, в голубизну. И черная точка свернувшейся крови посередине.

Вики безмятежно улыбалась.

– Мы все носим с собой яд. Для себя. Иногда – для тех, кто мешает, – объяснила она. – Леони тоже. У меня был антидот. Но я ошиблась. Это не тот яд, который мне назвали. Может, оно и к лучшему. Если бы я не побежала, у меня еще был шанс. Но я нагрузила сердце и увеличила кровообращение. Если бы я выжила, меня отправили бы в тюрьму, и мне пришлось бы придумывать, как удавиться. Лучше так.

Она сделала шаг ко мне. Я – от нее.

– Боишься? Правильно, – Вики засмеялась. – У меня есть сообщение для тебя. Ты не умрешь, нет. Но если станешь брыкаться, умрут другие. Достаточно сказать одно кодовое слово твоей придурочной маменьке – она пойдет и задушит подушкой твоего тупого папеньку. Все обработаны. Ты их любишь, да? Зависимость – чертовски удобная штука. Тобой можно управлять. Подумай хорошенько. Выиграть ты не сможешь. И хорошо жить не будешь, нет. Поедешь обратно на Арканзас, коровам хвосты крутить. Самое то для тебя. Но если будешь паинькой, то тебе подарят кое-кого. Твоих чокнутых подружек. Твою глупую семейку. Твоих идиотских мужиков. Я бы их всех своими руками зарезала, чтоб нервы не трепали, но это я, я умная. А ты дурочка, ты хочешь их спасти. Вот и спасай.

– И?

– Просто делай, что тебе говорят.

– Кто говорит?

– Он сам придет и скажет. Твоя задача – просто выполнить приказ. Усекла, да?

Далеко вдали, за спиной, я услышала полицейскую сирену. Ну очень вовремя, да.

Вики побледнела. Улыбка стала кривой, она машинально прижала руку к сердцу.

– Надо же, я и не знала, что Леони мазохистка. Такую дрянь для себя держала… – Она еще пыталась шутить. – Черт, как больно. Я не думала, что будет так больно.

Она сделала шаг в сторону, лицо исказилось гримасой. Упала на четвереньки, ее вырвало. Потом, тяжело дыша, она села рядом с лужицей кровавой пены. Ее взгляд полыхал ненавистью.

– Ну что ты смотришь! – крикнула она. – Ты что, не видишь, я умираю?! «Скорую» вызови, дура!

Я спокойно набрала код службы спасения, указав координаты.

– А ты разве боишься смерти?

– Я жить хочу! Ну помоги же мне, сделай что-нибудь!

Она завыла, схватившись за живот. Я не сдвинулась с места. Вики поползла к брошенному пистолету. Я легко перепрыгнула через нее и мыском туфельки откинула пистолет в кусты.

– Ничего, – сказала я равнодушно, – ваша секта верит, что все, кто умер до Часа Икс, возрождаются совершенными. Вот и проверишь на себе.

Ответом мне была ругань. Вики упала на мелкий гравий аллеи, ее корчили судороги, с губ летела пена, она кричала так, что закладывало уши. Она умоляла спасти ее, что-нибудь сделать, она не хотела умирать так рано, так глупо, так унизительно.

Я молча наблюдала.

Кажется, я знала, чем ее убила Леони. Хороший препарат. У меня во время одной из миссий тоже была ампула этой штуки. На всякий случай. Смерть наступает без боли и страха. Просто теряешь сознание, а через пять минут здороваешься с предками на небесах. Но в сочетании с традиционными антидотами – такой вот интересный и поучительный эффект.

У этого препарата не было антидотов. Потому его и выдавали разведчикам, поэтому Леони выбрала его для себя. Чтобы никакой врач не помог. Нам, владеющим секретами, нельзя позволять спасти себя. Синильная кислота, конечно, еще эффективнее, но сложнее в обращении. Было несколько случайных смертей.

Надо будет оплатить Леони нормальные похороны, почему-то подумала я. Похороны, а не кремацию. Как же жаль, что она умерла.

Вики все еще кричала. Ее можно понять. Агония – тяжелый этап в жизни. Может быть, даже тяжелей, чем рождение. Лучше кричать, потому что крик отвлекает. Психика защищается. Хотя, казалось бы, какой смысл беречь психику, если жизни осталось несколько минут? Но человек такая тварь, что не верит в смерть, даже когда мозг уже начал разлагаться. Борется за существование, старается уцелеть.

Быстрые шаги, шумное дыхание. По аллее к нам бежал Хикати. А у Вики наконец прекратились судороги, она села, покачиваясь. Ну да, это тот самый препарат. Если сочетать его с антидотом, то на одном из этапов появляется видимое облегчение, когда кажется, что смерть прошла стороной. После этого наступит короткая и по-настоящему жуткая агония. Я подумала, не заткнуть ли заранее уши. Не будет ли это смотреться чересчур цинично?

Хикати застыл, глядя на Вики. А в небе уже рокотал вертолет службы спасения. Быстро, однако. Но спасти не смогут. До смерти – пять минут.

– Что это? – спросил он.

– «Энола Гей», – ответила я. – У Леони был прекрасный вкус. Вы проводили ее?

– Д-да, – Хикати чуть запнулся, но справился с собой. – Ее уже увезли в морг. Делла, я хочу попросить вас. У вас есть связи. Земля в Шотландии дорогая, деньги у меня есть, но мне просто не продадут, я формально не местный, и даже связей подобающих нет. Я хочу похоронить Леони по-человечески. В земле. Я не верю в Библию и прочее. Но вдруг? Будет Страшный суд, трубы архангелов, знаете ли. Мертвые восстанут из праха. Но если праха нет, как же они восстанут? Мало ли… что мы знаем об этом мире… в общем, я бы хотел, чтобы у нее была возможность восстать. Если мертвые не восстанут, ничего страшного, но могила – это тоже хорошо, у нее же сын и две дочери еще живы, не знаю, говорил ли я вам, но обе дочери в некотором смысле тоже мои жены… Леони-то знала, конечно, и была очень рада… в общем, у нее есть внуки, мальчик и девочка. Три и четыре года. Девочка очень похожа на Леони. И зовут ее тоже Леони. Удивительно, сам не ожидал, что от меня могут быть красивые дети. Впрочем, моя мама в юности была красотка. Да и отец… я-то просто насмешка над ними, но детям это не передалось… И я подумал: наверное, Нюру, девчонкам, да и детям нужна эта могилка. Просто прийти к близкому человеку. Правда, да? Наши предки были не дураки, раз столько тысяч лет берегли кладбища… Вы меня понимаете?

– Я как раз думала о том, что ее надо похоронить в земле. Конечно, я сделаю для вас, что смогу.

Рокот вертолета нарастал. Я уже увидела его из-за верхушек деревьев. Вики обрадовалась, но именно в эту секунду началось самое страшное. Она выгнулась дугой, завыв низко и жутко. Хикати позеленел.

– Бежим! – рявкнула я.

– Но как же мы ее бросим… – прошептал он. – Человеку плохо!

Я схватила его за руку, потащила под деревья. У меня все плыло перед глазами, я уже знала, что сейчас произойдет…

– Идиот! Это «Энола Гей» с антидотом! Ее нельзя спасти! Она уже пять минут как мертвая!

– Я должен! – тоненько выкрикнул Хикати, вырвался и смешными прыжками помчался по аллее.

Я просто смотрела.

Поздно.

Неоправданный риск. Не имею права. Должна стоять.

Туша вертолета с цветографической схемой службы спасения.

Позади – вторая. Вторая – настоящая.

Человек с винтовкой, в боковом люке, чуть высунулся за борт, чтобы лучше видеть.

Два выстрела.

Один оборвал мучения Вики.

Второй – нелепую жизнь Лоренса Хикати.

Первый вертолет унесся вдаль. Выли сирены, кто-то вдали кричал, прибежала чья-то собака в ярко-розовом ошейнике, поглядела с ужасом на трупы – и попятилась, поджав хвост. Следом из кустов выскочил подросток в килте. Рыжеватый, нескладный, с белесыми ресницами. Вытаращил голубые глазищи и встал как столб.

Вертолет спасателей искал место для посадки. Там уже все поняли, поэтому не торопились.

Придется мне покупать два места на кладбище. Нельзя же разлучать людей, которые были слишком умными и слишком гордыми, чтобы пожениться иначе чем за полчаса до смерти.

Я подошла. Вики, в порванной, грязной одежде, всего пять минут назад нарядной и праздничной. Она считала, что ее жизнь удалась. Что она самая умная. Что знает, как надо. Свысока глядела на тех, кто не сумел устроиться так же славно, как она. Она лежит на гравии, в крови и ядовитой пене. Ее придется хоронить в закрытом гробу, потому что снайпер вогнал пулю в глазницу.

А Лоренс Хикати в смерти внезапно стал почти красивым. Лицо разгладилось, губы застыли в подобии улыбки. Я поверила, что у него могут быть хорошенькие дети. Он лежал на спине, положив одну руку на грудь, лежал очень прилично и благообразно, даже ноги не раскинул, и брюки не задрались. Умеют же некоторые умирать. Проклятье, Лоренс, мы так и не успели стать настоящими друзьями. Я гляжу на тебя, и мне хочется плакать. Горько и безнадежно. Мне не хотелось плакать лет десять самое малое. Я хотела дружить. С тобой и с Леони. А дурацкая Нина Осси стала бы нам общей дочкой. Она гениальна, ты же знаешь, да? Мы втроем непременно поставили бы ее на крыло. Мы бы не только подарили миру ее гений, но и научили бы ее быть счастливой. Мы бы справились, я знаю.

Леони, Леони. Я знала тебя всего какой-то час. Мне будет тебя не хватать. Такое бывает лишь однажды в жизни – когда смотришь человеку в глаза и все понимаешь. Ты права, я никогда не была свободной. И ты тоже. Ты знала меня всего ничего. Но ты чувствовала личную ответственность за всех женщин в мире. И за всех мужчин. А я пытаюсь увильнуть от ответственности даже за себя. Не говоря уж про Августа и Нину Осси. Знаешь, я решила. Мне так больно, что я позволила убить тебя. Я ошиблась. Я промахнулась. Тебе показалось, что убить хотят меня, – и ты без колебаний меня прикрыла. Ради тебя… ради тебя я не брошу Нину Осси. Она мне надоела. Я устала от нее. Она мне никто. Но ты заплатила жизнью за мою жизнь. А я постараюсь вернуть капельку твоего долга. Нину гробили твоей методикой. Я очень-очень постараюсь, чтобы она опомнилась и вернулась к жизни. Если музыка и вправду язык ангелов, ты на том свете услышишь ее песни.

Я похороню вас с Лоренсом рядом. Если получится – в Пиблс. Ты никогда там не бывала. Красивое место. Верховья великой шотландской реки Твид. Я разыщу твоих детей и внуков и скажу им, где твоя могила.

Как жаль, что я не могу сделать для вас ничего, кроме этого.

* * *

Поздно вечером пришел курьер с пакетом. Полицейские штампы на конверте меня насторожили.

– Что это? – спросила я.

Курьер пожал плечами. Было бы странно, если б он знал. Я раскрыла конверт. Изнутри выпал еще один. Мятый, с торопливой надписью от руки. «В случае моей смерти передать Офелии Гвиневере ван ден Берг, княгине Сонно. Лоренс Хикати». Я разрезала второй конверт. На стол выпала карточка с чипом. Я узнала ее. Та самая карточка, которую Леони сегодня передала Лоренсу. Ее работы.

И – салфетка. Обычная бумажная ресторанная салфетка. Кривые строки: «Делла, я предчувствую беду. Возможно, сегодня меня не станет. Я не боюсь смерти, но есть незавершенные дела. Вот координаты моего архива. Передайте его моему помощнику Скотту или сами найдите человека, который закончит мою работу. Хоть среди инквизиторов, хоть среди разведчиков. Сделайте что-нибудь. И я всегда, с первой встречи хотел сказать вам, что вы необычайно красивы. Пожалуйста, будьте счастливы. Лоренс».

Понятно теперь, почему он прибежал на аллею так поздно.

– Санта! – рявкнула я.

Она возникла в дверном проеме.

– Проводи курьера. А мне, пожалуйста, вот сюда бренди, сразу бутылку, и до завтрашнего вечера не беспокоить.

Санта скользнула взглядом по кабинету.

– Тебе это нужно, – сказала она. – Ты великая колдунья, но ты человек, а не бог. Я слушала новости. Я сегодня пожертвую немного своей крови Матери Чудес. Ты потеряла друзей. Пусть Она примет их. Побудь наедине с Нею. Кер будет дежурить в коридоре. Снаружи.

Она принесла бренди и закрыла дверь. Я оглушила себя несколькими большими глотками. А потом снова посмотрела на прощальное письмо Хикати.

И наконец-то разрыдалась.

* * *

Мы стояли вокруг могилы. Священник, родственники, случайные друзья.

Краем глаза я видела Нюра, его сестер, двоих детишек. Все, что осталось от Леони и Лоренса. Он соблазнил ее дочек, хотя хотел жениться на ней самой. От соблазна родились дети. Рыжую девочку, я знала, зовут Леони. Про мальчика я не спросила. Через два часа отвезу их на космодром. Это дорого, но я пригнала свою яхту конкретно на Землю. Они поднимутся на борт. Все пятеро. На борту их встретит мой пилот, самый лучший пилот в галактике, и мой экипаж. Завтра они будут на Сонно. Там безопасно. Я не смогла защитить Лоренса и Леони. Я пытаюсь откупиться, спасая их потомков. Но разве мои усилия вернут к жизни двоих людей?

Нина Осси, моя нелепая, моя неуместная подружка. Бывшая любовница моего бывшего мужа. Она прилипла ко мне случайно. И осталась со мной. Потому что ей больше не к кому было прилипнуть. Как это странно и как это ужасно. Она же гений. Неужели она никому не нужна, кроме меня?

Нина поднимается на трибуну. Господи, как же она оскорбительна, в своей яркой одежке, со своим малиновым париком… Она поправляет микрофон. Я вижу, что глаза у нее намокают.

– Я мало знала Лоренса и совсем не знала Леони.

Два гроба стоят рядом. Открытые. Муж и жена, но об этом знаю только я. Я успела купить двойной участок на городском кладбище Пиблс. Их похоронят в земле. Вместе.

– Лоренс много говорил со мной о музыке. Он сказал, что одна вещь у него всегда ассоциируется с Леони. Он говорил, что на свадьбе обязательно будет эта музыка.

Нина подавилась воздухом.

– Я не знаю, насколько это уместно на похоронах. Но Лоренс говорил, что Леони напевала эту штуку. А он ее поддерживал. Это их вещь. Поэтому, если они слышат, пусть им будет приятно.

Она всхлипнула. Подняла одну руку к лицу, утерла слезы. Потом вторую. Потом с силой сжала пальцами лоб, скулы, глаза. Сорвала малиновый парик, отшвырнула его. Посмотрела на музыкального менеджера:

– Пожалуйста, Бизе. Хабанеру.

И отвела в сторону микрофон.

С первых нот я узнала эту вещь. Именно ее насвистывал Хикати в «Камелоте», а Леони ему вторила.

Значит, правда.

И на их свадьбе звучала эта песня.

Я никогда не видела, чтобы так пели. Радостный, торжествующий гимн, спетый с закрытыми глазами и мокрым от слез лицом.

Мы плакали. Все. Молча.

Два гроба опустили в землю.

Рахманинов. Вторая симфония. Не Моцарт, нет. Рахманинов. Я очень люблю эту вещь, но после сегодняшнего вряд ли смогу ее слушать.

Стук земли о крышку гроба. Какой сухой и гулкий звук! И не хочется думать, что под слоем земли окажутся лица, красивые, даже в смерти привлекательные. Что с ними будет под землей? Как они там будут, без света, в холоде и сырости?

Я ведь могла их спасти.

Мы уходим с кладбища. Нюр с сестрами уже в машине. Нина на миг прильнула ко мне:

– Дел, прости.

Я смотрю на нее спокойно и сочувственно.

– Нина, скажи честно: ты справишься? Ты хочешь справиться?

– Больше всего на свете хочу. Сейчас – еще больше. Знаешь, я ведь ему обязана.

– Я помогу тебе.

Она смотрит на меня радостно и неверяще. Господи, да неужели эту девочку никто и никогда не любил…

– Если сорвешься, я запру тебя на Сонно. У тебя будет студия, будут инструменты, но тебя будут контролировать, как в тюрьме. Я поручу эту задачу очень красивой женщине. Твое эстетическое чувство запляшет от радости. Но ты шагу не посмеешь сделать самовольно. Эта женщина – китаянка из Шанхая. Она – леди-босс, если ты понимаешь, что это значит. Я вынула ее из шанхайской тюрьмы, где она ждала смертного приговора и казни. Я пообещала ей, что ее дочь получит наше гражданство и достойное образование. Она ожидала, что я прикажу ей мыть полы и убирать в зверинце, и радовалась – потому что это всего лишь работа, и моего работника никто не смеет оскорбить или унизить лишь потому, что он убирает грязь. А я вместо этого попросила ее прекратить воровство слуг во дворце и отучить мою свекровь от пьянства.

– Представляю, – шепчет Нина с восторгом.

– Я поручу тебя ей. У тебя будет все, что действительно нужно – для ума, души и тела. Но у тебя не будет ни малейшей возможности выйти за рамки назначенного тебе поведения. Ты сможешь попросить, чтобы тебя обучили каллиграфии и китайскому – но ты не сможешь выпить ни капли вина.

– Слушай, а может, ты прямо сейчас это сделаешь? – искренне удивляется Нина. – А то у меня есть идеи, с ними бы надо поработать, и Сонно – отличное место. Опять же, китайская леди-босс – это запредельно круто, это вдохновляет.

Я ненавижу ее. Поднимаю левую руку, говорю в браслет:

– Баба Лиза, у вас один лишний пассажир. Буйный. На Сонно сдадите ее с рук на руки Ю Линь. Я напишу ей и проинструктирую. Когда доставите, вернитесь на Землю, потому что у пассажира еще ребенок, две собаки и куча специфической аппаратуры, без которой обойтись нельзя.

Нина смотрит на меня так, будто я спасла ей жизнь.

А может, на самом деле спасла?

Одно знаю: очень удобно иметь под рукой планету, куда можно отправить тех, кто тебе дорог.

* * *

– Удивительная страна, – сказал Энрике. – Здесь как будто всегда осень.

Нашел чему удивляться. Я вот удивилась, что он сравнил шотландский июль с осенью – потому что в Золотом Мехико так выглядела зима.

– Но должен признать, в этой постоянной осени есть свое очарование, своя романтика.

Мы медленно шли вдоль реки по направлению к руинам баронского замка. Честно говоря, у меня не было желания встречаться с Энрике. С куда большей охотой я поболтала бы с Марией. Пожалуй, ее религиозность была бы кстати в моем нынешнем настроении. Когда переживаешь чью-то смерть, разговоры о Боге помогают справиться с горем. Начинает казаться, что люди не умерли, а просто куда-то переехали. Да, навсегда. Да, в другой мир. Но так легко представить, что этот «другой мир» – просто недоступная планета, этакий монастырь, и им там комфортнее, не нужно за них беспокоиться, у них все хорошо, а придет время – и ты к ним поедешь…

Энрике не интересовался, хочу ли я с ним встречаться. Он позвонил и сказал, что волею судеб оказался в Пиблс, у него выдался ничем не занятый час, и он хотел бы поговорить со мной. Ему есть что сказать мне, и он надеется, меня порадуют новости. Я не особо сопротивлялась.

Мы встретились у старого моста и пошли направо по тропинке. Я почти все время молчала, Энрике ограничился несколькими банальностями вроде замечаний о погоде и местных нравах; то и другое ему скорее нравилось, чем нет, и уж точно он переменил свое неблагоприятное мнение о Шотландии, сложившееся поначалу.

– Признаться, поначалу я был шокирован. Холодно, ветер, дождь – и это ваше лето?! Странные люди… Я не сразу понял: а ведь именно такой я и представлял себе Землю в детстве. Стылой и отчужденной, высокомерной и насмешливой. И удивительное дело: я скоро привык и даже нахожу эту страну привлекательной. Пожалуй, даже более привлекательной, нежели древняя Мексика, которая почему-то не произвела на меня впечатления.

Тропинка, раскисшая от утреннего дождя, петляла между натоптанными углублениями, в которых все еще стояла вода. Надо бы намекнуть Скотту, чтобы дорожку выровняли и засыпали гравием. Хотя это бесполезно. Это уже муниципальная земля, а муниципалитет Пиблс просто трясется над всем, что «старинное». Даже если это просто грязь вдоль реки. Две тысячи лет эта грязь тут была неизменной, сохранение этой грязи есть сохранение истинного духа Шотландии и ее традиций.

Какой, право слово, кошмар эти традиции.

– Доктор Вальдес, это и есть те новости, которыми вы мечтали меня порадовать? То, что вы наконец-то адаптировались к Земле и ее многообразию?

Он мягко и смущенно засмеялся:

– Нет. Разумеется, нет. – Помолчал. – Я должен поблагодарить вас за ту перемену, какую вы произвели с моей женой. Она расцвела. Я знаю, вы довольно часто видитесь, но самые важные перемены произошли дома. Мария снова похожа на ту юную девушку, которой я предложил руку и сердце.

– Я всегда говорила, что северный климат полезен для мужчин. Они в нем молодеют и начинают видеть девушек даже в матерях своих же троих детей, – съязвила я.

Энрике хохотнул:

– Я думал, вы скажете что-нибудь привычно-вежливое, мол, ну что вы, я тут ни при чем… или даже – не стоит благодарности, ваша жена чудесный человек. А вы…

– Зачем же я буду говорить то, чего вы ждете и что вас ни капельки не удивит?

– Да-да, – кивнул он. – Понимаю. Удивить – это наполовину победить. Кажется, я не ошибусь, если предположу, что ни разу не сумел удивить вас?

Вопрос был явно риторическим, а на риторические вопросы я отвечаю только Августу – и исключительно потому, что в его исполнении они несут обычную функциональную нагрузку высказываний, вопросительных по сути, а не только по форме.

– Думаю, мои новости тоже не очень-то удивят вас. Я знаю, что последние дни вы вели наблюдение за моей матерью.

Пауза повисла в воздухе, как мотылек-бражник, нацелившийся на душистый ночной цветок, – трепеща крылышками и привлекая больше внимания, чем бой башенных часов.

Налетел холодный ветер, я застегнула куртку доверху. На солнце снова набежало облако, а за ним уже толпились коллеги, одно другого тяжелее и темнее. Скромное лето померкло и мигом превратилось в осень. Кажется, сейчас мы вымокнем. Но в Шотландии не принято обращать внимание на такие мелочи, как внезапный дождь. И тем более отменять прогулку на свежем воздухе из-за какой-то чепухи, к которой тут все привыкли.

– Возможно, благодаря именно вашей деятельности я и узнал, сколько всего от меня скрывали. Признаюсь, многое для меня стало сюрпризом. Неприятным. И… Я не зря поблагодарил вас за вашу работу с моей женой. У меня есть все основания полагать, что мой брак закончился бы вчера вечером, если бы Мария не подружилась с вами. Она и в самом деле изменилась. В чем-то стала юной, а в чем-то приобрела мудрость.

Мы дошли до поворота тропинки, когда я поняла, что мерзну вовсе не от холода. И веяние осени, почудившееся мне в пасмурном небе и завываниях ветра, оно никак не соответствует реальности. Вокруг по-прежнему царил июль, на том берегу реки в палисадниках цвели розы и гортензии, и было, в сущности, очень тепло.

По этой тропинке мы шли с Ниной Осси весной, когда листва еще не распустилась. Брызгал усталый дождик, а Нина все подбирала слова для своего важного разговора. Перед нами скакала Василиса. Далеко впереди Мигель Баш ловил форель, а у его ног крутились две собачонки. Собачонки кинулись к нам, мы отвлеклись, и в этот миг Мигелю снесло пол-черепа пулей робота-снайпера.

Несколькими днями позже я шла по этой же тропинке одна, только с Василисой. Тоже было мокро и грязно. И Василиса нашла в роще несчастных собачонок, жить которым оставалось совсем немного. В тот день я познакомилась с Лоренсом Хикати, не зная еще, что он обречен.

Собак мне спасти удалось. Лоренса – нет.

А потом я снова шла здесь под охраной Шона Ти, Василисы и собачек. И меня чуть не убил ряженый сектант, притворившийся доминиканцем. Не удалось. Но умер сам.

Я попыталась вспомнить хоть одну свою прогулку по этой тропинке со дня гибели Мигеля, когда я вернулась бы домой без очередного трупа или кандидата на его роль.

И не смогла.

Кажется, всякий раз, стоит мне сюда прийти, кто-то погибает. Может быть, не сразу, как погиб Хикати.

И кто следующий?

– Я оправдался за то убийство, в котором меня обвинили.

– О!

– В этом нет моей заслуги. Меня оправдал мой… свидетель.

Он запнулся, подбирая слово, и я все поняла.

– Да, – сознался Энрике, – пожалуй, это было сложнее прочего. Сложнее, чем после всего говорить с матерью. Моя жена верила, что была единственной моей женщиной, что я к алтарю пришел столь же невинным, сколь и она.

– Вы сами сказали ей это.

– Да. И мне пришлось сознаться, что я лгал ей. У меня была подруга, была в течение всего моего брака, и есть внебрачная дочь. Я любил и люблю эту женщину. Не так, как жену, нет. Но я дорожу ею, она в определенном смысле значительно превосходит меня, и я признаю это с радостью. Мне повезло, что такая женщина полюбила меня. Я часто думал, что, наверное, не очень-то и достоин ее любви, но меня эта мысль нисколько не огорчала, нет. Напротив, в ней был стимул для духовного роста.

– Отчего же вы не женились на ней?

– Она не захотела выходить замуж. Наша дочь родилась уже после того, как я женился на Марии, но если бы и до моей свадьбы, это ничего не изменило бы… Никто не знает, что это ее родная дочь. Тем более никто не подозревает, что отец ребенка – я. Моя подруга представила дело так, словно удочерила сиротку. И, поскольку все общество знает мою подругу как женщину исключительно строгих правил и мы были чрезвычайно осторожны в наших отношениях, никому и в голову не пришло уличать ее во лжи. А вторая причина – моя мать. Она никогда не позволила бы мне жениться на женщине, которая умней нее.

– Звучит не очень-то уважительно по отношению к Марии.

– Марии было восемнадцать, когда мы обвенчались. И никто, кроме меня, не ждал от нее большого ума. Она жила затворницей, и все, что о ней было известно в обществе, – она необыкновенно красива, скромна и набожна. Я воспользовался этим обстоятельством, поскольку совершенно не желал давать свое имя пустоголовой кукле, которая не вызывала бы у моей матери особой ревности. Разумеется, я понимал, что матери хватит одного дня, чтобы раскусить Марию. Но тогда будет уже поздно что-то менять.

Мы все ближе подходили к руинам баронского замка. Я искоса следила за Энрике, улавливая смысл его монолога скорее машинально. Все мысли занимал вопрос: кто? Он или я? Или мы сейчас найдем труп кого-то третьего?

Его речь снова обрела книжное звучание. Так бывало всегда, когда Энрике готовился к разговору. Но сейчас в ней не было лишнего пафоса, словно Энрике не пытался в чем-то убедить меня. А ведь ему и не нужно убеждать. Я в их играх занимаю то место, на котором уже недоступна для него. Он готовился к этой встрече, да, но потому, что ему действительно важно сохранить свое доброе имя в моих глазах.

Или – добрую о себе память.

Поежившись от мысли, что, возможно, слушаю завтрашнего мертвеца, я решительно повернула назад.

– Вы устали? – почти испугался Энрике. – Или я утомил вас?

– Мне не нравится место. Я разлюбила его с некоторых пор. Если у вас еще много такого, что вы желаете сказать, можно продолжить где угодно, хоть в поместье, хоть в любом из городских кабачков. К тому же скоро пойдет дождь.

– Тогда я постараюсь уложиться в те несколько минут, которые у нас остались. К сожалению, я не могу задерживаться. Мама уезжает. Завтра. Мария с детьми отправилась на экскурсию, и я хочу быть дома до ее возвращения, чтобы не оставлять ее наедине с моей матерью.

Я понимающе покачала головой.

– Да, мне вчера пришлось принять тяжелое решение. Когда Арриньо сообщил мне дату убийства, я понял, кто убил. Потому что того человека убили в моем доме. И если я не виновен, то убийца – моя мать. Только она могла отдать моему секретарю приказ от моего имени, и он не задумался бы его выполнить. Все знали, что мама – ближайший мой советчик, что я доверяю ей, и все полагали, что говорит и действует она от моего имени, особенно в случаях, когда мне не стоит явно открывать свое участие.

– Печально.

– Еще печальнее, что я даже не подозревал, какие приказы она отдавала. И кому. И сколько лет. А я ведь полагал, что моя дурная слава – работа конкурентов. Что это все выдумки, чьи-то интриги… Вчера все открылось. – Энрике помолчал. – Сложно даже представить всю значимость поступка моей подруги. Конечно, Арриньо не из тех, кто публично опозорит даму. Но в моей семье секреты кончились. Я уже тогда понял, что мне предстоит признаться Марии в неверности. Я ушел в кабинет, чтобы подумать как следует, и тут меня побеспокоили из федеральной безопасности. Я обрадовался, это был повод немного оттянуть объяснение. И даже согласился приехать в бюро сам, хотя мог бы потребовать, чтобы следователь прибыл ко мне, причем так, чтобы мои домашние не заподозрили, кто он. Итак, я приехал. Говоривший оказался директором местного бюро.

– Йен Йоханссон, – подсказала я.

– Да, спасибо, у меня профессиональная память на имена и лица, политику без этого никак, впрочем, разведчику и следователю тоже. Но его имя оказалось слишком сложным, я путаюсь в этих северных фамилиях. Благодарю, что напомнили. Он довольно приятный человек и на первый взгляд производит несерьезное впечатление. Но я быстро понял, что было бы ошибкой как считать его слабым человеком, так и примерять на него привычные штампы – федерал, ищейка… Один из редких случаев, когда симптомы профессиональной деформации личности практически не замечаются, а вот сила характера видна.

Тропинка кончилась неожиданно быстро, и я испытала немалое облегчение. Что за чертовщина, вечно мерещится, что там кто-то целится в меня…

– От него я и узнал, что моя мать уже здесь, на Земле, продолжает плести те же интриги, что и дома. Я рассердился. Мне кажется, я впервые в жизни почувствовал гнев такой силы. Моя мать поступила гнусно. Она понадеялась на мою любовь к ней, но я в первую очередь – правитель. Я не имею никакого права скрывать преступление, даже если его совершила родная мать. Это я и высказал ей вчера вечером. Я сам побеспокоил вашего военного министра господина Ронту и потребовал, чтобы мою мать до суда – если ей предъявят какое-либо обвинение – содержали в другом месте. А если обвинения не будет, то я в любом случае не желаю оставаться с нею под одной крышей. – Энрике вдруг язвительно усмехнулся: – Когда он начал уговаривать меня не горячиться, я не поверил своим ушам. То есть он хотел, чтобы я простил преступницу? От неожиданности я сказал, что мне вера не позволяет проживать с матерью в одном доме, когда я уже женат. Удивительно, но это он почему-то понял. Большой чудак этот ваш министр. И я бы добавил, что он далеко не умен. Поразительно вообще, как с таким министром вы ухитряетесь одерживать над нами военные победы.

– Так воюют солдаты и офицеры, а вовсе не министры.

– Логично. Солдаты у вас хороши. Бесспорно. А вот офицеры попадаются всякие. Хотя для блага моей страны было бы лучше, если бы в соседних с Эльдорадо округах продолжали командовать люди типа Энстона или Мимору. Боже упаси увидеть там кого-то вроде Лайона Маккинби или Александра Шумова.

Я ответила ему бледной улыбкой и пообещала непременно передать обоим его отзыв.

– Надеюсь, вы не забудете уточнить, что я с удовольствием познакомился бы с ними лично.

Я уже видела короткую подъездную аллею, ведущую к главным воротам поместья.

– А что сказала Мария?

– Она поддержала меня. Молча, как и подобает умной женщине. Но я чувствовал, что она целиком на моей стороне.

– Это было до или после вашего признания в неверности?

Энрике остановился и замолчал. Взгляд его черных глаз скользил по верхушкам деревьев, и я все яснее видела на его челе неуловимый знак. Особенный.

Как жаль, ну почему именно сейчас?

– После. Я сказал ей всю правду. Вам интересно, что она ответила? Она ответила, что ей не в чем упрекнуть мою подругу. Они знакомы, и Мария, оказывается, всегда думала: если я изменю ей, то лучше бы с этой женщиной. Она сказала, что любой жене непереносимо узнавать, что муж променял ее на девку, которая во всем хуже обманутой супруги. Совсем иное дело, если любовница во всем превосходит жену, а жена не завистлива. Я удивился, но ответил, что не во всем. Мария красивее, и у нее мягче нрав. И это тоже чистая правда. Моей подруге с ее характером следовало бы родиться мужчиной. Хотя сердце у нее бесконечно женское.

Зачем-то он нерешительно переступил с ноги на ногу, потом весело улыбнулся:

– Сегодня и завтра у нас хлопоты, а послезавтра мы хотели бы видеть вас в нашем доме. Если вы найдете для нас немного времени.

А я не нашла в себе сил ответить ему вежливой улыбкой.

– Берегите себя, Энрике. Вам грозит смертельная опасность. Постарайтесь несколько дней не выходить из дома.

Сама не знаю, как мне удалось это сказать. Словно бы я нарушила некий молчаливый уговор с Судьбой, выдав ему ее планы. Словно я совершила некое святотатство, дав человеку слабенький шанс.

– Спасибо, – серьезно ответил он.

Я попрощалась кивком и быстро пошла в поместье.

Надо позвонить Весте. Пусть на ночь усилит охрану. И внутри дома тоже.

А то мало ли, мамаша на прощание удавит сына-предателя подушкой.

С нее станется.

* * *

– Делла… – Голос Весты был хриплым, дыхание запаленным. – Делла, я не знаю, что делать. Я только что выбралась, но, кажется, поздно. Они уже уехали.

– Кто?

– Вальдесы. Все. Вся семья, с детьми.

– Погоди, должна была уехать только мамаша.

– Да. И машину с багажом готовили строго для нее. А потом… Делла, я знаю, ты меня порвешь, и будешь права. Короче, я очнулась в подвале, связанная по рукам и ногам, с мордой, заклеенной липкой лентой, и между двумя трупами. На самом деле, если б меня не догадались бросить между трупами, хрен бы я выбралась…

– Когда они уехали?

– Да по всему, только что. Я слышала, как они уезжали.

– Веста, рапорт Ашену и Фатиме. Код машины – мне. Выдвигайся в сторону магистрали, там есть разгонно-посадочная полоса с парковкой. Жди меня на парковке.

– Есть, мэм.

Я приказала Керу подогнать «Стрелу» – одну из двух самых мощных машин в гараже Маккинби. Август предпочитал «Гелиос», он любит большие устойчивые аппараты, а я всегда старалась выбирать тачки габаритами поменьше, легкие, маневренные и резкие. В сущности, обе модели были уже не машинами, которые могут летать, а самолетами, которые умеют ездить, в том числе по обычному шоссе.

Кер намекнул, что неплохо бы взять с собой его, а еще пару эльфов – мужей няньки и кормилицы Огги. Этих эльфов он уважал. Наверное, потому, что сам убедился в их охотничьем мастерстве. В совете Кера было рациональное зерно, только я знала: это мне в наших играх мало что грозит. Хотели бы убить – убили бы давно. Несмотря на все мое искусство, в котором, честно говоря, больше приятных воспоминаний, чем сохранившихся навыков. А вот мою свиту положат с гарантией. По-хорошему, мне и Весту не стоило бы брать, но совсем в одиночку лезть на непонятно сколько врагов – уж вовсе глупо. Придется рискнуть. В конце концов, для нее риск – это работа. Как и для меня.

Одеваясь, я позвонила Йену Йоханссону с просьбой остановить или отследить нашу беглянку. Сбросила ему код машины. Йен тут же пробил его, удивился – машина министерская, я уверена, что никакой ошибки? Я передала ему то, что услышала от Весты. Йен меня огорчил: конечно, он обязан принять меры и примет их, прямо сию секунду высылает группу, и машину эту он остановит. Но не имеет права сообщать мне какие-либо данные.

– Придумай что-нибудь сама, – попросил он. – У тебя минут десять на это есть точно.

Выругавшись, я позвонила Ашену. Тот уже получил рапорт от Весты.

– Делла, а я предупреждал, что твое решение уйти в отставку – необдуманное.

– Джет! – Я едва сдержала колкое словечко. – Ты не мне, ты Весте дай допуск! Она ж со мной поедет!

– Я не могу дать ей допуск для разглашения государственной тайны кому попало, особенно тебе.

– Да ты просто разреши ей использовать подручные средства для решения боевой задачи!

Джет хмыкнул:

– Хитрая. Ладно, катись.

Выбегая на крыльцо, я бросила сигнал тревоги, код которого мне когда-то сообщил Ашен – а потом как бы между делом забыл его сменить.

Остается надеяться, что на этот код отзовется все-таки Дима Павлов, а не ядерная бомба. Оно, конечно, непонятно, кто разрушительней, но Павлов хотя бы не заражает местность своими отходами.

Я взлетела за сто метров до старого моста через Твид. Того самого, на котором вчера встречалась с Энрике.

Хорошо взлетела, кстати. Макс был бы мной доволен. Ему такого короткого разгона в жизни не хватало.

А вот Августу – хватало.

* * *

– Они пойдут по земле, – убежденно сказала Веста. – Точно. Они взяли лимузин, а его поднять в воздух… не, ну можно, конечно, мощности там хватит, чтобы даже в стратосферу выпрыгнуть, не то что над местными холмиками вознестись… Но это уметь надо. А парень, который работал на этой машине, лежал в подвале рядом со мной.

Запрыгнув в машину чуть ли не на ходу, Веста быстро отчиталась: допуск есть, вышла на контакт с Йоханссоном, получены первые данные.

Трупов нет. Весь персонал отстреляли квинталином. Отличный препарат, используемый нашей разведкой. В первые полчаса раненый выглядит как труп, даже кожа холодеет. Отходняк после него жуткий, человек теряет трудоспособность на пять-семь дней. Препарат отнюдь не безвредный, риск смерти есть – от угнетения дыхательного центра. Поэтому инструкторы настоятельно советуют стрелять в корпус, а не в голову. Ну и своевременная медицинская помощь, конечно, сильно повышает шансы на выживание. Несколько лет назад я сама поймала такой заряд – спасибо Полу Даймону – и не могу сказать, что мне понравилось. Башка потом долго трещала, и раненая конечность не слушалась. Но иногда встречается парадоксальная реакция на квинталин. Человек либо не теряет сознание вообще, либо приходит в себя очень быстро и никаких последствий не ощущает.

Веста обладала именно таким, редким и ценным типом реакции. Получив заряд в лопатку, она очнулась через двадцать минут и немедленно развернула бурную деятельность.

Я подозреваю, что ее приставили к Вальдесам не только из-за давнего знакомства со мной. И не только потому, что она евитка. Тесты на чувствительность к различным препаратам в контрразведке проводят, и наверняка параноидально подозрительный Ашен знал, что у него есть хороший сотрудник, которого сложно вырубить стандартными средствами.

Общая картина была довольно ясна. Из коттеджа уехали только Вальдесы, оставив притом практически весь багаж. Похоже на бегство от опасности. В роли опасности наверняка выступил кто-то из персонала, кого Вальдесиха перевербовала. Может быть, таких перебежчиков было даже двое. Они открыли стрельбу, люди начали падать, Вальдесиха подхватилась – «единственная в семье, кто сохранил самообладание», – велела хватать детей и бежать в гараж. Естественно, Энрике и Мария подчинились. До гаража им удалось добежать без потерь, хотя в их сторону популяли, залезли в бронированный лимузин и рванули на свободу. После чего сообщники Вальдесихи навели порядок, растащив тела по нужным местам, и выстрелили себе в ногу, чтобы избежать разоблачения. Дурацкий прием, все равно их вычислят, но нам эти сведения без надобности.

Зато у Вальдесихи появились заложники в количестве пяти человек, из которых трое – дети. Теперь она может быть уверена, что ее машину не попытаются остановить радикальными методами.

Я уже встала на курс к аэропорту – а куда еще могла поехать Вальдесиха? – когда Веста ошарашила меня. Йен машину обнаружил, даже попытался остановить, – безрезультатно, машина даже скорость не снизила. И она ехала куда угодно, только не в аэропорт. Собственно говоря, прямо сейчас она приближалась к Перту по магистрали М90. У меня тяжело заныло сердце. Почему Перт? Предположим, Вальдесиха опасается засады в эдинбуржском аэропорту. Но почему тогда она поехала не в Глазго? Или не на юг? Веста сказала, что Вальдесиху переселяли в Калифорнию. Как глупо – лететь в Калифорнию из Перта. Будто мало аэродромов на западном побережье. Да нет, не может она улетать из Перта. Она задумала что-то другое. Потому что она ведь не сама заказывала билеты, ей перелет оплачивает государство. И с какой стати государство отправит ее таким нелепым маршрутом? Не говоря уже о том, что билет у нее на одно место, а она тащит с собой еще пятерых. При этом никаких знакомств у нее в Перте не водилось, индейцы, следившие за ней, докладывали о поездках на юг и запад, но не на север.

Ответ пришел быстрей, чем я догадалась. У Весты пискнул браслет, она развернула наладонник и хмуро сказала: Вальдесы проехали Перт насквозь и вышли на А9. А9 – значит, они едут в Инвернесс. Больше просто некуда. Потому что после Ланкарти до предместий Инвернесса ничего нет, только музеи и громадный национальный парк. До Катастрофы это был довольно обжитой район, но потом он опустел, люди в него не вернулись, и правительство объявило территорию заповедником. Но какого черта им занадобилось в Инвернессе?!

Пазл сложился сам. Заповедник… Горы, леса, лохи и безлюдье. Конечно, трасса довольно оживленная, но стоит отъехать от нее всего на полмили – и на помощь рассчитывать нечего.

Вальдесиха инсценировала покушение, но зачем? Зачем ей заложники? Ведь ей ничего не угрожало. Арест? Не смешите мои тапочки. Если бы у Йена были основания, он сделал бы это вчера, позавчера… Да и в Калифорнии Вальдесиха ничуть не более защищена, чем в Шотландии. Ближайший космодром, на случай бегства с Земли, – во Флориде. До него добираться дольше, чем из Эдинбурга до французского космодрома. Так зачем она пошла на риск?

Ответ простой: ей надо было убедить семью поехать с ней. Причем поехать черт знает куда, сломя голову, поминутно оглядываясь назад, не гонятся ли за ними. Ей надо было завезти семью в глухомань.

Чтобы избавиться от нее.

Где-то там, на маршруте, ее уже ждали. Может быть, банда сектантов. Может быть, снайпер. Неважно кто. Я должна опередить их.

* * *

Оставив Перт за спиной, я некоторое время шла над рекой Тэй. Местность уже повышалась, впереди поднимались Грампианские горы. Веста буркнула, что Вальдесы проехали Питлохри – огромный музей под открытым небом. Скорость не снижают. Я отставала от них километров на пятьдесят. И сейчас отстану еще сильнее, потому что придется уходить левее – прямо по курсу нарисовалась подозрительная облачность, что-то меня не тянуло в нее нырять. Можно, конечно, сесть на шоссе, но если пойдет дождь, я сброшу скорость. Как ни крути, а время я на этом маневре потеряю.

Или не потеряю?

Я тронула штурвал, машина накренилась вправо. Сейчас немного потрясет, потом я наберу высоту… кстати, запрос в метеослужбу, на какой высоте-то этот фронт заканчивается?

Веста отчетливо позеленела. Почему-то я вспомнила, что в Эльдорадо летающих машин было ровным счетом одна штука и та – краденая. С нашей территории. Это удивительно. Понятно, что обслуживать машины федерального производства в Эльдорадо умучаешься, инженерная культура разная, там даже отверток нет с подходящими шлицами. Но ведь в Куашнаре делали четыре свои летающие модели! В Куашнаре не нужно воровать, там можно купить. И обслуживание – тоже. Денег у эльдорадской хунты было, разумеется, поменьше, чем у нашей элиты, но уж на такое-то точно хватило бы. А похвастаться отличным конем – это у мексиканцев в крови.

Но летающая машина была единственная.

Веста, я помнила, водила все, что угодно, включая космический корабль. Насчет самолета я не спрашивала, но как-то мне ни разу не попадался пилот корабля, чтобы не водил челнок или самолет. Управление летающей машиной ближе к управлению вертолетом, это да, и вертолетов в Эльдорадо тоже почему-то было немного – там местность позволяла обходиться легкими двухмоторными амфибиями, которые не требовали для себя особых условий. Но не настолько же вертолет сложней корабля, чтобы Веста пугалась полета в машине!

Хотя… Что я об этом знаю? Я впервые подняла технику в воздух в двенадцать лет. И был это крошечный вертолетик. Возможно, я на все, что летает, теперь гляжу сквозь призму того самого, первого, опыта. Вертолетного.

– Куда тебя понесло-то? – возмутилась она, когда река осталась далеко слева.

– Срежем, – ответила я. – Трасса петлю делает, через долины. Тут можно напрямую через горы прыгнуть.

Веста поглядела на сплошные темно-серые облака впереди и выругалась.

– Веста, и как тебе доверяют роль водителя-телохранителя, если ты не умеешь держать машину в воздухе?

– Умею, – буркнула она. – Научилась. Но так и не привыкла. А самое хреновое, когда я – пассажир.

– Бывает. Отвлекайся.

– Чем?

– Рассказывай, что вчера было. У нас подлетное время – минут пятнадцать, не меньше.

– А нечего. Я тебе вчера рассказала. Да, Мария приехала из города, спросила, где Вальдес. Я ответила, что поехал к тебе. Собственно, Вальдес попросил меня сказать ей – мол, он поехал к тебе, чтобы очистить свое доброе имя. Она кивнула и добавила, что да, муж утром говорил ей, они еще немного поспорили на этот счет – Марии хотелось поехать с ним. Но сошлись на компромиссе: он ограничится коротким разговором, но пригласит тебя сюда, разумеется, когда мамаша уедет. Тут из комнаты вышла старуха, жалкого вида, попросила кофе и общество. Мне не по чину, Мария уступила. Мол, никто не знает, как оно все обернется, Энрике может и простить. Разумеется, после суда и прочего. Мать все-таки. Поэтому Мария с ней на открытую ссору не шла. Ну, так они и сидели вдвоем, пили этот кофе, потом приехал Вальдес и разогнал их по разным углам.

– Секунду. Мария тоже пила кофе?

– Ну да. А что такого?

– Ей от кофе худо было.

– Не знаю, не знаю. Она ж, когда к вам в поместье ездила, пила там кофе. И чувствовала себя превосходно. На следующее утро мы с ней поехали, и она сама купила кофе той же марки, какой ее угощали Маккинби. После этого она жила, как сама говорила, «по-шотландски». То есть утром на завтрак ей подавали чай и какое-то шотландское блюдо, в полдень она пила кофе, в пять часов пила чай, вечером обедала. Часто просила местную рыбу, ну, ты знаешь, ее перед жаркой вымачивают в сливках. Чай Мария пила только с молоком, кофе – только со сливками. Тот кофе, который был в доме, я на всякий случай проверила. Ничего лишнего.

Я покачала головой. Мне все это не нравилось.

– Утром. – Веста глубоко кивнула. – Подъем, дети забегали. Завтрак. Под конец я вхожу в столовую и говорю, что машина для сеньоры будет подана через час. И… все. Я больше ничего не помню. Очнулась в подвале.

– Завтрак был обычный?

Веста задумалась.

– А знаешь… знаешь, все пили кофе. Вот этот, который купила Мария. И который я, кстати, накануне тоже проверяла. Дети – молоко, а взрослые – кофе. Вот не помню… Кувшинчик для сливок на столе был, он приметный, я помню. Но вот в чашках… Делла, а как бы не черный кофе-то они все пили. Ты думаешь?

– Я не думаю. Я собираю факты. Думать, извини, поздно, время бить морды.

– Морды бить – это мы запросто… – пробормотала Веста. – По крайней мере, я бы под шумок кое-кому присунула… Жаль, что нельзя.

– Вот именно. Маску надень.

– Тебе двух километров над землей мало?!

– Естественно. Там горы выше километра. И фронт.

– Знаешь, по-моему, лучше по дороге. Тем более этот фронт – помяни мое слово – грозовой. Чего там метеорологи обещают?

– Делай, что сказано.

Веста покорно надела кислородную маску. Всем хороша «Стрела», но ее стихия – резкие броски на малых высотах. Если вы залезли на пять тысяч метров, где обычно ходят только самолеты, проявится конструктивный недостаток: «потекут» уплотнители и вскоре станет нечем дышать. А ниже никак не получится из-за фронта.

Это Шотландия. Она так устроена. Здесь за каждой горушкой своя погода. Ты проезжаешь одну долину под холоднющим проливным дождем, а в следующей тебя встречает жаркое солнце, и ты в своей отчаянно мокрой машине чувствуешь себя диковато среди местных сухих и даже запыленных тачек.

По той же причине летать над Шотландией – отдельное искусство. Местные, хотя и все до единого умеют летать, ездят преимущественно по земле. На самом деле, если не гнать «на все деньги» (потому что штрафы за нарушение правил просто чудовищны), то по земле получится как минимум вровень, а то и быстрее. За некоторыми исключениями. Вроде моего случая, когда только верхом можно пройти напрямую, срезая все бесчисленные петли и объезды наземной магистрали.

Я гнала. Мне было все равно, сколько радаров сейчас заполошно орут, указывая на воздушную хулиганку.

Мне надо было успеть.

* * *

Через фронт я проскочила чудом. Ошибка автоматической навигации. Такое бывает. Только поднявшись над первой линией, я увидела вторую. На нас шла натуральная гроза. Издав неопределенное восклицание, заглушенное маской, я переложила штурвал вправо и, едва дождавшись, пока машина выровняется, задрала угол атаки до предельного. Через полсекунды я отключила систему контроля и вручную выставила запрещенные параметры.

Веста сидела с закрытыми глазами.

Ну да, я ее понимала. Но лучше бы она понимала меня!

Господи, если бы рядом со мной был Макс, он бы снял маску, достал сигареты и заявил, что я напрасно осторожничаю: задирай нос и стартуй отсюда на орбиту. Будь рядом Август, он бы сказал – Делла, тебе стоило взять «Гелиос», а не «Стрелу», большая машина в таких ситуациях лучше держит курс. Впрочем, нет, он ничего бы не сказал. Мы были бы на «Гелиосе», и за штурвал он сел бы сам – он никогда не позволял мне вести машину, если мы выезжали вдвоем.

И в тот момент, когда я шла буквально в лоб на грозу, у меня пискнул браслет, показывая, что на чип пришло сообщение. Я не успела ничего сделать, сообщение развернулось без моего разрешения, и в ушах зазвучал совершенно отчетливый голос Августа.

У него были странные интонации. Я уже слышала их. Очень давно. В университете.

До того как умер Сэнди Маккинби.

– Делла, а что ты скажешь, если узнаешь, что я полюбил тебя с первой встречи и люблю сейчас так же сильно, как и тогда?

* * *

Я выровняла машину на двух тысячах.

В памяти почти не отложился безумный прыжок через грозу на тринадцати тысячах метров – высоте, которую эта машина не должна брать вообще, даже в грезах сумасшедших конструкторов. Она скорее должна была от натуги развалиться.

Но мы мирно летели, кстати, не особо нарушая летный режим, и даже обшивка уже не скрипела.

Под нами проплыл Бен-Макдуи, вторая по высоте гора Шотландии – после Бен-Невис. Взяв левей Кэрн Горма, я выставила курс на Авимор. Там я сяду на шоссе, развернусь носом на юг и пойду навстречу Вальдесихе. Я обогнала ее. Представляю, как она «обрадуется», когда я поставлю машину поперек дороги.

Я сняла кислородную маску. Веста тоже.

Не обращая на нее никакого внимания, я проверила почту. Я хотела еще раз услышать эти слова.

Ничего.

С того момента, как я выехала из поместья, мне не пришло ни одного нового сообщения.

Высотные глюки. Бывает.

Такого острого, вымораживающего, смертельного одиночества я не испытывала никогда.

* * *

Наверное, немногочисленные путники, предпочитавшие ехать через Шотландию по земле, вздрагивали, когда я проносилась над ними на форсаже. Вздрагивали и думали: вот же сумасшедшие.

Мне было все равно. Чувств не осталось. Нет, они были – бились где-то в дальнем закоулке души в эпилептическом припадке, а разум жил своей жизнью и решал текущие задачи.

Кофе, кофе… Я не сомневалась теперь, что дурнота Марии, связанная с кофе, была следствием мамашиных экспериментов. Что-то она ей подсыпала. Зачем? Тренировалась. Рассчитывала дозу. Знать бы еще, что именно она подсыпала и чего ждать от этого препарата… Ладно, врачи разберутся, что и куда она подсыпала.

– Остановились, – вдруг сказала Веста. – Так… Смотровая площадка недалеко от Алви. Слева холмы, справа Лох-Алви.

Она вывела данные на мой монитор. Я скрипнула зубами, заложила пологую дугу, разворачиваясь на юг. И пошла на снижение, лихорадочно вспоминая, есть ли здесь полоса для посадки или придется садиться на грунт. Гряда холмов, относительно невысоких, но поросших густым сосновым лесом, отделяла меня от цели. Я взяла левей, обходя холм, пошла над самой трассой. И увидела. Большая смотровая площадка, она же парковка, длинная черная машина, одиноко стоявшая прямо в центре этой парковки, стоявшая нелепо, раскорячившись наискось, пассажирской стороной ко мне – и к оставленному мною уже позади холму. В машине распахнулась задняя дверь, наружу вывалилась тонкая женская фигурка, покачнулась, схватилась за крышу, чтобы удержать равновесие. Женщина с силой оттолкнулась от машины и, шатаясь, словно мертвецки пьяная, сделала несколько шагов к ограде парковки.

И в этот момент справа, на склоне, мелькнула какая-то фигурка.

Я не думала. Это мог быть одинокий турист, исследующий местные пешеходные тропинки. А мог быть снайпер. Я бросила машину вниз и посадила ее прямо на шоссе, пользуясь тем, что лес прикрыл мой маневр от человека на склоне горы.

Я затормозила так резко, что Веста, сдавленная ремнями, недовольно хрипнула; я отстегнула свою страховку раньше. Бросив Весте:

– Туда! Засунь их обратно в салон! – я распахнула дверь и вывалилась из машины.

Я то неслась по пологому склону, словно дурная, то продиралась сквозь подлесок, как лось, ломая ветки. Ох, какой штраф придется заплатить, здесь же заповедник… Я нисколько не боялась быть услышанной – ветер бил в лицо, относя производимый мною шум в сторону шоссе, а что не гасил ветер, то поглощал лес. Крайне неудачная позиция для снайпера, если, конечно, он намерен потом уйти непойманным.

Кстати – я упустила этот момент. Снайперу ведь придется уходить. На чем? Не пешком же. Хотя в Эльдорадо я бы из такого положения уходила именно пешком. Чтобы никто не обратил внимания на мою машину, ожидающую где-нибудь в укромном месте. Ну или я бы разработала план с сообщником, в котором меня подобрали бы едва не на бегу. Чтоб ни секунды лишней на виду не стояло то, что может меня выдать.

Я доскакала до небольшой с виду расщелинки и поняла, что снайпер, кем бы он ни был, вовсе не идиот. Потому что расщелинка только с виду была небольшой. Одно из тех природных препятствий, что кажутся чепуховыми – для тех, кто ни разу не ходил по горам. Вон тот галечный ручеек, который выглядит тропинкой, в действительности осыплется вместе с путником, стоит на него ступить. А в тех кустиках, даже не колючих, держу пари, как нечего делать сломать ногу. И даже опытный ходок потратит немало времени, штурмуя дальний склон.

Проклятье. Надо обходить. И лучше сверху. Я окинула взглядом кручу, на которую мне предстояло вскарабкаться, тяжело вздохнула. Иметь бы в запасе хоть полчаса…

Но получаса у меня не было.

Строго говоря, у меня вообще не было времени.

Оно кончилось уже тогда, когда я прыгала через грозовой фронт.

Я опять опоздала.

* * *

Сначала грохнула серия взрывов на шоссе. Слабеньких, даже если учесть, что ветер относил от меня все звуки.

Потом сухо и неестественно щелкнули два выстрела.

Если не ошибаюсь, стреляли метрах в четырехстах впереди. Я застыла, прилипнув к ближайшей сосне. Нет, продолжения не последовало.

Удивительно, но я ничего не почувствовала. Вообще ничего. Хотя я знала, что это означает. Снайпер попал. Кого-то не стало. Может быть, Марии, от которой так стремилась избавиться свекровь, недооцененная всеми, включая меня. Может, вместе с нею погиб Энрике. У чокнутых матерей иногда такое бывает: они сыновнюю любовь к жене воспринимают как предательство. И убивают предателя. Что не мешает им по-прежнему любить сыночку. Никакого противоречия: такие мамы уже не считают убитого своим сыном. Это для них какой-то оборотень, подменыш, чужой человек, нагло присвоивший облик сына – и еще пытающийся манипулировать материнскими чувствами, используя этот облик.

Но меня это не трогало. Я просто констатировала факт: кто-то убит. Кого-то я больше никогда, ни при каких условиях не увижу. Но об этом я подумаю потом. А сейчас мне нужно поймать снайпера. Моего пистолета и ножа хватит, чтобы убить, если сблизиться. Но я должна поймать, то есть сойтись вплотную и не позволить застрелить себя. Для поимки у меня ничего, кроме рук и ловкости. И, конечно, навыков.

Убедившись, что снайпер выполнил задачу, я огляделась. Шоссе здесь одно. Имея достаточно мощную машину, взлететь можно хоть с грунта, была бы полоса длинная. Полосы нет, зато есть лес. Значит, снайпер будет выезжать на шоссе. Я отступила на десять шагов назад, я наконец увидела ее – машину. С моей стороны расщелины. Маленькая и злая машинка, пригодная для любого покрытия, но слишком маломощная для полета. Обычный арендованный туристический автомобиль. Возможно, угнанный. Но это не имеет ровным счетом никакого значения.

Я не спеша спустилась к машине. В памяти всплыло, как я караулила Даймона около такси-амфибии, прячась на крыле с единственным складным ножом. Как давно это было. И как смешно это было. Словно наивная юная ученица, я соревновалась с учителем, доказывая свою ценность и право заниматься ремеслом. А он был снисходителен и добродушен, ведь он уже решил, какую отметку я получу за этот экзамен. И я знала, в глубине души знала, что это просто экзамен, что ничего плохого со мной не случится.

Не то что сейчас.

Я равнодушно обошла вокруг машины. У меня было еще около двух минут, чтобы спрятаться, поэтому я не торопилась. Собственно говоря, думать тут было не о чем. Я низко присела перед капотом. Только безумец или маньяк вроде моего Августа перед посадкой обходит машину кругом, чтобы проверить, в порядке ли колеса. Все нормальные люди просто кидают поклажу в багажник или на заднее сиденье в салон, плюхаются на водительское место, зная, что автоматика покажет все неисправности.

Этим грешат даже хоббиты. По крайней мере, я научилась машинально обходить машину, только когда стала работать с Августом.

Для проверки я еще прикинула, откуда меня может быть видно. Только оттуда, откуда я пришла. Порядок. Я залегла и застыла.

Ветер, предательский ветер. Не для меня – для снайпера. Ну как можно было не учитывать погоду? Впрочем, в Шотландии сложный климат, я бы сказала, сложносоставной, всего не учтешь. Август смог бы. Но Август слишком дорого стоит, чтобы работать наемным убийцей.

Этот-то ветер и донес до меня звук шагов. Легких, стремительных. Женских. И почему-то я именно в тот миг вспомнила, что сильно похудела и при всем искусстве у меня недостает веса для рукопашной. Не странно ли, что меня беспокоил этот аспект? Причем именно потому беспокоил, что моим противником оказалась женщина? Я совершенно не задумывалась, что бы предприняла, окажись снайпер мужчиной. Да хоть бы в два раза больше меня весил – я не сомневалась в победе. Но женщина… женщина знает, что она слабее. Поэтому всегда, при любых обстоятельствах, решаясь на контактный бой, задействует самые убойные средства из своего арсенала сразу же. Там, где мужчина обошелся бы кулаком, женщина использует нож или пистолет. Не в последнюю очередь из-за этого в специальную разведку охотнее берут женщин, чем мужчин. Женщины никому ничего не доказывают в схватке, они просто хотят выжить.

Шаги приближались. Вот уже захрустел песок совсем рядом, буквально в десяти метрах. Я затаила дыхание и почти легла наземь. С моей позиции можно было заглянуть под днище машины; я так и сделала. И увидела две аккуратные ножки, обутые в замечательные, прочные туристические ботиночки производства Куашнары. Те самые, какими Изабелла Баш торговала в своем бутике в Пиблс. Те самые, которые она предлагала мне – а я, дура, не купила, потому что они не подходили мне по цвету. На мне были обычные «крассы», в которых щеголяет вся наша тактическая разведка, тоже очень удобные и хорошие – иначе их не закупали бы для армии, – но мне отчего-то думалось, что куашнарские ботиночки еще лучше.

Она, моя врагиня, беспечно подошла к машине. Я отсчитала десять секунд и резко поднялась из своего укрытия. Она стояла спиной ко мне, но слишком далеко, чтобы вырубить ее с одного точного удара. И, заметив скольжение теней, обернулась.

Изабелла Баш, она же Джеки Понс, она же Радха Шетти. Симпатичная девчонка, с виду – этническая мексиканка, на самом деле у нее индийские корни. Чуть выше, заметно тяжелей меня. Беспринципная, фанатичная евитка, отлично подготовленная разведчица, решившая, что за убийство платят лучше, чем за службу на благо государства.

Она не удивилась, заметив меня. Надо сказать, я тоже ни капельки не удивилась, – хотя на ее месте мог оказаться любой из десятков убийц-сектантов, я подспудно ждала именно ее.

Она опустила руки. Пустые. Потом моргнула – и медленно развела их в стороны. Оружия у нее не было. А лицо разгладилось, на нем появилось выражение живейшего, детского любопытства. Словно ей было интересно, неподдельно интересно: что я сделаю в следующий миг?

– Привет, – легкомысленным тоном сказала я. – Все хочу спросить: а кто поставляет к нам эти куашнарские ботинки?

– А-а, – она засмеялась, – я же говорила, они тебе понравятся. Фиг его знает, если честно. Ты ж понимаешь, я торговала тем, что мне монахи выдали. Можешь спросить в монастыре. Но на твоем месте я бы тряхнула бывшего, ему проще достать, он с контрабандистами давно на короткой ноге. Да и сам, сдается мне, в Куашнаре уже как дома. Чай, не переломится прислать тебе пару ботинок… И знаешь что? Я гляжу на тебя и пытаюсь понять: а собственно, каким образом ты собралась меня транспортировать отсюда? Ствол у тебя есть, а вот хотя бы наручников я что-то не вижу. И как? Я ж сбегу.

– Потому и держишься так уверенно?

– Да не, на самом деле я рада тебя видеть. Ты в моем списке приоритетов стоишь на втором месте. Лучше, чем ты, были бы только федералы.

– Надо понимать, что ты отказываешься от сопротивления?

Она зафыркала. Очень смешно зафыркала.

– Берг, ты же умная баба. Ну поставь себя на мое место. Сектанты до денег не жадные, но я ж убила не того, кого мне заказали. Да даже если бы и того. Они не любят, когда кто-то знает о них слишком много. Поэтому меня постараются убрать. Тюрьма, – конечно, если ты или федералы довезете меня дотуда, – отличное решение проблемы. Меня будут охранять, и охранять на совесть, мне обеспечат минимальный комфорт и трехразовое горячее питание, причем бесплатно. И все это – вместо пули. Разве плохо? Я о себе высокого мнения, но именно таких, как я, частенько кладут дилетанты вроде Вики Дуглас или неоперившиеся юнцы. Оно, конечно, Дуглас сама себя перехитрила, но кто сказал, что в секте только одна такая сволочь?

– Отлично. Тогда повернись, будь добра, мордой к дороге и потихонечку топай в направлении двух свеженьких трупов, которые ты сама и изготовила только что. Или ты потратила две пули на одного человека?

– Ну что ты. А тебе в этом семействе кто больше всех нравился? Ну, исключая детишек, я не по этой части, дети живы и здоровы.

– Не считая того, что их родителей убили у них на глазах.

– Одного, – Радха подняла палец. – Отца. И бабку. Я ж говорю, убила не того, кого мне заказали. Я в этом плане достойная ученица незабвенного Пола Даймона.

– Бабка наняла тебя грохнуть Марию?

– Естес-с-с-твенно, – прошипела Радха с откровенной издевкой. – Я, кстати, отдельно благодарна тебе, – ты мою репутацию киллера подняла на недосягаемую высоту, приписав мне десяток лишних трупов. Бабка решила, что именно такая тварь ей и нужна. Пока я думала, как бы подсунуть ей себя, она вышла на меня самостоятельно. Хочешь совет? Не надо никуда идти. Вызови федералов сюда. В этой расщелинке очень удобно ждать, она даже с вертолета простреливается хреново. А я могу дать обещание, что от тебя не побегу. Мы посидим, поболтаем, а там прилетят федералы, а сдерну я уже из тюрьмы.

– Очко играет?

– Еще как.

Я понимала, что она права. Нам предстояло идти около километра по открытой местности. Лес? Его слишком много, когда надо гнаться за кем-то, и ужасающе мало, когда в нем прячешься. В течение четверти часа или чуть дольше мы будем превосходными мишенями для любого, кто сидит на этом склоне. У снайпера будет время тщательно прицелиться и даже вытереть о штаны потные ладони, если это первый в его жизни заказ. Поэтому я бросила короткое сообщение Йену Йоханссону и показала Радхе на травяную кочку – мол, туда, пожалуйста. Она коротко кивнула и села лицом ко мне.

– Еще одна просьба. Личная. Тебя не удивит, ты в таком положении бывала. У меня дома живет кошка.

Я вспомнила омерзительное убийство – владелец клуба убит вместе с женой и детьми. Радха тогда опоздала и из дома ушла с кошкой. Бросила зверька в соседнем дворе, удирая от собаки, а потом вернулась за ней.

– Минни, – согласилась Радха. – Она обучена подбегать на ультразвуковой свисток. Та псина при всем желании не смогла бы поймать ее. Я отошла на безопасное расстояние, отсиделась, пока шумно было, потом позвала ее, она прибежала.

– Ты хорошо знала ту семью?

– Сомневаюсь, что у меня могут быть друзья. Но если наши отношения все-таки дружба, то Гиг и его семья – да, это были мои единственные друзья. Когда я в клубе увидела Дуглас, то все поняла. На самом деле я поняла еще раньше, когда услышала, что Гиг решил ехать с детьми, а не отправил их вперед себя. Честно говоря, поехала туда в надежде спасти детей. Там такой дом – им два раза плюнуть, чтобы спрятаться. Я надеялась, они догадаются. На поиски точно не меньше получаса ушло бы. Я надеялась, что у меня есть эти полчаса. Опоздала. Живая была только кошка. Ну, что делать… кошки тоже хотят жить, я забрала хотя бы ее. Я дам тебе адрес, позаботишься о ней? Тебе же есть куда девать живность.

– На собак намекаешь?

– Так ты сама будь здоров какой шум вокруг них подняла. Ладно Пиблс, даже в Эдинбурге совершенно посторонние люди обсуждали, как ты их спасла. Мне они нравились.

– Что не мешало тебе смотреть, как над ними издеваются.

– И что я могла поделать? – она пожала плечами. – У меня была задача. Я не ожидала такой жестокости от Баша. Сестру-то свою он убил аккуратно. Всыпал ей снотворного в кофе, когда уснула, еще добавил – уже инъекцией. Она попросту не проснулась. А на Земле его как прорвало. Помнишь, его отравили? Траванула его я. Ему стало казаться, что бить собак неэффективно, опять же, надо привлекать кого-то для этой цели. Решил обойтись ядом. Я сыпанула этого яда и ему. Чтоб знал.

– И он не понял?

– Он отлично все понял. Потому и не выделывался больше. И собак оставил в покое. Берг, я ж нарочно выбирала самых голосистых. Ну не надо было с ними ничего делать, они и так тявкали по любому поводу. Хочешь, чтобы собака тебя охраняла, – бери сторожевую. Не надо уродовать тех, кто рожден для беготни в саду и игр с детьми. Но Баш собак боялся. Особенно сторожевых. Он и этих-то боялся. Ой, да ладно. Об одном жалею: легко помер. Но тут уж мне пришлось выбирать: или он помрет с гарантией, или помучается, но с хорошими шансами выжить. Я не хотела оставлять ему шанс.

Я смотрела на нее и понимала: она ведь мое отражение в зеркале. Именно такой я стала бы, не подвернись мне Макс. Сейчас я ясно видела, что на моей карьере настоящего хоббита был поставлен жирный крест в тот день, когда я обвенчалась с Максом. Я сохранила романтические иллюзии. Из всех моих однокурсниц эти самые иллюзии выбили самое позднее к Рождеству. Из всех, кроме, может быть, Мелви Сатис. Выбили жестко и бескомпромиссно. Впрочем, у большинства этих иллюзий и не было – после службы в армии, где они зарабатывали себе рекомендацию в университет.

Я не служила. Как и Мелви. Она из хорошей семьи, ее не ломали, исподволь готовя для теоретической работы. А я умудрилась заделаться княгиней, и все ждали, что я никогда не буду служить. Ну или пойду на штабную работу. А я рвалась в Эльдорадо. Со своими-то идеалами. Оттого, наверное, и вышел тот казус с Энстоном. Он-то ждал, что я такая же, как Радха, уже все повидавшая циничная тварь, живущая только расчетом и желанием спасти свою шкуру. Я не оправдываю его, нет. С чего бы я стала оправдывать урода, который меня искалечил? Но теперь я лучше понимала, почему он вообще ко мне сунулся. И какого на самом деле мнения был о Максе, который жил с разведчицей. А ведь Энстон знал, как и к чему готовят разведчиц.

Что ж, мы за себя отомстили.

Но сейчас я смотрела на Радху и видела то, чего не замечала раньше. Я удивлялась, за что меня ненавидела Ада Корниш. И почему из всех однокурсниц я поддерживаю отношения только с Мелви. Я должна, обязана была стать такой, как Радха. Тогда я была бы понятна – той же Аде, да и другим своим однокашникам. Но я не стала. И превратилась в существо, которое неизвестно что забыло на факультете. С их точки зрения, я просто самоутверждалась. Наверное, с точки зрения Макса, я тоже самоутверждалась. И даже с точки зрения Мелви. Она-то пришла, чтобы обучиться профессии, которая позволит ей стать ближе к Августу. Тогда она еще любила его.

Уверена в одном: только Август понимал, что я там делаю. Он и сам был таким же.

– Я была такой же, как ты, – внезапно сказала Радха. Сказала так, словно мысли мои прочитала. – Сейчас гляжу на тебя и думаю: вот что из меня могло бы получиться. Конечно, вряд ли бы мне попался князь – принцы такие люди, что подворачиваются отнюдь не каждой Золушке. Но я вполне могла остаться собой. У тебя ведь тоже это было? Кризис доверия к миру, который оказался вовсе не белым и пушистым? Только ты не очерствела. Я очерствела. Я не хотела чувствовать боль. Может быть, это трусость.

Я покачала головой:

– Я ничего не помню.

У Радхи исказилось лицо. И так, что я поверила ей.

Удивительно, я никогда не говорила этого даже Августу.

– Это было на первом курсе. Все, что я помню, – слова декана: «Когда-нибудь память вернется. Не надейся, что это навсегда. И ты в любом случае не будешь готова к этому».

– Ложные воспоминания? – уточнила Радха.

Я кивнула.

– Завидую. Ты и вправду посмелей меня. Мне предлагали, я не решилась. Мне показалось, что тогда я стану кем-то другим, не собой. Сейчас понимаю, что именно тогда-то я и стала другой. Хотя сделали бы мне все как надо. Получше, чем тебе. Знаешь, почему я так говорю? Потому что тогда в нашем городе практиковала Леони Хоффманн. Но я отказалась, она не стала настаивать. Теперь я все помню, а она убита.

– Она тебе нравилась.

– Я вообще женщин люблю больше, чем мужчин. Не в плотском смысле, тут я вполне традиционна. Просто… Берг, когда со мной это случилось, я отделила себя от той униженной глупой девчонки. И с тех пор я знаю: в каждой из нас скрывается эта девчонка. И она нуждается в защите. Потому что она, может, и дура, только она способна на самопожертвование. В отличие от меня. – Радха помолчала. – Леони была такой же. Я встречалась с ней и позже. Знаешь, я за километр вижу женщину, которая прошла через подобное. Леони тоже кто-то когда-то обманул. И она тоже, как и я, подсунула миру свою маску, думая, что отлично спряталась. И точно так же нарвалась на то, что обманула саму себя, потому что маска оказалась ею самой.

Я промолчала.

– Мне было двенадцать, у меня только что начались менструации, и я была влюблена. – Радха поморщилась. – Я была некрасивой, но почему-то ко мне липли мальчишки. Они тянули лапы, по которым я отвешивала люлей без задержки. Я любила только своего Джона. Такого тонкого, ранимого, с высокими идеалами. Я была дурой и не видела, что он трус и больше всего мечтает быть принятым в банду. Обычную уличную банду. Тогда бы он всем-всем задал жару. А я была влюблена. Однажды он мне сказал, что некий парень постарше обещал его убить. Он так достоверно описал проблему, что я прониклась. У меня не возникло вопроса, за что эти хулиганы и подонки хотят убить Джона. Да за то, что они завидуют его чистой душе. А я смелая, я взяла и пошла к вожаку той банды. И спросила, чего он хочет за то, чтобы оставить Джона в покое. Хэм… его звали Хэм. Тогда я ненавидела его со всей силой обманутой девственной дуры. Сейчас понимаю, что он был неплох. Мне бы следовало влюбиться в него. Кстати, выбился в люди. Единственный из всех, остальные либо сели, либо сдохли… Он спросил меня: а ты уверена, что Джон хочет именно этого? Вместо ответа я содрала с себя платье и патетически воскликнула – на, возьми меня и не трожь его. Хэм… Хэм взял, что ему предложили. Ему было восемнадцать, мне двенадцать. Он был не слишком-то умелый, но не грубый. Наутро он отвел меня на берег реки и сказал, что утопит меня в ней, если я пересплю с Джоном. Я согласилась, уверенная, что правильно поступила, заплатив своим телом за жизнь Джона.

– И осталась подругой Хэма.

– Да, история банальная. У меня нет претензий к Хэму. Ни одной. Просто через месяц я увидела Джона, который пинал нищего старика. Он, Джон, уже был в банде. Тут-то и вылезла его шакалья суть. Я отняла у него старика. А он в отместку, что я не дала ему поизгаляться вволю, рассказал правду. Что хотел в банду, и Хэм сказал – плати вступительный взнос. Можешь деньгами, можешь своей подружкой. И Джон, который хорошо меня знал, придумал эту историю, из-за которой я пошла к Хэму. Я бросилась к Хэму, а он ответил: да, так и было, просто ты мне всегда нравилась, и вообще, выходи за меня замуж… У нас в колонии очень свободные законы, девушка может выйти замуж хоть в десять лет, если у нее уже начались менструации. Я отказалась. Он не мстил мне, и уличные бандиты по-прежнему были со мной почтительны. Через год Хэм внезапно уехал из города, и вскоре мы узнали, что его дядя дал ему денег на колледж. Когда я рассказала эту историю Леони, та сказала, что я дура. Что надо было выходить за Хэма, не раздумывая ни секунды. Что мужчина, умеющий выстроить такую комбинацию, чтобы завладеть женщиной, достоин внимания. Из него вышел бы отличный муж и отец. Я психанула и ответила, что чья бы корова мычала, а ее бы молчала. Мы тогда довольно хорошо знали друг друга, и имя Лоренса Хикати звучало не раз. Она усмехнулась и показала мне его фотографию. С тех пор я не верю в Бога. Потому что Бог не мог засунуть такую прекрасную душу, такой чистый разум в настолько ущербное тело.

– При этом сам Лоренс в Бога верил.

– А что ему оставалось делать?

– Тоже верно.

– Вот, собственно, и все. Я не простила миру это предательство Джона. Джон давно в могиле, его убили еще до того, как я окончила школу. Хорошо убили, как он того заслуживал. Я тогда уже вступила в Орден, и мне тоже было хорошо. А Хэм… У него тоже все хорошо. Правда, так и не женился, хотя парень видный и карьеру сделал. Хэмилл Корп по прозвищу, как легко догадаться, Труп. Знакомое имя, правда? По крайней мере, о тебе он знает.

Конечно, знакомое. Тот самый парень, который сманил Йена из танирской полиции на Землю. Я видела его дважды, оба раза мельком. Пожалуй, единственное, что в нем впечатляло сразу, – его хладнокровие. Хотя, мне кажется, Трупом его прозвали из-за фамилии. Йен упоминал, что он чрезвычайно умен и дальновиден. У меня не было возможности убедиться в этом.

– Знаешь, почему я сейчас сдаюсь тебе? Дурацкий момент, конечно. И если подключить мозги, то мне не следовало бы этого делать. Но ты похоронила Леони. Ты вообще почему-то решила, что несешь ответственность за чужие преступления. Не удивлюсь, если ты думаешь, будто в смерти Леони есть доля твоей вины. Не уследила, опоздала, все такое. Я тебе кое-что скажу. Во-первых, это я уговорила Леони сдаться федералам. И очень жалею, что не дожала ее в одном аспекте: она хотела поехать к Хикати, а я – чтобы она сдалась Хэму. Но я подумала – фигня, я завалю Дуглас, тогда Леони может сдаваться кому угодно. Дуглас надо было валить, эта сука все равно добралась бы до Леони. И я не уточнила дату, когда Леони собирается приехать в Эдинбург. Ошиблась в расчетах на один день. А во-вторых, я видела Дуглас утром того дня. Но момент был не очень удачный, хотя она меня не заметила. Я подумала: да фигня, вечером навещу ее. И подобью кое-какие итоги. А через два часа стало поздно. Мне рассказал Хэм. Я тогда сломалась. Раньше смеялась над этим выражением, а тут поняла. Как будто услышала этот треск внутри себя. Леони была последней из живых, кем я дорожила по-настоящему. Хэм? Не-ет. Помню, я еще подумала: хорошо, что я к нему равнодушна. Почему-то те, к кому я равнодушна, живут дольше. Он рассказывал мне, что ты позаботилась о похоронах и отправила детей Леони на Сонно, – а я смаковала мысль, что вот сейчас завалю главную гадину и сдамся. Нет, не тебе. На самом деле я планировала не тебя. Я хотела пойти к твоей подружке Вере Харрис. Я не могу сдаться мужику.

– Думаешь, Веру обмануть проще?

– Нет, думаю, что кузен ее мужа вполне может стать для меня тем человеком, которым для Даймона стал Алистер Торн Маккинби.

Я не засмеялась и не зевнула с подчеркнуто скучающим видом. Я вообще не переменилась в лице. Строго говоря, я уже секунд пять прислушивалась к легкому шуму с той стороны, откуда пришла Радха Шетти. Человек, один, мужчина. Не скрывается, идет открыто. Когда подойдет вплотную, еще и постарается внимание привлечь – он знает, что я вооружена, и совсем не хочет наткнуться на пулю.

– Радха, Даймон готовил себе тылы лет двадцать. Это во-первых. А во-вторых, никакие тылы не спасли бы его. И никакие его ценные сведения. Просто у нас нет чисто технических средств, чтобы посадить его. Не брался он существующими методами. Август, не сомневаюсь, взломал бы его на допросе, только признание – недостаточное основание для обвинения и приговора. Любое признание надо подтвердить уликами. А улик Даймон не оставлял. В отличие от тебя. Поэтому сведениями он заплатил не за свободу – ее он добыл себе сам. Он заплатил за то, чтобы ему не рыли яму. Фактически он подмазал самолюбие тех, кто мог серьезно навредить ему в будущем. Но поверь мне на слово: если вдруг изобретут аппарат, позволяющий считывать воспоминания, и если данные, полученные таким образом, признают достаточной уликой, Даймон тут же сядет на всю оставшуюся жизнь. И все это понимают. Он тоже. Именно поэтому он изо всех сил нарабатывает себе репутацию, хватаясь за самые безнадежные дела на благо государству. Не для того, чтобы его отпустили с миром. Для того, чтобы в тюрьме, отсиживая свое пожизненное, быть полезным. Чтобы его по-прежнему привлекали для решения деликатных задач.

– Прописные истины, Берг, – сказала Радха. – Аксиомы. Думаешь, я хочу чего-то другого? Я уже сказала, меня вполне устраивает тюрьма. На воле, безусловно, лучше. Но меня не ждет хорошенькая рыженькая Оленька, девочка из приличной семьи, которая в любую секунду может выскочить замуж за кого угодно, даже и за царевича. Это Даймону сильно повезло, что у царя не было сыновей. Ты ее видела?

– Нет, – соврала я.

– Копия Леони. Только моложе и счастливей. Потому-то Даймон всегда ненавидел Леони. Он же сначала познакомился с ней. Я тогда была его ученицей, ну и, как водится, влюбилась по уши. Соответственно, делилась с ним всем, чем дорожила. Он ко мне относился снисходительно, дары мои принимал с великолепной небрежностью. Нет, мы так ни разу и не переспали. Он в этом плане дико принципиальный – с коллегами не спит. Причем не только принципиальный, но и честный: ушла в отставку – тогда можно. Боялся, что если завести служебный роман, то это плохо скажется на работе. Я как-то спросила его – уже много позже, был у нас еще один период взаимного расположения, – спал бы он со мной, не будь я разведчицей? Мне понравился его ответ. Тогда. Потом я поняла, что он этак вежливо меня отшил. Он сказал, что с той девочкой, которая была до Джона, Хэма и Ордена, он бы не только спал. Не исключено, что даже и женился бы. Сомнительно, чтобы брак оказался прочным, но попытку бы он сделал. А та я, которая получилась после всех передряг, ему неинтересна. Как он выразился, хорошо гальванизированный мертвец. Горячее тело и вымороженная душа. Я не замедлила попрекнуть его Леони. Он расхохотался и сказал, что Леони, в отличие от меня, просто возомнила себя то ли свергнутой царицей, то ли серым кардиналом в вечернем платье. Но она не зомби, как я. Тогда-то я и узнала, что увивался он за ней, как чокнутый кобель за течной сучкой. Только она, – Радха хихикнула, – ему не дала. А потом он встретил Оленьку и понял, что это его шанс.

– А когда ты поняла, что теряешь слух? – спросила я. – Или оглохла сразу?

Словесный фонтан, бивший из нее, иссяк мгновенно. И смотрела она наконец-то твердо в глаза. Подняла руку, коснулась мочки левого уха:

– Этим еще немного слышу.

– Вот на этом давай закончим. Ты сдаешься потому, что тупо не услышишь убийцу, если он залезет к тебе в дом. А убийца ходит за тобой по пятам. И Дуглас ты хотела грохнуть не ради Леони, а ради того, что ты не смогла бы засечь даже эту дилетантку. Ты бы легла в клинику, деньги-то есть, только в клинике никто не стал бы охранять тебя. Особенно пока ты отходишь от наркоза. Ты могла бы безопасно прооперироваться на Сибири, но туда тебя не пустит Даймон. Тогда тебе пришло в голову, что тюрьма гарантирует тебе жизнь. А если удастся отстоять часть накоплений, – должны же быть у тебя и честные деньги, хоть сколько-нибудь, – то ты вполне сможешь прооперироваться в тюрьме. Опять же, если ты докажешь свою нужность государству, тебя могут привести в порядок и вовсе бесплатно.

– Согласись, отличное решение? Меня никто не ждет, мне некуда спешить, я могу позволить себе просидеть и двадцать лет. Через двадцать лет я буду еще не старая. Зато живая и здоровая. Поверь, мне есть чем заплатить государству за тюрьму, из которой я выйду здоровой.

В двадцати метрах справа и выше по склону кто-то коротко свистнул. Радха не услышала. Она заметила только, что я повернула голову, дернулась было – федералы не подкрадываются скрытно, – но я пошевелила пистолетом. Она снова уселась на ту же кочку, лицо ее окаменело. Почему-то, глядя на Радху, я подумала: ее сломало не предательство мальчика. Ее сломало осознание, что она некрасива. Мальчик отказался от нее, потому что счел недостаточно привлекательной для себя. И любовь Хэмилла Корпа уже ничего не могла ей возместить.

В сущности, у нее было хорошее лицо и ладно скроенная фигура. Ничего отталкивающего. Но нет ничего, что оживляло бы ее черты. Ни огня, ни обаяния, ни загадки. Просто слишком рано разочаровавшаяся женщина. Идеальная рабочая лошадка, идеальный хоббит. На нее точно не обратишь внимания в толпе. Не увидишь, не запомнишь, не станешь разыскивать. За этой девушкой не стал бы бегать Энрике Вальдес, и ее миссия не была бы провалена. Точнее, она бы провалила миссию раньше, не сумев завоевать его внимание. Но ей и не пришлось бы решать вопросы личной этики – потому что на базе ее не дожидался бы Макс.

Леони была права. Радхе стоило бы вцепиться в Хэмилла Корпа. А она влюбилась сначала в недостойного, а потом в недосягаемого. И осталась ненужной никому, даже Корпу. Потратила свою жизнь на карьеру, потому что служба позволяла ей не думать о том, что возвращаться некуда и не к кому. На годы, убитые ради того, чтобы заставить заткнуться собственную гордость. Служба была для нее наркотиком, который позволял не слышать этот острый, больной голос: ты не нужна. Ты можешь совершить тучу подвигов, ты можешь прославиться, но даже те мужчины, которым ты спасла жизнь, тяготятся твоим обществом. И без колебаний меняют тебя на тех девочек, к которым их тянет, словно магнитом. А тебя оставляют в прошлом. И ты можешь напоминать о себе, требовать благодарности – тебе ведь, в сущности, не так много нужно, всего-то общение и чуточку тепла, – а они видят в твоих требованиях один лишь шантаж. Потому что Даймон прав: ты зомби. И ты никогда не была другой. Ты такой родилась. А твой паршивый характер не позволяет тебе с этим фактом смириться.

А я? Разве я – другая? Да ведь я точно такая же. Даром что мои «мальчики» были уровнем повыше уличной банды. Но я точно так же добивалась непонятно чего, пренебрегая синицей в руке ради журавля в небе. Ради мужчины, для которого моя женственность – вопрос сугубо умозрительный, точней, он как начальник считает своим долгом учитывать мои физические кондиции. Не более того. Как работник я его устраиваю. До такой степени, что он даже женился бы на мне, вздумай я шантажировать его разрывом отношений. Но любовь? Не-ет. Он помнит все, чем обязан мне. Редкий случай – его не особо тяготят эти долги чести. Может, все дело в воспитании. В его кругу мужчина, не имеющий никаких душевных обязательств, воспринимается как ненадежный. Но они не повод для любви. Пройдет время, у него изменятся жизненные приоритеты, он наиграется в инквизицию – и вместе с этими переменами отпадет его нужда во мне. И тогда он очень удивится, услыхав, что я хотела бы задержаться в его жизни. Вряд ли он даже поймет, о чем я. И зачем мне этакая глупость.

Впрочем, я слишком самолюбива, чтобы признаться в привязанности. Как, наверное, и Радха. Я точно представляла себе, каким тоном она вела тот разговор с Даймоном. Насмешливым, с нотками презрения. Может быть, ей даже удалось обмануть Даймона – и он не догадался, насколько сильно нуждалась в его любви Радха. Но я готова спорить: не догадался лишь потому, что не хотел догадываться. Радха была ему обузой.

Точно так же, как я по большому счету, обуза для Августа.

И я абсолютно точно знала, что повторю ее ошибку. Несмотря на всю очевидную глупость. Вместо того чтобы признать поражение, оглянуться и поискать кого-нибудь, кто будет дорожить мною, пусть даже я не сумею ответить на его любовь, я тоже постараюсь добиться единственной нужной мне победы. Или останусь одна на всю жизнь.

Все или ничего.

* * *

Павлов не спеша спустился к нам. Держался он щеголевато, и новенькая форма – полковника службы специальной безопасности – была ему к лицу. Ну и пусть, что повседневная. В конце концов, не праздник какой, не парад. Интересно только: что сказал бы Алистер Торн? Павлов перешел в его ведомство, да еще и с повышением в звании.

Радха следила за ним исподлобья, и я видела, сколько в этом ее жесте нарочитости. У них была своя игра. Но эта игра не предполагала смерти кого-то из игроков. Просто так нужно было, чтобы Радха обижалась, а Павлов игнорировал ее обидки.

– Ну вот что, девушки, давайте без глупостей. Эту игру вы продули с сухим счетом. Оружие сюда. И если будете вести себя хорошо, то завтра к этому часу все ваши проблемы закончатся.

– А если плохо? – уточнила Радха.

– Тогда закончатся раньше.

У Радхи неподдельно вытянулось лицо. Вытянулось и окостенело. Плохо ж ты знаешь своего учителя, подумала я. А я, например, чего-то подобного и ожидала. Хотя и не одобряла. На мой взгляд, Павлов староват для подобных эскапад.

Тем не менее я бросила пистолет к его ногам. И нож тоже. Павлов подобрал. Очень внимательно оглядел меня, потом Радху. Кивнул на машину:

– Радха, за штурвал. А мы с Деллой поедем сзади.

Она подчинилась, но с заминкой. Я понимала, в чем дело: ее слух. Она превосходно читала по губам, но как она поймет, о чем мы говорим, если будет сидеть к нам спиной? Она даже не услышит, если Павлов прирежет меня и решит придушить ее.

Кажется, Радха хотела удрать. Наверное, от отчаяния, потому что, на мой взгляд, побег сейчас был бы дуростью. Павлов откомментировал ее действия несколькими короткими и хлесткими фразами на немецком; я немецкого не знала, поэтому не поняла. Радха сдулась. То есть она еще хорохорилась, она всей позой показывала, что дорого продаст свою жизнь, а Павлов только усмехнулся. Очень жестоко усмехнулся.

Мы устроились в салоне машины.

– Куда стреляла, помнишь? Вот туда и катись, – сказал Павлов.

Радха напряженно следила за ним, глядя в салонное зеркало. Поэтому поняла.

– Совсем оглохла старуха, – пробормотал он чуть позже, уже только для меня.

– Сколько ей?

– Всего-то сорок шесть.

– Выглядит сильно моложе.

– Удачная регенерация. Но ее ушам это не помогло.

– Контузия?

– Банальный запущенный отит. Просто Радха врачей боится больше, чем смерти. Я, конечно, могу предположить, что она побоялась сообщать на базу – ее для начала эвакуировали бы из Эльдорадо, ну а в финале списали бы на пенсию. Опять же, Энстон. Не знаю, с чего Радха взяла, будто ее ждет непременный визит на виллу Энстона. Он, при всех его недостатках, брезговал девочками, которые переспали с половиной Мехико. Но это ее страхи, пусть их. Но почему она не пошла к врачам в Эльдорадо?! Терпела боль, потом скрывала, что оглохла на одно ухо. И в результате дезертировала. Как ты догадываешься, ей никто не приказывал покинуть Эльдорадо и прибыть на Землю. Дура ведь? А в плане боевки, по рабочим навыкам, – почти безупречна. Тебя превосходит на голову, это я без лишней скромности. Точней, превосходила. Пока не оглохла. Но – дура.

– Тем не менее ты ее учил.

– Кого дали, того и учил. Делла, в тебе я уверен на все сто. Следи за этой дурой.

– А ты – точно не дурак?

– Точно.

В его ответе не было самодовольства. Скорей, меня удивила нотка отчаяния. Но уже в следующий миг Радха выехала на шоссе, и Павлов преобразился. Я наблюдала за ним даже с удовольствием – меня всегда поражала его способность к перевоплощению. Он не играл роль – он становился тем, кого играл. Даже если вся роль длилась десять минут. Сначала я думала, он меняет моторику при помощи нехитрых приспособлений. Ан нет. Павлов ни в чем не нуждался. Все исключительно силой мысли.

Я не могла не восхищаться им.

– Ты ведь знакома с Рудольфом Хайнцем? – спросил он.

И я отметила, как изменился его голос. Интонации, диалект – а казалось, что изменился даже тембр. Сейчас он был развязным, хрипловатым выходцем с заурядной колонии второго радиуса, например Тукана, но может, и помельче. Даже по голосу было видно, как он ненавидит землян и тех, кто пробился на Землю раньше него, – и неясно, кого ненавидит больше. Он пуп земли, по Божьему недосмотру родившийся на помойке, – но готов всем показать, чего они стоят по сравнению с ним.

– Считается, что евиты, и в особенности адамиты, не терпят животных в доме. Дом может быть построен для Бога или людей. А зверям место в зверинце. Или в лесу. По факту, все высшие иерархи имеют домашних питомцев. Даже у этой несгибаемой стервы Фатимы есть любимица. От нее, конечно, стоило бы ждать мексиканской голой собачки или игуаны, в крайнем случае домашней чернобурой лисицы. Ан нет. Обычная беспородная трехцветная кошка, которая регулярно сбегает из дому, и хорошо, если по возвращении одаривает хозяйку задушенными мышами, а ведь может и гадюку притащить. Фатима не хочет ее стерилизовать и поэтому два раза в год спешно пристраивает по храмам котят. А Мирра, к примеру, держит пшеничных терьеров. У него их штук десять. Прапрабабка все еще жива. Пять поколений. Рудольф – он любит выделиться. Выделился. У него попугай жако, который принципиально не летает. Наглая тварь передвигается исключительно пешком. Когда Рудольф хочет наказать оборзевшую птицу, он швыряет в него специальными войлочными тапками. Поэтому у него в доме нет ни одного целого тапка: попугай им мстит. К чему это я? Вот Радха – она не умней того попугая. Тоже мстит тапкам. Надеюсь, что у тебя хватит мозгов отличить тапок от того, кто его кидает…

Я почувствовала себя почти оскорбленной. Павлов верно истолковал мое молчание, поэтому хохотнул – надо отметить, премерзко, хотя и с оттенком смущения.

Радха вела машину аккуратно, даже медленно. Я уже видела злополучную парковку, которая для двоих человек стала последней остановкой в жизни. Рядом с лимузином Вальдесов стояла моя «Стрела» и еще несколько машин, парочка – точно проезжие туристы. Толпились люди, оттесненные от места происшествия цепочкой крепких ребят. Но я не увидела ни санитарных вертолетов, ни полицейских машин, ни тем более федералов.

Вместо них было три фургона армейского вида, но без опознавательной раскраски, и рота солдат. Командовал ротой подчеркнуто громоздкий мужчина.

В форме капитана военной контрразведки.

* * *

Нашу машину без слов пропустили за оцепление. Из окна я заметила лужи крови и два тела. Сеньора Вальдес лежала на боку, уткнувшись лицом в асфальт, выбросив руки вперед и подтянув колени под грудь. Жалкая поза. Словно бы она хотела спрятаться от смерти, оттолкнуть ее от себя – но смерть, как обычно, оказалась сильнее. При падении из узла ее волос вылетели шпильки, и легкий ветерок трепал распустившиеся мертвые пряди. Несмотря на яркое солнце, волосы казались пыльными и неухоженными – просто седыми космами старой ведьмы. Из-под груди натекла темно-красная лужица, блестящая, но уже подсохшая по краям.

В пяти метрах дальше на спине лежал мужчина. Еще живой. Лежал достойно, ровно вытянув ноги, глядя прямо в небо. Из угла рта и из носа текла яркая кровь. Я машинально прикинула объем кровопотери – около двух литров на данный момент. В теории, окажись он прямо сию секунду на операционном столе, в крайнем случае в вертолете, имел бы неплохой шанс выжить. Но не было ни операционного стола, ни санитарного вертолета. Ему даже первую помощь не спешили оказать.

Чуть поодаль я заметила Весту и Марию. Веста стояла в наручниках, совершенно растерянная, и на всякий случай не предпринимала ничего. Мария сидела на асфальте и плохо понимала, что происходит. На моих глазах ее вырвало, и, похоже, уже не в первый раз.

А к стеклам запертого лимузина изнутри прилипли три детские мордашки. Белые, с широко раскрытыми сухими глазами.

Я протянула руку, коснулась плеча Радхи, привлекая внимание. Показала ей на детей, спросила:

– Нравится? Эти трое вырастут моральными калеками. Благодаря тебе. А Леони и Лоренс, которые могли бы их вылечить, мертвы.

В эту минуту я сама была как зомби. У меня не срывалось дыхание, и пульс не участился. Не обращая никакого внимания на окружающих, я рывком сдернула заднюю панель в машине и нащупала аптечку. Вынула перевязочный пакет – да, плохонький, но лучше плохонький, чем никакого, – выскочила из машины и пошла к Энрике. На моем пути вырос давешний капитан.

– Уйди, дебил, – я дернула плечом.

Он схватил меня за локоть, я плавным, совершенно естественным движением вынула руку из его жестких пальцев. Кажется, он хотел продемонстрировать мне свой гнев; некоторые мужчины это любят – демонстрировать гнев женщине. Господин недоволен, ага-ага, как посмела… За моим плечом вырос Павлов:

– Капитан Флинн, отставить.

Его голос звучал серо, плоско и скучно. Точно так, как и должен звучать приказ полковника капитану, который решил на задании потешить самолюбие. Заодно.

– Есть, сэр. – Он отступил, старательно пряча злость.

– Во-первых, капитан Флинн, она старше тебя по званию. Во-вторых, я тоже не понял, а где санитарные машины?

– Но, сэр, я видел рану. Она смертельна.

– Капитан Флинн, вы военный хирург? Нет? Немедленно вызовите врачей.

– Полковник, – встряла я, – и не только хирургов. Вон той женщине, – я показала на Марию, окончательно ослабевшую, – не далее как сегодня утром дали яд. Какой – я не знаю. Скорей всего, не летальный, но это не значит, что без лечения она оправится сама.

– Спасибо, майор Берг, – кивнул Павлов. – Капитан Флинн, вы слышали? И какого черта до сих пор торчите на месте?

Я опустилась на колени рядом с Энрике. Он скосил глаза, зачем-то попытался поднять голову, отчего кровь пошла сильнее. Он заметил это, дернулся, задышал глубоко и сильно, пытаясь одновременно что-то сказать.

Люди странно реагируют на вид собственной крови. Большинство при виде глубокой раны впадает в панику. Собственное мясо, не прикрытое кожей, вызывает у них такое отвращение, что они пытаются убежать от него. Боль от ран не такая уж сильная, к тому же пик ее приходится на момент повреждения, а затем человек не чувствует почти ничего – до того периода, когда начнется нагноение или заживление. Остается только один страх, который и толкает раненого на самые безумные поступки. Кто-то воет и кричит, а кто-то торопится сказать окружающим «важное», без чего человечество явно не обойдется. Выздоровевшим обыкновенно бывает стыдно.

Конечно, не все таковы. Многие совершенно равнодушны к ранам. В древности безразличие к крови и открытому мясу считалось одним из необходимых достоинств воина. В наши дни на некоторые военные факультеты отбирают только таких людей. В частности, на факультет тактической разведки в Мадриде. Разрез над коленом, сделанный на испытательных тестах, потом заживляют так, что шрама не остается. У меня тоже не осталось. Август и Макс прошли бы тест с блеском – Макс с шуточками-прибауточками, а Август раздраженно поглядывал бы на часы, поскольку вечером собирался проведать знакомого коллекционера красных машинок, а с этими тестами рисковал опоздать. А вот Энрике провалился бы. Я с горечью следила за тем, как он вздрагивал всякий раз, едва его блуждающий взгляд задевал за нечто красное, жирно блестящее, манившее к себе всех окрестных мух, комаров и прочих мелких кровососов.

Я обнажила рану и скрипнула зубами.

– Полковник, – позвала я через плечо. Павлов тут же подошел. – Я хочу, чтобы вы это видели. И я хочу, чтобы вы были свидетелем: если этот человек умрет, то его убийца – ваш подчиненный. Попади он к врачу четверть часа назад – он бы выжил. А через четверть часа, когда за ним наконец-то прилетят, он скончается от массивной кровопотери.

Павлов промолчал. Он видел то же самое, что и я. Радха не только оглохла, похоже, она и слепнуть начала. Пуля прошла выше сердца и даже аорту, по всей видимости, лишь задела. Этот вывод я делала потому, что с перебитой аортой не живут столько, сколько уже протянул Энрике.

– Полковник, вы же мужчина, – хрипло произнес Энрике. Каждое слово отзывалось новой порцией крови, вытекавшей изо рта. Он закашлялся, и Павлову пришлось помогать мне, когда я прижимала Энрике к земле, не давая ему шевелиться. – Может быть, мне осталось несколько минут.

– Я понимаю, доктор Вальдес.

Он отошел и махнул рукой. По его знаку попятились все, оставляя вокруг нас свободное пространство.

– Энрике, не вздумай говорить, – прошипела я. – У тебя все еще есть шанс. – Я быстро затампонировала рану и наложила поверх асептическую салфетку. – Подумай о жене и детях. Они живы. И тебе есть ради чего жить.

– Долорес, – прошептал он еле слышно. Глаза его закрылись. – Я люблю тебя. Всегда любил. Мария, Амелия – подруги. Я дорожу ими. Они славные. Но не ты.

Слова застряли у меня в горле. Я никогда не забуду, как умирал Сэнди. И какие обещания я тогда давала, лишь бы у него появился стимул жить. Я знала, прекрасно знала, что именно должна сказать сейчас. Это был бы лишний шанс для Энрике. Что мы знаем о возможностях нашего мозга? А ведь никто не отрицает, что несколько минут можно выиграть даже у смерти – если мозг хочет бороться.

Но я не могла заставить себя произнести эти самые нужные для него слова.

– Не обещай ничего. Я хочу, чтобы ты выжила. Чтобы была счастлива. Пусть без меня. Это… это смысл жизни. Моей. Вечная жизнь есть, я верю. Долорес? Не уходи. Подожди. Я хочу, чтобы у меня был шанс. Помогать тебе… оттуда. Долорес… Офелия… Ты же христианка? Я… я каюсь. Погоди, это важно. Вероотступничество… я каюсь. Я уже уплываю, мои глаза давно видят тьму… я каюсь, Господи, прости меня…

Он замолчал и застыл. Я решила, что он потерял сознание, но тут он тем же шепотом, но старательно проговаривая каждое слово, начал читать Символ Веры.

В воздухе зашумели вертолеты с красными крестами на бортах. Я подняла голову. Солнце светило пронзительно, слепяще ярко, отчего весь мир приобрел неживую четкость, и взгляд выхватывал не сценки, а застывшие кадры. Павлов, хмурый, спокойный, словно рыцарь-противник из книжного Средневековья: врагу надо дать помолиться перед смертью. Набычившийся капитан Флинн: этому не поможет ничто, даже заучивание наизусть всех мыслимых этических кодексов – он их запомнит, но станет с их помощью искать пороки у других, поскольку себя, по умолчанию, считает совершенством. Нет в нем душевного благородства. Скотина двуногая, самовлюбленная и непрошибаемая. Любое указание на его недостатки он воспринимает как нападение, причем нападение подлое и несправедливое, непременно из зависти к нему, такому правильному. Мария, уже не белая, а серая – черные глаза потухли, в них поселилось горе. Она еще не знает, что муж обречен. Но понимает, что именно он сказал мне. И у нее-то душевного благородства на четверых хватит. Она смирилась и готовится пожертвовать собой ради нашего счастья. Ради мужа, которого она любит, ради меня, которой она восхищается. Ей, пожалуй, скажу полуправду. Не заслужила она той боли, какую причинит вся правда. Тем более что Энрике действительно обречен, шансы чрезвычайно малы, и даже если выживет – будет вести себя так, словно не признавался мне в любви. Потому что действительно ценит и уважает свою жену.

Веста и Радха, плечом к плечу, обе в наручниках, обе с одинаково недоумевающими лицами и горечью во взглядах. Веста, хотелось мне сказать, мы все – заложники Павлова. Так вышло. Так должно было выйти. Он был самым старшим в нашей эльдорадской группе – и остался непревзойденным. Рано или поздно должно было случиться, что он осознает это свое старшинство – и начнет принимать решения за всех.

А Радхе мне хотелось залепить в глаз. И побольнее. Какая досада, что я не догадалась сделать это там, на склоне. Кто другой побрезговал бы марать руки, а я разведчик, я не брезгливая.

Вертолеты садились на площадку, с которой солдаты Флинна весьма бесцеремонно согнали немногочисленных зевак. Это ж до какой степени обнаглели кукловоды-заговорщики, если даже не стесняются слухов, которые поползут непременно… Они ведь даже шоссе не перекрыли. А зачем? Завтра они надеются взять власть над миром. И сегодняшние слухи им уже нисколько не повредят.

Врачи, озабоченные, деловитые… Тело сеньоры Вальдес быстро и грубо упаковали в черный пакет. С головой. К Энрике подтащили носилки, положили их на землю, доктор склонился над раной, коротко и хлестко приказал что-то ассистенту, тот побежал к вертолету – бегом понесся! – значит, надеются спасти… Врач что-то уверенно говорил Энрике, для убедительности ритмично похлопывая его по плечу ладонью. У Энрике шевелились губы, и я видела, что он не слышит врача – он дочитывает Символ Веры, ему важно было успеть.

Он уже распланировал свою загробную вечность. Он знал, чем займется сразу после того, как солнце навсегда погаснет для него и душа освободится от телесного гнета.

Я поднялась с колен и подошла к Марии. Она смотрела затравленно – то на меня, то, через мое плечо, на лимузин, из которого вторая бригада врачей вынимала ее детей.

– Мария, у них шок, им сейчас будет лучше оказаться под присмотром медиков.

К ней самой врачи не спешили. И у меня закрались нехорошие подозрения. Ну, Дима Павлов…

– И еще, это важно, – быстро заговорила я, стараясь удержать ее внимание. – Мария, мужайся.

Она вздрогнула, очевидно не понимая, о чем я говорю.

– У Энрике есть шанс, но очень слабый. Но когда мы говорили с ним, он покаялся в вероотступничестве. Он снова католик.

Она посмотрела на меня так, словно я решила разыграть перед ней цирковой номер.

– Вы с ним говорили о вере? Сейчас?!

– Мария, несколько раз я видела, как умирают люди. Поверь мне, у них бывают самые причудливые последние желания. Пока они с нами, пока они сами верят, что вернутся, – они цепляются за то, что важно в нашем мире. Но если… Словом… Я не знаю, почему он выбрал именно меня для покаяния. Может, ему было важно сказать именно мне, потому что я когда-то вытащила его из реки. Не знаю. Но никто из нас не вправе отказать умирающему в последнем желании. Молись за него как за католика.

– Я всегда молилась за него как за католика, – отрезала Мария неожиданно насмешливо. – Делла, зачем ты лжешь мне?

– Затем, – ответила я неестественно весело, – что вместо признаний, которых ты боялась, я услышала от него Символ Веры.

Она не отвела взгляд.

– Если так, то мне действительно понадобится все мое мужество.

– В конце концов, у тебя остались дети. Твои и его дети.

– Да, – согласилась Мария. – Хотя это слабое утешение. В брак вступают, чтобы любить мужа, а дети – лишь следствие этой любви. Но лучше слабое утешение, чем никакого. По крайней мере, на первое время.

– Может быть, он выживет.

К нам подошел капитан Флинн и, плохо скрывая издевательскую усмешку, упаковал нас в наручники.

* * *

Мы тряслись в фургоне, прикованные к поручням и с завязанными глазами. С нами ехали Павлов, Флинн и двое солдат. От жесткой скамейки у меня быстро начало болеть все пониже ребер – разнежилась, ага, потеряла форму. С другой стороны, я помнила, что на этих скамейках еще ни один солдат не заработал геморрой или проблемы с простатой. Значит, и воспаление придатков – а скамейка казалась холодной – мне не грозит. Это хорошо, потому что у меня еще минимум сутки жизни. А за сутки можно многое успеть.

– А ты боялся ее киборга, – посмеивался Павлов, болтая с Флинном. Болтал он правильным тоном, чуть снисходительным, расслабленным, так хозяин жизни чешет языком с привилегированным лакеем. – Я ж сказал, что решу задачку? Перехватить управление сибирским киборгом невозможно. Я бы даже и не взялся. Но кто об этом знает? Она – не знает. Достаточно было сказать, что я собираюсь это сделать, – и она сама вынула чип у собаньки, а без чипа это просто собанька. Нет смысла брать ее на разного рода сложные вылазки. Она и не взяла. Как видишь, Флинн, задача решалась не инженерными средствами, а строго знанием психологии. Но это неважно. Важно, что она решалась.

– Да мне наплевать. Собака есть собака. Пристрелить ее, и все…

– Дурак, – ласково сказал Павлов. Точно как начальник в хорошем настроении. – Собанька, которая в считаные минуты разбирает на запчасти машину вроде этой, и, поверь, разбирает грамотно, запчасти годятся только на металлолом, может причинить немало бед. Хозяева не очень-то много воли давали собаньке. А то бы уже вся Европа знала. Я повидал этих киборгов. Средних кондиций сука из космодромной охраны, получив приказ, успеет изувечить половину твоего взвода до того, как ты сумеешь ее пристрелить. Изувечить непоправимо. Вторую половину ухлопает хозяйка. А космодромный кобель положил бы три четверти и еще бы выжил. Шесть пуль в корпус – фигня для этих псов. Я подозреваю, что у русских какая-то патология в отношении собак. Они их не боятся. Нормальному европейцу в голову бы не пришло разводить такие породы, какие они держат дома. Сибирская овчарка, ха. По легенде, это просто дворняга, которая образовалась сама собой из тех собак, которых русские вывезли на Сибирь в качестве домашних питомцев. Ну да. Как бы не так. У них, извини, выпендрежа ради белые медведи по городским улицам ходят. Ты все еще веришь, что они свою овчарку выводили из того, что было?! Они вывезли несколько питомников кавказских овчарок. Потому что красивые собачки, жалко их бросать. Только русский способен увидеть красоту в собаке-убийце. Эта порода даже трупы не ест, брезгует. В охране – лучшая собака. Даже если тебе не удастся ее выдрессировать. Ну да, это полудикая тварь, которая дрессировке почти не поддается, охраняет инстинктивно, всегда будет сомневаться в твоей правоте… и из этих собак набирают кандидатов на киборги в космодромную охрану. И делают их посерьезней тех киборгов, к которым ты привык…

Флинн молчал.

Ехали мы недалеко и недолго. До Инвернесса точно не доехали. Да что Инвернесс, хорошо, если до Авимора добрались. Еще один брошенный город. В отличие от прочих в Кэрнгормсском парке – более-менее обитаемый. Здесь обосновались экологи, биологи, геологи, палеонтологи и заодно историки. По-своему очень красивый городок, хотя и отстроенный заново целиком. Но Шотландия так устроена, что каждый ее город имеет свое лицо. И если ты влюблен в Эдинбург – тебе понравится в Пиблс, но будет неуютно в Глазго или в Абердине.

Поодиночке нас вывели из фургона и лишь тогда развязали глаза. Я обернулась: типичная военная база. Скорей всего, одна из точек внешней обороны Земли, по крайней мере, в Шотландии такая была. Забор, проволока, сигнализация, караулы… Думаю, Радха подумала то же самое, что и я: все это счастье берется на раз. Правда, не в одиночку. Готова спорить, Радха попытается подбить меня на побег – если ей дадут возможность поболтать со мной.

Нас спустили в подвал и развели по камерам-клеткам, одиночным, расположенным достаточно далеко друг от дружки. Принесли какую-то еду; Мария с отвращением отказалась, а мы трое поели. Ну а как же, вдруг нам понадобятся силы? Мария поглядела на нас – и тоже поклевала. Молодец девка, не хочет быть обузой.

А через полчаса за мной пришли и повели в кабинет.

В кабинете, одна за большим столом, меня ждала Тесса Бэйрон, бывшая секретарша Джета Ашена.

Кто бы сомневался.

* * *

– Полковник, найдите там кого-нибудь, кто подаст нам кофе, – велела она.

В ее тоне было слишком много спеси и слишком много страха, что кто-нибудь вспомнит: еще недавно она сама подавала кофе. А теперь она наконец-то стала начальником и всеми силами добивалась от окружающих не столько почтительного, сколько раболепного отношения.

Нет, я не спросила: какого черта Ашен терпел ее столько лет? Ведь перекосы ее психики наверняка были видны и раньше. Я гадала: чем, какими секретными сведениями она взяла Ашена за жабры и заставила терпеть ее? Потому что Ашен, может быть, и трус, но он дьявольски хитер. И чтобы он не сумел выдумать, как от нее избавиться? Поразительно. Фатима сказала, что он не любит расставаться с людьми; очень выгодная репутация для человека на его месте, и я не сомневаюсь, что Ашен прилагал много усилий для ее поддержания. Но расставался с людьми он легко и без колебаний. Иногда – навсегда.

Я знала это наверняка.

– Да, мэм, – нейтрально ответил Павлов и вышел.

Тесса не смотрела на меня. Не предложила сесть, не удостоила словом. Вообще притворилась, что в кабинете одна. Уверенный в себе человек на ее месте спокойно разглядывал бы меня, а Тесса сделала вид, что внезапно глубоко задумалась. За секунду до того, как открылась дверь, пропуская солдата с подносом, она как будто спохватилась, с деланым смущением засмеялась:

– Ох, Делла, прости, я забыла про тебя. Столько всего надо предусмотреть, знаешь ли… – Она поправила волосы на виске. – Садись, пожалуйста. Я понимаю, что ты за долгую дорогу насиделась, наверняка мечтаешь размять ноги, но сидя нам будет удобней беседовать.

Я не стала отказываться. Ни от приглашения, ни от кофе. Тесса пригубила из своей чашечки и тут же отставила ее. Положила руки на стол, сплела пальцы.

– Мне доложили о том, как трогательно ты заботилась о Вальдесе. Нет-нет, я не осуждаю. Мужчина он видный, к тому же у вас такая романтическая история… Я все понимаю, Делла, все отлично понимаю. И поверь, от всей души сочувствую тебе. Несмотря на все усилия, твои и врачей, он умер.

– Царствие ему Небесное.

Она испытующе поглядела на меня. Не знаю, с чего она решила, будто эта новость сломает меня, а иначе зачем бы выложила ее первым делом?

– Ты отлично держишься. Не знаю, право, что бы делала я сама, потеряв любимого человека… и зная, что его убийца совсем рядом… Кстати, я могу подарить тебе эту сучонку. Просто подарить. Делай с ней что захочешь. Никаких последствий в плане суда можешь не бояться.

– Тесса, – очень задушевно сказала я, – если она тебе мешает, избавляйся от нее сама. Ладно?

– О как. А тебе она не мешает?

– Ни капельки. Мне на нее глубоко наплевать.

– Но ведь она убила не только Вальдеса. Еще и Мигеля Баша, твоего эльдорадского приятеля.

– Того самого Мигеля Баша, который отравил родную сестру. Тесса, может, хватит? Ты не за этим позвала меня. Ну и давай говорить о том, что действительно важно.

Ей не понравилось, что я перехватила инициативу. По немолодому личику, на котором я ясно видела следы недавних усилий специалистов по красоте, пробежала гримаска раздражения.

– Ну раз тебе не нравится доверительный разговор, пусть будет по-твоему. Мне не жалко. Ты знаешь, что завтра – важнейший в истории человечества день. Переменится вся наша жизнь. Может быть, до быдла не сразу дойдут перемены, но его никто не спрашивает. Мы, – она голосом выделила это слово, – мы понимаем, какая на нас ложится ответственность, и прилагаем все усилия, чтобы событие прошло по плану. Но в нашем плане есть небольшое слабое место. Не настолько значимое, чтобы мы не справились, это не проблема, если так разобраться, есть и другие… рычаги. Но лучше бы обойтись без них. Я говорю о твоем брате и твоем боссе. Насколько я знаю этот самодовольный тип мужланов, они попытаются взбрыкнуть. Не потому даже, что увидят угрозу для своих интересов, а потому, что им это покажется унижением. Такие люди совершенно не переносят, когда командует женщина. Вот чтобы завтра все прошло без сучка и задоринки, ты поедешь с нами. Нет, я не требую, чтобы ты убеждала их подчиниться. Это бессмысленно. Они никогда не прислушивались к твоим словам, с чего бы подчинились завтра? Если ты не хочешь… ну что же, еще есть твой маленький сын. Но, я полагаю, ты согласишься, что лучше использовать тебя.

– В качестве заложницы? Безусловно.

– Я рада, что хотя бы ты ведешь себя разумно. Потому что эти мужланы… невыносимы. Вместе с тобой поедут Мария Санчес, Шетти и Кейтель. В сущности, Шетти и Кейтель я вписала на всякий случай. Обе не блещут интеллектом, значит, и сообщники у них не лучше – могут сдуру попытаться отбить и отвлекут силы, которые нам понадобятся для другого. А Санчес… Как ты обеспечишь сотрудничество брата и босса, так она обеспечит бездействие шпионов Арриньо. Почему еще я нисколько не волновалась об этической стороне твоего романа с Вальдесом – я отлично знаю, насколько в Марии заинтересован Арриньо. И она отвечает ему взаимностью. Да и пусть. Я не из тех завистливых баб, которые мешают чужому счастью. Чуть попозже мы объясним ему, какую роль он будет играть, если хочет получить свою женщину, и все будет в порядке. Он вроде тоже вменяемый.

Она пристально глядела на меня, и я вынуждена была ответить.

– Я бы сказала, не столько вменяемый, сколько адаптивный.

– В наших условиях это почти одно и то же. Неадаптивные бунтари нас не интересуют. Время глупых героев закончилось. Вот… Это что касается завтрашнего дня. Но сегодня мало думать о завтрашнем, надо уже планировать более далекое будущее. Ты согласна? Вижу, согласна. Ты ведь очень неглупа. Со своей стороны должна заметить, что твои знания и навыки могут быть весьма полезными для нас. Например, ты можешь стать нашим консулом в Эльдорадо и лично присматривать за Арриньо. Можно поговорить и о более высоком положении, но, Делла, не сейчас. Сначала докажи свою полезность на том месте, куда тебя поставлю я. А потом решим, куда тебя лучше направить. В самом деле, после сайгонского разгрома, который произошел по вине тупых мужланов – того же Хораса Грея и этого урода Тима Клодана, – там из наших людей остались только мужики. Я не очень-то им доверяю. Сколько мужика ни воспитывай, он без присмотра начинает дуреть и наглеть. Рваться к власти, все такое. Мне бы там очень пригодилась решительная и преданная женщина. Разумеется, тебе надо пройти одну процедуру, – у психолога, и не завтра, а сейчас…

– Нет, – спокойно сказала я.

– Делла, ты понимаешь, что говоришь? Перед тобой стоит важный выбор. Или ты соглашаешься, или мы завтра… расстанемся. У тебя не будет второго шанса.

– Отлично, Тесса. Давай поговорим откровенно. Ты предлагаешь мне вскочить на уходящий лайнер, только он идет в ангар. Объяснить почему? Не вопрос. Какую роль ты играешь? Ты сама? У тебя все время звучит «мы», «мы», но ты сама-то кто?

– Я фактически руковожу Орденом, – напыщенно произнесла Тесса. – Ты могла бы и сама догадаться, что эта кукла – не более чем подставное лицо.

– А мужчина?

– О-о. Мужчина есть. Через неделю он станет моим мужем. Завтра разведется с женой… хотя по нашим законам это необязательно, брак и так признают недействительным, но он хочет так. Не вижу причин запрещать ему этот милый каприз.

– Вот он тебя и предаст.

– Думай, что говоришь.

– Думаю, Тесса. Не хочешь смотреть правде в глаза – посмотри в зеркало. У тебя могут быть сколько угодно отточенные мозги, но тело уже стареет. А мужикам даром не нужны женские мозги, они хотят тело. Лучше смышленое, но можно и безмозглое. Ты знаешь, как они определяют степень женской разумности? По тому, насколько женщина заинтересована в мужике. Если она за него цепляется – значит, видит все его «скрытые достоинства», значит, умная. В отличие от прочих. Ты помнишь историю с моим бывшим мужем? Который считал, что Ида Рафферти умней и мудрей меня? Ну вот где, скажи мне, где он в этой туше отыскал мозги?! О’кей, пусть она больная. Пусть не виновата. Но он же слышал все, что она говорила на Саттанге, и считал, что это умно!

– При этом тело-то у нее явно хуже твоего, так что, может, не только в уме дело? – мстительно заметила Тесса.

– Просто ему всегда нравились широкозадые бабы. Не скажу, что коровы, у коров, как правило, зад узкий, это ж не лошадь.

– Ну вот не надо на меня свои неудачи примерять. Не хватило у тебя мозгов – так и почему ты думаешь, что остальные женщины дуры?

– А я тебе объясню почему. Потому что ты столкнешься не с мужскими пороками, а с женской уверенностью, что каждая – самая лучшая. Твой муж будет вторым человеком в мире. После тебя. Как ты думаешь, сколько баб по всей галактике, глядя на тебя, будут думать: ну уж я-то точно лучше нее! Ты увидишь, как у него заведутся поклонницы. Юные беспринципные бабы, которые родились с убеждением, что весь мир им должен. Они будут бояться тебя, да. И чем сильнее бояться, тем больше хитрости приложат, чтобы отбить у тебя мужа. Они ведь будут считать, что он должен заступиться за них перед мегерой-женой. И будут твердить, что ты его купила, удерживаешь силой, шантажом, чем угодно – но не любовью. Потому что каждая из них думает, что достойна счастья, а ты – ты ее счастье временно узурпировала. Это женская психология, Тесса. И вот с ней-то ты и столкнешься. А еще с тем, что твоему мужу очень понравится быть популярным у молоденьких женщин. Ну какой мужчина способен устоять, если может выбирать из десятков тысяч, и каждая в этом строю преданно смотрит ему в глаза, обещая рай прямо этой ночью? Да он и не захочет устоять. Незачем. Потому что ты немолода, и ты, конечно, стерпишь его измены. Чтобы не остаться одной. И чтобы не потерять власть. А власть ты потеряешь. Тебя сметут те же самые женщины. Только их в этот раз поддержат мужчины, которые хотят подчиняться мужчине, а не стареющей тетке.

– Делла, не забывайся, – ледяным тоном произнесла Тесса. – Кто ты, и кто я.

– Вот когда ты отстранишь своего мужа от власти полностью и он смирится с этим ради тебя, тогда и поговорим, кто из нас кто. Сначала согни в бараний рог одного мужика – а потом претендуй на мир. Но ты ж не откажешь ему в «милом капризе», верно? Потому что на самом деле ты дико боишься, что он тебя бросит. Променяет на любую из сотен тысяч молодых и наглых. И именно поэтому, Тесса, я отказываюсь с тобой сотрудничать. Потому что всех твоих соратниц уберут вместе с тобой. И произойдет это куда быстрей, чем ты думаешь. Ты знаешь больше? Твой муж без тебя не справится со всей галактикой? Да он плюнет на всю галактику. Он отхватит себе тот кусок, который знает лучше, и успокоится. И всякие религии будут ему побоку. Как они всегда становились побоку, едва мужик дорывался до власти. Их истинная религия – власть. Ты грозишь убить меня завтра? Да наплевать. Завтра или через неделю – не имеет значения. Потому что ты проживешь ненамного дольше меня. Вспомни эти мои слова, когда будешь агонизировать – от яда или задыхаясь под подушкой, которой прижмет твою голову любящий супруг.

С этими словами я вскочила с места, якобы в волнении, и решительно направилась к двери, показывая, что говорить нам больше не о чем.

Будь Тесса поумнее или поуверенней, она бы вернула меня. Но ей самолюбие не позволило. Она напутствовала меня воплем, адресованным охране – мол, без церемоний с ней. Глупо. Я ушла, а она осталась терзаться всем тем, что я успела ей наговорить.

Я знаю, что нужно сказать влюбленной бабе, которая ухватилась за свой последний шанс присвоить эффектного мужика, чтобы она надолго потеряла покой.

* * *

В комнате для досмотра меня ждали трое: Павлов, капитан Флинн и основательно потасканная, усталая и ко всему безразличная женщина с сержантскими нашивками. В углу стояла ширма. Ага, значит, досмотр по всем правилам. Ну и ладно. Процедура унизительная, кто бы спорил, она и задумывалась как унизительная. Но тому, кто приучен к допросам – когда сидишь в залитой светом комнате и даже по нужде ходишь на горшок под присмотром следователя, – она просто семечки. Опять же, меня порядком веселила мысль, что Тесса сейчас мечется в своих апартаментах и не знает, на ком сорвать зло. Пустячок, а приятно.

Я разделась до исподнего, прошла за ширму вместе с сержантшей и там уже сняла нижнее белье. Выполнила полагающиеся действия – нагнуться, присесть, раздвинуть ягодицы, чтобы все спрятанное во влагалище или заднем проходе вывалилось либо стало видно. Сержантша прощупала мои волосы, напряглась.

– Шелк, мэм, – пояснила я. – Мне после родов пришлось коротко постричься, со стрижкой не ужилась, вот и нарастила.

– А почему не натуральные? – не удержалась та. – Вы вроде богатая.

– Не знаю, неприятно как-то донашивать чужие волосы… К тому же натуральные сложнее в уходе, они ведь мертвые, а шелк не сечется, не выгорает на солнце, да и мыть его попроще.

– Сержант Смит! – рявнул капитан Флинн. – Что за треп?!

– Извините, сэр, – ответила сержантша и вернула мне нижнее белье. – Одевайтесь.

Первичное дознание – подозреваю, что единственное, – я прошла в трусах и лифчике. Павлов, лицом к которому я сидела, расфокусировал взгляд. Ну да, я помнила, что он стесняется глядеть на чужую женщину. Даже в полевых условиях отворачивался. Вроде бы непрофессионально, а по сути верно – чего глазеть на тельце, лучше проверить, не хочет ли кто напасть. А вот капитан Флинн к такого рода процедурам не привык. И смотрел на меня с ненавистью. В общем, понятной ненавистью. Тело у меня не сказать чтоб идеальное, но достойное; конечно, излишне худощавое, но все, что надо, на месте. А кожа холеная. И Флинн знал, что не входит в тот круг, в котором я могла бы найти себе потенциального любовника. Злился, как злится всякий отвергнутый мужик.

Подумав, я отказалась от идеи незаметно спровоцировать его на эмоциональный выхлоп. Это ведь очень просто – плечи опустить, взгляд самую малость затравленный, как у жертвы, грудь напоказ, голову не поднимать или, наоборот, вскинуть ее этак истерически, чтоб мужику захотелось силой подчинить себе эту кобылку… Силой в мои планы не входило. Не была я уверена, что смогу его убить голыми руками. Или смогу?

Я смерила взглядом капитана Флинна. Тяжелый, скотина, но быстрый. Слишком быстрый, чтобы это было случайностью. Ни фига он не кадровый контрразведчик – его недавно перевели. Терминатор. И дай бог, чтоб выпускник не Военного университета, я не переживу этого позора.

Флинн переступил, быстро наклонился, стряхивая какую-то невидимую пылинку со штанов. Да, терминатор. Такой убьет не то что голыми руками, а просто наступив. Нет, не случайно. Терминатор никогда не ставит ногу «случайно», куда придется. У него все ходы посчитаны. Нет, не справлюсь.

– Снимите украшения, – потребовал Павлов.

– Полковник, будьте добры, доверните климатик на шесть градусов в плюс. Вы одеты, а мне холодно.

– И что, украшения вас согревают? – колюче усмехнулся Павлов, но распоряжение отдал.

Почувствовав волну теплого воздуха, я спокойно сняла лазуритовый гарнитур, с которым не расставалась – на удивление всем знакомым, считавшим его полной безвкусицей. Несмотря даже на старинную оправу. Кое-кому я осторожно намекала, мол, подарок Августа – и тогда на меня смотрели с еще большим подозрением. У людей не укладывалось в голове, что безупречный Август-Александер Пол Николас и еще двенадцать имен Маккинби мог подарить такое барахло.

После гарнитура я сняла длинную цепочку, к которой привесила герцогский перстень Клариона. Все это аккуратно разложила на столе перед Павловым.

Он, конечно, знал, куда смотреть. Проверил внутреннюю поверхность камня сначала на кларийском перстне, потом – на лазуритовом. Удивился, обнаружив чипы и там, и там. Проверил серьги. И там тоже были чипы.

– Что на чипах?

– Личный архив, полковник. Решительно ничего интересного для контрразведки.

– Вы уверены?

– Абсолютно. Там нет ничего запрещенного. Только дозволенная информация.

– Частная порнография, что ли? – Павлов выразительно поморщился.

– Только не говорите, полковник, что не смотрите тайком от жены возбуждающие ролики.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– И не собираюсь. Все равно будете просматривать их – сами убедитесь, что запрещенного там нет. Честно говоря, ваши действия абсолютно противозаконны, у вас нет ордера ни на задержание, ни на обыск, вы действуете грубой силой и не вправе забирать что-либо из моих вещей…

– Замолчите, – перебил меня Павлов. Сгреб мои камушки со стола, вручил Флинну: – Капитан, проверьте. Вы знаете, что искать. – Повернулся ко мне: – По нашим данным, ваш друг, если не сказать больше, Август-Александер Маккинби затеял антигосударственный заговор. И на чипе, который он вклеил в свой перстень, хранятся коды доступа к планетам, которые он намерен превратить в укрепленные базы для завоевания. Перстень он отдал на хранение вам, прикрывшись нелепым слухом о якобы помолвке. Герцог поддался эмоциям, обручился с вами единственным кольцом, какое ему попалось под руку… Слух тем более нелепый, что многим известно – вы ведь зарегистрировали индейский брак. И давно живете вместе. Не знаю, кого вы рассчитывали обмануть. Вы – его сообщница. Осведомленная и доверенная сообщница.

Я молчала и улыбалась. Ровно так, как должна улыбаться осведомленная и доверенная сообщница, вероятно любовница, уверенная, что милый всех победит, а ее спасет.

– Замечательная версия, полковник. Вы всегда считаете противника идиотом? Тогда странно, что вы дослужились до этого звания. Август не идиот. Поэтому я понятия не имею, где он спрятал подлинный чип с кодами. У меня только его личный архив. Согласитесь, кому его отдавать, как не невесте? Про ваши гнусные инсинуации насчет нашей помолвки даже говорить не желаю. Не ваше дело, какое значение мы придаем индейскому браку и какое – традиционному венчанию. И еще я обязана предупредить: на всех чипах стоит защита. Ваша аппаратура может получить необратимые повреждения.

– Как глупо, – Павлов покачал головой. – Вроде умная женщина, хоббит. Такие эмоции – и ради того, чтобы убедить нас не проверять чипы? Капитан Флинн, проверьте с особой тщательностью.

– Есть, сэр, – ответил тот даже с удовольствием.

Он вышел, а Павлов протянул мне стопку поношенной, застиранной в армейской прачечной одежды:

– Одевайтесь.

– Я бы хотела получить свою одежду.

– Перебьетесь. Вы арестованы.

– А как насчет адвоката?

– Подадите апелляцию с того света, – отрезал Павлов. – Сержант Смит!

– Да, сэр.

– Вы умеете варить кофе?

– Да, сэр, умею. Но это не входит в мои обязанности.

– Я прошу вас. – У Павлова резко переменился тон, голос стал мягким и уважительным. – Ввиду тех обстоятельств, что я не могу сделать этого сам и тем более попросить арестованную, а никого другого привлекать не хочу. Я прошу вас помочь мне.

– Хорошо, сэр. Я понимаю. Что-нибудь еще нужно?

– Нет, спасибо.

Она вышла, пряча довольную улыбку. Ну как же, целый полковник – и как вежлив, не то что болван Флинн.

– Мне не нравится, как ты себя ведешь, – сквозь зубы процедил Павлов, когда за ней закрылась дверь.

Я встряхнула стопку белья, вытащила из нее фуфайку и натянула. Великовата, но это чепуха.

– А чего ты ждал?

– Ты на Саттанге, говорят, в плену дерзила старейшинам, убивала гвардейцев.

Я влезла в штаны.

– Мало ли что было на Саттанге.

– Тоже верно. Но мне, например, твое хладнокровие кажется подозрительным.

– Это твое дело. Я не собираюсь закатывать истерики. Хотя бы потому, что готова спорить – у твоего зама есть привычка гасить бунты кулаком.

– Только не говори, что ты боишься этого кретина.

– Ты совсем не видишь разницы между «боюсь» и «не хочу получать по морде»? Я не вижу смысла в сопротивлении. Особенно на данном этапе.

– Да-да, я тебе уже верю.

Открылась дверь, пропуская сержанта Смит. Вместе с ней ввалился капитан Флинн – легок на помине.

– В чем дело? – спросил его Павлов. Хорошо спросил. Надменно, раздраженно.

– Сэр, чипы передал технику.

– И вы оставили техника наедине с чипами?!

– Но, сэр…

– Без «но»! – рявкнул Павлов.

Он даже начал приподниматься со стула. Флинн все осознал, бросил в мою сторону недружелюбный взгляд и попятился к двери:

– Есть, сэр.

– И чтоб ни на секунду от техника не отходил, болван!

Короткое слово, в котором не было ни одного звука, хотя бы отдаленно похожего на «р», Павлов ухитрился прорычать. Флинн ушел. Павлов откинулся на спинку стула, театрально прикрыл глаза ладонью:

– С кем приходится работать… Благодарю вас, сержант Смит. Сходите, что ли, тоже кофейку попейте. Или покурите. Или просто глотните свежего воздуха.

– Но, сэр, мой долг – сопровождать…

– Сопровождение понадобится чуть позже, после того, как я получу ответ на некоторые свои вопросы. Думаю, четверть часа у вас есть.

– Да, сэр. Спасибо, сэр.

Она вышла, страшно довольная. Павлов глазами показал мне на кофейник, стоявший на подносе.

– Славная бабенка эта Смит. Другая принесла бы кофе из автомата. А эта не поленилась сварить. Единственная в нашей группе, кто не состоит в Ордене. Двоюродная тетка одного из сержантов Флинна. Сержант тоже славный малый. – Он налил кофе и себе, отпил. – Маккинби и твоего брата взяли вчера. И выяснили, что у них при себе ничего нет. – Ни кларийского перстня, ни документов, без которых нельзя вскрыть машину. Говорил с ними Флинн, предложил взаимовыгодную сделку: они говорят, где спрятали документы, а мы не беспокоим их близких. Они согласились, что сделка хороша. Вечером я проверил сейф. Он пустой. Тут оба в отказ пошли, мол, ничего не знаем. Поэтому нам пришлось привлечь тебя. Понимаешь свою задачу, так?

– Нет.

– Убеди своих мальчиков отдать бумажки. Ей-богу, бунтовать имело смысл раньше. Сейчас это уже истерика, а не героизм.

– Не могу.

– Ну, Делла, – Павлов даже засмеялся. – Ты же умная женщина. А Флинн – болван. К тому же жестокий болван. Ты ведь не догадалась отправить сына на Сонно? Это ты напрасно, напрасно. Потому что залезть в поместье – пара пустяков. Особенно теперь, когда единственная по-настоящему опасная тварь – Василиса – превратилась в обычную сильную собаку.

– Угрожаешь?

– Всего лишь делюсь планами. Если полезу я – все будет тихо и аккуратно. Но я не полезу, потому что опасаюсь оставлять вас четверых на попечение Флинна. Пускать его в поместье я тоже не хочу. Хорошо, если его там убьют. А если убьет он? Подумай, Делла. У тебя ведь не только сын есть. У тебя еще родители. У меня положение не так чтоб очень твердое. Верят мне не особо, сразу скажу. Так что, если я вздумаю давить на милосердие, боюсь, результат будет прямо противоположный.

– Не вижу смысла помогать тебе. Зачем? Чтоб меня придушили сегодня же ночью?

Павлов покачал указательным пальцем и засмеялся. Достал сигареты, спички, предложил мне. В качестве пепельницы он использовал опустевшую кофейную чашечку – то ли по студенческой, то ли по армейской привычке.

– Конечно, мы можем обойтись без вас. Хватит и бумаг. Как вынуть из них коды – Ашен знает. В том-то и дело, что Ашен. Старый пердун успел спрятать всех, кем дорожил. Включая шестерых собак. Скотина, – сказал Павлов добродушно. – А какой номер он способен выкинуть, я гадать не возьмусь. Он не блещет отвагой вроде бы. Но крыса, загнанная в угол, кидается на человека. Чего там, одна «ошибка» – и вся округа взлетит на воздух. Вот чтоб этот крысеныш не ошибся, завтра на место поедут все. Сомневаюсь, что он посмеет вместе с нами убить двух звездных принцев. А чтоб звездные принцы не выкинули номер, поедете вы четверо. Расклад понятен?

– И все присутствующие будут надеяться на чудо, – согласилась я. – Что никто не ошибется, что твои хозяева на радостях не прикажут нас перебить, что с неба ударит молния и испепелит всех врагов, прилетят Чужие…

– Надежда умирает предпоследней.

– Поговорка звучит не так.

– Я в курсе. Но врачи уверяют, что последним умирает все-таки мозг. Ну как, увидела смысл в сотрудничестве?

– Код сейфа назови.

Павлов усмехнулся и назвал. И даже подробно описал, что было внутри.

– Убедилась, что я действительно его открывал?

Я подняла левую руку:

– Лови. Парни понятия не имеют, где документы. Я их перепрятала.

За моей спиной послышался легкий-легкий шорох. Кто-то с той стороны двери грел уши.

– Умница, – похвалил Павлов. – С тобой можно иметь дело. Радху мне пришлось бы ломать, а ты – ничего, слова и слышишь, и даже понимаешь. Я подумаю, может быть, что-нибудь смогу для тебя сделать. Хотя пока Тесса в силе, это будет проблематично. И за что она так тебя не любит? Сержант Смит!

Дверь открылась, внутрь заглянул незнакомый солдат. Павлов велел ему разыскать сержанта. Я тем временем надела носки, тапочки и куртку.

– Сэр, сержант Смит.

– Превосходно. Сержант Смит, отведите арестованную в камеру.

Камера? Превосходно. Я безумно устала за этот длинный день и хотела выспаться как следует. Поэтому я не сделала ничего, ни единого жеста, который нарушил бы мой план – и, например, привел бы к ночи в карцере вместо стандартной камеры с койкой. Сержантша вывела меня в коридор, где уже ждал конвой, и мы пошли по длинным коридорам на третий подземный этаж.

Когда передо мной распахнулась тяжеленная дверь, я поняла, что планы на спокойную ночь – под серьезной угрозой.

Камера была двухместной, и вторую койку уже обжила Радха Шетти.

* * *

Радха явно обрадовалась мне. Хоббиты, конечно, все разные, двух одинаковых не найдешь, но все же я впервые видела разведчика, который не считал нужным скрывать эмоции. То ли они все были притворными, то ли ее чувственный мир существовал параллельно с рассудочным и никак не мог выдать далеко идущие планы.

Через пять минут принесли ужин. Я удивилась: вроде кормили недавно.

– По расписанию полагается, – зачем-то, покраснев, объяснил молоденький солдат.

Я заглянула в тарелки. До этого нас покормили концентратами, а тут – кусок явно натуральной курятины в каком-то сомнительном соусе, немного пасты, толстый стручок сладкого перца, несколько веточек пряных трав, два ломтика подсушенного пшеничного хлеба, поллитровая кружка с чаем и стаканчик йогурта. Прям офицерский ужин.

– А душ? – спросила Радха. – Душ будет?

– Не знаю, – смутился солдат. – Приказа не было. Утром, наверное.

– А секс?

Солдат остолбенел – прямо бери его тепленького и ломай шею.

– Да что это я, – Радха скорчила капризную гримасу. – Был бы у тебя приказ насчет секса, ты бы уже выполнял его. Жаль. Я бы сейчас не отказалась, чтобы меня отодрали четверо или пятеро ребят вроде тебя.

Солдат с такой поспешностью удалился, что Радха засмеялась.

– Кое-кому сегодня предстоит бессонная ночь, – сказала она.

Я молча взяла свой поднос, отнесла его на койку, скинула тапочки и залезла в постель с ногами.

– Я тоже в детстве любила есть в кровати, – прокомментировала Радха. – Но меня всегда бесило, что потом надо посуду относить назад на стол.

Я аккуратно счистила пластиковой вилкой соус с курятины и отправила мясо в рот целиком, одним куском.

– Ты решила в молчанку поиграть? – уточнила Радха.

– Соус паршивый, – ответила я. – Лучше не ешь его.

– Да я бы вообще променяла этот ужин на пару часов доброго секса.

– Тебя переклинило, что ли?

– В каком-то смысле да. Мне после нервяка всегда хочется секса. Голову прочищает хорошо. Да я вообще люблю это дело.

– Даже с пятерыми?

– Берг, тебе не кажется, что твое возмущение – банальное ханжество? Я ни разу в жизни не спала с любимым мужчиной. Поэтому секс люблю сам по себе. И какая, скажи мне, разница – несколько раз с одним мужчиной или по разу с несколькими? Устроены они однотипно, действуют тоже однотипно, а индивидуальные черты и привычки сойдут за необходимое разнообразие. Самые верные пары рано или поздно начинают экспериментировать в постели. Всякие там насадки, игрушки, приспособы… И для чего? Для новизны в ощущениях. Читай – для того, чтобы создать иллюзию смены партнера. А я не создаю иллюзию, я меняю партнера.

Я осторожно обмакнула в соус пасту, прожевала.

– А знаешь, с пастой этот соус очень даже ничего!

– Ловко ты от темы уходишь.

– Радха, ты просто неразборчивая. Нас всех учили жрать все подряд, так ты пошла дальше. Тебе в сексе нравятся только самые базовые ощущения. А я зависима от тембра голоса, от запаха, от фактуры волос и кожи, от веса. И когда эти параметры меняются в течение одной ночи, я, например, прихожу в бешенство. У меня бывший как-то между сессиями сходил в душ и зачем-то набрызгался парфюмерией. Пришел с мокрыми волосами и воняющий мятой. Ну и испортил весь кайф. А потом, главное, меня же и обвинил в холодности.

– У-у, – уважительно протянула Радха, – тогда беру назад свой упрек в ханжестве. Я чего, я понимаю. Я, скажу тебе по секрету, так и не научилась равнодушию к еде. При нужде сожру что угодно, но только при острой нужде. А так лучше поголодаю.

Я с хрустом откусила перчик. Не грунтовый, само собой, аромата почти нет, да и сока маловато, но есть можно.

– Странно, что ты с такими запросами боялась Энстона.

– Ха. Это разные вещи. Я признаю за мужиком право на насилие, но не признаю права на садизм. Пару раз в челюсть мужику я тоже прощу, может, потому, что сама могу уделать его как бог черепаху. А вот плеть – это лишнее…

Я молча доедала ужин. Радха насмотрелась на меня и решила тоже попробовать. Несколько минут прошли в блаженном молчании. Я гадала, выключат ли нам на ночь свет – в темноте Радха перестанет понимать, что я говорю, и заткнется. А то как бы ей не пришло в голову болтать всю ночь.

– Интересно, зачем они сунули нас в одну камеру? – изрекла Радха. – По-моему, безумие. Двух самых опасных хищниц – в одну камеру. Я бы разделила.

– Кое-кто решил, что я была чересчур заинтересована в жизни Вальдеса.

– А-а, вот оно что. И, конечно, не упустишь случая придушить его убийцу. Убийца, понятно, окажет сопротивление, а когда драка достигнет апогея, ворвутся охранники и разведут нас по разным углам. В результате завтра мы обе будем ослабленные. Глупый расчет.

А я сообразила, для чего Павлов рассказал историю про попугая и войлочные тапки. И удивилась: неужели он тоже считал, что я влюблена в Энрике? Да черт его разберет, что он считал…

– Кстати, Вальдес умер.

– Туда ему и дорога.

– Личные счеты? – уточнила я равнодушно.

– У тебя тоже. Если ты не конченая сука.

Понимаю, чего уж тут не понять.

– Кто?

– Шерман Аленс.

Я уже слышала это имя, только мне оно ничего не говорило. Если Радха назовет эльдорадский псевдоним Аленса… Пусть это будет кто-то, с кем я не работала.

– Еще бы, – Радха скривилась. – Ты не жила в Эльдорадо, как я. Впрочем, непонятно, кому еще больше повезло… Ты же бывала в «загородной резиденции» Энстона?

– Нет.

Радха хмыкнула.

– Рада за тебя. Нет, без шуток. Чем меньше девок узнали, что там творится, тем лучше. Хорошо, что тебя это не коснулось. А мне вовремя шепнули, что Энстон любит девочек в форменных штанах. Любит специфически. Мне точно не понравится. Ну я и устроила себе практически безвыездную жизнь в Эльдорадо. С помощью Шермана. Ты его знала как Хосе Мигеля Диегоса.

Я прикрыла глаза. Наш резидент в Золотом Мехико. Прекрасный человек. Был.

– Шерман мне был как отец, – продолжала Радха. – Все мы знали, на что идем. Особенно в Эльдорадо. Сегодня ты пьешь кофе на веранде в кафешке Эвы Мендес, а завтра все кончено. Хорошо, если у тебя есть что-нибудь вроде «Энолы Гей». А если нет… Значит, нет. Я никогда не держала при себе яд, кстати. Ну вот еще не хватало, чтобы я делала за врага его работу. Чего это я сама себя ликвидировать буду? Пусть кто-нибудь другой руки марает. И Шерман был такой же. – Она помолчала. – Вальдеса мы завербовали еще при жизни его отца. И мне он сразу не понравился. Мальчик с идеалами. Насколько удобно было работать с Арриньо, насколько же трудно – с Вальдесом. А что меня больше всего беспокоило – Вальдес свои идеалы в книжках вычитал. Они не прошли испытания бедой. У него из всех бедок была только неразделенная любовь к деревенской простушке. Ага, ага, той самой, которая натянула ему нос так качественно, что я заподозрила бы в ней коллегу, даже если не знала бы наверняка, что она землянка. Но ты ж понимаешь – для идеалов это не испытание. Крушения иллюзий не произошло. А посему никто не знает, каким окажется Вальдес в действительности. Это как с певцами. Поет ребенок как ангел, только, пока у него голос на половом созревании не переломается, никаких планов строить нельзя.

Я слушала молча, разглядывая босые пальцы своих ног. Проклятье, будь я поумнее, можно было бы еще что-нибудь на ногти прилепить. Они у меня тонкие, и если сунуть нечто полезное под слой лака – никто и не заметил бы.

– Вальдес и переломался. В один день. В тот день, когда умирающий отец сказал ему, что не отец, а вовсе даже отчим. И что прекрасный Энрике – сын не генерала, а конюха. Вот тут да-а… тут с ним стряслась переоценка ценностей. Вся его слабость вылезла наружу. Он решил, что нипочем не покажет себя сыном конюха. А для этого надо совершить такое деяние, чтоб все обделались. Например, решить вопрос с Землей. Он, конечно, всегда хотел замириться. Но теперь ему пришло в голову, что мириться на условиях, какие предложила Земля, – достойно сына конюха, но не сына генерала. У него глаза, понимаешь ли, открылись – увидел, что на такое мог согласиться только плебей, и он этого не понимал раньше, потому что и был плебей, не задавался целью вести себя как положено аристократу. А аристократ на подачки не соглашается, у него гордость есть… Честно говоря, Шерман тогда сказал, что лучше бы ликвидировать его. Диктатор, помешанный на идее величия Эльдорадо, неуправляемый, нам не нужен. Справимся и с одним Арриньо. Думали, думали – и не успели. Шерман пропал. А через месяц я узнала, что его убил Вальдес. Практически собственными руками. Не-ет, он не потащил его в контрразведку. Работал в подвале собственного дома, с доверенными людьми. Шерман на пытках заговорил. И рассказал то, что Вальдесу нужно было в первую очередь для личного пользования. Вальдес небось и не рассчитывал на такой подарок. Шерман был в группе Грея. Вот тогда Вальдес и узнал все. И про секту, и про Чужих… Я попыталась завалить его – еле ноги унесла. Тогда я настроила Арриньо. Он очень умен и очень дальновиден. Строго говоря, его и настраивать не требовалось, он сам понимал, какую угрозу несет в себе Вальдес. Нам не удалось помешать ему прийти к власти. Но править Вальдесу тоже не удалось. – Она снова помолчала. – Конечно, Шерман знал, что в любой момент может погибнуть. Это разведка. Но тот, кто убивает разведчика, должен быть готов к мести. Мы всегда платим за своих – государству или частнику, неважно. Мстим. Я жалею только, что умер Вальдес легко. Хотелось бы, чтоб мучился неделю, как Шерман. Но тут уж пришлось выбирать, чего я хочу больше…

Она уставилась мне в лицо, ожидая ответа. А я смерила ее взглядом и вернулась к изучению своих ног.

– Ты еще спроси, за что я его мать убила, – почти с презрением сказала Радха, которую, по всей видимости, задело мое молчание. – Главная гадина. Это ж она расколола Орден Евы.

– Раскол начался лет пятьдесят назад. Сама посчитаешь, сколько ей тогда было?

– Не, это чепуха. Мелкие раскольчики были всегда, с самого начала. А она вцепилась в самый перспективный и раздула его до войны. Фатима ее проглядела. Немудрено, мамашка до последнего таилась. Она и от официального вступления отказалась. Так, сочувствующая. А знала много. Там и связи ее мужа пригодились, и личные контакты. И сына она намеренно воспитала таким. Да, собственно, для личного приговора достаточно и того, что по ее заказу убили Хатак Тулан.

– Такие длинные руки?

– А чего ты удивляешься? Помнишь такого – Альфреда Куруги? Ну еще бы ты не помнила, ты ж его и свалила. Все его поставки в Эльдорадо шли через мамашку. Не, я понимаю, что ты имеешь в виду. Она сама при всем желании не могла бы заказать Хатак Тулан напрямую. Через нескольких посредников. Просто Хатак Тулан до чего-то докопалась. Сама понимаешь, богема. Самая ненадежная и самая осведомленная среда. А застрелила ее Вики Дуглас. Вот тоже… скотина. Я долго не могла ее вычислить. Все считала, она ко мне из-за мужика своего цепляется. При том, что я никакого отношения к ее мужику не имела, я фактически к шапочному разбору подошла… Он прислал мне сообщение, мол, надо кое-что обсудить. Я без задней мысли – он адамит, причем из правильных, – прихожу на место. Секунда в секунду. Он лежит на газоне, весь переломанный. Сиганул с крыши. Здание старое, три этажа, деревья-кусты-газон, словом, насмерть не получилось. Я поглядела на толпу – полиция, врачи – и ушла подобру-поздорову. Меня увидели. А чего б не увидеть, я там была почти легально, даже в офисе работала. Потом, когда разбор пошел, выяснилось, что он писал мне и кому-то сболтнул, мол, много обо мне знает… У полиции ко мне претензий не было, а вот у Вики – еще какие. При том, что мужик с крыши сиганул сам. Ну, он так утверждал. Вдруг осознал бессмысленность существования, поднялся на крышу и прыгнул вниз. Калека на всю жизнь. В результате мне пришлось уехать из Мюнхена, переквалифицироваться в сестры Мигеля Баша… Так бы, может, и не стала уезжать, но я ж у Леони работала, она и посоветовала. И через месяц – бац, Вики Дуглас тоже приезжает в Шотландию.

– Замечательно. Знаешь, почему я тебе не верю? Потому что ты, получается, сумела обмануть Скотти. Помнишь – доминиканец, брат Скотт?

– Скотти знал все, – возразила Радха. – То есть абсолютно все. И тебя он тогда привел, чтобы на практике проверить надежность моего образа, насколько он естественный. Ты заподозрила неладное. Я тебе больше скажу – и твой босс все знал. А потом Скотти поехал на Тварь, где и исчез. Я тоже, как многие, решила, что его грохнули. И стала действовать по собственному плану.

– Думаешь, он жив?

– Жив, конечно. Только даже черт не знает, где он. Его ж Рудольф Хайнц нашел. Сумел удержать на сутки. За сутки Скотти обратил в католичество десяток адамитов, которые его стерегли, и сбежал. Хайнц чуть не плакал. Это ж не человек, а какое-то оружие массового поражения.

– Странно, что тебя не обратил.

– Ну, как сказать… – туманно ответила Радха. – По крайней мере, если я когда-нибудь снова поверю в Бога, то… У меня вообще была мысль: а не уйти ли в монастырь? Но, понимаешь, если раньше я цинично думала: наплевать, что у меня внутри на самом деле, изображу что надо, то теперь как-то даже совестно притворяться верующей. Я даже загадала: если получится отомстить за Шермана – значит, Бог есть. Глупо, да? Но для меня эта месть была единственным оставшимся делом жизни. Вальдес и его мамашка. Я могла бы ограничиться им одним, только извини – он никак не мог убить Шермана без ведома мамашки. Она ж жила в том же доме. И одобряла все, что творил Вальдес. Думаешь, Вальдес смог бы пытать Шермана неделю, в подвале собственного дома, если бы мать ему не разрешила? Я целую интригу провернула, чтобы подойти к ней. Я знала, что она попытается избавиться от невестки, и чуть ли не сама предложила ей свои услуги. Фактически сама. И весь план убийства разработала я. Мамашка сказала, что методами убеждения она владеет и Мария поедет с ней, никуда не денется. А с утра она кое-чего добавит ей в кофе, Марии будет дурно, машина остановится на парковке, Мария выйдет продышаться… Как удобно, да? Убийство свалили бы на тебя. Потому что Вальдес не скрывался, когда накануне поехал с тобой болтать. Но никто не знает, о чем он с тобой говорил. Ты избавилась от соперницы, ха-ха. А я на той парковке закладку оставила. Цепочкой вдоль парапета. Чтобы, как только Мария подойдет, случился небольшой бум, как будто очередь дали, да случайно промахнулись. Вальдес из машины выскочит, чтобы жену увести, – и мамашка его отпустит, она ж будет уверена, что ему ничего не грозит. Они ж не смогут уехать без Марии, дети не поймут, почему ее бросили в опасности. И Вальдеса я поэтому ранила – чтобы мамашка к нему побежала. – Она помолчала. – Не знаю только, где она яд взяла. Но судя по тому, что как-то очень уж вовремя нарисовался Даймон со своими парнями, и по тому, что уже здесь, при мне, Даймон колол Марии какую-то дрянь, после которой она перестала блевать, он тоже ручку приложил. Врача к ней так и не пригласили. Он знал, чем ее травили. И знал весь план.

Я промолчала, что Павлова вызвала сама, причем еще при выезде из поместья. Встала, отнесла поднос на стол, снова забралась в койку и укрыла ноги одеялом.

– Вальдеса не было дома в ту неделю, когда погиб Хосе, – обронила я, старательно артикулируя, чтобы до Радхи дошло каждое слово. – Мамаша отдала приказ от его имени. А он гостевал в чужом доме. И в таком, что Арриньо без лишних вопросов сразу поверил. Все выяснилось двое суток назад. Вальдес за тем и приезжал в поместье, чтобы сказать мне об этом. Ты убила невиновного.

Она застыла, глядя на меня широко открытыми блестящими глазами.

– Правда? – почти беззвучно переспросила она.

– Правда, – ответила я, легла и повернулась лицом к стенке, чтобы свет не бил в глаза.

– Проклятье… – Она помолчала. – Тогда я перед Марией в неоплатном долгу. Черт, я хотела бежать одна. Ну, с тобой, но тебе-то помощь нужна минимальная. Придется брать всех. И эту странную тетку, не оставлять же ее одну. К тому же она поможет тащить Марию, если та грохнется без чувств.

Я не ответила.

Радха шумно возилась, укладываясь спать. Затихла.

Прошло, наверное, с полчаса. Не спалось, мешали дурацкие мысли вроде той, что сын, наверное, не запомнит меня. И как хорошо, что нет Августа, а то бы я опять придумала, как зайти к нему… Что мне эти замки на двери камеры? Я их не то что шпилькой – аккуратной составной шпилькой, зашитой в застежку моего лифчика, – я их пластмассовой вилкой открою. Вот на этаже запоры уже посерьезней, но я сверну шею кому-нибудь из охраны и воспользуюсь тем, что найду на трупе. Определенно, хорошо, что Августа нет. А то опять получилась бы какая-нибудь глупость.

Радха тяжело вздохнула.

– Тоже не спишь? – спросила она в пустоту.

Я повернулась к ней лицом, подперла голову ладонью.

– Ты что-то вообще не беспокоишься, – заметила Радха. – Тебя как будто все устраивает.

– Не устраивает. Просто не вижу смысла рыпаться.

– А-а. На Даймона надеешься? – Радха ехидно засмеялась. – На твоем месте я бы не надеялась. Даймона заботит только собственная шкура. Он всегда таким был. Если ему выгодно продать тебя – продаст и задумается лишь над тем, не продешевил ли он. И грохнет он тебя, не колеблясь. Если хорошо относится – грохнет быстро и без мучений. Только и всего.

– Я знаю.

– А чего тогда? Надеешься дернуть на перевозке? Даймон отлично знает, когда бежать удобно. У нас единственный шанс – ломиться, когда это заведомо неудобно.

– Я не побегу.

– Почему?

– Потому что у меня крохотный ребенок. И тот же Даймон доберется до него раньше, чем я. Пусть лучше я буду заложницей. В конце концов, я хоть немного пожила. И со мной не связано столько надежд других людей. Его вырастят и без меня. А вот как я смогу жить без него – большой вопрос.

– Понятно, – пробормотала Радха обреченно. – Ладно, как хочешь. Я все-таки попробую дернуть завтра. Надеюсь, ты не помешаешь.

– Физически не смогу, – согласилась я. – Нас повезут в лучшем случае в наручниках, если не в клетках. Я бы повезла в клетках. Причем в раздельных. Причем в очень тесных клетках, где можно только сидеть, согнувшись в три погибели.

Радха дернула бровью:

– Мадам знает толк в извращениях.

– Чай, за князя замуж сходила, не за конюха, – парировала я.

Не знаю, что такого смешного нашла Радха в моих словах, но хохотала она до слез.

* * *

Если верить тому, что мы пережили утром, Павлов сходил замуж даже не за князя, а за шанхайского императора.

Нас разбудили, дали воды умыться и оправиться, принесли завтрак. Радха съехидничала, мол, перед смертью кормить не стоит – есть шанс, что в момент гибели организм испачкает одежду. А шмотки на нас все-таки казенные, за них отчитываться нужно. Я напомнила, что опытные палачи заставляют жертв раздеваться догола. Радха заявила, что от нее этого точно не дождутся. А я ответила, что шмотки в любом случае испортятся – от пули. Конечно, если нас не вздернут. Но чисто технически повесить сразу четверых женщин, из которых две – кадровые офицеры разведки, а одна – сержант контрразведки, – в высшей степени затруднительно. А ведь нас наверняка будет больше. Не оставят же в живых Августа и Криса. Инквизитора первого класса, способного уговорить охрану раскаяться в грехах своих, не отходя от эшафота, и капитана штурмовой пехоты с соответствующей физической подготовкой. Так что нас, скорей всего, очень быстро и деловито перестреляют. Иначе мы сами вздернем палачей, даже если нас свяжут по рукам и ногам, даже если их будет вдесятеро больше. Радха согласилась. И добавила, что это вообще не наша забота – беречь казенное барахло.

После завтрака нам принесли уличную одежду. Мужское нижнее белье, носки по колено, хлопчатобумажные штаны и куртки. Все – пехотное. А вот ботинки штатские, на липких застежках. У меня с размером не угадали, моя небольшая нога болталась в ботинке, как в ведре. Радхе обувь пришлась впору.

– Черт, – пожаловалась она, – я надеялась, вернут наше шмотье.

– Ну да, они такие идиоты, чтоб вернуть разведчице ее одежду, – ядовито ответила я.

– У тебя что-нибудь было?

– В одежде? Нет. Шпилька в подошве ботинка.

– А у меня была гаррота в шве по подолу куртки. Без рукояток, само собой, просто с петельками на концах. Удобнейшая вещь.

Я разбирала волосы пальцами. Всем хорош шелк в качестве материала для наращенных волос, но путается очень сильно. Я попросила расческу у стражей – естественно, не дали. Да и фиг с вами, подумала я. Нащупала тончайшую нить на левом виске, дернула, едва сдержав ругательство, – больно же!

Через десять секунд я ощутила, как по затылку побежали мурашки. Строевым шагом, ага, по периметру треугольника с вершинами на макушке и за ушами. Кое-как я разделила волосы натрое, две пряди перекинула на грудь, одну оставила сзади. Теоретически антенны могли работать и в пучке, но в пучке они ежили мне кожу. Неприятно.

И хорошо, подумала я, что вчера федералы опоздали. Небось Йен за такой промах устроил своим подчиненным славную порку. Сегодня они будут лететь впереди эха от приказа, мысли угадывать, не то что вовремя выполнять.

Радха следила за мной с легким прищуром.

– Интересно, а у китайцев есть ноу-хау по части волос?

Я уставилась на нее:

– Не поняла.

– Ты ж недавно побывала в Шанхае. Мало ли на что способны тамошние умельцы…

Я рассмеялась:

– Нет, гарроты у меня в волосах нет. Да я все равно плохо с ней работаю.

– Сгодилась бы и мономолекулярная нитка.

Я приподняла брови:

– Ага, и расчесываться в перчатках, чтобы не распахать свои же пальцы? Увольте.

– У меня есть, – вдруг сказала Радха. – Видишь, волосы не путаются? Это из-за ниток. А работать можно и голыми руками, если не натягивать. Просто на скольжении.

Я покачала головой:

– Прости, но тут я тебе не помощница. Хотя мешать не стану.

– Мне нужен кто-то прикрыть спину. Если дернуть не здесь, а в Москве, и снести Даймону башку – ты успеешь спасти ребенка.

– Давай по обстоятельствам?

– Имей в виду.

Нас вывели во двор. Тут-то мы и ахнули: Павлов для транспортировки приготовил самый настоящий лошадиный станок. Из металлических труб. Около станка ожидали четверо солдат. Сам Павлов стоял чуть поодаль, курил вместе с капитаном. Глаза у обоих были одинаково пустыми.

Секундой позже вывели Марию и Весту. Мария билась в руках стражей и требовала, чтобы ей сказали, где дети. Билась здорово, они едва удерживали ее. Подошел Павлов, смерил ее взглядом, спросил, в чем дело.

– Где мои дети?! – кричала Мария. – Отдайте моих детей!

– Ты хочешь, чтобы сюда привезли твоих детей? – тихо, со значением спросил Павлов. – Уверена?

Мария замолкла, подавившись словами.

– Вы…

– Нет, – перебил Павлов. – Это вы. Заложники. Вы нужны для того, чтобы остальные не глупили. Ясно, да? Детей твоих могу привезти. Если ты хочешь, чтобы они разделили твою участь.

Мария смертельно побледнела.

– Я хочу знать, что они живы.

– Нет проблем, – согласился Павлов. – Вообще-то я решил не использовать их. Дети в безопасном месте. Я могу позволить тебе поговорить со старшим сыном. При условии: ты спросишь, как они себя чувствуют. Как младшие. Скажешь, что тебя пока не выпускают из клиники, куда отвезли вчера. Никаких слез, никаких прощаний, ясно? Скажешь им, что вы скоро увидитесь.

Он раскрыл свой сопряженный браслет в телефон, набрал номер. Дождавшись ответа, сказал:

– Виктор, твоя мама волнуется, поговори с ней, – и передал браслет Марии.

Мария провела разговор безупречно. Мне было жалко смотреть на нее, но я держалась ровно и невозмутимо.

В станок меня завели первую. Руки-ноги приковали к боковым перекладинам. За мной – Весту, потом Марию, последней завели Радху. Явно чтоб она вместо лиц видела только наши затылки и не могла угадать, о чем мы говорим. Чепуха, мы можем поворачивать голову, хоть что-то да разберет.

Павлову передали лазерный резак. Он подошел к Радхе, одной рукой скрутил ее волосы в жгут, запрокинул голову назад – и отхватил их резаком.

– Так-то будет лучше, – сказал он.

Радха не шипела и не ругалась. Молчала.

Капитан, который повсюду тенью следовал за Павловым, показал на меня.

– Зачем? – удивился Павлов. – Флинн, у нее волосы спутанные.

– И что?

– Они не путаются, если вклеены мономолекулярки. Одно время мода у баб такая была, на идеально прямые волосы. Клеили эти нитки. Расческа не нужна, хоть бы волосы до жопы были.

Капитан не унимался. Подошел ко мне, ухватил за прядь волос, потер в пальцах.

– Странное ощущение какое-то, – сказал он подозрительно.

– Скажи еще – на ощупь как шелковые, – съзвила я.

– Да, похоже.

– Придурок, они и есть шелковые. У меня свои чуть длинней твоих. И только попробуй их тронуть – я с тебя сдеру всю стоимость наращивания.

– Язык прикуси, – посоветовал капитан. – Мясо.

– Эй, Флинн, – негромко позвал Павлов, подходя к нему вплотную. Он глядел чуть исподлобья, как старший на оборзевшего, но еще не выпросившего трепку младшего. – Руки к ней не тяни.

– Сэр, нутром чую…

– Флинн, – Павлов понизил голос так, что их разговор слышала я, но не слышали солдаты, – ты поручишься за настроение командования?

Тот не ответил, только неприязненно сверлил взглядом Павлова.

– У него за неделю оно раз пять менялось. – Павлов сделал выразительную паузу. – Стриженая и сержантша – мясо. Можно было бы и не брать с собой, да я очкую их тут оставлять. Сам-то услежу. Они расходный материал. А вот этих двух надо беречь. За ними серьезные люди стоят, которым есть что предложить. И на тот случай, ежели они захотят предложить, девушки должны иметь товарный вид.

Капитан Флинн отошел от меня с таким видом, словно мечтал плюнуть под ноги, но сдержался.

Ворота откатились в сторону, и во двор задом въехал большой фургон. Подогнали погрузчик, и станок с нами четверыми водрузили в кузов. Сюда же запрыгнули двое солдат, после чего фургон был заперт снаружи.

Мы ехали в полной темноте.

– Дамы, если будем говорить, вы голову назад сильнее поворачивайте, чтобы Радха поняла. А то она глухая, по губам читает. Тут темно, конечно, но что-то она разглядит.

– Берг, я кое-что все-таки слышу, – тут же отозвалась Радха. – Если честно, я малость преувеличила свои проблемы. Просто говорите погромче и почетче.

Довольно быстро я почувствовала духоту. Сзади шепотом выругалась Веста.

– Что? – спросила я.

– Да рука затекла, – пожаловалась она. – Я ж не такая тренированная, как вы.

– Особенно тренированная тут я, – съязвила Мария. Подумала и добавила: – Надеюсь, обратно нас повезут в более комфортных условиях.

– Ага, лежа, – поддакнула Веста. – В гробах.

– Да какие гробы, о чем вы говорите, – откликнулась Радха. – Там же открытая шахта глубиной в несколько сот метров. В нее и скинут. Возиться еще с гробами… А с другой стороны – хорошая, глубокая могилка, и кости не разворошит никто, когда вздумает построить на месте кладбища свой дом.

– Девки, заткнитесь, а? – попросила я. – Юмор висельника я люблю, но у вас ни разу не смешно получается.

До Марии наконец дошло:

– Вы хотите сказать, нас там убьют?!

– Конечно! – хором ответили Веста и Радха.

– О господи… – выдохнула Мария, и голос у нее сорвался. – А я еще хотела детей увидеть… Господи!

Они еще несколько минут болтали, выговаривая свой страх. Мне нравился их настрой. Никто не впал в панику и истерику, хотя Мария, если верить интонациям, глотала слезы.

– Берг, ты чего там притихла? – позвала Радха.

– Пытаюсь вспомнить хоть одну молитву, – мрачно ответила я.

– Хреново ж тебя учили в университете, – съехидничала Радха. – Я вот все помню.

– Это католические. Я ж не католичка на самом деле, я лютеранка. Причем лютеранка только по названию, в церкви последний раз несколько лет назад была.

– А что, у лютеран еще и молитвы есть? – удивилась Веста.

На нее зашикала Радха, сочтя это высказывание по меньшей мере глупым.

– Я могу помолиться за всех, – чистым и звонким голосом сказала Мария. – Господь един, и перед Ним все мы равны, и Его милосердие простирается на всех.

Мы замолчали, а потом сзади послышался сдавленный голос Радхи:

– Помолись, если можешь.

И дальше мы ехали с Божьей помощью. Кроме шуток, мне показалось, что нас даже трясти перестало и не так ныло тело от неудобной позы. Мария молилась звучно, на классической латыни, и вскоре я услышала, как тихонько, вполголоса, ей вторит Веста. Глядишь, к концу пути она раскается в вероотступничестве и вернется в лоно родной католической церкви. Надо будет посоветовать ей – пусть даст обет в случае избавления вернуться.

Говорят, иногда помогает.

Я старалась ни о чем больше не думать. Я сделала все, что было в моих силах.

Но, увы, никакие мои действия и приготовления не гарантировали, что я сама останусь жива.

Грустно, но факт.

* * *

Я надеялась, что хотя бы при перегрузке в самолет нас вынут из фургона и дадут глотнуть свежего воздуха. Как бы не так. Фургон загнали в трюм, не открывая. Сквозь обшивку я услышала рев турбин. Конечно, здесь же не такая мощная звукоизоляция, как в салоне. И за все века развития воздухоплавания никто так и не изобрел бесшумных турбин. А остальные двигатели еще громче.

Нас протрясло на взлете, потом самолет оторвался от земли. Через минуту Мария успела пробормотать «извините», и ее вырвало прямо под ноги. Разумеется, никаких упреков с нашей стороны не последовало – а куда деваться, мы все прикованы. Фургон мгновенно заполнился кислой вонью.

– Сейчас еще и я проблююсь, – мрачно пообещала Веста. – У меня цепная реакция.

– Постарайся не забрызгать меня, – попросила я.

Конвоиры доложили начальству. Вскоре послышался стук отпираемых замков, створки фургона распахнулись. Воздух! Глоток свежего воздуха!

Вошел Павлов, посветил себе фонариком, осмотрел нас.

– Хорошая идея, – одобрил он. – Но ничего не выйдет, дамы. Сами натворили, сами и нюхайте.

– Вы думаете, я это нарочно?! – возмутилась Мария.

– Именно так, мэм.

– Но у меня слабый желудок!

– Да, это недостаток. Но даже недостатки можно обратить себе на пользу, когда очень хочется угнать самолет.

Он ушел, и двери снова заперли. Наши конвоиры глухо ругались, а мы уже не обращали на них внимания.

– Мария, идея действительно годная, – подала голос Радха, – но вообще-то в таких случаях не мешает сначала узнать: а кто-нибудь из нас может управлять грузовым самолетом? Потому что я, например, не справлюсь. Взлететь не проблема, а вот сесть… Не знаю, если только Берг умеет…

– Я умею, – выпалила Мария. – Я водила самолет. Правда, не такой…

– Вот именно. Ты учти, что у землян техника другая, – сказала Радха.

– Я бы справилась… наверное. В конце концов, ведь можно спрыгнуть с парашютом! Я не прыгала, нет, но вы трое – точно умеете, вы же военные. Подсказали бы мне.

Радха аж закашлялась. Веста похмыкала и уточнила:

– Мария, судя по времени, какое нас везли, мы вылетели из Инвернесса. В Москву. Из Шотландии в Россию. Знаешь, что это означает? То, что практически весь маршрут проходит над морем!

– Кстати, девочки, хочу вас огорчить, – Радха хохотнула. – Нам лететь еще минимум два часа. А там… Делла, бункер далеко от аэродрома?

– Это смотря где сядем.

– Так я о чем и говорю. Сколько мне помнится, Москва третий по величине гигаполис мира. Она ж с четверть Шотландии размером.

– Примерно, – согласилась я. – Точно не скажу, но от ближайшего аэропорта до бункера километров тридцать.

– Мужайтесь, девки, – встряла Веста. – Раньше чем через три часа подышать нам все равно не дадут.

А подышать нам дадут только перед смертью.

Лично я была рада, что добираться нам еще долго.

* * *

Последний этап пути я провела в полузабытьи. Так было проще. Я как могла расслабилась, повиснув на цепях, и закрыла глаза. Мозг отчаянно страдал от гипоксии и на этой почве очень нервно реагировал на перепады атмосферного давления при летных маневрах. Несколько раз нас проветривали – Павлов жалел солдат, поэтому менял конвоиров каждые полчаса. Один из солдат не выдержал вони, впал в истерику и попытался нас поколотить. Схлопотал по зубам сначала от товарища, потом от лейтенанта, а там пришел Павлов, молча оценил ситуацию – неуправляемый молодой мужик с оружием на борту самолета – и застрелил его.

После этого все разом притихли. Нам окончательно расхотелось шутить. Я-то как раз пошутила бы, я очень хорошо разглядела, как упал застреленный, и все поняла. Но лучше поберечь силы. Мария то молилась, то плакала. Мы угрюмо молчали. Конвоиры старались не глядеть в нашу сторону.

На аэродроме фургон выкатился из трюма и двинулся по российским дорогам своим ходом. Я побаивалась, что дороги окажутся легендарными – теми самыми, что испокон веку спасали русских от врагов, – но обошлось. Фургон почти не прыгал. Если бы не множество крутых поворотов, во время которых наш тяжелый станок, который никто не догадался закрепить, угрожающе кренился и ездил по полу от стены к стене, путь мог показаться даже приятным. Тем более, что Павлов распорядился приоткрыть крошечные окошки в передней стенке кузова. Дышать стало полегче. Правда, тут же сильно похолодало от сквозняка, и мне пришлось прилагать усилия, чтобы не клацать зубами в ознобе.

А потом мы приехали.

Из станка нас вывели в обратном порядке – Радху, Марию, Весту и, наконец, меня. Конечности не слушались, но нам все равно сковали руки за спиной. И повели гуськом. Каждую с двух сторон контролировали солдаты.

Шагов через полсотни мы вышли на строительную площадку. У меня отчаянно слезились глаза, но то, что я увидела, едва не привело к настоящему плачу.

Господи, я так надеялась! Так надеялась, что будет запас времени, пока чертов бокс с чертовой машиной будут поднимать из бункера. Шахта глубокая, и подъем займет полчаса, не меньше. Йен успеет.

А бокс уже стоял на площадке.

Рядом с ним – две группы людей.

Я узнала Августа, Криса, Фатиму, Ашена. Они держались наособицу. А в десяти шагах от них сиял и блистал… Кто бы вы думали? Ну конечно, наш такой светский, такой обходительный военный министр. Колин Ронту. Он и сейчас был собой, рассыпал жемчужные улыбки и корчил благостные рожи. Рядом с ним, преданно заглядывая в глаза, вилась Ясмин Фора в точно таком же новеньком костюме, как у министра. А по другую руку, горделиво вскинув голову с модной молодежной стрижкой, топталась Тесса. Вид у нее был самый довольный, она постоянно касалась Ронту и склонялась к его плечу, нашептывая нечто важное. Господи, это за него она собралась замуж?! Идиотка, он же на четверть века ее моложе.

Перехватив мой взгляд, Тесса якобы невзначай подняла левую руку, поправляя волосы, и торжествующе усмехнулась. На руке блеснуло кольцо. Помолвочное, не обручальное. Ну-ну. Таких колец он может раздарить хоть сотню, это вам не отметка в досье о статусе супруга. Да и отметка, между нами, никаких гарантий не дает.

Колина Ронту охраняли четверо дюжих мужиков. Мне одного взгляда хватило, чтобы отказаться от идеи прямо сейчас что-нибудь учинить. Не справлюсь. Даже если все наши сторонники подхватят импровизацию – не сумеем. А ведь против нас еще будет капитан Флинн с солдатней…

– Позвольте, но ведь это же… – ахнула Мария.

– Молчи, – сквозь зубы приказала ей Радха.

Нам велели отойти к самой шахте. Гибельный край был в десяти метрах.

– Давайте же поскорее, – прыгал Ронту. – Время не ждет, все по минутам расписано.

У тебя, родной, все уже точно расписано, злорадно подумала я. По минутам. Но узнаешь ты об этом не сию секунду. Тебе, наверное, будет приятно узнать, что расписано тобой же и что шифр для отмены собственного приказа ты не знаешь? А-а. Без шифра тебе придется ждать трое суток. За трое суток твои мечты и планы расшибутся о холодную реальность федеральной безопасности. Расшибутся куда надежнее, чем я о дно проклятой шахты…

Тройной код. Первую часть набрал Ашен. Бокс развалился, как развертка картонной упаковочной коробки. Внутри – полупрозрачный кожух, словно яйцо. Крис с бумагами. Ашен объясняет, как составлять и вводить код. Я зажмурилась: одна ошибка – и будет взрыв. Может, так даже лучше, потому что от него погибнут и твари тоже.

Получилось.

Кожух лопнул.

Она была удивительно красивой, эта машина. А еще она казалась живой. Алая капля стояла на колесах-лапках уверенно и прочно, аккуратно поджав крылья и кили, она будто изготовилась к прыжку, шепни ей только слово – взлетит. И не скажешь, что верой и правдой служила несколько десятков лет – сверкала как новенькая… Всю жизнь я играла с твоей моделькой, но понятия не имела, насколько ты на самом деле хороша, «Локхид Альбатрос Т5 Эволюция». Пилоты часто дают имена технике, с которой сжились и сроднились, но эту машину хозяин звал просто: «моя красненькая». Две «тэ-пятых» ходили в паре, была еще «синенькая», ее водил лучший друг Кузнецова и «великий черный маг» Билли с непроизносимой фамилией Мбабете. Говорили они о своих машинах исключительно в женском роде, что понятно, достаточно взглянуть на обводы – очевидно же, девочка.

Самый мощный и стильный персональный транспорт всех времен, шедевер технологии и дизайна, машина, обогнавшая свое время и оставшаяся фактически не у дел. Слишком быстрая, слишком надежная, слишком ремонтопригодная, даже слишком красивая. И слишком дорогая. Не повезло тебе, подруга, ты – совершенство. Это не прощается.

У меня прямо сердце защемило. Удивительная харизма у этой красненькой: тут жить осталось пять минут, а я о бедной машинке думаю…

Август с бумагами. Непроницаемый и сосредоточенный. Никаких эмоций. Как будто все так и надо. Набрал код, отошел.

И начался такой отвратительный спектакль, за которым я в иных обстоятельствах наблюдала бы, саркастически хохоча.

Около машины поднялась суета. Министр ломанулся к ней с одной стороны, с другой – Павлов. Павлов пытался оттеснить Августа, Криса и Фатиму в нашу сторону, они пятились. А пока они пятились, между людьми проскользнул маленький хрупкий старичок – Ашен. Никто и не понял, когда он успел открыть дверцу и нырнуть в салон. Все увидели его уже, когда он выбрался из машины задом, словно рак из норки, держа в руках небольшой куб черного металла.

Ронту кинулся к нему, отпихнув Тессу с такой силой, что та упала. Один из телохранителей министра без колебаний пнул Ясмин Фору в живот. А вы как хотели? Вы думали, кто-то станет делиться с вами властью? Я предупреждала. Ронту выхватил кубик из слабых пальцев Ашена, прижал к себе. Отбежал на пару метров, его догнала Тесса, вцепилась в локоть. Ронту стряхнул ее, вполголоса распорядился – и мордовороты быстро оттолкали ее в нашу сторону. Тесса возмущенно завыла – и получила в зубы прикладом. Ронту сделал еще несколько шагов, опомнился, повернулся к Павлову:

– Полковник! Вы нашли?

– Да, господин министр. – Павлов достал из кармана герцогский кларийский перстень, который забрал у меня при обыске. Подошел, вложил его в ладонь министру.

– Превосходно, превосходно… – Министр пятился, ставя телохранителей между собой и Павловым. – Ну вы тут заканчивайте без меня. Вы знаете, что делать.

И он, никого уже не стесняясь, побежал к своей машине.

Беги-беги, засранец.

Впятером они утрамбовались в салон, заурчал двигатель. Я внезапно поняла, что Август глядит на красную машину Кузнецова. И глядит вовсе не с тоской, а с деловым таким интересом.

Машина министра взлетела и начала набирать высоту.

А мы остались на площадке в окружении трех десятков солдат, державших нас на прицеле.

* * *

– Капитан Флинн, – сказал Павлов, не отрывая взгляда от уносившейся вдаль машины министра, – освободите заложников.

Зря он это сказал. Надо было сразу бить. Сразу и насмерть.

Флинн уставился на него с хорошо читаемым выражением лица: мол, я так и знал, гаденыш. Я прикинула дистанцию – нет, далеко. Не успею допрыгнуть, подкатиться Флинну под ноги, сделать его легкой добычей. Солдаты меня собьют на подлете. Павлову, может, полсекунды выиграю, но себя не спасу. А остальные еще дальше… Я-то видела, что все, кроме Ашена, произвели в уме те же нехитрые расчеты.

Павлов стоял от капитана справа, да еще и вполоборота. Самая невыгодная позиция. Флинн вырубал его одним ударом правой, а Павлов не мог достать его левой.

– Что вы на меня так смотрите? – удивился Павлов. Он как будто не понимал, насколько все у него плохо. Да бей ты его уже, хрен ли тут турусы на колесах разводить… – Мечтаете оказаться на скамье подсудимых за массовое убийство?

Флинн ухмыльнулся шире. По его малозаметному знаку нас четверых – меня, Радху, Весту и Марию – взяли на прицел.

– Флинн! – не унимался Павлов. Да сдурел он совсем, что ли? – Письменного приказа не было. А если бы и был, этот приказ – заведомо преступный. На что вы надеетесь, Флинн? На то, что паршивец Ронту завтра скажет: да, я приказал убить этих людей? Вы глупец. Он свалит убийство на вас. Так что послушайте меня – освободите заложников.

Именно в этот миг все и произошло.

Радха рыбкой метнулась в ноги парню, который целился… нет, не в нее. В Марию. Грохнул выстрел.

Я за доли мгновения успела вспомнить многое. И то, что говорила Леони – Радха склонна к глупому самопожертвованию, – и то, что сказала Радха.

Она сказала, что в неоплатном долгу перед Марией.

Радха оседала на черную, сухую, пыльную землю где-то в Дмитровском районе Большой Москвы. Оседала улыбаясь, с остановившимися глазами, прижав руку к груди, на которой выступило совсем мало крови.

Поразительно мало.

И до меня не сразу дошло, что значит этот звук. Тупой, сочный, влажный хруст. Тот хруст, с которым хороший нож входит в тело при колющем ударе.

Я подняла глаза – Флинн все еще падал. С собственным штурмовым ножом под челюстью. Он падал как-то невозможно долго, целую вечность, и еще до того, как он обрушился развалинами Вавилонской башни, прозвучали четыре коротких, сухих выстрела.

Интересно, сколько же лет Павлову? Не меньше шестидесяти. Он уже не человек, а конструктор. У него спротезировано, заменено, регенерировано все, что только поддается этим манипуляциям, причем не по одному разу.

И все равно он оказался быстрее тридцатилетнего, полного сил мужика.

Он ухитрился левой рукой спереть у Флинна нож и воткнуть ему в глотку. А правой – застрелить четверых, которые держали нас на мушке. И все это удалось ему потому, что Радха на какую-то долю секунды отвлекла внимание Флинна.

Павлов нагнулся, забрал пистолет Флинна.

– Дорогие мои! – Его голос в оглушительной тишине прозвучал скрежетом гвоздя по стеклу. – У меня был квинталин. Так что все, в кого стрелял я, живы. Кроме этого урода, – он пнул тело Флинна. – А вот в его пушке – заряды боевые, – и он повел стволом. – Кто-нибудь еще жаждет выполнить преступный приказ?

Молчание.

– Сержант Харпер! – позвал Павлов.

– Да, сэр! – откликнулся парень, еще здоровей Флинна.

– Лично вы горите желанием выполнить преступный приказ?

– Никак нет, сэр! Сэр, разрешите обратиться?

– Разрешаю.

– Сэр, я только выполнял приказы капитана Флинна.

– Скажете федералам. Я подтвержу. Если вы будете благоразумны.

– Так точно, сэр. Сэр…

Он глядел на Радху.

– Она живучая, – заметил Павлов. – Займитесь остальными, я вызову медиков.

С меня наконец сняли наручники, и я подбежала к Радхе. Около нее уже стояла на коленях Мария.

– Мария, – сказала я. – От тебя утаили. Энрике умер.

– Я знаю, – бесстрастно произнесла она. – Ко мне во сне пришел черный человек и сказал: прощай, жена, ты была мне добрым товарищем.

– Стреляла она.

– Это не имеет значения. Делла, как ты не понимаешь? Я смирилась. Я вручила судьбу свою Господу. Я желала смерти свекрови, и она умерла, и вместе с нею погиб мой муж. Я больше никому не желаю смерти. Пусть уцелеет виновный, лишь бы вместе с ним не погиб праведник…

Кто-то бросил мне перевязочный пакет. Я подняла голову – Август.

– Она еще жива, – сказал он.

Ирония судьбы – Радха получила такую же рану, как Энрике. Только у меня был запас времени, чтобы спасти ее. Я перевязывала ее, Мария рядом на коленях молилась. За ее, мать-вашу-за-ногу, исцеление. Я приподняла веки Радхи:

– Ты же в сознании? Смотри на меня! И попробуй только не понять! Если ты, сука, отсидев, не уйдешь в монастырь, как обещала, я тебя лично найду и убью!

У Радхи дрогнули губы.

– Убивай, – прошептала она. – Я вылечусь, сбегу из тюрьмы и буду ее охранять. Ее и детей. Проклятье! Она, наверное, святая. Я хочу быть с ней. Наплевать, что навсегда непрощенная.

– Ты чокнутая, – честно сказала я.

Пришел Павлов с двумя парнями в обычной пехотной форме.

– Делла, – озабоченно сказал он, – ты свободна. Это парамедики. И я взял с собой все, что может понадобиться, если кого-то ранят. Пойдем, они справятся.

Я подчинилась. Парни так споро взялись за дело, что я выдохнула. К тому же у Павлова действительно нашлось все необходимое, включая несколько пакетов крови для переливания. Радха выживет.

А дальше – не мое дело.

* * *

Веста обняла меня, прижала к груди.

– Все в порядке, – бормотала она, – все уже в порядке, расслабься, хочешь, поплачь, тебе станет легче…

Я едва вырвалась:

– Веста, ты спятила? С какой стати я еще плакать должна?

– Вот только не говори, что ты не боялась. Даже я боялась. Особенно когда на сцену вышел Павлов… Я ему и так не доверяла. А тут… Как ты поняла, что он на нашей стороне?

– Да, кстати, – оживился Павлов. – Мне тоже интересно. Ты же меня чуть не выдала своим спокойствием.

Я растирала запястья.

– Дима, я была спокойна, потому что смирилась. Я поглядела на Флинна, сравнила ваши кондиции – и решила, что ты с ним не справишься. А федералы тупо не успеют вовремя. И смирилась.

– Но меня-то ты раскусила? – Он прищурился.

– Нет, – я улыбнулась. – Зачем? Я знала наверняка. Как Радха и сказала, тебе своя шкура дорога. Дима, я очень внимательно изучила светскую хронику Сибири. Тебя бросила жена и собралась замуж за молодого и перспективного олигарха. Ты в свое время устроил политический кризис, чтобы добиться ее взаимности. Русские не идиоты и не позволят тебе дважды сыграть эту игру. Значит, надо искать другие решения. Насколько я помню, ты ведь не был обвенчан с женой, у вас гражданская регистрация. А со своим олигархом она собралась венчаться. Церковные браки на Сибири не разводят. Ты можешь что-то предпринять только до свадьбы. Их свадьбу уже три раза откладывали, ходят слухи, что по личной просьбе государя. А ты сам торчишь здесь, вместо того чтобы решать личную проблему. Вывод? А вывод, что ты здесь по личному поручению царя. Поручению настолько важному, что царь убедил твою жену отложить свадьбу, чтобы дать тебе шанс примириться с нею. Разумеется, только при успехе твоей миссии. А что может быть интересно царю? На Сибири сектанты закрепиться не смогли. Ее и гражданская война не затронула бы почти. Отделяться и жить автономно русским не впервой. Значит, все эти тайны Чужих царя не волнуют. А вот что его может волновать – это открытый для сибирского грузового потока порт на Калипсо. На той самой Калипсо, которая недавно перешла в руки Маккинби. И я подозреваю, что не без помощи русских. Это же единственная транспортная артерия достаточной мощности, которая связывает Сибирь с обжитой частью галактики. И которая из-за Энстона долгое время была для вас недоступна. Таким образом, окончательный вывод – вот мы и есть твоя собственная шкура в этой операции.

Павлов криво усмехнулся:

– Делла, если б было все так просто…

Вокруг нас уже собрались все. Ашен проверил время, затравленно оглянулся и сквозь зубы процедил:

– Внимание…

* * *

По земле прокатилась дрожь. Легкая, но узнаваемая.

С пронзительным шорохом в сотне метров от нас из шахты вырвалась ракета. Вознеслась свечой, на высоте около километра довернула и легла на боевой курс. Задрав голову, я смотрела, как она гоняется за машиной Ронту. Надеюсь, Ашен не спятил и не снарядил ракету ядерной боеголовкой.

На ясном небе вспыхнула звезда, рассыпалась ослепительным фейерверком. Я машинально, как в детстве после молнии, начала считать секунды.

Отдаленный грохот докатился до нас очень не скоро.

– Я так рассчитал, чтобы не над жилыми кварталами, – сказал Ашен. – Нам и за этот взрыв московиты предъявят, конечно, но мы скажем – извините, форс-мажор…

Он посерел, его трясло, зубы стучали. А потом он начал нервно хихикать.

– Представляете, все по закону. Он сам и утвердил это распоряжение… Представляете? Ну я извернулся…

– Зря ты так резко, – укоризненно сказал Павлов. – Его, между прочим, на финише уже ждали.

Ашен выругался.

– Как ты еще решился-то, – фыркнул Август.

– Я не мог допустить! – фальцетом воскликнул Ашен. – Понимаешь? Просто не мог!

…Ашену казалось, что надеяться ни на кого нельзя. Все ведут свою игру. А ему нужно спасти человечество. Раньше здесь были жилые кварталы. Их снесли, но все подземные коммуникации сохранились, особенно чуть поодаль от главного ствола, соединявшего бункер с поверхностью. Трое суток назад в канализационной шахте смонтировали пусковую установку. Сутки назад ее зарядили. А дальше все зависело от ловкости рук. Ашен секунду подержался за сейфик, этого хватило, чтобы прилепить к днищу крохотный маячок. Через минуту тот заработал, дав сигнал на запуск ракеты и наведя ее на цель.

Мария разрыдалась, сев в кучу песка. Веста и Фатима вдвоем утешали ее. Павлов заметил, как Тесса и Ясмин Фора пытаются уползти и скрыться, но преследовать не стал. А смысл? Куда они денутся?

– Послушайте, федералов кто-нибудь вызвал? – спросил Крис. – Что мы тут паримся-то, в самом деле…

Я следила за Августом. Странный он какой-то. Он двигался, как сомнамбула, будто не понимал, где он и что происходит. Подошел к красной машине, погладил ее по корпусу.

– Федералы уже в пути, – сказала я.

– И они, конечно, знают, куда прибыть? – спросил Павлов с подозрением.

– Конечно, Дима. Они знают все.

– Слушай, открой секрет: как ты это сделала? Ведь не было на тебе ничего. Не было! Ну расскажи.

– Ни за что.

Август подошел к нам, ступая непривычно тяжело. Выглядел он хуже трупа.

– Жаль, перстень погиб, – сказал он невыразительно. – Коды доступа-то я восстановлю. А вот архив был в единственном экземпляре.

Павлов хохотнул, вынул из кармана перстень и отдал ему:

– Наслаждайся. Не думаешь же ты, что я мог отдать настоящее герцогское кольцо? Уничтожать произведения искусства – нехорошо. Кстати, Делла, с твоей стороны это было не слишком умно – носить при себе оригинал.

– Конечно, – согласилась я. – Поэтому я его и не носила. Оригинальная у этого перстня только оправа. Камень и чип совершенно другие.

Павлов смущенно хохотнул:

– Небось на этом чипе то же самое, что на трех других?

– А что? Понравилось? Симпатичная порнушка?

Павлов ощутимо напрягся. Я звонко расхохоталась.

– В чем дело, в чем дело? – засуетился Ашен.

– У нее был лазуритовый гарнитур, – медленно сказал Павлов, не спуская с меня взгляда. – Серьги и кольцо. На каждом камне с внутренней стороны наклеен чип. Разумеется, проверили все. Каждый чип – удивительно похож на искомый. Отдельно коды доступа, отдельно – архив. На всех трех – разные. Надо сказать, давно я не видал настолько дорогой и качественной порнухи. Тоже в некотором роде… Произведение искусства. Вот уж действительно – архив принца. Делла, но я проверил на вирусы…

– Хуана Антонио помнишь? С Таниры?

– Делла… – охнул Ашен.

– Все еще хуже, Джет. Вирус был из четырех частей. По одной на каждом чипе плюс отдельно стартовая. Вписан так, что его можно найти, только вручную просмотрев код. Весь код, содержавшийся на чипе. Но при просмотре он загрузился бы в компьютер. А четвертая часть, стартовая, хранилась на облаке. Ребята получили удовольствие от качественной порнушки? Отлично. Четыре часа назад я дала команду на сборку вируса. Час назад вирус начал работать. И первым делом он отправил приказ военного министра. В галактике – общая боевая тревога. По всем колониям. По всем до единого космодромам. На каждой малюсенькой планетке ждут вторжения. Ронту мог получить доступ к системе Чужих, но это ему ничего не дало бы. Потому что к тому моменту, как он отдал бы приказ о наступлении, его уже ждали бы. Всюду. Джет, я княгиня Сонно. Я знаю, как строится внешняя оборона. Я знаю, какие меры принимаются при объявлении общей боевой тревоги. Этих ребят разгромили бы наголову уже сегодня вечером.

Все молчали. Глядели на меня с суеверным ужасом.

– У нас была задача не допустить гражданской войны. Ронту хотел провести акцию устрашения, разбомбив несколько крупных колоний. Но это возможно только при внезапном ударе. А если тебя ждут? Нападающих разнесли бы в пыль при попытке спуститься в атмосферу. Их достали бы, даже сумей они вынырнуть непосредственно в атмосфере. Сколько они могли выделить на планету? Четыре, пять кораблей? Это пустяк для внешней обороны. Не мне вам рассказывать, как строится успешный штурм. Не так. Вся их акция захлебнулась бы в собственной крови. А то, что тебе, Джет, придется расхлебывать последствия общегалактической паники, – считай это моей личной местью за тот ночной разговор в Пиблс. Будешь хорошо себя вести – я тебе шепну шифр, который позволит отменить приказ быстро.

Ашен смешно и жалко моргал. Хмурился.

– Делла, знаешь, что я тебе скажу? Я сомневался, правильно ли поступил, закрыв тебе карьерную лестницу. Я понимал твои причины, да я вообще все понимал… А теперь думаю – правильно сделал. Тебя на километр нельзя подпускать к власти. У тебя, как бы так помягче выразиться, нет чувства меры и представления об ответственности.

– У тебя тоже, Джет, – внезапно заступился за меня Август. – Ты с ума сошел, что ли, – сбивать боевой ракетой цель в атмосфере Земли?! Ладно бы еще над морем. Но ты сбил над одной из самых густозаселенных территорий. Ты чем думал?

– Август, никто не знает, что было в том сейфе. Но один шанс за то, что там карта порталов, был. И я обязан принять меры, чтобы это оружие не попало в руки заговорщикам.

– Эта карта – если она там и была – не оружие. В качестве оружия от нее пользы не больше, чем от карты морских путей времен Колумба, – заявил Август брюзгливо. – Бумажную карту хотя бы можно свернуть в трубочку и убивать мух. Эту и так не применишь. Система порталов уничтожена пять суток назад. Необратимо.

С серого неба посыпался легкий дождик. И в наступившей тишине мне казалось, что я слышу, как падают бисеринки влаги, как они ложатся на волосы людей.

Павлов испуганно хохотнул:

– Август, ты рехнулся?!

– Другого выхода не было, – сухо ответил Август.

– Ты спятил, – убежденно сказал Павлов. – Безумный риск.

Август промолчал.

– Ты не мог мне сказать?! – завопил Павлов.

– У нас не было времени, – хмуро ответил Крис. – Где мы тебя искали бы? И сколько на это ушло бы?!

– Идиоты, – сказал Павлов. – Господи, какие же идиоты! Ты мог мне сказать, когда мы были на Саттанге?!

– Но ведь все хорошо кончилось, – возразил Август.

– Как оно кончилось, ты узнаешь через месяц! У врача был, нет еще?! Вот сходи! А то я помню, что сказали мне! И сколько синтетики у меня теперь в башке!

Август только раздраженно дернул плечом.

– Секунду, – сказала я, – не поняла, что вы сделали.

– Дел, – Крис поморщился, – ну не было другого выхода. И выбора на самом деле тоже. Либо кто-то из нас, либо все под ударом. Понимаешь, да? Мы эвакуировали людей с Дивайна, прыгнули оттуда на Саттанг, чтобы, если все каналы закроются, мы не застряли бы. И попробовали, кого система послушается. Меня она не приняла. У Августа получилось.

У меня ослабели ноги.

– Ты… ты сунул голову в эту дрянь? – спросила я у Августа.

– Да. – Август посмотрел мне в глаза. И я только сейчас заметила коричневые пятна на радужке его глаз – следы кровоизлияний. – Сначала я хотел настроить транспортную сеть так, чтобы она работала избирательно. Но на это нужно слишком много времени. И сил. Тогда я просто сломал ее. В открытом состоянии остались только три канала, потому что они искусственные – проход к Дивайну, тоннель от Дивайна до Саттанга и тоннель до куашнарской границы. Вроде бы жив выход за пределы галактики, но у меня сил не хватило проверить. Все остальные – природные энергетические сосуды галактики. Чужие расчистили их от естественных фильтров. Я восстановил эти фильтры. Они не позволяют войти в канал любому материальному объекту весом более грамма. Нам придется отказаться от мечты о сверхскоростных магистралях сквозь галактику. Теперь уже навсегда. Я не мог допустить, чтобы эта сеть оказалась в руках у сумасшедших.

– И теперь тебе самому придется менять половину кровеносных сосудов в мозгу, – желчно сказал Павлов.

– Это разумная цена, – спокойно ответил Август.

Ашен вздохнул:

– Вот что происходит, когда никто никому не верит. А с другой стороны, ты все правильно сделал. Не доросли мы еще морально до таких возможностей. И не факт, что когда-нибудь дорастем. Мы ведь, по большому счету, все еще обезьяны. И не упускаем случая пожрать друг дружку. Так что… все правильно. А материальные потери возместишь как-нибудь.

Август пропустил его слова мимо ушей.

– В конце концов, искусственные порталы ведь действуют? – продолжал Ашен. – И небезвыгодно?

Август посмотрел на него сверху вниз и сказал все, что думает.

В непарламентских выражениях.

* * *

Йоханссон добрался до нас только через полчаса. Он слушал прямую трансляцию с места событий, быстро понял, что торопиться ни к чему, переформатировал свою команду и – за что я была ему отдельно благодарна – вызвал санитарную группу.

Август как будто ждал его, потому что увидел снижавшиеся машины, глазки закатил и тихо осел. В вертолет погрузили его, Марию, у которой сдали нервы, Радху и Фатиму, которая от пережитого находилась в предынфарктном состоянии. Ну и я, конечно, полетела с ними. На аэродроме Августа уже ждал самолет. Женщин забрали в московскую клинику, а мы с Августом полетели дальше – в Беер-Шеву, к тому хирургу, который чинил голову Павлову. Август был в сознании, но ослабел настолько, что соглашался при необходимости даже на Сибирь лететь – если в Беер-Шеве врачи не справятся.

Я сидела рядом с платформой, на которой он лежал, держала за руку и рассказывала. Просто рассказывала.

Когда он улетел, я развернула бурную деятельность. Я увидела в его планах отличную нишу для себя и стремилась ее заполнить. Я подписала индейцев следить за сеньорой Вальдес – и через три дня знала уже все о подпольных квартирах сектантов на Земле. Сеньора, избавившись от меня, напрочь потеряла осторожность. Весту она приставила к невестке, а сама носилась по всему миру. Она не замечала, что в любом уголке за ней следили внимательные фиолетовые глаза индейцев. Ехала в аэропорт – ее отвозил индеец-таксист. Прилетала в Мадрид или в Дели – в аэропорту ей предлагал услуги другой индеец. И все адреса, которые она посещала, тут же становились известны мне. Данные я сдавала Йоханссону.

Я написала господину Тану и выпросила его ноу-хау – передатчики, замаскированные под волосы. Я написала Хуану Антонио, и он согласился выполнить мою просьбу, хотя и сказал, что я офигела. Но задача показалась ему интересной. Наконец, мне требовался инженер. Я вызвала с Сонно мастера Вэня, но ему нужен был помощник. И тогда я наитием побеспокоила старого знакомого – Сержио Чекконе, некогда руководившего танирским гротто Церкви Сатаны. Сержио остыл к сатанизму, искал себе новое применение, и мой вызов пришелся кстати.

Эти трое и собрали мое «оснащение». Изготовили практически на коленке четыре волоска, из которых три были передатчиком, а один – давал команду вирусу. Они сделали мне новый камень для кларийского перстня и четыре чипа. Я со смехом вспоминала вечер, когда мы обсуждали, как замаскировать вирус. Это должна быть такая информация, от которой человек хотя бы несколько минут гарантированно не оторвется. И я не знала наверняка, кто будет просматривать чипы – мужчина или женщина. Доверилась интуиции и тому, что склонная к подражанию Ясмин Фора явно копировала какого-то мужика. Тогда я и решила, что сектой руководит мужчина, а женщин среди его доверенных лиц нет. Он женщин вовсю использует, создает у них иллюзию, будто они и есть доверенные лица, а на самом деле старается держать их подальше от любой важной информации. Я сказала ребятам: ориентируемся на мужиков. О, воскликнули все трое хором, ну это порнуха! Еще сутки они искали по всем ресурсам самое навороченное порно – ведь в личном архиве принца не может быть какой-то фигни, принц у нас эстет и сноб. Долго размышляли на тему «а что такое не фигня». Узнали для себя много нового. И еще страшно представить, что подумали в моем офисе, увидев счета за покупку эксклюзивных порнографических роликов.

Хорошо, что Ронту не успел воспользоваться перстнем как ключом. Это была моя «Мертвая рука». При обычном просмотре ничего не происходило. Но при попытке использовать перстень в качестве ключа к оборонным системам Клариона активизировался другой вирус. Он захватывал всю информацию, которая хранилась на чипе и браслете оператора, присоединял к ней данные, которые предоставил Энрике Вальдес и которые хранились на этом же кристалле, и отправлял пакет генералу Лайону Маккинби, копии – его жене Мелви Сатис-Маккинби и сенатору Кимберли Тако, нашему послу в Шанхае. Я долго думала, не сбросить ли копию еще и шанхайской императрице, но отказалась от этой мысли. Такой шаг уже можно приравнять к государственной измене: мало ли что хранится в тайниках оператора. Я не сомневалась, что перстень окажется в руках главаря – он никому бы его не доверил. Точно так же я не сомневалась, что главарь – высокопоставленный чиновник, имеющий доступ как минимум к части наших оборонных секретов. Не стоит делиться ими с диссидой. Даже если диссида прямо сейчас белая, пушистая и вроде как на стороне всех честных людей.

Вот в общих чертах и вся моя история.

Август о своих подвигах толком и не говорил. Ему было уже так худо, что он старался не открывать глаза. Только пожаловался:

– Делла, она была такая красивая. Я залюбовался. Мне не хотелось ее портить. Но другого выхода не оставалось. – Помолчал. – У Чужих невероятное чувство прекрасного. Хотелось бы мне дожить до того дня, когда мы сможем выйти за пределы галактики. Я мечтаю увидеть мир, который был их Домом.

В Беер-Шеве нас уже ждали. Августа сразу отвезли на исследования, я осталась ждать в приемной. Через три часа меня позвали в палату. Врач сказал, что оперировать лучше прямо сегодня, тогда, возможно, удастся спасти кое-какие поврежденные, но еще не окончательно убитые сосуды. Август подписал согласие на операцию.

Наступала ночь. Я ждала. Иногда проваливалась в дремоту, но тут же просыпалась. Я начинала вздрагивать от самых слабых звуков, как от удара – верный признак нервного истощения.

Августа сняли с операционного стола около полуночи. Я села около его койки, как много лет назад, взяла за руку. Знала, что он спит – но часть его сознания слышит меня, чувствует, что я рядом. Давным-давно один умный врач сказал мне, что для человека нет ничего хуже, чем одиночество. Я хотела, чтобы Август знал – он не один.

А под утро почти бесшумно откатились двери, и в палату вошел очень знакомый человек – увидеть которого я ожидала меньше всего на свете. Черно-белое, в масть ласточки, монашеское облачение, выбритая тонзура, молодое лицо с тонкими чертами.

– Скотти? – я не поверила своим глазам. – Ты?!

Он положил мне руку на плечо, улыбнулся:

– Здравствуй, сестра. Отдохни, я посижу с ним.

– Скотти… Господи, ты живой и здоровый! И на свободе!

– Я и был на свободе, – ответил он мягко. – Просто работал. Я был недалеко от вас. В Эдинбурге.

– Все это время?!

– Да.

– Но… почему?

– Делла, это было необходимо. Мои братья так умны, что я не беспокоился: они поймут, что я не в плену. Поэтому я мог целиком посвятить себя делу спасения грешников.

– Скотти, ты…

– Я учился у Лоренса Хикати. А теперь, когда мой учитель погиб, продолжаю его работу.

– Так ты и есть его загадочный помощник Скотт, который талантливей учителя? Но…

Он улыбнулся шире.

– Я по светскому образованию психолог.

– Ну ты даешь.

– Мы поговорим утром. Сейчас тебе нужно отдохнуть. Не беспокойся за Августа. Иди. Здесь на соседней улице есть маленькая гостиница, очень удобная. Я забронировал номер для тебя.

Я подчинилась. Встала, крепко обняла его – и пошла искать гостиницу.

Нашла мигом, и на ресепшене ждала хозяйка. Сказала, что монах просил ее позаботиться обо мне. Отвела в небольшую, наполненную домашним теплом комнатку, принесла чай, повздыхала, глядя на мой убогий гардероб – я ведь так и не переоделась после Москвы. Так измоталась, что совершенно забыла об этом. Куртку только сняла, потому что в Израиле жарко, – и все.

Перед сном я успела лишь принять ванну, отыскать в своей гриве и выдернуть волоски-передатчики, заказать новую одежду и узнать у Санты, как себя чувствует Огги.

И рухнула спать.

* * *

Когда я вошла в палату, Август открыл глаза. Смотреть на него было больно и жутко, но он уже улыбался. Хотя и кривовато.

– Через неделю мне разрешат жить в городе, – сказал он первым делом. – Придется задержаться в Беер-Шеве до окончания курса лечения, но я хотя бы буду не в клинике. Делла, как же я устал валяться на этой койке.

– Тебя прооперировали всего трое суток назад. Из этих суток двое ты проспал.

– Устал, – упрямо повторил Август. – А еще целая неделя.

– Хватит капризничать.

Он помолчал. Я села рядом с кроватью.

– Знаешь, я больше ничего не должен этому миру, – вдруг заявил Август. – Могу пожить для себя. Имею право.

– Август? Что за глупости, ты и раньше ничего не был должен.

– Нет. Я только на Саттанге понял, какой груз ответственности на мне был. С шести лет, с того дня, как я стал герцогом Кларийским, меня давил долг. Долг перед миром. Я не имел права жить как все, быть как все. Я хранил будущее для человечества. Кларион никуда не делся, но больше не обуза. Потому что я выплатил долг сполна. Другим способом. Теперь я могу позволить себе побыть эгоистом.

Я тихо улыбнулась:

– С днем рождения.

– А ты меня не бросишь, если я вдруг стану эгоистом?

– Август, из тебя никогда не получится настоящего эгоиста.

– Ты ответь.

– Не брошу.

– Спасибо. Эх, еще неделя. Представляешь, у меня в голове несколько метров синтетики. Артерии, вены, сосудики помельче… А я совсем этого не чувствую.

– Зато они не будут болеть, как натуральные.

– Но все-таки как-то странно. Внутри меня – и синтетика. Поразительно. А хочешь, потом уедем куда-нибудь отдыхать? Мне на два месяца запретили нервную нагрузку, так что работать я все равно не смогу.

– Танира для тебя слишком беспокойное место?

– Нет, что ты. Мне там нравится. Тебе не будет там скучно?

– Я больше всего мечтаю выспаться. И поскучать в тишине. Пожить спокойно и без тревог.

– Ты точно говоришь правду? Не для того, чтобы потрафить мне?

– Август, ты только что решил быть эгоистом.

– Но не для тебя же. Делла, ты для меня сделала столько, что я не имею права. Ты… да я тебе всем обязан. А я для тебя ничего хорошего не сделал. Но сделаю. Обязательно.

– Угомонись. Ты для меня сделал очень много. Ты дал мне отличную работу, когда я тихо деградировала на Большом Йорке, ты помог мне справиться с Сонно, ты вернул мне брата, ты… Август, не прибедняйся.

Он закрыл глаза и отрицательно покачал головой:

– Ты не все знаешь. Это я расплачивался за свою подлость.

– Подлость?!

– Или за трусость, для меня это одно и то же. Когда-нибудь я непременно расскажу тебе. Не сейчас. Я не готов. Ты только не бросай меня, пока я не расскажу.

– Август, да куда я денусь?

– Куда угодно. У тебя вон какие поклонники, то шанхайский император, то эльдорадский диктатор… Я думал, хуже Берга быть не может. Еще как может!

Стоило бы рассмеяться, но он не шутил. Он действительно так думал. Я помолчала.

– Вчера виделась с Джетом. Он передумал насчет моей неблагонадежности. Зовет к себе на работу.

– Ну, что я говорил?!

– Я отказалась.

– Это еще почему?!

– Потому что не хочу. Мне неинтересно. Он долго смеялся, когда я сказала, что если куда и уйду от тебя, то только в федеральную безопасность. Вон, к Вере Харрис стажером. Он решил, что я иронизирую.

Август очень внимательно и недоверчиво глядел на меня.

– А ты не иронизировала.

– Нет. Я устала. То, как я сейчас живу, слишком сложно для меня. Хочу чего-нибудь простого и понятного.

– Наверное, ты действительно устала. Но это пройдет.

– Август, я не чувствую себя собой в этой жизни. Карьера, успех – это все меня истощает.

– Но ты ведь мечтала сделать карьеру. Я помню, когда мы учились…

– Я добилась куда большего, чем хотела. А теперь я изменилась. Я хочу проводить с ребенком больше времени. Я хочу, чтобы у меня были силы радоваться жизни. Любить ее. Хочу видеть красоту вокруг себя. Хочу ложиться спать в уверенности, что завтра будет новый прекрасный день, а не в ожидании новых неприятностей.

Август осторожно протянул руку и погладил мою кисть кончиками пальцев:

– У тебя будет все, что ты захочешь. Обещаю.

От его прикосновения отчего-то сильнее забилось сердце.

* * *

Третьи сутки подряд Прагу заливало дождем. Не было ветра, просто с неба сыпались и сыпались мелкие, как соль, капельки. Осень в этом году наступила непривычно рано, и с деревьев уже вовсю слетали желтые листья. Они украшали газоны, мощенные брусчаткой улицы Старого Города, дорогие автомобили и зонтики элегантных прохожих кружевным золотым ковром, таким ярким, словно небо перевернулось – солнце оказалось внизу, а серые облака и дождь – наверху.

Европа просыпалась после летних отпусков, уикэ-ндов за городом, веселых вечеринок под открытым небом. Туристы возвращались по домам, студенты принимались за учебу. В первую неделю октября, как обычно, начался и съезд крупных землевладельцев Федерации. Он длился семь дней, с понедельника по воскресенье, с четверга начинались заседания Совета принцев, а в последний вечер проводился общий бал-банкет.

Несмотря на то что по статусу моя семья относилась к этому сословию (третьи в рейтинге землевладельцев Арканзаса, первый радиус, есть недвижимость на Земле), мы никогда не присылали делегатов на съезд. Помню, в четырнадцать лет, когда мне впервые захотелось блистать, я возмутилась. Отец сказал:

– Делла, не стоит. Мы на этом сборище даже не младшая лига, а массовка. Это пустая трата времени и денег. Наше мнение для всех этих принцев значит не больше, чем аплодисменты одного отдельно взятого зрителя на гала-концерте знаменитости. И точно так же, как зрители платят за возможность похлопать в толпе, мы заплатим за шанс издали поглазеть на принцев. Собственно, мы для истинных воротил значим даже меньше, чем зрители для знаменитости, та хоть деньги на своих поклонниках зарабатывает, потому и относится с толикой уважения. А этим безразлично, есть мы или нет. Мы в их картине мира не играем никакой роли.

Тогда я страшно рассердилась. Ну как же, мы ведь такие замечательные, и как мы можем ничего не значить? Потом признала, что отец прав.

И вот я в Праге. В качестве игрока высшей лиги – княгини Сонно. И я не одна. Слоники отбили еще одно номерное кресло в Зале заседаний – для Криса. Обалдеть можно. Все владельцы планет должны присутствовать лично или присылать доверенных лиц, но номерные кресла – только для тех, кто имеет титул. Сорок три кресла. У меня – десятое. У Криса – сорок второе. Рядом с ним, в сорок третьем, новом кресле, восседал лорд Джеймс Рассел. Эльф-квартерон, чья семья три века билась за право войти в сословие звездных принцев. Я еще помнила его богатым помещиком с Кангу, владельцем материка. С ним никто не считался, его сторонились. А сегодня его расположения добиваются. Он взлетел буквально в одночасье, за какой-то год. Сначала поучаствовал в нашей с Августом авантюре, сумев оторвать себе систему в четвертом радиусе, а потом… Потом его кузина триумфально вышла замуж за шанхайского императора. И больше уже никто не посмеивался над религиозными заскоками Джимми. Да и вопрос, стоит ли ставить к Круглому столу сорок третье кресло, не поднимался.

Формально Крис и Джимми не могли претендовать на звание принцев: ну, елки-палки, четвертый радиус. Но родство с шанхайским императором и обладание космодромом Чужих решили дело: ребятам присвоили баронские титулы. Между прочим, с правом составления герба. Джимми не выделывался особо: на красном поле серебряный лучник – старинный символ эльфийского охотника. А Крис думал. Меня его идея не особо вдохновляла: на синем поле – красная машина. Ну да, кто знает, тот понимает. Только, на мой взгляд, герб смотрелся некрасиво. Впрочем, я с Нюром поговорю, вот уж у кого вкус безупречный. В конце концов, пусть слона нарисует. Опять же, кто знает, тот понимает.

Наша родовая земная недвижимость представляла собой крохотный деревенский домик с двумя спальнями и микроскопическим садиком. Даже любопытно, как прапрадед ухитрялся помещаться в ней вместе со всей семьей – своей вдовой мамой, женой, тремя детьми и неприкаянным двоюродным братом, у которого женщины менялись каждую неделю. Да-да, такой кузен есть в каждой семье, и в моей тоже. В домике не было горячей воды. Мы с Крисом поглядели на фамильное достояние, состроили положенные к случаю восторженные мордочки и сказали, что поживем в городе. И поехали в Новую Прагу. Берги традиционно снимали этаж в отеле, но я приехала с очень скромной свитой, поэтому на нашем этаже мы замечательно поместились вместе с Крисом, который тоже не особо стремился пустить пыль в глаза. А в домике остались мама с папой – наконец-то явившиеся на съезд под предлогом, что нельзя же нас бросить без группы поддержки.

Собственно говоря, всей свиты у меня было пять человек. Точней, пять персон. Валери, Тит Долорин – поверенный еще Макса, ну и я с ним поладила, – Кер, Шон Ти и Санта. Крис приехал с женой, уже двумя детьми – младший, Уильям, родился на два месяца позже моего сына, – няней, кормилицей, горничной и еще тестем с тещей. Словом, у нас половина этажа пустовала, и когда Валери спросила, не пригласить ли Гамильтонов и Расселов, я только обрадовалась. Мы заехали в четверг рано утром, через час выяснили, что на первом этаже живут Рублевы и Шумовы, на третьем – Маккинби, а кто на четвертом, я даже спрашивать не стала, потому что незачем.

Рабочие мероприятия во Дворце Князей в пяти минутах пешком от нашего отеля на меня нагоняли скуку. Все эти разговоры были бесконечно далеки от моих насущных интересов. Валери и Долорин, как я поглядела, тоже словно бы отбывали повинность.

Приняли нас с Крисом и Джимми Расселом не сказать, чтоб хорошо. Ну да мы и не рассчитывали на то, что истинные принцы распахнут объятия. Мне в первый же вечер нахамили. Валери представила меня Эндрю Кларку, председателю Совета на текущий год, а он спросил:

– Ты променяла сына на невестку?

– На внука, – отрезала Валери. Ей тоже были неприятны его слова. – И если б у тебя в семье хоть одна женщина была вполовину так умна, как Офелия…

– Если бы в моей семье появилась женщина вроде нее, я бы выгнал ее.

Повернулся и пошел, страшно довольный собой. Рядом с нами стояла Эмма Гамильтон, и она-то очень громко, четко произнесла:

– Потому что на фоне женских мозгов твоя безмозглость была бы особенно заметной.

– Вы, кажется, все разведены? – сладким голосом уточнил Эндрю Кларк. – Не зря.

Я не выдержала:

– Зато все – с титулом. А вот наши мужья – увы.

Он смерил меня взглядом через плечо и свалил.

– Не обращайте внимания, Делла, – ровным голосом произнесла Эмма. – Это Эндрю Кларк. У нас будет тяжелый год.

Так произошло мое вхождение в высшее общество.

Каждый день я жила по четко определенному распорядку. Регламентировалось все – режим дня, форма одежды. Я не могла провести в ванне ни на минуту больше отведенного на это времени, не говоря уж о том, чтобы после завтрака перекинуться с кем-нибудь словом. Валери объяснила, что все контакты завязываются либо до съезда, либо на прощальном балу. В другие дни все присутствующие занимаются лишь демонстрацией союзов и связей: глядите и делайте выводы.

Если верить этому правилу, положение Августа было, мягко говоря, не ахти.

Он не приехал, и его кресло номер три вызывающе пустовало. Таков обычай: подозреваемого в рейдерстве против своих на съезд не приглашают. Решение принимали в его отсутствие. Тем не менее, если кто-то из титулованных отправит приглашение, – Совет не имел права отказать подозреваемому в личном выступлении. Приглашение Августу послала Эмма Гамильтон – она не состояла с ним в родстве или деловых союзах. Мы ждали его в воскресенье. И я ловила себя на мысли, что куда лучше чувствовала бы себя в качестве его ассистентки, чем в роли княгини.

Честно говоря, я безумно скучала по нему. Доходило до того, что я с куда большим удовольствием сидела в компании, если в болтовне упоминали Августа. Но старалась не подавать виду.

Вечерами все представительное собрание расползалось по кабачкам, тавернам и ресторанам Нового Города, а кое-кто не ленился мотаться в Старую Прагу. А я торчала в отеле, со свекровью и Эммой Гамильтон. Леди Гамильтон, разумеется, не стала мне старшей подругой, но дала для понимания жизни в высшем обществе куда больше, чем Валери.

А потом настало долгожданное воскресенье, и я нахально делегировала вместо себя Долорина на утреннее заседание, а сама отправилась с Кером в аэропорт. Я не предупреждала Августа, что поеду встречать его. И не вышла в здание, ждала на парковке, сидя в салоне машины.

Я смотрела на моросящий дождь и улыбалась.

Когда в дверях показалась высоченная фигура в квадратном пальто и с непокрытой головой, у меня сильнее забилось сердце. Я уже перестала пугаться этого ощущения – когда что-то внутри сладко-сладко замирает, а потом внезапно начинает колотиться, как сумасшедшее. Ну и пусть. Пусть даже я влюбилась. Строго говоря, в кого еще-то мне влюбляться? Лучше него никого нет. А меня это чувство нисколько не мучает. Наоборот, с того дня, как я себе призналась, мне стало легче жить. Словно бы я выплатила некий долг, тяготивший меня много лет. В определенном смысле так оно и было.

Кер подал машину на посадочный пандус. Я сжалась в комочек в углу сиденья, радуясь, что Август целиком поглощен погодой и своими мыслями. Интересно, обрадуется мне? В этот момент я увидела, как сквозь толпу скользнула прекрасно одетая, очень красивая девушка с длинными темными волосами, приникла к Августу, а он что-то сказал ей с ласковой улыбкой. У меня внутри все оборвалось. Она приподнялась на цыпочки, он полуобнял ее за талию, она коснулась губами его щеки – и тут я чуть не засмеялась от облегчения. Когда их лица сблизились, стало заметно, насколько они похожи. Девушка обернулась к дверям, кому-то махнула рукой, и на ее жест отозвался симпатичный молодой человек, за которым торопились двое носильщиков с багажом.

Надо же, как она изменилась за три года. Была хорошеньким кучерявым бесенком, а стала такой стильной молодой леди. Замужество пошло ей на пользу. Судя по несколько глуповатой улыбке ее спутника, нет-нет да и пробегавшей по ухоженному, безмятежному лицу, брак оказался счастливым не только для нее, но и для мужа.

Кер распахнул перед Августом дверцу машины. Тот заглянул в салон, увидел меня, нисколько не удивился и сел рядом.

– Привет, – сказал он совершенно спокойно и удобно уложил на коленях почтовую коробку в красочных штемпелях.

Я поздоровалась. Кер погрузил багаж Августа и вывел машину на трассу, соединявшую аэропорт и Новый Город. Август все оглаживал коробку.

– Что-нибудь случилось? – спросил он.

– Нет, с чего ты взял?

– Я подумал, ты приехала встретить меня, чтобы в пути обсудить какой-то вопрос. – Он перевернул коробку. – Это Ира была.

– Спасибо, я узнала.

– Я на всякий случай. Я сам не узнал ее, когда встретил в Нью-Йорке. Она хочет повидаться с родителями. И с тобой познакомиться. Ты по-прежнему ее кумир.

– Она прекрасно выглядит.

– Спасибо. Я передам ей твои слова, если ты не против.

– Конечно.

Август еще помолчал. Покосился на меня, потер румяные щеки:

– Я правда такой краснорожий?

Как и все блондины, Август не умел загорать. Попав под злое солнце, он становился оранжево-багровым, а не смуглым. Пока мы жили в Израиле, честно выполняя все назначенные врачом процедуры, Август не задумывался о том, что видит в зеркале. Ну подумаешь, пару раз мы сходили погулять за город. У меня после этого облупился нос, а Август сделался кирпично-красным. Почему-то он заметил мой нос, но не увидел свои щеки.

– Тебе опять на это намекнули?

– Ну, не совсем…

– Август, все в порядке. Ну подумаешь, ты обзавелся шикарным естественным загаром. И не три лицо, оно от этого не побледнеет, наоборот.

– Да, конечно, – поспешно согласился Август и тут же потер лицо.

– В Нью-Йорке тоже дождь? – спросила я, чтобы перевести тему.

– Да, везде. Очень мокрая осень. Я, – Август показал на коробку, – задержался. Мог вчера прилететь, но хотелось купить… Представляешь, двадцатый век. У меня всего три экземпляра такой древности. А что самое поразительное – к этим моделям прилагается оригинал.

– Машина двадцатого века?

– Ну да. Не на ходу, конечно. Наверное. – Помолчал, снова бросил на меня косой взгляд: – Чего ты улыбаешься?

– Ничего, – ответила я с улыбкой и прикусила язык, чтоб не ляпнуть какую-нибудь остроту. – Думала, у тебя страсть к коллекционированию пропадет, когда поднимут «тэ-пятую».

– Тебя раздражает мое хобби?

– Ну что ты. Конечно, нет. Это очень мило.

– Если честно, я сам думал, что интерес закончился, – признался Август. – Ведь столько всего было завязано на ту машину… А тут увидел и решил: хочу этот экземпляр себе. Вот только что делать с оригиналом, пока не придумал.

Я отлично понимала его разочарование и даже обиду, связанную с красной машиной Кузнецова. Собственно, Крис чувствовал то же самое. «Тэ-пятая» оказалась полностью исправной, ребята из шкуры вывернулись, но сумели зарядить ее топливные ячейки. И тут выяснилось, что покататься на ней нельзя. Совсем. Никак. Потому что разрешительные органы не сумели понять, к какому классу транспортных средств можно отнести этот экземляр, потому что она не проходила техобслуживание, потому что результаты испытательных тестов устарели и были недействительны, потому что… Словом, ребята очень огорчились.

Этой машиной нельзя было управлять ни на Земле, ни на Кларионе, ни на Арканзасе. Более того, ввиду отсутствия соответствующих экспертных заключений, ее и хранить-то там было нельзя. Джет Ашен над ребятами посмеивался, но помогать с документами не спешил. В конце концов парни сошлись на компромиссе: «Делла, мы тут подумали… В общем, машина будет стоять на Сонно, ага?» Иногда они будут приезжать на покатушки. Ну спасибо, дорогие мои, только и сказала я, благодарю, что хоть в известность поставили. Но деваться было некуда, забрала «красненькую». Мне она тоже нравилась, хотя и не до такой степени, чтобы я рискнула на ней проехаться.

Кстати, совладельцы не спешили устроить тест-драйв легендарной и уникальной машины, и я видела почему: они ее побаивались. И уж точно боялись себя за штурвалом такого монстра. Согласно легенде, «Т5 Эво» была способна на суборбитальный прыжок. Тут не захочешь, а занервничаешь, ведь из управляющей автоматики на «красненькой» – только допотопный автопилот, отключенный последним владельцем путем втыкания в него отвертки (она так и проторчала под капотом пятьсот лет). Крис трусил благоговейно, у Августа поджилки тряслись скорее как у спортсмена перед рывком, и я все ждала, кто первый созреет и чем это кончится. Баба Лиза, мой шеф-пилот, посоветовала установить в багажнике парашютную систему – и успокоиться.

– Где ты будешь держать оригинал?

– Делла, я тут подумал…

Я расхохоталась.

– Делла, но, в конце концов, если на Сонно появится музей старинных автомобилей, это положительно скажется на туризме, – не слишком уверенно сказал Август.

– Старинных автомобилей, древних кораблей, – согласилась я. – А что? У меня, спасибо Максу, уже три корабля, и все с героической историей.

– Но ты же хотела развивать эту отрасль. А для туризма мало чистого курорта и псовой охоты. Нужно еще что-то уникальное.

Строго говоря, я ничего развивать не хотела. Все получилось само собой. Мне надо было куда-то девать детей Леони Хоффманн и Нину Осси. Я отправила их на Сонно. Через две недели – я как раз дежурила у постели выздоравливающего Августа – пришло письмо от Нюра. Только прочитав, я поняла, отчего его лицо кажется таким знакомым. Ну конечно. Нюр – уменьшительное имя от «Ноктюрн». Миру он был известен под другим уменьшительным – Нон. Нон Хоффманн, известный молодой художник, немного скульптор, немного архитектор. Он написал, что очень благодарен мне за заботу, но его одолевает тоска, а лучшее средство забыться – слегка поработать. Я ответила, мол, Нюр, не знаю, какую задачу тебе подбросить, давай ты сам что-нибудь выберешь. Он и выбрал, решив, что, поскольку княжеский дворец обветшал, зачем его ремонтировать, когда можно перестроить. И прислал несколько эскизов. С этими эскизами я пошла к Скотту Маккинби.

– Скотт, – сказала я, – понимаю, что нецелевые расходы, но посмотри на эту прелесть.

– Гм, – сказал Скотт, – вообще-то целевые, твоему сыну потребуется красивый дом.

Рассмотрел эскизы.

– Кто? – спросил он.

– Нон Хоффманн.

– Хоффманн? – недоверчиво уточнил Скотт и произнес слова, за которые любой современный художник пожертвует минимум пару пальцев. На ногах, конечно. – Надо брать.

Потом, когда мы с ним изучили проекты и выбрали один, он добавил:

– Делла, богатство приносят овцы, репутацию – военные, а вот славу нам обеспечивают художники. Никогда не скупись на художников, ты вкладываешься в славу Огги.

Подумав, он с кем-то списался и обрадовал меня:

– У нас есть крохотное помещение. Но в Париже. Практически в центре. Скажи Хоффманну, что надо разработать стиль Сонно. Дворец, деловой центр, поселки арендаторов, промышленные городки, курорт и так далее. Если мне понравится, я приглашу его на Дороти. А чтоб ему было легче принять решение, скажи про это помещение. Пожалуй, я бы устроил там небольшую картинную галерею. Он парень известный и талантливый, но галерейку в Париже ему не предложит больше никто.

Нюру не пришлось ничего объяснять. Он услышал про Париж, посмотрел на предложенную сумму гонорара и ответил, что ему было бы очень интересно поработать над стилем планеты. Ему кажется, он чувствует ее дух, знает, как увязать его с харизмой Бергов, но если такое дело, он бы внес некоторые изменения в проект дворца.

А потом мне позвонила Валери и сказала, что, в общем, всем довольна, и она наконец-то ощутила себя полноценной княгиней. А почему бы нет? Когда я привезла из Пекина пятерых уголовников, она возмутилась. Но вскоре выяснилось, что трое из них – прекрасные инженеры, а Ю Линь мигом прекратила воровство слуг во дворце. Грязный Чарли пил несколько дней, затем Ю Линь отняла у него спиртное. Похмельный Чарли пошел гулять по саду и забрел на конюшню, которая была по соседству с псарней. Увидел на конюшне злобного черта Балки, которого уже три года думали кастрировать, но все жалели, а на псарне – пару необученных борзых. И что-то повернулось в его кудлатой голове, опухшей от водки и непривычного климата. Чарли решил, что князьям нужна правильно поставленная псовая охота, а он – вот совпадение! – умеет эту охоту учить.

Теперь на Сонно было уже двадцать четыре верховые лошади, плюс Чарли привез трех кобылиц-маток, причем двух – для Балки, поскольку он был злобным чертом, но все-таки настоящим арабским жеребцом, с родословной длиной, как у Бергов. Подумаешь, что ему шестнадцать лет. Подумаешь, что сволочь. На самом деле Чарли довольно быстро нашел с ним общий язык, и теперь Балки перестал жраться и бить задом. Чарли сказал, что Балки вообще-то общительный, а жрался и лягался исключительно от скуки и атмосферы нелюбви. А так хороший конь. Не знаю, насколько он был близок к истине, но Валери заметила: Чарли – единственный, кто рискнул сесть на Балки и не получил в награду пару шрамов и десяток переломов… А одну совсем юную кобылку он привез для Малыша – так я назвала подаренного Арриньо жеребчика.

На псарне появилось два десятка породистых щенков. Строго борзые, но Чарли бормотал себе под нос, что этого мало, и привез еще двух щенят короткошерстной сибирской овчарки, в качестве волкодавов. Я только бессильно выругалась: ну зачем покупать щенков волкодава, когда достаточно вынуть чип у Василисы, и она этих щенков наделает очень быстро? Чарли ответил, что волкодавов много не бывает, – каюсь, я успела забыть, что у бедняги после сайгонского побоища бзик на этой почве, – и вообще, ему хочется расширить псарню, ведь для грамотной охоты нужны еще гончие, легавые, терьеры… И обязательно – башенку для ловчих птиц. Оказалось, учить соколов он тоже умеет. Валери его поддержала. Я поняла, что Валери уже вообразила себя верхом на арабском жеребце, с соколом на перчатке и в сопровождении трех-четырех борзых, – и сдалась. В конце концов, пусть лучше катается на охоту и носит сокола на перчатке, чем пьет запоем. Пусть хоть из лука стреляет и бьет кабанов копьем. Во-первых, она сможет. Во-вторых, это стильно, а моему сыну нужна стильная бабушка.

А потом на Сонно приехали Нина Осси и Нон Хоффманн. И Валери, младшая из сестер-близняшек, которую никто и никогда не воспринимал всерьез, ощутила себя настоящей княгиней. Потому что теперь ей утром подавали лошадь для прогулки, она завтракала со знаменитой певицей, днем встречалась с арендаторами, шла в офис или ездила по виноградникам со старыми мастерами – о да, я уговорила стариков восстановить наши виноградники, – обедала с известным художником, а вечером вместо залихватской пьянки слушала новый материал Нины Осси.

Собственно, Валери и сказала, что, если у нас все так замечательно, надо подумать о курорте – утонченном для богатых и развеселом для бедных – и вообще о туризме.

Меня опять поставили перед фактом, и я опять не нашла достаточно аргументов, чтобы отказаться.

– Ладно, – вяло сказала я Августу, – давай делать музей. Но три корабля и две машины – это как-то скудно.

– Я знаю, где взять локомотив, – оживился Август. – Делла, двадцать первый век. Оригинал, не копия. Он в плохом состоянии, но его можно привести в порядок. Но, Делла, это же оригинал!

Как хорошо, подумала я, что Август увлекается машинками, а не куклами. А то бы он уговаривал меня приобрести аутентичные скелетики вместо паровозов.

* * *

С появлением Августа высокое собрание нехорошо оживилось. А сильно его тут ненавидят, подумала я. Ненавидят, боятся, завидуют ему. Августу же было наплевать, кто и что о нем думает. Стремительно вошел в зал, плотно уселся в кресло номер три, кому-то кивнул, на кого-то даже не глянул. От него исходила волна уверенности и неуловимого обаяния, накрывая и Круглый стол, и весь зал.

И еще я как-то разом обнаружила, что Август значительно красивее практически всех присутствующих мужчин. Открытие меня несколько удивило, я даже на всякий случай попыталась вспомнить всех его подружек за годы, что он был моим боссом. И не смогла. Лица стерлись из памяти, оставив по себе лишь размытые, невыразительные белесые пятна.

Как интересно, однако, чувствовать себя влюбленной.

Я давно забыла, что это такое, – согреваться лишь от того, что видишь человека. Я не была влюблена в первого моего партнера, с которым имела трехлетний полуплатонический роман в школе, закончившийся наутро после единственной нашей ночи. Не любила я и Дика Монро. Он мне нравился, мне льстило его внимание, но любовью мои чувства к нему не были. Макс… Пожалуй, Макс. Я совершенно точно влюбилась в него. По уши. Но как-то очень поверхностно. Да, мое чувство было сильным и ярким, но оно шло не из глубины сердца. Неудивительно, что оно быстро кончилось, и Макс из желанного мужчины переквалифировался в проверенные партнеры. Я чувствовала некое превосходство над ним, несмотря на то, что он намного старше и богаче. Я не видела, чтобы он был умнее меня, наверное, в этом все дело. Понимаю, у мужчин должны быть слабости, но не всякие слабости я готова им прощать.

Август почувствовал, что я смотрю на него, и ответил мне длинным косым взглядом из-под ресниц. Я отчего-то смутилась, отвернулась. А когда подняла голову – он все еще глядел на меня, и на лице появилась тень недоверчивого удивления. Радостного.

Может, он не совсем уж равнодушен ко мне?

Нет-нет, я знаю, он ко мне безумно привязан. Настолько, что мог бы жениться хоть сию минуту, просто чтобы я больше никуда не делась. Женился бы на своем душевном комфорте, а не на мне. Совсем не то, чего мне хочется. Но вдруг я ошибаюсь? За годы, проведенные рядом с Августом, я крепко вбила себе в голову, что этот огромный сильный мужчина на самом деле тревожен и мнителен, и временами я говорю не столько с ним, сколько с его фобиями и комплексами. Я привыкла думать, что мой великолепный босс на самом деле глубоко несчастное существо, которому некоторые эмоции просто недоступны. Но что, если это было удобно в первую очередь для меня, травмированной неудачным замужеством? Вдруг это я сама так защищалась от своих чувств? Август очень сдержанный, вдобавок его этика диктует поведение, которое мне кажется перегруженным условностями до нелепости. Но иногда я ловлю его взгляд, настолько красноречивый, что… что становится, честно говоря, страшно. Сладко и страшно.

Эндрю Кларк произнес речь. Я не в состоянии была сосредоточиться на ней. Составленная убогим, канцелярским языком – сам он ее писал, что ли? – невыразительная, скучная речь. Первое место в категории «Провальное выступление года». Несмотря на то что до конца года еще почти три месяца, я уверена, шедевр Кларка останется непревзойденным.

Суть речи сводилась к тому, что Август, такой-сякой-разэдакий, разорил Энстона, а потом еще и купил его титульную систему Калипсо. Ну и как дальше жить, спрашивается? Я бы на самом деле спросила, а кто купил остальные четырнадцать систем, и почему этих ловкачей никто не упрекает в желании поживиться и урвать кусочек. Но свое мнение я могу высказать один раз – при голосовании. Боюсь, ко мне еще не привыкли настолько, чтобы воспринимать всерьез как оратора.

Август слушал этот бред, исполненный обвинительной патетики, с легкой мечтательной улыбкой. Не знаю, о чем он думал в тот момент, может, о том, как будут выглядеть его машины в соннском музее, но впечатление создавалось почти пугающее. Сидит большой, сильный человек, глядит на мир ласково, внимает детскому лепету, и видно по нему, что с высоким собранием он считается лишь постольку-поскольку. Потому что ему самому этого захотелось, а не потому, что его вынудили.

Кларк закончил и застыл. Наверное, думал, что его поза с высоко поднятой, практически запрокинутой головой – величественна. На мой вкус, он выглядел как петух с облезлой шеей.

Эмма Гамильтон попросила слова.

– Честно говоря, Кларк, не понимаю, что за спектакль ты тут играешь. Что за нелепая публичная порка? – Она говорила просто, естественно, не выбирая слов и не отрабатывая интонации по-актерски. – Можно подумать, тут никто не знает, что такое был Энстон. То-то его три года назад исключили подавляющим большинством голосов. Я такого за всю историю не припомню – чтоб кого-то выгоняли тридцатью восемью голосами. Или, Кларк, это не ты мне десять лет назад жаловался, что Энстон теснит тебя? Что он фактически перерезал тебе транспортные пути к Лолане? А я помню. И Вайбаков я тоже помню. Да, они не нашего круга. Но это не значит, что с ними можно было поступать так, как поступил Энстон. Нет, Кларк, вот ты мне сам скажи: то, как он отобрал Золинду у Вайбаков, – это что, не рейдерство? Он за двадцать лет выкупил три системы. Ты интересовался, на каких условиях и при каких обстоятельствах? А его поведение – это отдельный разговор. Мы для него все были подлые мелкие людишки. Он презирал всех. Ты ведь не забыл еще, как он просил моей руки и что ты мне тогда посоветовал? – Эмма Гамильтон покачала головой. – Назначает мне Энстон встречу. Мало ли что он хочет предложить, подумала я. Приехала. Он мне без подготовки – мол, я готов на тебе жениться, но при одном условии: скажи Виктору, чтобы переписал Таркс на тебя. И, мол, в брачном договоре будет пункт, что при разводе Таркс останется у Энстона. Я сначала дар речи потеряла от такой наглости. Потом спрашиваю: ты рехнулся? А он мне заявляет – мол, нет времени учить тебя вежливости, поди сама подумай, так и быть, дам тебе три дня, чтобы осознала свою ошибку. Но это только потому, что первый раз. Если я позволю себе такой тон в разговоре с ним еще раз, то сильно пожалею… Кларк, и ты помнишь, как советовал мне смириться? Потому что управы на этого мерзавца просто нет. И что теперь? Управа на мерзавца нашлась. Чем ты недоволен?

Могла бы и не спрашивать. Ежу понятно чем. Не нравится ему усиление Маккинби. И ладно бы себе такое позволил патриарх – не обидно, он все равно старый. Но Август – молод. Еще вчера он был смешным чудиком, которого никто не брал в расчет. Его деда и отца даже жалели – как им не повезло с наследником. Такое блестящее происхождение, такие надежды с ним связывались, а у него в голове сплошные фанаберии. Машинки красненькие коллекционирует, жениться отказывается, и ладно бы только это. Инквизитором работает! Подумать только: принц копается в чужом грязном белье, да еще и берет за это деньги. Однозначно умственно неполноценный.

И тут выяснилось, что этот безобидный чудак – такой же хищник, как и все остальные принцы. Что у него тоже есть хватательный рефлекс, а если он вцепится, то не отстанет, пока враг не погибнет. Что он смелый и дерзкий (на Арканзасе его назвали бы оборзевшим, ну да это мелочи). А самое главное – он молод и у него все впереди.

Кларк, понятно, вещал про моральный облик и этические принципы. А что еще ему остается делать? С точки зрения закона Август чист, как порфирородный младенец. А я скользила взглядом по присутствующим. Похоже, других ораторов, кроме Кларка да Гамильтон, не предвидится. Кому-то не по чину высказываться – как, например, Крису, – а кто-то осторожен до двуличия, поэтому рот раскроет, лишь когда будет оглашено решение. При том, что все эти речи ничего не значат – решение принимается тайным голосованием, по старинке, белыми и черными шарами. К Августу многие настроены враждебно, Кларк лишь озвучил их скрытое недовольство. Но, с другой стороны, никто из них не попрет грудью на амбразуру, если поймут, что оппонент представляет собой силу. С силой надо ладить. Они не выскажут свою позицию, пока не станет ясно, куда дует ветер.

Все как везде, и принцы такие же люди. Это правда. Разумеется, профессия и образ жизни сказываются на их характере, но не так сильно, чтобы заглушить природные качества. У кого уж какие эти самые качества в наличии. Кто-то трус, кто-то лицемер, а кто-то клал на всех с прибором.

– Маккинби купили Калипсо? – Эмма входила в раж. Мне даже показалось, она нарочно ждала этого момента. Что-то у нее в жизни не ладилось, и серьезно не ладилось. Вот она и пользовалась случаем культурно сбросить агрессию – хотя бы чтоб освободить мозги от лишней эмоциональной нагрузки. – И что с того? Кларк, а ты ничего не купил? Когда Энстоны начали распродавать имущество, тут о-очень многие поживились. Ну когда еще удастся купить хоть часть системы в первом-втором радиусе? И я, представь себе, тоже поживилась. Купила две транспортные компании. Теперь у меня только один достойный конкурент – Ричард Монро. Да и то у нас с ним давно все поделено. Почему бы тебе не обвинить меня в неэтичном поведении и нехороших замыслах?

Эмма Гамильтон обвела зал торжествующим взглядом. Ей было весело, этой молодой женщине с пышными формами. В некоторые века ее сочли бы божественно красивой, но сейчас, увы, стандарты красоты изменились. Даже жаль.

– А про Калипсо я расскажу. Думаю, здесь кое-кто может подтвердить мои слова, я точно знаю, что не одна интересовалась вопросом. Конечно, я хотела купить Калипсо. Да тут две трети хотели бы купить Калипсо. Хоть кусочек. Хоть одной ногой закрепиться в том секторе. Но когда я начала прощупывать почву, то поняла, что Калипсо пытаются сплавить в определенные руки. Нет, неясно было, в какие. Я рассердилась. Понятно, что я подумала: Энстон нашел лазейку, чтобы сохранить статус. Через два дня буквально со мной связался человек, чье имя мне ничего не говорило, с вопросом: мне правда интересна эта система или я наводила справки с какой-то иной целью? Договорились о встрече. Пришел старомодно вежливый мужчина, который никакого отношения к Энстону не имел. Свою роль объяснил этак уклончиво, мол, он из группы, которая обеспечивает информационную поддержку сделки. Ну да, я все поняла. Здравствуй, русская контрразведка, давно не виделись, – она хохотнула. – Господин поведал мне, что да, у Сибири большие коммерческие планы. Но необходимо, чтобы Калипсо находилась в дружеских руках. Русские олигархи не могут купить систему, поэтому стали присматриваться к принцам. Они уже примерно знают, кто им нужен, но если я согласна на их условия, то с удовольствием рассмотрят мою кандидатуру. «Рассмотрят» – в смысле помогут. Мне показали проект. Полностью. Система продавалась только целиком, сибиряки желали видеть ее хозяином человека, который построит современный транспортный хаб и пустит через него основной сибирский грузопоток. Это все прекрасно, только хаб они хотели – на четыре внешних планеты. На четыре! Это крупнейший хаб после Земли и Пекина. Я честно сказала – не потяну. Даже с сибирскими инвестициями. Ну и понятно, спросила, как они отваживают покупателей, которые могут купить систему целиком, но не согласны построить хаб. Мне с вежливой улыбкой ответили, что для того и нужна группа информационного обеспечения сделки. Словом, я отошла в сторону, решив, что я лучше потом договорюсь с покупателем, чем сейчас вложусь в эту сделку. Хотя проект очень-очень перспективный. И я ни капельки не удивилась, что Калипсо купили Маккинби. Я так и сказала – вот этот проект потянут если только Маккинби и Шелдоны. Больше никто. Мне интересно одно, – она уставилась на немолодого мужчину, Артура Шелдона, – Артур, с тобой переговоры вели?

– Да, – спокойно согласился он. – Я принял такое же решение: да, интересно, перспективно, но мне выгоднее инвестировать в собственно порт, чем выкупать всю систему.

– А я случайно узнал, что продается Калипсо, – сказал Август. – Эмма, вы позволите, расскажу?.. И купил. Проект хороший и красивый, но невыполнимый. Я понимаю, что русские питают страсть к монументальным сооружениям, но четыре планеты под космопорт – бессмысленная трата ресурсов. Проблему можно решить иначе.

– И русские не стали настаивать? – вежливо, но с хищным огоньком в зрачках уточнил Артур Шелдон.

– Подозреваю, что у них не было другого выхода, – ответил Август. – Я сказал: извините, порт нуждается в капитальном ремонте. Я не то что вас не пущу – я вообще его закрою. Но обеспечить большегрузам дозаправку я могу уже через сутки после заключения сделки. Транзитный проход – пожалуйста, хоть сразу. А касательно их грандиозного проекта, то я отверг его. На своей земле я буду строить по своим проектам.

– И это оказался тот минимум, на который они были готовы согласиться, – кивнул Шелдон. – Ну-ну… Я полагал, что этим и закончится.

И выжидательно уставился на Кларка. Я ощутила, как изменилась температура в зале. Заметно потеплело. Артур Шелдон, герцог Санджарский, достаточно ясно дал понять, что думает о ситуации. Герцогов у нас было всего двое – Санджарский и Кларийский. Не стоит и забывать, что Шелдоны занимали первую строчку в рейтинге самых богатых семей мира. На втором месте были Осборны, которые последние сто лет держали строгий нейтралитет и ни во что не вмешивались, на третьем – Маккинби. Еще пять лет назад на втором месте были Энстоны… Все течет, все меняется.

Кларк предоставил слово Августу. Август кивнул и заговорил. Поставленный голос, академически правильная речь, простые слова и несложные фразы. И сразу стало понятно, что заступничество Эммы Гамильтон было, в сущности, нужно ей самой, поскольку Август и один превосходно справлялся с проблемой. Он говорил и говорил, я млела – да если бы только я одна! – а Кларк скисал на глазах. Он с трудом дождался окончания речи и, даже не потребовав от Августа документально подтвердить претензии к Энстону, предложил перейти к голосованию.

Я взяла два шара – белый и черный, – прошла в комнатку «для корзин». Бросила черный в корзину для подсчета голосов, белый – в «склад». На пороге разминулась с Эммой. Та успела шепнуть:

– Все в порядке, я этих сволочей знаю.

Через пять минут Эндрю Кларк объявил результаты: пять голосов за то, чтоб исключить Августа из Собрания, один воздержавшийся – небось, как обычно, Осборн – и тридцать шесть голосов против.

Тема закрыта.

* * *

Банкет начался сразу после Совета. Собственно говоря, пока мы обсуждали Августа, он уже шел полным ходом. Мы вышли в большой зал, Август машинально подставил мне локоть, я так же машинально взяла его под руку. Проходивший мимо нашей группы Кларк не преминул ядовито заметить:

– Ну, все понятно.

И ушел.

Эмма Гамильтон поглядела ему вслед и задумчиво произнесла:

– Мне даже интересно, что именно ему наконец-то понятно?

Мы присоединились к друзьям, державшимся несколько наособицу, что при их многочисленности воспринималось уже как претензия на элитарность. Мэгги, жена Криса, Эмбер Мелроуз-Рассел, леди Памела (Скотт напросился Августу в советники, поэтому в зале был вместе с нами), родители Августа и его сестра Ирина с мужем, мои родители, Татьяна ван ден Берг с Лео Маккинби – они после той нелепой помолвки внезапно подружились и теперь на все светские мероприятия ходили парочкой, – еще человек тридцать Маккинби, Бергов, Торнов… К Августу приблизился Артур Шелдон, Август шепотом извинился, тут же зацепил взглядом Эмму Гамильтон, и они втроем ушли. Можно не гадать зачем. Если бы в благородное собрание пускали Дика Монро, он бы шел четвертым. Ничего, они с Эммой потом все обсудят приватно.

А я внезапно увидела Павлова. О как, и сюда пролез. Его жена была с самого начала, в качестве делегатки от одной из сибирских олигархических семей. И жениха ее я тоже видела – молодой наследник крупного клана, тридцатитрехлетний симпатичный парень, рослый, плечистый, с открытым лицом и приятными манерами. На мой взгляд, напрочь лишенный харизмы, но я пристрастна.

Павлов стоял совершенно один, с бокалом шампанского, равнодушно-снисходительно озирая зал и веселящихся людей. К нему никто не подходил; делегаты обтекали его в движении, словно невидимое, но явственно ощущаемое препятствие.

Я взяла бокал и подошла. Павлов кивнул мне, но лицом не повернулся.

– Я не знала, что ты будешь.

– Куда ж без меня-то…

– Как обычно, торговый представитель «КСМ»?

– Естественно. – Он помолчал. – Должен же я был завершить начатое. Кларк развил такую бурную деятельность, что у меня проснулась паранойя, и я решил провести разъяснительную работу в ваших кругах. Чисто для контроля.

– Я тебя не видела.

– А зачем тебе меня видеть? Я не с тобой работал.

– Ну и, конечно, это отличный повод побеседовать с женой.

У Павлова окаменело лицо. Он пригубил шампанское, окинул скучающим – или тоскливым? – взором зал.

– Она отказалась.

Я посмотрела в дальний конец зала. Красивая, яркая женщина заразительно хохочет над шутками своего влюбленного спутника. Чуть-чуть наигранно, едва заметно.

Тень Леони Хоффманн мелькнула в памяти и исчезла, оставив легкую грусть. Эта женщина была совсем другой. Она не собиралась выворачивать мир наизнанку, она вообще никого не хотела победить. Ей нужно только простое женское счастье. Она прячет это желание, надев маску – чтобы не показать, насколько ранима.

Как я ее понимаю!

– На сколько она его старше?

– На восемь лет. Чепуха, а не разница. Не то что тридцать лет разницы со мной.

– Тебе семьдесят? Я думала, меньше.

– Хорошо сохранился, – язвительно ответил Павлов.

Я не смогла удержаться от усмешки. Ну да, после третьей или четвертой регенерации.

– Узнала много нового о сделке по продаже Калипсо.

Павлов еще раз кивнул:

– Да, работенку пришлось ту еще провести.

– И все прошло точно по плану? Включая то, что Август отказался от вашего проекта? И его союз с Гамильтон и Шелдоном?

– Конечно. Именно так и было задумано.

– Это тебя Эмма охарактеризовала как старомодно вежливого?

– С ней работал Кричевский. Я передам ему этот отзыв, он будет доволен.

О чем еще говорить, я не могла придумать. От Павлова просто разило горем, безнадежностью и отчаянием. Как ему помочь, я не знала. А он и не просил о помощи.

К счастью, вернулись Август и Эмма. Август только поглядел на Павлова и все понял.

– Развлекай дам, ты умеешь, – бросил он. – Сейчас я исправлю это недоразумение.

И ушел раньше, чем Павлов успел остановить его. Двинулся напрямую через зал, безо всяких вам обходных маневров и подкрадываний. В своем обычном стиле – если ты баран, то способен любую проблему решить в лоб.

Эмма Гамильтон была слишком хорошо воспитана, чтобы спросить, в чем дело. Павлов сказал сам:

– Ольга Чернова – моя жена. Полгода назад она подала на развод. Я был в отъезде, она развелась в мое отсутствие, и возвращаться мне было уже некуда. Мальчик рядом с ней – ее жених. Антон Бабин. Единственный сын и наследник крупнейшего нашего олигарха. Ольга тоже из непростой семьи – некровные родственники царя. Брак блестящий по всем статьям. Со мной она не разговаривала ни разу с того момента, как я уехал. Свадьба через неделю.

– Сочувствую, – обронила Эмма.

– Я понимаю ее, – криво усмехнулся Павлов. – Я безродный, сам себя сделал, к тому же почти вдвое старше и даже в молодости не был красавцем.

– Но ведь все это – не самое главное, – вежливо сказала Эмма.

Павлов только пожал плечами.

Я обернулась и опешила: Август нависал над Черновой и Бабиным, который восторженно глядел ему в рот, но в компании было четверо, а не трое. Четвертым был монах в доминиканском облачении.

– Дим, – позвала я, – а что ты сделаешь, если Ольга скажет, что хочет помириться, но случайно приняла католичество?

– Пф. Спрошу, где костел будем строить, – ответил Павлов. – А что?

– Август пустил в ход психологическое оружие массового поражения.

Эмма рассмотрела ту четверку и засмеялась:

– О да. Это действительно оно.

Павлов некоторое время озадаченно моргал.

– Насколько я понимаю, это Скотт Маккинби Младший? Доминиканец?

– Ага, а еще он лучший молодой проповедник мира и ученик Лоренса Хикати.

– Гм, – только и сказал Павлов.

Я видела, как Скотти зацепился за какую-то реплику Черновой, ответил, и вот уже через пять секунд он перехватил инициативу… Четверка еще держалась вместе, но стало заметно, что она вот-вот распадется – Скотти тихо дрейфовал в сторону, и Чернова машинально двигалась за ним. Еще через минуту расстояние между ними и Августом с Бабиным увеличилось до нескольких метров. Август, не прерывая беседы с Бабиным, повернулся и пошел к нам. Бабин, естественно, с ним.

– Та-ак, – процедил Павлов. – Сейчас мне еще придется болтать с этим недоноском. Вежливо, черт бы меня побрал!

– Почему нет? – удивилась я. – Дима, твой соперник уже нейтрализован. Хотя сам этого еще не понял.

От неловкости нас избавили подошедшие Крис и Джимми Рассел. Тут я поняла, что Джимми Рассел со своими религиозными закидонами может быть даже полезен. Он мигом выяснил, что Бабин православный, тут же затеял соответствующий диспут. Бабин не знал, как реагировать, на всякий случай вежливо отвечал в меру своей компетенции, надеясь, видимо, на воспитание и манеры собеседника. Ага, не тут-то было. Не на того напал. Джимми Рассел еще ни от кого не отцепился по собственной инициативе. А мы, естественно, не спешили выручать Бабина.

Через пару минут я обратила внимание, что Павлов исчез. Растворился в воздухе. Поискав глазами, обнаружила его возле жены и Скотти. Ну, все, будем надеяться, задача выполнена.

Еще через десять минут Бабин спохватился – аккурат в тот момент, когда к нашей компании присоединился Скотти. Обернулся, сделал было шаг – и его плеча коснулась рука монаха.

– Не нужно им мешать, – мягко сказал Скотти.

– Вы…

– Я ничего не смог бы поделать, если бы они не любили друг друга так же сильно, как в день своей свадьбы. Все, в чем они нуждались, – в смелости поделиться наболевшим.

Я видела, как уходил Антон Бабин. Блестящий молодой человек, еще час назад уверенный, что через неделю женится на одной из самых интересных женщин Сибири. Он уходил, вежливо улыбаясь новоприобретенным знакомым, прощаясь. Один.

А спустя полчаса к нам подошли Павлов и Ольга. Она совершенно преобразилась, из ее облика исчезла холодная гордость, и мне даже показалось, что она помолодела.

– Брат Скотт, – сказала она, – у нас к вам просьба. Весьма личного характера. Нет-нет, не тайная, – она счастливо засмеялась. – Видите ли, мы с мужем не были обвенчаны, и я думаю, что это сыграло свою роль… Мы бы хотели обвенчаться. Сегодня. А лучше – сейчас. Вы можете помочь нам?

– Разумеется, – ответил Скотти. – Могу и с радостью помогу.

Эпилог

Мы стояли в зале отправления Байконура – старейшего и второго по значимости космодрома Земли. Ждали утреннего рейса на Луну, где парковались наши яхты. Вместе с нами улетали и Павловы.

Шесть часов утра.

У меня в голове не укладывалось, что в десять вечера мы вылетели из Праги, а в полночь уже стояли в церкви. В самой что ни на есть православной. Надо быть Скоттом Маккинби Младшим, чтобы за полчаса найти православного священника, который согласился бы обвенчать пару в полночь.

В нашем присутствии никакой ритуальной нужды не было. Все равно никто из нас не был православным. Мы пришли как гости. Всей толпой. Почтительно внимали древнейшей церемонии, соединявшей двух людей навечно. Ну, по крайней мере, они сами верили, что навечно.

Потом мы зашли в какой-то ресторан, выпили за молодых по бокалу шампанского. И полетели на Байконур.

Ольга отошла на два шага.

– Игорь, мы завтра будем дома…

– Сыну звонит, – пояснил Павлов. – Старшему.

– …нет, с папой! – В голосе Ольги прорезалось смешливое торжество. – Да, Игорек, мы прилетим с папой! Мы с ним поговорили, все выяснили… И тебе больше не придется стесняться того, что твои родители невенчанные, потому что мы обвенчались!.. Мы венчались в Москве, совсем недалеко от того места, где у моих предков был дом до Катастрофы… Да, представляешь, вот такое совпадение! Нет, мы сами ничего не устраивали, нам помог один прекрасный человек, доминиканец, да… Ты хочешь нас встретить? – удивилась она. Обернулась на мужа, глаза ее сияли.

Павлов вопросительно поглядел на Августа. Тот удивился:

– Я ведь тебе сказал – все столы пассажирского терминала в порядке. Но сам терминал, да и порт в целом – ужасен. Никакого сервиса.

– Боюсь тебя разочаровать, но это не имеет значения. Для сибиряков Калипсо – практически сакральное место, – ответил Павлов. – Это наше потерянное окно в мир, которое Федерация заткнула самым некрасивым образом – задницей Энстона. Дай нам волю, мы бы эту систему просто с боем взяли, да все боялись, что нас неправильно поймут… На Сибири национальный праздник случится, продолжительностью в неделю минимум, когда объявят, что Калипсо сменила хозяина и теперь для нас открыта.

– Как хотите, – махнул рукой Август. – Доступ разрешен.

– Игорь, мы полетим через Калипсо! – объявила Ольга сыну. – Да, представляешь, Калипсо открыта! И этого добился твой папа! Я всегда тебе говорила, он все может!..

Павлов смущенно моргнул, отвернулся и тихо сказал:

– Оно того стоило.

Нервно хохотнул и добавил:

– Когда твоя жена говорит твоему подросшему сыну, что его отец всемогущий… Черт меня побери, оно того стоило.

Объявили посадку на рейс. Весело болтая, мы погрузились в лайнер, чтобы на Луне разойтись в разные стороны. Крис с женой и моими родителями летел на Арканзас, Валери на Сонно – на моей яхте. Джимми Рассел и Эмбер отправлялись на Кангу. А нас с Августом на Луне уже ждали: я ведь отправила сына и всех слуг вперед, и они четыре часа назад поднялись на борт яхты.

Мы возвращались на Таниру.

Content

Олег Дивов
Война миров

Пролог

Часть первая

Часть вторая

Эпилог