История российской внешней разведки

Том III

1933–1941 годы

Главный редактор Е.М. ПРИМАКОВ

Главный редактор Е.М. ПРИМАКОВ Зам. главного редактора В.А. КИРПИЧЕНКО Ответственный секретарь Ю.И. ЖУРАВЛЕВ Авторский коллектив:

А.И. БАЙДАКОВ (6), Л.И. ВОРОБЬЕВ (8, 11,12),

С.М. ГОЛУБЕВ (9), Н.А. ЕРМАКОВ (1, 7, 10, 22, 41),

В.И. ЕРШОВ (21), А.Н. ИЦКОВ (46), Ю.Л. КЕДРОВ (19, 20), Ю.Н. КОБЯКОВ (16,17), Л.П. КОСТРОМИН (18, 36), В.С. МОТОВ (13, 25, 28,34, 35,39,42),

О.И. НАЖЕСТКИН (предисл., 2, 3, 4, 26, 29, 36, заключ.), Н.Г. НИКАНДРОВ (27), ГА. ОРЛОВ (23),

В.Л. ПЕЩЕРСКИЙ (7, 15,30, 38,40,43,44,47),

А.С. ПОЛЯКОВ (14), В.Ф. СЕДОВ (5), О.И. ЦАРЕВ (45), Э.П. ШАРАПОВ (31,33,37), Б.Д. ЮРИНОВ (24,32)

Литературный редактор Л.П. ЗАМОЙСКИЙ

Предисловие

Третий том «Истории российской внешней разведки» посвящен ее деятельности в 1933–1941 годах. Это были годы активной подготовки и развязывания блоком фашистских государств Второй мировой войны. Нарастание военной угрозы явилось определяющим фактором международной обстановки тех лет. Советский Союз вел сложную борьбу за обеспечение безопасности страны. Все это предопределяло и характер задач, решаемых внешней разведкой в указанный исторический отрезок времени, специфику ее работы.

С момента образования в 1917 году и до начала 30-х годов советское государство не только сумело отстоять свою независимость в условиях интервенции, Гражданской войны, экономической блокады, но и восстановить народное хозяйство, вступить в экономические и политические отношения с рядом стран. Во второй половине 20-х годов СССР признало 13 государств. В конце 1933 года к ним присоединились Соединенные Штаты Америки. К 1936 году дипломатические отношения с Советским Союзом установили 36 стран, включая крупнейшие капиталистические державы.

Вместе с ростом экономического и военного потенциала рос престиж советского государства. Последнее было особенно заметно на фоне постепенно нараставшего и разразившегося в 1929–1932 годах мирового экономического кризиса капиталистической системы.

Выход из неблагоприятного экономического и внешнеполитического положения отдельные страны стали искать на путях реванша и агрессии. В целом ряде европейских государств — Венгрии, Италии, Болгарии, Испании, Германии и др. — установились открыто фашистские и авторитарные режимы.

С приходом к власти в Германии в 1933 году Гитлер приступил к реализации концепций установления «нового порядка» в Европе, завоевания «жизненного пространства» на Востоке, пересмотра в пользу Германии колониального раздела мира.

Планы фюрера выходили далеко за рамки ревизии Версальского мирного договора. Эго были претензии на установление мирового господства.

Б. Муссолини в 1925 году заявил о создании Итальянской империи, о превращении Средиземного моря в «итальянское озеро». В 1935 году фашистская Италия напала на Абиссинию (Эфиопию).

В 1936 году произошел фашистский путч в Испании. Последовала совместная германо-итальянская интервенция в эту страну.

На Востоке источником опасности для мира стала Япония. Начав с захвата Маньчжурии и создания на ее территории марионеточного государства Маньчжоу-Го в 1932 году, японцы превратили его в плацдарм для подготовки нападения на СССР, Монголию и расширения агрессии против Китая.

Несмотря на то что правительства крупнейших западных стран встали на путь нормализации отношений с СССР, агрессивная антисоветская пропаганда и быстро набирающая силу военная машина гитлеровской Германии вселяли в них надежду, что при небольших уступках фашистам удастся направить их основной удар на Восток и покончить наконец с большевистской Россией.

Поэтому главная опасность для страны состояла в перспективе оказаться один на один с германским агрессором. А такая вероятность выглядела вполне реальной. Советской разведке пришлось затратить много усилий, чтобы иметь возможность информировать руководство страны, в каком положении может оказаться Советский Союз при том или ином повороте событий. В частности, была получена информация, что американское руководство окажет поддержку Советскому Союзу лишь в том случае, если он подвергнется неспровоцированной агрессии со стороны Германии. Нетрудно понять двусмысленность такой позиции. Действительно, что считать «неспровоцированной» агрессией? Вспомним, что в 1914 году немецкий кайзер объявил войну России, использовав в качестве одного из «провоцирующих» поводов проводимую Россией всеобщую мобилизацию.

Разведка докладывала в 1935–1937 годах руководству страны о состоявшихся тайных встречах британских руководителей высшего уровня с Гитлером, во время которых министры иностранных дел Саймон и лорд Галифакс, а также премьер-министр Чемберлен дали согласие на перекройку карты Европы в пользу Германии, на удовлетворение ее притязаний на Австрию, Чехословакию, Польшу, Ме-мельскую область Литвы при условии, как выразился Галифакс на встрече с Гитлером 19 ноября 1937 г., что Германия будет оставаться «бастионом Запада против большевизма», а ее устремления по расширению «жизненного пространства» будут направлены на Восток[1].

Не оставляли сомнений и планы гитлеровской Германии. В начале 1937 года внешняя разведка информировала руководство страны о имевшем место в ноябре 1936 года совещании высшего политического и военного руководства Германии, на котором обсуждались планы «восточного похода» германской армии. Совещание пришло к выводу, что «никакого точного решения относительно восточной кампании не будет найдено, пока не будет разрешен вопрос о создании базы для операций в самой Восточной Польше». Польша должна была пасть, чтобы открыть дорогу германским войскам на просторы Советского Союза.

Таким образом, уже к середине 30-х годов основными целями советской внешней политики стали обеспечение безопасности страны и предотвращение войны, в которой наиболее вероятными противниками станут Германия, Италия и Япония. Эти же задачи станут приоритетными в деятельности внешней разведки на весь предвоенный период.

В декабре 1933 года политбюро ЦК ВКП(б) приняло постановление об активизации внешнеполитической деятельности советского государства в целях предотвращения войны на основе плана коллективной безопасности.

Задача была не из легких. Большинство граничащих с СССР государств занимали по отношению к нему враждебную позицию. Некоторые из них, например Румыния, Польша и Япония, открыто высказывали территориальные притязания. Финляндия, Прибалтийские страны в любой момент готовы были превратиться в плацдарм германской агрессии против России.

Особенно непримиримую позицию занимала Польша. Правительство Пилсудского-Бека, подписав в январе 1934 года германопольскую Декларацию о необращении к силе, уведомило Гитлера о своих планах: проложить для Польши «коридор» к Черному морю, установить совместную границу с Венгрией, объединить под эгидой Польши территории от Финляндии до Турции. Нацистское руководство Третьего рейха, конечно, не собиралось удовлетворять аппетиты польской верхушки. Подписав с Польшей Декларацию о необращении к силе, оно стало готовиться к захвату не только тех земель, на которые претендовала Польша, но и самой Польши. Польская же дипломатия, полагаясь на упомянутое соглашение с немцами, методически срывала все усилия Советского Союза по созданию в Европе системы коллективной безопасности и даже перед лицом неминуемой германской агрессии отказывалась от рассмотрения предлагаемых Советским Союзом мер совместной защиты.

Прежде чем осуществить желанный для многих западных политиков поход на Восток, Гитлер начал укреплять свои позиции в Западной Европе. В нарушение Версальского мирного договора 1919 года в 1935 году после формального плебисцита, проведенного с молчаливого согласия Англии и Франции, Гитлер оккупировал Саар. В 1936 году последовал ввод немецких войск в демилитаризованную Рейнскую область. Это были первые шаги Гитлера по пересмотру территориальных условий Версальской системы. Не получив должного отпора со стороны западных держав, Гитлер в 1938 году аннексировал Австрию.

В том же году Германия, используя вопрос о национальных меньшинствах в Чехословакии, спровоцировала через профашистскую организацию судетских немцев чехословацкий кризис. Предложения Советского Союза о коллективной защите этого государства не нашли поддержки у Англии и Франции. Правительства Чемберлена и Даладье сделали все, чтобы не приводить в действие меры коллективной безопасности от агрессии, предусмотренные системой договоров между СССР, Францией и Чехословакией, заключенных в 1934 году. Политика уступок германской агрессии привела к мюнхенскому сговору.

Содержание мюнхенских договоренностей было предопределено на встречах Гитлера с Чемберленом в Берхтесгадене и Годесберге соответственно 15 и 22 сентября 1938 г. Несмотря на секретность этих встреч, об их содержании вскоре с помощью разведки стало известно в Москве.

Чехословакия как самостоятельное государство и член Лиги Наций перестала существовать. В ее разделе наряду с фашистской Германией приняли участие Польша и Венгрия. Польша захватила Теш и некую область, часть населения которой составляли поляки, а Венгрия — ряд районов Словакии.

Вслед за Чехословакией Германия оккупировала Мемельскую область в Литве.

В начале 1939 года советской разведке стало известно, что Гитлер подписал документ с кодовым названием «Вайс», содержавший план и сроки (август 1939 г.) нападения на Польшу. Война неумолимо приближалась к нашим границам. Перед лицом возраставшей угрозы агрессии в марте 1939 года советское правительство предложило Англии выступить с совместной инициативой созыва конференции заинтересованных государств — СССР, Великобритании, Франции, Румынии, Польши, Турции — для разработки мер коллективного отпора агрессору. Английское правительство ответило, что считает такую конференцию преждевременной. Вместо этого оно высказалось за то, чтобы Советский Союз взял на себя односторонние обязательства по оказанию помощи какому-либо своему европейскому соседу в случае агрессии.

В марте 1939 года XVIII съезд ВКП(б) констатировал, что «новая империалистическая война» за передел мира «стала фактом», хотя и «не стала еще всеобщей, мировой войной». Противопоставляя «неагрессивные демократические государства» «агрессорам» и упрекая их за отказ от идеи коллективной безопасности, И.В. Сталин заметил, что расплачиваться за развязывание агрессии придется в первую очередь Великобритании и Франции.

В апреле 1939 года советское правительство выступило с новой инициативой. Оно предложило правительствам Англии и Франции заключить между тремя державами равноправные договоры о взаимопомощи. К сожалению, и это предложение не встретило поддержки. Западные страны по-прежнему уклонялись от каких-либо обязательств помощи Советскому Союзу в случае агрессии против него и его соседей. Все их действия были направлены на то, чтобы столкнуть Германию и СССР один на один.

В то же время советская разведка продолжала получать достоверную информацию о ведущихся англичанами секретных переговорах с гитлеровской Германией. Переговоры проводились по различным каналам: в Лондоне и Берлине Чемберлен и Гитлер обменивались личными посланиями через германского посла Дирксена и английского посла в Берлине Гендерсона; неофициальный обмен мнениями о возможности англо-германского сотрудничества вели представитель Геринга, крупный промышленник X. Вольтат и шведский промышленник Далерус. Далерус по просьбе Геринга встречался с министром иностранных дел Англии Галифаксом.

Британская дипломатия предлагала немцам заключить пакт о сотрудничестве, который гарантировал бы соблюдение английских интересов в Европе и оставлял Германии свободу рук на Востоке. Ради этого англичане соглашались на пересмотр некоторых положений Версальского договора о колониях и подмандатных территориях. Это была попытка повторить вариант мюнхенского сговора применительно к Польше. Посол Германии в Лондоне Дирксен оценил маневры английской дипломатии как попытку постепенно отделаться от своих обязательств в отношении Польши. Посол США в Париже У. Буллит, следивший за развитием ситуации вокруг Польши, пришел к аналогичным выводам и в своем сообщении в Вашингтон квалифицировал демарши английской дипломатии как подготовку нового Мюнхена[2].

От надежных источников в Лондоне и Париже разведка получила информацию об инструкциях, которые были даны правительствами Англии и Франции военным делегациям на переговорах в Москве, где обсуждались меры по предотвращению агрессии против Польши. Инструкции предписывали тянуть время, не брать на себя обязательств, не подписывать никаких документов, иными словами — способствовать столкновению Германии с Советским Союзом.

Нападение фашистской Германии на Польшу создавало угрозу для Советского Союза. Поощряемые западными державами, немецкие войска могли и не остановиться на восточных границах Польши. А с учетом данных о секретных переговорах англичан с немцами и об инструкциях, которые получили от своих правительств главы военных делегаций на переговорах в Москве, поддержки со стороны советскому правительству ждать не приходилось.

В этих условиях советское руководство приняло предложение Германии о заключении пакта о ненападении. Москвой была сделана ставка на то, чтобы на какое-то время отодвинуть войну, использовать отсрочку для мобилизации экономики, ресурсов, военного потенциала страны. Заключение пакта позволило СССР вернуть западные районы Украины и Белоруссии, отторгнутые в 1920 году Польшей. Границы СССР были отодвинуты на несколько сот километров на Запад от жизненно важных административных и промышленных центров.

Перед разведкой встала задача помочь руководству определить сроки передышки и сигнализировать об изменениях в дальнейшей политике Рейха.

До сих пор остается малоизвестным тот «английский фон», на котором Москва пришла к выводу о необходимости подписать пакт с Германией. Документы архива СВР о состоявшейся в конце августа 1939 года серии встреч посла Англии в Берлине с Гитлером показывают, что Англия готова была оказать определенное давление на польское руководство, чтобы побудить его к уступчивости. 23 августа 1939 г. Чемберлен в срочном послании Гитлеру предложил разрешить вопросы германо-польских отношений в «атмосфере доверия» путем прямых переговоров, в которых Англия могла бы быть посредником. Прогерманский характер такого посредничества не оставлял сомнений. Содержание послания было доложено Сталину разведкой за несколько часов до его встречи с Риббентропом в ночь на 24 августа. Советская делегация, таким образом, знала, что англичане готовы отдать Польшу немцам, а если дело дойдет до войны, не намерены воевать из-за нее всерьез.

Демарши английской дипломатии укрепили уверенность руководителей Третьего рейха в безнаказанности расправы над Польшей. 28 августа, после встречи Гитлера с послом Великобритании Гендерсоном, начальник немецкого Генштаба сухопутных войск Ф. Гальдер записал в своем дневнике: «Фюрер не обидится на Англию, если она будет вести мнимую войну»[3]. Война была нужна вождям фашистской Германии, они жаждали полного разгрома Польши и выхода на границы с СССР. Не дожидаясь результатов маневров английской дипломатии, нацисты предъявили Польше жесткий и по содержанию, и по срокам ультиматум. Война стала свершившимся фактом.

Правительства Англии и Франции, вынужденные под давлением общественного мнения выполнить ранее взятые перед Польшей обязательства и объявить войну Германии, не переставали надеяться, что, выйдя на советские границы, Германия совершит бросок на Восток.

Началась «странная война», которая по своей сути была не чем иным, как попыткой продолжить политику мюнхенского сговора даже в условиях уже развернувшихся военных действий. Известно, к чему это привело. Гитлеровский вермахт разгромил Францию, нанес англичанам поражение под Дюнкерком, оккупировал Данию, Бельгию, Голландию, Норвегию. Практически вся Западная Европа оказалась под фашистским сапогом.

Такой была обстановка предвоенных лет, в которой работала внешняя разведка.

Конечно, обеспечение руководства страны информацией о развитии событий в сфере международных отношений в этот период было важнейшей задачей разведывательной работы. В то же время сотрудники внешней разведки в 30-е годы продолжали бороться против белоэмигрантских центров во Франции, Румынии, на Балканах, Дальнем Востоке.

По указанию руководства страны резидентуры выполняли также работу по зарубежным троцкистским организациям, входившим в созданный в 1938 году высланным из страны Л.Д. Троцким IV Интернационал.

В этот период все чаще перед разведкой ставились задачи по оказанию активного влияния на внешнюю политику иностранных государств и государственных деятелей в выгодном для СССР направлении.

Это заставило руководство разведки обратить внимание резидентур на приобретение связей в кругах, близких к правительствам, дипломатическим ведомствам, руководству буржуазных партий. Особенно удачно, как известно, эти задачи были выполнены в Англии.

Среди населения западных стран были те, кто с интересом, а порой и с сочувствием наблюдал за ходом невиданного в истории человечества эксперимента — попыткой построить общество социальной справедливости.

Особенно привлекательно программы хозяйственного развития СССР, трудовой энтузиазм и оптимизм советских людей выглядели на фоне неудержимого падения производства, безработицы и уныния, охвативших капиталистические страны в годы экономического кризиса.

К середине 30-х годов на Западе усилились антифашистские настроения. На Советский Союз смотрели с надеждой, как на силу, которая может противостоять фашизму и агрессии, не только простые люди, но и представители высших кругов общества, демократической интеллигенции.

Именно на этих людей опиралась советская внешняя разведка, искала среди них и находила тех, кто соглашался на сотрудничество по политическим или идейным соображениям, чтобы помочь проводимой Советским Союзом политике коллективной безопасности.

Ким Филби, один из представителей английского истеблишмента, так объяснил мотивы своего сотрудничества с советской разведкой: «Я чувствовал, что мои идеалы и убеждения, мои симпатии и желания на стороне тех, кто борется за лучшее будущее человечества. В моей Англии, на моей родине, я тоже видел людей, ищущих правду, борющихся за нее. Я мучительно искал средства быть полезным новому обществу. А форму этой борьбы я нашел в своей работе в советской разведке. Я считал и продолжаю считать, что этим я служил и моему английскому народу».

Использовала ли разведка в своей деятельности зарубежные компартии? Ответить на этот вопрос, не раз поднимавшийся в литературе о разведке, однозначно трудно. Формально существовал строгий запрет высших партийных инстанций и руководства разведки на использование за рубежом в разведывательной работе членов местных компартий. Однако на практике имелись случаи, когда резидентуры, не ставя Центр в известность, привлекали к сотрудничеству коммунистов.

Интересна в этом отношении докладная записка А.Х. Артузова, исполнявшего в тот период обязанности начальника военной разведки, наркому обороны СССР К.Е. Ворошилову о причинах провала резидентуры в Дании. «Тов. Улановский (резидент. — Авт.), — пишет Артузов, — арестован потому, что нарушил приказ о запрещении вербовать членов партии. Все трое завербованные им датчане — коммунисты. Тов. Улановский скрыл от нас, что они коммунисты».

Характерной особенностью деятельности разведки в предвоенный период было сочетание работы с «легальных» и нелегальных позиций. Руководство разведки считало, что находящиеся на нелегальном положении разведчики могут более успешно решать задачи по добыванию информации в условиях жесткого контрразведывательного режима, который складывался в эти годы в Германии, Италии, Японии, Англии и ряде других стран. К тому же и «легальных» прикрытий тогда было еще недостаточно. Поэтому создание нелегальных резидентур и групп было в те годы одной из главных целей, которые ставил Центр.

Решение сложнейших задач, стоявших в 30-е годы перед разведкой, потребовало мобилизации всех ее внутренних резервов, укрепления материальной базы и кадров, постоянной корректировки конкретных целей. Архивные документы показывают, что государственное руководство понимало важность роли, которую играла внешняя разведка в защите национальных интересов страны, и уделяло ей должное внимание. Но принятые решения не всегда достигали нужной цели. Этому в значительной степени помешали начавшиеся в стране во второй половине десятилетия репрессии.

В мае 1934 года правительство рассмотрело вопрос о повышении эффективности разведывательной работы ИНО ОГПУ и Разведывательного управления РККА, улучшении координации их деятельности. Была создана постоянная комиссия в составе начальников этих органов. На нее возлагались разработка и согласование общего плана разведывательной работы за границей, обмен опытом, взаимная информация о провалах, тщательное изучение их причин. В мае 1935 года в целях более тесного взаимодействия и повышения уровня разведработы начальник внешней разведки А.Х. Артузов был переведен на работу в военную разведку в качестве заместителя ее начальника в звании корпусного комиссара. Его преемником стал бывший заместитель А.Х. Артузова А.А. Слуцкий.

Постоянный оперативный контакт между двумя разведками на уровне их руководителей как в центральном аппарате, так и в резидентурах, взаимная помощь, согласованность в действиях — все это сыграло немаловажную роль в успешном решении целого ряда разведывательных задач. Однако в конце 30-х годов сотрудничество было нарушено в связи с незаконными арестами и обвинениями ряда руководящих работников обеих разведок.

10 июля 1934 г. постановлением ЦИК СССР был образован Народный комиссариат внутренних дел — НКВД СССР, в составе которого было создано Главное управление государственной безопасности (ГУ ГБ). Основные функции ОГПУ перешли к этому управлению. Иностранный отдел стал 5-м отделом Главного управления государственной безопасности НКВД СССР. Его задачи правительство определило следующим образом:

«— выявление направленных против СССР заговоров и деятельности иностранных государств, их разведок и генеральных штабов, а также антисоветских политических организаций;

— вскрытие диверсионной, террористической и шпионской деятельности на территории СССР иностранных разведывательных органов, белоэмигрантских центров и других организаций;

— руководство деятельностью закордонных резидентур;

— контроль за работой бюро виз, въездом за границу иностранцев, руководство работой по регистрации и учету иностранцев в СССР».

Каковы бы ни были недостатки или упущения документа, это был государственный нормативный акт, который давал право 5-му отделу ГУГБ, то есть внешней разведке, вести агентурную работу в зарубежных странах в целях получения информации по вопросам безопасности советского государства.

В 1938 году руководство страны вновь вернулось к вопросу совершенствования разведывательной деятельности за рубежом. Работа 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР была подвергнута тщательному и всестороннему анализу, рассмотрены предложения об ее улучшении с таким расчетом, говорилось в принятом документе, «чтобы отдел смог развернуть широкую разведывательную работу за рубежом по линии политической, научно-технической разведки, выявлению происков иностранных разведок и белоэмигрантских центров на территории Советского Союза». Таким образом, сохранялись основные направления деятельности внешней разведки: политическое, научно-техническое и внешняя контрразведка.

Штат отдела был утвержден в количестве 210 человек, в его структуре создано 13 подразделений, 7 из которых занимались руководством зарубежными резидентурами по географическому принципу. Остальные подразделения выполняли различные функции, необходимые для ведения разведывательной работы. Они, в частности, осуществляли руководство научно-технической разведкой, работой по русской эмиграции, «разработкой» троцкистских и правых организаций, оперативными учетами и т. д. 5-й отдел, хотя и небольшой по численности, обретал, таким образом, накануне войны достаточно развернутую, продуманную структуру, нацеленную на работу в широких масштабах.

Ну а как финансировалась внешняя разведка? Архив СВР сохранил финансовую статистику ОГПУ и внешней разведки за 1930 год. ИНО получил тогда на свое содержание и заграничные операции 300 тыс. рублей[4].

Накануне Великой Отечественной войны бюджет советской внешней разведки впервые достиг цифры в 1 млн рублей. Для сравнения: расходная часть государственного бюджета СССР в 1940 году составляла 17,4 млрд рублей, в том числе оборона — 5,8 млрд, государственное управление — 0,7 млрд[5].

Сочетание работы с «легальных» и нелегальных позиций принесло желаемые результаты. В предвоенные годы советской внешней разведке удалось осуществить проникновение во многие важные объекты главных капиталистических стран. Так, в 1933–1937 годы «легальная» резидентура в Германии, возглавлявшаяся Б.А. Берманом, а затем Б.М. Гордоном, и нелегальные резидентуры под руководством В.М. Зарубина и Ф.К. Парпарова приобрели ценнейшую агентуру, располагавшую доступом к секретным документам Министерства иностранных дел. Через агента, завербованного Парпаровым под легендой работы с разведкой третьей страны («чужой флаг»), резидентура систематически получала сведения о деятельности Министерства иностранных дел, посольств Германии за границей и иностранных посольств в Берлине.

В агентурной сети внешней разведки были лица, связанные с влиятельными кругами и руководством национал-социалистской рабочей партии Германии (НСДАП). Благодаря этому советское руководство располагало информацией о деятельности гитлеровского партийного аппарата. Систематически добывались сведения о разведывательной службе нацистской партии. Регулярно прослеживалась работа полиции против Компартии Германии и иностранных коммунистов, что позволило выявить ряд провокаторов в их рядах. Берлинские резидентуры имели источников и в контрразведывательных органах фашистской Германии.

В 1933 году была создана нелегальная резидентура в Англии. В ее составе работали опытные разведчики-нелегалы А.М. Орлов, А.Г. Дейч, Т.С. Малли, И. Рейф. Именно они приобрели и подготовили группу перспективных источников, вошедших впоследствии в золотой фонд внешней разведки под названием «кембриджской», или «большой пятерки». (В ее состав входили Ким Филби, Дональд Маклин, Гай Берджесс, Антони Блант, Джон Кэрнкросс.) Особую роль в создании группы сыграл выдающийся советский разведчик-нелегал А.Г. Дейч. Другой разведчик-нелегал, Д.А. Быстролётов, сумел завербовать сотрудника шифровальной службы МИД Англии.

Хорошие агентурные позиции в Англии и Франции в предвоенный период позволили внешней разведке получить ценнейшую документальную информацию о проводимой британскими правящими кругами политике «умиротворения» гитлеровской Германии и поощрения ее агрессивных устремлений на Восток.

В Италии разведке удалось проникнуть в МИД, разведывательную службу, некоторые дипломатические представительства.

С начала Гражданской войны в Испании, выполняя указание руководства страны, внешняя разведка оказывала помощь правительству республиканской Испании в борьбе против мятежников и германоитальянских интервентов. Вскрытие тайных планов Германии и Италии по подготовке и совершению агрессии против законного испанского правительства, переправка в Испанию добровольцев и оружия из других стран и, наконец, переброска в СССР после падения республики большой группы участников Гражданской войны, которым угрожала смертельная опасность, — это далеко не полный перечень того, чем приходилось заниматься внешней разведке во времена героических и трагических событий в Испании.

Значительных успехов достигла советская разведка в начале 30-х годов и в ряде других стран. В США нелегальная резидентура под руководством И.А. Ахмерова и Б.Я. Базарова завербовала нескольких ценных агентов, имевших непосредственные подходы к сотрудникам госдепартамента, и получала от них сведения по широкому кругу вопросов. Был приобретен источник со связями в окружении президента Рузвельта, передававший уникальную информацию о позиции правящих кругов страны в период вызревания в Европе военного конфликта.

Большое внимание уделялось организации работы разведки в Прибалтике. Латвия, Литва и Эстония служили плацдармом для разведывательной и подрывной деятельности Германии, других западных государств и крупнейших антисоветских эмигрантских организаций против СССР. Она велась не только с ведома, но и при активной поддержке правительств Прибалтийских стран.

О значении, которое придавало советское руководство разведывательной информации по Прибалтике, свидетельствует тот факт, что в мае 1940 года в Москву были вызваны из Риги резидент внешней разведки И.А. Чичаев, оперативные работники Е.И. Кравцов и В.Т. Яковлев, а из Каунаса — резидент С.И. Ермаков для личного доклада Сталину.

Наши южные соседи — Афганистан, Иран, Турция — в предвоенные годы занимали немалое место в деятельности советской разведки.

Дипломатические ведомства Советского Союза при активном содействии разведки сумели наладить дружественные отношения со странами Средневосточного региона, оказывали им посильную экономическую и техническую помощь. Внешняя разведка вела работу не против этих стран, так как они не представляли для СССР прямой угрозы, она использовала их территорию для работы против потенциальных противников, прежде всего стран «оси»: Германии, Италии и Японии. Дипломаты и агенты фашистской Германии, например, активно работали в Иране и Турции, стремясь вовлечь эти страны в орбиту своих замыслов, направленных против Советского Союза. Советская внешняя разведка, вскрывая эти планы, проводила мероприятия по их срыву или нейтрализации. Как известно, в результате гитлеровской Германии не удалось использовать эти страны в борьбе с антигитлеровской коалицией так, как ей бы этого хотелось.

Большая работа проводилась в те годы па Дальнем Востоке. Япония не скрывача планов захвата территорий в Приморье и Сибири, продолжала открыто поддерживать антисоветские, в том числе белогвардейские, силы в Китае, широко использовала их не только для военных приготовлений к нападению на советское государство, но и в шпионско-диверсионных и террористических акциях. Благодаря серии оперативных мероприятий деятельность многих наиболее опасных белоэмигрантских организаций в Дальневосточном регионе была нейтрализована, а их лидеры скомпрометированы. Некоторых из них удалось вывезти в СССР, где они предстали перед судом.

Немалых успехов в работе по Японии внешняя разведка достигла в других странах, в частности в Китае и Корее. В начале 1938 года были получены достоверные агентурные данные о том, что в Харбине японцами создана секретная лаборатория по разработке бактериологического оружия. Около 200 специалистов-микробиологов из Киотского университета совместно с военными проводили в ней опыты по культивированию и распространению бактерий чумы, тифа, холеры.

Эта информация, как особо важная, была доложена Сталину. В результате отдельным наркоматам, научным и медицинским учреждениям были даны указания о разработке системы мероприятий на случай массового возникновения опасных заболеваний как в армии, так и среди населения советского Дальнего Востока.

Одной из важных задач внешней разведки в предвоенные годы была работа по Китаю. Исходя из принципов своей политики, Советский Союз поддерживал те силы в Китае, которые боролись за независимость страны, выступали против расчленения ее территории и создания марионеточных государств. Гоминьдану оказывалась различная помощь, в том числе и военная, поставлялось оружие и боеприпасы, в воинские части гоминьдановской армии направлялись военные советники. При этом советская сторона постоянно подчеркивала, что предоставляет помощь для отпора японским агрессорам, а не для использования ее во внутренней борьбе между гоминьданов-цами и коммунистами.

Часть этой помощи шла по каналам разведки. Она координировала свою работу против японцев с гоминьдановской разведкой. В 1938 году с этой целью на паритетных началах было создано Объединенное бюро. Вначале бюро действовало довольно успешно, однако впоследствии гоминьдановские разведчики стали использовать его для получения односторонних выгод, и постепенно оно прекратило существование.

Большая помощь оказывалась китайцам в подготовке их разведывательно-диверсионных отрядов, которые забрасывались на оккупированные территории для борьбы с японской армией.

Разведывательная работа в Китае велась через «легальные» резидентуры. которых было около 20. Они находились, в частности, в Харбине, Пекине, Шанхае, Чунцине, Тяньцзине, Нанкине, Ханькоу, в областных центрах Синьцзяна и других городах. В Харбине и Шанхае, кроме того, действовали и нелегальные резидентуры.

Наиболее успешно работала харбинская резидентура. Оккупированный японцами Харбин был тогда центром политической и военной активности в регионе. В нем раскидывали свои сети и разведслужбы различных государств. Харбинской резидентуре (наряду с сеульской) удалось добыть в 1927 году известный «меморандум Танаки», получить сведения о подготовке японцев к нападению на Монгольскую Народную Республику незадолго до боев на реке Хал-хин-Гол, своевременно сообщить в Центр о концентрации у границ Советского Союза частей Квантунской армии перед боями на озере Хасан, информировать о подготовке японцами захвата Пекина, Тяньцзиня и Шанхая.

Очень полезную для страны работу проводила внешняя разведка в 30-е годы по экономическому и научно-техническому направлениям. В США, Англии, Германии и других странах были получены материалы, сыгравшие существенную роль в техническом прогрессе отечественной промышленности, в том числе и в развитии военных отраслей.

Документальные сведения по самолето- и моторостроению, радиосвязи, военной оптике, технологии производства синтетического бензина, средствам противохимической защиты, материалы о новых типах боевых кораблей, подводных лодок, об артиллерийских системах это далеко не полный перечень информации, добытой разведкой в области военной техники. Они оказали существенную помощь в укреплении обороноспособности государства, в дальнейшем развитии науки и техники в СССР.

Успешную в целом работу советской внешней разведки в предвоенные годы серьезно подорвали обрушившиеся на нее репрессии.

К 1938 году были ликвидированы почти все нелегальные резидентуры, связи с ценнейшими источниками информации оказались утраченными. Впоследствии потребовались значительные усилия, чтобы их восстановить. Однако некоторые источники были потеряны навсегда. Порой в «легальных» резидентурах оставалось всего 1–2 работника, как правило, молодых и неопытных. Аресты создали в коллективах обстановку растерянности, недоверия и подозрительности.

В направленном руководству НКГБ отчете о работе внешней разведки с 1939 по 1941 год начальник разведки П.М. Фитин писал: «К началу 1939 года в результате разоблачения вражеского руководства в то время Иностранного отдела почти все резиденты за кордоном были отозваны и отстранены от работы. Большинство из них затем было арестовано, а остальная часть подлежала проверке.

Ни о какой разведывательной работе за кордоном при этом положении не могло быть и речи. Задача состояла в том, чтобы, наряду с созданием аппарата самого Отдела, создать и аппарат резидентур за кордоном».

Потери состава были столь велики, что в 1938 году в течение 127 дней подряд из внешней разведки руководству страны вообще не поступало никакой информации. Бывало, что даже сообщения на имя Сталина некому было подписать, и они отправлялись за подписью рядовых сотрудников аппарата разведки.

Чтобы восстановить кадровый состав разведки, в нее по-прежнему направлялись люди с опытом партийной и организационной работы, хорошо зарекомендовавшие себя в армии командиры, окончившие вузы студенты. Однако без организации их специальной подготовки это не решало проблемы. В резидентуры нередко посылались лица, которые не знали иностранных языков, слабо разбирались в вопросах внешней политики, не имели навыков оперативной работы. В токийской резидентуре накануне войны был момент, когда ни один из сотрудников «легальной» резидентуры не знал ни японского, ни какого-либо другого иностранного языка. Аналогичное положение возникло и в ряде других резидентур. Жизнь диктовала необходимость создания специального учебного заведения закрытого типа. И в 1938 году была создана Школа особого назначения (сокращенно — ШОН).

Репрессии не обошли стороной и центральный аппарат внешней разведки. В 1936 году жертвой оговора и ложного обвинения стал А.Х. Артузов. На посту начальника разведки его сменил А.А. Слуцкий. В 1938 году он скоропостижно скончался в служебном кабинете от сердечного приступа. Его похоронили со всеми воинскими почестями. Преемники же Слуцкого (с 1938 по 1939 г. их было двое — З.И. Пассов и С.М. Шпигельглас) были репрессированы.

В 1939 году всего несколько месяцев 5-м отделом ГУ ГБ руководил В.Г. Деканозов. Разведки он не знал. Это скоро стало ясно всем, в том числе и руководству страны. Деканозова срочно направили полпредом в Берлин. В конце 1939 года отдел возглавил П.М. Фитин, ему был тогда только 31 год. Способный, энергичный, горячо преданный делу человек, он быстро освоил азы разведывательного мастерства, показал себя талантливым организатором. На посту начальника разведки он проработал до 1946 года. На плечи Павла Михайловича легло бремя залечивания нанесенных репрессиями ран, восстановления боеспособности разведки накануне войны.

В том же цитировавшемся выше отчете П.М. Фитина указывалось, что в середине 1940 года в ее центральном аппарате работало 695 человек. К 1941 году благодаря самоотверженной работе сотрудников она сумела восстановить работоспособный агентурный аппарат в Германии, Италии, Англии, Франции, США, Китае. Наиболее крупные резидентуры были в США — 18 человек, Финляндии — 17 человек, Германии — 13 человек. Всего к этому времени внешняя разведка имела 40 резидентур. В них работало 242 разведчика, у которых на связи находилось в общей сложности около 600 различных источников информации. Активно используя их, разведка регулярно получала накануне войны важную информацию о внешней и внутренней политике блока фашистских государств и ведущих западных держав.

Предлагаемые вниманию читателя очерки, как и в первых двух томах, не являются последовательным, научным изложением истории советской внешней разведки предвоенного периода. Это всего лишь отдельные эпизоды и фрагменты ее деятельности.

По соображениям безопасности многие фамилии и псевдонимы, места действий и названия учреждений изменены. Но суть и специфика работы разведки, решаемые ею в тот период задачи и основные направления деятельности остались. Авторы надеются, что, прочтя очерки, читатель получит представление о том, как и в каких условиях работали советские разведчики в тот ответственный для судьбы нашей Родины период истории, на конкретном материале увидит, что, действуя своими специфическими методами, внешняя разведка оказывала существенную помощь руководству страны в разработке и реализации ее внешнеполитического курса.

Приведенные в третьем томе выдержки из документов, на которые нет специальных ссылок, взяты из архивных дел СВР с сохранением стилистических особенностей того времени.

1. Человек, который стоял у истоков «кембриджской пятерки»

В кабинете истории разведки в Ясенево на стенде с портретами ее заслуженных сотрудников помещена небольшая фотография Арнольда Генриховича Дейча. На ней невольно задерживаются взгляды посетителей. Умные проницательные глаза, волевое лицо.

Впервые имя человека, привлекшего Кима Филби и других членов «кембриджской пятерки» к работе, было названо на страницах «Курьера советской разведки» в 1990 году. Свыше 50 лет архивы хранили эту тайну. Но вот появилась возможность воздать должное одному из творцов «пятерки» — выдающемуся разведчику-нелегалу Арнольду Дейчу.

Дейч родился 21 мая 1904 г. в Вене в семье мелкого коммерсанта, бывшего сельского учителя из Словакии. Получил блестящее образование: в 1928 году окончил Венский университет, став доктором философии, а в 1936 году — Лондонский, по специальности «психология». Свободно владел немецким, английским, французским, итальянским, голландским и русским языками.

С юношеских лет принимал участие в революционном молодежном движении. В 1920 году стал членом Союза социалистических студентов, в 1924 году вступил в Коммунистическую партию Австрии. С 1928 года Арнольд работал в подпольной организации Коминтерна. Выезжал в качестве курьера и связника в Румынию, Грецию, Сирию, Палестину. Пароли, явки, обнаружение слежки — эта школа оказалась бесценной для его будущей работы разведчика.

В январе 1932 года Дейч приезжает в Москву, переводится из КПА в ВКП(б), спустя несколько месяцев по рекомендации Коминтерна приступает к работе в Иностранном отделе НКВД. После короткой подготовки вместе с женой Жозефиной Павловной, родом из Австрии, Арнольд выезжает на работу за границу.

Становление Дейча как разведчика-нелегала происходило во Франции. Политическая обстановка в стране была достаточно слож-

ной, и требовалось время, чтобы в ней разобраться. К тому же необходимо было освоить нравы и особенности поведения французов, но Дейч адаптировался к новой обстановке довольно быстро. Вначале он исполнял функции курьера, связываясь с нужными людьми, заводя контакты с теми, кто мог бы стать полезным на случай войны (предположим, радистом, когда невозможно использовать обычные каналы связи разведывательных групп с Центром).

Неоднократно Дейч выезжал из Парижа в Вену с теми же целями.

В ходе работы выявилась редкая черта молодого разведчика — умение отбирать нужных людей и терпеливо готовить их к работе в разведке. К тому же Дейчу были присущи высочайшая ответственность за порученное дело, аккуратность, тщательность и щепетильность в работе с коллегами. Не один год постоянно вел он работу по профессиональному воспитанию своих помощников, развивая у них нужные качества.

Некоторые из привлеченных Дейчем к сотрудничеству с советской разведкой людей во Франции и Австрии выехали в Великобританию.

Работа в Англии была осложнена тем, что дипломатические отношения, прерванные в 1927 году в результате ряда грубых провокаций английских властей и спецслужб против советских учреждений в Лондоне, только-только восстановились. За сотрудниками советских учреждений велась интенсивная слежка, прослушивались телефоны, контролировалась почтовая корреспонденция, брались на учет деловые и личные связи, британские спецслужбы активно внедряли в их окружение своих агентов.

В таких условиях вести разведку с «легальных» позиций было трудно и опасно, так как любой провал мог быть использован для компрометации сотрудников советских учреждений и послужить поводом для раздувания очередного политического скандала. Именно поэтому в Москве было принято решение сосредоточить основные усилия на развертывании действенной нелегальной сети.

И вот в конце 1933 года в Лондоне появился двадцатидевятилетний Арнольд Дейч для «прохождения курса психологии» в британской высшей школе.

Резидент нелегальной резидентуры быстро почувствовал, что ему прислали дельного человека.

Работа нелегальной резидентуры значительно оживилась. Вслед за Дейчем из Австрии приехали три агента, с которыми он работал еще в Вене. Один из них — «Джон» — был англичанином. Он помог «Стреле», с которой дружил в Вене, устроиться в лондонском офисе. Молодая австрийка окончила курсы фотографии, стала прекрасным фотографом. Квартира «Стрелы» использовалась для обработки и фотографирования разведывательных материалов, «Джон» выполнял оперативные поручения. Оба были исключительно добросовестными людьми.

Третья помощница — «Эдит», — тоже австрийка по национальности, вышла замуж за врача-англичанина. Она получила британское подданство, а через связи мужа — доступ в высшее английское общество. Задача «Эдит» состояла в изучении людей, работавших в интересовавших советскую разведку учреждениях. Действовала она активно и смело. Именно «Эдит» познакомила Дейча с Филби, первым разведчиком из будущей «кембриджской пятерки».

Арнольд Дейч сделал ставку на приобретение перспективной агентуры, которая впоследствии сможет влиять на внешнюю политику страны. Он начал присматриваться к студентам университетов и колледжей, где работали и учились выходцы из высшего общества Великобритании. Там, считал он, легче подыскать вероятных кандидатов и после установления с ними сотрудничества добиться их продвижения на нужные должности.

За относительно короткий срок Дейч подобрал себе группу надежных помощников, вхожих в учебные заведения, готовящие кадры для высших эшелонов английской администрации. Дейч и его доверенные лица сосредоточили внимание на Кембридже, Оксфорде, Лондонском университете, школах подготовки технического персонала Министерства иностранных дел.

О том, насколько внимательным и терпеливым был Дейч со своими юными подопечными, свидетельствовал Ким Филби. В течение длительного времени Дейч практически не давал ему заданий. «Он проверял прочность принятого мной решения, — говорил Филби. — Я приходил на встречи, как правило, с пустыми руками, но ответом было терпеливое и благосклонное отношение». «Когда наступила пора профессиональной подготовки, Дейч провел скрупулезную работу по освоению правил конспирации, основанную на продуманном сочетании теории и примеров из практики, частично из собственного опыта. Должен признаться, — писал Филби, — что порой мне казалось нудным повторение. Однажды я заявил:

— Этот вопрос мы отрабатывали десять раз. Нужно ли повторять снова и снова?

— Что? — вскричал он. — Только 10 раз! Вам придется выслушать это 100 раз, прежде чем покончим с этим вопросом.

Я глубоко благодарен ему за такую настойчивость. Когда я начал работать по-настоящему в нацистской Германии и фашистской Испании, я был буквально одержим идеями безопасности и конспирации. В значительной мере именно поэтому мне удалось выжить».

Окончив два университета, зная в совершенстве многие языки и обладая склонностями исследователя, Дейч принес в разведывательную деятельность новые идеи. Особое внимание он уделял применению знаний по индивидуальной и социальной психологии. Нестандартный подход позволил ему приобрести значительное число ценных источников. Трудно найти другого разведчика, который сумел бы за относительно небольшой срок — 5 лет пребывания за границей — выполнить такой огромный объем оперативной работы и с таким высоким качеством.

В 1935 году за достигнутые результаты Дейч был представлен к награждению личным боевым оружием. В представлении указывалось, что он, находясь на нелегальной работе за границей с 1932 года, «проявил себя на различных участках подполья как исключительно боевой и преданный работник… Товарищи, работавшие вместе с ним, отмечают его исключительные заслуги в организации нелегальной резидентуры, приобретении источников и работы с ними, исключительную инициативность по организации техники».

Когда на короткое время встал вопрос о переводе Дейча по соображениям безопасности в другую страну, резидент, не желая терять ценного сотрудника, написал в Центр: «1. Вы должны быть в своем решении относительно Стефана (псевдоним Дейча — Стефан Ланг. — Ред.) чрезвычайно осторожны: он имеет настоящую книжку (имеется в виду паспорт. — Ред.), и его происхождение ничего общего с нашей страной не имеет.

2. Он здесь прекрасно легализовался.

3. Он передвигается за границей лучше, чем я и мой заместитель, и вызывает меньше подозрений в обществе, чем мы все. Кроме оперативной работы, которую выполняет, он еще блестяще разбирается в технических вопросах. Учтите и такую «мелочь», как написание писем на родном для него немецком языке, чего никто, кроме него, сделать не может».

В 1937 году Дейч был вынужден выехать из Англии и временно прекратить работу со своими помощниками и источниками. Он написал руководству разведки письмо, в котором изложил свои соображения относительно дальнейшей судьбы этих людей. Письмо являет собой образец чуткой заботы и понимания психологии агентов. Приведем несколько выдержек: «Поехав в Лондон, я получил от Вас приказ законсервировать всех людей на три месяца, выдал всем жалованье до 1 февраля и договорился, что к этому времени к ним кто-нибудь приедет. Теперь уже конец февраля, а, насколько мне известно, встречались только с двумя. По различным причинам я считаю очень важным возобновить если не личный, то письменный контакт с нашими товарищами. Все наши люди — молодые и особенного опыта в нашей работе не имеют. Для них обещание со стороны наших работников является чем-то надежным, в чем можно быть абсолютно уверенным. Многие из них рассчитывают на наши деньги, так как они должны на них жить… Не получая от нас никаких известий, они могут испытывать разочарование. Все они работают прежде всего из-за убеждений и с энтузиазмом, и у них легко может возникнуть мысль, что мы от них отказались… Я еще раз хотел указать на особый состав нашего аппарата. Все они верят нам. Они уверены, что мы всегда на месте, что мы ничего не боимся, никогда не оставим никого на произвол судьбы, мы прежде всего аккуратны, точны и надежны. И успех нашей работы отчасти основывался до сего времени на том, что мы никогда их не разочаровывали. И именно теперь очень важно в психологическом отношении, чтобы мы послали им о себе весточку, даже и в том случае, если мы и не начнем с ними тотчас же работать».

В письме упоминаются семь человек, о которых прежде всего необходимо было позаботиться. Причем в каждом случае он дает конкретные рекомендации, на что в первую очередь необходимо обратить внимание.

Дейч внес большой вклад в совершенствование оперативной техники. Используя знания в физике и химии, он активно способствовал внедрению в практику разведывательной деятельности новых по тем временам технических средств, позволивших существенно повысить ее эффективность. Он разработал несколько рецептов средств тайнописи, которые применялись при поддержании связи с Центром и внутри резидентуры. Некоторые из ник оказались очень стойкими и успешно использовались на наиболее опасных линиях связи.

Дейч предложил использовать инфракрасные лучи в приборах ночного видения, в фотографии, при съемках в ночное время и с воздуха в облачные дни и др.

В то время наша разведка почти не использовала радио, шли лишь первые поиски путей по освоению методов поддержания дальней радиосвязи. Рекомендации Дейча в этом вопросе находили положительный отклик в Центре и реально учитывались при разработке новых радиотехнических средств.

Во время учебы в Лондонском университете Дейчем были официально зарегистрированы шесть патентов на изобретения. Предвосхищая будущее, он разработал конструкцию кинотренажера для летчиков, танкистов, моряков и артиллеристов. Тренажер отличался дешевизной и удобством. Описание этого изобретения, как и других, было направлено в Москву.

В ноябре 1937 года срок действия разрешения Дейча на пребывание в стране истек. Предполагалось, что он выедет за границу и там займется оформлением деловой визы для новой поездки в Англию. Однако от этого плана пришлось отказаться. Контрразведка заинтересовалась личностью Дейча, и по соображениям безопасности он был отозван в Москву.

Возвратившись в СССР, супруги Дейч получили советское гражданство и паспорта на имя Ланг Стефана Григорьевича и Жозефины Павловны. Сделано это было по желанию самих заявителей. Оставаясь в кадрах внешней разведки, Дейч был рекомендован в Институт мирового хозяйства Академии наук на должность старшего научного сотрудника, где работал до июня 1941 года.

С началом Великой Отечественной войны Дейч начал активно готовиться к выезду на работу за границу в качестве нелегального резидента. На этот раз ему предстоял путь за океан, в одну из латиноамериканских стран, которая использовалась Гитлером как важный источник сырья для немецкой военной промышленности. Дейч должен был там осесть, принять на связь ценную агентуру и организовать получение информации по германским поставкам. Перебраться в Латинскую Америку было решено через страны Южной или Юго-Восточной Азии. Однако не успел разведчик добраться до Тегерана, как началась война между Японией и США. Намеченный путь в страну назначения был закрыт.

Выработка нового плана затянулась, и деятельный Дейч, который считал возникшую задержку непозволительной тратой времени, направил начальнику разведки Фитину письмо с личной просьбой: «Обращаюсь к Вам как к начальнику и товарищу. Вот уже 8 месяцев я нахожусь в пути, но от цели мы так же далеки, как и в самом начале. Сейчас нам предстоят вновь неопределенность, выжидание. Этого я больше не могу совместить со своей совестью. Условия в странах назначения с момента отъезда из Москвы изменились. Поставленные тогда задания, насколько я понимаю, сейчас частично нереальны. Даже в самом лучшем случае потребуется 3–4 месяца, чтобы добраться до места…

Цель этого письма — изложить свои соображения и просить Вас как начальника и товарища помочь мне сейчас перейти на полезную работу и нагнать потерянное время.

Разрешите мне вернуться в СССР и пойти на фронт для выполнения непосредственной для войны работы. Если я нужен, пошлите меня на подпольную работу, куда хотите, чтобы у меня было сознание, что я делаю что-нибудь непосредственно для войны, для победы против фашистов».

Руководство разведки быстро отреагировало на обращение Дейча. Он вернулся в Москву, где был составлен новый маршрут переброски разведчика в Латинскую Америку.

В конце октября 1942 года Дейч и его помощник на пароходе «Эльна-2» отбыли из Архангельска в США. Однако в последний момент в связи с изменением маршрута капитан «Эльны» пересадил Дейча и его коллегу на транспорт «Донбасс», который следовал в Соединенные Штаты через Исландию.

Как часто бывает на войне, случайная смена судна и маршрута сыграла роковую роль в судьбе замечательного разведчика.

В конце 1942 года большой транспортный пароход «Донбасс» медленно покачивался на холодных волнах Норвежского моря. Небо, покрытое свинцовыми тучами, сливалось с водой такого же цвета.

Неожиданно из-за туч вынырнули немецкие бомбардировщики. Спикировав, они обрушили свой смертоносный груз на «Донбасс».

Это был уже второй налет на судно за последние сутки. Пронзительный вой пикирующих «юнкерсов» на несколько секунд смешался с разрывами бомб, треском палубных надстроек — и все внезапно стихло. Самолеты скрылись за облаками так же неожиданно, как и появились.

По данным Главного штаба ВМФ, часть команды разломившегося и затонувшего «Донбасса» спаслась и была подобрана в море немцами. Но среди спасенных Арнольда Дейча и его боевого товарища не было.

Впоследствии капитан «Донбасса», освобожденный из немецкого плена, рассказал, что взрывом Дейча отбросило в носовую часть корабля. Он попытался встать, но не смог: были перебиты ноги. Вместе с остатком корабля беспомощный разведчик быстро исчез в пучине.

Так закончилась короткая, но героическая жизнь Арнольда Дейча. Созданная им группа помощников и информационных источников в Англии много сделала для обеспечения безопасности нашей Родины и победы над фашистской Германией, хотя ему самому не суждено было дожить до нее.

2. Ким Филби делает выбор

Ким Филби стал легендарной личностью. Его имя прочно вошло в историю XX столетия как «суперагента» советской внешней разведки, сыгравшего исключительную роль в борьбе разведок великих держав в критические моменты истории — и в предвоенные годы, когда решался вопрос, быть или не быть новой мировой бойне, и в годы войны, когда усилия всех прогрессивных и демократических сил мира были сконцентрированы на борьбе с фашизмом, и наконец, в годы холодной войны, когда мир снова оказался перед угрозой еще более страшной, ядерной, катастрофы.

Обычно имена разведчиков, особенно выдающихся, на долгие годы остаются тайной, похороненной в архивах секретных служб. С Кимом Филби вышло иначе. В том, что о нем стало широко известно в мире, разведчику повезло и не повезло одновременно. Повезло — потому, что его имя не осталось в пыли архивных папок, он стал мировой известностью, что дало ему возможность продолжить свою активную деятельность и начать новую страницу в борьбе за дело, которому он посвятил свою жизнь. Не повезло — потому, что мировая известность пришла к нему в результате невольной расшифровки его принадлежности к советской разведке. Слишком много факторов незримо связаны цепью взаимозависимости, и далеко не всегда все можно предвидеть и учесть, подчинить события своей воле. Филби вынужденно поставил себя под удар, спасая от неминуемого ареста своих друзей, агентов советской разведки Маклина и Берджесса. И имя разведчика зазвучало на весь мир. Сам факт существования в руководящих сферах Интеллидженс сервис советского агента поднимал престиж советской разведки и действовал удручающе на ее противников. За девять лет работы в английской разведке Филби прошел все служебные ступени. В 1949 году он был назначен на должность офицера связи с Центральным разведывательным управлением (ЦРУ) и Федеральным бюро расследований (ФБР) США, внедрившись та-ким образом в самый центр подрывной деятельности западных разведок против Советского Союза. Филби даже рассматривался в качестве кандидата на должность начальника британской разведки.

Когда в 1978 году были обнародованы сведения об истинной роли Филби, хорошо знавший его бывший сотрудник ЦРУ Майлз Коуплэнд заявил: «Это привело к тому, что все чрезвычайно обширные усилия западных разведок в период с 1944 по 1951 год были безрезультатными. Было бы лучше, если бы мы вообще ничего не делали»[6].

Ким Филби (полное настоящее имя Гарольд Адриан Рассел Филби, прозвище «Ким» родители дали своему сыну в честь героя одного из романов Киплинга) — продолжатель одного из старинных родов Англии. Его дед по отцу, Монти Филби, в конце прошлого века владел кофейной плантацией на Цейлоне, а его жена, бабушка Кима Филби, Квинти Дункан, происходила из известной в Англии семьи потомственных военных. Один из представителей этой семьи — маршал Монтгомери. Таким образом, Ким Филби был отдаленным родственником знаменитого британского полководца. Отец Кима, Сент-Джон Филби, долгое время работал в английской колониальной администрации в Индии, а затем увлекся востоковедением и стал известным и уважаемым в Англии арабистом. За свои научные труды он был награжден медалями Королевского картографического и Королевского азиатского обществ. Будучи оригинальным человеком, он принял мусульманское вероисповедание, взял саудовскую девушку из числа рабынь в качестве второй жены, подолгу жил среди бедуинских племен, был советником короля Ибн Сауда. Но Ким воспитывался в духе классических британских традиций и получил наиболее престижное в Англии образование.

Когда речь идет о Киме Филби как об агенте советской разведки, невольно напрашивается вопрос: как человек такого круга и воспитания мог принять решение связать свою судьбу с советской разведкой? В небольшом очерке о первых шагах Филби в разведке, основанном на архивных материалах и рассказах самого Филби, мы и постараемся ответить на этот вопрос.

Начало 30-х годов. Англия. Кембридж. Молодые люди, поступившие на учебу в это привилегированное учебное заведение, с жаром обсуждают события политической жизни. Капиталистический мир только что пережил экономический кризис невиданных доселе масштабов со всеми его ужасающими последствиями: безработицей, нуждой, отчаянием, крушением надежд на лучшее будущее. Почему разразился кризис? Что, капитализм как система исчерпал себя? — задавали себе вопросы многие молодые люди.

А на востоке Европы государство с новым общественным строем претендовало на создание общества социальной справедливости. Его экономические и политические успехи были бесспорны. Коммунисты проповедовали идеи, которым нельзя было отказать в притягательности.

В Германии к власти пришли фашисты с их стремлением завоевать для «высшей арийской расы» «жизненное пространство». Идеология и практика фашизма отталкивали честных людей мира. Ведущие же капиталистические страны вместо того, чтобы обуздать фашизм, заигрывали с ним, стремясь использовать фашистскую Германию для сокрушения Советского Союза.

Атмосфера приподнятости, гражданского долга и личной ответственности, причастности к происходящим в мире событиям не могла не повлиять на молодого Филби. Он решил посвятить свою жизнь делу борьбы за социалистические идеалы. Много позже он сам скажет об этом гак: «Я принял решение работать в какой-нибудь форме на коммунистическое движение в мою последнюю неделю в Кембридже. Процесс моего прихода к этому решению продолжался около двух лет. Отчасти это был рациональный подход, отчасти эмоциональный. Он включал в себя изучение марксизма и, конечно, изучение «великой депрессии» и подъема фашистского движения. Конечно, у меня были и сомнения, и надежды, и критика самого себя, но мое самообразование и влияние внешних факторов, событий в мире привели меня к этому решению. Я уже не видел способов обойти этот вопрос: либо я должен принять это решение, либо я вообще должен бросить политику. И однажды вечером я сидел в своей комнате в Кембридже, сидел в кресле и принял решение. Это решение было принято на всю жизнь. В то время это решение было известно только мне. Я сказал это самому себе».

Однако Ким Филби не спешил стать официальным членом коммунистической партии. Что-то удерживало его от этого. Возможно, рутина повседневной партийной работы — митинги, распространение газет и тому подобное. Не для этого готовил себя Филби. Юноша искал более эффективный путь участия в антифашистской борьбе. Он хотел проверить себя на боевой, опасной работе, убедиться в своих возможностях и готовности идти на жертвы. Филби решил уехать в Австрию, помогать там антифашистам. Австрия 1933 года была тем местом в Европе, где шла реальная борьба с фашизмом. Страна находилась на грани фашистского переворота. Обстановка усугублялась тем, что в Австрию хлынул поток беженцев из гитлеровской Германии Прогрессивные партии и организации оказывали им помощь, организовывали их нелегальную переброску в «безопасные» страны Европы. Для этого нужны были деньги, документы, а главное — люди, которые бы занимались этой связанной с риском работой. В Париже действовал Комитет помощи беженцам от фашизма.

Перед Филби встал вопрос, как связаться с австрийскими коммунистами. За советом он обратился к лектору, позднее профессору экономики Кембриджского университета Морису Доббу, который был членом Коммунистической партии Великобритании. Добб сказал: «Я наблюдаю за вами уже несколько лет и вижу ваше движение в этом направлении. Я очень рад, что вы приняли это решение».

После этого он дал Филби рекомендательное письмо к руководителю Комитета помощи беженцам.

И вот Филби в Вене. По рекомендации друзей он поселился в очень уютной комнате в квартире родителей Литци Фридман — активистки Австрийской компартии. Вскоре отношения между двумя молодыми людьми, которых связывали общность интересов и участие в рискованном деле, стали близкими.

В венской организации МОПР (Международная организация помощи революционерам) Филби пришлось выполнять множество обязанностей. Он был и казначеем ячейки, и составителем листовок, и сборщиком пожертвований. Но его главной работой было поддержание связей с коммунистами, нелегально жившими в Австрии, Венгрии и Чехословакии. Английский паспорт давал ему возможность путешествовать практически беспрепятственно.

«Обычно я брал с собой большой конверт, в котором было достаточно много бумаг, и часто кроме этого я брал еще с собой посылку, завернутую в коричневую бумагу. Что там было внутри, я понятия не имел. Могли быть деньги, могли быть инструкции, могли быть частные письма от мужа к жене. Я брал все это на полном доверии. Но если бы меня арестовали или задали вопрос, что находится в конвертах и в посылке, — вспоминает Ким Филби, — то я просто бы ответил, что кто-то из моих друзей попросил меня провезти это, а что там внутри, я не знаю. Может быть, мне задали бы вопрос: а кому вы все это везете? На это я был готов ответить: у меня есть адрес в бумажнике. Вынул бы бумажник, стал бы искать адрес и, естественно, сказал бы, что, о Боже, я забыл его в Вене. Конечно, это не самая убедительная история, но вы не всегда можете рассказывать только убедительные истории. Конспирация в то время была на любительском, очень примитивном уровне».

Столь же незамысловатым был и пароль для встреч в Праге или Будапеште — ветка мимозы. Несмотря на всю незащищенность этой курьерской деятельности, Филби утверждал, что не помнит ни одного случая, когда бы он почувствовал опасность этих поездок.

В начале 1934 года Филби полагал, что все идет к скорому захвату власти в Австрии нацистами. И хотя он с его английским, «почти дипломатическим» по престижности, паспортом мог чувствовать себя в безопасности, Филби понимал, что Литци Фридман расправы не миновать. Член компартии, наполовину еврейка, отсидевшая к тому же в тюрьме за политическую деятельность, она могла стать одной из первых жертв грядущего террора. «Если бы пришли нацисты, конечно, с ней бы покончили, — говорит Филби. — Поэтому я решил жениться на ней, дать ей английский паспорт, вернуться в Англию и продолжать партийную работу оттуда, из Англии».

Это и произошло в апреле 1934 года. Работа в Австрии, угроза фашизма, увиденная там собственными глазами, прочувствованная сердцем и понятая умом, оказали сильнейшее воздействие на окончательное формирование у Кима Филби коммунистических убеждений. Первым его шагом по приезде в Лондон было обращение в штаб-квартиру Коммунистической партии Великобритании с просьбой о приеме в ее ряды.

— Где вы были? — спросили его там. — Кто вы такой?

— Я был в Австрии, принимал участие в восстании.

— Ну, эго мы должны проверить. Партия там находится на нелегальном положении, поэтому сделать это нелегко. Приходите недель через шесть.

Эти шесть недель были, пожалуй, поворотным временем в судьбе Кима Филби. Он так никогда и не стал членом компартии, оставаясь коммунистом всю жизнь. Его последней «коммунистической акцией» было участие в первомайской демонстрации 1934 года.

Ким Филби не знал, что советская внешняя разведка давно уже обратила на него внимание. Еще когда он учился в Кембридже, его заметили как способного и честного юношу, который задумался над своим местом в жизни в борьбе за лучшую долю человечества. Знала советская разведка и о пребывании Филби в Австрии, его участии в антифашистской работе, о его желании примкнуть к английским коммунистам. Но ведь есть и другой путь борьбы — подпольная работа, путь опасный, но благородный. Разведка решила предложить его Киму Филби.

Филби рассказывает: «К счастью, еще до того, как закончился этот шестинедельный период, меня нашла одна моя знакомая по Австрии и спросила, не хотел ли бы я встретиться с одним очень важным человеком, который может меня заинтересовать. (Эта знакомая Филби носила имя Эдит Тюдор Харт. — Лет.)

— Конечно, — ответил я, не колеблясь.

И через два или три дня мы отправились с ней в длительное путешествие по городу, беря такси, спускаясь в метро, идя пешком, неожиданно останавливая такси и пересаживаясь в другое.

— Ким, я вас очень прошу, не спешите, потому что мне нужно запомнить как можно больше деталей.

— Я понимаю, я не буду спешить.

Одним словом, это было очень сложное путешествие, длившееся несколько часов. И закончилось оно в середине дня в Риджентс-парке в Лондоне. Там мы увидели человека, который сидел на скамейке. Моя знакомая подвела меня к нему и сказала: «Вот тот человек, о котором мы с вами говорили».

— Здравствуйте, — сказал я.

Человек на скамейке пожал мне руку. Я увидел, как моя знакомая из Австрии быстро уходит от нас. Больше я ее никогда не видел. А я остался с этим человеком. Он начал расспрашивать меня о моих взглядах, о моей деятельности. Большей частью мы говорили по-немецки. После долгой беседы он сказал мне:

— Я знаю, что вы хотите вступить в коммунистическую партию. Вы станете одним из многих тысяч коммунистов. Вы будете иметь прямую связь с рабочим классом. Прямую связь. Однако вы по образованию, по внешности и по происхождению — буржуа. И впереди у вас могла бы быть буржуазная карьера. А нам нужны люди, которые могут войти именно в буржуазию. От нас войти.

Я не задавал ему каких-либо конкретных вопросов о нем самом. И, честно говоря, я даже не знал тогда, откуда он, кого он представляет — Советский Союз или Коминтерн. Но смысл этого разговора заключался в том, что он предлагал мне очень интересное будущее, очень интересное занятие и перспективы, с тем чтобы я, находясь на интересных должностях, давал ту информацию, какую обычно коммунисты получить не могут.

— Другими словами, вы просто вежливо спрашиваете меня, не соглашусь ли я быть агентом глубокого проникновения?

— Именно это я и хочу вам предложить.

Мне все это чрезвычайно понравилось. Мое будущее выглядело теперь романтически. И хотя потом я понял, что деятельность моя не всегда могла быть определена словом «романтическая», а была эта деятельность трудной, будничной, иногда очень тяжелой, но тогда я не знал этого. Да если бы и знал, может быть, все равно дал бы тот же самый ответ.

— Я согласен, — сказал я.

Мы условились встретиться с ним через две недели».

Эта беседа в Риджентс-парке состоялась в начале июня 1934 года. Человеком на скамейке был советский разведчик-нелегал Арнольд Дейч, он же Отто. Филби с этого времени в оперативной переписке стал именоваться «Зенхен», что в переводе с немецкого на русский означает «Сынок».

Итак, в июне 1934 года Ким Филби начал свою работу в советской разведке. Первое, что попросил его сделать Дейч, это прекратить все контакты с коммунистами, с людьми, даже просто сочувствовавшими коммунистам, чтобы выглядеть безупречным в глазах английского истеблишмента. Жена Филби Литци, которая знала о его связи с советской разведкой, должна была сделать то же самое. Нужно было также избавиться от левой литературы в домашней библиотеке. Второе, что предстояло сделать Филби, — это внимательно присмотреться к своим друзьям и знакомым, в том числе по Кембриджу, с точки зрения их пригодности для работы в разведке. И наконец, третье — определить свою карьеру, опять же с точки зрения решения разведывательных задач.

В июле 1934 года перед нелегальной разведывательной группой в Лондоне Центром была поставлена долговременная задача проникновения в британскую разведку — Интеллидженс сервис — и получения информации о ее намерениях и конкретных действиях в отношении Советского Союза. В какой мере Ким Филби, за плечами которого был один из самых престижных университетов не только Великобритании, но и мира, мог решить эту задачу? Дипломатическая карьера оказалась для него недоступной из-за отказа университетского преподавателя экономики Робертсона, старого друга отца, рекомендовать «радикального социалиста», каким он считал Кима, на работу в Фо-рин офис. Его друзья сами только лишь начинали свой жизненный путь и ничем помочь ему не могли. Отец, которого в прессе того времени сравнивали со знаменитым разведчиком Лоуренсом Аравийским, почти ничем не помогал сыну в его карьере и был счастлив, когда тот избрал профессию журналиста и стал редактором малозначительного журнала «Ревью оф ревьюз». Казалось бы, пути для проникновения в разведку нет.

Иначе думал резидент-нелегал А.М. Орлов — очень опытный, изобретательный и темпераментный разведчик, с которым Филби стал работать в конце 1934 года. Именно журналистика открыла Филби путь в английскую разведку. Ким мог встречаться и беседовать с самыми различными людьми. Кое-что рассказывал ему отец. В 1935 году от Филби стала поступать иногда более, иногда менее ценная политическая информация. В июне 1935 года Филби сообщил о закрытом заседании Центрально-Азиатского общества, где его отец делал доклад об Англо-Персидской нефтяной компании, информацию о короле Ибн Сауде и английской политике в отношении Саудовской Аравии.

Особый интерес для Центра представили полученная им копия ответа саудовского посла Министерству иностранных дел Великобритании с согласием на строительство англичанами на Ближнем Востоке военно-воздушной базы, а также обзор деятельности Военного министерства и его разведки с характеристиками на некоторых ее сотрудников.

Последняя информация была получена от университетского приятеля Кима Филби Тома Уайли, который занимал должность секретаря постоянного помощника военного министра. В июне 1935 года Орлов писал в Центр:

«К числу новых агентурных наметок относится имеющийся у «Зенхен» подход к его университетскому товарищу, некоему Уайли, работавшему в последние годы на неинтересной для нас должности и назначенному месяца три тому назад секретарем постоянного помощника военного министра Криди… Уайли — способный и образованный малый… Я дал «Зенхен» задание ничего не предпринимать по существу, возобновив только дружбу с ним». Эта дружба дала возможность Филби длительное время получать от Уайли ценную информацию.

А.М. Орлов нашел путь, как можно использовать журнал, где работал Филби, в интересах разведывательной работы резидентуры. В расчете выйти на секретарей интересовавших советскую разведку английских учреждений он дал через «Зенхен» объявление в газету о том, что требуется машинистка-стенографистка, способная работать по линии экономико-политической литературы. «Среди моря предложен ий, изъятых нами из почтового ящика, — писал Орлов в Центр, — наиболее подходящей оказалась стенотипистка центрального секретариата морского министерства. Чтобы познакомиться с ней поближе, «Зенхен» взял ее на вечернюю работу в свою редакцию (2 раза в неделю). Теперь перед нами задача подыскать ей «любовника». Сами понимаете, что исход такого дела всегда чрезвычайно загадочен». В архиве сохранилась резолюция Центра на письме: «Использование «Зенхена» для вербовки категорически запретить». Центр понимал перспективность Филби. Его ждали большие дела. Изучение секретарши морского министерства было поручено сотруднику резидентуры.

И все же главная задача, поставленная Центром перед лондонской группой, — проникновение в британскую разведку — была далека от решения.

Вскоре, однако, открылись новые возможности для использования Филби.

Том Уайли познакомил его со своим другом Тэлботом, который уже несколько лет редактировал журнал под названием «Англо-русская торговая газета». Это издание было органом ассоциации тех английских финансистов и бизнесменов, которые имели деловые интересы в дореволюционной России и хотели бы получить кое-что назад. Их давление на парламент в этом направлении успеха не имело, с возрастом они отходили от активных дел, журнал постоянно терял денежную поддержку и тихо умирал. Тэлбот, встретив как-то Филби, сказал ему:

— Слушай, поскольку мой журнал умирает, что если мне начать новый, такого же рода, но на англо-германской основе, для активизации англо-германской торговли?

Филби эта мысль показалась весьма интересной, и они обсудили ее.

— Я уже в возрасте, — сказал Тэлбот. — Я слишком стар, чтобы начинать еще один журнал. Мне нужен молодой редактор. Почему молодой — чтобы он не запросил слишком много денег.

Нетрудно догадаться, что он имел в виду своего собеседника. Была названа сумма, которая устраивала Филби, и он сказал: «О’кей». «Мне кажется, — говорит Ким, — что вот это мое согласие и было началом моей действительной работы для Советского Союза». К тому времени А.М. Орлов уехал и работой Филби снова руководил Отто.

Как редактор нового журнала Филби вступил в Англо-германское содружество — организацию, которая существовала в то время для улучшения отношений между Англией и нацистской Германией. У него появились знакомые в немецком посольстве, а через них и доступ туда. Он начал получать малодоступные сведения о неофициальных контактах между Англией и Германией через финансистов, промышленников, специалистов по экспорту и импорту — всех тех, кто был заинтересован в сближении двух стран.

Филби стал часто ездить в Берлин — примерно раз в месяц на неделю. Будучи представлен Риббентропу, еще когда тот был послом в Лондоне, он продолжал встречаться с ним и его сотрудниками и в Германии. Завязались, естественно, и контакты с геббельсовским Министерством пропаганды.

Весьма продуктивная и полезная в разведывательном отношении, эта работа была особенно тяжела для Кима Филби психологически. Он оказался среди тех, кого ненавидел и из-за ненависти к которым, собственно, принял решение сотрудничать с советской разведкой.

Горьким воспоминанием отзывался у Филби визит к одному старому знакомому. Увидев его, тот спросил: «Скажи, пожалуйста, а когда ты был в Австрии, ты уже работал полицейским осведомителем против нас?»

Однако дело разведки, которому посвятил себя Филби, стало для него делом жизни. Он был готов идти на такие жертвы. Отто постоянно напоминал ему, что его задачей является вылепить из себя не образ нациста, а образ независимо мыслящего англичанина, который воспринимает гитлеровскую Германию как фактор европейской жизни середины 30-х годов и пытается извлечь из этого экономические и культурные выгоды для своей страны.

Можно только поражаться интуитивному, а может быть, и осознанному чувству меры Арнольда Дейча, так же как и его дальновидности и прозорливости. Как бы сумев заглянуть в будущее, он предполагал, что Англия будет воевать с Германией. И тогда, если переусердствовать в подаче Филби как пронацистски настроенного журналиста, ему не миновать тюремного заключения в период Второй мировой войны. Именно так и случилось с Кэрролом, редактором нацистского листка, который заменил в конце 1936 года журнал, издававшийся Филби.

На следующей же встрече с Отто Филби рассказал ему об этом разговоре с контактом в Министерстве пропаганды, который сообщил ему о прекращении финансирования журнала. Тот, к его удивлению, ничуть не огорчился и сказал:

— Ну и черт с ними. Это как раз вовремя, потому что ты едешь в Испанию.

— Куда? — переспросил обрадованный Филби. Он с детства очень интересовался Испанией. Но в 1936 году там уже шла война. — Куда я еду? В Мадрид, в Барселону, в Валенсию? — Филби назвал районы, занятые республиканцами.

— О нет, ты едешь на другую сторону. На какой еще стороне может находиться Ким Филби, английский журналист и «искренний друг нацистской Германии»?

В этот период работы советской разведки с Филби в составе лондонской нелегальной резидентуры появился новый резидент, который сменил выехавшего в конце 1935 года в другую страну Орлова. Это был Теодор Малли, проходящий по делам внешней разведки под псевдонимом Манн. Но Филби и его друзья по кембриджской группе знали его как Тео. С апреля 1936 года он как резидент стал руководить работой А. Дейча, совместно с ним разрабатывал и планировал операции по наиболее эффективному использованию возможностей Филби и его продвижению в британские спецслужбы. Малли лично провел несколько встреч с Филби в Лондоне и Берлине, куда он для этого специально выезжал. На этих встречах наряду с прочими обсуждался и вопрос о поездке Филби в Испанию.

Теодор Малли был далеко не ординарной личностью. Венгр по национальности, католический священник, он служил в годы Первой мировой войны капелланом в австро-венгерской армии, на Карпатском фронте попал в плен к русским и до 1917 года находился в лагерях для военнопленных. Революция освободила его. К этому времени Теодор Малли многое переосмыслил. Ужасы развязанной империалистическими державами кровавой войны поколебали его прежнюю веру. Он решил, что для борьбы за общечеловеческие идеалы нужно идти другим путем. Он участвовал в Гражданской войне в рядах Красной Армии, а затем был приглашен Ф.Э. Дзержинским для работы в ЧК. Хорошее образование и интеллигентность, умение находить пути к сердцам людей и устанавливать с ними доверительные отношения, знание нескольких иностранных языков и западного образа жизни — все это помогло Малли стать превосходным разведчиком-нелегалом. Он успешно работал с нелегальных позиций в Австрии, Германии, Франции, Англии, приобретя для советской внешней разведки немало ценнейших источников информации. Он посвятил свою жизнь борьбе с надвигающейся угрозой фашизма, понимая, что она неминуемо ведет к новой мировой войне.

Однако судьба этого замечательного человека оказалась трагической. В июне 1937 года он был отозван в Москву и репрессирован. Впоследствии Теодора Малли полностью реабилитировали. Его имя навечно останется в памяти российских разведчиков. Фотография Теодора Малли занимает почетное место в Кабинете истории внешней разведки.

Поездка Кима Филби в воюющую Испанию была задумана не только и не столько с целью сбора информации о положении дел у франкистов. Она была в большей степени продолжением реализации плана советской разведки по расширению разведывательных возможностей Филби и созданию предпосылок для последующего внедрения его в английскую разведку. Перед Кимом была поставлена задача создать себе репутацию смелого, яркого журналиста, способного привлечь внимание английской разведки. Лучшего места, чем Испания, наиболее «горячая» в то время точка планеты, для этой цели не было.

Филби ехал в Испанию как независимый журналист, то есть за свои деньги, надеясь компенсировать расходы публикацией в Англии статей, которые он будет посылать с фронтов Гражданской войны. В действительности же, конечно, его поездка полностью финансировалась советской разведкой. Но чтобы «легендировать» эти средства, Филби пришлось продать часть своих книг.

Перед отъездом он получил адрес в Париже, на который должен был направлять почтой свои донесения, и несложный код для их зашифровки, исполненный на листочке тонкой, но очень прочной бумаги. Этот листочек в случае необходимости можно было смять и проглотить.

Путь в Испанию лежал через Португалию. В Лиссабоне Филби получил франкистскую визу не в посольстве, которого у мятежников тогда еще не было, а в так называемом «агентстве» Франко. В конце января он прибыл в Севилью, откуда и начал действовать. Приблизительно через две недели Филби начал отправлять свои письма на парижский адрес и старался писать каждую неделю. Военные действия, которые он мог наблюдать непосредственно как журналист, велись активно. Он мог видеть собственными глазами временные аэродромы, которые только строились, наблюдать перемещения войск и не только по петлицам и погонам определять, что это за войска. Кроме того, у него установились некоторые контакты с испанцами. Они любили поговорить и подчас так хвастались, что Филби даже не нужно было задавать вопросов.

В марте 1937 года произошел тот самый эпизод с кодом, который подробно описан в книге Филби «Моя тайная война». После того как при чрезвычайных обстоятельствах Ким вынужден был проглотить листочек с кодом, ему пришлось писать письмо в Париж с просьбой выслать новый. «Сложность состояла в том, — вспоминает Филби, — что у нас не было кодового слова для слова «код», поэтому я написал в письме, что потерял книжку, которую мне дали, и просил прислать новую».

Вскоре он действительно получил ответ от своего друга по Кембриджу Гая Берджесса, который назначил ему встречу в отеле «Рок» в Гибралтаре. Эта встреча состоялась и была наибольшим сюрпризом для Гая, так как он, по утверждению Филби, не знал до этого момента о его сотрудничестве с советской разведкой. Филби же прекрасно знал о работе Берджесса, поскольку сам рекомендовал его. Через некоторое время Берджесс «отплатил» Филби тем, что помог ему поступить на службу в Интеллидженс сервис.

В Гибралтаре Гай передал Киму новый код и деньги. Они вместе поужинали и весь вечер проговорили. Филби сообщил старому другу максимум информации о франкистах. На следующий день Гай уехал.

Вскоре и сам Филби вернулся в Лондон. Его первый трехмесячный испанский период закончился. На встрече с ним Отто начал Кима поддразнивать:

— Слушай, ты писал письма прекрасной женщине в Париже мадемуазель Дюпон. И как же тебе не стыдно было писать такие скучные письма?

— Попробуй написать интересное письмо, если в каждом пятом слове ты должен сообщать что-то серьезное, — отшутился Филби (таково было правило кода, которым он пользовался).

— Твоя информация, тем не менее, была очень важной, и Центр благодарит тебя за это, — сказал Отто. — Но теперь твое пребывание в Испании надо использовать уже на все 100 процентов. Тебе нужно двигаться в большую журналистику. Нам хотелось бы, чтобы ты снова поехал к Франко, но уже от какой-нибудь крупной газеты, чтобы иметь больше доступа ко всем вопросам. Для этого тебе надо опубликоваться в каком-нибудь солидном издании.

Филби написал статью о своих впечатлениях от Испании. Писал свободно, не связанный оковами франкистской цензуры. Потом пошел за советом к своему отцу. Тот сказал: «Надо начинать с самого верха. Пошли ее в “Таймс”».

Ким послал статью в «Таймс». Ему повезло. «Таймс» как раз лишилась своих двух корреспондентов во франкистской Испании. Один погиб в автомобильной катастрофе, другой не смог выдержать давления цензуры и подал в отставку.

И вскоре Киму позвонил его отец: «Я только что встретил в своем ютубе заместителя редактора «Таймс» Берингтона Вуда. Он сказал мне, что ты написал вполне приемлемую статью, и они будут рады напечатать ее. Более того, они были бы счастливы, если бы ты согласился поехать от них обратно в Испанию в качестве их постоянного корреспондента». «Я с удовольствием сделаю это», — ответил Ким.

Придя в редакцию «Таймс», Филби был тут же представлен редактору иностранного отдела Ральфу Диккену, пятидесятилетнему холостяку, «немножко помпезному, с налетом снобизма, но по сути своей доброму человеку», и главному редактору Доусону. Ему предложили перед отправкой в Испанию поработать две-три недели в редакции «Таймс», чтобы познакомиться с тем, как делается газета.

В лондонской резидентуре подготовка к отъезду Филби в Испанию также шла своим чередом. Ему были даны условия связи с А.М. Орловым, который после отъезда из Англии занимал пост резидента НКВД и советника по вопросам безопасности при республиканском правительстве в Испании. Встречи должны были происходить в приграничном с Испанией французском городке Нарбоне, куда могли выезжать и тот и другой. Поезд, который шел от Байона вдоль всей франкоиспанской границы до Нарбона по красивейшим долинам Пиренеев, славился своей великолепной кухней и был любимым видом досуга для отдыхающих и туристов.

В перерывах между встречами с Орловым Филби направлял информацию, написанную симпатическими чернилами, по адресу в Париже. В качестве симпатических чернил использовался самый обыкновенный фотографический раствор, который можно было купить в любом магазине. Его хранение дома не вызывало никаких подозрений. А вот с парижским адресом мог произойти серьезный провал. Дело в том, что это был адрес советского посольства. Много позже, когда Ким уже вернулся из Испании, он пришел в ужас, узнав об этом. Но, к счастью, провала не произошло: контрразведки тогда не были столь сильны, как сейчас.

В мае 1937 года с благословения «Таймс» и Арнольда Дейча Ким вновь выехал в Испанию. На этот раз он заручился рекомендательными письмами от немецкого посольства в Лондоне, где был хорошо известен как «сочувствующий». Но и без этого отношение к нему франкистов заметно изменилось к лучшему. Корреспондент «Таймс» считался важной персоной. Тем не менее Филби продолжал использовать свое прошлое знакомство с Риббентропом для укрепления положения и расширения связей. Даже пятиминутная встреча с Риббентропом, которая ничего не давала Филби с точки зрения информации, оказывала громадное влияние на развитие его контактов с нужными людьми. Как только они узнавали, что Филби был принят Риббентропом, то начинали вести себя гораздо свободнее и говорили о тех вещах, о которых никогда бы не посмели говорить ему, будь он простым журналистом. Может быть, именно эта тактика открыла Филби дорогу к знакомству и «дружбе» с начальником абвера в Испании.

Работать в стане франкистов человеку с коммунистическими убеждениями означало постоянно испытывать большой психологический стресс. Ему приходилось посещать поля сражений, усеянные телами убитых и раненых товарищей, быть свидетелем их расстрелов и казней. «Это почти невозможно описать, — рассказывает Филби. — Это было страшное испытание. Я старался в своих статьях подавить всякое чувство. Я старался сообщать только холодную информацию».

Война в Испании закончилась. Воцарился фашистский режим Франко. Для разведчиков и журналистов страна превращалась в тихую заводь. В начале августа 1939 года Филби вернулся в Лондон. Над Польшей уже нависла военная угроза. В редакции «Таймс» ему сказали, что в случае войны он будет главным военным корреспондентом и его корпункт будет находиться при штабе английских войск.

…В 1940 году, уже после падения Франции под натиском гитлеровских войск и возвращения Филби в Лондон, его вызвали в редакцию «Таймс» и сказали: «Вам звонили из Военного министерства. Капитан Шелдон хочет видеть вас».

Первые шаги Филби на пути в английскую разведку закончились. Он «вышел на большую дорогу». Как и другие члены «кембриджской пятерки», Ким Филби еще долгие годы продолжал работу в советской разведке. Рассказ об их делах — в следующих томах очерков.

3. Дональд Маклин: первые шаги

В январский день 1936 года Сталин просматривал документы, присланные ему Главным управлением государственной безопасности. Его внимание привлекло сообщение внешней разведки о секретных переговорах с Гитлером представителей английского правительства. Сведения были крайне важными. В разведывательном сообщении говорилось о подготовке заключения воздушного пакта и обмене данными о состоянии военно-воздушных сил между Англией и Германией.

Лондонская нелегальная резидентура сообщала, что документ МИД Англии получен ею через вновь приобретенного источника «Вайзе». Так начал свою оперативную жизнь один из лучших и ценнейших советских разведчиков, вошедший впоследствии в так называемую «кембриджскую», или «великолепную», пятерку. Сегодня его имя, как и имя Кима Филби, широко известно в мире — Дональд Маклин.

Дональд Маклин был выходцем из семьи, принадлежавшей к кругам лондонской политической элиты и имевшей широкие связи в правительственных кругах. Его отец был членом послевоенного кабинета. Как и Филби, Маклин учился в Кембриджском университете. Со своими друзьями-единомышленниками он тоже задумывался над острыми проблемами современности, искал свое место в политической борьбе. Примкнув к подпольной коммунистической студенческой ячейке, активно участвовал в ее работе, одно время был ее секретарем. Филби характеризовал Маклина как исключительно способного и убежденного в своих антифашистских взглядах человека. В Кембридже он получил диплом с отличием по иностранным языкам и намеревался держать экзамен на должность в Министерстве иностранных дел Великобритании.

Резидент нелегальной резидентуры в Лондоне А.М. Орлов (псевдоним Швед), принял решение о привлечении Маклина к сотрудничеству с советской разведкой и поручил это Арнольду Дейчу.

В 1939 году Арнольд Дейч, описывая историю создания кембриджской группы, вспоминал:

«У Шведа был план привлечь «Вайзе» и «Медхен» (Гая Берджесса. — Авт.) через «Зенхен» (Филби. — Авт.). «Зенхен» получил указание поговорить с «Вайзе»:

а) установить его возможности и связи;

б) узнать, готов ли уже «Вайзе» отказаться от активной партийной работы и, как и «Зенхен», начать с нами работать.

«Зенхен» выполнил наше поручение с положительным результатом для нас. «Вайзе» изъявил свою готовность».

Но события, которые Дейч уместил в несколько строчек текста, в действительности происходили не столь гладко. В августе 1934 года в один из приездов Маклина в Лондон Ким Филби пригласил его к себе в гости. Когда зашел разговор о партийной работе, Филби спросил, как его друг собирается вести ее в Министерстве иностранных дел, куда он намерен поступить на службу.

— Если ты будешь продавать там газету «Дейли уоркер», то не думаю, что долго продержишься. Но ты можешь вести там специальную работу.

И Филби пояснил, что он имеет в виду. Маклин задал только один вопрос:

— Ты имеешь в виду советское правительство или Коминтерн?

— Честно говоря, я не знаю. Но люди, с которыми я имею дело, занимают очень важные посты, работают в очень серьезной организации и связаны с Москвой.

Маклин задумался на минуту и спросил, можно ли ему посоветоваться со своим большим приятелем Джеймсом Клугманом.

— Если ты это сделаешь, то можешь забыть о нашем разговоре, — ответил Ким.

Через два дня Маклин сказал Филби:

— Я согласен.

В августе 1934 года Орлов находился по делам в Москве и обязанности резидента нелегальной группы советской разведки в Лондоне временно исполнял его заместитель Марр — нелегал Игнатий Рейф. Он выехал на связь в Копенгаген и 26 августа 1934 г. телеграфировал в Центр о результате беседы Филби с Маклином. Справка, снятая с этой шифртелеграммы, хранится в деле «Вайзе», как с тех пор стал именоваться Маклин в секретной переписке, и скупо информирует нас:

«Марр сообщает, что «Зенхен» связался со своим другом. Последний согласился работать. Хочет вступить в прямую связь с нами. Марр просит согласия».

Поскольку почтовой связи между лондонской резидентурой и Центром в течение длительного времени — с июня 1934 года по январь 1935 года — не было, то Москва имела весьма смутное представление о работе с членами будущей кембриджской группы. Центр осторожно ответил:

«От прямой связи воздержаться до проверки и выяснения его возможностей. Использовать пока через “Зенхен”».

18 сентября 1934 г. Орлов вновь вернулся в Лондон и, оценив ситуацию, самостоятельно принял решение об установлении непосредственного контакта с «Вайзе». Это дело было поручено Марру, который успешно провел первую встречу с Маклином в октябре 1934 года. В ноябре об этом докладывалось в Центр:

«С другом «Зенхен» — «Вайзе», о котором мы вам писали, мы связались. Он совершенно прекратил свои связи с земляками (имеются в виду коммунисты) и стал членом общества высших кругов… Его связи исключительны, и возможно, что он получит хорошую должность».

В феврале 1935 года в связи с вынужденным отъездом Марра из Лондона контакты с «Вайзе», учитывая его ценность и перспективность как источника, стал поддерживать сам Орлов. В то время Мак-лин был занят главным образом подготовкой к сдаче экзаменов на поступление в Министерство иностранных дел Великобритании, учился на специальных подготовительных курсах. Центр, однако, не был удовлетворен его работой только на перспективу, хотя и весьма заманчивую, и в начале 1935 года дал указание А.М. Орлову:

«Необходимо использовать «Вайзе» даже тогда, когда он еще не получил интересующую нас должность. Пришлите свои конкретные соображения».

Орлов через некоторое время сообщал в Центр:

«“Вайзе” готовится к экзаменам по МИД.

а) стал членом Women’s club, где сосредоточены женщины, преимущественно секретарши министерств и политорганизаций;

б) познакомился там с секретаршей жены Саймона (МИД);

в) подружился с сотрудником МИД Шакбергом. Последний, сам работая по Испании, не интересен, но через него он встречается со служивой публикой из МИД;

г) через американского журналиста познакомился с сотрудником МИД Стречером. Из 2-х источников подтверждается связь С. с секретным отделом;

д) познакомился с неким Craw Hunt, также сотрудником секретного отдела МИД».

Центр отреагировал на сообщение Орлова письмом от 7 марта 1935 г. В нем излагалась концепция работы Маклина на будущее так, как она виделась в Москве:

«9. О «Вайзе».

Ваше сообщение о нем чрезвычайно нас удовлетворяет. В отношении его наша основная установка: проникнуть через него в МИД. Просим направлять свою работу с ним неуклонно и твердо по этому направлению, поскольку «Вайзе» благодаря своим связям имеет реальные возможности добиться своего назначения в МИД.

Его новые связи, в особенности Шакберг и Стречер, поскольку они являются сотрудниками секретного отдела МИД, чрезвычайно интересны для нас.

Наше общее замечание о «Вайзе»: он, несомненно, перспективный источник, заслуживающий особенного внимания к себе, тем более что, судя по Вашим сообщениям, он действительно расположен к нам и работает не из-за материальных выгод. Последнее обстоятельство, естественно, не следует расценивать как наше указание на то, чтобы Вы не платили ему, тем более что, вероятно, ему необходима будет материальная поддержка в связи с тем, что он устраивается в МИД».

Появление у Маклина знакомств в высшем лондонском обществе само собой способствовало и выполнению важнейшего из поставленных перед ним условий секретной работы, а именно полному разрыву с компартией и отходу от нее. Вполне естественно, что «земляки», видя пассивность и даже некоторую холодность Маклина по отношению к бывшим товарищам по кембриджской партийной ячейке, через 3–4 месяца поставили, как писал Марр, «крест на его работе».

Итак, освободившись от связи с компартией, возобновив старые и заведя новые полезные связи в британском истеблишменте, окончив специальные подготовительные курсы, Маклин был готов к тому, чтобы выполнить свою главную задачу — поступить на работу в Министерство иностранных дел. Но для этого было недостаточно успешно сдать вступительные экзамены. В такой кастовой системе, как британская государственная служба, дополнительной гарантией и даже необходимостью были соответствующие рекомендации. Маклин приложил все усилия для того, чтобы получить их, и преуспел в этом на самом высоком уровне. Марр, уже вернувшись в Москву, в своем отчете о работе в Лондоне писал:

«Так как Болдуин (консерватор, в 1923–1929 и в 1935–1937 годах был премьер-министром Великобритании. — Лет.) является личным другом семьи Маклина, то матери «Вайзе» удалось получить письмо от него (письмо я лично видел), в котором он пишет, что всеми силами поможет «Вайзе» пойти на дипломатическую карьеру. В письме упоминается, что соответствующее лицо в МИД поставлено им, Болдуином, в известность, что он лично заинтересован в продвижении “Вайзе”».

В этих обстоятельствах ни Швед, ни Марр не сомневались, что блестяще подготовленный «Вайзе» сдаст экзамены и будет принят на работу в Форин офис. Так оно и произошло в октябре 1935 года.

Орлов, вынужденный покинуть Великобританию из-за опасности быть раскрытым, привез в ноябре в Москву копию поздравительного письма лорда Саймона Маклину в связи с поступлением последнего на работу в МИД. К тому времени Маклин уже знал, что работает не просто на антифашистскую организацию, а, по словам Марра, «является агентом Союза, и еще с большим желанием отдался нашей работе». Для него начался долгий период подпольной жизни и труда.

В МИД Маклин получил ранг третьего секретаря и назначение в Западный отдел министерства, ведавший отношениями Великобритании с такими странами, как Франция, Голландия, Бельгия, Испания, и делами Лиги Наций. Советский Союз находился тогда в ведении Северного отдела МИД. В этом отделе у Маклина был друг по фамилии Лебуше, который мог бы, по его словам, помочь с переходом туда, но эго было бы непросто. Да, впрочем, сначала Маклину приказано было лишь вжиться в атмосферу британского Министерства иностранных дел и установить там связи.

Истекшие несколько месяцев показали, что «Вайзе» пользуется свободным доступом ко всем документам, проходящим через его отдел. Обнаружилась вполне благоприятная обстановка для изъятия документов и их фотографирования.

По заведенному в то время в Форин офис порядку все входящие документы поступали сначала к секретарям отделов и затем, уже после обработки, докладывались чиновникам более высокого ранга — заместителям и начальникам отделов. При этом каждый второй или третий секретарь имел свободный доступ к материалам своих коллег. Можно было также брать секретные документы для работы на дом. И уже в начале 1936 года «Вайзе» принес на встречу с А. Дейчем первую пачку секретных документов. Со временем их поток и ценность стали возрастать. 24 мая 1936 г. Манн (Теодор Малли), уже принявший на себя с апреля руководство нелегальной лондонской резидентурой, сообщал в Центр:

«Пришел вечером «Вайзе», принес огромную пачку докладов… Мы сняли только часть (обозначена W — это от «Вайзе»), т. к. у нас вышли пленки, а сегодня воскресенье, да еще ночь. Хотел вынести бюллетень «Милитари интеллидженс» — не удалось сегодня. На Троицу он должен остаться в городе, надеемся, что сможет принести больше и того, что он еще до сих пор не сумел вынести». Это сообщение хорошо передает ту обстановку деловой озабоченности, которая сложилась в лондонской нелегальной резидентуре. Важное и опасное дело — добыча секретной информации — складывалось из обычных, на первый взгляд, будничных дел.

После вынужденного отъезда Орлова из Англии в конце 1935 года в лондонской нелегальной резидентуре остался только один оперативный работник — Арнольд Дейч. Несмотря на свои выдающиеся способности, он не мог один контролировать всю агентурную сеть, вести новые разработки и решать многочисленные технические вопросы. И хотя в январе 1936 года в Лондон приехал наш нелегал Теодор Малли, по чисто формальным причинам от него просто нельзя было требовать серьезной оперативной помощи. В его задачу входило исключительно поддержание связи с ценным агентом в английском МИД — «Магом». Но, поскольку Малли был опытным разведчиком, за плечами которого была и работа в контрразведке, и практика сложных вербовочных операций в Западной Европе, в Центре возникла идея именно ему поручить руководство нелегальной резидентурой. Малли был на короткое время отозван в Москву для инструктажа и в апреле 1936 года вновь вернулся в Лондон — уже резидентом.

В новом качестве Малли, по достоинству оценив способности и возможности Маклина, пришел к выводу о необходимости выделения работы с ним в самостоятельную линию. Это было бы и безопаснее, и эффективнее. Он бомбардировал Центр депешами: «Опять подчеркиваю Вам, что «Вайзе» нужно будет выделить в изолированную линию». На что Центр отвечал: «Берегите «Вайзе» как зеницу ока. Уделяйте ему максимальное внимание и осторожность».

Тем временем Маклин продолжал вести внешне ничем не примечательную, но напряженную и опасную жизнь. Он регулярно встречался с Малли или Дейчем и передавал им пачки важнейших документов, проходивших через его отдел в Форин офис. Документы фотографировались на квартире курьера резидентуры «Терты» и возвращались ему так, чтобы на следующий день он мог положить их на место. На тот случай, если очень ценные документы попадут к нему лишь на несколько часов, Малли передал ему фотоаппарат, чтобы Маклин мог переснять их сам. Все это было, конечно, чрезвычайно опасно, особенно после нескольких разоблачений, сделанных в Форин офис английской контрразведкой, и ужесточения в связи с этим режима работы с документами.

Но Маклин не был просто передаточным звеном в цепочке «МИД — советская разведка». Имея обширные связи, он сам осмысливал и анализировал получаемую информацию. Особый интерес представляли поступавшие от него сведения о постановке шифровального и дешифровального дела в Форин офис. Маклин сообщил, что англичане читают все телеграммы Коминтерна, дешифруют американские и немецкие шифртелеграммы. Особенно любопытен прием, к которому прибегала английская дешифровальная служба в надежде «расколоть» советский дипломатический шифр. Маклин писал, что с этой целью в британском парламенте инспирировался какой-нибудь запрос, касавшийся Советского Союза. На него, естественно, давался ответ английского правительства. Дешифровальщики при лом рассчитывали, что текст вопроса и ответа буквально будут переданы советским посольством в Москву шифртелеграммой. Поскольку шифрпереписка шла по открытым каналам и перехватить ее не представляло большого труда, то обращалось особое внимание на все шифртелеграммы, отправленные непосредственно после запроса и ответа в парламенте. Затем путем наложения известного текста на зашифрованный англичане пытались проникнуть в тайны советского шифра. По словам Маклина, советский шифр английская сторона все же не раскрыла.

Для советской контрразведки было интересно и то, что по информации, поступавшей в английский МИД, можно было вычислить ее источники. Так было установлено, что в Народном комиссариате иностранных дел действует английский агент и что в окружении известного деятеля международного коммунистического движения Мюнценберга также имеются агенты британской контрразведки.

Кое-что из того, что сообщал Маклин, было полезным для проникновения непосредственно в спецслужбы Великобритании. В августе 1936 года к Маклину попало письмо за подписью сэра Вернона Келла. Из него, как писал Малли в Центр, следовало, что Келл является «начальником секретной части МИ-5». «…Мы установили адрес Келла и в ближайшие дни установим за ним наблюдение, чтобы узнать, куда он ходит на службу».

В начале октября 1936 года Маклин сообщил, что у него в МИД побывал некто Дэвид Футман, который является сотрудником разведки Великобритании. Малли и Дейч решили направить Гая Берджесса на установление контакта с Футманом и подставить его тем самым английской разведке.

В середине 1937 года Арнольд Дейч в связи с истечением срока пребывания в Великобритании, где он изучал в университете психологию, должен был покинуть Лондон. Он только ненадолго вернулся туда осенью того же года, чтобы законсервировать все источники резидентуры. Дональд Маклин, как и другие, остался на некоторое время без связи.

Центр реализовал идею Теодора Малли о выделении работы с Маклином в отдельную линию только весной 1938 года, когда самого Малли уже не было в живых. К этому времени в нелегальную резидентуру в Лондон прибыла молодая разведчица Норма. Она сняла более или менее подходящую квартиру и скоро освоилась в этом большом городе. Ее единственной оперативной задачей было поддержание связи с «Лириком», как тогда именовался Маклин в оперативной переписке.

Норма была пятым по счету советским контактом Дональда Маклина, что по законам конспирации для четырех с небольшим лет работы слишком много, но такова была реальность тех лет.

Норма получила разрешение Центра на установление связи с Маклином 4 апреля 1938 г., а уже через шесть дней новый резидент советской разведки в Лондоне Сэм телеграфировал в Москву: «Связь Нормы с «Лириком» установлена». Началась будничная разведывательная работа. Маклин приносил документы Форин офис на квартиру Нормы, где она их фотографировала, и затем уносил с собой. Норма же, в свою очередь, передавала пленки Сэму.

Для постороннего глаза, если бы такой появился, скажем, в лице хозяйки дома, отношения Нормы и «Лирика» выглядели вполне естественно: молодой человек навещает молодую женщину: невесту ли, любовницу ли, и частота посещений зависит, наверное, от силы взаимного влечения, а не от того, как часто к третьему секретарю МИД попадают интересные документы. Однако то, что было легендой, вскоре переросло в близкие отношения. Норма и Маклин были молоды и красивы, делали одну работу, и это было естественно. Конечно, Центр никогда не узнал бы об этом, если бы Маклин, сам того не желая, не выдал их маленькую тайну.

Летом 1938 года он написал и передал через Норму письмо в Центр. Когда его вскрыли в Москве, то обнаружили сюрприз: письмо было подписано оперативным псевдонимом Маклина — «Лирик». По правилам конспирации Маклин не должен был знать свой псевдоним. В Лондон последовало указание разобраться, в чем тут дело. Сэм на встрече с Нормой спросил ее, как случилось, что Маклин знает свой псевдоним. Та призналась, что они влюблены и она назвала другу свой и его псевдонимы. Норма раскаивалась в легкомысленном поступке, Центр не знал, что делать. С трудом налаженная линия связи оказалась под угрозой. В конце концов решили оставить все как есть, сменив псевдонимы Норма и «Лирик» на Ада и «Стюарт». Хотя Ада и продолжала любить Маклина, на сей раз она не проговорилась. Доказательство тому — в автобиографии, написанной Дональдом в 1942 году: «В какой-то момент, я не помню, я получил тогда сладкозвучную кличку «Лирик» и, не имея противоположных данных, полагаю, что я ношу это имя и сейчас».

Еще в 1937 году Маклин предупредил Арнольда Дейча, что через некоторое время ему предложат поехать на работу в одно из посольств Великобритании. Он спрашивал, какое ему лучше выбрать Советская разведка была, конечно, больше заинтересована в его работе в Лондоне, но, понимая неизбежность отъезда, предприняла все возможное, чтобы приобрести в Форин офис другие источники информации.

Летом 1938 года Маклин сообщил, что вскоре выедет в Париж, где будет работать в качестве второго секретаря посольства Великобритании. Встал вопрос о том, как наладить с ним связь во Франции. Ада сильно переживала, что ее, помня прежнюю провинность, со «Стюартом» в Париж не направят, но Центр, решив, что создавать новую линию связи для Маклина было бы сложно, а разлука молодых людей нанесла бы им тяжелый душевный удар, приказал Аде в августе 1938 года собираться в Париж. «Норма приехала в Париж работать со мной, — писал Маклин в автобиографии, — и продолжала работать до моего отъезда вместе с посольством в июне 1940 года».

В Париже возможности Маклина получать информацию значительно сузились. Он понимал, что делает мало, и переживал из-за этого. К тому же ему пришлось включиться в светскую жизнь, которую он, как человек замкнутый, не любил. Видя надвигающийся кризис, Ада в декабре 1938 года писала в Центр:

«Работа в Париже является полным изменением для него во многих отношениях. Когда он был в Лондоне, он мог поступать так, как ему хотелось. Он имел своих друзей, имел возможность много читать. Иначе обстоит дело в Париже. Он должен вести совершенно иную общественную жизнь. Он должен посещать обеды и вечера. Вся жизнь сконцентрирована вокруг консульского круга. Он ненавидит эту атмосферу, но в то же время должен работать здесь. Я знаю, что он очень хороший товарищ, и новая обстановка не произведет на него влияния, но думаю, что письмо из дома будет ему очень приятно в этой обстановке. Он питает ко мне очень большое доверие и часто делится со мной своими мыслями, поэтому я знаю, что письмо для него значит очень многое. Я приносила ему инструкции по работе, а иногда и личные письма и поэтому знаю, какое впечатление они на него производят».

«Письмо из дома» означало «письмо из Москвы». Оно было написано Арнольдом Дейчем и действительно заметно подняло настроение Дональда, который ответил Дейчу посланием с благодарностью за поддержку.

В январе 1940 года Ада условным сигналом попросила о срочной встрече со своим вышестоящим контактом, советским разведчиком в Париже Фордом. После встречи Форд сообщил в Центр:

«На свидании Ада сообщила следующее:

За последнее время она заметила, что «Стюарт» сблизился с какой-то женщиной, хотя сам он об этом ничего Аде не говорил. Заметив ряд перемен в его поведении и комнатной обстановке, Ада решила прямо спросить об этом «Стюарта». Последний был удивлен, что Ада знает об этом, и признался, что интимно сблизился и любит молодую американку… Эта американка — Мелинда Марлинг — либеральных взглядов, дочь состоятельных родителей, живущих в Америке, без особого интереса к политике. «Стюарт» признался Аде в том, что сообщил Мелинде Марлинг о своей принадлежности к компартии и связи с нами по «шпионским делам». При этом «Стюарт» заверяет, что фамилии Ады он своей возлюбленной не выдал, хотя вообще говорил ей, что осуществляет связь с нами через одну женщину… Ада сообщает, что, согласно ее наблюдениям, поступок «Стюарта» объясняется несерьезностью и что он по-прежнему искренне и с воодушевлением работает с нами».

То, что Ада называла «мальчишеской несерьезностью», было на самом деле сильным чувством, которое Маклин испытывал к Мелинде, желанием заинтересовать ее собой и удержать таким образом. Это чувство Маклин пронес через всю жизнь. В 1942 году он объяснял свое давнее признание Мелинде о сотрудничестве с советской разведкой так:

«Когда мы впервые узнали друг друга, она не имела оснований думать о том, что я являлся чем-то большим, чем обыкновенным чиновником британской дипломатической службы… Через некоторое время она пришла к заключению, что мой образ жизни как дипломата делает наши отношения невозможными, и она ушла. Я сказал ей о причине, почему я веду такую жизнь. Тогда она вернулась, и мы с тех пор находимся вместе». Будучи человеком серьезным и глубоко порядочным, Маклин не считал возможным связывать свою судьбу с женщиной, которая не знала бы, чему он решил посвятить свою жизнь.

10 июня 1940 г. Мелинда и Дональд поженились. 12 июня британское посольство было эвакуировано из Парижа в связи с поражением Франции в войне с Германией. «Стюарт» вернулся в Лондон, чтобы продолжить работу в Форин офис. Ада уехала в Москву, чтобы потом снова, как она писала, вернуться на «внешнюю работу».

На конец 1940 года дело «Стюарта», где накапливались его материалы, составляло уже много томов. Пройдя треть своего пути работы в советской разведке, в письме в Центр, датированном 29 декабря 1940 г., он писал:

«Эта работа имеет для меня такое же значение, как для вас, если не большее, потому что она — моя жизнь, для нее я живу, и я изо всех сил буду стараться не делать ничего такого, чтобы подвергнуть ее опасности. Я не могу сказать, чтобы мне нравилась моя работа, но я признаю, что это один из постов в нашей великой борьбе, к которому я больше всего подхожу, и я намерен стоять на нем до тех пор, пока меня от него не освободят».

4. Гай Берджесс: путь в английскую разведку

Среди членов «кембриджской пятерки» имя Гая Берджесса стоит на особом месте. Мало о ком писалось и рассказывалось столько былей и небылиц, мало на кого выливалось столько грязи. Действительно, Гай Берджесс был далеко не ординарной и весьма противоречивой личностью. Наряду с исключительной природной одаренностью, острым аналитическим умом и широким разносторонним образованием он порой удивлял свое окружение экстравагантными поступками. Отмежевываясь от «буржуазного мировоззрения», Берджесс с присущими его характеру неуравновешенностью и открытостью демонстрировал этот разрыв своим «возмутительным» поведением и богемным образом жизни. Он нарочито неряшливо одевался, много пил, был агрессивен в спорах со своими оппонентами.

Существует мнение, что именно эти черты его личности и дали возможность советской разведке установить с ним сотрудничество. В действительности это не так. Хранящиеся в архиве СВР документы свидетельствуют, что дело обстояло как раз наоборот: отрицательные качества Берджесса были препятствием к его работе. Получив от Филби полную характеристику Берджесса, резидент лондонской нелегальной резидентуры А.М. Орлов и его помощник А. Дейч долго ломали голову, прежде чем приняли решение о начале работы с ним. Да и решение это носило скорее вынужденный характер: Маклин, уступая настойчивым расспросам своего друга Берджесса о причинах отхода от прежней деятельности в компартии, не выдержал и проговорился о том, что выполняет особое задание. Берджесс все мгновенно понял. В этих условиях Орлов и Дейч решили не выпускать его из поля зрения, постоянно держать под контролем. Повлияло на их решение и то, что Филби отозвался о Берджессе как об очень убежденном человеке. Будучи хорошими психологами, Орлов и Дейч поняли, что за необузданным характером Берджесса в действительности кроется легкоранимый, исключительно честный и порядочный человек, бунтующий против ненавистной ему среды.

Гай Берджесс родился в 1911 году в семье морского офицера, дослужившегося до вице-адмирала. Учился в одной из самых привилегированных частных школ Англии — Итоне. За Итоном последовал университет в Кембридже, где Берджесс изучал, а затем преподавал историю. Здесь в атмосфере всеобщего увлечения студентов и преподавателей марксизмом он стал членом подпольной коммунистической группы. Но его путь к марксизму не был лишь данью моде 30-х годов. Берджесс прочел огромное количество книг прошлых и современных мыслителей. И к марксизму он пришел через изучение теоретических трудов.

В январе 1935 года Дональд Маклин устроил Дейчу встречу с Берджессом. Гай с радостью принял сделанное ему предложение, сказав, что это для него большая честь и он готов пожертвовать всем ради дела. Так возникла кембриджская группа советской разведки, работавшая в составе трех человек (Филби, Маклин, Берджесс) до 1937 года, когда в нее начали вливаться новые выпускники Кембриджа.

Включение Гая Берджесса в нелегальную группу Орлова и появление в переписке резидентуры нового псевдонима — «Медхен», а также разработка некоторых оперативных комбинаций с его участием были для Центра совершенно неожиданными и вызвали вопросы. «Вы недоумеваете, кто такой «Медхен», и приказываете порвать с ним до объяснения Вам, кто он. Я отдал распоряжение Стефану (Арнольду Дейчу. — Лет.) по телефону с ним связь приостановить во исполнение Вашего указания, — писал Орлов в одном из своих писем в Москву. — Но я весьма удивлен недоразумением: я начинаю подозревать, что наши письма не полностью доходят к Вам или, может, часть из них была неполно проявлена… Наводчиками к нему были «Зенхен» и «Вайзе» (Филби и Маклин. — Лет.), расценивающие его как очень способного и авантюрного малого, могущего проникнуть всюду… «Медхен» — бывший земляк кембриджской группы, очень образованный парень, незаменимый в обществе, с авантюрными наклонностями. Хотя я его расцениваю ниже «Зенхен» и «Вайзе», считаю все же, что он пригодиться может».

Гай Берджесс, так же как Филби и Маклин, прекратил связь с подпольной партийной группой в Кембридже и переехал в Лондон. Встал вопрос о том, что делать дальше и на какую работу устроиться, чтобы быть ближе к выполнению главной задачи — проникновению в британскую разведку, а именно такую цель поставил перед новым сотрудником Дейч. Решено было идти классическим для разведки путем — использовать связи Берджесса. Вскоре Гай начал работать в Британской радиовещательной корпорации и несколько раз выступил по радио. Эти выступления привлекли к нему внимание. Теперь Берджесса можно было «подставлять» Интеллидженс сервис.

Весной 1937 года Маклин, служивший тогда в Министерстве иностранных дел, узнал и передал советскому разведчику данные на человека, который определенно являлся сотрудником английских спецслужб. Его звали Дэвид Футман. Арнольд Дейч вместе с Теодором Малли, сменившим в апреле 1936 года Александра Орлова на посту резидента нелегальной лондонской группы, разработали план комбинации с целью организации знакомства Берджесса и развития отношений с этим человеком. Теодор Малли в одном из своих писем в Центр писал о «Медхен»:

«Раньше он вел безалаберный образ жизни. Теперь стал серьезнее. Он не застенчив, а, наоборот, немного дерзок; какие бы ему ни дать задания, он везде пролезет. Когда ему скажешь: «Ты должен с тем-то и тем-то познакомиться», он это очень быстро сделает. Причем он не навязывается, а умеет сделать так, что интересующее нас лицо само его приглашает».

Дейч также считал, что Гай обладает такими способностями. Сумел он познакомиться и с Дэвидом Футманом. Было известно, что Футман кроме работы в английской разведке занимается также литературным трудом, пишет книги по истории (в том числе русской). Гай под этим предлогом связался с ним и предложил выступить на Би-Би-Си. Футман согласился, но запросил довольно высокий гонорар. Гай сумел уладить и этот вопрос. Между ним и Футманом завязались деловые, а затем и дружеские отношения. «Наконец мне удалось пригласить Футмана отобедать, — писал Берджесс. — В результате успешного и дружеского разговора я сблизился с ним настолько, что он пригласил меня к обеду на завтра». Гай суммировал свои первые впечатления о Футмане в емком портрете:

«Он интеллигентный, спокойный человек английского типа, но быстрый, сообразительный и красноречивый… Я узнал кое-что о его прошлом. Примерно в 1920–1924 годах он был вице-консулом в Египте. Затем он находился на аналогичной работе в Белграде. После этого он ушел с консульской службы и представлял на Балканах крупные фирмы. Этим он занимался несколько лет, а затем был вновь принят на государственную службу, где работает и сейчас, а именно в Контрольное бюро паспортов (прикрытие для офицеров разведки. — Авт.). Мы немного говорили об этом учреждении. Контрольное бюро паспортов, по его словам, наблюдает за иностранцами и за осложнениями в паспортном вопросе. Это я проверил через другого чиновника государственной службы — Проктора. Ф. держится настороже… Но я думаю, что я ему понравился, а этого я и хотел добиться».

Не ограничиваясь словесным пор третом Дэвида Футмана, Берджесс набросал его профиль карандашом. Этот рисунок до сих пор хранится в архиве СВР.

За этим ленчем последовали другие. Футман подготовил для Би-Би-Си две передачи, и, по словам Гая, он с ним очень подружился. В мае 1938 года Берджесс узнал от одного из своих многочисленных знакомых, что в отделе контроля паспортов «имеется работа». На следующей же встрече он сказал Футману, что слышал о вакансиях в его отделе, и спросил, не смог ли бы тот помочь ему устроиться туда, так как работа на Би-Би-Си его не очень устраивает. Футман ответил, что Берджесс является как раз тем человеком, который им подходит. Через пару дней Дэвид пригласил Гая на ланч и доверительно сообщил ему, что в действительности он сотрудник разведки и считает Берджесса вполне подходящим для этой работы человеком.

Это был первый успех лондонской нелегальной резидентуры в ее настойчивых попытках проникнуть в СИС. Путь через журналистику оказался верным. Но впереди было еще очень много работы — Гая Берджесса надо было продвинуть на такое место, где он мог быть максимально полезным для советской разведки.

Через неделю Футман познакомил Берджесса с командором Норманом, бывшим резидентом в Праге, откуда велась разведывательная работа против Советского Союза.

Встреча с Норманом проходила в Королевском автомобильном клубе. Позднее Берджесс на собственном опыте и из разговоров сотрудников спецслужб узнал, что этот клуб часто используется для встреч с агентами. Во всяком случае, все коллеги Берджесса были его членами и имели там открытые счета в ресторане.

Началось изучение Берджесса английской разведкой, которая также искала пути его наиболее эффективного использования. Вслед за Норманом появился майор Валентин Вивиан. Это был уже чиновник рангом повыше Нормана. Впоследствии он стал заместителем начальника британской разведки. Рассматривался вариант направления Берджесса в Италию для сбора сведений о намерениях итальянского правительства в отношении будущей франкистской Испании. Однако английская разведка затруднялась с выбором прикрытия Гая Берджесса для выполнения этого задания. Вивиан считал, что с позиций журналиста ему будет трудно справиться с этим заданием, а путь к дипломатическому прикрытию был бы слишком сложным и долгим.

Затем, узнав, что Берджесс ранее был коммунистом, Вивиан подумал об использовании его для изучения коммунистического движения Англии. «Мы хотим, чтобы вы работали не только в партии, — развивал свою мысль Вивиан, — но и среди отдельных лиц. Легальные члены партии не опасны. Вы не должны работать среди активистов.

Это — полицейское дело ими занимается специальный отдел. Вы должны интересоваться людьми, которые не состоят в партии. Вам следовало бы сперва познакомиться с Виктором Голланцем. Он имеет важное значение и очень опасен. Затем в Оксфорде имеется молодой студент по имени Деннис Джонс, Он настоящий революционер с шестнадцати лет. И в Оксфорде, и в Кембридже это конспиративное членство должно быть вскрыто. Затем на Би-Би-Си есть секретная коммунистическая организация. Надо выяснить, кто к ней принадлежит».

В конце беседы Футман и Вивиан объяснили Берджессу, что его основной и конечной целью будет добиться назначения от партии на какой-либо пост в Москве, имеющий отношение к культурной работе. По их мнению, ему это было бы сделать нетрудно.

Выход Гая Берджесса на контакт с антикоммунистической секцией И лтеллидженс сервис был его собственной инициативой — в то время он оказался без связи с Центром. Москва сочла такую игру слишком сложной и рискованной. Кроме того, это отвлекало его от главной цели — проникновения в те сферы английской государственной службы, которые имеют отношение к Советскому Союзу. Поэтому Берджессу запретили заниматься такого рода работой для английской разведки. Гай не был согласен с таким решением Центра. В своем следующем письме он объяснял свои мотивы следующим образом:

«Один антикоммунист, которого я встретил позже, сказал мне, что он использовал своего сына, оксфордского студента, как шпиона в левом крыле студенческого движения. Весьма вероятно, что таким образом они могут подставить кого-либо в Оксфорд или Кембридж и он сможет вскрыть меня или других известных вам лиц.

Я привел этот пример, чтобы показать и отметить, что лучше будет, если человеком, проводящим такую работу, будет наш человек, который имел бы возможность скрыть нужных нам людей или представить факты в таком виде, чтобы они выглядели маловажными или вводили в заблуждение. Иначе они могут сами найти кого-нибудь для этой работы.

Я говорю это потому, что хочу оправдать свое мнение о том, что я не совсем убежден вашим запрещением на такую работу. Если они поступают таким образом с нами, почему мы не можем делать то же с ними?»

Но указание Центра следовало выполнять, и через некоторое время Берджесс сообщил:

«Согласно вашим распоряжениям я сказал Ф., что не думаю, чтобы я когда-либо смог сделаться «левым» и работать провокатором в английской коммунистической партии. Они слишком не доверяют мне».

Дэвид Футман согласился с Берджессом в том, что компартия его назад не примет, и похвалил за честность в оценке собственных возможностей в этом отношении.

Целенаправленность и настойчивость Центра в достижении поставленной цели оправдали себя. Вскоре Футман познакомил Берджесса с майором Лоуренсом Брэндом, начальником созданной в марте 1938 года секции «Д» английской разведки. Эта секция была сформирована по указанию начальника разведки Синклера, и в ее задачу входило изучение альтернативных способов ведения войны. Секция «Д» действовала под прикрытием отдела статистических исследований Военного министерства. Фактически это было подразделение, которое занималось дезинформацией и проводило мероприятия по активному воздействию в выгодном для англичан направлении на наиболее важные политические события.

Берджесс был представлен Лоуренсу Брэнду в конце 1938 года. Первым серьезным заданием для Бая в секции «Д» были организация раскола еврейского движения в Палестине и создание оппозиции по отношению к сионизму и его лидеру доктору Вейсману. Укрепляя свои позиции на Ближнем Востоке, Англия действовала традиционными методами «разделяй и властвуй». Берджесс успешно справился с этим заданием.

Затем Берджесса подключили к работе секции по Бермании. Информируя нашу разведку об этом участке работы, Берджесс сообщал:

«Из разных бесед о наших задачах, которые я имел с майором Грэндом, с его помощником подполковником Чидсоном, с Футманом и т. д., я вынес впечатление в отношении английской политики, — писал Берджесс. — Основная политика — работать с Берманией почти во что бы то ни стало и в конце концов против СССР. Но эту политику нельзя проводить непосредственно, нужно всячески маневрировать… Главное препятствие — невозможность проводить эту политику в контакте с Битлером и существующим строем в Бермании… Чидсон прямо заявил мне, что наша цель — не сопротивляться германской экспансии на Восток».

Это была уже политическая информация о позиции Англии в отношении Бермании и Советского Союза. «Бюрократически, — писал Берджес, — мое положение определилось таким образом, что я буду связным между секцией «Д» английской разведки, Форин офис и Министерством информации… Мною подписан официальный секретный акт (Official secrets act) для СИС, и поэтому личный секретарь лорда Пэрта, начальника отдела информации в МИД, Янг сказал мне, что он будет иметь возможность давать мне любую информацию». Таким образом, Берджесс получил доступ к шифртелеграммам и сводкам Министерства иностранных дел. Его разведывательные возможности расширялись. Он продолжал получать довольно интересную, хотя и часто фрагментарную, политическую информацию и от сотрудников разведки. Біримечательна в этом отношении его беседа за ужином 3 августа 1939 г. с мисс Маттисон и начальником секции «Д» Брэндом. Ссылаясь на члена военной делегации Англии на переговорах в Москве генерал-майора Хэйворда, Грэнд поведал своим слушателям, что английское правительство исходит из того, что «в Англии мощь Красной Армии расценивается низко» и что «война Англии против Германии может быть легко выиграна». А посему нет особой нужды заключать соглашение с Советским Союзом и переговоры с ним должны быть затянуты до ноября, а затем прерваны.

То, что Грэнд рассказал об отношении англичан к переговорам с Советским Союзом летом 1939 года, накануне начала Второй мировой войны, подтвердили и другие источники Берджесса. В своем письме в Центр от 28 августа 1939 г. он сообщал:

«Во всех правительственных департаментах и во всех разговорах с теми, кто видел документы о переговорах, высказывается мнение, что мы никогда не думали заключать серьезного военного пакта. Канцелярия премьер-министра открыто заявляет, что они рассчитывали, что смогут уйти от русского пакта (действительные слова, сказанные секретарем Хораса Вильсона)».

Это была важная политическая информация, раскрывающая истинные намерения английского правительства по отношению к СССР в критический момент, когда Гитлер готов был совершить нападение на Польшу.

Функции Гая Берджесса в английской разведке не ограничивались только организацией антигитлеровской пропаганды. Высказанное когда-то Теодором Малли мнение о его разносторонних способностях («“Медхен” — мастер на все руки») разделяла и английская разведка. Грэнд, отвечавший за саботаж и диверсии, в августе 1939 года поручил Гаю еще одно направление работы — диверсионно-разведывательное, в том числе организацию экономического саботажа против Германии. Берджесс предложил Грэнду создать школу иностранных агентов, где бы их обучали диверсионной работе. Он считал это хорошим способом укрепить свое положение в разведке, узнать агентов, которых засылают за границу, и завязать связи с работниками разведки и контрразведки, которых можно было бы приглашать в школу для чтения лекций. Учебное заведение было открыто и послужило прообразом для будущих диверсионных школ отдела специальных операций. На работу в него и был поначалу взят не без помощи Гая Берджесса Ким Филби.

Однако вскоре карьере Берджесса в английской разведке суждено было закончиться. Умер начальник разведки Синклер, уволен его протеже Грэнд. Вслед за этим в конце 1940 года Берджессу предложили искать другое место.

С уходом Гая Берджесса из разведки его связь с английскими спецслужбами не оборвалась. Еще во время работы для Грэнда он по указанию полковника Вивиана поддерживал контакт с Гаем Лидце-лом из контрразведки и давал ему сведения на некоторых интересовавших его людей, например члена парламента Джеральда Хамильтона. Поэтому советской разведкой был разработан план, согласно которому Берджесс должен был попытаться получить для себя какой-нибудь пост в контрразведке. Старые знакомые Футман и Вивиан его поддержали. Футман даже написал с этой целью письмо в контрразведку. Кандидатура Берджесса там была поддержана. Он был представлен Кемпбэллу Джонсону и начал работать для него, используя свою старую связь — швейцарского журналиста Эрика Кесслера. С Эриком Кесслером Гай познакомился еще в 1938 году, когда подыскивал по заданию Грэнда возможность создания в Лихтенштейне радиостанции для ведения нелегальной антигитлеровской пропаганды, как с человеком, который может указать на нужные контакты в швейцарском госаппарате. Английская контрразведка ранее пыталась завербовать Кесслера через своего агента Устинова, отца известного американского актера Питера Устинова, но Кесслер от вербовки отказался, так как не доверял ему. Эрик Кесслер стал представлять для англичан еще больший интерес, когда оставил работу в газете «Нойе Цюрихер цайтунг» и перешел на службу в швейцарскую миссию в Лондоне. Берджесс предложил английской контрразведке завербовать его и в конце 1940 года успешно осуществил эту вербовку. Контрразведка дала швейцарцу псевдоним «Орэндж».

Через Берджесса Кесслер активно использовался английской контрразведкой для сбора политической информации и характеристик на интересовавших ее представителей дипломатического и журналистского корпуса в Лондоне, а также на некоторых англичан, втом числе и на представителей лондонского истеблишмента.

Естественно, что обо всем, что он делал для контрразведки, Гай Берджесс регулярно докладывал своим советским коллегам. Интерес англичан к влиятельным лондонским кругам вполне отвечал потребностям советской разведки, и она не прошла мимо тех возможностей, которые открывало ей сотрудничество Гая с «Хатой», как именовалась английская контрразведка в оперативной переписке. Сообщая в Центр о встрече с «Медхен» 14 октября 1942 г., лондонский резидент выдвигал следующую концепцию работы:

«В связи с разработкой и заинтересованностью «Хаты» Банком международного сеттльмента и участием «М.» в этой разработке «Хаты» открываются перед нами новые возможности в использовании людей «втемную». В данном конкретном случае «М.» имел задание шефа через Проктора (личного секретаря министра финансов) получить информацию о деятельности английских финансовых кругов в связи с Банком международного сеттльмента. «Хата» знает, что «М.» находится в хороших взаимоотношениях с Проктором, поэтому они поручили ему связаться с ним и выяснить поставленные ими вопросы у него. «М.» говорит, что Проктор для «Хаты» такую информацию давать будет.

«М.» вообще предлагает «Хате» завербовать Проктора для получения от него регулярной информации о положении в Министерстве финансов и среди финансовых кругов.

Этот план «М.» как будто может быть принят «Хатой», и они могут поручить «М.» вербовать его. В данном случае, если Проктор будет агентом «Хаты» и будет связан с ней через «М.», то он, несомненно, будет рассказывать последнему гораздо больше, чем он это делал до сих пор.

Далее, если план вербовки Проктора удастся, то перед «М.» может встать перспектива вовлечения в работу «Хаты» также и других видных англичан. Эту задачу перед «М.» мы и поставили. А именно: добиться такого положения в «Хате», чтобы он имел на связи интересную агентуру, которую мы смогли бы использовать в наших интересах через него “втемную”».

Пока Берджесс работал над реализацией этого плана, англичане дали ему задание привлечь к конспиративной работе лидера группы «Свободные венгры» Эндрю Риваи с целью разработки ими венгерской, чешской и польской политической эмиграции. Гай был знаком с Риваи через сотрудника отдела иностранной печати Форин офис Питера Хультона. Вербовка Риваи была осуществлена Берджессом в ноябре 1942 года от имени Секьюрити сервис. В ее анналах он фигурировал как агент «Тоффи».

Кроме вербовки агентов для английской контрразведки и от ее имени Гай Берджесс выполнял большое количество других ее текущих поручений. Это позволяло ему общаться с самыми различными людьми из английских секретных служб. За годы тесного сотрудничества с ними он уз над большое количество как кадровых офицеров спецслужб, так и английских и иностранных агентов, работавших на них. Он также пролил некоторый свет на формы и методы работы разведки и контрразведки Великобритании, что было, несомненно, полезно знать советской разведке. В письме в Центр от 1 июля 1939 г. Берджесс писал:

«Хорошей оценкой нашей работы является то, что через 6 месяцев я могу вам рассказать кое-что о них, в то время как через 6 лет работы с вами я не могу рассказать им ничего о вас».

Это было действительно так. Ни Берджесс, ни его товарищи по кембриджской группе не знали подлинных имен советских разведчиков, поддерживавших с ними связь. Для них они были Джордж, Отто, Билл, Генри, Пьер, Макс и т. д. Они даже не знали, постоянно ли живут их советские контакты в Англии или приезжают для встреч из-за границы. Иногда и сами кембриджцы для встреч выезжали за пределы Англии. Таковы были строжайшие правила конспирации.

В первые годы работы в советской разведке Гай Берджесс не располагал широким доступом к секретной информации. Он эпизодически передавал некоторые документы ограниченного пользования, например получаемые им от Грэнда еженедельные информационные сводки, составленные на основе материалов английского МИД и разведки. Но его возможности в этом отношении не шли ни в какое сравнение с возможностями Дональда Маклина. Однако этот недостаток Берджесс полностью компенсировал своей работой по приобретению для советской разведки новых ценных источников информации. Можно сказать, что он был просто создан для такого рода работы.

У Гая Берджесса было свое понимание первоочередности задач разведки и свои склонности к ведению разведывательной работы. Осознавая необходимость своего личного проникновения в специальные службы Великобритании и умело используя для этого свое сотрудничество с ними, он все же считал, что для него это работа по необходимости. В одном из оперативных писем нелегальная резидентура сообщала:

«Работа, которую он считает еще более важной и перспективной, работа, которую он стал бы вести с большим моральным удовлетворением, будучи абсолютно уверен в ее успехе и эффективности, — это вербовка для нас молодежи, оканчивающей Оксфордский и Кембриджский университеты и готовящейся к поступлению на государственную службу. Для этой работы он имеет таких помощников, как Блант по Кембриджу и «Гросс» по Оксфорду. К этой мысли «М.» возвращается на всех встречах, мотивируя это тем, что только такая агентура сможет дать нам единственную заслуживающую доверия информацию».

Гай Берджесс не ограничивался только тем, что просто говорил о своей очередной идее вербовки оперработникам. Им были подготовлены и направлены в Центр подробно разработанные письменные предложения, которые он озаглавил «О развитии работы среди студентов для подготовки их к гражданской службе». В них он, в частности, писал:

«Организация работы среди университетского студенчества имеет величайшее значение, поскольку через нее мы смогли бы управлять регулярным потоком людей, идущих на государственную службу, которых можно было бы вербовать до того, как они сделаются слишком выдающимися, и устраивать их на безопасные места той или иной отрасли службы. Два наиболее важных университета, конечно, — Оксфордский и Кембриджский. Чтобы вести там работу, нам нужен кто-нибудь, имеющий близкую связь со студентами».

Для Центра эти мысли Берджесса не были новыми. Ведь первым заданием Киму Филби было посещение Кембриджа с целью подбора наиболее подходящих кандидатур для работы в советской разведке, и он первым обратил внимание на Гая Берджесса. Но для того, чтобы поставить это дело на регулярную основу, нужны были люди, полностью преданные этой идее и осознающие необходимость ее практической реализации. В Кембридже Берджесс был именно таким человеком. В известной степени его вербовочная работа облегчалась тем, что он сам вырос на кембриджской почве.

В 1944 году, когда Берджесс устроился на работу в Министерство иностранных дел Великобритании и получил возможность передавать советской разведке сотни секретных документов британского правительства, он любил повторять, что в предвоенные годы почти ничего не делал. Но это не так. Благодаря вербовочной работе Берджесса и его друзей Антони Бланта и Кима Филби в короткий отрезок времени — с начала 1937-го до начала 1939 года — ядро кембриджской группы было укреплено сразу пятью агентами: «Мэром», «Або», «Ральфом», «Мольером» и «Найджелом». Эта работа послужила прообразом для создания также и оксфордской группы во главе со «Скоттом». Но верно и то, что главные дела Гая Берджесса еще ждали его впереди.

5. На берегах Сены

К началу 30-х годов советская внешняя разведка накопила значительный опыт успешной работы во Франции с «легальных» и нелегальных позиций. Однако с приходом к власти в Германии Гитлера в Европе существенно изменилась агентурно-оперативная обстановка и перед парижской резидентурой, как и всей нашей разведкой, встали сложнейшие задачи. Прежде всего появилась вероятность возникновения в этом регионе мира войны, в том числе против Советского Союза. Руководители страны стали предъявлять в сложившейся обстановке более высокие требования к добывавшейся нашими резидентурами политической, военной, экономической и научно-технической информации. В то же время в Германии, где резидентуры всегда были наиболее крупными и сильными, резко ухудшились условия для добывания необходимых сведений. Ввиду начавшихся преследований из Третьего рейха вынуждены были уехать многие агенты, известные своими демократическими убеждениями, антифашистскими взглядами. Некоторые из них обосновались во Франции. В то же время важная роль Франции в международных делах, ее выгодное положение на Европейском континенте способствовали расширению разведывательной деятельности в этой стране.

С учетом этих обстоятельств летом 1934 года в Москве был разработан план реорганизации агентурного аппарата парижской резидентуры, а также активизации разведывательной работы по Германии с французской территории. Центр потребовал от резидента обеспечить освещение деятельности во Франции немецкой эмиграции, национал-социалистских организаций и их агентуры, сотрудников посольства и германской разведки. В феврале 1937 года — после заключения между Берлином и Токио «Антикоминтерновского пакта» — парижская резидентура была ориентирована уже на развертывание «полномасштабной работы по Германии». К решению этой задачи предписывалось привлечь «все силы и работников всех линий резидентуры».

Агентурный аппарат парижской резидентуры позволял ей вплоть до 1940 года регулярно добывать секретную, в том числе документальную, информацию. Она касалась расстановки сил, позиций, планов и действий основных участников сложной политической борьбы, развернувшейся в Европе накануне Второй мировой войны. Значительная их часть направлялась в ЦК ВКП(б) и правительственные ведомства СССР.

Информация из Парижа позволяла сделать нужные выводы об обострении обстановки на континенте, о близости вооруженного столкновения.

Летом 1935 года резидентура доложила в Москву, что британский посол в Париже сообщил в свой МИД о сильном беспокойстве французского кабинета министров в связи с серьезным отставанием Франции от Германии в области вооруженных сил. Некоторые французские министры, по словам посла, полагали, что война начнется весной 1938 года. В другом документе, относящемся к концу 1937 года, говорилось об активном обсуждении в руководящих итальянских кругах вопроса о возможном начале войны весной 1938 года в результате оккупации Чехословакии немцами и принятия ими других мер по установлению «нового порядка» в Центральной Европе. В начале 1938 года английские послы в Германии, Италии и Японии информировали Форин офис «о возможном вооруженном выступлении» этих стран «в ближайшем будущем». В то же время (январь-февраль 1938 г.) министр иностранных дел Великобритании А. Иден и английская разведка считали, что агрессивное поведение Берлина и Рима является всего лишь «блефом», средством устрашения, в частности англичан и французов.

Год спустя английское правительство уже исходило из «возможности скорого нападения Германии на западные государства». По тем же данным, французское руководство было согласно с мнением Лондона. Несколько иначе оценивал «текущий момент» посол Франции в Берлине. Он докладывал в середине января 1939 года на Кэ д’Орсэ, что Гитлер склоняется скорее к проведению военной операции на Востоке. Французский Генштаб, со своей стороны, вообще был уверен, что Германия и Италия «не в состоянии вести войну» и что «линия Мажино» надежно защищает Францию.

Незадолго до начала Второй мировой войны резидентура сообщила в Москву о полученных Францией в середине июня 1939 года данных относительно осуществляемых в Германии мер по военной мобилизации и о запланированной на конец того же месяца концентрации германских войск на западной и восточной границах Рейха. Согласно планам германского Генштаба, как выяснили французы, диспозиция немецких войск на франко-германской границе должна была носить оборонительный, а на польско-германской — наступательный характер.

За несколько дней до начала Второй мировой войны от агентуры во Франции были получены сведения о секретных переговорах англичан с немцами, в частности о данном руководством Форин офис указании английскому послу в Берлине заявить Гитлеру, что в случае его действительного желания вести англо-германские переговоры по спорным вопросам правительство Англии сделает все возможное, чтобы удовлетворить территориальные притязания Германии. Но если он захочет силой навязать свою волю и начнет агрессию против Польши, то война станет неизбежной.

Не было недостатка и в документальных доказательствах стремления Франции и Англии отвести от себя эвентуальный военный удар Германии и направить его на Восток. Например, в ходе подготовки в декабре 1938 года франко-германской декларации Париж обещал Берлину «не интересоваться восточными и юго-восточными делами» при условии, что немцы будут строго придерживаться такой же линии в отношении Средиземноморья. Через месяц французы сокрушались, что германская сторона не соблюдает этой договоренности.

Предоставляя Германии свободу действий на Востоке, французы и англичане надеялись, что немцы увязнут там и перестанут быть угрозой для их стран. В одной из аналитических справок французского МИД от декабря 1938 года прямо говорилось, что Гитлер ошибается, когда рассчитывает легко вызвать беспорядочное бегство русской армии и падение советского строя. Однако вместо того, чтобы отговаривать правительство Третьего рейха от свершения «роковой неосторожности», Франции, наоборот, следует его поддерживать и поощрять ничем не связывающими обещаниями.

Аналогичной позиции придерживались и в Лондоне. Еще в конце 1937 года многие английские политики (лорд Галифакс, Джон Саймон, Самюэль Хор, Кингслей Вуд), ссылаясь на неподготовленность Великобритании к войне, выступали за умиротворение Германии путем принесения ей в жертву Центральной и Восточной Европы. Эта информация из Франции подтверждала ту, которую советская разведка получала в Лондоне и Берлине.

Даже после начала в 1939 году «странной войны», по данным парижской резидентуры, в Лондоне и Париже продолжали надеяться, что им удастся «повернуть» Гитлера в восточном направлении. Аккредитованные в Лондоне западные послы сообщали в свои столицы, что английское правительство, ссылаясь на имеющиеся в его распоряжении секретные сведения, не верит в возможность немецкого наступления на Западном фронте.

От советской разведки во Франции поступала важная информация также по вопросу о политике западных держав в отношении конфликтных ситуаций в Европе и Азии. В их числе — Гражданская война в Испании, советско-японский и советско-финляндский конфликты.

Парижская резидентура была активно задействована в операциях советской разведки, связанных с событиями в Испании. После создания в 1936 году там «легальной» резидентуры на наших оперативных работников во Франции была возложена задача оказания ей необходимой помощи в решении оперативных задач. В том же году были организованы нелегальная закупка и переброска в Испанию «своим ходом» большой партии французских самолетов для испанской республиканской армии. Часть самолетов была новейшей конструкции. Операция прошла блестяще, особенно если учесть, что французским фирмам было запрещено продавать авиационную технику в Испанию.

С установлением фашистского режима в Испании «легальная» резидентура в этой стране была ликвидирована, а большая часть наших помощников уехала во Францию. Эти люди были переданы на связь нашему разведаппарату в Париже. Из них в последующем были сформированы две нелегальные резидентуры, которые продолжали успешно работать по Испании и выполнять другие задания Центра.

В информации, добывавшейся парижской резидентурой, четко прослеживалась связь между событиями в Европе и ситуацией, складывавшейся на восточных границах Советского Союза. В начале 1938 года от резидентуры поступили очень интересные документальные материалы о появлении новых моментов в позиции японского руководства в отношении Советского Союза. В них говорилось, что японский император с осторожностью относится к попыткам Гитлера и Муссолини подтолкнуть Токио к развязыванию военного конфликта между Японией и СССР или между Японией и Англией и к их обещаниям в этом случае также выступить против указанных государств. Император не верил в искренность заявлений немцев и итальянцев о намерении помочь таким образом Японии решить свои дела в Азии. Он усматривал во всем этом лишь желание Германии и Италии облегчить с помощью Японии достижение своих целей в Европе. Япония, как считал император, должна сохранять за собой «полную свободу действий и выбора».

Эти данные, несомненно, учитывались советским руководством при принятии внешнеполитических решений в то сложное время, в том числе в ходе переговоров с японцами относительно договора о нейтралитете, который был подписан 13 апреля 1941 г. и сыграл важную роль в обеспечении безопасности восточных границ СССР во время Великой Отечественной войны.

Среди материалов парижской резидентуры было немало нелицеприятных для советского высшего руководства сообщений, в которых содержались весьма критические оценки западными странами внешней политики Кремля («Сталин полностью идет по стопам Гитлера» декабрь 1939 г.), состояния советских вооруженных сил («не способны к ведению наступательной войны» — 1938 г.) и обстановки в Советском Союзе («ослаблен внутренним кризисом» — 1938 г.). Народному комиссару внутренних дел СССР Н.И. Ежову разведкой был доложен полный перевод доклада военного атташе одной из западных стран в Москве своему руководству по поводу казни маршала М.Н. Тухачевского и других представителей высшего военного командования в 1937 году. В этом документе отмечалось, в частности, что почти все иностранные представители в советской столице считают нелепыми и неправдоподобными обвинения, выдвинутые против этих военачальников. «Они рассматривают суд над командирами такого высокого ранга как своего рода повторение процесса над троцкистами. Испытывая болезненный страх перед малейшим проявлением сопротивления его воле в любой области жизни, красный диктатор, — говорилось в этом докладе, — на сей раз обеспокоен тем, как бы армия не вышла из-под его абсолютного контроля». В заключительной части своего доклада военный атташе высказал мнение, что казнь высших военных командиров в СССР и последствия, которые она, несомненно, будет иметь, в значительной степени подорвут военную мощь Красной Армии. Из хранящегося в архиве СВР дела не ясно, довел ли Ежов до Станина содержание данного документа.

Поскольку советское руководство придавало большое значение тому, чтобы догнать по уровню развития экономики промышленно развитые страны и оснастить Красную Армию современным вооружением и боевой техникой, парижская резидентура в 30-х годах уделяла много внимания научно-технической, военно-технической и экономической разведке. В связи с этим были созданы нелегальные разведгруппы, которые занимались этими вопросами. В 1938 году парижская резидентура насчитывала более 20 источников научно-технической и военно-технической информации. Среди них были весьма ценные агенты, сообщавшие сведения, например, в области счетно-вычислительной техники, бактериологии, искусственных волокон, а также большое количество документальных материалов о французской, немецкой, итальянской военной технике и вооружениях (в том числе о некоторых типах новейших боевых самолетов), о производстве немцами боевых отравляющих веществ. Информация подобного рода получала высокую оценку со стороны соответствующих советских ведомств.

Главным недостатком в работе парижской резидентуры по гер майской тематике в конце 30-х годов было отсутствие у нее источников в тех немецких кругах, в которых могли достоверно знать о действительных агрессивных планах Гитлера и конкретных сроках их проведения в жизнь. Сказывалась постоянная нехватка, а часто и полное отсутствие в «легальной» резидентуре оперативных работников, знающих немецкий язык и имеющих соответствующую страноведческую подготовку. Из-за этого Центр был вынужден в 1934 году передать в нелегальную сеть ценного агента, немца по национальности, который работал по «германской линии». В 1937 году после отзыва в Москву единственного оперработника, владевшего немецким языком, контакты с перспективным агентом были практически прекращены. За несколько месяцев до начала Второй мировой войны в резидентуре не было ни одного человека, знавшего немецкий язык, и она направляла в Москву, не читая, материалы агента-немца.

Основной причиной этих и многих других трудностей, с которыми сталкивалась советская разведка во Франции, следует считать политические репрессии в Советском Союзе в 1937–1938 гг. В составленной в ноябре 1939 года для руководства разведки справке о парижской резидентуре говорилось следующее: «По ряду причин за последний год из парижской резидентуры был выброшен домой весь кадровый состав наших работников как «легальных», так и нелегальных аппаратов (10 человек)… В результате этого в парижской резидентуре длительное время находится на консервации часть весьма ценной агентуры (например, по немцам — 8 человек), а также оголен и совершенно не разрабатывается ряд серьезнейших объектов». В той же справке отмечалось, что из Франции «можно вести большую и активную работу по Германии». Однако для ее развертывания резидент просит расконсервировать бездействующую уже более года «агентуру по немцам» и просит прислать ему хотя бы одного опытного работника со знанием немецкого языка.

Отрицательно сказывалась на эффективности работы добывающего аппарата во Франции частая замена «легальных» резидентов: за период с 1933-го по июнь 1941 года сменилось пять человек. Столько же работников временно исполняли обязанности резидента.

Началась Вторая мировая война. Во французских правящих кругах появились высказывания в пользу разрыва дипломатических отношений с Советским Союзом. Исходя из возможности развития событий по наихудшему сценарию, руководство разведки сочло необходимым заблаговременно осуществить меры по обеспечению бесперебойной работы в этой стране в особый период. В сентябре 1939 года Центром был разработан и утвержден план реорганизации нелегальной сети, в соответствии с которым вся агентура была еще раз тщательно проверена с точки зрения надежности и возможностей, а затем разбита на три основные категории. В первую были включены наиболее ценные и работоспособные агенты, из которых в дальнейшем были сформированы четыре нелегальные разведгруппы (резидентуры). Во вторую вошли агенты, работа с которыми временно прекращалась. Третью категорию составили лица, которые исключались из агентурной сети по соображениям безопасности и по другим причинам.

Каждому руководителю разведгруппы были переданы необходимые сведения на его агентов и условия связи с ними, чтобы они могли начать работу сразу же после разрыва дипломатических отношений между Францией и СССР. До этого момента работу с агентами должна была вести только «легальная» резидентура.

Вторжение немцев во Францию в мае 1940 года, быстрый захват ими половины французской территории явились серьезным испытанием для советской разведки. Нарушилась связь со многими помощниками. Отдельные из них были арестованы немцами — в основном за свои антифашистские взгляды. Другие успели уехать в южные районы Франции. Некоторые агенты перебрались в Англию или Северную Африку. Кое с кем из них в дальнейшем удалось установить связь и успешно сотрудничать в течение войны.

Тем не менее ядро агентурной сети советской внешней разведки во Франции сохранилось. В «свободной зоне» (южная часть Франции) наряду с агентурой, которая постоянно здесь проживала, оказались источники, бежавшие от немецкой оккупации и из франкистской Испании. Решением Центра основная часть оставшейся работоспособной агентуры была объединена в разведывательные группы (резидентуры). В числе наиболее крупных были группы «Густава» в «свободной зоне» и группа «Рома» в северной, оккупированной части Франции.

Групповод «Густав» являлся одним из старейших агентов, связавший свою судьбу с советской разведкой еще в 20-х годах. До войны «Густав» руководил сетью агентов, действовавших во Франции, и двумя нелегальными разведгруппами в странах Восточной Европы. Это был смелый, волевой человек. За успешное выполнение ответственных заданий советской разведки «Густав» был награжден орденом Красного Знамени и принят в советское гражданство.

Опытным, проверенным на конкретных делах был «Ром», возглавивший разведгруппу на оккупированной территории Франции. Длительное время он являлся заместителем «Густава». Однако к моменту своего назначения групповодом он фактически уже руководил всей разведсетыо, поскольку в начале весны 1940 года «Густав» был мобилизован во французскую армию, а после капитуляции Франции он был вынужден по соображениям безопасности жить в неоккупи-рованной части страны.

С учетом раскола страны на две части, переезда французского правительства, различных ведомств и иностранного дипломатического корпуса (в том числе нашего полпредства) из Парижа в Виши руководство разведки решило дополнительно к «легальной» парижской резидентуре образовать на юге Франции еще одну, подчинив ее, однако, парижскому резиденту. Она была создана под прикрытием официального представительства СССР в Виши. В оккупированной немцами северной зоне наши разведчики продолжали работать под прикрытием небольшого консульского отдела, который получил от немецких властей статус «консульства в Париже полпредства СССР в Берлине». Заведующим консульским отделом являлся резидент.

Обе «легальные» резидентуры и агентурный аппарат работали в очень сложных условиях. На начало 1941 года в резидентурах было лишь по два оперативных сотрудника. Они либо не имели достаточного опыта работы за рубежом, либо слабо владели французским языком. Сохранилось письмо парижского резидента от июля 1940 года, в котором он сообщает своему руководству в Москве, что из-за отъезда в Союз одного оперработника и болезни другого «вся действующая агентура перешла на связь исключительно ко мне». В мае 1941 года он работал с 15 агентами, в том числе с «Ромом». Периодически возникали трудности с поддержанием телеграфной и почтовой связи с Центром и особенно между самими резидентурами. В апреле 1941 года связь между Парижем и Виши практически полностью прервалась из-за нарушения телеграфной связи и отказа немецких властей выдать нашим официальным представителям пропуска для передвижения по стране, в частности, между двумя зонами. Оперативный состав испытывал нужду в самых элементарных вещах. Так, резидент в Виши писал в Центр 4 января 1941 г.: «Благодарим за посылку, т. к. ни у кого из нас давно уже нет ни мыла, ни сахара, ни чая. Мы разделили между собой содержимое посылки, не забыв и Париж».

В сложной ситуации оказались и источники. Большинство укрывшихся на юге Франции агентов находились в трудном материальном положении, фактически без полезных для советской разведки оперативных и информационных возможностей. Парижский «легальный» резидент сообщил в Москву в ноябре 1940 года следующее: «Реальные возможности осевших в южной части Франции агентов почти равны нулю как в плане сбора политической информации, так и по другим линиям работы, а сами они нуждаются в поддержке». Его коллега в Виши отмечал в мае 1941 года (имея в виду прежде всего бывших членов интербригад): «Положение иностранцев в неоккупи-рованной зоне ухудшается с каждым днем. Полицейские репрессии все более усиливаются…»

Произошло несколько провалов. Так, в начале 1941 года полиция арестовала нескольких наших источников, работавших в Париже и его окрестностях. В результате агентурная работа в Париже была временно приостановлена.

С учетом сложившейся ситуации руководством разведки было принято решение усилить конспирацию в работе, повысить защищенность резидентур и их работников. Также в целях конспирации допускалось, а в некоторых случаях рекомендовалось, чтобы отдельные агенты одновременно принимали участие «от своего имени» и «на личной основе» в деятельности организаций французского движения Сопротивления, различных боевых групп, создававшихся во Франции разведками генерала де Голля и англоамериканскими союзниками.

Однако, несмотря на серьезное осложнение обстановки в связи с началом Второй мировой войны, советская внешняя разведка во Франции продолжала действовать. В конце 1940 года ей даже удалось отправить в Германию нескольких агентов и установить с ними хорошую связь.

В соответствии с указаниями Центра обе резидентуры уделяли много внимания добыче сведений по военной проблематике.

До мая 1940 года поступившая от наших источников информация касалась преимущественно подготовки французов к войне и характера группировки немецких войск, нацеленной на Францию. С оккупацией немцами северной части французской территории были приняты меры по сбору данных о немецких войсках и их перемещениях. Резидентурами были организованы специальные поездки по стране агентов, которые по роду своей деятельности или по другим причинам могли получить соответствующие разрешения немецких и французских властей. В некоторые немецкие воинские подразделения удалось внедрить под видом обслуживающего персонала лиц, от которых также поступали сведения о войсках вермахта во Франции.

В июне 1940 года парижская резидентура начала информировать Центр о перебросках немецких войск из Франции на восток, к советским границам. Эта информация дополняла и подтверждала имевшиеся в Москве сведения о военных приготовлениях гитлеровской Германии к нападению на СССР.

Отдельные агенты, как уже отмечалось выше, участвовали в различных диверсионных акциях против дислоцированных на французской территории немецких войск и отдельных объектов. Однако осуществлять подобного рода мероприятия самим разведгруппам руководство разведки в тот период времени запрещало и требовало сосредоточить все силы на развертывании активной агентурной работы и добывании разведывательной информации.

Значительное число заданий руководства разведки резидентурам в Париже и Виши касалось подрывной деятельности французских и немецких спецслужб против СССР, в частности использования ими в этих целях эмигрантских антисоветских центров. Вопросам выявления немецкой агентурной сети на территории Советского Союза было посвящено примерно 25 % всех указаний Москвы. И это не удивительно. Начало Второй мировой войны было воспринято лидерами антисоветских эмигрантских организаций как особенно удобный момент для развертывания широкомасштабной подрывной и террористической деятельности против СССР. Уже осенью 1939 года парижский резидент информировал Центр о том, что такое решение, в частности, было принято руководителями французского отделения

Народно-трудового союза (НТС). Оно было сразу же поддержано исполнительным бюро НТС и одобрено французскими властями. Отмечая «исключительную важность» этих сведений, Москва просила резидентуру уделить особое внимание разработке НТС, как «организации, наиболее сплоченной и многочисленной, проводившей и ранее активную работу против СССР». В основу работы по НТС руководство разведки просило положить добывание информации о его конкретной контрразведывательной, террористической деятельности в отношении Советского Союза, его активистах в нашей стране и каналах связи с ними.

От источников резидентур в Париже и Виши поступили данные об отборе и вербовке на территории Франции антисоветски настроенных лиц из числа русской, украинской и иной эмиграции в целях использования их в будущей войне против Советского Союза в качестве диверсантов или в составе специальных воинских формирований. Эта информация помогла советским внутренним органам упредить противника и помешать проведению на территории СССР шпионско-диверсионных акций накануне и в первые месяцы войны.

После нападения немцев на Советский Союз и разрыва правительством Виши дипломатических отношений с СССР сотрудники всех советских представительств и учреждений были вынуждены покинуть страну. «Легальные» резидентуры перестали существовать. Но созданная советской разведкой в 20-30-х годах агентурная сеть во Франции продолжала действовать, несмотря на трудности поддержания связи с Центром, серьезные удары, наносившиеся по ней в течение всей войны французскими и немецкими спецслужбами.

6. Дебют во Франции

Имя Василия Михайловича Зарубина хорошо известно во внешней разведке. 25 лет службы Василия Михайловича прошли в условиях закордонной деятельности, 13 из них он находился на нелегальной работе. О многолетней работе В.М. Зарубина во внешней разведке будет рассказано позже, здесь же наш рассказ лишь о некоторых первых шагах его нелегальной работы во Франции в конце 20 — начале 30-х годов.

Задание перебраться во Францию, осесть там на длительное время, а затем принять на связь своих помощников, наладить надежные контакты внутри нелегальной резидентуры и с Центром и приступить к приобретению новых источников информации Зарубин получил, когда он только что нелегально обосновался в Дании. Но работа во Франции была важнее, и приходилось начинать все сначала. Главная задача, поставленная Центром перед Зарубиным, состояла в организации разведки по Германии, где поднимал голову фашизм.

После непродолжительной остановки в Швейцарии Зарубин в конце 20-х годов прибыл на юг Франции и поселился в местечке недалеко от курортного города Антиб. Он остановился в скромном пансионате «Хризантемы», где жило 10–12 человек, в большинстве — отдыхающие иностранцы.

Внимание разведчика привлекла молодая женщина-француженка. Ее звали Мая. Мая рассказала Зарубину, что она из Парижа, студентка Сорбонны, ее родители прежде жили в России. После революции 1905 года они, активные ее участники, были арестованы, сидели в тюрьме, а потом в качестве политических эмигрантов выехали во Францию. Родилась она 1 мая, и родители в честь праздника назвали ее Маей.

Мая собиралась домой и дала Зарубину свой адрес. Через некоторое время от девушки пришло письмо, в котором она подтверждала приглашение. Василий Михайлович ответил ей… Как показали дальнейшие события, знакомство с Маей оказалось очень полезным.

Вслед за мужем в пансион «Хризантемы» вскоре приехала Елизавета Юльевна Зарубина, опытная разведчица, хорошо знавшая французский и немецкий языки. Прежде чем обосноваться в стране, следовало сначала хотя бы немного осмотреться. Супруги сознательно не оформили разрешение на постоянное проживание, жили на положении туристов, что давало возможность в течение двух месяцев свободно передвигаться по стране. Василий Михайлович купил подержанную машину хорошей марки. На ней решили ехать в Париж.

По прибытии в Париж Зарубины остановились в небольшой гостинице. Несколько дней ушло на знакомство со столицей, ее достопримечательностями. Через 5–6 дней они решили навестить Маю и посмотреть, нельзя ли при ее содействии закрепиться на жительство во Франции.

За обедом в семье Маи Зарубины поведали о себе по отработанной легенде. Они сообщили, что их родители в прошлом — австрийские подданные, чехи по национальности, до Первой мировой войны жили в России, что их отцы служили на пивоваренном заводе Калин-кина. После войны обе семьи вернулись на родину, в Чехословакию. Поскольку их родители дружили, Зарубины знают друг друга с детства. Вот почему они владеют русским языком. Василий Михайлович — коммерсант. После смерти родителей, рассказывал Зарубин, они с женой решили попытать счастья на чужбине, так как дела в Чехословакии шли неважно. Думают обосноваться здесь, во Франции, и начать какое-нибудь дело.

Заметив, что отец Маи (назовем его «Ювелир») положительно отзывался о Советской России, стали говорить о ней. «Ювелир» рассказал, что он конфликтует со своими старыми приятелями, обвиняя их в том, что они ничего не делают, чтобы помочь бывшей Родине. Василий Михайлович тактично заметил, что не следует зря растрачивать свою энергию. Родине можно помогать различными путями. В разговоре активно участвовали Елизавета Юльевна и жена «Ювелира» (в дальнейшем «Нина»).

Прощаясь, «Ювелир» просил Зарубиных почаще заходить к ним. Но главная задача оставалась нерешенной: найти место для постоянного проживания и возможность устроиться на работу, чтобы получить постоянную прописку. Решили поискать его в окрестностях Парижа.

Выбор пал на живописный городок Сен-Клу, в котором Зарубины сняли за небольшую плату домик на пригорке у леса. Свою машину Зарубин оставлял внизу, в коммерческом гараже. Владельцем и одновременно механиком гаража был Поль, француз лет 40, женатый, но бездетный.

2-3 раза в неделю Василий Михайлович выезжал в Париж для поиска работы и установления связи со своими помощниками. В беседе с Полем Зарубин говорил, что он собирается основать небольшое дело, так как на большее средств у него нет.

Однажды Зарубин обратился к Полю с просьбой воспользоваться его гаражом и инструментами, чтобы перебрать свою машину. Поль внимательно наблюдал за работой Зарубина. А когда тот закончил, предложил Василию Михайловичу войти с ним в пай, чтобы расширить гараж, купить подъемник, токарный станок и еще кое-что. Разведчик обещал подумать. Главная трудность в том, говорил Зарубин, что у него нет еще разрешения на постоянное проживание. Поль заметил, что у него есть связи в полиции и он без труда сможет устроить прописку.

Договорились, что Зарубин даст денег на приобретение инструментов и оборудования и начнет у него работать в свободное время, а пока будет продолжать поиски подходящего места в Париже.

Через 2 дня Зарубин вместе с Полем отправились в специальный отдел мэрии Сен-Клу, уплатили сбор и получили квитанции, которые давали право на пребывание в стране до получения из главной префектуры полиции Парижа вида на жительство. Вскоре разрешение на постоянное проживание было получено.

После этого Василий Михайлович по 2–3 дня в неделю работал в гараже, ремонтировал автомашины, швейные машины, примусы и прочее. Он одолжил хозяину гаража 10 000 франков (400 долларов по тогдашнему курсу) под бессрочный вексель без процентов для покупки оборудования.

Можно было считать, что Василий Михайлович прочно осел в Сен-Клу. Но это не совсем устраивало разведчика. Он постоянно ломал голову над тем, как перебраться в Париж и основать такое дело, которое дало бы возможность полностью сосредоточиться на разведывательной работе. Нужен был хороший компаньон.

В.М. Зарубин вспомнил, что несколько лет назад, работая на Дальнем Востоке, он привлек для сотрудничества по экономической линии «Башмачника», дававшего интересные сведения о различных «комбинаторах» — спекулянтах, о «бывших», зная все, что делается в их среде, поддерживавшего интересные связи за границей. История «Башмачника» в двух словах была такой. Во время Первой мировой войны он, будучи коммерсантом, выехал из Польши в Россию, чтобы вызволить застрявший на Дальнем Востоке груз. Революционные события не позволили коммерсанту сразу вернуться в Польшу. Там разведка и обратила на него внимание. Он стал сотрудничать с ней. Обо всем этом Зарубин написал в Москву и просил направить к нему «Башмачника».

«Башмачник» был вызван в Москву. Затем он должен был проследовать в Варшаву и ждать указаний Центра. В финансовой помощи он особенно не нуждался: у него в Польше осталась недвижимость, а за разрушенную фабрику в Варшаве с Германии полагались деньги по репарации. Очень важным обстоятельством было то, что «Башмачник» имел связи и родственников во Франции, в частности в Париже.

Через некоторое время по нелегальным каналам «Башмачнику» было передано письмо, в котором сообщалось, что он должен приехать в Ниццу, где его встретит знакомый человек. И вот «Башмачник» во Франции. К нему на встречу приходит Василий Михайлович.

Зарубин предложил коллеге открыть небольшое дело. Тот ответил, что в Париже живет его младший брат, работающий в области рекламы и являющийся владельцем маленькой мастерской. Коммерсант он неважный и все время просит брата приехать в Париж, возглавить фирму, расширить предприятие. Если этот вариант подходит, то он, «Башмачник», все обговорит с братом, не втягивая его в разведывательные дела.

Переговоры закончились успешно. Коммерсант принял в компаньоны его и Василия Михайловича. Между ними был заключен договор, который был зарегистрирован в торгово-промышленном управлении департамента Сены и Уазы. Они оплатили пошлину и получили патент на право заниматься своим производством.

Так наш разведчик стал компаньоном одной из рекламных фирм Парижа. Вскоре в Париж прибыл со своей семьей «Башмачник». Василий Михайлович распрощался с компаньоном в Сен-Клу и перебрался в Париж.

Так Зарубиным была завершена работа по организации прикрытия во Франции.

Одновременно приобретались источники информации, шел поиск квартир, необходимых для встреч с помощниками, подготовки почты и фотографирования документов.

Занимаясь этими делами, Василий Михайлович и Елизавета Юльевна не забывали о родителях Маи. Однажды Зарубин позвонил «Ювелиру» и принял приглашение посетить их загородный дом. Это было двухэтажное каменное здание с большим садом. «Ювелир» любил сад, содержал его в образцовом порядке.

До завтрака мужчины работали в саду, а женщины наводили порядок в доме. Подрезая кустарник, «Ювелир» рассказывай о соседях, по его словам, ярых реакционерах, хотя с некоторыми он дружил. Затронул он и политические темы, явно стремясь прощупать собеседника. Зарубин уклончиво ответил, что иногда он помогает антифашистам. «Ювелир» рассказал о своей революционной работе в молодости, а также в первый год по приезде в Париж. Он вел здесь профсоюзную работу, организовывал стачки. Его выгнали с работы, он отошел от политической деятельности и сейчас «только точит лясы». Все это ему надоело, и он хотел бы заниматься нужным делом.

Внешне могло показаться, что «Ювелир» сам набивается на сотрудничество, хотя дело обстояло иначе. Он действительно придерживался либеральных взглядов, был энергичен и не мог, по его словам, забыть о своей революционной деятельности.

В течение нескольких месяцев Зарубины встречались с семьей «Ювелира», изучали их взгляды, отношения с окружением. Все их приятели, включая районного комиссара полиции, считали, что «Ювелир» просто «блажит», «с жиру бесится» и высказывает либеральные взгляды только из страсти к дискуссиям.

В конце концов Василий Михайлович попросил у Центра разрешение на привлечение «Ювелира» и его семьи к сотрудничеству. Получив санкцию Центра, Зарубин позвонил «Ювелиру» и сообщил ему, что хотел бы поговорить об очень важном деле.

Деловая беседа проходила утром в воскресенье в летнем павильоне сада. Разведчик напомнил «Ювелиру», что тот неоднократно высказывал желание помочь революционному движению и Советской России. Как бы он посмотрел, если бы такая возможность представилась? Речь идет о небольшой услуге, которая не будет связана с материальными затратами. Предложение застало «Ювелира» врасплох. Он изменился в лице и сказал, что первоначально хотел бы узнать, о каких услугах идет речь, а после этого посоветуется с женой.

Зарубин сказал, что речь идет о том, чтобы он разрешил 1–2 раза в неделю на несколько часов использовать их квартиру в Париже и загородный дом для встречи с товарищами. Слово «товарищ» было особо подчеркнуто. Это надежные и серьезные люди и какого-либо ущерба семье «Ювелира» не нанесут. Иногда встречи могли бы проходить в его магазине.

«Ювелир» спросил: кому он будет помогать — Коминтерну или Советской России? Василий Михайлович намекнул, что участнику революционного движения много вопросов задавать не следует…

Зарубины, «Ювелир» и «Нина» вышли в сад и, усевшись в беседке за круглым столом, начали разговор. «Ювелир» сказал жене, что «товарищи» (он впервые так назвал Зарубиных) просят у них согласия использовать квартиру в Париже, загородный дом и магазин для встреч со своими соратниками, которые будут приходить к ним 1–2 раза в неделю. Речь идет, конечно, о секретных встречах. Без ее согласия он пойти на это не может. Долго обсуждали эту проблему. Наконец «Ювелир» и «Нина» согласились. Хозяин дома твердо сказал, что ни о какой плате не может быть и речи, и просил Василия Михайловича больше об этом не говорить.

Зарубин поблагодарил «Ювелира» и его жену за согласие помочь и еще раз заверил, что никакого риска для семьи не будет. Вместе с тем Василий Михайлович посоветовал «Ювелиру» поменьше спорить со знакомыми на политические темы, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Несколько позже к разведывательной работе была привлечена и Мая, она выполняла отдельные задания. Однажды даже возила срочную почту в Москву и обратно. Позже, когда Зарубины работали в гитлеровской Германии, она приезжала и туда, чтобы забрать почту и отправить ее в Москву.

В летнем павильоне загородного дома «Ювелира» разведчиками была оборудована фотолаборатория, где они обрабатывали почту.

Последним в качестве помощника был привлечен сын «Ювелира», но уже без ведома отца и матери. После окончания архитектурной школы ему пришлось отбывать воинскую повинность. Зарубин посоветовал ему поступить в престижное военное училище. У разведчика был дальний прицел — нужно было подготовить и внедрить в высшие военные круги своего человека. Юноша успешно окончил военное училище, стал офицером французской армии и завершил службу в большом чине.

С семьей «Ювелира» разведка работала 20 лет. Кроме создания трех пунктов для встречи с помощниками, фотолаборатории для обработки почты с помощью «Ювелира» и «Нины» Зарубины приобрели еще нескольких верных помощников.

Одним из них был «Приятель», армянин по национальности, выходец из Турции, журналист. Жена Зарубина знала его еще по Вене, где она поддерживала отношения с отдельными членами антифашистской организации. «Приятель» по своим взглядам был сторонником национально-освободительной борьбы. Он знал Зарубиных как советских людей, ведущих нелегальную работу.

Нашли его в небольшом городке иод Парижем, где он жил с женой. «Приятель» принял их с радостью. Вспоминали о прошлой деятельности, говорили о Советском Союзе. Зарубин объяснил, что цель их приезда — не только навестить старого друга. Для их работы требуются люди, хорошо информированные о политике правящих кругов Германии и Франции, о фашистских и белоэмигрантских организациях. «Приятель» обещал подумать.

На одной из последующих встреч он рассказал о немецком журналисте, который вместе со своей любовницей, стенографисткой немецкого посольства в Париже, часто бывает у него. Этот журналист поведал однажды ему такую историю. Будучи у своей любовницы, назовем ее «Ханум», он случайно прочитал на оставленной ею копирке очень важное сообщение немецкого посольства в МИД Германии об экономике Франции.

«Ханум» брала работу на дом, так как не успевала все сделать в посольстве. Жила она трудно. В Германии у нее осталась старая мать, которую она должна была содержать.

Василий Михайлович попросил «Приятеля» привлечь «Ханум» к сотрудничеству. Она будет давать информацию, якобы нужную ему как журналисту, а он будет ей за это платить. «Ханум» постепенно стала сообщать «Приятелю» сведения, которые он осторожно использовал в своих статьях.

Спустя некоторое время после работы «Ханум» с «Приятелем» Василий Михайлович принял решение перевести ее на связь со своей женой, которая выступила под именем немки Бардо.

В одно из воскресений стенографистка была приглашена к «Приятелю». В тот же день приехала и его знакомая немка Бардо. Расчет был на то, что Бардо понравится «Ханум» и они установят между собой связь. Так и произошло. Бардо стала получать у «Ханум» устную информацию и выплачивать ей деньги.

Когда «Ханум» уже привыкла получать деньги за информацию, Вардо от имени «Приятеля» сказала ей, что устная информация его мало устраивает, желательно получать документальную, за которую ей будут платить значительно больше. «Ханум» встретила предложение очень настороженно, но потом, когда ей разъяснили, что эта информация не будет попадать в частные руки, а по надежным каналам будет обезличенно направляться в Москву, согласилась.

«Ханум» стенографировала и печатала почти все документы, шедшие из немецкого посольства в Берлин. Эта информация имела для нас большую ценность.

Из бесед с «Приятелем» выяснили, что среди его знакомых есть венгерский журналист, назовем его «Росс». Он приехал во Францию из хортистской Венгрии, ему 35 лет. «Росс» придерживается полулиберальных взглядов, осуждает Хорти и Гитлера, но не разделяет взглядов коммунистов. Заработок у него небольшой. Он устроился техническим секретарем к одному депутату французского парламента и пользуется парламентскими документами этого депутата.

Был разработан план установления контакта Зарубиных с «Россом», в качестве посредника в котором использовалась жена «Приятеля».

Первая встреча с ним прошла в загородном ресторане. Когда «Росс» сказал, что он венгр, Василий Михайлович спросил у него: какой он венгр, хортистский или нет, заметив при этом, что недолюбливает Гитлера, Муссолини и Хорти. «Росс» ответил, что он антифашист, именно это явилось одной из главных причин его переезда из Венгрии во Францию.

Зарубин сказал «Россу», что он словак по национальности, что в недалеком прошлом они в составе Австро-Венгрии были соотечественниками, и стал расспрашивать «Росса» о положении в Венгрии. Тот располагал неплохой информацией.

О встрече Зарубин информировал Центр. Центр указал: «Договориться с ним о передаче нам информации за умеренную плату, но вести дело так, чтобы с ним можно было в любое время прекратить связь без осложнений».

Через 10 дней Василий Михайлович созвонился с «Россом». «Росс» жаловался на материальные трудности. На встрече, которая состоялась на следующий день, Зарубин сказал, что на днях встретил знакомого, у которого можно подработать, передавая ему кое-какую информацию о фашистских странах и движениях. Информация, конечно, должна быть не из открытой печати. Зарубин предложил воспользоваться такой возможностью.

Подумав, «Росс» сказал, что прежде, чем дать ответ, он должен знать, чего от него хотят.

Зарубин ответил, что в этих делах он мало искушен и на этот вопрос ответить не может, его знакомого сейчас в Париже нет, а сам он завтра утром уезжает. На этом разговор был прерван. Разведчик ждал, вернется ли «Росс» к этой теме. Через некоторое время журналист сказал Зарубину, что согласен подработать, но сколько ему будут платить? Василий Михайлович ответил, что плата будет зависеть от важности материала.

Уходя из ресторана, Василий Михайлович попросил, чтобы «Росс» об этой беседе никому не рассказывал. «Росс» заметил, что тоже рассчитывает на конфиденциальность встречи.

Началась работа с «Россом». Вела ее жена Зарубина, которая, как и в случае с «Приятелем», выступала под именем немки Вардо. Информация, поступавшая от «Росса», представляла интерес. Конечно, он не имел больших возможностей, но благодаря его сведениям разведчики хорошо знали о готовившихся во французском парламенте документах. Поступала заслуживающая внимания информация по Венгрии и Германии…

Задание, которое поставил перед Зарубиным Центр, отправляя его во Францию, было выполнено: приобретены источники информации, налажена конспиративная связь.

После четырехлетнего пребывания на нелегальной работе в Париже Зарубиным с согласия Центра предстояло покинуть страну и прибыть в Советский Союз, где их ждали новые задания.

7. В лабиринтах судьбы

Активная работа по троцкистским организациям за границей началась только с марта 1936 года.

Известен случай, когда из политбюро последовал звонок с просьбой сообщить, где сейчас Троцкий. Ответить на него во внешней разведке никто не смог, так как никаких сведений о нем не было. А между тем Троцким и его единомышленниками были созданы достаточно разветвленные структуры в целом ряде стран, велась активная подготовка к созыву троцкистского IV Интернационала.

Основной центр деятельности троцкистских организаций, во главе которого стоял сын Троцкого и Натальи Седовой Лев Седов, в этот период располагался в Париже. Здесь была сосредоточена вся практическая работа. В Париже помимо Седова находились наиболее доверенные люди Троцкого. Сам он, живя в последние годы в Мексике, направлял работу центра и занимался разработкой теоретических вопросов, связанных с идеей «перманентной революции» и распространением троцкизма.

Острие троцкистской деятельности было нацелено прежде всего на Советский Союз. Она подчас принимала опасный характер. Антисоветизм оборачивался преступными акциями в различных странах. Так было, например, в республиканской Испании, где троцкисты и анархисты подняли восстание против правительства Народного фронта в то время, когда многие антифашистски настроенные люди, в том числе из Советского Союза, сражались в Испании против будущего диктатора генерала Франко, поддержанного Германией и Италией. Историк Н.А. Васецкий в работе «Троцкий, опыт политической биографии» по этому поводу пишет: «Более бессмысленной акции, чем это восстание, трудно представить. В разгар Гражданской войны, многочисленных жертв на фронтах, лишений в тылу анархо-троцки-сты подняли путч. Это страшнее, чем 6 июля 1918 г. в Москве. Правительство вынуждено было снять дивизию с фронта на подавление восстания. Бои шли в течение трех (!) суток с применением танков, артиллерии, минометов. С двух сторон погибло больше тысячи человек. Стоит ли удивляться, что после барселонского мятежа к троцкистам и анархистам стали относиться так же, как к фашистам»[7].

Увидев исходящую от троцкистов опасность, советское руководство дало указание внешней разведке приступить к «разработке» троцкистских организаций и подрыву их влияния в странах, где они имели наиболее сильные позиции.

Большое беспокойство вызывал троцкистский центр в Париже. Для работы по нему в марте 1936 года была создана группа, которую возглавил Борис Манойлович Афанасьев.

Это был кадровый разведчик, активно работавший за границей с нелегальных позиций в середине 30-х годов. С 1933 года он возглавлял нелегальную группу в Париже, освещавшую деятельность эмигрантских центров. К 1936 году белогвардейская антисоветская деятельность заметно пошла на убыль, и с этого момента до 1938 года группа Афанасьева занималась разработкой троцкистской организации, во главе которой стоял Седов.

Борис Манойлович, по национальности болгарин, родился в 1902 году в Болгарии в бедной семье, рано остался без отца и с 12 лет зарабатывал на жизнь как сезонный рабочий на виноградниках. Тем не менее он окончил экстерном педагогическое училище. С 1918 года стал заниматься общественной деятельностью среди болгарской молодежи. Неоднократно подвергался арестам. В 1922 году был вынужден эмигрировать в Советский Союз. Вся дальнейшая жизнь Афанасьева была связана с нашей страной.

В Москве он работал и учился. Окончил Академию коммунистического воспитания и аспирантуру в том же учебном заведении. В спецслужбы был принят в 1930 году, сначала вел преподавательскую работу в Центральной школе ОГПУ, а с 1932 года был переведен в ИНО. В этом же году выехал на работу за границу.

Перед группой Афанасьева была поставлена задача проникнуть в руководящие органы троцкистской организации с целью получения данных о ее деятельности и планах, касающихся СССР. Группе поручалась подготовка и осуществление мероприятий по дезорганизации деятельности троцкистов.

В составе группы был иностранец под псевдонимом «Томас», который имел связи в кругах, близких к Седову, и в Международном секретариате IV Интернационала. Афанасьев решил сделать ставку на этого человека. Ему было поручено возобновить старые связи и включиться в активную работу троцкистского центра.

Деятельность «Томаса» начала развиваться успешно. Он очень быстро сблизился с наиболее влиятельными функционерами троцкистского центра, установил хорошие личные отношения с Львом Седовым и через некоторое время занял в центре солидное положение.

Во Франции, как и в других странах, единой троцкистской организации не существовало. Были группы, которые порой вступали в междоусобную острую борьбу. В этой обстановке «Томасу» сравнительно легко удавалось завоевать доверие нужных лиц и получать необходимую информацию.

Важной задачей являлось получение доступа к информации, которая поступала от Троцкого к Седову. Знать, какие инструкции и указания давал Троцкий сыну, рассматривалось в качестве первоочередной цели. «Томас» постепенно добился того, что корреспонденция Л.Д. Троцкого до ее поступления к Седову стала попадать к нему. В результате была налажена ее перлюстрация, письма и документы фотографировались и отправлялись в Москву. Корреспонденция Троцкого иногда ложилась на стол руководству внешней разведки раньше, чем с ней успевал ознакомиться Седов.

В результате планы и деятельность Троцкого, в том числе и по засылке эмиссаров в СССР, его связи со сторонниками в стране, работа по созданию IV Интернационала своевременно становились известны советскому руководству.

Важное значение придавалось архивам Троцкого. Они подразделялись на две части: личные, где сосредоточивались письма, статьи и другие материалы, связанные с официальной деятельностью Троцкого, и оперативные архивы, где хранились документы, касающиеся нелегальных форм его текущей работы. Наибольший интерес для резидентуры представляли оперативные архивы. Часть архивов Троцкий сдал на хранение в иностранные университеты и библиотеки, а остальные, большей частью оперативные, хранились в штаб-квартире Седова в Париже.

Афанасьев со своей группой с конца 1936-го до начала 1938 года провел ряд операций, в результате которых были изъяты архив Троцкого, старый и новый текущие архивы Седова, архив Международного секретариата, который занимался созданием IV Интернационала, а в марте 1938 года был получен новый архив этого секретариата. В документах была обнаружена переписка о состоянии работы в Советском Союзе и Западной Европе, ряд шифрованных писем Седова к Троцкому о встречах и беседах с представителями троцкистских групп, приезжавшими из СССР, в том числе письма, написанные тайнописью. Среди полученных документов находились списки и адреса лиц в СССР, сотрудничавших или намечавшихся для привлечения к сотрудничеству с аппаратом Троцкого, инструкции ряду функционеров в других странах, планы мероприятий, записи бесед и др. В архиве Международного секретариата находился список адресов для нелегальной переписки с троцкистским активом во всех странах, с которыми он вел работу.

На основании полученных материалов была создана картотека, отражающая актив международного троцкизма.

Утрата архивов нанесла большой удар троцкистскому движению. Некоторые материалы были опубликованы в советской и зарубежной прессе. Все это сыграло большую роль в компрометации троцкизма, подрыве авторитета его руководителей, отходе от него значительной части сторонников.

В 1938 году Борис Манойлович Афанасьев вернулся в Москву и продолжил работу в центральном аппарате. После войны выезжал в короткие загранкомандировки по «легальной» линии. Службу в разведке он закончил в качестве руководителя отдела в звании полковника.

Но вернемся в Париж. Здесь в небольшой клинике 16 февраля 1938 г. после операции аппендицита скончался Лев Львович Седов. Многие историки и публицисты высказывали предположения, что в его смерти повинна «рука Москвы». Мы посчитали необходимым обратиться к архивам, чтобы проверить, насколько обоснованна эта версия.

Резидентура НКВД, несомненно, проявляла интерес лично к Седову и его сподвижникам. Помимо Афанасьева «разработкой» окружения Седова занимался «Тюльпан». Он стал ближайшим помощником сына Троцкого. В 1936–1937 годах была установлена техника подслушивания телефонов на квартирах Седова и его доверенного лица и любовницы Лилии Эстриной. (Эта операция получила необычное условное название «Петька».) Через завербованных почтовых служащих просматривалась текущая корреспонденция Седова и его центра.

Разумеется, сам Седов был в центре внимания резидентуры. Его довольно беспорядочный образ жизни способствовал бы сравнительно легкому осуществлению покушения на него, если бы такая цель была поставлена. Он не прочь был «широко гульнуть», рискнуть в игре в рулетку, выезжая иногда в Монте-Карло. Сохранился живописный рассказ «Тюльпана» о том, как они однажды в 1937 году после вечеринки до глубокой ночи бродили по различным питейным заведениям, а затем Седов направился… в публичный дом.

Уже с конца 1937 года Седов часто чувствовал недомогание: побаливало сердце, мучила бессонница. На несколько приступов аппендицита он, видимо, не обратил внимания, и медицинская помощь опоздала. Смерть наступила после двух операций, проведенных одна за другой. По заключению врачей, причиной ее стали послеоперационные осложнения и низкая сопротивляемость организма. Один авторитетный врач, друг семейства Троцких, изучив медицинскую документацию, согласился с выводами коллег из парижской клиники. Однако жена Седова стала решительно возражать, утверждая, что эта смерть — «дело рук агентов ГПУ». Она потребовала полицейского расследования, которое, тем не менее, доказательств преднамеренного убийства не нашло.

С тех пор в течение десятилетий, до самого последнего времени, в публикациях на эту тему на Западе, да и у нас непременно отмечается: Седов умер «при весьма странных (загадочных, невыясненных, подозрительных и т. п.) обстоятельствах», а иные авторы продолжают твердить о «руке Москвы».

В действительности к смерти Седова, как видно из архивных документов, разведка отношения не имела.

Приводим отрывок из записки видного советского разведчика 20-30-х годов, бывшего начальника «опергруппы» ОГПУ-НКВД Якова Исааковича Серебрянского, работавшего в то время во Франции.

«В 1937 году я получил задание доставить «Сынка» (так условно обозначался Седов. — Авт.) в Москву… Задание было о бесследном исчезновении «Сынка» без шума и доставки его живым в Москву…» Далее речь идет о детально разработанном плане захвата Седова на одной из парижских улиц. Предварительно путем наблюдения были установлены время и обычные маршруты передвижения Седова в городе. На месте проводились репетиции захвата.

Предусматривалось два варианта его доставки в Москву. Первый — морем. В середине 1937 года было приобретено небольшое рыболовецкое судно, приписанное к одному из северных портов страны. На окраине города-порта сняли домик — место временного укрытия, куда поселили супружескую пару агентов.

«Подобрали экипаж, — пишет Серебрянский, — только капитан знал, что, возможно, придется совершить переход в Ленинград с группой товарищей и взять там снаряжение для республиканской Испании. Капитан изучил маршрут, имел достаточный запас угля, воды, продовольствия. В ожидании команды пароход совершал регулярные рейсы в море за рыбой…»

Второй вариант — по воздуху. Группа располагала собственным самолетом с базой на одном из аэродромов под Парижем. Летчик — надежный агент. В авиационных кругах распространили легенду: готовится спортивный перелет по маршруту Париж-Токио. Пилот начал тренировку, доведя беспосадочное время пребывания в воздухе до 12 часов. Расчеты специалистов показывали, что в зависимости от направления и силы ветра самолет мог бы без посадки долететь из Парижа до Киева за 7–8 часов.

В подготовке операции участвовали 7 агентов и доверенных лиц, никак не связанных с «легальной» резидентурой в Париже. Активная роль в этом деле отводилась Серебрянскому и его жене.

Нетрудно представить себе, что ожидало бы Седова в случае реализации намеченного плана. Но судьба распорядилась иначе. Ряд обстоятельств помешал операции осуществиться. Сыграло свою роль и быстрое ухудшение здоровья. А смерть во французской клинике поставила точку в его судьбе.

Таким образом, путешествие по архивам, не подтвердив утверждений о насильственной смерти Седова, привело, однако, к обнаружению планов его похищения, которым не суждено было состояться.

Удалось обнаружить и другие материалы, совсем иного и несколько неожиданного свойства. Оказалось, что задолго до операции «Утка», как именовалось убийство Троцкого, этот акт замышляла белая эмиграция. Для нее Троцкий оставался значительной фигурой, с которой были связаны и революционные события в России, и поражение в Гражданской войне. Почти каждый эмигрант мог предъявить Троцкому личный счет за потерянные собственность, положение в обществе, вынужденное бегство на чужбину.

Решение совершить террористический акт, направленный против Троцкого, созрело в руководстве РОВС летом 1933 года. Военную организацию белой эмиграции к этому шагу толкали и внутренние причины. В РОВС росла взаимная подозрительность, усиливались карьеристские интриги, упал боевой дух участников. Благотворительные пожертвования в пользу Союза заметно сократились, и проблема финансирования приобрела особую остроту.

Начальник штаба РОВС генерал Миллер в доверительных беседах со своими заместителями говорил, что бездействие разлагает и губит русских офицеров. В результате в узком кругу родилась идея «громкой акции», которая вновь обратила бы внимание мировой общественности и самой эмиграции на значимость Союза, привлекла деньги в кассу и придала динамизм его деятельности.

В записке от 23 мая 1934 г., направленной наркому внутренних дел Ягоде, руководителям наркомата Прокофьеву, Агранову и Гаю, заместитель начальника иностранного отдела ОГПУ А.А. Слуцкий доложил, основываясь на полученных достоверных данных, что генерал Шатилов, начальник 1-го отдела штаб-квартиры РОВС, обратился к генералу Миллеру с предложением обсудить вопрос: не следует ли организовать покушение на Троцкого? Миллер согласился и попросил Шатилова представить свои соображения. Но когда Шатилов доложил предварительные наметки, Миллер заявил ему, что вопрос о подготовке покушения на Троцкого передает одному из своих ближайших сподвижников — Фоку, бывшему генералу царской армии.

Из записки видно, что высшее руководство РОВС, хотя и с оговорками, необходимыми для маскировки подобного дела, отнеслось к проекту уничтожения Троцкого с энтузиазмом. Однако не совсем ясно, кто кроме белой эмиграции стоял за этим шагом. Мог ли быть в этом заинтересован кто-то из зарубежных покровителей РОВС? Это пока продолжает оставаться загадкой, а различные догадки не подкрепляются документально.

Вместе с тем с самого начала в руководстве РОВС, как следует из приведенного документа, возникли трения по поводу проведения теракта. Идею теракта отстаивал генерал Шатилов. Заключение же по проекту операции Миллер поручил сделать Фоку. Это не могло не вызвать между ними отчужденности, которая в дальнейшем отразилась на ходе операции.

Летом 1933 года, когда вопрос о покушении на Троцкого рассматривался в треугольнике Миллер-Шатилов-Фок, сам Лев Давидович Бронштейн, он же Троцкий, находился на юге Франции. Троцкий искал уединения и спокойного места, где мог бы отдохнуть, оглядеться и привести в порядок свои мысли и планы. Курортное местечко Руайян в устье реки Дордонь, впадавшей в Бискайский залив, кажется, отвечало самым придирчивым требованиям. Без лишней шумихи, но с охраной он перебрался на курорт, снял апартаменты в старенькой гостинице и начал регулярно ходить к местному источнику пить минеральную воду. Появление Троцкого в Руайяне обрадовало тех, кто готовил покушение, а поведение «дачника» породило иллюзии легкого осуществления теракта. Но белоэмигрантские террористы переоценили свои силы. Троцкого охраняли плотно и надежно.

При реализации плана по уничтожению Льва Троцкого Фок высказал Миллеру свое мнение, что операцию целесообразно проводить без участия в ней Шатилова. Подразумевалось, что Шатилов в последнее время вел себя заносчиво и в случае успеха мог возомнить о себе бог весть что. Тогда призвать его к порядку будет еще труднее. Миллер поддерживал его. Фок предложил поставить во главе операции известного ему генерала Туркула, уже имевшего богатый опыт в подобных делах. Миллер не стал возражать. С инструкциями Фока Туркул приступил к исполнению задуманного. С этой целью он вызвал к себе Н.И. Сподина, бывшего штабс-капитана, служившего под командой генерала Маркова, который постоянно хвастал в кругу офицеров, что готов во имя спасения Родины пойти на любое дело. В 1932 году он с боевиками в Женеве уже участвовал в попытке покушения на наркоминдела М.М. Литвинова, закончившейся безрезультатно. После сдачи экзаменов в Руайянском университете Сподин временно работал на автомобильном заводе «Ситроен» в Булонь-Бийанкуре, под Парижем.

В первых числах августа Н.И. Сподин переступил порог кабинета Туркула. Генерал принял террориста как старого друга и спросил, готов ли штабс-капитан, как и прежде, послужить Отчизне?

— Так точно, Ваше Превосходительство!

Туркул попросил Сподина придвинуться поближе: разговор будет носить конфиденциальный характер. Туркул разъяснил, что надо срочно выехать в Руайян для ликвидации Троцкого. На оперативные расходы Туркул выдал Сподину 4 тыс. франков.

Задание не вызывало у Сподина ни тени сомнения. Второе лицо в Октябрьской революции, один из создателей Красной Армии, Троцкий не мог не вызывать ненависти у офицера-белоэмигранта.

Но Сподин выразил легкое беспокойство по поводу неясности обстановки. Он поинтересовался у Туркула, есть ли какие-либо оперативные сведения о местонахождении Троцкого, распорядке его дня, количестве охраны.

Туркул недовольно поморщился: «Действуйте по обстановке. Городок небольшой, и я надеюсь, что у вас не будет помех. В случае необходимости вышлем еще людей, дайте знать. Все, что требуется, — это убить Троцкого».

Туркул проводил террориста до дверей.

Хранящиеся в архиве внешней разведки документы свидетельствуют о легковесности «плана» РОВС.

Сподин на три дня остановился в Клермон-Ферране, находившемся в двух-трех часах езды от Руайяна. Ежедневно городским транспортом он выезжал в курортное местечко и гулял там, изучая обстановку. Свой браунинг Сподин припрятал в надежном месте.

В конце первой декады августа Сподин встретил наконец Троцкого. Террорист сидел в городском парке напротив источника. С противоположной стороны подошел человек и стал пить воду. Вокруг расположилась охрана, внимательно наблюдая за входом в парк. На скамейку, где находился Сподин, никто не смотрел. Боевик чуть было не полез во внутренний карман пиджака за браунингом, но вспомнил, что оставил его в Клермон-Ферране. Сподин мысленно проклинал себя на чем свет стоит — надо же было упустить такую возможность!

Раздосадованный террорист тут же сообщил Туркулу о случившемся. Последний пообещал срочно выслать подмогу. На следующий день в Клермон-Ферран приехали Владимир Налетов, 33 лет, бывший штабс-капитан, тоже служивший под началом генерала Маркова (по поручению РОВС в 1931 г. он нелегально посетил Россию, поддерживал тесные связи с боевиками-террористами РОВС), и Кривошеев, о котором не сохранилось никаких данных. Группа немедленно перебралась в Руайян. Сподин устроился в городском пансионате, а два его компаньона — на частных квартирах на окраине. Налетов, который неплохо рисовал, раздобыл этюдник, просторную блузу и берет и с утра располагался у входа в парк, наблюдая за всеми входящими. Это была одна из ключевых позиций. Но Троцкий не появлялся. По ночам террористы проводили краткие совещания, стараясь предугадать, как будут развиваться события. «Действовали по обстоятельствам» и обо всем докладывали Туркулу.

В начале сентября Сподина вызвали в Париж для подведения промежуточных итогов, а Налетову и Кривошееву поручили продолжать наблюдение за парком. В середине сентября руководство РОВС стало подозревать, что операция зашла в тупик. Не удалось не только осуществить теракт, но даже выяснить, куда и почему так внезапно исчез Троцкий. Боевики были твердо уверены, что об их пребывании в Руайяне никто не знал.

Однако они ошибались. Именно Туркул допустил утечку информации, а проще — разболтал об операции своему знакомому и собутыльнику, офицеру-дроздовцу, в отношении которого имелось серьезное подозрение, что он работал на французскую контрразведку.

Шатилов, ревниво наблюдавший за ходом операции, по своим каналам собирал сведения о том, кого послали на выполнение теракта и почему боевики были отозваны из Руайяна. Он был возмущен, что такую операцию бездарно провалили.

Вернувшиеся из Руайяна террористы написали отчеты, которые были противоречивыми и преследовали цель снять с себя всякую ответственность. По словам Сподина, операция была обречена на провал с самого начала. Налетов подтверждал эту версию, заявив, что операцией слабо руководили и это стало одной из причин неудачи. Правда, ответственным за нее он считал Сподина, который, по его убеждению, отнесся к заданию небрежно. Налетов даже полагал, что Троцкий всего лишь «пригрезился» Сподину и он напрасно вызвал из Парижа целую группу. Он доложил также, что 10 сентября (после отъезда Сподина) зафиксировал за собой слежку. Ему удалось оторваться от нее, но еще дважды он замечал за собой наблюдение. После последнего отрыва от полиции Налетов вернулся к себе в дом и, по его словам, пять дней оставался взаперти.

Сподин, напротив, утверждал, что никакой слежки в Руайяне не замечал. Городок маленький, и сыщикам негде было замаскироваться. Сподин отметил, что если бы полиция была в курсе событий, то могла бы задержать боевиков, так как они последнее время носили при себе оружие. Однако этого не произошло.

Налетов и Кривошеев, кроме того, сообщили, что в Руайяне действовала еще одна группа русских офицеров, якобы имевших задание от какой-то другой организации совершить покушение на Троцкого. Эти люди вели себя, по мнению боевиков, по-дилетантски и могли создать дополнительные помехи. Толком выяснить, кто они и откуда прибыли, так и не удалось.

Что же в действительности произошло в Руайяне после отъезда Сподина и чему в отчетах боевиков РОВС можно верить, а чему нет? Закончил ли Троцкий свой отдых в Руайяне или же он был кем-то предупрежден и сбежал?

14 сентября Туркул послал своего человека в Руайян, чтобы на месте провести ревизию операции. Доверенный являлся близким другом Налетова. Не исключено, что версия о вмешательстве французской полиции могла исходить от Туркула, на которого этот человек оказывал влияние. Генерал твердо придерживался этой версии и даже сумел убедить в этом недоверчивого Шатилова. Если Туркул, человек Фока, преднамеренно настаивал на версии о помехах со стороны французской полиции, а их, как утверждал Сподин, не было, то Туркулу и его патрону, вероятно, было что скрывать. Здесь уместно вернуться к уже упоминавшейся записке Слуцкого на имя Ягоды. Это тем более любопытно, что речь идет о появлении на сцене членов французской масонской ложи.

«Несколько позднее к видному масону доктору Зильберштейну, — писал Слуцкий, — обратился бывший офицер гвардии Кексгольмско-го полка, ныне чиновник префектуры Парижа, Парис Владимир Алексеевич. Он сообщил, что ему было сделано предложение принять участие в покушении на Троцкого. Зильберштейн категорически отсоветовал Парису принимать в этом деле участие».

По материалам архивного дела видно, что беседа Зильберштейна и Париса носила доверительный характер и продолжалась довольно долго. Парис пожаловался Зильберштейну, что ему было сделано неожиданное предложение, посоветоваться было не с кем и он находился в затруднении. Узнав, в чем дело, Зильберштейн решительно возразил против какого бы то ни было участия в нем Париса. По словам Зильберштейна, убийство Троцкого если и принесет кому-либо пользу, то только большевикам, с которыми Троцкий ведет упорную борьбу. Если же покушение на Троцкого провалится и будет выяснено, что в нем участвовал Парис, это обернется против масонской ложи. Данный факт будет использоваться в целях компрометации всего масонства и, в частности, связи самого Париса с масонами.

Парис полностью согласился с Зильберштейном и высказал мнение, что эту провокацию против него организовал скорее всего Завадский-Краснопольский, офицер, отошедший от РОВС и ставший агентом территориальных органов французской контрразведки.

Итак, в операции, затеянной РОВС, кажется, проступает след французской полиции. Но не только он. Можно сделать предположение, коль скоро в деле оказались замешаны масоны, не они ли нашли способ предупредить Троцкого о грозящей ему опасности и сорвали план РОВС? Не случайно же он как сквозь землю «провалился»!

Итоги акции подвел генерал Фок, лично доложивший об этом Миллеру. Он сообщил председателю РОВС, что «летом 1933 года в Руайяне лечился Троцкий. Туда же приезжал и М.М. Литвинов. Решено было убрать обоих. Однако оба дела провалились. Троцкого оберегали четыре кольца охраны. Проникнуть через такую плотную защиту практически невозможно…

…Полицейские произвели одно задержание, и людям Фока пришлось срочно ретироваться из района их деятельности. За ними велась слежка на протяжении 3–4 месяцев. Они укрылись в надежном месте и все молчат. На операцию израсходовано 10 тыс. франков» (сумма по тем временам немалая).

Как видим, Фок постарался кое-что приукрасить, упорно отстаивал версию о помехах со стороны французской полиции и, очевидно, утаил часть выделенных на покушение средств. Не исключено, что полиция действовала по распоряжению влиятельного лица, которое, в свою очередь, было лишь орудием могущественных сил.

Утечка информации о готовившемся теракте против Троцкого дала повод русскоязычной газете «Общее дело», выходящей во Франции, в октябре 1933 года поместить небольшую статью, начинающуюся с вопроса: «Правда ли, что во Франции готовилось покушение на Троцкого?..»

8. Операция «Утка»

Как известно, в 1929 году Л.Д. Троцкий был выдворен из СССР и в 1932 году Указом ВЦИК лишен советского гражданства за «контрреволюционную» деятельность.

Оказавшись за пределами Советского Союза, где он проиграл борьбу за власть со Сталиным, Троцкий отнюдь не смирился с судьбой изгоя. Опираясь на политических сторонников в разных странах (по сведениям, в середине 30-х годов насчитывалось несколько сотен активных троцкистов), ослепленный ненавистью к сопернику, он длительное время являлся за границей символом противостояния диктатору, рупором оппозиции сталинизму.

Деятельность Троцкого и его сторонников не ограничивалась только критикой, подчас обоснованной, событий в нашей стране. Эта критика, направленная, казалось бы, лично против Сталина, являлась, по существу, тотальным поношением всего советского. Во многом благодаря троцкистам за рубежом получило развитие явление, ставшее известным как антисоветизм, который долгие годы наносил ущерб проводившейся тогда внутренней и внешней политике СССР, а также международному рабочему и коммунистическому движению. Наиболее яркий и трагический факт — участие троцкистов вместе с анархистами в путче в Барселоне против правительства Народного фронта в мае 1937 года, подавление которого стоило большой крови.

Западные спецслужбы всегда активно «разрабатывали» компартии в своих странах. Благодатной агентурной базой для разведок были троцкисты. Многие из них ранее сами состояли в компартиях, затем вышли или были исключены из них, сохранив в той среде личные связи. Типичный пример: испанец Хулиан Горкин, бывший коммунист, один из руководителей партии троцкистского толка ПОУМ в Испании, писатель, переводчик ряда работ Троцкого. По полученным надежным сведениям из французских спецслужб, Горкин был давним агентом ФБР. По прибытии во Францию в 1938 году предложил свои услуги генеральному директору французской контрразведки ДСТ господину Вибо, заявив, что имеет крупную разведывательную сеть во многих странах мира, в том числе в СССР и «даже в НКВД». Вибо предложение Горкина принял.

Троцкий не ограничивался обличением через печать складывавшейся в СССР авторитарной системы. Он шел дальше. Так, в составленном им лично манифесте IV Интернационала (1940 г.) говорилось: «Подготовка революционного низвержения московской касты есть одна из центральных задач IV Интернационала. Это не простая и нелегкая задача. Она потребует героизма и жертв». Ему вторил сын, Лев Седов, выполнявший во Франции разнообразные поручения отца. Среди сторонников Троцкого внутри СССР, по его собственному признанию, находился и Яков Блюмкин, боевик-террорист, убивший германского посла Мирбаха и работавший в системе НКВД до 1929 года, когда был уличен в связях с Троцким и расстрелян.

Как известно, работа по троцкистским организациям была вменена в 30-е годы разведке как один из участков работы. О всех делах Троцкого и его сподвижников за границей разведка подробно и регулярно информировала руководство СССР. В конце 30-х годов Сталин дал разведчикам задание уничтожить Льва Троцкого. Приказ был выполнен 20 августа 1940 г. в Мексике, где Троцкий проживал на положении политического эмигранта. Об этом наш рассказ.

Писать на эту тему нелегко. Тому есть серьезная объективная причина.

Намереваясь как можно обстоятельнее изложить главное о проведенной акции, мы обнаружили, что в архиве СВР далеко не полностью сохранились интересующие нас материалы. По меньшей мере в двух случаях установлено, что документы частично уничтожены, причем случилось это много позднее самих событий, в 5С-е годы. Найдены лишь отдельные документы, появившиеся между августом 1940-го и концом 1941 года. К тому же из-за небрежного соблюдения правил делопроизводства они оказались разбросанными по многим досье. Поэтому отдельные эпизоды пришлось восстанавливать по крупицам. Тем не менее приводимые в очерке сведения достоверны, это результат кропотливой работы по поиску, анализу и обобщению сохранившихся документов и не вызывающих сомнения свидетельств.

Оперативные мероприятия по делу «Утка», а именно так была закодирована в НКВД акция против Троцкого, заняли по времени свыше двух лет. Были отобраны и использовались десятки агентов и доверенных лиц из разных стран, специальные поручения имели две резидентуры — в Париже и Нью-Йорке. В Центре действовал специально созданный штаб.

Большинство иностранцев, непосредственно или косвенно участвовавших в операции, не сомневались в том, что Троцкий является «врагом трудящихся всего мира». Всех их роднили общность политических воззрений, безусловная вера в коммунистические лозунги, программы и идеалы. На этом основывались их глубокие симпатии к СССР, готовность всемерно помогать советским людям, олицетворявшим в их представлении самых последовательных борцов против набиравшего силу фашизма, за подлинную демократию и лучшее будущее. Их безграничные симпатии к СССР проявлялись подчас в самых неожиданных формах, как, к примеру, решение родителей назвать своих детей именами Санчес-Сталин или Хулия-Советина. Или взять наш случай, когда мать, зная, какой опасности подвергался ее сын, благословила его совершить террористический акт во имя идеи, приверженцами которой они оба являлись.

Столкнувшись с этим неординарным явлением, думаешь, как следует относиться к людям, которые участвовали в заранее спланированном убийстве, в деянии, осуждаемом во всем цивилизованном мире? Юіеймить их как преступников или отдать запоздалую дань их мужеству и верности добровольно взятым ими обязательствам?

Мы сознательно оставили за пределами очерка то, что связано с троцкизмом как идейно-политическим течением, с деятельностью самого Троцкого, с историей и трагическими последствиями организованной Сталиным борьбы с троцкистами в СССР и за границей. Наша цель — рассказать о проведенной разведкой строго засекреченной операции «Утка», инициатором которой был лично Сталин.

Памятуя, что «лучше поздно, чем никогда», постараемся сейчас в значительной мере снять «флер тайны» с событий 1940 года в Мексике.

Распоряжение Сталина руководству НКВД о ликвидации Троцкого мы уверенно датируем мартом 1939 года[8]. Во исполнение этого приказа 9 июля 1939 г. в разведке составили «План агентурно-оперативных мероприятий по делу “Утка”», который докладывался Сталину и, как мы теперь знаем, был им одобрен не позднее первых чисел августа 1939 года.

Своеобразна судьба этого документа. В течение 16 лет он находился в личном архиве Берии и был возвращен в разведку из Генеральной прокуратуры СССР в конце 1955 года.

«В результате просмотра всех материалов, имеющихся в 5-м отделе ГУ ГБ по «разработке» и подготовке ликвидации «Утки», установлено, что (ранее) привлекавшиеся по этому делу люди использованы быть не могут[9].

Настоящий план предусматривает привлечение новых людей и будет построен на новой основе.

Цель: ликвидация «Утки».

Методы: агентурно-оперативная «разработка», активная группа.

Средства: отравление пищи, воды, взрыв в доме, взрыв автомашины при помощи тола, прямой удар — удушение, кинжал, удар по голове, выстрел. Возможно вооруженное нападение группы.

Люди: организатор и руководитель на месте Том.

Вместе с Томом в страну выезжают «Мать», «Раймонд»…»

В плане значились еще несколько лиц, намеченных к использованию в Мексике. В общей форме определялись способы изучения ближайшего окружения и обстановки вокруг жилого дома «Утки». Прилагалась смета расходов: 31 тыс. ам. долл, на 6 месяцев.

Документ подписали П.М. Фитин, П.А. Судоплатов, Н.И. Эйтин-гон, без упоминания их должностей и воинских званий. На последнем листе пометка: «Отп. в 1 экз. Печатал Судоплатов».

Кратко поясним:

Фитин Павел Михайлович был начальником внешней разведки в этот момент, Судоплатов Павел Анатольевич — его заместителем.

Том — Эйтингон Наум Исаакович, 1899 года рождения, еврей, из семьи служащих. В мае-июне 1917 года — член партии эсеров. Член ВКП(б) с 1919 года. В ВЧК-ОГПУ-НКВД с 1920-го. Окончил восточный факультет военной академии. С 1927 года на разведывательной работе, в том числе с нелегальных позиций, в Китае, Франции, Германии. В 1936–1939 годах — заместитель, затем резидент НКВД в Испании. Владел французским, немецким, испанским и английским языками.

«Мать» — Каридад Меркадер, 1894 года рождения, испанка, происходит из известной буржуазной семьи, ее отец в свое время был послом Испании в Японии. С семьей порвала в 20-х годах, вступила в компартию. На родине участвовала в Гражданской войне, ранена во время воздушной бомбардировки. Один из ее четверых сыновей погиб при защите Мадрида. К работе с советской внешней разведкой привлечена в начале 1937 года Томом. Позже руководила агентурной группой во Франции.

«Раймонд» — Рамон Меркадер, 1914 года рождения, ее сын, активный член компартии. Во время войны — командир батальона. Имеет фронтовое ранение. В 1937 году с согласия матери стал сотрудничать с советской разведкой. В конце того же года переведен во Францию на нелегальное положение. Его снабдили бельгийскими документами на имя Жака Морнара и в начале 1938 года подключили к «разработке» местных троцкистских организаций.

Найденные в архиве СВР документы свидетельствуют о том, что подготовка акции в отношении Троцкого началась еще до получения письменного указания вождя.

В распоряжении НКВД в Москве находилась группа бывших участников войны в Испании. Выбор пал на двух из них — «Фелипе» и «Марио», проверенных, надежных людей. Уже в апреле 1938 года на советском пароходе они отбыли из Новороссийска в США, без осложнений сошли на берег и установили связь с нью-йоркской резидентурой. В июне в Мексику был переправлен «Фелипе», несколько месяцев спустя — «Марио». Их снабдили документами, деньгами, условиями двусторонней связи. Ориентированные на последующую работу по «троцкистской линии», они должны были закрепиться в стране, ознакомиться с обстановкой и дожидаться контакта с представителем Центра.

Однако вскоре последовали непредвиденные события. Осенью 1938 года в Москве арестовали группу руководящих сотрудников разведки. Они обвинялись в шпионаже в пользу различных иностранных разведок. В числе арестованных были заместитель начальника 5-го отдела ГУГБ Сергей Михайлович Шпигельглас и отозванный из Нью-Йорка резидент Петр Давыдович Гутцайт[10]. Первый в Центре готовил и оформлял командировку «Фелипе» и «Марио», второй работал с ними в США.

Перед разведкой встал мучительный вопрос: что делать с «Фелипе» и «Марио»? Поначалу с ними прервали связь, но затем решили вызвать их в США для последующего возвращения в СССР. В июле 1939 года в Нью-Йорк благополучно прибыл «Фелипе». Однако «Марио» это не удалось: при пересечении границы из-за небрежно оформленного документа его арестовали. Усилиями нью-йоркской резидентуры «Марио» удалось освободить, после чего он оказался выдворенным обратно, в Мексику.

В январе 1940 года «Фелипе» прибыл в Москву и доложил о результатах своего и «Марио» годичного пребывания в Мексике. Содержание его доклада оказалось несколько неожиданным. Он сообщил достаточно подробные сведения о системе внутренней и внешней круглосуточной охраны дома «Утки», о порядке допуска туда посетителей, о затворнической жизни хозяина дома. Стало очевидным, что «Фелипе» нарушил инструкции и, не дождавшись представителя Центра, начал, как он заявил, «под свою личную ответственность» искать людей для использования в «специальных» целях. Он установил и закрепил доверительные контакты с несколькими влиятельными лицами левой ориентации, которые имели широкие связи в различных общественных сферах и среди испанских эмигрантов, обсуждал с ними вопросы подбора необходимых исполнителей. Возникли конкретные кандидатуры, появились наметки плана проведения акции.

Изучив этот доклад и оценив обстановку (признаков мифической выдачи Шпигельгласом и Гутцайтом секретов НКВД иноразведкам не обнаруживалось), в Центре решили возвратить «Фелипе» в Мексику, где он должен был дождаться восстановления связи с Томом. В середине февраля 1940 года «Фелипе» уже был в Нью-Йорке, через некоторое время его переправили в Мексику.

Снова возвращаемся в 1938 год, во Францию.

Уже упоминалось, что «Раймонду» было поручено работать среди троцкистов. В значительной степени ему сопутствовал успех, он обзавелся знакомыми в этой среде. Их число возросло к концу лета 1938 года, когда под Парижем проходил «учредительный конгресс IV Интернационала», на который съехались делегаты (а было-то их всего два десятка!) из ряда стран, в том числе США.

К этому времени завершалась ранее спланированная Центром и нью-йоркской резидентурой комбинация но организации знакомства «Раймонда» с лицами из непосредственного окружения Троцкого. Суть в следующем. В Нью-Йорке проживала семья Самюэля Агело-ва, выходца из России, гражданина США, состоятельного предпринимателя, домовладельца. У пего было три дочери. Это были убежденные антисоветчицы, активные члены местной организации троцкистов. Одна из них, Рут, сотрудница секретариата Троцкого, являлась одновременно связником с его сподвижниками в США. Ее сестра Сильвия, «старая дева», изучала философию, специализировалась в области психотерапии. Ее дружески принимали в доме Троцкого, где она время от времени выполняла техническую работу (Сильвия знала три иностранных языка).

Разумеется, это семейство не осталось вне поля зрения разведки. Путем остроумной комбинации было организовано знакомство доверенного лица резидентуры Руби Вайль с Сильвией, которое вскоре переросло в дружбу. Молодые женщины, обе служившие в конторах, снимали на двоих квартиру в Ныо-Йорке, вместе проводили свободное время. «Неожиданно» Руби оказывается наследницей значительной денежной суммы. На радостях было решено совместно совершить туристическую поездку в Европу.

29 июня 1938 г. на комфортабельном океанском лайнере подруги прибывают во Францию.

30 июня Руби встречается с «Раймондом», они уточняют дальнейшие шаги.

1 июля в ресторане парижского отеля, где остановились туристки, происходит «случайная» встреча Руби и Сильвии с «Раймондом» — «старинным знакомым» семьи Вайль.

11 июля парижская резидентура докладывает в Центр, что «присутствие Руби уже стало мешать сближению «Раймонда» с Сильвией», поэтому она отправлена в Лондон, откуда 13 июля должна отбыть в Нью-Йорк на лайнере «Куин Мэри».

16 августа Центр информирует Нью-Йорк: «Возложенную на нее (Руби. — Лет.) задачу она выполнила хорошо».

«Раймонд» действительно сблизился с Сильвией. Последовали частые встречи, поездки по стране, развлечения, совместный отдых. Зашла речь о браке. Но долго оставаться во Франции Сильвия не могла. Она возвращается в США в надежде, что там вскоре соединится со своим женихом. Между ними идет интенсивная переписка.

Кроме «Раймонда» из Франции предстояло перебросить в Мексику «Мать», а также Тома, прибывшего туда в начале августа под видом канадского предпринимателя. Был намечен маршрут их следования через США, что предполагало получение американских въездных виз. «Раймонда» в этом деле постигла неудача: из-за некоторой неувязки в бельгийских документах ему отказали в выдаче визы на въезд в США. Тогда в срочном порядке он был снабжен новыми документами — канадскими заграничным паспортом и удостоверением личности на имя Фрэнка Джексона. Без дальнейших осложнений «Раймонд» получил американскую визу и выехал из Франции через Италию 1 сентября 1939 г., конечно, уведомив об этом Сильвию. (Несколько забегая вперед, сообщим, что «Раймонд» при встрече с «невестой» рассказал ей, что вынужден был приобрести себе за деньги новые документы, ибо ему, как бельгийскому подданному, грозил неотвратимый призыв на службу в армию. Сильвия поверила этой легенде и поддерживала ее в дальнейшем.)

1 сентября 1939 г. — день нападения Германии на Польшу, начало Второй мировой войны. Европу охватила паника. Одни страны заявляют о вступлении в войну, другие объявляют мобилизацию, вводят чрезвычайное положение, повсюду ужесточается внутренний режим. Франция — не исключение. Там вводят строжайший полицейский контроль за иностранцами, военные власти реквизируют многие гостиницы. Американцы, англичане, канадцы, другие иностранцы под защитой своих дипломатических представительств в организованном порядке переправляются на родину. С этой целью во Францию направляются несколько американских морских транспортов.

Сложившаяся ситуация серьезно затруднила положение Тома. Нго изгнали из отеля, имевшийся у него канадский паспорт без необходимых дополнительных документов стал бесполезным. Резидентура стала искать способы решения возникших проблем.

Однако 8 сентября из Центра в Париж неожиданно поступает телеграмма за подписью Берии, где предписывается временно приостановить мероприятия по делу «Утка»; «Мать» в Мексику не направлять («пусть она устраивается в Европе, где ей удобнее»), а Тому прибыть в Москву и переждать там неблагоприятные времена. Что послужило причиной принятия столь радикального решения — точно не известно. Вероятнее всего, оно было следствием нервозности, неуверенности в связи с арестами среди руководства НКВД. Но самое удивительное состоит в том, что директива наркома не была выполнена. «Мать» вскоре выехала в Мексику, Том в Москву не вернулся, а временно укрылся в советском посольстве, поскольку у резидентуры появились шансы получить для него новый выездной документ.

Благодаря решительным и смелым действиям работников аппарата разведки в Париже в сжатые сроки для Тома был получен подлинный иракский заграничный паспорт, по которому он в конце октября прибыл в Нью-Йорк, а через месяц выехал в Мексику.

Таким образом, основные участники операции «Утка» собрались в стране назначения.

Перед отъездом из США в Мексику Том получил из Центра весьма необычное но форме указание-напутствие в виде телеграммы от 11 ноября 1939 г., где в пунктах 1–4 рассматривались текущие вопросы, а в пункте 5… Впрочем, читайте сами.

«Свою научную работу продолжайте… Имейте в виду, что всякая научно-исследовательская работа, тем более в области сельского хозяйства, требует терпения, вдумчивости и умения ожидать результатов. Готовясь к снятию урожая, помните, что плод должен быть полностью созревшим. В противном случае вкус плода будет плохой и Ваша научная работа не достигнет цели. Если нет уверенности, лучше выжидайте полного созревания. Чтобы внезапная буря не разрушила Ваши плантации, подыщите или создайте подходящую и надежную оранжерею, в которой займитесь исследовательской работой. Не делайте непродуманных экспериментов, идите к получению результатов наверняка, и тогда Вы действительно внесете ценный вклад в науку, но обязательно с таким расчетом, чтобы Ваши опыты не отразились на Вашем здоровье и здоровье Ваших ассистентов».

На документе имеется пометка Судоплатова: «Весь 5-й пункт настоящей директивы написан тов. Меркуловым[11], вставку о здоровье сделал тов. Берия».

Для нас это послание служит подтверждением того, что делом «Утка» вплотную занималось высшее руководство НКВД. Досье по этому делу вел П.А. Судоплатов.

В связи с началом войны в Европе пришлось перестроить схему связи с людьми в Мексике. Из прежнего плана исключили Францию, а посреднический пункт организовали в США. В генконсульство в Нью-Йорке был направлен специальный работник Центра Павел Пантелеймонович Пастельняк (по документам П.П. Кларин). Ему передали на связь нескольких агентов и доверенных лиц. Предусматривалось, что почтовая переписка на линии Нью-Йорк — Мехико и обратно будет вестись в тайнописи, с применением индивидуальных шифров.

О полугодии с декабря 1939 года по май 1940 года нам известно немного. За это время в Мексику дважды направлялись курьеры для передачи Тому денег и ориентировок Центра. 21 мая неожиданно прилетела в Нью-Йорк с Кубы «Мать» с письмом от Тома, где указывалось, что она была опознана в Мексике и поэтому временно направляется в США. «С «Раймондом», — сообщал Том, — обстоит тоже не лучше, я его через некоторое время отправлю в Нью-Йорк. «Разработка», к большому сожалению, идет медленнее, чем бы мы желали. У меня имеется ряд затруднений…»

О дальнейшем развитии событий в Мексике в конце мая 1940 года сообщили все крупные информационные агентства мира.

Около 4 часов утра 24 мая примерно 20 человек в форме полицейских и военнослужащих напали на дом-крепость Троцкого, обнесенный высокими каменными стенами с проволокой под электрическим напряжением. Они без шума разоружили и связали полицейских наружной охраны, вызвали звонком дежурного — им оказался американский юноша Роберт Шелдон Харт, — тот открыл калитку и впустил нападавших во двор. Они схватили и изолировали в закрытых помещениях нескольких охранников, отключили звуковую сигнализацию. Группа нападавших устремилась к дому, заняла с двух сторон позиции напротив спальни Троцкого и открыла перекрестный огонь из ручного пулемета и стрелкового оружия. Троцкому и его жене удалось соскользнуть с кроватей вниз, спрятаться под ними и остаться невредимыми, что стало известно после того, как нападавшие спешно покинули территорию. Часть из них уехала на двух стоявших во дворе автомашинах с ключами в замках зажигания. В дом бросили зажигательный снаряд и взрывное устройство. Последнее не сработало, начавшийся же пожар Троцкий и его жена смогли потушить. Вместе с нападавшими уехал Шелдон.

По ходу начавшегося расследования газетная информация дополнялась деталями, выдвигались и обсуждались предположения относительно зачинщиков и исполнителей, шумиха приобретала ярко выраженную антикоммунистическую направленность.

4 июня в Нью-Йорк возвратился курьер из Мексики с письмом Тома.

8 июня за подписью Берии направляется спецсообщение в адрес Сталина и Молотова.

«24 мая 1940 г. произведено нападение на дом Троцкого в Мехико. Наиболее полно обстоятельства освещает американская газета «Уорлд телеграф». Приводим выдержки (далее следует описание событий, схожее с приведенным выше. — Авт.).

По существу происшедшего нами получено из Америки донесение нашего человека. Копия донесения прилагается».

Приложен следующий текст:

«а) О нашем несчастье Вы знаете из газет подробно. Отчет Вам будет дан, когда я или «Фелипе» выберемся из страны.

б) Пока все люди целы, и часть уехала из страны.

в) Если не будет особых осложнений, через 2–3 недели приступим к исправлению ошибки, т. к. не все резервы исчерпаны.

г) Для окончания дела мне нужны еще 15–20 тыс. (долларов), которые нужно срочно прислать.

д) Принимая целиком на себя вину за этот кошмарный провал, я готов но первому Вашему требованию выехать для получения положенного за такой провал наказания. 30 мая. Том».

К спецсообщению прилагалась записка разведки с предложениями об ответе «нашему человеку в Америке»: дать Тому указание — выбираться из Мексики, если он в какой-либо мере расшифрован и ему угрожает опасность. Этим же руководствоваться «Фелипе» и «Марио». Информировать Тома, что ему пересылаются 5 тыс. (долларов), остальная сумма, если понадобится, будет переслана из Нью-Йорка частями.

10 июня, когда шифртелеграмма с этими указаниями передавалась в Нью-Йорк, размер пересылаемой денежной суммы оказался в тексте увеличенным до 10 тыс. (долларов) и сделана приписка: «Привет от то в. Берия».

Таким образом, неудачу майской акции в Москве восприняли как временную, руководителя энергично подбодрили и выразили надежду, что ошибку удастся исправить.

Начавшееся в Мексике расследование возглавил начальник секретной службы национальной полиции полковник Санчес Салазар, профессионал высокого класса. Его агенты быстро обнаружили невдалеке от места преступления веревочную лестницу, электропилу, топор, лом, два пистолета, много патронов. В одном из брошенных автомобилей нашли комплект полицейской формы. Полковник считал: невозможно сохранить тайну, в которую посвящено около 20 человек. И оказался прав. Разбросанная по столице многочисленная полицейская агентура работала не покладая рук. И вот первая удача. Случайно подслушали разговор в кафе и установили человека, у которого «один его друг» хотел купить полицейскую форму. Разыскав последнего, задержали обоих. Строго допросили, провели обыски, изучили круг их знакомств и вышли на одного из участников нападения — молодого мексиканца Нестора Санчеса, студента университета. Под тяжестью улик Санчес рассказал все, что знал. Его показания вкупе с другими полученными в ходе следствия материалами позволили полиции выявить почти всех участников нападения. Сразу же был объявлен их розыск.

Организатором и руководителем покушения оказался известный мексиканский художник Давид Альфаро Сикейрос. Убежденный антифашист, он одно время состоял в компартии, был командиром бригады республиканской армии в Испании. Отличался решительно-Сіью в действиях и личным бесстрашием. Он был женат на Анхелике Арреналь, два брата которой — Леопольд и Луис, тоже художники, были его ближайшими друзьями. К этой группе примыкал еще один живописец, мексиканец индейского происхождения, любимый ученик Сикейроса — Антонио Пухоль. Кроме того, властям стали известны имена примерно 15 мужчин — непосредственных участников и нескольких «замешанных в деле» женщин. Оказалось, что многие из них в прошлом были членами коммунистических партий, некоторые добровольцами участвовали в Гражданской войне в Испании. Следует подчеркнуть, что эти люди ни агентами, ни доверенными лицами разведки НКВД ранее не являлись. Их подобрал Сикейрос только для участия в данном конкретном деле. В Центре о них стали узнавать с появлением имен в мексиканской прессе в связи со следствием и последующим судебным разбирательством.

Нельзя не отметить, что, несмотря на неистовое усердие, Салазару так и не удалось задержать наиболее важных участников акции. Арестам подверглись второстепенные лица, за исключением Сикейроса, а братья Арреналь, Пухоль, «Фелипе» и «Марио» смогли вовремя покинуть страну. Особенно горько сокрушался Салазар по поводу «Фелипе», которого справедливо считал одним из организаторов. Имелось подробное описание его внешности, был составлен фоторобот, стал известен его псевдоним «Фелипе», к которому затем добавился другой — «французский еврей» (на основе показаний Нестора), однако усилия полиции оказались тщетными.

…Наступило время раскрыть еще одну трагическую историю, которая вот уже десятки лет остается непроясненной.

Как читатель знает, Роберт Шелдон Харт, открывший нападающим калитку дома 24 мая, с ними же и отбыл. Его тоже искала полиция, и через месяц нашла его труп на небольшой ферме в пригороде столицы. Возникли две версии. Салазар утверждал: Шелдон — агент ГПУ, ликвидированный своими из опасения, что может рассказать лишнее, если попадет в руки полиции. Троцкий, однако, был убежден в верности Шелдона и считал его очередной жертвой агентов Москвы.

Прав был начальник тайной полиции.

Архивные документы свидетельствуют, что Роберт Шелдон Харт являлся привлеченным резидентурой НКВД в Нью-Йорке лицом и значился под псевдонимом «Амур». Его направили в Мексику и дааи условия связи для установления контакта. Кто связывался с Шелдоном в Мексике и ставил перед ним задачу, мы в точности не знаем.

Почему столь трагически оборвалась жизнь этого человека? Ответом является свидетельство Эйтингона от 9 марта 1954 г.: «…во время операции было выявлено, что Шелдон оказался предателем. Хотя он и открыл дверь калитки, однако в комнате, куда он привел участников налета, не оказалось ни архива, ни самого Троцкого. Когда же участники налета открыли стрельбу, Шелдон заявил им, что если бы знал все это, то он, как американец, никогда не согласился бы участвовать в этом деле. Такое поведение послужило основанием для принятия на месте решения о его ликвидации. Он был убит мексиканцами»[12].

Только в октябре 1940 года полиции удалось разыскать и арестовать скрывавшегося вдалеке от столицы последнего по счету участника нападения — Сикейроса. На следствии он не отрицал, что был руководителем группы, но заявлял, что целью нападения было не убийство Троцкого, а лишь уничтожение его архивов. Предполагалось также этой акцией вызвать «психологический шок» и использовать его для протеста против проживания Троцкого в Мексике. Он категорически отрицал причастность к делу компартии. Обвинение Сикейроса в убийстве Шелдона отпало из-за недостаточности улик. Никаких существенных сведений о сподвижниках он не выдал. А вскоре произошло то, что мало кто предвидел. По распоряжению вновь избранного президента Мексики Авила Камачо, который ценил Сикейроса как выдающегося художника, славу и гордость нации, тот был освобожден под залог. Ему «порекомендовали» срочно покинуть страну, что он и сделал.

Читатель вправе спросить, под влиянием каких факторов принималось решение о штурме дома в мае 1940 года? Вновь сошлемся на Эйтингона: «С внедрением «Раймонда» в окружение Троцкого долго ничего не получалось, поэтому решено было организовать вооруженный налет на его дом. Для проведения налета были подобраны через Сикейроса необходимые люди. Сам Эйтингон не встречался со всеми участниками операции и всю работу проводил через Сикейроса…»[13]

Несмотря на скудость информации, в Центре проанализировали события мая 1940 года. В составленном заключении, в частности, говорилось: «Мексиканской полиции удалось раскрыть все обстоятельства подготовки и совершения покушения, а также установить многих исполнителей. При подготовке операции, по-видимому, был допущен ряд ошибок. Люди, предназначавшиеся на второстепенные роли (добыча и хранение оружия, одежды и др.), отбирались без достаточной проверки, нарушалась конспирация…» Такой вывод с профессиональной точки зрения представляется верным.

Пока в Мексике продолжали разбираться с налетчиками, Центр, нью-йоркская резидентура с нетерпением ожидали новой оперативной информации от Тома. В конце июня на 10 дней в Нью-Йорк приезжал «Раймонд». Известно, что он получил деньги и запасной паспорт для Тома, но неизвестно (архивные материалы отсутствуют), какие сведения он доставил и какие указания Центра были через него пересланы Тому. С «Раймондом» в Мексику последовала Сильвия. Вскоре и «Мать» выехала туда же. В конце июля Том дал знать условным письмом, что у них «все в порядке».

Поступившая вскоре из Мексики информация была обречена стать сенсационной. Газеты всего мира сообщали, что 20 августа совершено покушение на жизнь Троцкого. Он получил тяжелое ранение и вечером следующего дня скончался. Нападавший арестован на месте преступления.

Каждый час приносил новые подробности. Выяснилось, что убийца — иностранец из числа политических сторонников русского изгнанника. Лично был известен Троцкому, его жене, пользовался их доверием, имел свободный доступ в их дом. Вечером 20 августа он попросил хозяина просмотреть подготовленную им статью о деятельности одной из троцкистских организаций из США. Они удалились в рабочий кабинет, где все и произошло: Троцкий был сокрушен сильнейшим ударом ледоруба в затылок, издал громкий крик, пытался вступить в борьбу. Появившиеся охранники начали жестоко избивать покушавшегося, обнаружили у него пистолет и нож. Прибыла полиция, жертву и исполнителя акции под усиленной охраной отправили в больницу. По пути туда иностранец передал старшему медицинской кареты письмо на французском языке, содержание которого вскоре стало достоянием гласности.

Автор письма называл себя бельгийским подданным Жаком Морнаром, сообщал сведения о родителях-бельгийцах, о своей учебе в Бельгии и Франции, о возникшем у него интересе к политической деятельности троцкистов, о знакомствах с некоторыми представителями этого движения. Одним из них был член IV Интернационала (фамилия не названа), который предложил ему выехать в Мексику и войти в контакт с Троцким. От него же был получен канадский паспорт на имя Фрэнка Джексона и деньги на поездку. Далее автор письма обстоятельно излагает мотивы убийства: в результате личного знакомства с Троцким он постепенно начал разочаровываться в теории и практике троцкизма. А после того, как Троцкий высказал намерение отправить его в Советский Союз для совершения диверсий и террористических актов, в том числе против Сталина, принял решение устранить этого деятеля, который к тому же возражал против его женитьбы на Сильвии Агеловой.

Дата — 20 августа 1940 г. Подпись — Жак.

Здесь место очередному спецсообщению Сталину и Молотову от 19 сентября 1940 г. за подписью Берии.

«НКВД направляет Вам в переводе с английского письмо, найденное мексиканской полицией в кармане арестованного Жака Мор-нара. Письмо добыто агентурным путем».

К письму приложен перевод, где стоит подпись — Джексон.

Разумеется, Сталину немедленно доложили об успешной реализации утвержденного им плана по делу «Утка». Однако в НКВД посчитали необходимым, исходя, видимо, как сказали бы сейчас, из амбициозных побуждений, дополнительно сделать и письменный доклад. О точности информации при этом особо не заботились, практического значения это уже не имело. Читатель, конечно, обратил внимание на проникшие в спецсообщение «ляпы»: в действительности письмо было на французском языке; арестованный сам передал письмо властям, в карманах у него нашли совсем другое; перепутаны подписи — «Джексон» вместо «Жак».

Постепенно прояснялся ход событий после ареста «Раймонда». С места преступления его препроводили в территориальное (районное) отделение столичной полиции. Возбудили уголовное дело и начали расследование, которое возглавил тот же полковник Салазар. Последовали изнурительные допросы, очные ставки, в том числе и с несколькими участниками нападения, другие следственные действия. В хронологическом порядке детально были восстановлены все действия «Раймонда», благодаря которым он стал вхож в дом Троцкого: встреча с Сильвией в Париже, продолжение связи с ней в Нью-Йорке, выезд в Мексику в октябре 1939 года, приезд туда Сильвии в январе 1940 года (с января по март она служила у Троцкого секретарем, «Раймонд» ежедневно привозил и отвозил ее с работы на своем автомобиле), знакомство и установление теплых отношений с гостившими у Троцкого его старинными друзьями Маргаритой и Альфредом Росмер. Как жених Сильвии и друг супругов Росмер «Раймонд» и был принят Троцким и его женой. Согласно записям в книге посетителей, «Раймонд» побывал в их доме 12 раз, находился там в общей сложности около 4 с половиной часов.

С привлечением бельгийского посланника была полностью разоблачена легенда «Раймонда» и доказано, что он не является бельгийским подданным Жаком Морнаром. Следствие требовало чистосердечного признания, чего, однако, ни тогда, ни в последующем получено не было. В отношении арестанта стали применять меры моральнопсихологического и физического воздействия. Это было зафиксировано позже, в августе 1946 года, в официальном меморандуме, представленном в судебные инстанции его адвокатом. Там, к примеру, говорилось, что сразу после ареста, будучи в бессознательном состоянии вследствие нанесенных охранниками ран, «Раймонд» был направлен в полицейский участок, где истязания продолжались несколько недель. В ходе предварительного следствия 7 месяцев он содержался в подвале, «являясь объектом неслыханных издевательств и унижений. По причине изоляции — свидетельствует документ — он был на грани потери зрения». В марте 1941 года его перевели в городскую тюрьму, в которой держали 3 года. Выводили на прогулку один раз в день на 20 минут в связке с надзирателем.

Ко дню ареста «Раймонда» Том и «Мать» находились в Мехико. В расчете на благополучный выход в город после проведения акции для «Раймонда» заранее были подготовлены документы для выезда из страны. В день и час операции Том и «Мать» ожидали его в автомашине вблизи дома Троцкого. О дальнейшем имеется свидетельство Эйтингона (из тюремной записи беседы с ним 5 марта 1954 г.):

«Примерно в 10 часов вечера (20 августа 1940 г.) мексиканское радио сообщило подробности покушения на Троцкого. Немедленно после этого Эйтингон и «Мать» покинули столицу. Он выехал на Кубу по иракскому паспорту… Там получил болгарский паспорт и направился в Европу. По приезде в Москву устно доложил Меркулову и Берии. Никаких отчетов не писал».

Согласно сохранившимся отрывочным документам, некоторое время Том и «Мать» пробыли на Кубе, затем выехали в США, где совместно с нью-йоркской резидентурой провели необходимую организационную работу в интересах находившегося в заключении «Раймонда».

Прежде всего, узник был обеспечен солидной юридической поддержкой. Его первым адвокатом стала Офелия Домингес, кубинка, блестящий правовед. Она выступала под легендой дальней родственницы обвиняемого. Была организована связь «Раймонда» с двумя надежными, специально проинструктированными агентами в Мехико. Они, в свою очередь, были связаны через посредников с резидентурой в Нью-Йорке. Эта цепочка связи в основном успешно действовала до конца 1943 года, когда после восстановления дипломатических отношений между СССР и Мексикой там учредили резидентуру внешней разведки и передали ей каналы связи с «Раймондом».

В течение всего срока пребывания «Раймонда» в заключении, начиная с 1941 года, рассматривались различные варианты вызволения его из тюрьмы и нелегального вывоза за границу. В обсуждении всегда участвовал он сам. Однако каждый раз что-то препятствовало принятию окончательного решения. Между тем временами складывалась парадоксально благоприятная обстановка. Так, весной 1945 года «Раймонд» выезжал в город к зубному врачу в сопровождении своего адвоката. Не застав врача, они целый день оставались в городе. Поездку повторили через 2 дня, на этот раз узник свободно прогуливался без сопровождения адвоката, посещал магазины. Л новый, 1946 год ему разрешили встретить на квартире приятеля, бывшего заключенного, с которым он подружился в тюрьме. Один агент, причастный к делу, высказал по этому поводу нашим работникам горькие и резкие упреки, обвинив их в нерешительности, излишней перестраховке, в бессмысленной трате больших денег и т. п.

После длительной и сложной юридической процедуры в низовых судебных инстанциях в мае 1944 года суд федерального округа Мехико вынес окончательный приговор — 20 лет тюремного заключения (высшая мера наказания в стране). Подававшиеся затем несколько раз апелляции отклонялись. Даже ходатайство от 1954 года об освобождении под залог на поруки (что предусматривается местным законодательством) в связи с истечением 2/3 назначенного срока было отвергнуто[14]. Мотивировка: «Жак Морнар не проявил сожаления о своем преступлении и поэтому опасно отпускать его на свободу». Один из высших судебных авторитетов заявил в доверительной беседе: «Единственный путь к освобождению — его полное признание во всем». Попытка опротестовать решение по этому ходатайству также оказалась безрезультатной.«Раймонду» пришлось отбыть в тюрьме «Лекумберри», как говорят, «от звонка до звонка», точнее — 19 лет 8 месяцев и 14 дней. За это время он переболел брюшным тифом в тяжелой форме, перенес несколько сердечных приступов, в одном случае возник частичный паралич правой стороны тела и конечностей, нарушилось пищеварение, катастрофически разрушались зубы.

Время шло своим чередом. Победоносно завершилась Великая Отечественная война. Началась война холодная. Умер И.В. Сталин («Раймонд» выразил через связных соболезнование). Состоялся XX съезд КПСС, из тюрем и ссылок стали возвращаться «враги народа», и среди них троцкисты. Мексика особых потрясений не переживала. В установленные сроки переизбирались президенты, размеренно шла политическая жизнь. Разве что время от времени спокойствие нарушалось всплесками интереса прессы к «всемирно известному узнику» тюрьмы «Лекумберри».

Длительное время многих интриговало: кем на самом деле был выдававший себя за бельгийца Жак Морнар? Особенно усердствовали троцкисты. В конце концов им удалось установить: осужденный — испанец Рамон Меркадер. Несколько бывших участников испанских интернациональных бригад опознали его по фото, припомнили фронтовое ранение в правое предплечье (Салазар проверил: все совпало). Окончательную ясность внес мексиканский криминалист, разыскавший в испанских полицейских архивах от печатки пальцев Рамона, которого арестовывали в 1935 году за коммунистическую деятельность в Барселоне. Были получены сведения о его семье: матери, братьях, сестре, местах их пребывания и другие подробности.

Интерес к делу «Раймонда» проявляли не только в Мексике и не одни троцкисты. В конце 1944 года и в начале 1945 года от нашей агентуры в Лондоне была получена обобщенная итоговая информация — документы британской и американской контрразведок (кодовое название — «Дело Фридмана») об активной, глубокой и результативной «разработке» ими наших мероприятий в Мексике. Оказалось, что в 1941–1943 годах цензура Великобритании и США перехватила около 20 наших писем на линии связи Нью-Йорк — Мехико и обратно. Они вскрыли тайнопись и частично индивидуальные шифры. В результате этого и других агентурнооперативных мероприятий противнику стало известно: готовится вызволение из тюрьмы убийцы Троцкого, акция планируется советской разведкой через резидентуры в Мехико и Нью-Йорке, участниками «заговора» (терминология американцев) являются не менее двух десятков лиц разных национальностей, которыми руководят разведчики из-под прикрытий представительств СССР в Нью-Йорке и Мехико. Их назвали по именам: Лев Тарасов (Л.П. Василевский), Павел Кларин (П.П. Пастельняк), М.А. Шаляпин, Г.Б. Овакимян, Василий Зубилин (В.М. Зарубин).

Ко времени получения этой информации из Лондона линия почтово-курьерской связи Мексика — США была уже закрыта, людских потерь наша служба не понесла, хотя пришлось в отношении ряда лиц принять дополнительные меры безопасности и откорректировать систему связи с «Раймондом».

По поводу материалов «Дела Фридмана» отметим два момента.

Существовало очень тесное сотрудничество между спецорганами США и Великобритании. При этом англичане проделали, пожалуй, важнейшую и наиболее трудоемкую работу — дешифровку перехваченных писем.

После того как в 1946 году американцы устроили «утечку» сведений по этому делу в печать, там появились, например, такие фразы: «Этот заговор, который готовился в течение нескольких лет… окончился неудачей благодаря бдительности американских разведывательных органов».

Связь с «Раймондом» через резидентуру в Мехико в целом действовала бесперебойно. Он постоянно получал необходимую моральную поддержку и материальную помощь. Некоторые затруднения возникли в 1947–1948 годах, но здесь выручил случай, в прямом смысле слова счастливый: для разведки полностью разрешилась проблема дальнейшей связи с «Раймондом», а для него самого… но расскажем все по порядку.

Примерно с 1946 года навещала в столичной тюрьме своего непутевого брата скромная служащая муниципалитета Рокелия Мендоса. При одном из посещений состоялось ее знакомство с «Раймондом». Они подружились, возникли взаимные симпатии, переросшие в большое чувство. Женщина стала регулярно приходить к «Раймонду», снабжала его продуктами, медикаментами и другими необходимыми вещами. Когда возникла нужда в деньгах, Рокелия уговорила свою мать заложить участок земли и их небольшой домик, чтобы получить по закладной 2 тыс. долл. Вплоть до освобождения «Раймонда» из заключения Рокелия надежно, смело и уверенно выполняла роль связника, проявив беспредельную преданность человеку, который стал ее мужем.

Приближалось окончание тюремного срока. По договоренности с чехословацкими властями для «Раймонда» был подготовлен паспорт на имя гражданина этой страны. С мексиканцами согласовали все технические вопросы, имея в виду необходимость не допустить преждевременной огласки дня и часа его освобождения и маршрута следования. Заручились согласием кубинских властей об оказании содействия, поскольку планировалось отправить «Раймонда» на советском судне с Кубы.

6 мая 1960 г. «Раймонда» освободили. В тот же день самолетом кубинской авиакомпании он вылетел в Гавану. Мексиканские власти проявили высокую степень такта по отношению к высылаемому «нежелательному иностранцу», что, впрочем, полностью отвечало их национальным интересам. 7 мая «Раймонд» уже находился на борту теплохода, направлявшегося из Гаваны в советский порт. Через две недели в Москве он встречал прилетевшую Рокелию.

25 июня в ЦК КПСС на имя Н.С. Хрущева была направлена докладная записка КГБ с информацией об освобождении «Раймонда» и с предложениями о его награждении, предоставлении гражданства СССР и решении вопросов материально-финансового обеспечения. Там о «Раймонде» сказано:

«В силу своей безграничной преданности делу коммунизма и Советскому Союзу в период следствия и судебного разбирательства, а также на протяжении почти 20-летнего пребывания в тюрьме в условиях не прекращавшейся против него кампании угроз и провокаций, проявил смелость, стойкость и высокую идейность, присущие настоящему коммунисту, и сохранил в тайне свою связь с органами государственной безопасности Советского Союза».

31 мая был подписан Указ Президиума Верховного Совета СССР следующего содержания: «За выполнение специального задания и проявленные при этом героизм и мужество присвоить тов. Лопесу Рамону Ивановичу[15] звание Героя Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали “Золотая Звезда”». В печати Указ опубликован не был.8 июня награду разведчику вручил в Кремле Председатель Президиума Верховного Совета СССР Л.И. Брежнев.

…Верно сказано: «Оценки прошлого должны соотноситься с реалиями прошлого». Так или иначе, в ходе длительного жесткого следствия, изнуряющих слушаний в судебных инстанциях и многолетнего срока заключения усилия по выявлению инициаторов покушения результатов не дали. Как отмечал западный историк Исаак Левин, «подлинное его (Рамона Меркадера. — Авт.) имя и идентичность так и не были установлены. Преступник остался верен своей роли до конца… Никто не смог документально доказать участие советских органов в убийстве Троцкого».

В Советском Союзе «Раймонд» прожил до 1974 года. Стал пенсионером КГБ, получил в Москве четырехкомнатную квартиру. Супруги начали изучать русский язык. Усыновили двоих детей — мальчика 11 лет и семимесячную девочку. «Раймонд» стал работать в Институте марксизма-ленинизма при ЦК КПСС, занимался историей Гражданской войны в Испании. Рокелия около двух лет была диктором испанской редакции московского радио. Трижды выезжала в Мексику, навещала престарелую мать и родственников. В Москву дважды приезжала в гости из Франции «Мать». Она умерла в Париже в 1975 году.

Привыкание к новым условиям жизни шло у «Раймонда» и Роке-лии трудно. Незнание языка ограничивало круг общения. Разрешение некоторых хозяйственно-бытовых вопросов подчас перерастало в сложную проблему. Особенно тяжело оба переносили местный климат. Осенью и зимой их постоянно преследовали простудные заболевания. Поэтому потребовалась смена климатических условий. О проблемах Меркадера узнали кубинские друзья, выразившие готовность принять его у себя и использовать в системе МВД в качестве консультанта по вопросам трудового воспитания лиц, отбывающих тюремное заключение. Так и было решено. В ноябре 1973 года Рокелия с детьми выехала на Кубу. Предполагалось, что муж приедет позже. Однако через полгода он заболел и попал в больницу с диагнозом рак легкого. Несколько подлечившись, он решил выехать к семье и в октябре 1974 года прибыл в Гавану, где был очень тепло встречен.

На Кубе ему довелось прожить только 4 года. В августе 1978 года его поместили в кубинский госпиталь с рецидивом болезни легких. 18 октября 1978 г. «Раймонд» скончался. Урна с его прахом захоронена на московском кладбище. Такова была воля покойного.

За семьей «Раймонда» сохранили установленную ему пенсию (с выплатой в валюте): Рокелии — пожизненно, детям — до совершеннолетия. Рокелия с дочерью возвратилась в Мексику, сын остался на Кубе, закончил мореходное училище, работал в системе торгового флота, обзавелся семьей. Рокелия пережила своего мужа на 11 лет. Скончалась после тяжелой болезни в 1989 году.

Этим завершается наш рассказ об одном из самых «громких» дел советской разведки в предвоенный период.

9. Конец РОВС

После завершения операции «Трест», проводившейся разведкой и контрразведкой ВЧК-ОГПУ в 1922–1927 годах по упреждению и сковыванию диверсионно-террористической деятельности Российского общевоинского союза (РОВС) против Советской России, а затем и СССР, руководство РОВС вновь активизировало заброску на территорию СССР хорошо подготовленных групп боевиков, каждая из которых действовала автономно. Идеологом и непосредственным организатором этой работы являлся А.П. Кутепов, ставший после смерти Врангеля в 1928 году и великого князя Николая Николаевича в 1929 году единоличным руководителем белого движения за рубежом.

В связи с тем что Кутепов принял действенные меры конспирации при заброске на территорию СССР террористов, руководство ОГПУ решило организовать новые оперативные игры с РОВС от имени якобы антисоветских организаций, действовавших на территории СССР. Одна из таких легендированных организаций, «Северокавказская военная организация» (СКВО), была успешно подставлена представителям РОВС в Румынии генералам Штейфону и Геруа, что позволило вскрыть каналы переброски боевиков, выявить их связи и опорные пункты на Северном Кавказе, Кубани и в Донской области. В свою очередь, чекистам удалось вывести за границу и внедрить хорошо подготовленных агентов в филиалы РОВС не только в Румынии, но и в Болгарии и Югославии.

Сложнее проходила оперативная игра непосредственно со штаб-квартирой РОВС от имени ВРИО («Внутренней русской национальной организации», созданной из числа бывших офицеров с участием агентов ОГПУ). По мнению руководителей этой операции В.Р. Менжинского и А.Х. Артузова, прямой выход на Кутепова и его ближайшее окружение представлялся более чем проблематичным. Поэтому было решено первоначально ввести ВРИО в поле зрения редактора журнала «Борьба за Россию» С.П. Мельгунова, поддерживавшего тесные связи с начальником канцелярии Кутепова С.Е. Трубецким. Было известно, что Мельгунов не только получает от Трубецкого информацию о России, но и через людей Кутепова переправляет в Россию свой журнал.

В 1928 году в Париж был направлен в качестве представителя ВРИО агент ОГПУ бывший полковник царской армии А.Н. Попов, который через генерала П.П. Дьяконова, бывшего военного атташе царской России в Лондоне, сотрудничавшего с советской разведкой с 1924 года, встретился с Мельгуновым и проинформировал его о положении в России, целях и задачах ВРИО и необходимости расширения связей с белоэмигрантскими организациями за рубежом. Одновременно А.Н. Попов сообщил Мельгунову, что генерал Дьяконов является представителем ВРИО в Париже, и попросил его организовать встречу с Кутеповым.

Кутепов согласился встретиться с Поповым, но был категорически против участия в ней Дьяконова, которому, как оказалось, он не доверял, и это негативно сказалось на дальнейшем развитии оперативной игры. Несмотря на то что впоследствии наладился регулярный обмен информацией между Мельгуновым и ВРИО через Дьяконова и привлеченного затем к этой операции генерала Г.Г. Карганова, развить ее не удалось. В немалой степени это было результатом неудачного поведения Попова при встрече с Кутеповым. Изложенные им цели и задачи ВРИО, позиции, занимаемые ее членами в государственных структурах, в том числе в армии и в ОГПУ, невольно напомнили Кутепову, как он попался на удочку «Треста», особенно после заявлений Попова, что их организация во имя сохранения кадров решительно выступает против проведения на территории СССР террористических и диверсионных актов. Слушая Попова, Кутепов про себя решил: это второй Якушев, и занял выжидательную позицию.

Усомнившись в подлинности ВРИО, Кутепов внимательно изучал и анализировал поступавшую от этой организации информацию, которую обрабатывал и докладывал ему генерал Карганов.

Так, 25 апреля 1929 г. в очередном своем письме Мельгунову, предназначенном для Кутепова, Попов сообщал: «…политическая обстановка в СССР обострилась до такой степени, что мы сейчас находимся накануне полосы открытых действий населения против большевизма… Три года назад мы еще не думали об открытых боях, сейчас же они стоят на очереди дня, и не столько благодаря деятельности нашей организации, сколько ввиду огромного подъема народной антибольшевистской стихии. В 1929 году мы намерены впервые ударить по чужим рукам. Боевой план действий разработан нами объективно и достаточно серьезно… Ввиду серьезности момента мы настаиваем на выполнении Вами следующих мероприятий:

1) создание нелегального перехода на одной из границ северо-запада или же на границах юго-запада России;

2) посылка к нам через созданный переходный пункт Вашего представителя, пользующегося Вашим полным доверием и имеющего опыт нелегальной работы;

3) представитель, командированный Вами, должен иметь образцы литературы, выпускаемой за границей русской националистической эмиграцией и сепаратистами, и должен располагать достаточными информационными данными о положении в Европе;

4) мы желали бы видеть представителя, достаточно компетентного и правомочного делать разработки тактики борьбы… Его приезд мы намерены использовать также для подкрепления точки зрения части членов штаба, считающих уже возможным… приступить к первым боевым выступлениям… Ваш представитель может получить богатый информационный материал… Этот материал поможет Вам вести сильнейшую кампанию по объединению национальных сил эмиграции на платформе борьбы за Россию. В Вашем лице мы видели и видим до сих пор тот центр, который обязан взять на себя объединение русской молодежи, точнее — российской эмиграции…»

Поступавшая от Попова информация частично подтверждалась сообщениями забрасываемых в индивидуальном порядке в Советскую Россию боевиков РОВС о недовольстве крестьян коллективизацией, выступлениях населения в отдельных городах против безработицы и тяжелых условий жизни. Подобная информация поступала в РОВС и по каналам легендированной чекистами СКВО.

Вместе с тем забрасываемым боевикам не удалось осуществить запланированные Кутеповым террористические акции против Сталина, Бухарина, Менжинского, Крыленко, руководящих работников О ГПУ, так как разведка своевременно получила исчерпывающую информацию по этому вопросу и 19 июля 1928 г. направила руководству ОГПУ подробное спецсообщение за № 232700. Свои неудачи боевики объясняли усилением охраны высших должностных лиц и государственных учреждений после террористических актов в общежитии ОГПУ на Лубянке, в Доме политпросвещения в Ленинграде и др. С упорством и настойчивостью Кутепов продолжал принимать меры к практической реализации принятого в 1927 году в предместье Парижа Шуаньи вышеупомянутого плана по заброске боевиков для осуществления террористических актов. Это, в свою очередь, поставило перед руководством ОГПУ вопрос о проведении операции по нейтрализации Кутепова.

На основе сведений об образе жизни Кутепова была разработана операция по его похищению, осуществление которой было поручено руководителю Особой группы при председателе ОГПУ Якову Серебрянскому. Проведение операции было намечено на воскресенье, 26 января 1930 г., так как, по полученным разведкой данным, Кутепов в этот день должен был в 11 часов 30 минут утра присутствовать на панихиде по случаю смерти барона Каульбарса в Галлиполийской церкви в Париже на улице Мадемуазель, в 20 минутах ходьбы от его дома.

Накануне, 25 января, одним из сотрудников опергруппы Кутепову была передана записка, в которой ему назначалась кратковременная встреча на пути к церкви. При этом учитывалось, что Кутепов на важные встречи, связанные с агентурной и боевой деятельностью РОВС, всегда ходил один. Прождав некоторое время «курьера» на трамвайной остановке на улице Севр, Кутепов продолжил свой путь к церкви. На улице Удино он был перехвачен опергруппой, представившейся сотрудниками французской полиции, и увезен за город на автомашине. Однако доставить его в Москву и, как планировалось, предать суду не удалось, так как по дороге Кутепов, по свидетельству участников операции, скончался от сердечного приступа Принятые полицией и лично начальником контрразведки РОВС полковником Зайцевым меры по выяснению, что же случилось с Кутеповым, положительных результатов не дали. Ближайшее окружение и руководство РОВС терялось в догадках. Находившийся в это время в Париже генерал Штейфон, который в 3 часа дня посетил квартиру Кутепова, написал 27 января 1930 г. генералу Геруа в Бухарест:

«Вчера неожиданно при невыясненных обстоятельствах исчез А.П. (Кутепов). Он вышел утром в церковь, никуда не предполагал заходить, никому не назначал свидания и условился с женой, что после обеда (в час дня) они всей семьей отправятся в город».

Незадолго до этого в одной из гостиниц Берлина находились прибывшие в первых числах января 1930 года из Москвы представители БРНО полковник Попов и полковник де Роберти, бывший в 1918 году начальником штаба Кутепова в Новороссийске. Накануне своего отъезда они направили письмо генералу Штейфону, с которым встречались в 1929 году в Москве, с просьбой передать приглашение Кутепову приехать в Берлин для обсуждения вопросов углубления взаимодействия БРНО с РОВС. Первоначально по поручению Кутепова в Берлин выехал начальник контрразведки полковник Зайцев, в беседе с которым Попов и де Роберти настояли на встрече с Кутеповым 16–18 января.

17 января вечером состоялась первая беседа Кутепова с представителями БРНО. На ней Попов и де Роберти, в отличие от занятой в 1928 году позиции, поставили вопрос о направлении в СССР нескольких групп надежных офицеров РОВС для подготовки восстаний весной 1930 года и вторично заявили о том, что хотели бы видеть генерала П.П. Дьяконова в качестве представителя БРНО при РОВС в Париже. На следующий день, во время организованного Кутеповым в ресторане в честь гостей завтрака, де Роберти, оставшись ненадолго наедине с генералом, сообщил ему, что Попов и он действуют по зада-нию ОПТУ, что никакой подпольной организации ВРИО не существует и что на Кутепова готовится покушение. Кутепов весьма хладнокровно воспринял информацию де Роберти и во время завтрака в присутствии Попова, который не знал о предательстве де Роберти, ничем не выдал обуревавших его чувств.

По пути из Берлина в Париж Кутепов подробно рассказал Зайцеву об откровениях де Роберти, а по прибытии в Париж поставил об этом в известность С.Е. Трубецкого и своего секретаря-поручика М.А. Критского. После отъезда Кутепова в Париж Дьяконов без согласования с ним выехал в Берлин и обсудил с Поповым и де Роберти условия поддержания связи и обмена информацией.

В Берлине их застало известие об исчезновении Кутепова, но по указанию из Москвы Попов и де Роберти выехали из Берлина только в феврале, подтверждая тем самым, что их приезд в Берлин никак не связан с этим происшествием. Более того, в своих письмах из Москвы на имя Зайцева они высказали опасения за свою дальнейшую судьбу, так как не уверены, что их встречи с Кутеповым не станут достоянием ОГПУ, и поэтому просили временно не писать им.

ОГПУ вскоре стало известно о предательстве де Роберти. Он был арестован и после непродолжительного следствия в мае 1930 года расстрелян.

Осуществленная ОГПУ операция по похищению Кутепова нанесла тяжелый удар по белому движению. Депрессия, панические настроения, недоверие к руководителям, взаимные подозрения в сотрудничестве с органами госбезопасности СССР были характерны не только для членов Российского общевоинского союза, но и для поддерживавшей его части белой эмиграции на протяжении ряда лет после исчезновения Кутепова.

Преемником Кутепова на посту председателя РОВС стал генерал-лейтенант Евгений Карлович Миллер, кадровый военный, окончивший в 1892 году академию Генерального штаба. С 1898 по 1907 год он находился на военно-дипломатической работе в Бельгии, Голландии и Италии. Участвовал в Первой мировой войне, будучи начальником штаба 5-й армии. В августе 1917 года был назначен представителем Ставки при итальянской Главной квартире. В 1918 году после высадки английских войск в Архангельске стал главкомом белых войск на Севере, а в 1920 году возглавил Северное правительство. После эвакуации английских войск из Архангельска уехал в Финляндию, откуда перебрался в Париж, где сначала состоял при штабе Врангеля, а затем находился в распоряжении великого князя Николая Николаевича. В 1929 году был назначен заместителем председателя РОВС.

В штаб-квартире РОВС Миллер поручил всю информационную работу Трубецкому, начальником канцелярии назначил генерал-лейтенанта Н.Н. Стогова и его помощником — генерала П.А. Кусонского.

Будучи заместителем Кутепова, Миллер не был допущен к боевой работе РОВС и не был информирован об этой стороне секретной деятельности организации. Поэтому Миллер начал свою деятельность с инспекционных поездок в Югославию, Чехословакию, Болгарию, чтобы на местах разобраться с практической деятельностью РОВС и оживить разведывательную работу. Это обусловливалось и тем, что многие генералы и старшие офицеры РОВС считали Миллера кабинетным работником, не способным к решительной борьбе с советской властью. Однако по мере вхождения в дела РОВС Миллер, назвав мелкими булавочными уколами различного рода «бессистемные покушения, нападения на советские учреждения и поджоги складов», поставил перед РОВС стратегическую задачу: организацию и подготовку крупных выступлений против СССР всех подчиненных ему сил. Не отрицая важности проведения террористических актов, Миллер обращал особое внимание на подготовку кадров для развертывания партизанской войны в тылу Красной Армии в случае войны с СССР. В предвидении открытых военных действий против СССР со стороны Запада он создал под руководством генерала Н.Н. Головина в Париже и Белграде курсы по переподготовке офицеров РОВС и обучению военно-диверсионному делу новых членов Союза из числа эмигрантской молодежи.

Однако планы и практические шага по их реализации генерала Миллера и его сподвижников своевременно становились достоянием советской разведки. Благодаря полученным через агентуру данным в 1931–1934 годах удалось захватить и обезвредить 17 террористов РОВС и НТСНП, заброшенных в СССР, и вскрыть 11 явочных пунктов. Большой вклад в эту работу внесли агент-нелегал Леонид Леонидович Линицкий в Белграде, сотрудники парижской и берлинской резидентур ИНО ОГПУ. Советским разведчикам удалось предотвратить готовившиеся РОВС террористические акты против наркома иностранных дел СССР М.М. Литвинова в Европе и его заместителя Л.М. Карахана в Иране.

В начале 30-х годов советская разведка установила технику слухового контроля в штаб-квартире РОВС в Париже, которая с мая 1930 года располагалась на первом этаже дома № 29 на Рю де Колизе. Дом принадлежал семье агента парижской резидентуры Сергея Николаевича Третьякова. Высокий, статный мужчина, всегда элегантно и со вкусом одетый, знавший несколько европейских языков, бывший обладатель солидного капитала в России, Третьяков был желанным гостем в эмигрантских кругах и находился в близких отношениях с Кутеповым. Бывший председатель Костромской мануфактуры, председатель Московского биржевого комитета, бывший министр Временного правительства (последнего периода), Третьяков по личному поручению Керенского поддерживал связь с французской военной миссией. В 1918 году эмигрировал во Францию, откуда в конце 1919 года возвратился в Россию и в течение 10 месяцев занимал должность министра торговли в правительстве адмирала Колчака. Вернувшись в Париж, Третьяков работал в различных эмигрантских организациях, в том числе был заместителем председателя «Торгпрома». Реально оценивая обстановку, Третьяков ранее других понял, что возврата к старой России нет. На почве разочарований, усугубленных разрывом с женой, он пытался покончить жизнь самоубийством. В 1929 году Третьяков был привлечен к сотрудничеству с советской разведкой. Первоначально от Третьякова поступала информация по подрывной деятельности «Торгпрома» и других эмигрантских организаций. В 1933 году перед ним была поставлена задача по «разработке» РОВС и его 1-го отдела. По предложению заместителя ИНО О ГПУ Шпигельгласа, Третьяков вернулся в принадлежащий семье дом и занял второй этаж — как раз над помещениями, арендовавшимися штаб-квартирой РОВС. На третьем этаже проживала семья Третьякова. Это позволило парижской резидентуре установить микрофоны для подслушивания в кабинетах Миллера, начальника 1-го отдела Шатилова и в канцелярии РОВС. Аппаратура приема информации была размещена в квартире Третьякова. Начиная с 12 января 1934 г. заработал технический канал получения информации, обернувшийся для Третьякова годами тяжелейшей работы. Почти ежедневно, пока Миллер, Шатилов и Кусонский находились на работе, он, надев наушники, вел записи разговоров, происходивших в их кабинетах. Поступавшая от Третьякова информация, носившая первоначально кодовое название «Петька», а затем «Информация наших дней» (ИНД), позволила разведке и контрразведке О ГПУ, а затем НКВД более полно контролировать и пресекать подрывную деятельность РОВС, выявлять каналы заброски террористов и их имена, факт сотрудничества Миллера с французскими и японскими спецслужбами, установление тесного контакта РОВС с НТСНП, встречи Миллера с Байдалаковым и Поремским и другими лидерами НТСНП, на которых обсуждались конкретные вопросы взаимодействия этих двух антисоветских организаций в борьбе против СССР. Благодаря информации Третьякова стало известно, что представитель РОВС в Румынии полковник Жолондовский, отвечавший за заброску террористов, скрывал от руководства РОВС провалы до тех пор, пока данные об аресте террористов и их фамилии не появлялись в советской печати. Интересна в этом отношении информация Третьякова о провале румынского канала Жолондовского, изложенная в спец-сообщении ИНО руководству НКВД СССР:

«ИНО Главного управления государственной безопасности получены сведения, что руководитель террористической работой РОВС в Румынии полк. Жолондовский заявляет, что НКВД… совершенно разгромил всю английскую разведку, ведущуюся из Румынии, и всю румынскую линию Жолондовского. По словам Жолондовского, нарушены все организации всех разведок. На Жолондовского произвело впечатление опубликование в советской печати настоящих фамилий двух расстрелянных террористов в Харькове… Жолондовский заявляет, что сейчас со стороны Румынии невозможна работа террористического характера, но в то же время он считает необходимым, чтобы РОВС снова провел террористический акт по какой-либо другой линии против т. Жданова или т. Постышева. Ген. Абрамов… и капитан Фосс… считают, что сейчас румынской линии не существует и что Жолондовский всех обманывал. Он тратил получаемые от РОВС 5 тыс. франков на свои личные нужды, ведя неприличный образ жизни, и на взятки Мурузову (один из руководителей румынских спецслужб). По словам Абрамова и Фосса, все посылки людей в СССР Жолондовским производились на английские деньги, а счет представляли ген. Миллеру…»

После провала румынского канала советскую разведку интересовал вопрос, где и через кого РОВС продолжит переброску в СССР своих террористов, и ответ на этот вопрос был получен от ближайшего соратника Миллера, отвечавшего за разведывательную работу, генерала Николая Владимировича Скоблина, сотрудничавшего вместе с женой Н.В. Плевицкой с советской разведкой с 1930 года. Скоблин родился 9 июня 1893 г. в Нежине в семье отставного полковника. В 1914 году окончил Чугуевское военное училище и в чине прапорщика был направлен на фронт. За храбрость и боевые заслуги вскоре был награжден орденом св. Георгия и золотым Георгиевским оружием. Человек редких военных дарований, Скоблин, несмотря на отсутствие высшего военного образования, в ходе Мировой и Гражданской войны в составе белой армии дослужился до командира Корниловской дивизии и получил звание генерал-майора. После бегства армии Врангеля из Крыма Скоблин, находясь в Галлиполи, в июне 1921 года женился на известной русской певице Надежде Васильевне Плевицкой и после переезда в Париж не принимал активного участия в делах РОВС, оставаясь почетным командиром корниловцев. По оценке ИНО ОГПУ, через год после вербовки Скоблин «стал одним из лучших источников… довольно четко информировал нас о взаимоотношениях в руководящей верхушке РОВС, сообщал подробности о поездках Миллера в другие страны». Гастроли его жены давали возможность Скоблину осуществлять инспекторские проверки периферийных подразделений РОВС и обеспечивать советскую разведку оперативно значимой информацией. С помощью Скоблина были ликвидированы боевые кутеповские дружины, скомпрометирована идея генералов Шатилова и Туркула о создании в РОВС террористического ядра для использования его на территории СССР. В конечном счете Скоблин стал одним из ближайших помощников Миллера по линии разведки него поверенным в делах центральной организации РОВС. Когда некоторые члены РОВС стали высказывать подозрения относительно сотрудничества Скоблина с советской разведкой, Миллер решительно выступил в его защиту.

Это обстоятельство было использовано, когда встал вопрос о проведении операции по Миллеру, который через своего представителя в Берлине генерала Лампе установил тесные контакты с фашистским режимом в Германии.

22 сентября 1937 г. по приглашению Скоблина Миллер направился с ним на виллу в Сен-Клу, под Парижем, где должна была состояться организованная Скоблиным встреча Миллера с немецкими представителями. На вилле Миллера ожидала оперативная группа чекистов, которая захватила его и через Гавр переправила на теплоходе в СССР. После проведенного в Москве следствия Миллер был предан суду и в 1939 году расстрелян. Как удалось установить, в операции по захвату Миллера участвовали советские разведчики Георгий Косенко, Вениамин Гражуль и Михаил Григорьев. Руководил операцией приехавший из Москвы заместитель начальника ИНО С. Шпигельглас. Эта операция прошла не без потерь для разведки. Уходя на встречу со Скоблиным, Миллер оставил конверт с запиской генералу Кусонскому и попросил вскрыть конверт, если с ним что-нибудь случится. Как только окружению Миллера стало ясно, что он пропал, Кусонский вскрыл конверт с запиской следующего содержания:

«У меня сегодня в 12 час. 30 мин. дня встреча с генералом Скоблиным на углу улиц Жасмен и Раффе, и он должен везти меня на свидание с немецким офицером, военным агентом в Прибалтийских странах — полковником Штроманом и с г. Вернером, состоящим здесь при посольстве. Оба хорошо говорят по-русски. Свидание устроено по инициативе Скоблина. Может быть, это ловушка, на всякий случай оставляю эту записку. Генерал Е. Миллер. 22 сентября 1937 г.»

Дело близилось к ночи. Кусонский и Кедров решили послать за Скоблиным. Не подозревая о записке Миллера, прибывший в штаб РОВС Скоблин отрицал, что назначал встречу с Миллером, но после того, как Кусонский познакомил его с запиской и предложил поехать вместе с ним в полицию, Скоблин, воспользовавшись замешательством Кедрова и Кусонского, скрылся. Принятые полицией меры по его розыску ничего не дали. Скоблин был нелегально переправлен нашей разведкой на специально зафрахтованном самолете в Испанию. По имеющимся сведениям, он погиб в Барселоне при бомбежке франкистской авиации. Н.В. Плевицкая была арестована как соучастница и осуждена парижским судом к 20 годам каторжных работ. 5 октября 1940 г. она скончалась в Центральной тюрьме города Ренн.

Шпигельглас, Косенко и Григорьев в 1938–1939 годах были арестованы и в 1940 году расстреляны. В 1956 году все посмертно реабилитированы. Гражуль в 1946 году был уволен из органов госбезопасности по болезни, в 1956 году умер в Москве.

Сергей Николаевич Третьяков продолжал сотрудничать с советской разведкой до оккупации гитлеровской Германией Франции. В августе 1942 года фашистская газета «Локаль-анцайгер» и эмигрантская газета «Новое слово» опубликовали сообщение о том, что Третьяков был арестован гестапо. В 1944 году его казнили как резидента советской разведки в Париже.

После похищения Миллера руководителем РОВС стал генерал Абрамов, которого через год сменил генерал Шатилов. Никому из них не удалось сохранить РОВС как дееспособную и активную организацию и ее авторитет в белой среде. Последняя операция советской разведки по Миллеру стала концом РОВС. И хотя окончательно как организация он прекратил свое существование с началом Второй мировой войны, советская разведка, дезорганизовав и разложив РОВС, лишила гитлеровскую Германию и ее союзников возможности активно использовать в войне против СССР около 20 тыс. членов этой организации.

10. Неповторимый путь Л.Л. Линицкого

Осень 1935 года в русской колонии Белграда выдалась на редкость театральной. В «Русском доме»[16] выступал сам Шаляпин. Публика была в восторге, и еще долго после его отъезда велись разговоры о знаменитом певце. Позже город посетила русская драматическая труппа из Праги. Да и свои местные артисты порадовали удачными постановками.

11 декабря на сцене «Русского дома» шла опера «Наталка-Полтавка». Зал был полон. Подъезжали такси, подкатывали лихачи-извозчики, многие добирались пешком.

Открылись дверцы такси, и из него вышла элегантная пара: мужчина в сером пальто, лет 35-ти, выше среднего роста, с черными усами, и стройная красивая женщина лет 30-ти в дорогом манто. Это были доктор Леонид Леонидович Линицкий, восходящая звезда в здешнем медицинском мире, и его жена Екатерина Федоровна. Они быстро прошли в вестибюль к гардеробу. Основная масса зрителей уже находилась в зале. Пока Линицкие раздевались, их приветствовал глава местного РОВС генерал Барбович. «Молодые люди, поторопитесь, а то мы с вами опоздать можем», — целуя руку Екатерине Федоровне, пропел он своим хрипловатым басом. Поднимаясь по лестнице, помахала им рукой мадам Папеску, лидер Национально-трудового союза нового поколения (НТСНП), полная женщина, которую сопровождал высокий, чопорный ротмистр Комаровский.

— Катя! Вот билеты, иди, а я сейчас, следом за тобой.

Екатерина Федоровна поспешила в зал, а Леонид Леонидович, найдя свободную вешалку, повесил одежду и тоже заторопился наверх.

Когда он поднялся в фойе, дорогу ему преградили двое мужчин в штатском. Третий стоял чуть в стороне. Один из них на сербском языке произнес: «Господин Линицкий, вы арестованы». «Что за шутки, кто вы такие?» — стараясь не выдать волнения, спросил Линицкий. Третий, невысокого роста человек, ответил: «Сербская тайная полиция».

Линицкий попытался протестовать. Однако двое молодчиков быстро скрутили ему руки, надели наручники и повели вниз по лестнице. Навстречу им, запыхавшись, бежала запоздавшая зрительница. Леонид Леонидович узнал в ней свою пациентку, шестнадцатиле г-нюю Веру Витковскую. Он поднял руки, показал наручники и бросил короткую фразу: «Вера! Скажите Кате». И кивнул в сторону зала. Через полчаса доктор Линицкий уже находился в застенках контрразведки полковника Иовановича, пользовавшегося в Сербии недоброй славой.

Вера быстро нашла жену доктора и сообщила ей о случившемся. Екатерина Федоровна вышла из зала, оделась и бросилась ловить такси. В считанные минуты она была дома. Дети спали, прислугу она отослала отдыхать. Сама быстро растопила печь, отодвинула подоконник, где был тайник, а в нем — подготовленная в Центр почта. Достала большой пакет и бросила его в огонь. Снова задвинула подоконник, вынула несколько бумаг из письменного стола и тоже бросила в печь. Прошлась по комнате, осмотрела шкаф, вздохнула и стала перемешивать горящие бумаги. Затем подбросила в топку несколько поленьев, села в кресло и закрыла лицо руками.

Она очнулась от стука в дверь: «Открывайте! Полиция!»

Обыск длился часа три. Перевернули буквально все, но ничего не нашли. Офицер, руководивший группой, требовал указать, где лежит шпионская информация, угрожал всех повесить. Обняв детей, Екатерина Федоровна сидела на диване и повторяла: «Здесь какая-то ошибка, понятия не имею, что вам надо».

После обыска в квартире была оставлена засада. Два дюжих парня расположились в гостиной и приказали никому из дома не выходить.

На следующее утро русская колония Белграда уже знала, что раскрыта советская разведывательная организация, которой руководил доктор Линицкий — член правления галлиполийского общества РОВС, один из приближенных генерала Барбовича и руководителя Национально-трудового союза нового поколения Байдалакова.

В верхах колонии поднялся переполох. В последующие дни масла в огонь подлила пресса. Деятельность РОВС и НТСНП практически была парализована. Руководителям везде мерещились советские агенты.

Сербская тайная полиция арестовала всех активных помощников Линицкого (а их было 10 человек), включая Екатерину Федоровну, которая работала в резидентуре секретарем.

Нелегальная резидентура в Белграде была создана в начале 30-х годов. Она выполняла задачу проникновения в белоэмигрантские формирования и добывания информации о засылке на территорию СССР террористов и об организациях и группах, которые занимались осуществлением этих акций.

Арест сотрудников резидентуры произошел по вине заместителя резидента Ш. Из карьеристских побуждений, решив «отличиться» перед Центром, он без разрешения резидента провел операцию по вскрытию сейфа в квартире лидера НТСНП Байдалакова, сфотографировал имевшиеся там документы. К операции Ш. привлек двух знакомых югославов, один из которых, как выяснилось потом, был агентом местной контрразведки.

Участники операции были взяты с поличным. После пыток и побоев Ш. выдал всех членов резидентуры. Контрразведка в тот же вечер арестовала резидента и многих его сотрудников.

Провал нанес большой ущерб резидентуре. Но одновременно он серьезно потряс те белоэмигрантские круги, которые занимались враждебной СССР деятельностью. Из Парижа сообщали: «В связи с произведенными в Белграде арестами в центре РОВС царит паника».

Кем же был доктор Л.Л. Линицкий?

Родился он в 1900 году на Украине, в г. Ахтырке, в семье командира сотни пограничной стражи. Отец постоянно находился на службе на дальневосточной границе. Семья в основном жила в Ахтырке и в Харькове, а к отцу приезжала лишь время от времени, так как обстановка и условия жизни на границе не позволяли находиться там длительное время. В годы Первой мировой войны ветеран Русско-японской войны, георгиевский кавалер ротмистр Линицкий был направлен на фронт, где героически сражался, командуя кавалерийским полком, и погиб в бою.

В начале 1917 года в возрасте 16 лет из 7-го класса гимназии Леонид добровольно уходит на войну. После прохождения подготовки в учебной команде в звании младшего унтер-офицера направляется на фронт.

Приезд А.Ф. Керенского, бывшего тогда военным министром, в дивизию круто изменил жизнь Леонида. Как активный участник срыва митинга, на котором должен был выступить Керенский, он был арестован. Ему грозила смертная казнь. Но дело ограничилось тем, что его направили в штрафной полк.

Разложение в армии нарастало. Штрафники стали разбегаться по домам. Линицкому как несовершеннолетнему удалось оформить отпуск, и в октябре 1917 года он приехал домой. Экстерном окончил гимназию.

Во время оккупации немцами Украины Линицкий участвовал в набегах на немецкие посты, вел со своими сверстниками подрывную работу против оккупантов. В одной из операций был ранен.

После выздоровления поступил на естественное отделение физико-математического факультета Харьковского университета. Окончив первый курс, возвратился в Ахтырку на каникулы, но не доехал, а присоединился к одной из частей Красной Армии и отправился на фронт. Участвовал в боях, когда Красная Армия отступала к Курску под натиском превосходящих сил белых. В августе 1919 года был снова ранен. Кроме того, открылась старая рана. Медицинская комиссия, признав его негодным к воинской службе, уволила из армии.

В августе 1920 года, подлечившись, Леонид снова направился добровольцем на фронт. Там его зачислили в разведотдел 13-й армии и он начал проходить подготовку для заброски в тыл противника. Однажды по делам службы юноша был направлен в штаб одной из дивизий. Но когда прибыл на место, там шел ожесточенный бой с прорвавшимися белыми. Линицкий подобрал у убитого винтовку и присоединился к группе красноармейцев, которая занимала оборону на окраине населенного пункта. Во время боя Леонид получил тяжелое ранение. Красноармейцы пытались спрятать его в плавнях, но не успели.

Что случилось дальше, Леонид Леонидович написал в автобиографии: «5/18 сентября я уже был в руках белых, которые первым делом раскроили мне прикладом череп и снова бросили лежать на месте. Затем они меня все же подобрали и отправили со своими ранеными в Севастополь, а оттуда на пароходе в Константинополь, причем они уже сами толком не знали, кто я и что». В карманах у него никаких документов не было. По существовавшим тогда установкам сотрудники разведотделов, предназначавшиеся к заброске в тыл противника, имели соответствующий документ, который заделывался в каблук сапога или маскировался в одежде. Такой документ был спрятан в каблуке сапога и у Леонида. По окровавленной разорванной одежде тяжелораненого и по другим признакам распознать в нем красного лазутчика было невозможно, и он сошел за своего.

Так, вместе с госпиталями, на судах, с остановками в Константинополе, Галлиполи его довезли до Югославии. «Переброска в стан противника состоялась, — думал разведчик. — Ну, а кому я теперь нужен — война закончилась». Задачи, которые ставились разведотделом 13-й армии, естественным образом отпали. Появилась мысль пробираться домой. После госпиталя Линицкий, ослабевший и измученный, начал думать о том, как зарабатывать на жизнь. От воинских формирований белых старался держаться в стороне, хотя там и обеспечивали питанием и одеждой. Существовала опасность разоблачения. В разговорах с солдатами и офицерами вопросы «где служил?», «кто командир?» и т. д. были обычными, и это могло привести к провалу. Поэтому Линицкий решил поступить на стройку. Приняли его чернорабочим, затем перешел на фабрику, где, как позднее писал Леонид Леонидович, он получил настоящую рабочую закалку. Здесь же, на фабрике, познакомился со своей будущей женой Екатериной Федоровной, которая стала ему верной помощницей на протяжении всей дальнейшей жизни.

Все это время Линицкий думал об установлении связи со своими. Однако возможности для этого не представлялось. Он решил установить контакт с прогрессивными югославскими организациями. В 1927 году организовал забастовку рабочих на фабрике, в ходе которой звучали призывы к поддержке СССР. За это его уволили с работы.

Леониду Леонидовичу удалось поступить на медицинский факультет Белградского университета, который он окончил в 1931 году. Работал в разных медицинских учреждениях, потом занялся частной практикой.

Однако мысль о том, что надо искать способ связаться со своими, не покидала Линицкого. Позднее он вспоминал: «Не раз делал попытки связаться с товарищами в Москве и засылал всякие хитроумные письма. Наконец это удалось, и я начал работать в нашей славной разведке».

Так в начале 30-х годов Леонид Линицкий включился в разведывательную работу с нелегальных позиций по линии ИНО. В те годы ряд белоэмигрантских и националистических организаций проводили широкую работу по засылке в СССР боевиков для проведения диверсий на транспорте и промышленных предприятиях, террористических актов против руководящих работников. Это наносило большой ущерб стране, и поэтому остро стояла задача разоблачения и нейтрализации их деятельности.

В инструкциях Центра подчеркивалось: «Задача заключается в том, чтобы парализовать все активные действия боевиков путем тщательной «разработки» и выявления их активности и связей на территории Союза… надо сконцентрировать свое внимание на террористически настроенных элементах эмиграции, агентурно выявлять их намерения и связи. Эта работа очень кропотливая, может, с самого начала малоэффективная, но необходимая. Других путей нет».

К этому времени Леонид Леонидович занимал в обществе солидное положение. Врач, имевший частную практику, считался в Югославии уважаемым человеком. Ему был открыт доступ в высшее общество, он был знаком с белыми генералами и офицерами, высшими чиновниками государственного аппарата страны, сотрудниками иностранных посольств.

Начав разведывательную работу в одиночку, Линицкий в дальнейшем создал работоспособную резидентуру, которая полностью контролировала деятельность основных белоэмигрантских организаций в Югославии, регулярно получала информацию из Парижа, где находился центр этих организаций.

Проникновение в руководящие круги белой эмиграции в Югославии происходило умело, без спешки. Большую роль сыграла профессия Леонида Леонидовича, которого часто приглашали в дома руководителей эмигрантских организаций.

В сообщениях Центру Линицкий писал: «Сегодня меня вызывал в Союз инвалидов ген. Скворцов по делу. К слову, я уже около полутора месяцев состою врачом Всеюгославского союза русских военных инвалидов и особо врачом Белградского отделения этого союза».

В личном деле Линицкого сохранились приглашения Национально-трудового союза нового поколения и некоторых других организаций, в которых сообщается: «Имеем честь пригласить Вас на собрание…» и т. д.

Постепенно Леониду Леонидовичу удалось проникнуть в наиболее опасные для СССР организации и учреждения, занимавшиеся секретной работой. Получаемые им данные о засылке в СССР боевых групп и отдельных террористов позволили нанести серьезный удар по этим организациям в Югославии, а на некоторых направлениях полностью парализовать их деятельность. Так прекратила свое существование организация «Дружина», которая занималась засылкой боевиков через территорию Румынии. Она действовала в тесном контакте с румынской разведкой и находилась под особым покровительством представителя РОВС в Румынии генерала Геруа.

Поскольку переброшенные в СССР террористы арестовывались и предавались суду, о чем сообщалось в прессе, желающих испытать свою судьбу на поприще вооруженной борьбы с Совдепией становилось все меньше и меньше. Поэтому некоторые организации, видя бесперспективность этого дела, стали отходить от террористической деятельности.

Сотрудники резидентуры использовали различные способы для получения данных о перебрасываемых террористах. Тесть Линицкого Дракин был внедрен в местную фашистскую организацию, которая финансировалась немцами Дрепером и Янсоном, имевшими связь с Гитлером. Дракину удалось получить фотографии, биографические сведения на террористов и агентов из числа эмигрантов, которые готовились для переброски в СССР.

Руководство ИНО нередко отмечало успешную работу Леонида Леонидовича. В личном деле имеются такие записи: «За удачно проведенную операцию прошу распоряжения наградить т. Линицкого»; «Материал довольно интересный. По существу прежних заданий имеется ответ на большинство из них». Сохранились и другие свидетельства высокой оценки деятельности резидентуры и ее руководителя.

В архивных документах фигурируют также данные об оказании помощи его матери. В резолюции одного из руководителей разведки указывается: «Обращаю Ваше внимание на приложенную Линиц-ким выдержку из письма его матери. Старуха сокращена и находится в безвыходном положении. Ясно, что такого рода письма сплошь и рядом диссонируют с нашими обещаниями. Линицкий не в панике, но убедительно просит нас помочь старухе.

Прошу со своей стороны «нажать» на Харьков, чтобы ее восстановили на службе. Пока же необходимо срочно переслать ей 500 рублей».

Помимо получения информации обычным путем резидентура провела несколько острых мероприятий по добыванию особо ценных документальных материалов. Речь идет о проведении негласных выемок документов из сейфов некоторых руководителей РОВС и НТСНП. В сейфах этих лиц хранились особо важные материалы, нередко касавшиеся контактов с разведслужбами западных стран, планы предстоящих операций на территории СССР и некоторые другие важные документы.

После ареста членов резидентуры для расследования обстоятельств дела руководство РОВС создало свою специальную следственную комиссию во главе с бывшим царским сенатором Трегубовым (официальное следствие велось сербской тайной полицией). В заключении следственной комиссии, составленном в 1937 году, приводятся данные о том, как разведчик постепенно проник в руководящие органы белой эмиграции и каким образом он добывал секретную информацию. Эти данные соответствуют действительному положению дел, и поэтому их небезынтересно привести здесь.

«Основная задача Линицкого, — отмечалось в докладе, — заключалась в сборе сведений о IV отделе РОВС, в особенности о его секретной работе, и надо отдать ему справедливость, он планомерно приступает к осуществлению этой задачи. 3 мая 1933 г. он заполняет опросный лист для зачисления в члены Белградского отделения гал-липолийцев; 26 июля того же года заполняет второй такой же лист. Ни в одном из этих листов подписей поручителей или указания на их личности не имеется. Если даже признать, что он поступил в галлиполийское общество с 3 мая, то 17 мая, то есть через две недели, он уже упоминается в протоколе заседания правления, 21 июня того же 1933 г. кооптируется в состав правления, 3 января 1934 г. становится действительным членом правления, в каковой должности состоял вплоть до дня ареста».

И далее: «Одновременно с быстрым продвижением в местный галлиполийский центр Линицкий сначала вступает в образованную подполковником Козубским группу по изучению СССР и для «разработки» тем заходит к ротмистру Комаровскому в канцелярию IV отдела, а после того, как Комаровский отказался от делаемых им у галлиполийцев докладов, Линицкий его заменяет и под предлогом сбора для этих докладов сведений начинает чаще посещать Комаровского и даже брать у него материалы к себе на дом.

В ноябре 1934 года на Линицкого возлагается исполнение обязанностей секретаря правления белградского отделения галлиполий-цев, которые он нес до 10 декабря того же года. Однако, очевидно, выгодное положение секретаря, не только дающее возможность знать всю (даже конфиденциальную) переписку общества, но и позволяющее открыто знакомиться со многими бумагами и в канцелярии IV отдела, побудило Линицкого и после сдачи должности секретаря продолжать именовать себя таковым, вследствие чего не только многие офицеры, но даже и военный агент полковник Базаревич считали его секретарем. Базаревич собственноручно написал, что доктор Лини цкий последние 7–8 месяцев перед арестом работал во второй комнате канцелярии «как секретарь белградского отделения общества галлиполийцев». Таким образом, этот большевистский агент сумел создать себе в белградском центре РОВС исключительное положение».

Одним из источников Линицкого был заместитель начальника IV отдела РОВС ротмистр Комаровский. Комаровский во многих случаях знал о переброске боевиков в СССР и делился этой информацией с Линицким, а иногда давал ему секретные поручения агентурного характера.

Центр рекомендовал Линицкому на судебном процессе не связывать свою деятельность с советской разведкой, а выступать под флагом самостоятельной политической организации, борющейся против террористической деятельности отдельных руководителей белой эмиграции. Нужно было наметить такую линию защиты подсудимых, чтобы подчеркнуть, что они действовали из любви к Родине, ни одним своим действием не нанесли вреда Югославии, а информацию о террористической деятельности отдельных белогвардейских групп пытались довести до сведения своего государства и мировой общественности. Важно было также в ходе судебного процесса разоблачить истинную роль РОВС и НТСНП, показать, какой вред они наносили Югославии своей террористической деятельностью. Такая линия должна была показать общественности Югославии, что руководители белоэмигрантских организаций используют территорию их страны в провокационных целях.

Руководители РОВС и НТСНП стремились по-своему влиять на ход следствия. Им важно было обвинить Линицкого и его группу в шпионской деятельности и прикрыть свою террористическую деятельность, успокоить белоэмигрантскую общественность. Представив дело так, что группа Линицкого работала против Сербии, собирала шпионские данные об этой стране, они надеялись отвести удар от себя.

На процессе Линицкому было предъявлено обвинение в том, что он собирал сведения о стратегических железных дорогах, которые строятся в Югославии, о поставке военных материалов из Германии, в фотографировании моста, в получении данных о численности русских офицеров, находящихся на службе в югославской армии, в копировании секретных актов Югославии.

Во время следствия с арестованными обращались крайне жестоко. Их избивали, пытали, стараясь получить сведения, которые бы подтверждали причастность группы к шпионской деятельности. Леонид Леонидович старался при любой возможности морально поддерживать своих товарищей, во всем брал вину на себя, при очных ставках давал понять, какой линии они должны придерживаться на допросах.

Арестованные члены группы четко следовали линии, которую проводил резидент, и в своих показаниях подтверждали, что работали против РОВС и НТСНГТ по идейным соображениям, что никаких противозаконных действий против Югославии не совершали. Это соответствовало действительности, и следствие, как ни старалось, не смогло инкриминировать им шпионаж.

Наряду с этим Линицкий провел еще одну акцию, которая во многом смешала карты устроителей процесса. Во время следствия и на процессе он назвал в числе членов своей организации нескольких наиболее одиозных белоэмигрантских деятелей, от которых он получал информацию (так и было в действительности, но за одним исключением — они не знали, что имеют дело с советским разведчиком). Настоящим руководителем организации он назвал ротмистра Комаровского, подозревавшегося в связях с английской и польской разведками.

Такой поворот событий резко изменил обстановку. Руководители РОВС начали проводить свои расследования, чем серьезно взбудоражили белоэмигрантские организации не только в Югославии, но и в других странах Европы.

Информация о террористической деятельности РОВС и НТСНП докатилась и до Лиги Наций. В прессе появились отклики, в которых говорилось о необходимости привлечь к суду и противную сторону, то есть белые террористические организации.

Создавшаяся обстановка осложнила положение обвинения. Материалы следствия были направлены не в суд, а в Министерство юстиции, затем в Министерство иностранных дел, а после этого их рассматривал Совет Министров. В результате было принято решение о передаче материалов в суд только на 4 человек, в числе которых оказался и ротмистр Комаровский. Суд признал виновными Линиц-кого и его помощника только в совершении кражи документов из сейфа и проведении пропаганды, наносящей вред Югославии.

Леонид Леонидович был приговорен к 2 годам 8 месяцам каторжных работ, заместитель получил 1 год тюремного заключения, Дра-кин — 6 месяцев, ротмистр Комаровский был оправдан, но ему было предложено покинуть страну.

Решение суда усилило распри в среде руководителей и разброд среди рядовых членов. У руководителей террористических организаций и групп стали возникать подозрения в отношении друг друга, «красная агентура» мерещилась им повсюду. Даже сенатор Трегубов вынужден был заключить: «…кроме раскрытой шпионской линии

Линицкого должна существовать другая, более конспиративная разведывательная организация большевиков, на обязанности которой лежит освещение заметных лиц местной русской эмиграции.

Поэтому надлежит рекомендовать организациям РОВС не убаюкивать себя тем, что ликвидирована шпионская группа Линицкого, и удвоить свое внимание и осторожность, памятуя, что враг не дремлет и его разведывательные щупальцы незаметно проникают в нашу среду и цепко ее опутывают».

Процесс серьезно поколебал устои белоэмигрантских организаций, занимавшихся террористической деятельностью, и фактически парам изовал их активность.

Семьи Линицкого и некоторых других членов резидентуры этапировали в Австрию. Процедура высылки сопровождалась применением насилия и жестокости. Группу женщин привезли к границе и под дулами карабинов заставили следовать на австрийскую территорию. С австрийской стороны раздались выстрелы, группа была задержана и направлена обратно на югославскую территорию. Эта процедура повторялась несколько раз. Измученные люди выбились из сил и не могли уже двигаться дальше. Тогда полицейские отвезли их к границе в горах, показали направление, куда двигаться, а сами сели в машины и уехали. Через несколько часов группа вышла к австрийскому населенному пункту, затем добралась до железнодорожной станции и на поезде прибыла в Вену, где се встретили сотрудники советского посольства. Через некоторое время высланные были отправлены на Родину.

Что касается Леонида Леонидовича, то он полностью отбыл свой срок. Однако, когда оставались считанные дни до освобождения, были получены данные о подготовке против него террористического акта. Приказ руководителей эмигрантских организаций — живым Линицкого из Югославии не выпускать — заставил Центр принять защитные меры. Еще во время пребывания в тюрьме посольством СССР ему было вручено уведомление о приеме в советское гражданство. На частном самолете Линицкого переправили в одну из стран Европы. Через несколько дней он был в Москве.

Но Москва встретила разведчика неласково. Шел 1938 год. Леониду сообщили, что его мать арестована в 1937 году и расстреляна как «несознавшаяся польская шпионка». Разведчику было предложено выехать в Харьков, где проживала его семья, и устроиться на работу в больницу.

Леонид Леонидович работал сначала в городской больнице, затем до начала войны в военном госпитале. По его просьбе провели повторное рассмотрение дела матери, и в 1940 году ему сообщили, что она была репрессирована по ложному доносу и полностью реабилитирована.

С началом Великой Отечественной войны Леонида Леонидовича вновь пригласили на работу во внешнюю разведку. Ему предложили работу в тылу противника. Не раздумывая, он дал согласие. Началось обучение его и жены прыжкам с парашютом, радиоделу, подрывному делу и другим премудростям, необходимым для работы в тылу врага. Боевое крещение разведчики приняли летом 1942 года, во время стремительного наступления немцев на Сталинград. Пришлось участвовать и в кровопролитных оборонительных боях вместе с отходящими частями Красной Армии. Затем руководство разведки приняло решение использовать Линицкого для работы в Югославии, где развернулось широкое партизанское движение. В связи с тем что Екатерина Федоровна вскоре должна была рожать, решено было направить Леонида Леонидовича на задание одного.

Разведчика выбросили с парашютом на территории Югославии. Вместе с партизанами он вел боевые действия, совершал тяжелые марши и одновременно добывал информацию и сообщал ее в Центр. Среди партизан он встретил знакомых, с которыми работал па фабрике, своих бывших пациентов и, конечно, друзей, с которыми отбывал срок в тюрьмах.

Разведывательная работа Л.Л. Линицкого в Югославии продолжалась до освобождения страны. Во время боевых действий он был контужен, но поста своего не оставил. В конце апреля 1945 года вернулся в Москву.

В 1946 году Линицкий снова выехал за границу для работы с нелегальных позиций. В связи с началом холодной войны и разворачивавшейся гонкой вооружений задача по добыванию разведывательной информации о планах и практической деятельности предполагаемого противника стояла весьма остро.

Леонид Леонидович вел работу в нескольких странах и успешно справлялся с поставленными задачами. В последнее время работать ему приходилось в тяжелых климатических условиях. Давали о себе знать старые раны, но Леонид Леонидович и не помышлял о лечении, он с еще большей энергией продолжал разведывательную работу, успешно решая сложные оперативные задачи.

Однако подорванное здоровье подвело разведчика: в 1954 году Линицкий скоропостижно скончался от сердечной недостаточности. В документе, подписанном руководством внешней разведки, указывалось: «При исполнении служебных обязанностей умер наш ценный нелегальный работник полковник Линицкий Леонид Леонидович… Он отдавал себя работе полностью, ставя общественные интересы выше личных. Готов был выполнить любое задание».

Так ушел из жизни талантливый разведчик, замечательный человек, верный сын своего Отечества.

11. В пламени испанской войны

Гражданская война в Испании в 1936–1939 годах породила обширную историческую, публицистическую и мемуарную литературу во многих странах мира, в том числе и в Советском Союзе. Главные аспекты испанской проблемы достаточно подробно и основательно исследованы историками и политологами. Воспоминаниями о тех знаменательных событиях поделились некоторые видные советские государственные, политические и общественные деятели, а также военачальники, принимавшие непосредственное участие в сражениях и служившие советниками в республиканских вооруженных силах. И все же вряд ли можно считать эту тему исчерпанной. В частности, пока еще не была поднята из архивных хранилищ и не сделана достоянием широкой читательской общественности информация о той работе, которая была проделана в Испании советской внешней разведкой. Теперь для этого настало время.

Как известно, договоренность о взаимном признании и установлении дипломатических отношений была достигнута между республиканским руководством Испании и СССР еще в 1933 году. Но фактически полпредство СССР в Мадриде начало функционировать лишь в августе 1936 года, когда Испания уже была охвачена Гражданской войной. В соответствии с межгосударственным соглашением Советский Союз взял на себя обязательство не только оказывать правительству Испании военную и военно-техническую помощь, но и направлять своих специалистов для работы «в качестве советников в высших штабах республиканской армии и в других учреждениях». Под последними обе стороны подразумевали прежде всего органы безопасности. В сентябре 1936 года с санкции политбюро ЦК ВКП(б) и СНК СССР во исполнение официальной просьбы испанской стороны Народный комиссариат внутренних дел СССР учредил свое представительство при МВД Испании, которое в служебной переписке именовалось как резидентура. Этот орган возглавил Александр Михайлович Орлов[17]. Его заместителем стал Наум Маркович Белкин[18].

Главной обязанностью резидентуры, действовавшей под прикрытием советского полпредства, было обеспечение руководства СССР разведывательной и контрразведывательной информацией по всему спектру испанских проблем. Что же касается взаимодействия с испанским МВД, то здесь имелось в виду оказание испанским партнерам советнической и иной помощи в создании и организации деятельности их собственных органов государственной безопасности.

А.М. Орлов и Н.М. Белкин быстро наладили прямые контакты с испанским руководством: министром обороны Прието, министрами внутренних дел и юстиции, с их заместителями, а также с руководящими работниками всех ступеней в службе безопасности (Сегуридад). За два с половиной военных года на этих постах перебывало немало деятелей, существенно различавшихся между собой по политическим убеждениям и пристрастиям, деловым и личным качествам. По-разному они относились к Советскому Союзу и оценивали его помощь, роль и значение в испанской эпопее. Но почти всех их отличали отсутствие или низкий уровень профессионализма и, как следствие, недооценка активной работы франкистских спецслужб и поддерживавших их иностранных разведок. Ощущалась также острая нехватка подготовленных, а главное — надежных местных кадров. В такой сложной и изменчивой политической и оперативной обстановке советским разведчикам приходилось повседневно решать многочисленные деликатные проблемы с испанскими коллегами и параллельно приобретать источники необходимой разведывательной и контрразведывательной информации.

Испанские республиканцы на конец 1936 года не располагали каким-либо государственным органом, который даже с очень большой натяжкой можно было бы назвать внешней разведкой. Однако идея создания такого органа, родившаяся в МИД Испании, с готовностью была подхвачена советским резидентом и его заместителем. При их содействии уже в начале 1937 года заработала специальная информационная служба внешнеполитического ведомства с филиалами в ряде европейских столиц. Ее нарекли Дипломатическим кабинетом, поставив задачу «постепенно налаживать осведомление в разных странах, главным образом среди журналистов и дипломатов».

Уже через несколько месяцев из испанских зарубежных представительств стала поступать разнообразная политическая, экономическая и военная информация. Наибольшую важность представляли данные о наращивании военного потенциала Германией и Италией и об их военно-политических планах в Европе и в мире. Особенно результативно шла работа во Франции и Чехословакии. Добытыми сведениями вплоть до конца войны испанские друзья по-братски делились с советскими коллегами и наставниками.

Сотрудничество НКВД СССР с органами безопасности Испании выходило далеко за рамки контактов между их представителями в Мадриде, Валенсии и Барселоне. Актуальная информация о секретных планах Германии, Италии и других государств в отношении Испании, добывавшаяся советской разведкой в целом, использовалась для ориентирования испанского руководства. Проводились также различные оперативные мероприятия, нацеленные на облегчение испанским друзьям их борьбы против франкистов. Например, на территории Франции советские разведчики помогали испанцам в организации встреч с агентурой, работавшей на захваченной франкистами территории.

В соответствии с личной санкцией И.В. Сталина от 19 января 1937 г. советские разведчики совместно с испанскими коллегами организовали переброску в Испанию нескольких сотен русских добровольцев-интернационал истов из Франции, Чехословакии, Болгарии и Югославии. Среди них преобладали русские эмигранты, в том числе и бывшие белогвардейцы, покинувшие Россию после 1917 года. Отбором кандидатов, их первичной проверкой, обучением и инструктажем занимались «Союзы за возвращение на родину», являвшиеся в упомянутых выше странах официально зарегистрированными общественными организациями. Этот контингент интербригадовцев с большой отдачей использовался в качестве руководителей и инструкторов военного дела в учебных центрах, старших в разведывательно-диверсионных группах, бойцов охраны важных объектов, а также военных переводчиков.

Большую работу по испанской линии провела во Франции нелегальная резидентура под руководством видного советского разведчика Я.И. Серебрянского. Об операции по переправке в Испанию французских самолетов уже упоминалось в очерке о Франции. В августе-сентябре 1936 года с помощью агента «Бернадет» были закуплены 20 французских военных самолетов, включая несколько машин новейшей конструкции. Специально подобранные и подготовленные пилоты несколькими рейсами благополучно перегнали эту авиатехнику из Парижа в Барселону. Вся сложная и рискованная операция от начала до конца была сохранена в тайне от французских властей, а также от «всевидящего ока» германских и итальянских разведок, тесно сотрудничавших с франкистами.

Приведем еще два факта. Группа агента «Эрнст» во Франции заминировала семь немецких транспортных кораблей, следовавших в Испанию с грузом оружия и боеприпасов для франкистов. После взрывов эти суда затонули в открытом море. Агент Ф., действовавший в одиночку в одном из европейских портов, выводил из строя двигатели германских транспортов, снаряженных к отплытию в Испанию, заливая в них ртуть.

После падения республиканского режима советские разведчики внесли посильный вклад в спасение от неминуемой физической расправы ряда испанских коллег и облегчили отчаянное положение, в котором оказалась часть бойцов и командиров интернациональных бригад.

Испанские республиканцы не унаследовали от прежнего политического режима учреждений, которые бы профессионально занимались вопросами обеспечения государственной безопасности. На первых порах они и не испытывали в них осознанной потребности, зачастую путая и смешивая обычную борьбу против криминальных и прочих антисоциальных элементов с пресечением подрывной деятельности и контршпионажем. После длительных и сложных дискуссий советским представителям удалось убедить местных руководителей в необходимости создания при МВД специализированного контрразведывательного отдела с филиалами в областных центрах и крупных городах. Наряду с этим в ускоренном темпе также формировалась и отлаживалась система контрразведывательного обслуживания штабов и соединений республиканской армии. В целях защиты интернациональных бригад от проникновения в их ряды агентуры противника был образован особый отдел в г. Альбасете со своими низовыми структурами в воинских частях иностранных добровольцев. Важным и сугубо испанским по характеру звеном созданной контрразведывательной системы стало специализированное подразделение в рамках Сегуридад, получившее условное наименование «информационный отдел». Оно было наделено правом арестовывать и вести следствие. В качестве оперативной группы быстрого реагирования к нему был прикомандирован отряд из 100 вооруженных полицейских.

Уже в начале 1937 года эта совместная работа советских и испанских коллег начала приносить первые плоды. В ряде городов были раскрыты и обезврежены подпольные франкистские организации «Единая Испания» и «Испанская фаланга», выявлена сеть германских и итальянских агентов в армии, на флоте и в полиции. Сведения об их подрывной работе использовались премьер-министром в обращении к народу, широко освещались в местной прессе.

В течение всего периода войны испанские контрразведчики вели ожесточенную и порой кровопролитную борьбу с агентурой франкистских спецслужб, получившей название «пятой колонны». Кстати, этот термин, рожденный во время испанской Гражданской войны, прочно закрепился как нарицательное понятие и стал международным. Надо отметить, что и «иятиколонники», действовавшие в тылу республиканцев, были неплохо организованы, их операции отличались дерзостью и беспощадностью. Например, летом 1937 года в Картахене был подорван и затонул линейный корабль «Хайме I» республиканских ВМС. 10 января 1938 г. уничтожен склад артиллерийских боеприпасов, размещавшийся в подземном тоннеле Мадридского метрополитена. Взрыв огромной силы полностью разрушил объект, погибло 173 человека, в том числе все служащие и рабочие склада. Через несколько дней франкисты с ликованием сообщили по радио об этой диверсии, отметив, что ее осуществил их агент — секретарь канцелярии склада, «павший смертью храбрых при выполнении задания». На Центральном фронте была разоблачена подпольная организация врачей военных госпиталей, ампутировавших в массовом порядке конечности у раненых бойцов, и особенно офицеров, в тех случаях, когда подобное хирургическое вмешательство вовсе не вызывалось медицинской необходимостью.

Обыденным явлением стали снайперская стрельба «пятиколон-ников» с крыш домов по военнослужащим, сигнализация ракетами в ночное время при бомбежках франкистской авиацией советских судов, стоявших под разгрузкой в Картахене и Аликанте.

Показания многочисленных своевременно обезвреженных пособников врага свидетельствовали, что «пятая колонна» располагала агентами в государственных учреждениях, военных структурах, политических партиях и профсоюзах. Именно поэтому франкисты немало знали о положении в республиканском руководстве, о его военно-политических замыслах и планах.

Молодая испанская контрразведка, опираясь на советническую помощь советских представителей, порой наносила ощутимые удары по «пятой колонне», но так и не смогла полностью разгромить ее до конца войны. «Пятиколонники» сохранили в Мадриде свои подпольные склады оружия и военного снаряжения, типографию и радиостанцию. До вступления войск генерала Франко в столицу они заняли основные стратегические пункты города.

Работа советских представителей с испанскими партнерами способствовала обеспечению безопасности граждан СССР, число которых в Испании в то время достигало нескольких сотен. Порой речь шла об их жизни и смерти в самом прямом смысле слова. В частности, франкисты захватили экипажи двух потопленных ими советских теплоходов, взяли в плен четырех наших летчиков. Для их вызволения принимались меры, но они не давали положительных результатов даже при содействии Международного Комитета Красного Креста, пока испанские друзья по просьбе резидентуры не предложили франкистам обменять советских заложников на группу агентов «пятой колонны», осужденных к расстрелу за шпионаж и ожидавших исполнения приговора.

В советской мемуарной литературе наиболее полное освещение получила практика применения в ходе испанской Гражданской войны методов партизанских действий. Сама идея разведывательно-диверсионной деятельности во франкистском тылу пришла из Советского

Союза и претворялась в жизнь испанскими партнерами при активной помощи и непосредственном участии сотрудников НКВД СССР. Воспоминания по этой теме, оставленные некоторыми «испанцами» той эпохи, теперь можно дополнить сведениями из архива российской внешней разведки.

Уже в конце 1936 года при республиканских органах безопасности была организована школа по подготовке командного состава разведывательно-диверсионных групп и отрядов для действий в тылу противника. Позднее были созданы еще три таких закрытых учебных заведения. Отбор испанцев и добровольцев других национальностей для обучения проводился довольно тщательно. Наибольший вклад в организацию работы по линии «Д»[19] внесли сотрудники резидентуры Лев Петрович Василевский и военный разведчик Илья Григорьевич Старинов. Первый был старшим советником особого отдела Мадридского фронта. После возвращения из Испании продолжал работу в советской внешней разведке. По выходе на пенсию посвятил себя литературному труду. В частности, его перу принадлежит увлекательная повесть о видном советском разведчике Г.С. Сыроежкине, который также был сотрудником резидентуры в Испании[20].

И.Г. Старинов не только преподавал в упомянутых школах курс технического обеспечения диверсионных подразделений, но и принимал непосредственное участие в изготовлении взрывных устройств и снаряжения специального назначения. Бойцы специальных групп и отрядов по праву считали его «соавтором» ряда операций, в результате осуществления которых франкисты лишились 22 железнодорожных эшелонов с боевой техникой и живой силой. Во время Великой Отечественной войны он служил в центральном штабе партизанского движения. В 70-х годах преподавал в Краснознаменном институте КГБ СССР. Стал кандидатом технических наук, профессором, подготовил более 40 научных работ. Среди специалистов хорошо известна его монография «Партизанская война».

Разведывательно-диверсионные подразделения вскоре действовали на всех фронтах. Они добывали ценную военную и военно-политическую информацию, захватывали «языков», выводили из строя важные объекты, подрывали железнодорожные и шоссейные мосты, нарушали линии связи, уничтожали боевую технику и живую силу противника. В архивах сохранилось много отчетов о проведенных операциях. Ограничимся здесь выдержками из доклада резидента по этой теме в Центр от 9 декабря 1937 г.:

«Проводимая в тылу «Д» работа привела к серьезному расстройству отдельных участков тыла франкистов и значительным материальным убыткам и людским потерям. Беспрерывные и последовательные действия наших «Д» групп, применение ими самых разнообразных, быстро меняющихся и постоянно совершенствующихся методов, охват нами почти всех решающих участков фронта, продвижение «Д» действий в глубокий тыл вызвали большую панику в фашистских рядах. Об этом говорят все донесения разведки и нашей агентуры, это, подтверждается также и рядом известных нам официальных материалов (газетные статьи, приказы фашистов, радиопередачи).

Это состояние фашистского тыла, пребывание франкистов в постоянном напряжении, беспрерывно преследующий их страх перед «проделками красных динамитчиков», подчас преувеличенный и раздуваемый всевозможными слухами, мы считаем основным достижением в «Д» работе.

Нам точно известно, что для борьбы с диверсиями фашисты вынуждены держать в тылу значительные воинские силы и вооруженные группы фалангистов. Все, даже незначительные, объекты усиленно охраняются. В августе 1937 года командующий Южным фронтом фашистов генерал Кьяппо де Льяио издал приказ, объявляющий на военном положении провинции Севилья, Уэльва и Бадахос. Мероприятия фашистского командования, связанные с реализацией этого приказа, предусматривают отвлечение с фронта значительных воинских сил».

Помимо НКВД работу по линии «Д» проводили также представители Разведывательного управления Генерального штаба Красной Армии. Они приступили к диверсионной деятельности несколько позже, и ее масштабы были меньшими. Осенью 1937 года испанское руководство по согласованию с советской стороной приняло решение об объединении всего «партизанского хозяйства» в рамках 14-го специального корпуса, находившегося в подчинении Генштаба республиканских вооруженных сил. При этом институт советников НКВД и РУ ГШ Красной Армии сохранился. В конце 1938 года произошла новая реорганизация, осуществленная без учета критических замечаний советской стороны: разведывательно-диверсионные группы и отряды были переформированы в роты и приданы отдельным воинским соединениям по местам их дислокации на фронте. Это привело к распылению сил партизанских подразделений и к их использованию главным образом для решения задач в прифронтовой полосе. Операции но глубоким тылам, таким образом, отошли на второй план, а вскоре и прекратились вовсе. По времени эта реорганизация совпала с усилением в высших эшелонах политического руководства и военного командования Испании мнения против дальнейшего развертывания партизанской войны. Сторонникам этой позиции удалось доказать необходимость «притормозить партизанщину», поскольку чем мощнее становились удары по тылам франкистов, тем ожесточеннее принимались ими контрмеры, приводившие к увеличению потерь в войсках и усилению репрессий в отношении мирного гражданского населения. Более того, некоторые деятели открыто заявляли о том, что подобный вид борьбы является инородным и никак не подходит для испанских условий. Они решительно противились созданию

крупных отрядов для длительного использования в глубоком тылу, ограничиваясь санкционированием лишь непродолжительных рейдов малых групп в прифронтовой полосе.

Были и другие сложности в отношениях с испанскими партнерами, в основе которых лежали как объективные обстоятельства, так и сугубо личные ошибки и промахи советских инструкторов и советников. Например, существовал строгий запрет сотрудникам резидентуры принимать личное участие в боевых операциях в тылу противника. Тем не менее он достаточно часто нарушался, хотя о таких случаях, как правило, становилось известно после возвращения «провинившихся» из рейдов или их гибели. Хотя и очень редко, но имели место «проступки», об одном из которых резидент с возмущением докладывал в Центр 9 сентября 1937 г.:

«Прекрасная квалификация К.П. Орловского[21] известна, но политически он мало развит. Он сильно нас подвел: инструктируя перед операцией 17 немецких коммунистов, обещал им по 100 песет на человека за удачно проведенное дело. Они, естественно, возмутились подкупом, и нам с трудом удалось загладить дело».

Как отмечено выше, советская внешняя разведка в Испании была представлена резидентурами НКВД и РУ ГШ Красной Армии. Они обменивались на месте добывавшейся военной и оперативной информацией, консультировались по возникавшим проблемам, координировали свои действия в вопросах, касавшихся поддержания отношений с испанскими коллегами. Заслуга в налаживании такого товарищеского взаимодействия принадлежит по праву А.М. Орлову и Н.М. Белкину (со стороны НКВД) и Яну Карловичу Берзину и Григорию Михайловичу Штерну, которые были первыми главными военными советниками. Архивные документы и воспоминания многих «испанцев» свидетельствуют, что именно эта четверка проявляла искреннюю и принципиальную заинтересованность в деловом сотрудничестве, в создании обстановки, благотворной для проведения совместных оперативных мероприятий. Так, в декабре 1937 года на территории, контролировавшейся республиканцами, совершил вынужденную посадку слегка поврежденный германский скоростной бомбардировщик «Хейнкель-111». В ходе сложных и длительных переговоров с испанцами удалось убедить премьер-министра Негрина и министра обороны Прието передать этот самолет Советскому Союзу. Его разобрали на части, упаковали в ящики и морем отправили в СССР.

Никак нельзя сказать, что отношения советских разведчиков с испанскими партнерами всегда были беспроблемными и безоблачными. Прежде всего на них порой сказывалось неблагоприятное воздействие той политической и идеологической неоднородности, которая была свойственна в целом испанскому республиканскому руководству, в частности Народному фронту. В своем сообщении в Центр еще от 29 декабря 1936 г. резидент, например, отмечал: «Советы, которые мы даем центральному аппарату госбезопасности, и вся наша помощь в виде инструктирования и оперативного руководства на места пока не доходят. Там политическими партиями создаются свои органы контрразведки, ими руководят местные комитеты Народного фронта».

22 апреля 1937 г. он вновь касается этой темы: «Борьба с контрреволюцией и шпионажем оперативно повысилась, но зато крайне затруднилась политически. Каждая партия считает своим долгом защищать шпионов, состоящих ее членами, стараясь таким образом обелить себя».

Особенно рьяно проявляли себя в этом плане анархисты и троцкисты. Имел место такой случай: один из руководителей мадридской полиции добыл неопровержимые доказательства того, что его подчиненный является франкистским агентом, похитившим шифр-документы штаба Мадридского фронта. Поскольку предатель состоял в партии анархистов, те горой встали на его защиту и сделали все, чтобы он избежал заслуженного наказания. Более того, в своих газетах анархисты поместили фото его разоблачителя с призывом: «Умейте запоминать лица провокаторов!»

Трудности в отношениях с испанскими партнерами возникали также из-за некомпетентности и безответственности некоторых руководящих работников местных спецслужб. С помощью резидентуры, например, был отлажен порядок регулярного информирования министра внутренних дел в виде секретных сводок и бюллетеней Се-гуридад. В одном из таких документов было доложено о раскрытии в Валенсии крупной подпольной группы франкистов и об оперативных мероприятиях, которые предлагалось осуществить по ее обезвреживанию. Какой же шок пережили испанские контрразведчики и их советские коллеги, когда их доклад был опубликован в печати по указанию самого министра! Свой рапорт в Центр об этом чрезвычайном происшествии резидент заканчивал горькими словами: «В результате намеченная операция была провалена. И министру внутренних дел прошло это безнаказанно. Таковы здесь нравы…»

К сожалению, осложнения возникали и по причине отдельных непродуманных действий советской стороны. Так, в спецсообщении НКВД по испанским делам от 27 марта 1937 г. на имя И.В. Сталина утверждалось: «Работники нашей резидентуры принимают непосредственное участие в допросах наиболее видных шпионов — немцев и итальянцев, санкция против которых уже предрешена». Как видим, такой образ действий признавался нормальным. Однако подобное вмешательство не могло не вызывать недовольства сотрудников испанских следственных органов. Осознание этого пришло только через некоторое время, и подобная практика была прекращена.

Бывали у разведчиков промахи и в точности информирования Центра и испанских руководителей. Например, однажды поздним вечером от сотрудника резидентуры в г. Альбасете поступило сообщение о том, что на местном аэродроме совершена крупная диверсия. Не проверив достоверность этих сведений, заместитель резидента направил телеграмму в Москву, а там на ее основе составили спец-сообщение на имя И.В. Сталина, В.М. Молотова и К.Е. Ворошилова. В Валенсии был поднят с постели министр обороны Прието, по приказу которого в район ЧП срочно перебросили на грузовиках полицейский отряд для проведения поиска и задержания диверсантов. Вскоре выяснилось, что никакого ЧП не было, а произошел всего лишь изолированный взрыв нескольких старых артиллерийских снарядов в одном из складских помещений. Этот случай привел Прието в ярость и никак не улучшил его отношения к советским коллегам. Такие происшествия очень болезненно переживались коллективом резидентуры и оценивались самокритично. В частности, в отчете о работе за 1938 год Наум Исаакович Эйтингон, сменивший А.М. Орлова на посту резидента, писал: «Считаю, что нужно раз и навсегда покончить с очковтирательством и научить наших работников сообщать Вам вещи, как они есть в действительности. Еще раз подчеркиваю, как опасно вместо дела фантазировать».

В служебной библиотеке СВР России в Ясенево хранится уникальная книга — «Шпионаж в Испании», выпущенная в Барселоне издательством «Единство» в 1938 году, и ее перевод на русском языке, но под иным заголовком — «Испанские троцкисты на службе Франко». Ее автор Макс Ригер называет себя членом Социалистической партии, рядовым бойцом, а затем командиром пулеметной роты интернациональной бригады. По его словам, он 15 месяцев воевал на фронте, а этой публикацией намерен «дать читателю человеческую правду о героической борьбе испанского народа и с официальными документами в руках разоблачить его предателей на территории самой республики». Надо отдать должное автору: в его книге собран большой фактический материал, главным образом о неблаговидной деятельности организации испанских троцкистов (Объединенной марксистской рабочей партии — ПОУМ), который и в наши дни представляет историческую ценность.

Видимо, читатель того времени не мог не задаться вопросом о том. как рядовому интербригадовцу, почти постоянно находившемуся на переднем крае фронта, удалось собрать такие, по сути своей секретные, данные, обработать их и связно изложить. Возник он и у исследователей наших дней, а ответ был найден в архивных документах разведки: материалы для упомянутой книги собрал А.М. Орлов. Их литературная обработка принадлежит перу профессионального журналиста, доверенного лица резидентуры. Само же издание являлось одним из активных мероприятий советской разведки против международного троцкизма.

Здесь, разумеется, не место анализировать причины, по которым троцкизм был объявлен руководством ВКП(б) и СССР враждебным идеологическим и политическим течением. Однако надо иметь в виду, что Гражданская война в Испании совпала по времени с разгаром широкой кампании борьбы с троцкизмом в Советском Союзе и в международном коммунистическом движении. Вполне логично, что работа против «заграничных» сторонников этого течения входила в перечень задач, стоявших перед советской внешней разведкой вообще и испанской резидентурой в частности. И надо признать, что деятельность немногочисленной, но активной и агрессивной ПОУМ объективно создавала для этого немало оснований и поводов. Многочисленные факты свидетельствуют, что троцкисты открыто позволяли себе требовать разгона парламента и свержения правительства Народного фронта, допускали нападки на премьер-министра: «Франко — фашист. Фашистом является и Негрин». В их арсенале были широко представлены такие методы, как распространение провокационных слухов, поддержка пораженческих настроений и саботирование формирования регулярной армии. Особенно озлобленно относились троцкисты ко всему, что было связано с Советским Союзом. Их печатные органы постоянно держали пальму первенства во всех антисоветских кампаниях тех лет. Вот, например, тексты их листовок:

«Испанские рабочие! Не доверяйте помощи СССР. Задумайтесь хорошенько над подлинными целями этих новоявленных “друзей”».

«Долой вмешательство в испанские дела со стороны Германии, Италии и СССР! Все они торгуют нашим народом!»

Руководители республиканского правительства и Народного фронта почти не обращали внимания на подобные выходки, мотивируя свою пассивность тем, что ПОУМ является малочисленной организацией, не имевшей широкой социальной базы. Тревогу высказы-валалишь Компартия Испании. Но ее активистам обычно возражали: КИИ и ПОУМ — коммунистические организации, вот и разбирайтесь сами в своих раздорах. А закончилось такое попустительство в мае 1937 года антигосударственным кровавым мятежом в Барселоне, вдохновителями и организаторами которого были троцкисты и анархисты. В течение трех дней правительственные войска вели в столице Каталонии тяжелые бои с мятежниками. Погибло около тысячи человек, раненых насчитывалось почти 3 тыс. человек. Только после этого 16 июня по приказу министра внутренних дел был арестован почти весь состав ЦК ПОУМ во главе с Андреасом Нином[22]. Началось следствие. Партия не была объявлена вне закона, но ее партийные комитеты и органы печати были закрыты, архивы изъяты и опечатаны. В сентябре 1937 года органы безопасности захватили франкистского резидента и вскрыли его разветвленную агентурную сеть, состоявшую также и из членов ПОУМ. Было проведено несколько затяжных судебных процессов, но обвиняемые получили почти символические наказания. Главный же результат всех этих мероприятий состоял в том, что ПОУМ перестала существовать как политическая организация еще до окончания Гражданской войны.

И еще об одной деликатной стороне советско-испанского сотрудничества по линии спецслужб. Когда Советский Союз начал оказывать республиканской Испании широкую и разностороннюю помощь, советские средства массовой информации стали сообщать ежедневно о ходе военных действий в этой стране, о многих внутренних и международных аспектах испанской проблемы под специфическим углом зрения. Упоминались прежде всего имена лидеров испанских коммунистов: Долорес Ибаррури, Хосе Диаса. И у людей не могло не сложиться впечатление, что именно КПИ является единственной ведущей политической силой, основным вдохновителем и организатором всенародного сопротивления франкистам. В действительности же дело обстояло не совсем так. Ни в коем случае нельзя преуменьшать поистине героических заслуг коммунистов, их последовательности в борьбе с фашистами, патриотизма и самоотверженности, однако их роль в системе многопартийного Народного фронта, степень влияния на государственные дела советской стороной неоправданно преувеличивались и переоценивались. Естественно, все ведомства, в том числе и внешняя разведка, были обязаны строго и неукоснительно придерживаться линии, заданной руководством ВКП(б), и ориентироваться на КПИ.

В начальный период войны крупные политические партии Народного фронта создавали собственные разведывательные и контрразведывательные службы, а также целые охранные военизированные подразделения. В докладе в Центр от 10 января 1937 г. резидент, в частности, отмечал, что коммунистам оказывается содействие в организации собственных разведки и контрразведки и что эта работа рассматривается как приоритетная. Работники резидентуры руководили бригадой охраны членов политбюро ЦК КПИ, хотя официально это не входило в круг их обязанностей в соответствии с испано-советскими соглашениями и договоренностями по межгосударственной линии. Специальные сообщения о действиях разведывательно-диверсионных групп и отрядов во франкистском тылу, составлявшиеся по данным советских инструкторов и советников, направлялись лично премьер-министру, министру обороны и… в военную комиссию ЦК КПИ, которую никак невозможно было причислить к органу системы испанского государственного аппарата.

Используя свои возможности и личный авторитет, советские инструкторы и советники в соответствии с установкой своего руководства стремились продвигать и закреплять на ключевых постах в местных спецслужбах прежде всего членов компартии. Встречи руководителей и сотрудников резидентуры с видными деятелями КПИ проводились, как правило, без соблюдения элементарных требований конспирации, о них знали, пожалуй, все, кого это могло интересовать. Такая демонстрация «особых» отношений с компартией не могла не раздражать других высших испанских руководителей и вызывала их соответствующее противодействие. К июлю 1937 года «медовый месяц» (по словам А.М. Орлова) дружбы социалистов и коммунистов закончился. Коммунистов стали изгонять из важных государственных учреждений, включая правоохранительные органы. Все это, а также ухудшение положения на фронте с каждым днем все более отрицательно и болезненно сказывалось на состоянии взаимодействия с испанскими партнерами.

Чтобы максимально объективно судить о работе советских разведчиков в Испании, надо помнить и принимать во внимание и то, что они действовали в условиях, когда на Родине проводились массовые необоснованные репрессии, судили и физически уничтожали «врагов народа», разоблачали «шпионов» иностранных государств, клеймили «отщепенцев», «уклонистов» и Т.Д., и т. п. Эта информация доходила в Испанию не только официальным путем. Люди нервничали, выбивались из колеи, находились порой в состоянии глубокой депрессии. Вот несколько таких житейских ситуаций.

Семьям группы военных советников вдруг без объяснения причин перестали выплачивать положенное денежное содержание. Оказалось, что эти командиры попали под подозрение, так как перед отъездом в Испанию их принимал и напутствовал М.Н. Тухачевский. Специалист, работавший директором военного завода в Барселоне, окольными путями узнал, что в Москве арестована его жена.

В резидентуру поступили из Центра указания взять в «разработку» стенографистку торгпредства Т., поскольку она ранее якобы поддерживала дружеские отношения с М.Н. Тухачевским, установить наблюдение за сотрудником резидентуры, который был знаком в прошлом с арестованным троцкистом. Предлагалось также взять под контроль интербригадовца польского генерала Кароля Сверчевского из-за того, что у него якобы «нездоровое настроение» в связи с арестом в Москве трех представителей польской секции Исполкома Коминтерна по обвинению в шпионаже. И резидент докладывал:

«У руководителя группы польских интернационалистов — озлобленное, вражеское настроение. Он открыто высказывает сомнение в правдоподобности выдвинутых против арестованных обвинений. Этих людей он знает в течение 20 лет и не верит, что они могут являться врагами народа». Топор Ежова основательно прошелся и по сотрудникам резидентуры, возвратившимся на Родину по завершении командировки. Некоторые не стали дожидаться препровождения в застенки. В частности, на отчете Инны Натановны Беленькой о ее работе в Испании имеется пометка, сделанная в 1938 году: «Подлежала аресту. Не была арестована, т. к. покончила жизнь самоубийством». Эта отважная разведчица была многие годы на нелегальной работе в Германии, Австрии и Китае. В Испании вела агентурную работу, оказывала помощь испанским коллегам в следственных мероприятиях. Отличалась принципиальностью, независимым характером и прямотой суждений.

В июле 1938 года резидентуру постиг очередной серьезнейший удар: неожиданно покинул свой пост и скрылся вместе с женой (сотрудницей резидентуры) и дочерыо-подростком А.М. Орлов. Через месяц в постпредство СССР в Париже от него поступило письмо на имя наркома внутренних дел Ежова. В нем беглец разъяснил, что его поступок обусловлен нежеланием подвергнуться необоснованным репрессиям на Родине, как это уже случилось со многими его коллегами и друзьями. Исполняющим обязанности руководителя загран-аппарата в Испании назначили Наума Исааковича Эйтингона. В разведке он служил с 1920 года, владел четырьмя иностранными языками. Был разведчиком-нелегалом в Китае, США и ряде европейских стран. По возвращении из Испании в 1940 году руководил операцией по ликвидации в Мексике Л.Д. Троцкого. В 1953 году был осужден на 12 лет тюрьмы за «измену Родине», а после освобождения работал в «Международной книге». В некоторых зарубежных и отечественных фильмах последних лет Н.И. Эйтингон изображается как грубый и тупой фанатик с садистскими замашками. Однако знавшие его люди, наоборот, отмечали широкую эрудицию, смелость и решительность, высокоразвитое чувство ответственности Эйтингона.

Приняв руководство резидентурой в критический для нее период, Н.И. Эйтингон обеспечил решение основных оперативных проблем, которые все множились и множились.

В целом загранаппарат продолжал функционировать более или менее нормально, хотя после бегства А.М. Орлова сохранялась нервозность, тормозившая инициативу и завершение ранее начатых дел. Не удалось избежать и крупных издержек. В частности, было прекращено осуществление плана создания глубоко законспирированного агентурного резерва на перспективу в преддверии зримо надвигавшейся войны СССР с гитлеровской Германией. Этот проект получил кодовое название «Новый набор». Его суть состояла в следующем: подобрать из бойцов интернациональных бригад около 70 человек, имевших опыт подпольной работы и доказавших свою надежность и верность в боевой обстановке, обучить их надлежащим образом в специальной школе под Барселоной, а затем разослать в различные страны (главным образом европейские) в качестве нелегалов на оседание как задел разведки на военное время. К лету 1938 года эта работа шла полным ходом, но в ноябре того же года ей был положен конец на том основании, что к ней имели причастность такие «враги народа», как А.М. Орлов, руководители внешней разведки И.З. Пассов и С.М. Шпигельглас. Двое последних были расстреляны. Санкционировал закрытие «Нового набора» 23 ноября 1938 г. заместитель наркома внутренних дел СССР Л.П. Берия. А ведь в годы Великой Отечественной войны такой резерв советской внешней разведке, видимо, очень бы пригодился.

С середины 1938 года взаимодействие советской внешней разведки с испанскими партнерами стало постепенно свертываться. На какое-то время функции посредника между МВД Испании и резидентурой взял на себя премьер Негрин, перепоручивший конкретные контакты своему сыну. С приближением линии фронта к Барселоне приходилось отправлять в массовом порядке высвобождавшихся инструкторов и советников, а также оказывать содействие эвакуации работников других советских учреждений. По поручению из Москвы была осуществлена конспиративная переброска в СССР большой группы руководящих деятелей КП И и принадлежавших партии материальных ценностей. Во всех этих мероприятиях неоценимым было участие парижской резидентуры.

С января 1939 года советские разведчики продолжали выполнять свой долг фактически во фронтовых условиях. Радиостанция резидентуры была перенесена из Барселоны в дальний пригород, а потом и в открытое поле. Но благодаря личному мужеству, высокому мастерству и самоотверженности радиста Николая Ильича Липовки надежная связь с Центром была бесперебойной. Этот скромный сотрудник позднее, в 40-х годах, дважды выезжал за рубеж и до ухода на пенсию работал в центральном аппарате разведки.

В феврале 1939 года резидентура советской внешней разведки в Испании прекратила свое существование. Можно по-разному оценивать ее усилия и их результаты в тот период, но нельзя не отдать должное «разведчикам-испанцам», как они с гордостью сами себя называли. Это были профессионалы высокого класса, каждый из них оставил свой след в истории отечественной разведывательной службы. Теперь их нет с нами, но остались их отчеты, письма, другие документы, воспоминания ветеранов, знавших их лично. Они принадлежат истории. Вечная им память.

Бесспорно и другое. Интервенция гитлеровцев и итальянских фашистов в Испании была преддверием Второй мировой войны в Европе. Поединок советских разведчиков и контрразведчиков имел международное значение, выходившее далеко за пределы Испании. Отсюда — особая острота и трагизм испанских событий, внимание к истории противоборства секретных служб на Пиренейском полуострове, не ослабевающее до последнего времени.

Он родился в 1895 году в белорусском городе Бобруйске в еврейской семье. Настоящая его фамилия — Фельдбин. Существует версия, что фамилию Орлов ему предложил принять Сталин, который знал его лично. В органах ВЧК-ОГПУ — с 1920 года. Имея диплом юриста, стал работать в Экономическом управлении, с 1925 года служил в Закавказье, через год перешел в ИНО ОГПУ — в разведку. С 1926 года начинаются его заграничные поездки — Франция, Германия. Эти командировки оказались успешными. Удалось приобрести ценные источники информации, получить полезные материалы научно-технического характера. В 1933–1936 годах в качестве нелегала работал в Австрии и Великобритании. Принимал участие в вербовочном процессе Филби (совместно с другими оперработниками) и еще ряда лиц, ставших позже ценными агентами советской внешней разведки. Кстати, с Филби Орлов встречался во Франции в 1937–1938 годах, когда оба они занимались испанской проблематикой.

Побег Орлова на Запад в июле 1938 года — уникальный случай в истории советской разведки, когда в течение 30 с лишним лет не было определено, чем же был этот уход: рядовым предательством со всеми обычно тяжелыми последствиями или же актом самосохранения, как пытался убедить службу сам Орлов.

Побег явно нанес ущерб разведке. Некоторые агенты, известные Орлову, были отозваны, законсервированы или просто оставлены без связи. Резидентура в Испании оказалась деморализованной, и только высокие волевые качества вновь назначенного руководителя Эйтингона и мужество оперсостава позволили достойно завершить запланированную работу. Тяжелейший удар морально-психологического плана перенес практически весь состав разведслужбы, особенно руководящий. Длительное время сохранялись опасения, что ценнейшая агентура и многие секретные мероприятия окажутся расшифрованными. Добавим, что вместе с Орловым из кассы резидентуры исчезли 68 тыс. долл.

Прошли долгие годы. Ничего опасного для разведки не случилось. В 1953 году, после смерти Сталина, Орлов опубликовал в США книгу «Тайная история сталинских преступлений». В 1969 и 1971 годах с Орловым удалось встретиться оперработнику нью-йоркской резидентуры. Состоялись обстоятельные разговоры. Бывший резидент в Испании заверил, что серьезных сведений, которые могли бы реально повредить советской разведке и Советскому Союзу, он противнику не выдал. Имеющиеся материалы позволяют полагать, что предателем, изменником Родины Орлов не стал, он оказался жертвой глубокой человеческой трагедии. Нашему оперработнику Орлов заявил, что профессиональный разведчик, каковым он себя, безусловно, считал, имеет священную обязанность молчать, чтобы защитить тех, кто доверил ему свою жизнь.

12. Начало боевого пути Макса

Начало сентября 1936 года. В Аргентине — весна. В крупнейшем на Южной Атлантике порту Буэнос-Айреса идет обыденная трудовая жизнь. Разгружаются одни океанские суда, стоят под погрузкой или уже готовятся покинуть порт и выйти на свои межконтинентальные маршруты другие. На причалах шумно и оживленно. Молодой человек, на вид ему не более 25 лет, среднего роста, темноволосый, в неброской легкой одежде, с небольшим чемоданчиком в руках бодрой походкой поднимается на борт греческого судна, уходящего в Бельгию. Это не пассажир, а помощник повара, нанявшийся на один рейс — «туда». Имеет паспорт далекой, почти экзотической для латиноамериканцев страны — Литвы.

25 сентября греческий сухогруз пришел в Антверпен. Капитан рассчитался с помощником повара (навсегда останется загадкой, как тот справился с этими обязанностями), который спешил на парижский экспресс. В Париже, встретившись с какими-то, как могло показаться со стороны, уже знакомыми ему людьми, получил от них рекомендации и направился прямо в испанское посольство. На его литовском паспорте появилась испанская въездная виза, а сам он получил бесплатно авиационный билет на рейс от Тулузы до Барселоны.

Полет этот состоялся 5 октября 1936 г. Перед вылетом из Тулузы французские пограничники обязали пассажира подписать декларацию о том, что он направляется в Испанию «на свой страх и риск». Понять служивых людей на границе было можно: поток туристов в эту страну уже несколько месяцев как иссяк, там шла война, и выезжали в Испанию лишь те, кому это было «очень нужно».

Дальнейший маршрут пролегал через Валенсию в Мадрид, где «аргентинский литовец» был принят, опять же по рекомендации, которой он запасся еще в Аргентине, одним из лидеров Испанской коммунистической партии. После первых собеседований, когда начисто была отвергнута просьба приезжего немедленно послать его на фронт и выяснилось, что кроме испанского, французского, польского и литовского языков он свободно владеет русским, разговор о его «трудоустройстве» перешел в иную плоскость.

Деталей дальнейших переговоров мы просто не знаем, но о результатах осведомлены точно. Человека из Аргентины познакомили с работниками представительства НКВД СССР при МВД республики, учрежденного в Испании по межгосударственному соглашению сразу после начала Гражданской войны. С этого времени началась растянувшаяся на долгие годы плодотворная работа в советской внешней разведке Иосифа Ромуальдовича Григулевича.

Что же предшествовало столь смелому шагу — приезду И.Р Григулевича в Испанию, каков был до этого его жизненный путь? Обратимся к «анкетным», автобиографическим и другим сведениям о нем.

И.Р. Григулевич (далее будем именовать его по его оперативному псевдониму — Макс) родился в мае 1913 года в Вильнюсе в семье аптекарского служащего. Родители — уроженцы Литвы, по национальности караимы[23]. Сын всегда гордился принадлежностью к этой малочисленной народности.

В семье говорили на трех языках: литовском, польском и русском. В 1922 году Макс пошел учиться в гимназию г. Паневежиса, на родине отца, куда семья перебралась после окончания Первой мировой войны. В 1926 году отец потерял работу и после безуспешных попыток вновь устроиться куда-нибудь вынужден был эмигрировать в Аргентину в надежде закрепиться там и привезти с собой семью.

К 1928-1929 годам относится знакомство Макса с членами действовавшей в гимназии подпольной организации коммунистической молодежи Литвы. Постепенно юноша становится ее активным участником. Усиленное самообразование с помощью богатого книжного фонда библиотеки гимназии, приобщение к деятельности политического кружка юных подпольщиков, сама обстановка в Литве того времени все влияло на формирование у Макса мировоззрения совершенно определенного направления. «Именно тогда я и стал набираться ума-разума», — напишет он позже в автобиографии.

В 1929 году по требованию полиции Макса исключили из гимназии как «активного коммуниста», что в тех условиях означало получение «волчьего билета». Чтобы сын мог снова учиться, мать решила уехать в Вильнюс, где жили ее сестры, и вскоре Макс снова оказался в своем родном городе, но на территории уже другого государства — Польши. Продолжил учебу в гимназии имени Витовта Великого. Установил контакт с Коммунистическим союзом молодежи Западной Белоруссии, стал его активистом. С 1930 года — член польской компартии, через год вошел в состав литовского бюро ЦК Компартии Западной Белоруссии. Постепенно Макс приобретал опыт работы с людьми, осваивал навыки подпольщика. Но с профессионалами из польской полиции молодежи тягаться было трудно. 25 февраля 1932 г. Макс и группа его товарищей были арестованы за антигосударственную деятельность. В известной городской тюрьме Лукишки, которая до сих пор высится в самом центре Вильнюса, последовали длительные допросы, провокационные предложения тюремщиков, угрозы. Большинство арестованных держалось стойко. Серьезных доказательств их вины у властей не было, нескольких ребят освободили до суда, но процесс все же состоялся. Макс и один из его товарищей в мае 1932 года были осуждены к 2 годам тюремного заключения условно. Сравнительно мягкий приговор объяснялся не столько отсутствием веских улик, сколько политическими соображениями. Польским властям выгоднее было лишь припугнуть юных литовцев, чем будоражить влиятельную литовскую общественность, которая могла обвинить режим Пилсудского в ущемлении свобод и интересов национального меньшинства.

В августе 1933 года прокуратура предложила Максу покинуть Польшу. Предстояло решать, что делать дальше. За год до этого скончалась его мать. Близких родных не осталось. Посоветовавшись с друзьями, он решил ехать в Париж, традиционно являвшийся одним из центров польской эмиграции. Тепло попрощавшись с товарищами, выехал в Варшаву. Там получил адреса явок в Париже, деньги на поездку, французскую визу и в октябре 1933 года покинул Польшу.

Во Франции пробыл чуть менее года. Находился в распоряжении представителя ЦК польской компартии Модзалевского (впоследствии — министр иностранных дел Польской Народной Республики). Поступил в школу социальных наук, работал в издававшемся МОП Ром журнале на польском языке, неплохо овладел французским языком.

Как недавнего узника буржуазных застенков его часто направляли выступать на собраниях польских и французских рабочих. Участвовал Макс и в митингах вместе с видными общественными и политическими деятелями, среди которых были Анри Барбюс, Жак Дюкло, Эдвард Терек, Шарль Раппопорт и др. Макс вошел в одну из польских партийных групп, организовал небольшую ячейку в среде сочувствующих компартии литовских рабочих-эмигрантов. Поддерживал письменную связь со старыми друзьями в Паневежисе и Вильнюсе, переправлял туда свежую политическую литературу.

Между тем отец настойчиво звал сына в Аргентину. Модзалев-ский не возражал против его поездки, и в августе 1934 года Макс прибыл в Буэнос-Айрес.

В очередной раз — новая страна, люди, нравы, обычаи. У власти — военный режим, демократическое движение преследуется, компартия в подполье (местная политическая полиция называется «Особой секцией по борьбе с коммунизмом»). Устроившись с жильем, перепробовав несколько профессий — продавца радиоаппаратуры, страхового агента, журналиста, — Макс связывается с руководством компартии, и его направляют в действующую нелегально национальную секцию МОПРа. Затем избирают в исполком и редколлегию ежемесячного журнала организации.

С началом Гражданской войны в Испании развернулось широкое международное движение по оказанию помощи республиканцам. Макс решил, что его место — среди добровольцев-интербригадовцев, борющихся с фашизмом. Согласовав этот свой шаг с руководством компартии, в октябре 1936 года Макс оказался в Мадриде, где перешел в распоряжение представительства советской разведслужбы в Испании. Возглавлял резидентуру Швед — опытный разведчик, энергичный и решительный человек. Он и стал первым наставником Макса по разведывательному делу.

Прежде всего решено было снабдить Макса другими документами. Он избрал для себя типичные для латиноамериканских стран имя и фамилию и стал, как значилось в полученном им удостоверении личности, аргентинцем, журналистом по профессии. Такая маскировка оказалась удачной: в силу традиций, общности языка латиноамериканцы всегда были ближе к испанцам по сравнению с представителями других национальностей, а отсюда — большее взаимопонимание и доверие.

…Весенний день 1976 года. Московская квартира Макса на Кутузовском проспекте. Очередная дружеская встреча незаметно переходит в вечер воспоминаний. Не за горами юбилейная дата: 40 лет с начала испанской войны и столько же со времени первых шагов Макса в советской разведке. Он всегда искренне любил Испанию, имел массу друзей в этой стране. Непременно оживлялся, когда речь заходила о том времени, о событиях, в которых ему довелось участвовать, дополнял рассказы друзей любопытными деталями (память у него была великолепная), тепло отзывался о своих коллегах по далеким 30-м годам. В присущем ему ироничном стиле любил повторять, что в Испании закончил «начальную школу» разведки, учеником был старательным, но не всегда послушным, временами слишком увлекался и усложнял задачи, оценки получал в основном приличные, хотя случались и «двойки».

Осенью 1936 года военная обстановка под Мадридом обострилась. Столица стала прифронтовым городом. Почти все дипломатические представительства дружно, явно по сговору, потребовали, чтобы власти предоставили экстерриториальность большому числу зданий, где проживают сотрудники и якобы граждане этих государств. Требование это было, конечно, чрезмерным. Практика дипломатических отношений предусматривает неприкосновенность лишь самих диппредставительств и их территорий. Однако малоопытные испанские руководители согласились, и в итоге около 70 больших столичных домов оказались увенчанными флагами и гербами различных государств и стали таким образом экстерриториальными. Некоторые здания даже охранялись полицией.

В Сегуридад точно знали, что эти так называемые «общежития граждан иностранных государств» на деле являлись местами укрытия самых разномастных противников Республики, которые составляли костяк организованной франкистами «пятой колонны». Правительство, однако, не разрешало службе безопасности проводить против них какие-либо акции, опасаясь дипломатических осложнений.

Ситуация сложилась странная: противник известен, но выступить против него нельзя. И служба безопасности рискнула вторгнуться в два здания, находившихся под покровительством миссии… Финляндии.

В начале декабря 1936 года на секретном совещании в Сегуридад (Макс там присутствовал) был разработан план операции. В ночь на 4 декабря спецотряд Сегуридад проник в финские дома. Засевшие в первом доме оказали вооруженное сопротивление, второй был взят «мирно». Поразило число находившихся в обоих домах постояльцев — около 2000 человек, включая 450 женщин и детей. И ни одного финна, ни одного иностранца! Зато целый арсенал оружия вместе с мастерской по изготовлению ручных гранат. Арестованных в автобусах препроводили в места заключения. В ходе допросов выяснились любопытнейшие детали. Оказалось, что с каждого постояльца финны получали от 150 до 1500 песет в месяц. Кроме того, взималась плата за питание. Неплохой бизнес делали финские дипломаты на своем содействии «пятой колонне».

Аналогичная акция была проведена и в отношении нескольких зданий, опекавшихся чилийским посольством. Контрразведчикам было известно, что один из сотрудников посольства служит связником между засевшими в их домах франкистами и подпольем в городе. Решили захватить связника с поличным во время его очередной конспиративной встречи с подпольщиком. Операция удалась, и в распоряжение Сегуридад попали важные документы, компрометирующие чилийское диппредставительство. Той же ночью был произведен захват нескольких чилийских зданий и произведены многочисленные аресты среди их обитателей.

Руководитель Сегуридад, несмотря на допущенное самоуправство, наказан не был: слишком убедительными оказались результаты этих двух акций. Тем не менее арестованные отделались легким испугом. Дело в том, что консервативно настроенный премьер-министр Ларго Кабальеро, человек нерешительный и трусоватый, пуще всего опасавшийся международных осложнений, распорядился прекратить следствие и всех задержанных — а это около 2000 явных «пяти-колонников» — депортировать во Францию. Более того, премьер решительно запретил проводить подобные мероприятия в дальнейшем. Службе безопасности осталось лишь вести пассивное наблюдение за домами, населенными «иностранцами». Впрочем, иногда «в профилактических целях» там отключали воду, электричество, газ, телефоны.

Только с приходом на пост премьер-министра левого социалиста Хуана Негрина в мае 1937 года действия спецслужб республиканской Испании стали носить характер, более соответствовавший складывавшемуся в стране чрезвычайно сложному положению.

Так, при обыске в одном из домов, который опекало турецкое посольство, обнаружили 100 ящиков с винтовками, принадлежавших фашистской организации.

Контрразведка вторглась в перуанское генконсульство и пятиэтажный дом, защищенный флагом Перу. В одной из квартир захватили радиостанцию, шифры и готовый к передаче шпионский материал. Все это хозяйство принадлежало крупной франкистской организации «Испанская фаланга». Было арестовано около 800 скрывавшихся там противников режима. Путем агентурно-оперативной комбинации был организован доступ к дипломатической почте чехословацкого поверенного в делах и получено документальное подтверждение его связи с агентурой гестапо. О результатах операции доложили премьеру республиканского правительства Негрину. Дипломат был объявлен «персоной нон грата» и выдворен из страны.

Важной вехой «испанской» биографии Макса явилось его участие в подавлении с оружием в руках мятежа в Барселоне в мае 1937 года. Партии анархистов и троцкистов (ПОУМ), располагавшие собственными воинскими формированиями, сняли свои части с фронта, ввели их в Барселону и 2 мая попытались захватить власть. Уже 3 мая Макс в составе спецотряда из 10 сотрудников Сегуридад прибыл в Барселону. Перед ними стояли задачи: немедленно остановить кровопролитие, определить местонахождение и при возможности арестовать руководителей мятежа и командиров восставших воинских подразделений. Частично это удалось сделать в первый день, а окончательно — на следующий, при поддержке прибывшего подкрепления. Не обошлось без казуса. Под горячую руку в суматохе в двух гостиницах были арестованы иностранцы — представители различных, большей частью демократических, организаций из других государств. Обошлись с задержанными не очень вежливо. Возник шумный скандал. Разобравшись, принесли потерпевшим, среди которых находился и Вилли Брандт, будущий канцлер ФРГ, извинения.

Шло время. Выполняя различные поручения резидентуры, Макс постепенно приобретал оперативный опыт, профессиональные навыки. Очень скоро выявилась ценная способность разведчика — умение завязывать нужные знакомства, располагать к себе людей. Он одинаково легко находил общий язык и с крестьянином из глубинки, и с фронтовым офицером, и с аристократом-интеллектуалом. С учетом этих качеств он направлялся на важные участки разведывательной работы. Сначала был адъютантом «но международным поручениям» политического комиссара известного всей стране 5-го полка, позже занял аналогичный пост при начальнике штаба Мадридского фронта, затем закрепился в аппарате госбезопасности.

Необычайно яркие, спрессованные в пеструю вереницу удивительные события, связанные с пребыванием Макса в Испании, уложились в 10 незабываемых месяцев.

…Макс оставил нам несколько десятков страниц автобиографических записок, подготовленных в 60-70-е годы. Он намеревался опубликовать этот материал, однако в печати так ничего и не появилось. В настоящем очерке использованы некоторые детали из записок Макса. Но это только начало повествования об удивительном человеке.

13. Красавчик «Франческо»

Форин офис умеет хранить секреты. Некоторые документы 30-х годов, касающиеся переговоров английских руководителей с высшим руководством фашистской Германии, в том числе непосредственно с Гитлером, до сих пор хранятся в секретных архивах британского Министерства иностранных дел. Англичане не хотят, чтобы нескромные взоры проникли в свидетельства их политики сговора с Гитлером и подталкивания Германии к походу на Восток. А между тем многие из этих документов можно найти в делах архива СВР России. Уже через несколько дней после секретной встречи британского министра иностранных дел Саймона с Гитлером в 1935 году Сталин читал полную стенограмму записи переговоров. И пусть не удивляется читатель — этот секретный документ советская разведка получила… в английском посольстве в Риме. У англичан существовала практика рассылки всех важных документов по вопросам внешней политики в свои посольства.

Документы из английского посольства передавал римской резидентуре «Франческо», сотрудничавший с советской внешней разведкой 13 лет. Таким образом, еще до появления знаменитой «кембриджской пятерки» осведомленность советского руководства о внешней политике Англии была весьма высокой.

А началось все в 1924 году. С Италией были установлены дипломатические отношения, и в Рим прибыло советское посольство, в составе которого была резидентура внешней разведки. Центр поставил перед ней сложную задачу — сосредоточить внимание на приобретении агентов, способных добывать документы в дипломатических представительствах основных капиталистических стран. Резидент Н.И. Каминский решил начать с изучения возможностей уже известных разведке лиц. Он обратил внимание на Альфредо Алегретто, который поступил на должность канцеляриста в российское посольство в 1904 году, где и прослужил до его преобразования в советское представительство. Итальянский служащий доброжелательно относился к России и ее новому режиму. В 1921 году он помогал членам экономической делегации В.В. Воровского. Алегретти хорошо знал местных служащих иностранных посольств в Риме. Через него резидентура приобрела несколько полезных источников документальной информации в иностранных посольствах. Самым ценным среди них был итальянский служащий канцелярии британского посольства в Риме, которого мы будем называть просто «Франческо». Это был мужчина среднего возраста с лицом древнего римлянина. Он нравился женщинам, и они называли его красавчиком.

В характеристике «Франческо» от 15 января 1925 г. резидент указывал: «Раз в неделю дает документальные материалы английского МИД. В среднем 150 листов. С первого дня знает, на кого работает. Сотрудничает с нами исключительно из-за денег и не скрывает это. Он поставил себе целью стать богатым человеком, к чему и стремится. Прост и откровенен. Очень ценит дружеское к нему отношение и доверие. Честен в работе. Старается оправдать получаемое вознаграждение. Очень осторожен и точен в работе. В общем, надежный источник, который не причиняет много хлопот».

В директиве Центра, направленной в резидентуру в начале 1925 года, говорилось: «Англия сейчас является организующей силой вероятного в недалеком будущем нападения на СССР. С Запада против нас создается сплошной враждебный кордон. На Востоке — в Персии, Афганистане и Китае — мы наблюдаем аналогичную картину. Признание СССР де-юре, по мысли Чемберлена, должно быть использовано для дипломатического давления единым фронтом. Ваша задача (считайте ее ударной) — дать документальные и агентурные материалы, вскрывающие в деталях планы Англии в указанном направлении. М.А. Трилиссер (в то время начальник внешней разведки) подчеркивал необходимость особенно внимательного отношения к источнику, дающему нам документальные материалы. Сейчас этот источник дорог нам больше, чем когда-либо».

«Франческо» с тех пор стал одним из наиболее оберегаемых источников резидентуры. До конца 1937 года от него поступала секретная переписка английского посольства с Форин офис, многие телеграфные сообщения, а также некоторые действующие дипломатические и консульские шифры и коды.

В 1927 году из полученных резидентурой и направленных в Центр 1406 материалов 634 были получены от «Франческо». В это время резидентуру в Риме возглавил А.А. Ригин — опытный разведчик, который, использовав благоприятную для «Франческо» обстановку в посольстве, добился еще большего в его информационной отдаче. Однако в связи с клеветническим доносом в конце 1928 года Ригина отозвали из страны. Разбирательство, которое тщательно провел член коллегии ОГПУ Г.И. Бокий, закончилось полным оправданием Риги-на, но в страну его не вернули. Жена Ригина — Зинаида Александровна Летавет (также кадровая сотрудница ИНО) продолжала работать в Риме. В апреле 1929 года она добилась разрешения Центра на возобновление работы с «Франческо». Добытые «Франческо» только в 1929 году документы составили несколько архивных томов. Среди них большой интерес представляют письма Чемберлена о встрече с Муссолини во Флоренции, куда он выезжал с частным визитом 2 апреля 1929 г. «Я получил возможность еще раз убедиться. — писал Чемберлен, — что Муссолини хочет мира и что, какими бы ни были последние события в итальянской политике, нет оснований бояться, что она примет агрессивную форму в обозримый период времени». В ходе беседы Чемберлен выразил удовлетворение улучшением отношений Англии с Германией. «Только будущее, — заметил Чемберлен дуче, — покажет, смирится ли Германия с нынешней ролью или еще раз прибегнет к оружию и все поставит на удачу в новой войне. Если беда придет, то именно оттуда. Германия еще опасна, продолжал Чемберлен, — и она готова только предложить, чтобы ее хорошее поведение постоянно покупалось новыми уступками. Германия может начать с территориальных притязаний к Польше, затем совершит аншлюс Австрии и поставит вопрос об итальянском Тироле».

В 1929–1932 годах резидентом в Риме был Эрдман.

Требования Центра к информации «Франческо», особенно к телеграфной, возрастали. 20 января 1930 г. Центр запрашивает телеграммы о Германии, конференции в Гааге, Лиге Наций. 20 мая 1930 г. Центр просит выслать документы по Центральной и Восточной Европе, СССР, Франции, Лиге Наций и др.

С начала 1933 года римскую резидентуру возглавил П.М. Журавлев. Работу с «Франческо» вел его заместитель И.А. Марков. В подготовленной ими в конце 1933 года справке о «Франческо» было сказано, что он дает «всю входящую и исходящую переписку посольства, включая шифртелеграммы. Безусловно может быть использован нелегальным аппаратом, что необходимо сделать в условиях нормальных дипломатических отношений между СССР и Италией».

Только в 1934 году были добыты и направлены в Центр такие важные материалы, как шифртелеграммы Форин офис о поездках Идена, в то время заместителя министра иностранных дел Великобритании, в Париж, Берлин и Рим, где он провел переговоры об отношении к перевооружению Германии. Были получены документы с оценками британским посольством перспектив новой внешней политики Германии; документы о польско-германских соглашениях и перспективах отношений между ними; о японо-германских отношениях. В апреле 1934 года из Рима поступила очень важная и настораживающая информация о сближении Германии и Японии, а также их подготовке к войне против СССР.

В получаемой из британского посольства информации важное место занимали вопросы возрождения германской военной машины и подготовки Гитлером захватнических планов при явном попустительстве Англии, которая стремилась удовлетворить территориальные притязания Гитлера за счет интересов стран Восточной Европы, и прежде всего СССР.

Канал получения столь важной информации следовало во что бы то ни стало сохранить и надежно законспирировать. Поэтому Журавлев продолжал настаивать на передаче «Фрайческо» нелегалам. Он докладывал в Центр: «В ближайшее время мы подберем материал касательно техники появления сюда нашего нелегала. Необходимо уже сейчас наметить конкретную кандидатуру и сообщить нам, чтобы в соответствии с этой кандидатурой подбирать для нее характер прикрытия».

Весной 1934 года он напомнил Центру: «Организовать нелегальную группу необходимо в течение этого лета. Наплыв иностранцев очень велик, одних немцев приехало сюда до 100 тысяч. Мы предлагаем скромное прикрытие — учебу».

Наконец Центр принял решение. Выбор пал на имевшего уже опыт нелегальной работы М.М. Аксельрода.

Моисей Маркович Аксельрод родился в Смоленске 26 декабря 1898 г. С 1916 года жил в Москве, учился в МГУ. В 1918–1921 годах служил в Красной Армии. Затем, окончив Институт востоковедения, выехал в Саудовскую Аравию. Аксельрод владел немецким, французским, итальянским и арабским языками, читал на английском. По возвращении в 1928–1929 годах работал в ИНО. В конце 1928 года принимал участие в переговорах по заключению советско-йеменского договора в Сане.

В конце 1929 года Аксельрод был направлен на нелегальную работу в Каир. С австрийским паспортом он прибыл в Стамбул, где в это время работал Журавлев. Там, в Стамбуле, и состоялось личное знакомство разведчиков. Вот почему, возглавляя римскую резидентуру, Журавлев рекомендовал Аксельрода в качестве руководителя нелегальной резидентуры для работы с «Франческо».

Решение о передаче «Франческо» на связь нелегалу тщательно прорабатывалось в Центре и резидентуре, уточнялись моменты его биографии и деятельности. В характеристике источника Журавлев отмечал: «Служит в английском посольстве 18 лет. Крайне осторожен. Боится провала со стороны англичан. Не проявляет опасений в отношении итальянцев. Вполне вероятно, что он является их осведомителем. Верит в наше крайне бережное отношение к его работе и к источнику в частности».

В 1927 году итальянская полиция арестовала Альфредо Алегрет-ти по обвинению в попытке вербовки сотрудника французского посольства. Он был приговорен к пяти годам тюремного заключения за шпионаж. Следствие не сумело, однако, установить, на кого он работал. В какой степени этот арест ставил под удар «Франческо», с которым Алегретти был знаком?

Были также серьезные основания считать, что «Франческо» работает не в одиночку и у него в посольстве есть помощник. Все эти вопросы предстояло выяснить Аксельроду.

25 сентября 1934 г. Аксельрод пересек швейцарскую границу, воспользовавшись австрийским паспортом на другое имя. В Риме он разыскал ведущего специалиста по арабской истории и договорился об организации совместной научной работы. «Приняли меня очень хорошо, — писал Аксельрод. — Им льстит, что иностранец приехал к ним заниматься таким предметом, для которого они не могут найти достаточно людей у себя. А так как я в этом кое-что смыслю и так как я в самом деле буду заниматься (иначе нельзя: нас слишком мало, чтобы можно было манкировать), скоро для меня создастся совершенно легальное положение, которое при любой проверке даст положительный результат».

8 октября состоялась первая встреча Журавлева с Аксельродом на смотровой площадке парка Боргезе. Они подробно обсудили положение Аксельрода, вопросы прикрытия и будущей работы с «Франческо».

25 ноября Аксельрод сообщал: «Веду переговоры с академиком Ноллино о написании диссертационной работы под его руководством. Резюмирую: положение считаю более или менее установившимся и думаю, что в середине следующего месяца, во всяком случае не позже возвращения Журавлева, можно приступить к работе. Легенда у меня не безусловно арийская. В свидетельстве об окончании гимназии указано «вероисповедания иудейского». Вопросы о религии здесь довольно часты. Отвечаю: “свободомыслящий”».

В декабре 1934 года в помощь М.М. Аксельроду была направлена агент-нелегал Ли, ранее работавшая связисткой резидента-нелегала в Швейцарии И. Порецкого (Рейсса). Как потом оказалось, это была единственная, но роковая ошибка Центра в столь тщательной подготовке резидентуры Аксельрода. Последовавший через несколько лет провал Порецкого через Ли привел к провалу Аксельрода. Такова уж суровая специфика организации работы разведчиков, тем более нелегалов. Ли была членом коммунистической партии, эмигрировала из Германии, связь с организацией порвала по рекомендации разведки и считалась ренегаткой. Порецкий знал ее с 1920 года по Лейпцигу.

Центр предложил снять для Ли небольшую квартиру, оборудовать там фотолабораторию и научить ее хорошо фотографировать.

«Считаясь с худшим вариантом провала, — говорилось в директиве Центра М.М. Аксельроду, — лучше рисковать квартирой Ли, чем Вашей. При встречах с Ли соблюдайте максимум конспирации».

28 января 1935 г. «Франческо» был передан на связь Аксельроду. Последний представился как коммерсант, который будет приезжать два раза в неделю из Милана по торговым делам и поддерживать связь.

Спустя месяц Журавлев сообщал: «Аксельрод с «Франческо» работает почти 3 недели. Они имели 4 или 5 свиданий. Мы личные встречи с Аксельродом 10 февраля прекратили. Связь поддерживается через Ли. Фотографирование также производится у нее на квартире».

Аксельрод начал с более четкой организации работы с «Франческо». Агент рассказал ему, что получил доступ к досье английского посла в Риме Друммонда, назвав нумерацию важнейших дел. Позднее он принес его письма, однако они не представили интереса, так как в основном были личного, а не политического содержания.

По словам «Франческо», в течение нескольких месяцев в посольстве работал представитель Интеллидженс сервис, присланный «для наведения порядка». «Франческо», между прочим, упомянул, что он сам связан с представителями местной разведки, которых информирует по личному составу посольства и определенным лицам. На осторожный вопрос, не интересуются ли они, например, информацией, он ответил: «Разумеется, да». Аксельрод не стал углублять тему.

В начале марта Моисей Маркович выехал в Швейцарию. С «Франческо» встретился П.М. Журавлев. Он просил подобрать все свежие материалы, особенно телеграммы, о германских вооружениях, поездке Саймона в Берлин и т. д.

В апреле Аксельрод вернулся в Рим. Центр поручил ему достать с помощью «Франческо» действующие шифровальные таблицы к английским кодам. «Франческо» удалось подобрать доклады Друммонда, направленные в Форин офис 28 мая и 4 июня. Аксельрод предложил «Франческо» в дальнейшем отбирать из них наиболее интересные.

Когда Журавлеву сообщили, что «Франческо» снабжает докмен-тами и итальянцев, он вспомнил, как полпред привел ему однажды высказывания итальянского министра о политике Англии, в которых были целые фразы из документов, полученных от «Франческо».

В письме М.М. Аксельроду Центр высказал предположение, что, возможно, итальянская разведка регулирует поток информации, передаваемой ему «Франческо». Резидент возражал против такого утверждения, ссылаясь на то, что «Франческо» принимает при встречах ряд мер предосторожности и часто выражает совершенно искреннюю тревогу в связи с возможностью провала.

Он представлял себе положение «Франческо» так: в посольстве работает другое лицо, «Франческо» является связником итальянской разведки, а может быть, резидентом. Работая в основном на нее, он кое-что дает и нам по секрету от нее. Архивные материалы не дают ответа на вопрос, по какой причине резидентура не смогла организовать проверку «Франческо» непосредственно в английском посольстве.

В конце 1935 года Центр сообщил Аксельроду: «Вопрос о регулировании нас со стороны итальянцев нужно пересмотреть и, пожалуй, в пользу «Франческо», поскольку в последнее время агент стал давать свежий материал, достаточно актуальный, и почти не пропускал порядок документов по нумерации».

Иногда Центру приходилось сдерживать активность Аксельрода. В директиве от 27 октября говорилось: «Между 24 сентября и 14 октября Вы провели с «Франческо» 16 встреч. Они должны происходить не чаще 2–3 раз в неделю».

Об эффективности руководства работой «Франческо» со стороны Аксельрода свидетельствовала следующая справка Центра от 15 ноября 1935 г.: «Получены документальные материалы Министерства иностранных дел Англии, доклады английских послов, аккредитованных в столицах великих держав, протоколы секретных совещаний и шифртелеграммы. Всего послано тов. Сталину — 101 документ, среди них протоколы совещаний Саймона с Гитлером в Берлине, Идена с Литвиновым в Москве, Идена с Беком в Варшаве, Идена с Бенешем в Праге и Идена с Муссолини в Риме. С января с.г. по 15 марта в ЦК послано всего 23 материала».

Особую ценность представляли протоколы тайной встречи министра иностранных дел Великобритании Саймона с Гитлером в Берлине, состоявшейся в начале 1935 года, накануне конференции в Стрезе. На этой встрече между Саймоном и Гитлером, в нарушение Версальского договора, был достигнут тайный сговор относительно того уровня вооружений Германии, который Англия могла бы считать для себя приемлемым при условии гарантии своих интересов в Европе и колониях со стороны Гитлера. Этот сговор сказался на позиции Великобритании на конференции в Стрезе, на которую ее участники — Великобритания, Франция и Италия — собрались, чтобы обсудить положение в Европе, сложившееся в результате нарушений Германией военных положений Версальского договора. Осудив в общей форме эти нарушения, делегация Великобритании, возглавлявшаяся Саймоном, выступила против применения санкций за нарушения, чем свела на нет принятую на конференции декларацию. Путь к воссозданию вооруженных сил был для Гитлера открыт.

Однако значение тайной встречи британского министра иностранных дел с Гитлером далеко выходило за рамки только лишь вопросов, обсуждавшихся на конференции в Стрезе. Оно фактически означало новый этап политики Англии по отношению к Германии. Впервые высшие британские руководители лично дали понять Гитлеру, что Великобритания отнюдь не против пересмотра Германией Версальской системы и реализации своих территориальных притязаний на востоке Европы. Это был первый шаг политики «умиротворения агрессора», приведшей мир к катастрофе.

За встречей с Саймоном последовали очередные личные встречи с Гитлером британских руководителей: нового министра иностранных дел лорда Галифакса в ноябре 1937 года, который прямо заявил фюреру, что Англия рассматривает Германию в качестве бастиона борьбы с коммунизмом, признает жизненную важность ее интересов в Европе и готова обсудить с Гитлером программу англогерманского соглашения по самому широкому кругу вопросов. Затем 15 и 22 сентября 1938 г. последовали личные встречи с Гитлером британского премьер-министра Чемберлена, во время которых была решена участь Чехословакии. Информация римской резидентуры была бесценной.

В конце 1935 года Центр разрешил М.М. Аксельроду приехать на пару недель в Москву. Перед резидентурой были поставлены новые задачи: обеспечить регулярное получение докладов английского посла и консулов в СССР, а также военно-морского и авиационного атташе в СССР, изучить возможности получения дипломатических вализ в запечатанном виде, а также включить в документальное освещение работу английской разведки.

Аксельроду предстояло также выяснить действительное положение «Франческо» в посольстве и установить, кто является его помощником. Намечалось постепенно перейти на прямую связь нелегальной резидентуры с Центром, минуя «легальную».

В середине января 1936 года Аксельрод вернулся в Рим через Вену, где провел три дня с семьей. По приезде он немедленно связался с «Франческо».

Вступление германских войск в Рейнскую зону в нарушение Локарнских соглашений вызывало у Аксельрода серьезную озабоченность. Перспективы развития международной обстановки он оценивал весьма пессимистично. 25 марта 1936 г. в личном письме своему куратору в ИНО Фанни Зархи Моисей Маркович сообщал: «Стоит ли игра свеч с Лигой? Какие плюсы прибавила нам Лига и франкосоветский пакт? Мы вынуждены бесконечно выступать в защиту Версаля, а сделка явно совершается за нашей спиной и за наш счет. Для меня это не вопрос принципа, а вопрос тактики, вопрос целесообразности».

Зархи отвечала (с согласия начальника разведки): «Существовала и отчасти продолжает существовать другая опасность — пакт четырех держав, то есть возможность договоренности западных держав за наш счет и сколачивание единого блока против нас с последующей интервенцией. Эту опасность наша дипломатия должна в первую очередь устранить и во что бы то ни стало ослабить, что ей и удалось, правда частично, путем подписания пакта с Францией и Чехославакией».

Материалы «Франческо» становились все более актуальными. 7 апреля 1936 г. Центр сообщал: «Годовой отчет по Германии интересен. Он переводится и будет полностью использован в информации инстанции. Также будут использованы примечания Друммонда к докладу о германской экспансии, присланному прошлой почтой».

В мае-июне работа с «Франческо» продолжала оставаться интенсивной. Встречи временами происходили ежедневно, иногда дважды вдень. Из-за назначенной на июнь сессии Лиги Наций был перенесен отпуск Аксельрода. 3 июля он докладывал: «В отчетный период мы встречались с «Франческо» каждый день без исключения. Его помощник сейчас остался в посольстве один и работает круглую неделю. Итог работы — около 100 материалов, из которых около 20 сообщений — телеграфно».

В «легальной» резидентуре за все 15 лет работы с «Франческо» не было переводчика с английского языка. Отбор и перевод материалов лежали целиком на Аксельроде, который по приезде еще не владел в достаточной степени этим языком. Времени постоянно не хватало. Материалы давались иногда лишь на полтора часа, включая время получения и возврата. Тем не менее резидент справлялся с задачей.

Для экстренного вызова Аксельрода на встречу с «Франческо» последнему был дан телефон Ли. «Франческо» говорил ей, например, что больному плохо, нужна операция и профессор должен срочно приехать. Ли сообщала об этом условным сигналом Аксельроду.

Отношения Аксельрода с «Франческо» углублялись. Этому способствовали совместные поездки за город, посещение вдвоем Парижа. В непринужденной обстановке «Франческо» становился более откровенным. Он раскрыл Аксельроду еще одну свою «тайну»: признался, что уже пять лет не служит в посольстве. После ареста Альфредо Алегретти, связь которого с «Франческо» была известна в английском посольстве, он заметил, что за ним стали следить. Не дожидаясь увольнения, он решил уйти на пенсию по собственному желанию. В посольстве продолжал работать его друг, через которого он и доставал документы.

«Франческо» также рассказал резиденту, что сотрудник разведки, с которым он связан, кроме Англии занимается Россией. От подробных расспросов «Франческо», однако, уходил, заявив: «Это нечестно: ведь я сам ничего не знаю о Вас и не стремлюсь выпытывать Ваши секреты. Какое Вам дело до моих способов работы? Мы получаем материал. Мы сейчас работаем интенсивнее, чаще и лучше, чем раньше, а остальное Вас не касается».

В августе Аксельрод договорился с «Франческо» о том, что тот передаст в опечатанном виде дипломатическую вализу. 25 октября 1936 г. он сообщил: «Наконец-то удалось получить давно обещанный мешок. Он был передан Журавлеву, который его обработал. Из целого ряда данных я заключаю, что мешок был дан только нам, а к итальянцам не попал. В этом и состоял риск».

«Франческо» сообщил, что у его друга есть доступ во все комнаты посольства, кроме кабинета посла. Изымаемые материалы хранятся в двух шкафах. Один находится в канцелярии, другой — у архивариуса. Все замки сменены. Шифры и коды хранятся в особом шкафу, где кроме ключей есть еще цифровая комбинация, которую его друг не знает. Единственный благоприятный период для их получения — лето, когда комендант получает месячный отпуск и друг ночует в посольстве.

Пошел третий год пребывания Аксельрода в Риме. Пора было подумать о замене. Кандидат уже был на примете. Центр запрашивал: «В качестве кого — студента, купца и т. д. — он должен к Вам приехать?»

Аксельрод рекомендовал в качестве прикрытия учебу, спрашивал, обладает ли он каким-нибудь талантом (живопись, музыка, знание археологии и т. д.).

Новая резидентура, по его мнению, должна состоять из трех человек, включая радиста, и иметь самостоятельную связь с Центром (против этого предложения в документе имеется заметка: «Не подойдет ли Абель?»).

Ли Аксельрод рекомендовал перевести на другую работу.

В 1936 году Аксельрод направил в Центр 1239 разных информационных материалов, 473 телеграммы, из них около половины из Форин офис.

20 января 1937 г., направляя подборку материалов по странам Востока, Аксельрод отмечал, что «Англия страшно боится роста фашистской опасности, в частности в Абиссинии, Ираке и Египте». Он рекомендовал информировать инстанцию по этому вопросу, который «может оказаться важной картой в нашей политике».

Весной 1937 года Центр наметил ряд важных решений по работе в Италии. В Москву был вызван для консультации Π.М. Журавлев.

17 марта начальник отделения Центра написал Аксельроду: «Поездка на периферию заставила внести кое-какие коррективы при оценке общего положения. Снимать Вас с участка, на котором Вы сидите, совершенно невозможно. Ваша страна в грядущих событиях будет играть одну из первых ролей. Вы прекрасно легализованы, знаете язык и работу, которую мы должны перестроить, если не хотим в тяжелый момент остаться с голыми руками. Вам посылается помощник, владеющий английским языком и знающий подпольную работу. Наиболее ценная политическая агентура Журавлева перейдет к Вам. Постараемся у Вас поставить радиоточку. Через год после приезда помощника я не буду возражать против вторичного рассмотрения поднятого Вами вопроса».

В это же время «Франческо» поставил вопрос о награждении его орденом к 20-й годовщине Октября. Мотивы — 13 лет безупречной службы, а также необходимость иметь документ о том, что он также был подпольщиком (па случай смены в стране режима).

Центр отвечал: «Мы над этим вопросом подумаем. Может быть, изготовить какую-нибудь грамоту для награждения. У нас прецедентов не было».

24 мая 1937 г. «Франческо» возобновил работу, передав почти целиком почту посольства, прибывшую в середине мая.

В письме от 7 июня 1937 г. Центр отмечал, что возможности «Франческо» входят в норму, некоторые его материалы актуальны и представляют интерес. Одновременно сообщалось о том, что будущий помощник Аксельрода — Юз — задержится на пять месяцев в Канаде, где ему предстоит обмен документов, и что ему рекомендовано направить свои усилия на изучение таких предметов, как искусство и архитектура Италии.

А в это время случилось непредвиденное. В Швейцарии стал невозвращенцем нелегал Рейсс, у которого ранее Ли работала связником. Ли оказалась «засвеченной», итальянская полиция стала разыскивать ее.

Аксельрода вызвали в Москву. Резидентура в Риме ничего не знала о провале Ли и возможной угрозе Аксельроду. Тем не менее Центр без объяснения причин сообщил, что Аксельрод в Рим не вернется, и поручил Журавлеву отправить в Москву его вещи. За ними послали итальянского служащего посольства в машине, которую вел заместитель резидента И.В. Марков. В момент передачи вещей последний был арестован и освобожден лишь через три недели. Маркову пришлось срочно покинуть страну.

Так вынужденно закончила свою работу нелегальная резидентура Аксельрода, сумевшая за три года своего существования добыть для советского руководства большое количество ценнейшей документальной информации, раскрывавшей тайные планы Германии, Англии и других западноевропейских государств.

Вскоре вынужден был покинуть резидентуру и Журавлев. Связь с «Франческо» была временно прекращена, основная агентура резидентуры законсервирована в целях безопасности. Требовалось разобраться, что конкретно стало известно итальянской контрразведке в результаті провала Ли, попали ли в ее поле зрения Аксельрод и другие работники и связи резидентуры.

Постепенно обстановка прояснилась. Резидентуру возглавил опытный разведчик Д.Г. Федичкин. Он сумел обеспечить конспиративное восстановление связи с наиболее ценными источниками резидентуры, в том числе и с «Франческо». Снова в Центр пошла интереснейшая информация, раскрывавшая планы западных держав.

Резидентура в Риме своевременно сообщила в Центр о том, что Муссолини под давлением Гитлера согласился в конце концов на аншлюс Австрии. О намерениях фашистской Германии захватить Ав-стрию и создании в этих целях «пятой колонны» в виде разного рода профашистских организаций римская резидентура сообщала еще раньше. Но основное место в информационных сообщениях Федич-кина в течение всего 1938 года занимал чехословацкий вопрос. Документальные материалы МИД Италии, относившиеся к мюнхенскому сговору, были направлены в Москву в двух сборниках и доложены в ЦК партии. Некоторые документы из этих сборников были выделены в специальную сводку для Сталина и Молотова. Документы, передаваемые «Франческо» из посольства Великобритании, продемонстрировал и готовность Англии выдать Чехословакию агрессорам.

Так работала итальянская резидентура в тяжелый для нее период после вынужденной смены руководства.

Моисей Маркович Аксельрод некоторое время трудился в центральном аппарате разведки, затем стал одним из руководителей Школы особого назначения. А потом его, как и сотни других честных разведчиков, настигла жестокая и несправедливая волна репрессий.

Работу «Франческо» оборвала война.

14. По тихой улице Рима шел почтальон…

Римская резидентура начала действовать в 1924 году, вскоре после установления дипломатических отношений между СССР и Италией. Условия для разведывательной работы в стране в тот период были непростыми. С одной стороны, еще сохранялись среди населения революционные настроения, а с другой — с 1922 года у власти находились фашисты.

Особое внимание советская внешняя разведка обратила на Италию после того, как к власти в Германии пришел Гитлер. Становилось ясно, что эти страны — потенциальные союзницы.

В начале января 1933 года в Рим прибыл новый резидент — Павел Матвеевич Журавлев. До этого он возглавлял резидентуры в Каунасе, Праге и Стамбуле. Кроме Журавлева в Италии было всего два сотрудника — в Риме и в Милане, выступавших под прикрытием советско-итальянской фирмы «Петролеа».

Заводить знакомства в итальянских политических кругах и среди служащих государственных учреждений было очень сложно, так как эти люди придерживались преимущественно фашистских взглядов и враждебно относились к работникам советских представительств Легче было устанавливать связи среди представителей делового мира: резидентуре помогало то, что Италия в период господства Муссолини поддерживала с советским государством активные торговые связи. Итальянские спецслужбы активно вели профилактическую работу среди служащих, допущенных к секретной информации, и подсылали к оперработникам резидентуры провокаторов. Приходилось строго соблюдать конспиративные методы работы. Резидентура сделала ставку на приобретение источников информации через третьих лиц, от имени третьей страны. Однако и в этой ситуации находились люди, которые ненавидели фашизм и отваживались помочь советской разведке.

К категории тех, кто пошел на сотрудничество по идеологическим мотивам, относился агент под псевдонимом «Студент». Разведчик, поддерживавший с ним связь в предвоенный период, вспоминал:

«Итальянец работал с нами честно и заинтересованно, будучи убежденным антифашистом. Он считал, что работа в пользу Советского Союза наносит удар по фашизму. Это был незаурядный журналист, имевший широкие связи в партийных, политических и административных кругах, в том числе в некоторых важных министерствах. Интересной внешности, с приятным лицом, стройный, воспитанный, эрудированный, он умел держался в обществе и нравился женщинам.

Мы встречались со «Студентом» 2–4 раза в месяц, в зависимости от важности добываемой им информации. Встречи проводили, как правило, с наступлением темноты. Я подхватывал его в обусловленном месте в свою автомашину, и мы ехали в загородный ресторан или кафетерий, где и беседовали. Иногда я приезжал с тем, чтобы забрать материал и назначить время и место очередной встречи. Когда предстояла продолжительная беседа, мы сперва договаривались о том, когда встретимся снова. Это делалось на случай возникновения непредвиденных обстоятельств, при которых пришлось бы быстро свернуть встречу.

Оба мы понимали, что итальянская контрразведка не сидела сложа руки. Особенно следовало опасаться ОВРА — так называемого Добровольного общества по подавлению антифашистов. Эта спецслужба фашистской партии занималась внедрением агентуры в студенческие круги, государственные учреждения и средства массовой информации. Именно в этой среде вращался «Студент», и неосторожные заявления по вопросам внутренней и внешней политики могли навлечь на него подозрение. Я неоднократно напоминал ему об этом, он соглашался, но скорее из вежливости, в душе, видимо, считая, что я преувеличиваю опасность.

Наблюдение контрразведки за советским посольством и его персоналом было регулярным. В близлежащих домах действовали стационарные посты наружного наблюдения. Можно было встретить подозрительных лиц в часто посещаемых иностранцами местах, например на Палатинском холме, где много архитектурных памятников, среди которых удобно закладывать тайники. С учетом всего этого перед каждой встречей со «Студентом» я тщательно проверялся.

В своих устных сообщениях «Студент» называл много фамилий и имен, фирм, учреждений и организаций. Всего не запомнишь — нужна была феноменальная память, а записать не всегда позволяла обстановка. Портативной записывающей аппаратуры в те времена не было. Приходилось прибегать к небольшой хитрости: в кармане брюк я держал огрызок карандаша и маленький блокнотик. Я натрени-ровался записывать фамилии или труднопроизносимые слова, не вынимая руку из кармана, и делал это незаметно во время беседы, иногда даже на ходу. Получалось, конечно, вкривь и вкось, но иной раз важны были начальные буквы, по которым можно было вспомнить все слово.

Работать с этим агентом было интересно, но к каждой беседе я серьезно готовился, с тем чтобы квалифицированно отвечать на вопросы и ставить новые задачи. Кроме информационных записок и устных сообщений, которые «Студент» готовил для нас, он передавал довольно много документальных материалов, получаемых от машинисток одного министерства. Их ему удалось привлечь к работе в результате тщательно разработанных при помощи резидентуры комбинаций».

Положительный эффект римской резидентурой достигался тогда, когда при выполнении конкретных заданий разведчики действовали гибко и нешаблонно, шли на оправданный риск.

Одним из таких примеров была операция «Почтальон». Разведчик, участвовавший в проведении этого мероприятия, вспоминает: «Резидентуре стало известно, что японский военный атташе получает большую корреспонденцию на свой домашний адрес (его квартира и офис находились в одном доме), в том числе из японского МИД, через местное почтовое отделение. Лишь раз в шесть месяцев к нему приезжали дипкурьеры. Дипломатическая почта из Японии привозилась в дипломатическую миссию в Швейцарии, а затем оттуда заказными бандеролями обычным путем рассылалась в посольства и миссии в других странах Европы. И только самая секретная почта, в которой были шифры, коды и перешифровальные таблицы, доставлялась дипкурьерами.

Чтобы получить доступ к информации военного атташе, необходимо было привлечь кого-либо из чиновников почтовой конторы или почтальонов-разносчиков.

Прежде всего установили периодичность доставки корреспонденции. Удалось узнать, кто из почтальонов работает на том участке улицы, где живет дипломат. Дом японского дипломата обслуживал Паоло. В условиях усиленного внимания контрразведки к советским учреждениям к простому почтальону подойти было далеко не безопасно. Какие отношения могут быть у сотрудника посольства с разносчиком почты?

Решено было действовать через помощников. Выбор пал на Пьетро Капуцци, итальянского антифашиста. Он проходил по делам резидентуры и Центра как агент Д-36.

Пьетро Капуцци собирал ценную информацию, привлек к сотрудничеству несколько источников. Его работой руководили сначала помощник резидента И.А. Марков, затем П.М. Журавлев и, наконец, хорошо известный в истории разведки Д.Г. Федичкин.

Для того чтобы познакомиться с почтальоном, было принято решение снять для Капуцци квартиру на той стороне улицы, где жил дипломат. Район был довольно престижным, и пришлось ждать, когда появится свободная квартира. Когда же квартира была снята, резидентура организовала регулярную отправку писем на этот адрес. В конце концов знакомство Пьетро с почтальоном состоялось. Капуцци стал всячески проявлять к нему внимание: приглашать на чашку кофе, преподносить к праздникам сувениры. Они подружились. Однажды Капуцци под большим секретом поведал почтальону о том, что его лучший друг подозревает, что его жена изменяет ему с господином N (он назвал фамилию дипломата — японского военного атташе), и он хотел бы получить доказательства. Паоло посочувствовал «другу». Тогда Д-36 попросил его показать письма, адресованные господину Ν. чтобы по почерку на конверте обнаружить письма жены «друга» и ознакомиться с их содержанием. При этом он заверил, что письма не будут иметь следов вскрытия. Поколебавшись, Паоло согласился. Первое письмо из общей почты разведчик возвратил, не вскрывая. Оно, по его словам, «не вызвало подозрений», однако вручил почтальону вознаграждение за услугу. В дальнейшем Паоло без колебаний стал выполнять его просьбы, убедившись, что это безопасно.

Тем временем оперработникам приходилось упорно осваивать технику изготовления слепков с сургучных печатей, которыми была снабжена часть корреспонденции дипломата. Слепки отправили в Москву в специальной противоударной упаковке, и через некоторое время получили отлично выполненные металлические печати и соответствующий набор разных сургучей, что позволило уверенно и быстро обрабатывать опечатанные конверты. Так началась эта дерзкая, но тщательно продуманная операция. Уровень конспирации был достаточно высок, что обеспечило операции долговечность. В целом с перерывами, вызванными сменой резидентов, она продолжалась семь лет. Лишь начало войны и призыв Паоло в армию прервали ее.

За время проведения операции было получено большое количество ценной документальной информации, в основном военного характера, непосредственно затрагивающей вопросы безопасности нашей страны. Вот несколько оценок Центра:

«Материалы источника — тетради или брошюры представляют собой ежемесячные бюллетени, издаваемые Генеральным штабом Японии, и содержат данные о политическом и экономическом положении разных стран, сводки по отдельным военным вопросам, чаще всего сводки о Красной Армии в Китае, а также приказы по личному составу армии, копии шифрованных и открытых телеграмм и т. д. Наибольший интерес представляют военные сводки и бюллетени».

«Большинство материалов, полученных от источника, представили большую ценность, так как касались военных сооружений и приготовлений со стороны японцев на советской дальневосточной границе».

В июле 1939 года начальник 5-го управления РККА направил начальнику внешней разведки П.М. Фитину следующую оценку материалов, полученных от Капуцци:

«Полученный от Вас материал о военно-воздушных силах СССР составлен по данным прессы и агентурным донесениям. Из материала видно, что японская агентура получает еще некоторую информацию о работе наших конструкторских бюро, о решениях наркомата обороны, секретных совещаниях и прочее. Однако детальные данные о работе дальневосточных авиазаводов японская разведка имеет только лишь за 1936 год. Данный материал ценен для нас, так как дает представление о размахе и результатах работы японской агентуры в СССР».

Пьетро Капуцци оставался борцом до конца своей жизни. Потеряв в начале войны связь с нашей разведкой, он примкнул к отрядам итальянского Сопротивления, стал одним из его героев. Уже после войны стало известно, что он попал в руки гестаповцев и был расстрелян.

Не всегда все проходило гладко и безупречно в деятельности сотрудников римской резидентуры: были и аресты агентуры, и высылки оперработников.

Случались и досадные провалы. Так, однажды для проведения операции но передаче денег и шифрованного письма было подобрано место среди развалин на Палатинском холме. Оно представляло собой нишу в кирпичной стене сооружения, невидимую со стороны. Это было квадратное отверстие глубиной в полметра на уровне плеч взрослого человека, удобное для закладки и изъятия небольших предметов. В тайник поместили плоскую металлическую коробку из-под американских сигарет с деньгами и письмом. Закладка была проведена безупречно.

К несчастью, коробку в тайнике нашли подростки, разорявшие гнезда ласточек. Вытащив ее, гнездоискатели стали с интересом рассматривать содержимое коробки. За этим занятием их застал случай ный прохожий. Увидев в руках подростков значительную сумму денег в американских долларах и какие-то бумаги, он отвел их в полицию. Сразу же к этому делу подключилась итальянская контрразведка. Коробку водворили на прежнее место, и, ведя непрерывное наблюдение за тайником, обнаружили человека, изъявшего вложение, установили за ним слежку, раскрыв связи, места встреч с советскими людьми. Обо всем рассказанном стало известно только после закрытого процесса по этому делу.

В апреле 1937 года П.М. Журавлев был вызван в Центр с докладом о работе резидентуры, в котором, в частности, сказано:

«До сих пор работа в Италии была ограничена в основном дипломатической разведкой по иностранным посольствам и военно-технической разведкой в области химии, радио, авиации и судостроения, которая начата фактически 7 месяцев назад после организации пункта в Милане». Впредь, отметил Журавлев, основной задачей резидентуры в Италии должно стать выявление антисоветской деятельности политических и разведывательных центров Италии. После обсуждения доклада начальник внешней разведки утвердил соответствующее постановление, в котором предусматривалось расширить работу резидентуры, охватив ею новые объекты, такие как МИД, руководство фашистской партии, МВД, разведка, Военное министерство и Генштаб. В дипломатической разведке основные усилия предлагалось сосредоточить на польском и немецком посольствах.

Однако активизировала свою работу и контрразведка Италии. 26 октября того же 1937 года итальянская полиция задержала помощника резидента И.А. Маркова в момент, когда он должен был забрать вещи и книги отозванного в Москву из-за возможности провала резидента-нелегала Аксельрода.

Не имея прямых улик против Маркова, итальянская полиция освободила его. Но о продолжении работы разведчика в Италии не могло быть и речи. С отъездом И.А. Маркова в Москву Центр дал указание законсервировать работу резидентуры.

В ноябре 1937 года Журавлев напомнил Центру, что резидентура уже в течение месяца находится на консервации и он лишь проводит контрольные встречи с ценной агентурой. Одновременно резидент поставил вопрос о замене руководства резидентурой в связи с возможностью своей расшифровки. 17 декабря 1937 г. был получен ответ: «В связи с создавшимся у Вас положением мы согласны с высказанной Вами мыслью о необходимости смены руководства вашей резидентуры. Рекомендуем законсервировать сеть и выехать в Союз. Резидентуру пока передайте Платону (Д.Г. Федичкину. — Авт.), опытному агентуристу, прибывшему в Рим в декабре 1936 года».

Несмотря на трудности, к 1939 году резидентура в Италии создала разведывательную сеть, в которой оказались люди, добывавшие важные секретные документы. В Центр поступали материалы о планах вооружения Германии, доклады послов из Токио и Вашингтона по вопросу японо-американских отношений, о поездке Идена в Париж, Берлин и Рим, о польско-германских соглашениях.

По материалам римской резидентуры руководству Советского Союза регулярно направлялись сообщения по актуальным политическим вопросам.

Наиболее красноречивым свидетельством высоких результатов работы советской политической разведки в Риме явилась телеграмма в Центр от 19 июня 1941 г. с практически точным указанием сроков нападения Германии на СССР.

15. В американской цитадели

Америка в первой половине 30-х годов приходила в себя после тяжелой депрессии. «Новый курс», предложенный президентом Франклином Делано Рузвельтом, поставил страну на ноги и способствовал укреплению ее экономической мощи. Многие американцы вто время исповедовал изоляционизм. Но были и те, кто внимательно наблюдал за происходящими в Европе драматическими событиями, в частности приходом Гитлера к власти в Германии.

В конце 30 — начале 40-х годов в США было создано Управление стратегических служб (УСС), предшественник нынешнего ЦРУ. Его возглавил генерал У. Донован. Известный как эксперт по России, он приложил руку к американской помощи формированиям адмирала Колчака.

В самих США полицейский аппарат следил за порядком в стране и вместе с контрразведкой зорко приглядывал за иностранцами, прежде всего прибывшими из Германии, а также из Советского Союза.

Чем же занималась внешняя разведка Советского Союза в Западном полушарии в то время, когда ее основные, не столь уж значительные силы были прикованы к Европе и Дальнему Востоку? Судя по архивным материалам, разведка уделяла внимание США как потенциальному союзнику в борьбе против общего врага — международного фашизма, а также как стране с передовой экономикой и новейшей технологией. Разведку интересовали данные об отношении правящих кругов Вашингтона и американской общественности к вопросам развития связей с Советским Союзом. Не меньшее значение придавалось добыче сведений об отношениях США со странами «оси».

Некоторые политические круги США с пониманием отнеслись к появлению на мировой арене социалистического государства. Признание советского правительства[24], с которым мы не поддерживали никаких отношений с 1918 г., - отмечал помощник президента Чарльз Болен, — по крайней мере, косвенно или частично было мотивировано озабоченностью правительства США агрессией Японии в Азии и приходом Гитлера к власти в Германии. В своем меморандуме президенту Рузвельту в сентябре 1933 года Корделл Хэлл (госсекретарь США) особо выделил японский вопрос в качестве фактора, свидетельствующего в пользу признания Советского Союза».

Однако в Америке имелись силы, которые старались затормозить советско-американские деловые связи. Предшественник Ф. Рузвельта Гувер в 1931 году заявил: «Сказать по правде, цель моей жизни состоит в том, чтобы уничтожить Советский Союз». Его мнение разделяли представители консервативных слоев — так называемые «изоляционисты», и они не собирались легко сдавать свои позиции. Антисоветские настроения в США подогревались спецслужбами Германии через многочисленную колонию немецких эмигрантов.

Английские секретные службы, в свою очередь, пытались дискредитировать друзей новой России и посеять у американцев подозрения на ее счет. В архиве СВР хранятся сведения, добытые Филби, согласно которым англичане через свою агентуру в Штатах распространяли слухи, порочащие СССР и представляющие его потенциальным агрессором. По словам английских агентов, война между Германией и СССР должна была начаться в ближайшее время путем нанесения русскими «упреждающего удара» по Германии из района Южной Польши.

Советская разведка принимала меры по выявлению конкретных распространителей дезинформации и пресечению ее негативных последствий для советско-американских отношений.

Одновременно разведка решала задачу добыть сведения о новейших достижениях США в области науки, техники и вооружений. В этой связи внешняя разведка приобретала в США источники информации о новых видах американского оружия, разрабатываемого в конструкторских бюро или поступающего в войска для их оснащения.

Одним из первых советских нелегалов на Американском континенте был разведчик, известный только по псевдониму, — Чарли. Его имя в архиве СВР не сохранилось. В 1938 году он был отозван в Советский Союз, репрессирован, а его личное дело, по всей видимости, уничтожено. Но в информационных досье удалось отыскать следы его деятельности. Чарли сумел установить деловые контакты с инженерами, технологами, представителями различных фирм, офицерами летных и морских частей. Только за два первых года работы Чарли добыл важную информацию о спасательных аппаратах для моряков-подводников, данные об авиационных двигателях, характеристики двух типов танков, авиационном прицеле для бомбардировщиков, детали конструкций гидросамолетов, сведения о дизельных моторах различного назначения, о переработке нефти. Разведчику удалось получить в начале 30-х годов доклад американского ученого Годдарда

«Об итогах работы по созданию ракетного двигателя на жидком топливе». Документ был доложен маршалу Тухачевскому и получил его высокую оценку.

Но многопрофильная и систематическая работа внешней разведки по Америке началась примерно в 1933–1934 годах. Советское посольство в Вашингтоне и генеральное консульство в Нью-Йорке стали основными прикрытиями для советских разведчиков.

В 1934 году через Австрию и Болгарию в Соединенные Штаты выехал опытный резидент нелегальной разведки Борис Яковлевич Базаров. Это был незаурядный человек, оставивший заметный след в истории разведки.

До командировки в США он в течение ряда лет успешно работал на Балканах, в Австрии и Германии. Свободно владел болгарским, сербскохорватским, французским и немецким языками. Неплохо говорил по-английски.

Б.Я. Базаров родился в 1893 году в Белоруссии, служил офицером царской армии. Работать во внешней разведке начал с 1921 года.

Под его руководством в США действовали молодые разведчики-нелегалы И. Ахмеров, Н. Бородин, А. Самсонов, ставшие впоследствии профессионалами высокого класса.

Нелегальная резидентура Базарова успешно взаимодействовала с «легальной», которую возглавлял П.Д. Гутцайт: обе группы вели совместные «разработки», взаимодействовали при отправке информации в Центр, выполнении заданий руководства разведки.

Петр Давыдович Гутцайт родился в 1900 году на Украине. В 20 лет вступил в партию, через три года был направлен на работу в О ГПУ. Более 10 лет он проработал в центральном аппарате разведки и в 1933 году получил назначение резидентом «легальной» резидентуры в Соединенные Штаты.

В напряженной работе, в постоянных заботах об организации встреч со связями, об оценке добытых сведений и их отправке по каналам разведки шли годы. Эта полнокровная жизнь разведчиков-профессионалов оборвалась в 1938 году, когда Базаров и Гутцайт почти одновременно были отозваны в Москву. Их осудили «за шпионаж и измену» и приговорили к расстрелу. Необоснованные обвинение против разведчиков были сняты только в 1956 году.

Отзыв в Москву двух резидентов негативно повлиял на работу резидентур: надо было срочно перераспределить источники информации между оперработниками, часть информаторов законсервировать «до лучших времен». Сложнее стало поддерживать связь с Центром. И.А. Ахмеров, тем не менее, успешно исполнял обязанности руководителя нелегальной разведгруппы. Талантливый разведчик, он к этому времени приобрел необходимый опыт. Ахмеров ненавязчиво, как бы само собой, устанавливал контакты с нужными людьми, умел их расположить к себе и вызвать на откровенный разговор, в беседе уловить новые сведения и тут же их оценить. Он был инициативен и изобретателен в работе, проявлял внимание и выдержку в отношениях с коллегами. В резидентуре пользовался неизменным уважением.

К этому времени резидентура приобрела несколько ценных агентов, имевших прямые выходы на сотрудников полиции, влиятельные деловые и правительственные круги, в том числе окружение президента. Ахмеров установил контакты с рядом из них, начал регулярные конспиративные встречи, проверял тех, кто вызывал подозрения. По его докладу было принято решение о чистке агентурной сети. Одновременно были проведены новые перспективные вербовки, в том числе в государственном департаменте.

Многие агенты Ахмерова придерживались антифашистских взглядом и шли на сотрудничество, испытывая симпатии к советскому государству, которое они рассматривали как реальную силу, способную остановить агрессию. Источники «Рита» и «Валет» передавали в резидентуру сведения о положении Соединенных Штатов, политической ситуации в стране и состоянии ее экономики, поддерживали связь между Ахмеровым и «легальными» резидентурами в Вашингтоне и Нью-Йорке. «Эрих» приходил на встречи с документами и копиями шифртелеграмм госдепартамента, освещавшими различные стороны отношений Вашингтона с СССР, а также Германией, Японией и другими странами. От него же поступили важные сведения о мюнхенском сговоре, планах вторжения Японии на советскую территорию, данные об экспорте оружия США. «Арон» добывал данные по Министерству обороны, тайной полиции и службе американской контрразведки. «Номад» регулярно информировал резидентуру о состоянии дел в Министерстве обороны и о военной политике правительства Вашингтона и т. д.

Особый интерес Ахмеров проявлял к «Аде». Он настолько увлекся своим преданным помощником, что поставил перед руководством разведки вопрос о женитьбе на разведчице Елене Ивановне, случай по тем, да и по нынешним временам редкий. «Ада» была иностранкой. Но «добро» все же было получено. С тех пор Елена Ивановна не разлучалась со своим супругом ни в радости, ни в печали. Однако, как известно, роз без шипов не бывает. Едва молодые начали совместную жизнь, как в середине 1939 года последовало указание Берии — немедленно выехать в Москву. Берия, приняв разведчика в своем кабинете, обвинил Ахмерова в измене и в том, что он якобы перевербован.

Хотя обвинения в шпионаже отпали как несостоятельные, Ахмеров длительное время находился под подозрением и более двух лет подвергался «проверкам», числясь в резерве разведки. Богатые возможности разведчика оставались нереализованными, пока не началась война. После нападения Германии на СССР Ахмеров снова оказался на передовой «невидимого фронта».

После отзыва Ахмерова в Москву основная тяжесть получения разведывательной информации легла на плечи руководителя «легальной» резидентуры — Г.Б. Овакимяна, талантливого советского разведчика.

Гайк Бадалович Овакимян находился в Соединенных Штатах с 1934 года под прикрытием работника Амторга и аспиранта Нью-Йоркского химического института. Ранее он вел разведку в Германии и зарекомендовал себя как умелый сотрудник. Им были привлечены к работе с советской резидентурой ценные источники информации, которые длительное время передавали документальные материалы.

Он родился в 1898 году в крестьянской семье. Получил хорошую общеобразовательную подготовку, окончив МВТУ и защитив докторскую диссертацию в области химических наук. Знал немецкий, итальянский и английский языки.

Энергичный и решительный, Овакимян приобрел в США новые многочисленные источники информации. Его целеустремленность и умение убеждать привлекали к нему все новых помощников. Приобретенные Овакимяном источники добывали документальную информацию о технологии переработки сернистой нефти, производства смазочных масел и авиабензина, синтетического каучука, полиэтилена, о некоторых видах боевых отравляющих веществ, красителях в оборонной промышленности, о новейшем химическом оборудовании, о достижениях радиотехники и о многом другом.

Овакимян доложил руководству внешней разведки, что он принимает необходимые меры для выполнения заданий, но не хватает сотрудников для обеспечения возросшего объема разведывательной деятельности.

Центр откликнулся на просьбу резидента и командировал в Штаты Семенова и Ершова, имевших инженерную подготовку. Имея тщательно отработанную легенду, они поступили в аспирантуру Массачусетского технологического института. Однако необходимо было время, чтобы они ознакомились с обстановкой, приобрели профессиональные навыки и смогли включиться в разведывательную работу. В то же время Центр требовал от Овакимяна, не снижая результативности в работе, свести встречи со связями до минимума, повысить уровень конспиративности во всех звеньях резидентуры.

В отдельные дни Овакимяну приходилось проводить до десяти встреч с различными агентами, и он возвращался домой полностью измотанным. Это неизбежно притупляло бдительность.

В начале 1941 года Овакимян был задержан американской контрразведкой во время получения документов от агента «Октана» и оказался в тюрьме. Агент, с которым резидент работал, проявил малодушие: во время одного из приступов мучительного страха он явился в ФБР и признался во всем.

Надеяться Овакимяну было не на что, разве что на чудо. И оно произошло: после нападения Германии на Советский Союз разведчик был освобожден из тюрьмы по указанию президента Рузвельта и выехал на родину. Отчитавшись о проделанной работе и обстоятельствах провала, пережив объяснения с Берией, едва не закончившиеся арестом, Овакимян, тем не менее, остался в центральном аппарате разведки, стал начальником отдела, потом заместителем начальника разведки. В 1947 году при реорганизации разведки Овакимяну в результате бюрократических проволочек долгое время не могли подобрать соответствующую должность. Утомленный и раздраженный этой волокитой, он подал рапорт об отставке. «Пусть уходит, — пренебрежительно сказал Берия. — У нас таких много». Так закончилась карьера разведчика экстракласса.

С весны 1941 года к исполнению обязанностей руководителя «легальной» резидентуры в США приступил В.М. Зарубин. Имея солидный опыт работы в Западной Европе и Китае, он столкнулся в Америке с новой для него обстановкой, в которой надо было спокойно разобраться. Но необходимого времени для этого у него как раз и не было. Зарубин не сразу сориентировался в особенностях работы американской резидентуры, перед которой Центр выдвинул новые требования и задачи. Жена Зарубина Елизавета Юльевна, талантливая разведчица, помогала мужу как можно скорее войти в курс многочисленных и разнообразных дел. Безотлагательного решения требовали связи, с которыми до своего задержания работал Овакимян. Из 35 активных агентов по согласованию с Центром решено было законсервировать 21. Мера вынужденная и малоприятная. 14 информационных источников Василий Михайлович поручил заботам молодого перспективного разведчика Семенова. Не многовато ли для молодого сотрудника? ФБР вело плотное наблюдение за ним, стремясь блокировать его деятельность. Но неутомимого, энергичного, смекалистого Семенова это не обескураживало, и, когда требовалось, он осторожно и аккуратно уходил от наружного наблюдения. Делалось это только в необходимых случаях, чтобы не спровоцировать ФБР на принятие более крутых мер.

Прибывшие в резидентуру разведчики А.С. Феклисов и А.А. Яц-ков вначале не могли внести существенного перелома в ее работу. Перед Феклисовым была поставлена ограниченная задача — обеспечить радиосвязь резидентуры с Центром. Яцков должен был заняться вопросами русской эмиграции в США, хотя к тому моменту эта проблема утратила былую актуальность. Лишь в дальнейшем, когда советская разведка занялась секретами производства ядерного оружия, оба разведчика под руководством опытного, вдумчивого резидента Л.Р. Квасникова нашли себя и добились блестящих результатов, войдя в историю советской разведки как участники «атомного шпионажа».

Москва запросила Зарубина, есть ли у него возможность лоббировать создание антигитлеровской коалиции с участием СССР, США и Великобритании, а также распространение закона о лендлизе (военной помощи), предоставленного англичанам, на Советский Союз.

Резидент, не привыкший пасовать перед трудностями, мучительно думал, что же предпринять, чтобы решить эти задачи. Наиболее активные оперработники усилиями ФБР были практически выведены из игры. Значительная часть резидентуры заморожена. Влиятельных связей не было или подходы к ним пока были затруднены. Тем не менее Зарубин сообщил в Центр, что поставленные задачи выполнит, чего бы это ни стоило.

В воздухе явственно чувствовался запах пороха невиданной по своим масштабам войны…

Несмотря на сложное положение, определявшееся как внешними, так и внутренними факторами, внешняя разведка добилась в США в предвоенные годы ощутимых результатов. Ее сотрудники сумели раскрыть внешнеполитические планы американского руководства в связи с приближающейся войной в Европе, предсказать, на чьей стороне будут США в случае, если Гитлер станет инициатором развязывания агрессивных войн.

Большой вклад резидентуры внешней разведки в США внесли и в добычу необходимой для укрепления обороноспособности страны научно-технической информации. Только в 1939–1940 годах, например, в Америке было получено более 450 важных информационных документов на 30 тыс. с лишним страницах, 955 чертежей и 163 образца различных технических новинок. Наиболее важными среди них были сведения о технологии производства синтетического бензина, чертежи стана для нарезки стволов орудий, чертежи новейшего эсминца и другая ценная информация.

Таков был реальный вклад подразделений службы безопасности, работавших по Америке, в подготовку Советского Союза к неизбежной схватке с фашизмом.

16. Яков Голос

Яков Голос — это имя мало кому известно в нашей стране даже среди профессионалов спецслужб. Может быть, отчасти потому, что его не постигла трагическая судьба Рихарда Зорге или участь героев «Красной капеллы», принявших мученический венец. Известный американский историк Д. Далин в книге «Советский шпионаж» называет Якова в числе трех наиболее выдающихся агентов советской разведки в США, которые благодаря своему уму, энергии и преданности делу сыграли важную роль в этой службе в предвоенные годы. Вместе с тем при всем обилии зарубежной литературы о деятельности советской разведки Голос в ней почти не упоминается. Ему пока не нашлось достойного места и в галерее героев российской разведки.

Кто же он, мистер Голос?

Ответ на этот вопрос мы находим в документах СВР.

Совершенно секретно

НАРОДНОМУ КОМИССАРУ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ СССР КОМИССАРУ ГОСУДАРСТВЕННОЙ БЕЗОПАСНОСТИ I РАНГА тов. МЕРКУЛОВУ

РАПОРТ

Прошу Вашей санкции на представление к награждению орденом Красная Звезда нашего закордонного агента т. Голоса.

Начав активное сотрудничество с нами в 1930 году, т. Голос за истекшие 13 лет зарекомендовал себя как преданный нашему делу человек. Отлично зная обстановку в стране пребывания, т. Голос настойчиво и успешно преодолевал большие трудности, с которыми сталкивался в ходе выполнения срочных заданий НКВД-НКГБ СССР. Тов. Голос характеризуется умелым подходом к людям и инициативой. Он работал не только как наводчик, установщик и групповод[25], но и как вербовщик, причем привлек к нашей работе ряд лиц, являющихся ценными источниками политической и экономической информации.

В настоящее время мы ставим перед ним новые ответственные оперативные задачи.

Начальник I Управления НКГБ СССР комиссар госбезопасности

3-го ранга (Фитин)

24 ноября 1943 г.

Документ коротко, но достаточно емко характеризует деятельность разведчика. Однако еще не успели принять по нему решение, как поступило новое сообщение — на этот раз о его кончине.

Совершенно секретно

Справка с шифртелеграммы № 1111 из Нью-Йорка от 27.11.43 г.

«Клим» сообщил, что 25 ноября 1943 г. от разрыва сердца умер, «Звук»[26].

Записка к наградному листу

В связи со смертью Голоса представлять к правительственной награде не будем.

Козлов

4 декабря 1943 г.

Кое-кому это могло показаться подходящим предлогом, чтобы поставить точку в деле Голоса. Но было бы большой ошибкой полагать, что о заслугах Голоса в лихорадке будничных дел в разведке позабыли. Нет, о нем помнили и старались помочь его близким.

ПРЕДСЕДАТЕЛЮ ИСПОЛНИТЕЛЬНОГО КОМИТЕТА МОСКОВСКОГО ГОРОДСКОГО СОВЕТА ДЕПУТАТОВ ТРУДЯЩИХСЯ тов. БОБРОВНИКОВУ Н.И.

В Комитет госбезопасности поступило письмо гражданки Голос С.С., 1895 года рождения, уроженки города Вильно, члена Компартии США с 1919 года, жены бывшего нелегального сотрудника органов госбезопасности в США, получающей с 1 января 1944 г. пожизненную пенсию за мужа, погибшего в ноябре 1943 года при выполнении специального задания. В своем письме гр-ка Голос С.С. ставит вопрос об улучшении ее квартирных условий.

Учитывая большие заслуги мужа Голос С.С. перед советским государством, Комитет госбезопасности ходатайствует об удовлетворении просьбы гр-ки Голос С.С.

Заместитель председателя Комитета госбезопасности С. Бельченко

28 августа 1958 г.

По имеющимся данным, Голос Яков Наумович (он же «Звук») родился в 1890 году в гор. Екатеринославе в рабочей семье. В юношеском возрасте примкнул к РСДРП. В 1907 году по заданию местной партийной организации организовал подпольную типографию. Два года отбывал ссылку в Сибири, затем бежал и через Японию выехал в США.

В 1915–1919 годах он был членом Социалистической партии США, принадлежал к ее левому крылу. В 1919 году был секретарем созданного при его участии «Общества технической помощи Советской России», которое ставило своей целью отправку в Россию инженеров, механиков и других специалистов, а также образцов машин, станков и т. п. Приезд Якова Наумовича в Советский Союз в 1926 году был связан с оказанием этой помощи. Голос работал в Кузбассе управляющим угольным трестом в г. Кемерово. В декабре 1927 года переехал в Москву и стал работать в редакции газеты «Москоу ньюс» заведующим отделом техники и рационализации. В 1929 году Голос возвратился в США.

Участие в революционном движении имело решающее значение для формирования взглядов Голоса и определило в целом его жизненный путь. Бывший сотрудник контрразведывательного управления ФБР Роберт Лэмфер, который позднее занимался делом Голоса, характеризовал его в своей книге «Война между ФБР и КГБ» (1986 г.) как «прожженного, до мозга костей революционера».

Голос был женат на гражданке США, уроженке г. Вильно. В 1936 году он отправил жену и ребенка в СССР, чтобы сын мог учиться в советской школе и получить советское воспитание. В 1937 году его жена получила советское гражданство, работала библиотекарем, жила в подмосковном поселке на ст. Загорянка.

Первое упоминание имени Голоса в оперативных материалах разведки относится к 1930 году. О нем уже говорится как о «нашем надежном человеке в США». Документальное оформление оперативных отношений с Голосом в виде рапорта на имя начальника Иностранного отдела (ИНО) ОГПУ А.Х. Артузова произошло в январе 1933 года. В этот период ИНО не имел постоянной резидентуры в США, но отдельные разведывательные мероприятия проводились.

Так, в ряде случаев разведчики-нелегалы направлялись в Америку для собственной легализации и документирования или для решения тех же задач в интересах разведки в целом. Одним из наших раз-ведчиков-нелегалов, периодически наезжавших в США, был Гарди, который первым установил оперативный контакт с Голосом.

Он занимался организацией связи по нелегальным каналам, вопросами документации и прикрытий для нелегалов. Перед ним также ставились задачи по добыче американских легализационных документов. Голос в тот период возглавлял небольшую турфирму «Уорлд турист» в Нью-Йорке и мог быть полезен для работы.

В середине 30-х годов нашей резидентурой в США через агента «Брайена» были получены достоверные данные ФБР о том, что Голос является объектом специального наблюдения. Похоже, что причиной этого наблюдения было его участие в работе «Комитета помощи Испании». Туристическое агентство Голоса использовалось для отправки в Испанию добровольцев, которые подбирались при активном участии Компартии США и других левых организаций. Об этом было доложено начальнику разведки А.А. Слуцкому. В рапорте ставился вопрос относительно его дальнейшего использования в нашей работе. Резолюция Слуцкого: «Вообще мы, как правило, избегаем людей, активно работающих в партии, но, так как со «Звуком» мы связаны давно, можно осторожно его использовать».

Несмотря на повышенное внимание к Голосу со стороны ФБР, в конце 1937 года он в очередной раз с паспортом на чужое имя выехал в Москву на празднование годовщины Октября. В Москве Голос встретился со Слуцким, который побеседовал с ним об обстановке в США и перспективах дальнейшей работы.

Положение серьезно осложнилось в октябре 1939 года, когда ФБР произвело обыск в помещениях компании «Уорлд турист». Формальным поводом для обыска послужило нарушение Голосом закона «О регистрации иностранных агентов». Суть нарушения заключалась в том, что компания «Уорлд турист» получила от «Интуриста» деньги на рекламу туризма в СССР, и не более того. Но американская контрразведка ухватилась за этот повод.

В письме, отправленном в Центр, резидентура так оценила эту ситуацию: «В связи со случившимся нужно решить принципиальный вопрос: следует ли «Звуку» удирать немедленно, не явившись в Большое жюри[27] или этого не делать. Убегать вообще уже поздно, но еще можно. Мы предлагали ему уехать отсюда, но он отказался».

Центр принял решение не настаивать на выезде Голоса из США. На суде он был вынужден признать себя виновным в нарушении закона «О регистрации иностранных агентов», чтобы не раздражать судей, и был приговорен к лишению свободы на срок до 12 месяцев условно и штрафу в размере 1 тыс. долларов.

Летом 1937 года резидент внешней разведки в Нью-Йорке П. Гут-цайт следующим образом охарактеризовал разведчика: «…завербован моим предшественником. Когда — точно не знаю. Через него также выполнялись отдельные задания: «установки», справки, проводилась «разработка» ряда троцкистов. «Звук» поддерживал связь с источником в одном из важных министерств «Брайеном». Когда резидентура нуждалась в проверенных и преданных людях, мы обращались к «Звуку», и он подбирал нужных людей. Никаких провалов за все годы нашей связи с ним не было. Каких-либо подозрений или сомнений он никогда не вызывал. Характерным для «Звука» является то, что он послал свою жену с 12-летним ребенком в СССР, где сын мог бы получить настоящее коммунистическое воспитание. Жалованья от нас «Звук» не получал. Однако, когда из-за ухудшения финансового положения его компании он оказался не в состоянии платить жалованье своим помощникам, я, уезжая из США, распорядился выдавать ему 100–150 долларов в месяц».

Очень лаконичная и в то же время яркая характеристика написана в спокойном и деловом тоне. Трудно себе представить, что П. Гутцайт писал ее не в тиши кабинета, а в тюремной камере, ложно обвиненный в измене Родине и подвергавшийся моральному и физическому давлению.

В деле Голоса хранится справка на него как закордонного агента, датированная январем 1937 года и подписанная капитаном госбезопасности Томчиным (по тем временам это довольно высокое звание, примерно соответствующее нынешнему полковнику). На этой справке в апреле 1938 года размашистым почерком лейтенанта госбезопасности Раисы Соболь была сделана приписка: «Источник «Звук» был известен следующим лицам, ныне арестованным нами: Самсонову, Томчину, Карину, Лебединскому, Ливент-Левинту, Берлину».

Пройдет совсем немного времени и другая рука перепишет этот список, добавив к нему фамилию самой Соболь. И уже другой лейтенант госбезопасности, Пшеничный, напишет, что «Звуком» интере-совались враги народа: Пассов, Шпигельглас, Графпен, Каминский, Соболь, Гутцайт.

Шел 1939 год, обстановка настоятельно требовала возобновления деятельности разведки в США, восстановления ее нелегальных загранаппаратов, и Центр поставил перед резидентом в Нью-Йорке Г.Б. Овакимяном задачи по использованию возможностей Голоса. С другой стороны, надо было разбираться с агентами, которые остались после ареста «врагов народа». Эта задача легла на плечи молодых сотрудников в Центре, которые пришли в органы НКВД по партийному набору, только-только окончив разведшколу, и, как считалось, еще были «зелеными» и в глаза не видели живого агента.

Тем не менее это не помешало одному из них заявить, что Голос — скрытый меньшевик и троцкист, который вступил в компартию для того, чтобы разлагать ее изнутри. Другой поставил в вину Якову Наумовичу то, что тот «разрабатывался» американскими спецслужбами в связи с «Комитетом помощи Испании». Особенно усердствовали два молодых сотрудника, которые твердили, что Голоса надо срочно изолировать от всех дел резидентуры, отозвать в Союз и арестовать. К счастью, в Центре были и здравомыслящие люди, остановившие ретивых оперработников.

В первые годы работы с Я.Н. Голосом никто особенно не задавался вопросом, через кого именно он достает документы. В отчетах эти источники обозначались лишь в общем виде: «один клерк из паспортного бюро» или просто «клерк из Нью-Йорка» и т. п. О масштабах этой работы можно судить из следующего сообщения резидентуры, датированного октябрем 1939 года: «В последнее время мы достали через «Звука» 10 чистых бланков с подписью и печатью муниципалитета, служащих для получения метрик, по которым можно оформить паспорта американских граждан, а также такие же справки без подписи. Более 70 свидетельств о натурализации на лиц различных национальностей, 27 свидетельств о рождении, на основании которых можно также получить паспорта».

В то же время работа по линии документации была лишь частью того, что Голос делал для разведки. Лишь тогда, когда в Центре стали разбираться с наследием «врагов народа», вдруг стало ясно, какую колоссальную работу провел Голос и, следовательно, как много он знает о делах советских спецслужб.

По состоянию на июль 1940 года насчитали около двух десятков человек, которых Голос или привлек к работе, или «разрабатывал» с целью привлечения в будущем. Его люди были внедрены в германские и другие организации в США. «Брайен», как уже отмечалось, работал в одном из ключевых министерств, «Олфсен» давал информацию по вопросам вооружений, были надежные источники в среде троцкистских организаций в США, в националистических объединениях, ряд лиц выполняли вспомогательные функции: осуществляли наружное наблюдение, «установки», конспиративное извлечение секретных документов и т. д.

Разумеется, не все они были равноценны по своим возможностям, но среди них были и ценные источники важных сведений, в том числе близкие к Белому дому, ведущие сотрудники ряда крупных ведомств, американских и английских разведывательных служб.

Летом 1940 года Голос установил контакт с «Рондом», занимавшим ответственный пост в одном из правительственных учреждений. Это был крупный специалист в своей области, располагавший к тому же солидными связями в правительственных сферах. Но самое главное — это был человек, с большой симпатией относившийся к Советскому Союзу, убежденный антифашист, который задолго до того, как СССР и СИТА стали союзниками по антигитлеровской коалиции, решил активно помогать Советскому Союзу. Вскоре вокруг «Ронда» сложилась группа источников, работавших в ряде важных военных и экономических правительственных учреждений. Фактически он стал групповодом, а его помощники — одними из наиболее эффективных информаторов. Заслуги «Ронда» были отмечены советским правительством. Ему сообщили, что он награжден орденом Красной Звезды. Сама награда, естественно, по соображениям конспирации не вручалась и хранилась в личном деле агента в Москве.

Интересно высказывание о Якове Наумовиче Голосе резидентуры, которая в начале 1941 года установила с ним контакт: «У него на связи уйма народа. Некоторые агенты, связанные со «Звуком» и дающие сообщения, нам не известны, за исключением кличек. Перед ним поставлена задача подробно осветить всю его сеть».

Организуя работу с Голосом, Центр и резидентура считались с возможностью того, что он может находиться в поле зрения ФБР. Оснований для этого было более чем достаточно: членство в компартии, постоянные поездки в Москву, деловые связи компании «Уорлд турист» с советскими организациями, наконец, активное участие в деятельности «Комитета помощи Испании». В отчетах оперработников неоднократно выражалась тревога по этому поводу.

Сотрудник «легальной» нью-йоркской резидентуры Гарри еще в 1939 году отмечал в своем отчете: «За истекшие 2 года я встречался со «Звуком» 500 или 600 раз. В иной день с ним могло проводиться по 3–4 встречи. Это объяснялось тем, что он выполнял очень широкий круг заданий и, по существу, был основным агентом резидентуры в течение 10 лет. Независимо от результатов следствия (по делу о регистрации «Уорлд турист» в качестве агента иностранной державы), нужно исходить из того, что он на долгий период времени для нашей работы в Америке сгорел».

С 1939 года работу с Голосом вел резидент внешней разведки в США Г.Б. Овакимян. Это был очень темпераментный и настойчивый разведчик. Он умел добиваться поставленных целей. Работу с Голосом он значительно улучшил. Но основным профилем Овакимяна была научно-техническая разведка. Ей он уделял наибольшее внимание. Поэтому он предпочел передать Голоса на связь своему заместителю Луке. Однако в апреле 1940 года Лука доложил, что, по его мнению, Голос является «ахиллесовой пятой» резидентуры и в случае несчастья с ним многое из того, что создано, разлетится в прах. Он отмечал, что Голос рекомендует людей во всех областях работы, хотя в резидентуре ведутся разговоры о том, что, по полученным в свое время данным, он состоит на учете в американской контрразведке как «агент НКВД». На этом основании Лука считал необходимым «законсервировать» Голоса и готовить ему замену. Однако Овакимян вынужден был продолжать работу с Голосом вплоть до своего ареста и выдворения из США весной 1941 года.

Из полученных впоследствии резидентурой документальных материалов ФБР известно, что впервые контакт Голоса с Овакимяном был зафиксирован 18 февраля 1941 г. В сводке наружного наблюдения отмечалось, что Овакимян является «установленным агентом ГПУ». За месяц с небольшим, который оставался до ареста Овакимяна и его последующего выдворения из США, ФБР зафиксировало еще несколько его встреч с Голосом.

Здесь мы подходим к ключевому вопросу о том, кто же «привел наружку», то есть сотрудников ФБР, осуществлявших слежку, на встречу 18 февраля 1941 г. — резидент или сам Голос. По прошествии стольких лет ответить на этот вопрос однозначно невозможно. Мы можем только исходить из того, что, судя по оперативным сводкам ФБР, наблюдение за Голосом велось и до фиксации контрразведкой его контакта с нашим представителем. Сам Голос отмечал за собой наблюдение со стороны ФБР. В одном из отчетов оперработника Леонида, в частности, говорится: «Наружка продолжает ходить за «Звуком». Он часто меня спрашивает, все ли у нас в порядке, поскольку он никогда не отмечал за собой такого плотного наблюдения». Леонид, судя по его отчетам, ограничивался тем, что успокаивал Голоса — у нас, мол, все в норме. Был ли сам Леонид под наблюдением — остается неизвестным.

Как показали последующие события, в этот период в резидентуре бытовало упрощенное представление о деятельности местной контрразведки («вокруг шныряют шпики, за кем-то появился хвост, достаточно перехитрить шпиков, оторваться от хвоста — и все будет в порядке»). Сказывалось то, что наши разведчики в основном были молодыми работниками, без достаточного профессионального опыта. Почти все они пришли в разведку после массовых чисток 1937 года: связь поколений была нарушена и приходилось учиться только на собственных ошибках. Правда, контрразведка США тоже еще не была той мощной организацией, какой она стала спустя десятилетие, но в ней уже стали появляться профессионалы высокого класса.

В конце 1941 года Центр дал указание о постепенной разгрузке Голоса от имевшихся у него на связи источников информации, передаче их агентам-групповодам и кадровым сотрудникам развед-аппарата. Реорганизация была необходима с точки зрения конспирации.

Надо сказать, что вопрос о руководстве работой Голоса время от времени создавал определенные сложности. Раньше Голос, как правило, был на связи у резидента. После ареста и последовавшего затем выдворения из США весной 1941 года Овакимяна возникла некоторая пауза, а затем с прибытием В.М. Зарубина контакт восстановился. Зарубин был опытным разведчиком-нелегалом, но в новой для него роли резидента «легальной» резидентуры не сразу нашел себя. Являясь сотрудником советского посольства в Вашингтоне, он разрывался между Нью-Йорком и Вашингтоном, пытаясь руководить обеими точками. Несмотря на свое положение сотрудника официального советского учреждения, Василий Михайлович восстанавливал контакты с лицами, с которыми работал ранее, находясь в США на нелегальном положении. При всех обязанностях и темпе, который он взял, по-видимому, трудно было соблюдать конспирацию.

Голос вскоре был передан на связь молодому сотруднику нью-йоркской резидентуры Леониду, который, как отмечалось позже, ввиду отсутствия оперативной квалификации, достаточного уровня образования, политической подготовки, знания местных условий и языка не смог направлять работу «Звука», как того требовала обстановка. Показательна в этом плане выдержка из отчета самого Леонида: «Должного руководства в работе со «Звуком» я не получал. В таких условиях встречи с ним были для меня мукой. Что касается самого «Звука», то в процессе работы с ним я систематически узнавал от него много полезного как в смысле изучения страны, так и в вопросах работы с агентурой. Именно он, а не руководители резидентуры учили меня этим вопросам».

Судя по всему, в Центре понимали эти трудности и старались помочь их преодолеть. Именно поэтому в апреле 1943 года начальник разведки П.М. Фитин направил Голосу личное письмо, имевшее для последнего важное значение. К сожалению, текст письма Фитина не сохранился, но в деле есть ответ Голоса.

«Дорогой товарищ Виктор![28]

Хочу заверить Вас и остальных наших друзей, что я делаю все, что в моих силах, — и даже немного больше, — чтобы нынешняя политическая ситуация была использована в интересах нашей организации. Я научился работать здесь в любых условиях — благоприятных и неблагоприятных, — и Вы можете быть уверены, что я максимально использую нынешнюю ситуацию.

…В числе трудностей должен отметить и го, что некоторые из наших людей дезориентированы нынешним союзом между нашими странами и не видят необходимости помогать нам. Они наивно считают, что для получения чего-то мы должны просить об этом открыто.

Мы видим эти трудности и делаем все, что в наших силах, чтобы преодолеть их, и я могу заверить Вас, что мы сделаем все возможное, чтобы использовать существующую обстановку в наших интересах. Если Вы проанализируете работу, сделанную до настоящего времени, я думаю, Вы увидите, что мы получаем многое. Но это не означает, что мы не можем получать больше. Лично я не удовлетворен результатами и пытаюсь ежедневно их улучшить.

Мои наилучшие пожелания всем моим друзьям. Шлю поздравления с днем Первого мая».

Центр продолжал настаивать на форсировании перестройки работы резидентуры с Голосом. В ноябре 1943 года В.М. Зарубин по указанию наркома госбезопасности Меркулова дважды встречался сним и обсуждал план реорганизации его группы, а по существу передачи нам всей его сети. Мотивировалось это необходимостью повышения конспиративности работы с источниками.

Резидент, естественно, пытался «подсластить пилюлю», говорил о том, какую высокую оценку заслуживает работа Голоса, но основную надежду возлагал на то, что «Звук» подчинится приказу. Уступая нажиму, Голос сказал, что он сделает все необходимое, но при этом выразил личную обиду по поводу того, что мы, как он считал, «отбирали» у него людей для передачи кому-то другому.

Яков Наумович скоропостижно скончался 25 ноября 1943 г. Внезапная кончина руководителя целой группы помощников-единомышленников не могла не взволновать руководство внешней разведки. Было необходимо в спешном порядке найти достойную замену Якову Наумовичу Голосу. Но решить эту задачу было не так-то просто, поскольку в разведке ощущался недостаток резерва руководителей закордонных точек. Чтобы избежать нежелательных последствий от затянувшейся паузы с подбором руководителя группы, было принято решение о замораживании, временном прекращении контактов с наиболее важными информационными источниками. Разведчики, работавшие с ним, были отозваны на Родину.

Заслуги Я.Н. Голоса перед советской разведкой трудно переоценить. Он честно и бескорыстно выполнял свой долг, много работал над изучением людей, представлявших интерес для разведки, занимался проверкой их надежности, привлекал к сотрудничеству. От приобретенных им ценных источников информации Голос получал важные сведения по экономическим, военным, политическим, научно-техническим вопросам. Переданная им информация учитывалась при развитии отношений СССР с США, проведении советским правительством внешнеполитического курса, укреплении и повышении эффективности советской экономики, оборонного потенциала Советского Союза. Деятельность Голоса была настолько многогранной, что ее трудно свести к одному какому-то аспекту. След, оставленный Яковом Голосом в истории внешней разведки, настолько значителен и впечатляющ, что отдельные просчеты не могут бросить на него тень сомнения. Российские разведчики всегда будут чтить это имя и гордиться им.

17. «Бумажная фабрика»

Далеко не все пути вели нашу разведку к успеху… В одном из архивных дел внимание привлекла выписка из плана работы резидентуры внешней разведки в США, относящаяся к началу 30-х годов, в которой, в частности, говорилось: «…при наличии этого агента и его связей считаем нецелесообразным дальнейшее проникновение в госдепартамент по линии как «легальной», так и «нелегальной».

Столь информированным агентом и резидентура, и Центр считали в то время «Лео», получавшего сведения, по его словам, от подысточников «Вилли» и «Даниеля».

«Лео» родился в 1876 году в Германии. Еще будучи молодым человеком, он эмигрировал в США и занялся журналистикой. Попал в поле зрения резидентуры в 1933 году как активный журналист и был привлечен к сотрудничеству на материальной основе разведчиком-нелегалом В.Б. Маркиным.

«Лео» принимал участие сначала в деятельности левого крыла Социалистической партии Америки, а затем других партий, однако подолгу в них не задерживался. Его политическое лицо оставалось весьма неопределенным, а идейные позиции — путаными.

Но приобретенные им источники вроде работали, и неплохо. Резидентура в середине 1934 года так оценивала разведывательные возможности «Вилли» и «Даниеля»:

«“Вилли” дает копии докладов послов, консулов и военных атташе США в Европе и на Дальнем Востоке, адресованные в госдепартамент. Материал представляет большую ценность. Может давать постановления кабинета по вопросам внешней политики и деятельности военной разведки.

«Даниель» работает в том же учреждении, что и «Вилли», завербован при содействии последнего. Дает копии стенографических записей бесед государственного секретаря и его помощников с послами других стран. Материал представляет большую ценность».

В феврале 1934 года резидентура поставила вопрос о необходимости перевода источников «Лео» на прямую связь с нами. При этом она отмечала, что политическая активность «Лео», его связь с левыми группировками может привлечь внимание американских властей и привести к нежелательным последствиям. Кроме того, связь через «Лео» лишала резидентуру возможности провести обстоятельную проверку самих источников.

Несмотря на хвалебные отзывы резидентуры, Центр тоже считал необходимым провести глубокую проверку «Лео», «Вилли» и «Даниеля». Даже при поверхностном знакомстве со справочниками госдепартамента возникло подозрение, что «Даниель» занимал должность, не дававшую ему доступа к документам, которые он передавал. С другой стороны, служебное положение «Вилли» открывало ему непосредственный доступ к шифрпереписке и архиву госдепартамента. На этой основе проверяющим сначала пришла в голову мысль, что «Даниель» был создан воображением «Лео» с целью увеличения получаемого от нас вознаграждения. А в наличии «Вилли» тогда не сомневались.

Может быть, сказался то г факт, что более глубокая проверка в тот момент была затруднена. По данным «Вилли», посол США в Москве У. Буллит якобы сообщил в госдепартамент, что содержание его докладов становится известным в Москве. В связи с этим начальники отделов госдепартамента будто бы опрашивались о возможных каналах утечки информации в Вашингтоне, а самому «Вилли» было поручено провести тщательное расследование в возглавляемом им отделе. «Лео» заявлял, что, по мнению «Вилли», к проверке подозрений об утечке могли подключиться американские спецслужбы.

Однако в плане работы резидентуры, утвержденном в декабре 1934 года, была настойчиво подчеркнута необходимость проверки источников «Лео».

С профессиональной точки зрения указанный план имел один весьма существенный недостаток. Фокусируя внимание на «Вилли» и «Даниеле», он не предусматривал никаких мероприятий в отношении самого «Лео», который был явно ключевой фигурой в этом треугольнике, и для того, чтобы глубоко разобраться в его подысточниках, надо было сначала разобраться в самом «Лео».

Работа была поручена 32-летнему разведчику И.А. Ахмерову, прибывшему в США в апреле 1935 года. К моменту прибытия в США он уже имел опыт нелегальной разведывательной работы в Турции и Китае, где приобрел несколько ценных источников, в частности среди представителей Японии в Китае. Способности молодого разведчика, блестящее знание английского языка привлекли к нему внимание руководства разведки и способствовали направлению на работу в США в качестве помощника резидента нелегальной резидентуры.

Однако по-настоящему проверка «Лео» и его подысточников развернулась с приездом летом 1935 года нового резидента нелегальной резидентуры Б.Я. Базарова. В свои 42 года Базаров был уже опытным разведчиком, за плечами у него было около 10 лет нелегальной работы на Балканах и в Австрии. Базаров имел опыт вербовочной работы. Одно из его выдающихся достижений — вербовка шифровальщика английского Форин офис, которую он осуществил вместе с известным разведчиком-нелегалом Д.А. Быстролётовым.

Свои впечатления от первых контактов с «Лео» Базаров изложил в первой же почте от 5 июня 1935 г. Вот это письмо:

«“Лео” встретил меня не то что холодно, а просто в штыки. Мне стала ясна его значительная независимость в работе. По словам Ахмерова, скорее «Лео» руководил Дэйвисом-Маркиным (оперработник, у которого «Лео» находился на связи. — Лет.), чем последний им. Всегда носит маску сверхзанятого журналиста: вечно торопится, срывает задания и встречи, путается в изложении, противоречит сам себе, многого, мол, не помнит, не знает.

Несколько раз был уличен в том, что сидел дома, в то время как говорил, что уезжал в Вашингтон. Чего стоит одна история с «Дэниелем», то дающим материалы, то боящимся их давать, то больным, то передающим «Лео» записки через «Вилли», то желающим иметь связь только с «Лео» напрямик и, наконец, сейчас разоткровенничавшимся с «Лео» о том, что раньше он, дескать, работал на французов, но те неаккуратно платили и поэтому, мол, он от них ушел, — вся эта история темна, как осенняя ночь.

«Лео» старается произвести впечатление, что его работа с нами — это так, между прочим. Однако думается, что мы даем примерно половину его бюджета, в то время как у него работа на нас отнимает около одной шестой его времени. С другой стороны, он говорит о себе как о человеке, преданном нашему движению, динамичен, насквозь журналист, который чувствует себя просто больным без газеты. Заботливый отец, считает каждый цент, человек обязательный в личных отношениях, с некоторой склонностью к теплоте, требующи:' к себе внимания, любящий похвалу. Исходя из этого и помня, что у нас в деле на «Лео» всего одна скромная бумажка о нем, я буду накапливать в отношении него все, чтобы позже на базе накопленных данных сделать наиболее верный вывод.

В результате первых впечатлений я принял определенную тактику в отношении «Лео». С одной стороны, я налаживаю с ним безупречные товарищеские отношения, проявляя себя безукоризненным другом, без тени сомнения в его честности, революционной настроенности, обсуждаю все вопросы работы над его источниками, как с равным. С другой нажимаю на него без колебаний, напрямик. Сначала от моего разговора на лице у него было что-то вроде гримасы тошноты, но сейчас это стало будто менее заметно, хотя до лучезарной улыбки еще далеко».

Письмо резидента Базарова, которое сильно отличается от многих сухих оперативных документов, написанных в аналогичных ситуациях сегодня, дает живую зарисовку того, что происходило, доносит атмосферу тех лет, бесхитростный, но по-своему вполне деловой стиль работы разведчиков той эпохи.

В целях проверки Базаров попытался уточнить у «Лео» обстоятельства его знакомства с «Вилли» и «Даниелем». Путаные объяснения агента сводились к тому, что он познакомился с ними в одном вашингтонском клубе. Базаров пришел к выводу, что «Лео» упорно старается скрыть от нас действительные обстоятельства его знакомства с «Вилли» и «Даниелем».

Подводя итог шести месяцам своей работы с «Лео», Базаров сообщал в Центр в конце ноября 1935 года:

«“Лео” категорически не соглашается на передачу нам «Вилли» и «Даниеля», заявляя, что это будет означать прекращение работы… К «Вилли» и «Даниелю» нам надо будет прийти через голову «Лео», собрав по ним максимально насыщенный установочный материал. Именно этой задаче я подчинил всю мою работу».

При всех сомнениях и сложностях, которыми сопровождалась работа с «Лео» и его подысточниками, они в этот период все же давали вполне актуальную информацию из госдепартамента, что позволяло считать их ценными источниками. Однако со временем стали проявляться некоторые шероховатости. В мае 1936 года Ахмеров, который замещал Базарова во время его отпуска, сообщал, что в материалах «Вилли» встречаются, с его точки зрения, некоторые неправдоподобные сведения, а подчас и просто наивные рассуждения.

В течение 1935 года резидентура скрупулезно собирала и проверяла все факты, которые «Лео» сообщал о «Вилли» и «Даниеле», а также об организации его работы с ними. Проверка показала, что «Вилли» был на работе, в то время как, по данным «Лео», он находился в отпуске. Пару раз было установлено, что в определенные дни «Лео» был дома, в то время как, по его словам, ездил в Вашингтон для встречи с «Вилли».

В начале октября 1935 года «Даниель» передал поступивший в госдепартамент материал о беседе посла США в Лондоне. Базарову удалось точно установить, что посол в этот период находился в отпуске в США и вернулся в Англию только в конце октября. «Лео» объяснил это противоречие тем, что посол приезжал в Америку на короткое время и вскоре вернулся обратно в Англию.

Базаров неоднократно отмечал и то, что «Вилли» давал документы с неверной подписью. Так, из газет было известно, что один американский дипломат был переведен из Парижа в Дамаск, но «Вилли» еще долго давал материалы за его подписью из Парижа. Объяснения «Лео» по этому поводу были неубедительными.

Изыскивая пути для прямого выхода на «Вилли» и «Даниеля», Базаров перенес встречи с «Лео» в Вашингтон. Это легендировалось тем, что у Базарова появилась самостоятельная группа в Вашингтоне, где он вынужден проводить большую часть времени. Связь с «Лео» в Нью-Йорке осталась за Ахмеровым. «Лео» был очень взволнован этим обстоятельством, однако возразить против такого варианта связи не мог и, по выражению Базарова, пытался делать «хорошую мину при плохой игре». Вскоре после этого «Лео» сообщил, что в госдепартаменте ведется широкий поиск лиц, подозреваемых в шпионаже. В связи с этим «Вилли» и «Даниель» якобы потребовали проведения встреч вне Вашингтона — первый в Балтиморе, а второй в Филадельфии. Базаров с явным сарказмом отмечал: «Чем больше «Лео» проваливается передо мной и сам понимает это, тем больше небо и земля ополчаются в Вашингтоне против всех, кто занимается нашей работой, и, видимо, недалек тот день, когда, по выдумке «Лео», все работники госдепартамента превратятся в детективов». Наблюдение Базарова за «Лео» в Вашингтоне показало, что, когда, по его словам, он метался между Балтимором и Филадельфией, получая материалы от «Вилли» и «Даниеля», он просто прилетал в Вашингтон из Нью-Йорка на самолете.

В ходе наблюдения за госдепартаментом не было зафиксировано никаких признаков усиления внутренней слежки за его сотрудниками. Режим в госдепартаменте был действительно строгий, но примерно половина сотрудников могла беспрепятственно выносить служебные документы под предлогом работы над ними дома. Что касается «Вилли», то его режим и степень загрузки практически совершенно исключали возможность тайной переписки материалов на работе, а затем их перепечатки на машинке дома. Организация служебного дня «Вилли» и его осторожность противоречили версии «Лео» о том, что тот носит ему перепечатанные материалы в гостиницу и может выезжать в другие города для встреч с ним. Вскоре после переноса встреч в Вашингтон Базаров сообщил, что «Лео» окончательно запутался в том, что из передаваемых им материалов поступает от «Вилли», а что от «Даниеля».

В марте 1936 года после трехмесячных оттяжек и проволочек «Лео» наконец организовал Базарову встречу с «Даниелем» в Нью-Йорке. В своем отчете Базаров отмечал, что «Лео» пошел на этот шаг лишь после того, как была достигнута договоренность, какие вопросы могут быть затронуты в ходе беседы, а какие нет.

В ходе этой встречи «Лео» сильно волновался, особую заботу проявил о том, не подсажены ли в ресторане «посторонние» люди. Базаров пришел к заключению, что «Лео» беспокоили не полицейские агенты, а возможные помощники советского резидента. Внешне «Даниель» был типичным американцем англосаксонского происхождения, худощавым шатеном среднего роста. На первых порах держался смущенно и боязливо, без всякого апломба, все время оглядывался, до шепота понижал голос, в целом производил впечатление мелкого чиновника.

После разговора на общие темы Базаров стал расспрашивать «Да-ниеля» о его служебных обязанностях, структуре отдела, обстановке на работе, высказал общую оценку полученных материалов, обозначил, что нас интересует, а что нет. «Лео» не мешал беседе и даже помогал уточнять некоторые моменты. «Даниель» рассказал, что он руководит работой стенографического бюро. У него работают 8 стенографисток, которые привлекаются для записи бесед руководящих сотрудников госдепартамента с иностранными послами. Работает он в кабинете с двумя другими сотрудниками. Материалы для нас он готовит, переписывая наспех расшифрованные копии стенограмм, когда они находятся у пего на корректуре, а затем перепечатывает свои записи дома на машинке. После того как обработанная запись сдается заинтересованному лицу, «Даниель» больше возвратиться к ней не может. По словам «Даниеля», вся работа, независимо от степени ее готовности, собирается у исполнителей и в 3.30 дня запирается в шкафы. Работа в вечернее время исключается.

В разговоре выяснилось, что «Даниель» знал в общих чертах круг вопросов, которые затрагивались в поступавших якобы от него материалах, но по существу политических проблем был информирован слабо. Обнаружилось сильное пристрастие «Даниеля» к спиртному, он заказывал один коктейль за другим. Заметно опьянев, он стал называть вещи своими именами. Вслух рассуждал о том, какая шпиономания царит в госдепартаменте, что особенно все боятся немецкого шпионажа и, по его мнению, его могли принимать за немецкого шпиона. Несмотря на ряд настораживающих моментов, у Базарова, однако, не возникло подозрения, что перед встречей «Лео» и «Даниель» сговорились между собой.

Центр в полной мере разделял сомнения Базарова в отношении подысточников «Лео» и хорошо понимал трудности, с которыми сталкивалась резидентура в ходе его проверки. Руководство разведки в октябре 1936 года сообщило резиденту:

«Подтверждаем свое решение о том, что впредь до внесения ясности в отношения с «Лео» работу с ним следует продолжать, несмотря на его недостатки и двурушничество… Материалы «Вилли» и «Даниеля» в том виде, в котором Вы их даете, безусловно, представляют большой интерес. Ввиду этого просим пока снять вопрос о разрыве и строить работу резидентуры на изыскании прямых подходов к агентуре».

В ноябре 1936 года Базарову удалось установить по американским справочникам, что «Даниель» не располагал доступом к тем документам, которые передавал, поскольку работал в финансовой части госдепартамента.

В том же справочнике имелась фотография «Вилли» и его адрес. Проведенная «установка» показала, что в этом доме жил мужчина, внешность которого не имела ничего общего с внешностью человека, который ранее по настоянию Базарова был показан ему как «Вилли».

В начале 1937 года, учитывая накопившиеся сведения о нечестности «Лео» практически во всем, что касалось работы с его подысточниками, Базаров пришел к выводу о необходимости предъявления «Лео» ультиматума в виде категорического требования о личной встрече с «Вилли».

«Лео» жил на Манхэттене и занимал два этажа в четырехэтажном доме. Окна его квартиры выходили на улицу. Для наблюдения за «Лео» резидентуре удалось снять две квартиры в доме напротив, откуда хорошо просматривалось все, что происходило в квартире «Лео».

В середине февраля 1937 года, накануне очередной встречи, за «Лео» было установлено круглосуточное наблюдение, которое велось в течение 60 часов. Выяснилось, что, вопреки утверждениям «Лео», он в этот период в Вашингтон не ездил. За время наблюдения он выходил из дома только один раз на 4 часа. Три ночи напролет в его кабинете шла работа, в которой участвовали все члены семьи, причем жена и сын «Лео» попеременно печатали что-то на машинке. При передаче нам материалов «Лео» повторил обычную ложь о своей поездке в Вашингтон и встречах с источниками.

Наружное наблюдение было возобновлено в конце марта, накануне новой встречи, и дало те же результаты.

По данным наблюдения Центр сделал предварительный вывод о том, что «Лео» является необыкновенно талантливым компилятором. Использование сведений из открытых источников, выуживание из них новых данных, их анализ и обобщение нередко дают поразительные результаты. Многие разведки не пренебрегают этим методом. Но подобная работа считается лишь дополнением к основной — агентурно-оперативной. Работу с «Лео» можно было бы продолжить, но, конечно, на других условиях.

По мнению же резидентуры, эрудиция «Лео» была не настолько высока, чтобы он мог самостоятельно фабриковать весь материал от начала и до конца. Он, видимо, располагал какой-то документальной информацией, но дорабатывал ее. Все это требовалось выяснить, прежде чем принимать окончательное решение.

После настойчивых требований резидентуры в феврале 1937 года «Лео» наконец согласился организовать встречу Ахмерова с «Вилли». К встрече Ахмеров тщательно подготовился, разработал тактику ее проведения, вопросы, которые позволили бы выяснить действительное лицо «Вилли».

На встречу пришел τον самый «Вилли», которого «Лео» уже показывал в Вашингтоне Базарову несколько месяцев назад. Это был человек примерно 40 лет, среднего роста, смуглый, с глубоко сидящими глазами. По его речи можно было предположить, что это американец немецкого происхождения. «Вилли» производил впечатление рядового чиновника.

Результаты встречи превзошли все ожидания. Тщательная подготовка встречи, настойчивость и изобретательность проводившего ее Ахмерова позволили резидентуре получить убедительный ответ на главный вопрос: показанный «Вилли» не являлся тем лицом, за которое выдавал его «Лео». В ходе встречи выяснилось, что «Вилли» плохо ориентируется в политике, не разбирается в вопросах, которые освещались в передаваемых нам материалах. Он не знал фамилий работников государственного департамента, которых по своему положению должен был бы знать, и называл вымышленные имена остальных сотрудников. Назвал имя секретаря-мужчины, тогда как резидентуре было точно известно, что секретарем отдела, якобы возглавляемого «Вилли», является женщина. «Вилли» проявил необъяснимое незнание порядка регистрации и прохождения документов в отделе, особенностей их реквизитов. Он не знал даже имен большинства американских послов в крупнейших странах.

Ахмеров, установив истину об агенте, не пошел на разоблачение «Лео» и «Вилли», поскольку такая задача перед ним тогда не ставилась. По мнению Ахмерова, «Лео» сам понял, что его обман раскрыт.

За время встречи сотрудники резидентуры успели хорошо рассмотреть «Вилли», и вскоре было точно установлено, что показанный Ахмерову человек был совершенно не тем, за кого его выдавал «Лео».

В апреле 1937 года Б.Я. Базаров сообщил, что после неоднократных проволочек со стороны «Лео» состоялась наконец встреча Ахмерова и с «Даниелем». Во время встречи выяснилось, что это совсем не тот человек, которого «Лео» показывал Базарову. «Даниель» в политике ничего не смыслил и не интересовался ею. В целях проверки Ахмеров затрагивал вопросы, которые освещались источником в материалах, и выяснилось, что он в них не ориентируется. На настойчивые расспросы Ахмерова он твердил, что является клерком, которому подчиняются стенографистки. На вопрос о том, кто является его начальником, он замялся и в конце концов отказался назвать фамилию, сказав, что не будет называть имен и говорить о личностях, как он заранее договорился об этом с «Лео».

В отчете Ахмерова отмечалось, что во время беседы с «Даниелем», как и в беседе с «Вилли», «Лео» постоянно вмешивался, подсказывал «Даниелю» ответы на вопросы, исправлял его.

С целью проверки Ахмеров спросил, знает ли «Даниель» Уильяма Келли — начальника Восточно-Европейского отдела, куда входил Советский Союз. «Даниель» не был знаком с Келли, и у Ахмерова сложилось впечатление, что «Даниель» вообще не знал о существовании этого ответственного сотрудника госдепартамента.

По мнению Ахмерова, «Лео» должен был в результате встреч прийти к выводу, что советские разведчики убедились в том, что показанные им «Вилли» и «Даниель» были подставными лицами.

В целом работа И.А. Ахмерова по подготовке и проведению этих трех встреч заслуживает высокой оценки.

По итогам встреч 2 июля 1937 г. Центр дал указание о разрыве с «Лео». Ахмерову предлагалось принять меры, исключающие какие-либо враждебные действия со стороны «Лео» в отношении резидентуры и его возможные попытки «установки» Ахмерова. Одновременно Центр дал указание активизировать самостоятельную работу резидентуры по госдепартаменту, используя проверенных и надежных агентов.

Таков был путь «Лео» — от политических шатаний к мошенничеству. В его лице внешняя разведка столкнулась с изощренным фальсификатором. У американцев для обозначения этого вида мошенничества даже есть специальный термин — «бумажная фабрика». О таких «бумажных фабриках» бывший директор ЦРУ Даллес писал: «Зачастую их информация правдоподобна, хорошо аргументирована и великолепно оформлена. В ней есть только один недостаток — вопреки утверждениям, она не исходит из первоисточника».

18. Борьба разведки за безопасность СССР в странах Среднего Востока

Отношения России со странами Среднего Востока, особенно с Ираном и Турцией, уходят в глубь веков. Южные соседи Российского государства всегда находились в сфере его повышенного внимания и дипломатической активности. Что касается Афганистана, то он стал объектом политических интересов нашей страны после обретения им в 1919 году государственного суверенитета. Этому способствовало и стремление прогрессивно настроенного эмира Амануллы установить дружественные связи с Москвой в противовес традиционному влиянию Англии.

Великобритания, так же как и Россия, не жалела усилий для утверждения своих позиций в Иране и Афганистане. В конечном счете дело завершилось фактическим разделом Ирана на зоны влияния: северные провинции страны оказались под контролем России, южные — Англии.

Определенная Петром I линия на выход России к Черному морю в XVIII–XIX веках постоянно наталкивалась на сопротивление Турции, которую поддерживали ведущие европейские державы. Это приводило к затяжным войнам и осложнениям в русско-турецких отношениях, по преимуществу носивших недружественный характер.

Западные государства в своей политике на Востоке неизменно действовали в антироссийском ключе. Мало что изменилось в геополитической стратегии Запада и после установления советской власти.

Извечные политические интересы стали обряжаться в новые идеологические одежды: добавился тезис о необходимости борьбы с «коммунистической угрозой». Тем не менее до конца 30-х годов Турция под руководством Ататюрка занимала лояльную позицию но отношению к СССР, межгосударственные связи развивались нормально. В преддверии Второй мировой войны положение, однако, изменилось: Турция все больше склонялась к поддержке фашистской Германии.

Советское правительство с самого начала считало восточный вектор в своей внешней политике приоритетным и ориентировало разведку на целенаправленную работу против интриг тех западных держав, которые стремились использовать страны Средневосточного региона в антисоветских целях. Резидентуры в Кабуле, Тегеране, Анкаре, Стамбуле и других городах в 30-е годы вели разведработу по двум главным направлениям: проникновение в иностранные спецслужбы и вскрытие каналов связи антисоветских националистических организаций и белой эмиграции с враждебным подпольем на территории СССР. После прихода к власти в Германии Гитлера и появления его планов «похода на Восток» обозначилось еще одно важное направление — противодействие немецкой разведке, развернувшей активную деятельность в странах региона.

В начале 30-х годов все еще остро стоял вопрос о басмачах, банды которых совершали кровавые набеги на среднеазиатские республики с территории Афганистана. Эмир Аманулла, занимавший дружественные СССР позиции, пытался в меру своих сил ограничить свободу действий главарей басмачества и препятствовал расширению враждебных СССР акций. Однако захвативший в 1929 году власть Надир-шах не предпринимал серьезных шагов для прекращения деятельности басмачей, и их движение приобрело значительный размах.

В этих условиях Центр принял решение сосредоточить усилия резидентур в Афганистане на разложении среднеазиатской антисоветской эмиграции и нейтрализации планов и действий западных разведок, в основном английской, поддерживавшей тесные связи с главарями басмаческого движения. Штаб-квартира туркмено-узбекской эмигрантской организации «Комитет счастья Бухары и Туркестана» («Анджумане саадате Бухари ва Туркестан»), к примеру, находилась в Пешаваре и, естественно, контролировалась англичанами.

Особой активностью и жестокостью отличалось бандформирование иод предводительством Ибрагим-бека. Басмачи не только совершали разрушительные набеги на территорию среднеазиатских республик, грабили и убивали их жителей, но и буквально измывались над афганским населением приграничных с СССР районов.

В целях ликвидации банд Ибрагим-бека резидентура в Мазари-Шарифе разработала план операции. С помощью надежного агента Ибрагим-беку назначили встречу в глухом и узком горном ущелье афганского Памира. Там басмачам должны были передать продовольствие, фураж и военное снаряжение — такова была легенда, в которую поверил Ибрагим-бек. Из СССР к месту встречи прибыл и устроил засаду красноармейский отряд. В ходе короткого боя все бандиты во главе с главарем были убиты. После гибели Ибрагим-бека бандформирование распалось на мелкие группы и перестало представлять опасность.

С 1930 по 1934 год кабульская резидентура подчинялась полномочному представительству ОГПУ в Ташкенте, и это обстоятельство негативно отразилось на ее деятельности: она явно не справлялась с решением поставленных задач. Часто менялись резиденты, и каждый новый руководитель стремился обвинить предшественника в некомпетентности. Действенную агентурную сеть создать не удавалось. В октябре 1935 года резидентура в Кабуле была переподчинена непосредственно 5-му отделу ГУГБ, резидентом был назначен хорошо зарекомендовавший себя руководитель разведки в пограничном с СССР афганском городе Меймене.

Постепенно разведывательная работа в Кабуле стала налаживаться. Появилась агентура, которая успешно освещала деятельность англичан, японцев и — что было особенно важно в преддверии войны — немцев, активно работавших в Афганистане. Стала поступать интересная информация о планах и намерениях афганского руководства, на которое фашистская Германия оказывала нажим с целью заставить отказаться от традиционного нейтралитета и занять антисоветские позиции.

В 1935 году после некоторого перерыва была восстановлена связь с «Марьям», одним из наиболее полезных и проверенных агентов в Афганистане. Судьба этой красивой, умной, образованной и хорошо воспитанной женщины поистине удивительна. На ее долю выпало немало горьких испытаний. В годы Гражданской войны она потеряла мужа и оказалась в Ташкенте, где добровольно стала оказывать помощь местным чекистам. Она познакомилась с афганским дипломатом и вскоре вышла за него замуж. Естественно, что после этого для ОГПУ не было секретов в афганском консульстве. Однако по афганским законам того времени государственный чиновник, женатый на иностранке, не мог оставаться на государственной службе и должен был подать в отставку. Не был исключением и муж «Марьям», и через некоторое время он с женой вернулся в Кабул, где занялся коммерческой деятельностью.

Его брат, Али Мухаммед, будущий влиятельный министр двора при Захир-шахе, тоже увлекся русской красавицей. Неожиданно муж «Марьям» умер при неясных обстоятельствах. Ходили упорные слухи, что его отравили. Али Мухаммед, будучи государственным чиновником высокого ранга, также не имел права на законный брак с иностранкой, и «Марьям» стала его женой неофициально.

Министр двора был приближенным шаха и пользовался его полным доверием. «Марьям» тоже быстро стала своей в семье Захир-шаха, часто угощала его семейство блюдами русской кухни — блинами, пирожками, пельменями. Нередко монарх заезжал домой к Али Мухаммеду, и «Марьям» готовила для него полюбившиеся кушанья.

Акушерка по специальности, «Марьям» не один раз принимала роды у жены шаха и заслужила ее сердечное расположение. Эти отношения позволяли «Марьям» быть в курсе многих событий, скрытых от глаз стороннего наблюдателя. От нее поступала очень интересная информация, часто это были сведения, полученные через Али Мухаммеда. С помощью «Марьям» резидентура неоднократно осуществляла акции влияния, решала деликатные вопросы.

«Марьям» продолжала оказывать помощь разведке в меру своих сил даже в преклонном возрасте. Она была уверена, что в далеком Афганистане, куда ее забросила судьба, она продолжает служить Родине. «Марьям» была настоящей патриоткой. В 60-х годах работавшие в Кабуле разведчики изредка навещали «Марьям» в ее особняке в центре города. Убранство дома было чисто русским и напоминало обстановку дворянских усадеб XIX века. Она гордилась тем, что своими руками соорудила печь-голландку, облицевала ее кафельной плиткой. С усмешкой она говорила, что во всем Афганистане не нашлось ни одного печника и ей пришлось взять эту роль на себя.

Прожив большую часть жизни в Афганистане, «Марьям» хорошо разбиралась в национальном характере афганцев, что очень помогало в практической работе.

В 1935–1941 годах кабульской резидентуре удалось приобрести целый ряд располагавших большими информационными возможностями источников. Одним из них был «Салих», который сотрудничал с советской разведкой в течение 42 лет. Он занимал различные, в том числе руководящие, должности в МИД Афганистана, одно время возглавлял шифровальный отдел министерства, передавал шифры и всю входящую и исходящую шифрованную переписку, сообщал большое количество ценной информации, оказывал существенную помощь в подготовке и реализации активных мероприятий. «Салих» завербовал трех агентов и передал их на связь резидентуре.

В конце 30-х годов обстановка в мире серьезно осложнилась. Гитлеровская Германия готовилась к войне с Советским Союзом и, учитывая территориальную близость Афганистана к Средней Азии, заметно активизировала работу разведки в Кабуле, стремясь расширить сферу своего влияния. Немцы предоставили Афганистану в 1936 году кредит в размере 27 млн марок на закупку германских товаров, постаншяли и военное снаряжение. Страну наводнили немецкие «советники», «консультанты» и «эксперты», немецкая агентура проникла в основные государственные и частные учреждения и предприятия.

В таких условиях главным направлением работы наших резидентур в Афганистане стали противодействие, нейтрализация и срыв подрывной деятельности гитлеровской разведки на территории Афганистана. В стране работали 15 кадровых разведчиков абвера, во главе резидентуры стояли Витцель («Патан») и Расмус («Карлмай»).

Окончательную оценку усилиям кабульской резидентуры дала война: немцам так и не удалось использовать Афганистан в антисоветских целях, превратить его в плацдарм для враждебных действий против СССР. На протяжении военных лет эта страна сохраняла лояльное отношение к северному соседу, афганское руководство с сочувствием следило за героической борьбой советского народа против гитлеровских захватчиков. Поставки афганских сельскохозяйственных товаров в рамках торговых соглашений внесли свою, пусть скромную, лепту в решение проблемы обеспечения СССР продовольствием и сырьем.

Иран в 30-е годы был одним из объектов планомерной экспансии фашистской Германии, хорошо понимавшей важность этой сопредельной СССР страны, к тому же богатой нефтью. Немцы при попустительстве Реза-шаха Пехлеви проникли на ключевые позиции в иранские учреждения, экономику и на трансиранскую железную дорогу, имеющую стратегическое значение. В качестве инструкторов они работали в армии, жандармерии и полиции. Их агентура развернула активную деятельность, направленную на превращение Ирана в плацдарм шпионско-диверсионной работы против СССР. Нарастание угрозы германской агрессии требовало удвоенных усилий в борьбе советской разведки с немецкой агентурой в Иране.

Во многих городах Ирана немцам удалось создать ряд профашистских группировок, которые могли бы сыграть роль «пятой колонны» во время войны. Из них вербовались диверсанты для переброски на советскую территорию. Гитлеровская разведка приобретала агентуру среди государственных и политических деятелей Ирана, многие из которых получили образование в Германии. Эти люди энергично работали в пользу стран «оси».

Однако далеко идущим планам гитлеровцев, нацеленным против Советского Союза, не суждено было сбыться: в основном они были своевременно выявлены нашей разведкой и нейтрализованы. В годы войны немцам не удалось использовать территорию Ирана для агрессии на Кавказ. Поскольку неоднократные попытки убедить тегеранские власти принять решительные меры против подрывной деятельности гитлеровской агентуры в Иране оказались безрезультатными, было решено временно ввести в эту страну советские и английские войска. Советские части должны были занять северные районы страны, а английские — юго-западные. Лондон поддержал инициативу Москвы и согласился на совместную акцию. Длительное время не удавалось найти общий язык по этому вопросу с Вашингтоном, который высказывался против радикальных мер в Иране и предлагал уговорить старого Реза-шаха пресечь деятельность германской агентуры и установить тесные отношения с союзниками.

Однако отношения правящей верхушки с фашистскими державами, особенно с Германией, к тому времени зашли уже слишком далеко. Немаловажное значение имели и личные симпатии иранского шаха к Гитлеру. Кроме того, перед союзниками стояла трудная проблема налаживания транспортировки грузов в Советский Союз по трансиранской железной дороге, организации ее охраны от нападений враждебных Тегерану племен, шейхи которых были подкуплены немецкой агентурой. В конце концов американцы сняли свои возражения против советско-английской акции в Иране, и союзники по антигитлеровской коалиции воспользовались новой ситуацией.

Советский Союз предпринимал указанные шаги в целях самообороны в строгом соответствии со статьей 6 советско-иранского договора 1921 года. В сентябре 1941 года советские дивизии вступили в северные районы Ирана. После успешного осуществления этой операции И.В. Сталин писал У. Черчиллю: «Дело с Ираном, действительно, вышло неплохо».

В предвоенные годы советская разведка добилась определенных успехов в срыве планов антисоветских националистических организаций, базировавшихся в Иране. Речь идет о дашнаках и мусаватистах, которые занимались шпионско-диверсионной деятельностью в закавказских республиках, забрасывали на их территорию агентуру и террористов. Резидентуры в Иране, добывая документальную информацию, способствовали разоблачению их агентуры и разгрому подполья на Кавказе.

Работа против белоэмигрантских и националистических организаций в Иране была связана со значительными трудностями. Дашнаки и мусаватисты координировали свои акции с западными разведками, получали от них материальные средства и оружие. В некоторых случаях они пытались путем подстав своих людей дезинформировать советскую разведку и даже организовывать террористические акты против ее сотрудников.

Видное место среди источников тегеранской резидентуры принадлежит агенту «Смелому». Он имел авторитет в кругах дашнакского руководства, которое прибегало к его услугам для связи со своими сторонниками в других странах, в том числе и на территории СССР. «Смелый» регулярно передавал резидентуре документальную информацию о положении, практических действиях и планах организации «Дашнакцутюн». На основании поступивших от него сведений с 1936 по 1939 год органами госбезопасности были арестованы трое заброшенных в СССР дашнакских эмиссаров, имевших специальные задания. Незадолго до начала Второй мировой войны «Смелый» сообщил о связях руководства дашнаков с представителями немецкой разведки в Иране Майером, Гамотой и Шульцем. К 1935 году резидентуры в Иране сумели внедрить в руководящие центры дашнаков и мусаватистов более 10 агентов.

Работая творчески, часто рискуя, тегеранская резидентура в 30-е годы провела ряд успешных операций. Примером может служить оперативная комбинация, осуществленная под руководством резидента Андрея Макаровича Отрощенко. Она отражает стиль и методы работы разведки тех лет.

А.М. Отрощенко пришел в разведку в 1931 году, уже имея за плечами опыт работы в контрразведке. В марте 1931 года он был направлен в г. Мешхед в качестве заместителя резидента, а в 1934 году возглавил резидентуру. В августе 1937 года был назначен резидентом в Тегеране и проработал там до декабря 1939 года. Под его руководством резидентура добилась заметных успехов. Впоследствии А.М. Отрощенко стал руководителем отделения по странам Ближнего и Среднего Востока. Он принадлежит к плеяде выдающихся советских разведчиков, которые умели сочетать оправданный и разумный риск с глубоко продуманными и подготовленными операциями, действовали смело и решительно.

В конце 1937 года в советское посольство обратился местный житель с просьбой помочь ему принять советское гражданство и выехать в СССР. А.М. Отрощенко дал понять, что для того, чтобы получить право вернуться на Родину, необходимо оказать ей посильную помощь. Посетитель согласился с этим. Среди знакомых «Семена» (такой псевдоним получил новый агент) оказался человек из посольства Японии, где ведал отправлением и получением дипломатической почты. Было решено взять его в «разработку».

«Семен» рассказал, что служащий посольства, «Жук», любит выпивку и карты, содержит любовницу, что требует больших расходов, и постоянно испытывает проблемы с деньгами. По заданию резидентуры «Семен» сказал приятелю, что с ним якобы хочет познакомиться чехословацкий коммерсант. «Жук» ответил, что как сотрудник японского посольства он не имеет права вступать в контакты с иностранцами. Но все же поинтересовался, с какой целью чехословацкий коммерсант хочет познакомиться с ним. «Семен» пояснил, что за хорошее вознаграждение «Жук» мог бы охарактеризовать некоторых японских дипломатов, других сотрудников посольства, в том числе тех, кого резидентура подозревала в принадлежности к японской разведке. «Жук» ответил отказом, заметив, что человек, интересующийся такими вопросами, вряд ли является коммерсантом.

Столкнувшись с такой реакцией, «Семен» постарался оказать нужное влияние на любовницу «Жука», запросы которой постоянно росли. В конце концов «Жук» сам вынужден был пойти на сотрудничество с разведкой. Он попросил «Семена» передать, что готов оказать посильную помощь разведке. Резидент ответил, что агент должен будет передавать на полтора-два часа дипломатическую вализу с гарантией, что возвращаться она будет в неповрежденном виде. Хотя «Жук» и не сомневался, что почта посольства будет вскрываться, стремление заработать взяло верх. Таким образом, у советской разведки появился доступ к секретным документам МИД Японии.

Поступавшая по этому каналу информация помогла раскрыть антисоветские замыслы руководства Страны восходящего солнца.

К началу 30-х годов резидентура в Стамбуле выделялась своей активностью и результативностью в выполнении заданий Центра. Перед ней стояли три основные задачи: «разработка» закордонных белоэмигрантских и антисоветских националистических организаций, проникновение в иностранные спецслужбы и добывание политической информации. Резидентура сумела добиться значительных успехов в освещении проблем первостепенной важности в регионе: внутриполитического положения в Югославии, Румынии, Польше, деятельности польской и румынской разведок в Турции. Разведданные убедительно свидетельствовали о том, что фашистская Германия стремится укрепить свои позиции на Балканах, намереваясь использовать эти страны в качестве аванпоста в будущей войне с Советским Союзом.

В первой половине 30-х годов резидентурам в Турции удалось приобрести несколько хорошо информированных источников. Так, в 1932 году с советской разведкой начал сотрудничать агент «Пижама», служащий посольства Японии. В течение нескольких лет он передавал копии шифртелеграмм и официальных документов посольства. Агент «Чиновник» регулярно предоставлял копии шифртелеграмм посольства Англии, «Хайяр» делился ценной информацией относительно деятельности эмигрантских организаций, а также степени и характера сотрудничества турецких и польских спецслужб.

Волна массовых репрессий конца 30-х годов докатилась и до советских спецслужб Средневосточного региона. Были ликвидированы многие резидентуры в Иране и Афганистане, а в резидентуре в Стамбуле порой работали 1–2 сотрудника. Немало ценных агентов попали под подозрение в предательстве и связях с иностранными разведками. Ослабленная агентурная сеть не могла в полной мере удовлетворить потребности Центра в информации, тогда как угроза германской агрессии становилась все более очевидной.

Тем не менее в предвоенные годы советская разведка в странах Среднего Востока содействовала выработке и осуществлению внешней политики СССР в этом регионе и укреплению позиций в Турции, Иране и Афганистане. Документальная информация, добытая резидентурами, в том числе и шифрпереписка, давала возможность не только выявлять планы и намерения Германии, Англии, Франции, Румынии, Польши, Японии и других государств на Ближнем и Среднем Востоке, но и своевременно предупреждать их акции против СССР.

Резидентуры добились изгнания из стран Среднего Востока ряда германских агентов. Были проведены операции по подставе советских агентов немецкой и английской разведкам с целью дезинформации и срыва их планов.

В целом резидентуры на Среднем Востоке успешно справились с поставленными перед ними задачами.

19. В то время на Дальнем Востоке

Главная задача, которая стояла перед резидентурами советской внешней разведки на Дальнем Востоке накануне Великой Отечественной войны, — не просмотреть нападения Японии на нашу страну, не допустить открытия второго фронта против СССР на Востоке и исключить тем самым возможность одновременной войны с фашистской Германией и милитаристской Японией.

Образование в 1932 году марионеточного государства Маньчжоу-Го трактовалось правящими кругами Токио только как первый крупный шаг к подготовке агрессии против СССР. Эта стратегическая установка содержалась в ряде важных документов, полученных с помощью нашей агентуры. Она заключалась в том, что сначала предусматривалось завоевать Китай, Монголию и лишь затем, обезопасив тылы, двинуться на СССР. Харбинский резидент сообщал о планах Японии в отношении СССР в Иностранный отдел ОГПУ еще в 1925 году, за два года до того, как Москве стало известно о меморандуме премьер-министра Японии Г. Танаки, предусматривавшем в итоге установление японского господства в мире.

Новой точкой отсчета для резидентур на Дальнем Востоке стало развязывание Японией в 1937 году полномасштабной войны против Китая. Возможность удара Японии по СССР напрямую связывалась с быстрым поражением Китая, с неспособностью его весьма неоднородного правительства организовать должный отпор агрессору, и потому резидентуры внешней разведки внимательно следили за отношением к войне различных фракций китайского руководства. Поводов для беспокойства у Советского Союза было предостаточно. Прояпонская группировка во главе с Ван Цзинвэем, бывшим членом правительства Чан Кайши и членом Центрального исполнительного комитета правящей в Китае партии Гоминьдана, как сообщала шанхайская резидентура в Москву, пользуясь трудным положением центрального китайского правительства и неудачами на фронтах, в октябре 1937 года выступила за проведение переговоров с Японией и «заключение мира на любых условиях».

На секретном совещании Ван Цзинвэй ставил вопрос таким образом, что если глава Центрального китайского правительства Чан Кай-ши не примет «мирных» предложений Японии, то он будет добиваться его смещения.

Агентурным путем удалось установить, что Чан Кайши иначе относится к проблеме войны с Японией. Он отдавал себе ясный отчет в том, что мир с Токио на японских условиях означал бы новый взрыв гражданской войны в Китае, крах политики Центрального правительства и неминуемое его смещение. Поэтому он отверг «мирные» предложения Японии и решил продолжать борьбу, исходя из того, что в данной ситуации СССР объективно нужен Китаю в борьбе с Японией.

Наша резидентура сумела получить информацию о совещании высшего руководства Китая 14 декабря 1937 г., на котором Чан Кайши публично назвал СССР «единственным союзником Китая в войне с Японией» и заявил, что «сейчас все надежды Китая на Англию и Америку лопнули». После того как из правительства вывели некоторых прояпонских деятелей, стало возможным провести переговоры Чан Кайши с его политическими соперниками — коммунистами Ван Мином, Мао Цзэдуном и Чжоу Эньлаем о совместных боевых действиях против японцев.

Таким образом, создалась благодатная почва для развертывания работы внешней разведки. Тем более, что готовность к установлению с нами контактов и налаживанию сотрудничества по линии спецслужб проявило гоминьдановское руководство.

Одновременно результативно велась работа по срыву планов внезапного нападения Квантунской армии, сосредоточенной на границах Советского Союза, на СССР и МНР. Наращивание японцами боевых операций в Китае, наряду с непрекращавшимися антисоветскими провокациями, создавало для нашей страны угрозы на Дальнем Востоке. Достаточно сказать, что в 1939 году в регионе было выявлено более 170 японских агентов и чуть меньше — за первое полугодие 1940 года.

Благодаря добытой резидентурой в Харбине информации о приведении в боевую готовность японских войск, насчитывавших 350 тысяч солдат и офицеров, и введении в действие их системы ПВО события у озера Хасан в 1938 году не оказались неожиданными для Москвы. Информированным было командование наших группировок и в районе реки Халхин-Гол в 1939 году, получившее сведения о подготовке японских войск к нападению на Монголию. Ценность добытой внешней разведкой информации трудно принизить: поражение японских войск вынудило подать в отставку не только коман дование Квантунской армии в полном составе, но и находившийся у власти японский кабинет министров, осложнило развитие военного союза Японии с Германией и Италией и поставило под сомнение идею «блицкрига» на Дальнем Востоке.

Все это побудило японское правительство приступить к осуществлению «южного варианта» стратегического плана военных действий и предложить Москве 7 апреля 1941 г. заключить договор о ненападении с условием продажи Советским Союзом Японии Северного Сахалина. Поскольку советская сторона категорически отказалась обсуждать это предложение, переговоры завершились 13 апреля 1941 г. подписанием пакта о нейтралитете[29].

Но соглашение о нейтралитете не решало всех проблем обеспечения безопасности советского Дальнего Востока. Самым опасным противником там накануне войны оставалась Япония. Учитывая это, усилия резидентур в Китае направлялись Центром на разведывательное проникновение в японские объекты, особенно в спецслужбы, штабы войск, и вскрытие их деятельности, враждебной СССР. По мере продвижения японских войск в глубь Китая перед рядом резидентур ставились задачи не только добывания военностратегической и военно-политической информации, но и содействия в создании партизанских отрядов и диверсионных групп из китайцев.

На случай войны Японии с СССР Центр создал в Харбине и Шанхае нелегальные резидентуры, а в некоторые другие города направил нелегалов, снабженных радиоприемниками. Предусматривалось также использование курьеров Центра, намечались и другие меры по получению разведывательной информации в условиях войны с Японией.

Всего функционировало 12 «легальных» резидентур — в Чунцине, Ланьчжоу, Харбине, Шанхае, а также в городах Синьцзяна — Урумчи, Кульдже, Чугучаке, Шара-Сумэ, Хами, Кашгаре, Хотане, Аксу. В кризисной ситуации (постоянные антисоветские провокации, активные действия со стороны японских спецслужб) действовал оперативный состав на оккупированной японцами территории — в Шанхае, Харбине и в Маньчжурии. Относительно благоприятные условия для разведывательной работы существовали в Синьцзяне, но там с 1941 года начал мешать дубань (губернатор) Шэнь Шицай, перешедший на антисоветские позиции.

Не будет преувеличением, однако, утверждать, что центр тяжести всей разведывательной деятельности в сентябре 1939 года переместился во временную столицу Китая Чунцин, куда для исполнения обязанностей посла СССР и главного резидента прибыл 34-летний А.С. Панюшкин. Это обусловливалось крайне сложной международной обстановкой, характеризовавшейся нападением Германии на Польшу и началом войны в Европе, заключением в июле 1939 года англо-японского соглашения (соглашение Арита-Крейги) — английского варианта «дальневосточного Мюнхена».

Тогда же среди членов китайского правительства увеличилось число сторонников «умиротворения агрессора» путем незамедлительного заключения мира с Японией на любых условиях, в связи с чем возросла опасность капитуляции Китая. Даже среди сторонников продолжения войны с Японией, возглавляемых Чан Кайши, начались колебания, и они также стали склоняться к заключению мира с Японией, но на приемлемых для Китая условиях и при посредничестве США и Англии. Все зримее обозначалась задача как нашего посольства, так и главной резидентуры: удержать центральную администрацию Китая на позициях активного сопротивления. Над этой проблемой постоянно работали и дипломаты, и оперативные работники резидентуры.

Понимая, что для добывания актуальной и приоритетной информации по всему комплексу интересующих Центр проблем необходимы ценные источники среди государственных, политических и общественных деятелей страны, А.С. Панюшкин и оперативные сотрудники принялись энергично устанавливать полезные связи. По воспоминаниям очевидцев — ветеранов разведки, не было ни одного дня, чтобы главный резидент не проводил с кем-либо из авторитетных деятелей Гоминьдана «бесед влияния». Цель — поиск союзников, заинтересованных в том, чтобы Япония не смогла склонить Китай к капитуляции.

На фоне начавшихся в 1939 году вооруженных столкновений между гоминвдановскими войсками и вооруженными силами КПК исключительную важность приобретал вопрос об адресатах наших военных поставок, которые каждая из противоборствующих сторон старалась использовать в своих целях. В связи с этим А.С. Панюшкин постоянно напоминал государственным и политическим деятелям, в том числе и Чан Кайши и его окружению, что СССР предоставляет вооружение Китаю для борьбы с японскими агрессорами, а не для развязывания междоусобной гражданской войны, что правящие круги должны сделать из этого однозначные выводы, ибо в противном случае Москва будет вынуждена прекратить свою материальную и военную помощь.

Тем не менее понимавший, как никто другой, значимость нашей военной помощи Китаю главный резидент был против ее приостановки. Он считал, что это может способствовать капитуляции Чан Кайши, так как без вооружения китайские войска были бы не в состоянии сопротивляться современной японской армии. Весной 1940 года, в частности, он направил в Центр телеграмму с рекомендацией срочно оказать Китаю дополнительную помощь вооружением во избежание его возможной капитуляции. Вскоре пришел ответ с предложением пригласить Чан Кайши в Москву и сообщить о размере нашей новой партии оружия.

Главному резиденту удалось установить доверительные отношения с рядом прогрессивных и либерально настроенных лиц, стоявших на позициях укрепления дружбы с СССР, продолжения антияпон-ской войны и сотрудничества Гоминьдана с КПК. Они были в курсе происходящего в высших эшелонах власти и в определенной степени могли оказывать влияние на принятие ответственных решений по различным аспектам внутренней и внешней политики. Среди них особенно полезными были маршал Фэн Юйсян, один из заместителей Чан Кайши в военном комитете Центрального правительства, сын Сунь Ятсена — Сунь Фо, председатель парламента и председатель китайско-советского общества по культурным связям, вдова Сунь Ятсена — Сунь Цинлин и др.

Не без непосредственного участия А.С. Панюшкина, к чьим рекомендациям не раз прибегал Чан Кайши, нашим военным советникам удалось убедить Центральное правительство принять действенные меры к срыву наступления японских войск, для чего был разработан оперативный план обороны города Чанша. После этой операции, длившейся около 20 дней, японцы не досчитались 30 тыс. солдат и офицеров. Потери китайских войск были значительно меньшими. Достигнутый при обороне Чанша успех поднял боевой дух и настроение не только руководящих кругов, но и широких народных масс Китая.

К 1940 году наметились реальная опасность обострения конфронтации между Гоминьданом и КПК в Северном Китае и бурный рост капитулянтских настроений в руководстве Гоминьдана в пользу завершения японо-китайской войны. Поэтому послу пришлось использовать все возможности — легальные и неофициальные, чтобы не допустить развязывания гражданской войны и разрыва сотрудничества между Чан Кайши и Мао Цзэдуном. Главный резидент в беседах с влиятельными государственными и политическими деятелями, в том числе с Чан Кайши, акцентировал их внимание на недопустимости гражданской войны, гибельной для Китая, поиске путей урегулирования разногласий и мирных договоренностей по всем спорным вопросам.

В 1941 году обострившиеся отношения между Гоминьданом и КПК вылились в открытую войну. После нападения в январе гоминьданов-ских войск на 4-ю Новую армию коммунистов Чан Кайши объявил о ее роспуске. В складывавшихся условиях резидентура в Чунцине резко активизировала свои усилия по созданию Единого общенационального фронта.

С разрешения Центра резидентура задолго до нападения гоминьдановских войск на 4-ю Новую армию передала Чжоу Эньлаю достоверную информацию о намерениях Чан Кайши потребовать от КПК отвести эту армию от района Шанхая и о возможной военной операции против нее. Во избежание резкого обострения отношений между партиями резидентура настоятельно рекомендовала Чжоу Эньлаю не считать Чан Кайши основным виновником столкновения, а сосредоточить усилия на разоблачении прояпонских элементов внутри Гоминьдана, выступавших против создания Единого общенационального фронта Китая.

Главная «легальная» резидентура достаточно полно и своевременно информировала Центр об основных проблемах внутренней и внешней политики Китая, о позиции Чан Кайши и его окружения в отношении СССР, Японии, США, Англии, Франции, деятельности американцев, англичан и немцев в Китае, пронемецкой и прояпонской группировок в правительстве и Гоминьдане, о борьбе между Гоминьданом и КПК, а также внутри самого Гоминьдана. В мае 1941 года Москва была поставлена в известность о готовящемся нападении Гитлера на Советский Союз, а в июне 1941 года она получила оперативный план германского военного командования о главных направлениях продвижения фашистских войск, полученный от военного атташе Китая в Германии.

Так действовали до начала Великой Отечественной войны и другие резидентуры внешней разведки в Китае. Оперативный состав активно содействовал советской дипломатии в поддержке Единого общенационального фронта как одного из наиболее важных факторов сдерживания Японии от вооруженного выступления против СССР, в подготовке условий на северо-западе Китая для оказания противодействия Квантунской армии на случай нападения Японии на СССР и в добывании исчерпывающей информации о военно-стратегических планах Токио.

Основная тяжесть разведывательной работы приходилась на чунцинскую резидентуру. Всего шесть оперативных сотрудников было в составе этой резидентуры, но зато каких! Это и видный дипломат-разведчик А.С. Панюшкин, и один из будущих руководящих работников разведки Л.М. Миклашевский, и другие.

Труд разведчиков высоко оценен Родиной. За достигнутые успехи в разведывательной работе в конце 1942 года орден Ленина был вручен А.С. Панюшкину, удостоены государственных наград СССР и все другие сотрудники чунцинской резидентуры — Л.М. Миклашевский, П.И. Куликов, В.А. Жунев, В.С. Смирнов, Ф.М. Щеглов.

20. Борьба за независимый Китай

Весомый вклад в оказание масштабной помощи китайскому народу, ведущему длительную борьбу за целостность и национальную независимость, внесли не только вооруженные силы СССР, но и его разведка, которая, как сухо констатировалось в одном из ее документов тех лет, длительное время оставалась «не только органом осведомления высшего руководства своей страны, но и активным проводником нужных ему решений». Советская политика на китайском направлении базировалась на стремлении сохранить Китай как единое неделимое целое, а многонациональный Синьцзян, другие провинции и районы, где действовали милитаристские группировки сепаратистов, — как его неотъемлемые составные части. Именно эти задачи были приоритетными в деятельности резидентур внешней разведки в Китае, которых к 1927 году насчитывалось 17.

Иначе вели себя ведущие страны Запада и Япония, всячески осложнявшие межнациональные отношения в стране и поддерживавшие сепаратистские силы, стремясь их руками подавить борьбу китайцев за национальное освобождение. Только в 1925-м и в начале 1926 года Япония, США, Англия, Франция предоставили одной из милитаристских группировок в Северном Китае около 220 тыс. винтовок и карабинов, 70 млн патронов, а также артиллерийские орудия, танки и самолеты. Военные инструкторы и сотрудники спецслужб Японии, Англии, других западных держав постоянно находились в войсках местных милитаристов.

Советское правительство в свое время поддерживало национальные армии маршала Фэн Юйсяна и генерала Ху Цзиньи, заявлявших о своем стремлении вести борьбу за избавление Китая от колониального засилья и против японских ставленников Чжан Цзолина и У Пэйфу. Но, выражая готовность оказывать военную помощь национальным армиям, Советский Союз совершенно определенно высказывал негативное отношение к сепаратистским настроениям некоторых китайских военачальников.

Внешняя разведка неизменно активно противодействовала настойчивым попыткам спецслужб ряда государств, в первую очередь Японии, создать на территории Китая ряд марионеточных государств наподобие Маньчжоу-Го.

Обратимся к конкретным фактам. Еще в 1923 году для оперативного состава резидентур, действовавших в Северном Китае, не остались незамеченными планы создания японскими спецслужбами в Северной Маньчжурии «особого мусульманского района», намерения японцев развернуть в этих целях разведывательную работу в мусульманском движении в советской Средней Азии и провоцировать выступления против китайских властей мусульман, бежавших в северо-восточные провинции Китая из центральных районов России в период Гражданской войны.

На острие нейтрализации сепаратистских планов Японии оказалась резидентура в Харбине. Стремясь поставить работу японцев по использованию мусульман под свой контроль, она в том же году создала фиктивный Дальневосточный мусульманский комитет. Переговоры с комитетом вел японский консул в Харбине. Через этот ле-гендированный орган резидентура постоянно была в курсе многих мероприятий японцев по использованию мусульман, смогла энергично противодействовать им и в конечном счете вынудила отказаться от реализации своих замыслов.

Еще одним успехом харбинской резидентуры явилась добыча документальных данных о наличии у Токио планов создания в 1928 году в Северо-Восточном Китае «Независимой Маньчжурской республики». В августе харбинская резидентура информировала Центр о состоявшихся переговорах между японцами и их ставленником Чжан Сюэляном, в ходе которых были выдвинуты следующие условия:

1. На территории Маньчжурии и Внутренней Монголии образуется под протекторатом Японии буферное государство под названием «Независимая Маньчжурская республика».

2. Япония берет на себя обязательство содействовать включению в новое буферное государство Внешней Монголии.

3. Новое маньчжурское правительство отказывается от активных действий против правительства собственно Китая, но одновременно обязуется бороться против коммунистического движения.

4. Новое маньчжурское правительство обязуется вести агрессивную политику в отношении интересов СССР в Северной Маньчжурии.

В случае отказа местных сепаратистов от вышеназванных предложений Япония угрожала создать в Маньчжурии такую политическую и экономическую ситуацию, которая приведет к ее последующей оккупации.

Добытые резидентурами внешней разведки агентурным путем документальные материалы свидетельствовали о наличии у секретных служб Токио планов отторжения от Китая другого крупного района, заселенного монголами[30]. Реализацией этих аннексионистских планов активно занималась в 1930–1931 годах японская военная миссия в Харбине. По полученным данным, японцы настойчиво подталкивали монголов к тому, чтобы начать вооруженные выступления против китайцев с требованием предоставления этому району автономии.

Особое место в планах ведущих стран Запада и Японии занимал имеющий исключительно важное стратегическое значение и богатый полезными ископаемыми Синьцзян. Англия и Япония в 30-е годы рассматривали эту окраину Китая как плацдарм для борьбы с СССР. Там укрывались бежавшие из СССР оппозиционеры, прежде всего басмачи, которые периодически совершали набеги на пограничные населенные пункты советских среднеазиатских республик и Казахстана.

Политическое положение в Синьцзяне в начале 30-х годов оставалось неустойчивым. Провинция управлялась ставленником центрального правительства У Чжунсинем, чья жестокость вызывала к нему ненависть всего местного населения. В апреле 1933 года в Урумчи — столице Синьцзяна — власть ставленника была свергнута, после чего правительство возглавил бывший начальник штаба Синьцзянского военного округа Шэнь Шицай. Однако у нового ставленника центрального правительства не оказалось достаточно сил для борьбы с поддерживаемыми японцами дунганами[31], и это побудило его обратиться за помощью к правительству СССР. Исходя из необходимости обеспечения безопасности собственных границ, правительство СССР удовлетворило просьбу Шэнь Шицая, временно введя в Синьцзян войска и помогая оружием, что привело к ликвидации восстания дунган и постепенному восстановлению нормальной жизни провинции.

Упрочение положения Шэнь Шицая не без советского содействия вызвало болезненную реакцию в Лондоне. Используя в качестве прикрытия консульские учреждения в Синьцзяне, Интеллидженс сервис стремилась укрепить политическое и экономическое влияние Англии в регионе под предлогом недопущения «проникновения коммунизма» в Индию и Афганистан. В 1936 году английскими спецслужбами была предпринята попытка отторжения Синьцзяна от Китая. Советская резидентура в Урумчи вскрыла подготовку заговора панисламистской организации, ставившей целью свергнуть правительство Шэнь Шицая и создать «независимое» государство. Оперативному составу резидентуры удалось добыть документ английской разведки, в котором ставилась главная задача деятельности панисламистских организаций в регионе: подчинить Синьцзян Англии и отсюда направить основной удар по СССР. Благодаря своевременно полученной исчерпывающей информации китайцам удалось ликвидировать заговор.

В 1939 году английская агентура вела подготовку восстания местного полка, укомплектованного киргизами, однако благодаря своевременно полученным резидентурой сведениям эту акцию удалось предотвратить. На основе материалов резидентуры были скомпрометированы причастные к этому секретарь и несколько сотрудников английского консульства в Кашгаре, которым пришлось покинуть Синьцзян.

Наибольшую опасность как для СССР, так и для Китая в 30-х годах представляла Япония. Анализ агентурных материалов за 1934-й и первую половину 1935 года показывал, что японцы проявляли исключительный интерес к Синьцзяну и непрерывно активизировали в нем свою разведывательную работу. Об этом свидетельствовали многочисленные данные об использовании в разведывательных целях агентуры из мусульман и русских белоэмигрантов, направлении разведывательных групп под видом японских и китайско-японских геологических экспедиций в Синьцзян; призывы к местному населению вести непримиримую борьбу с правительством Шэнь Шицая; настойчивое влияние на личный состав расквартированной в Кашгаре уйгурской дивизии и оппозиционно настроенных в отношении правительства в Урумчи деятелей; появление японской агентуры в Кашгаре и Кульдже. Нашими резидентурами в Синьцзяне были своевременно добыты агентурные материалы о поддержке Токио дунганских сепаратистов генералов братьев Ма, ориентировавшихся на Японию и стремившихся создать в регионе «великое дунганское государство Северо-Запада».

Имеющиеся в архиве СВР материалы позволяют воссоздать картину одного из крупных выступлений синьцзянских сепаратистов против правительства Шэнь Шицая и роль в поддержке мятежников иностранных спецслужб. Руководителем мятежа являлся бывший командир 6-й уйгурской дивизии Мамут Сиджан, не веривший в помощь уйгурам со стороны СССР («Москва помогает только китайцам, а не уйгурам!») и неудовлетворенный своим бесперспективным, как ему казалось, положением среди других военачальников. «Нам нечего опасаться, — заявил Мамуг Сиджан в своем близком окружении. — Я получил очень приятное сообщение от английского консула. В случае восстания мы можем двинуться на границу, где нам незамедлительно будет оказана помощь оружием и самолетами». Подобное заявление нельзя было квалифицировать как пустую похвальбу, так как британский консул в Кашгаре с первых дней своего пребывания проявлял особое внимание к Мамуту Сиджану, рассматривая его как подлинного уйгурского вождя в противовес китайским военным и гражданским губернаторам.

Заручившись такой поддержкой, Мамут Сиджан, как видно из телеграммы резидентуры из Урумчи в Центр от 1 апреля 1937 г., вступил в крепость Янги-Гиссар, где намеревался выдвинуть ультиматум перед урумчийским правительством с обещанием поднять народ на вооруженную борьбу и уйти в горы в случае неприятия его требований. Одновременно им предпринимались попытки войти в контакт с японцами, которые, по оценке Сиджана, «ждут восстания, чтобы продвинуть свои войска с намерением помочь в приходе к власти исламского правительства».

Последующие события датированы июлем 1937 года, когда мятежники, закрепившись в Яркенде и прилегающих населенных пунктах, усиленно занимались мобилизацией населения и вели агитацию под лозунгом «Война за ислам, против урумчийского правительства и влияния СССР на юге Синьцзяна». На первых порах они беспрепятственно заняли ряд городов (Меркет, Янги-Гиссар, Файзабад), где казнили правительственных чиновников и пополнили свои силы людьми, лошадьми, фуражом, продовольствием. Англичане и японцы работали в тесной связи, делили между собой сферы влияния, объединяя усилия в борьбе с Москвой.

К тому времени становилось совершенно очевидным, что мятеж Мамут Сиджана не мог иметь решающего значения для юга Синьцзяна, даже при условии поддержки его населением нескольких уездов, поскольку правительственным войскам ликвидировать восстание не представляло особого труда. Однако за спиной мятежников 6-й дивизии появились дунганские сепаратисты. Так, командир 36-й дивизии Ма Хуншань и начальник штаба Бай Цзыли стали оказывать помощь повстанцам боеприпасами и продовольствием, стремясь к захвату всего южного Синьцзяна. В изменившейся таким образом оперативной обстановке английское консульство в Кашгаре через свою агентуру в окружении Ма Хуншаня развернуло интенсивную агитацию населения района за образование «независимого исламского государства».

Какие контрмеры принимала в тех условиях наша резидентура? В полной мере оправдал себя метод внедрения в мусульманские круги проверенной агентуры для разоблачения и нейтрализации действий английских и японских агентов. Столь же эффективными оказались дискредитация Ма Хуншаня и его окружения, действовавшего по указке японцев, стремившегося уничтожить китайскую власть, а также продвижение на руководящие позиции противников сепаратистской политики мятежников. В результате к 12 октября 1937 г. пехотная бригада 36-й дивизии перешла на сторону правительственных войск. Ма Хуншань с небольшой колонной и награбленным у населения имуществом бежал в Индию, откуда продолжал диверсии против Китая. В самом Урумчи удалось быстро раскрыть тайную организацию, которая ставила задачей свергнуть правительство, убить губернатора, отторгнуть Синьцзян от Китая и полностью изолировать его от внешнего мира.

Последующие события показали, что Шэнь Шицай начал постепенно готовить почву для разрыва с СССР. После 1938 года, укрепив свое положение, он стал удалять из правительственного и административного аппарата прогрессивных и просоветски настроенных деятелей. В 1940 году, по сообщению резидентуры из Урумчи, Шэнь Шицай, прежде чем назначить кого-либо из прибывших на ту или иную должность после учебы в СССР, лично принимал кандидатов, причем беседы иногда принимали характер допросов. К 1941 году Шэнь Шицай полностью разорвал дружеские экономические и культурные отношения Синьцзяна с СССР, стал открыто сближаться с США и Англией.

Существенная помощь со стороны внешней разведки оказывалась китайцам в период освободительной войны (1937–1945 гг.), при организации диверсий против японских войск. Диверсионная работа проводилась в основном через китайские партизанские отряды, которые снабжались деньгами, вооружением и боеприпасами.

Большую работу по созданию разведывательно-диверсионных групп из китайцев, их заброске на территорию, контролируемую японцами, провела резидентура в Ханькоу. Особенно успешно действовал отряд под командованием агента «Сы Чэ» в уезде Пинлу. Численность его достигла 1 тыс. человек, вооруженных и снаряженных на средства, полученные от резидентуры. Этот отряд совершал нападения на гарнизоны японцев, в одном из боев разгромил батальон их войск. В дальнейшем партизанский отряд слился с 8-й Народнореволюционной армией Китая.

Многоплановая масштабная помощь, оказываемая СССР китайскому народу на протяжении десятилетий, затронула в конце 30-х годов и сферу совместной разведывательной деятельности, причем заинтересованность в установлении контактов и налаживании сотрудничества с советской разведкой проявила разведка центрального правительства, находившегося в Чунцине. В апреле 1938 года во время переговоров с советским представителем начальник 2-го отдела Военного комитета (китайская внутренняя разведка), генерал Чжан Цзолин поднял вопрос о желательности сотрудничества между китайской и советской разведками в целях проведения следующей работы:

1. Китайцы передают нам материалы по белоэмиграции, иностранцам и троцкистам, а мы сообщаем им имена известных нам японских агентов.

2. Китайцы будут передавать нам японские шифровки, а мы наладим в Москве их расшифровку и передадим партнерам их содержание.

3. Для совместной работы против Японии наша резидентура в Шанхае и нелегальная китайская резидентура будут связаны непосредственно либо через связника.

Советская сторона тщательно рассмотрела китайское предложение, подписав соглашение на правительственном уровне по некоторым вопросам совместной борьбы с японцами.

На основе достигнутой договоренности в 1938 году было создано на паритетных началах Объединенное бюро для ведения совместной разведывательной работы против Японии (руководитель — генерал Чжан Цзолин, его помощник советский представитель). Объединенное бюро состояло из трех отделов: 1-й отдел занимался организацией разведывательной сети, подготовкой личного состава и изучением оперативной техники; 2-й отдел — информационный, обрабатывал агентурные сообщения; 3-й отдел — хозяйственный. Расходы по содержанию агентурной сети в размере 20 тыс. американских долларов в год распределялись поровну между договаривающимися сторонами.

В мае 1938 года 7-й отдел Главного управления государственной безопасности командировал в Объединенное бюро под прикрытием РУ РККА сначала одного, а затем второго оперативного работника. В конце 1938 года они информировали, что китайской разведкой создано семь нелегальных резидентур, действовавших активно в Нин-ся, Ханькоу, Тяньцзине и Гонконге. Некоторая информация поступала из резидентур в Пекине, Циндао и Цзинани. Связь с резидентурами поддерживалась по радио и через связных.

От этих резидентур китайская разведка получала сведения о дислокации японских войск, их переброске, подготовке боевых операций, в том числе налетов японской авиации на города Китая.

Вместе с тем, отмечали наши оперативные сотрудники, работа китайской разведки страдала серьезными недостатками: слабой оставалась организация подготовки агентов для заброски в японский тыл, допускались грубые нарушения правил конспирации в самом Объединенном бюро, а также в резидентурах. Халатность и безответственность часто приводили к провалам и другим нежелательным последствиям. Расшифровка агентурных сообщений была очень медленной, в результате чего донесения о подготовке рейдов японской авиации иногда поступали руководству после совершения налетов.

В период работы в Объединенном бюро китайцы пытались разрабатывать и вербовать советских разведчиков. В дальнейшем китайская сторона, ограничивая свой вклад, стала требовать от нас передачи рецептов тайнописи, шифров, оперативной техники для пеленгации нелегальных радиостанций японских шпионов и других специфических материалов. Постепенно советских представителей пришлось отозвать, и сотрудничество с китайской разведкой стало носить эпизодический характер.

Как явствует из вышеизложенного, резидентуры не только обеспечивали Центр информацией о намерениях Японии в военной, политической и экономической областях, но и предпринимали конкретные действия по нейтрализации и срыву дальнейших попыток Токио дезинтегрировать Китай, который к 40-м годам оказался разделенным на несколько частей. Деятельность резидентур внешней разведки в Китае объективно содействовала усилиям патриотических кругов этой страны по созданию необходимых условий для объединения государства и достижения окончательной победы в борьбе за свою свободу и независимость в 1949 году.

21. Под лучами восходящего солнца

Молодой человек — назовем его «Абэ» — из древней самурайской обедневшей семьи, получив военную подготовку и специальность, мечтал сделать карьеру и разбогатеть. Казалось, судьба предоставила ему для этого шанс.

В 1918 году, воспользовавшись хаосом Гражданской войны в России, Япония предприняла попытку силой захватить российский Дальний Восток. В Приморье был послан экспедиционный корпус.

В составе штаба японских войск во Владивостоке высадился и молодой офицер «Абэ». Он добросовестно исполнял свои обязанности и нес все тяготы войны. За участие в боевых действиях и операциях против партизан и подпольщиков получил боевой орден.

Одновременно «Абэ» изучал нравы и обычаи местного населения, пытался понять происходящие в России события.

25 октября 1922 г. после успешных боев с японцами части Отдельной Краснознаменной Дальневосточной армии и партизаны вступили во Владивосток и интервентам пришлось спешно эвакуироваться. Вместе с японцами в Маньчжурию, Корею и Японию уходили остатки колчаковской армии, казачьи части атамана Семенова, отряды генерала Каппеля и др. В Маньчжурии оказались сотни тысяч бывших российских граждан. Массы российских эмигрантов привлекли внимание вождей белой эмиграции в Европе. В Китай устремились их представители с целью создания единого фронта эмигрантов для борьбы с Советской Россией.

В то же время с финансовой помощью и под контролем японцев в Маньчжурии создаются эмигрантские организации: «Братство русской правды» (БРП), «Бюро по делам русских эмигрантов» (БРЭМ), «Трудовая крестьянская партия» (ТКП), «Сибирский круг», «Российская фашистская партия» (РФП) и др. Большая часть этих организаций провозгласила своей целью отделение от СССР дальневосточных районов и Восточной Сибири, создание на этой территории государства под протекторатом Японии.

Значительная часть русской эмиграции на Дальнем Востоке стала благодатной средой для работы японской и других разведок. Из нее вербовалась агентура, набирались боевики в отряды и диверсионно-разведывательные группы, засылавшиеся на территорию России для продолжения вооруженной борьбы с советской властью и выполнения заданий японской разведки.

В директиве ИНО ОГПУ, направленной в резидентуры на Дальнем Востоке в сентябре 1930 года, в частности, говорилось: «…желательно получать от вас периодически краткие обзоры… настроений и планов белогвардейских группировок. Вскрывайте посредством более глубокого анализа действительную подоплеку тех или других мероприятий «белых вождей», специально заостряя внимание на ко-мандирах-партизанах, учитывая их конкретную работу по подготовке диверсионных и террористических актов… Выявляйте нити связи с Европой — какие оттуда поступают директивы, кто заинтересован в их осуществлении и т. д. Всегда надо пытаться выяснить, кто стоит за спиной той или другой белой группировки. Надо выявлять среди враждебно настроенной эмиграции английскую, французскую и особенно японскую агентуру».

…После эвакуации из Приморья «Абэ» служил в одной из частей Корейской армии[32] в Сеуле. Он готовил агентуру и разведывательные группы из числа русских эмигрантов, корейцев и китайцев, направлял их в Приморскую и Амурскую области для ведения разведки, допрашивал перебежчиков из СССР.

С середины 20-х годов «Абэ» было поручено поддерживать официальный контакт с открывшимся генеральным консульством СССР с задачей сбора разведывательной информации иод предлогом оказания помощи русским дипломатам в различных бытовых и хозяйственных вопросах, выявлять советских разведчиков.

На встречах и в беседах с сотрудниками генконсульства он не скрывал, чем занимается, проявлял готовность оказать услуги, откровенно рассказывал о своих материальных затруднениях и, рассчитывая на приличные комиссионные, предлагал консульству свои услуги в качестве посредника в продаже унаследованных от царской миссии земельных участков.

В 1927 году генеральным консулом СССР в Сеуле был назначен сотрудник Иностранного отдела ОГПУ Иван Андреевич Чичаев. Он решил использовать готовность «Абэ» сотрудничать с советскими людьми. В ходе одной из бесед японский офицер дал согласие выполнить конфиденциальную просьбу, связанную с покупкой в городе кое-каких изданий ограниченного распространения. «Абэ» принес необходимые материалы и получил небольшую сумму.

Чичаев и «Абэ» вскоре прониклись взаимным доверием. «Абэ» стал передавать документы Генерального штаба Японии, штабов Корейской и Кванту некой армий, Главного жандармского управления, полиции, генерал-губернаторства Кореи, органов военной разведки и контрразведки. В числе полученных документов была и разработанная в 1927 году премьер-министром и министром иностранных дел Японии генералом Танакой Гиити программа японской военной экспансии и борьбы за мировое господство, позднее широко известная миру как меморандум Танаки.

Этот документ особой важности и секретности гласил: «…для того чтобы завоевать Китай, мы должны сначала завоевать Маньчжурию и Монголию. Для того чтобы завоевать мир, мы должны сначала завоевать Китай. Если мы сумеем завоевать Китай, все остальные азиатские страны и страны Южных морей будут нас бояться и капитулируют перед нами…

Имея в своем распоряжении все ресурсы Китая, мы перейдем к завоеванию Индии, Архипелага, Малой Азии, Центральной Азии и даже Европы. Но захват в свои руки контроля над Маньчжурией и Монголией является первым шагом…»

В меморандуме предполагалась и война с Советским Союзом. «В программу нашего национального роста входит, по-видимому, — писал Танака, — необходимость вновь скрестить наши мечи с Россией на полях Монголии в целях овладения богатствами Северной Маньчжурии»[33].

Угроза дальневосточным районам СССР со стороны Японии возрастала, и в Москве все более ощущалась потребность в достоверной информации о практических действиях Японии по проникновению в Северный Китай, Маньчжурию и Монголию. Поэтому резидентура ИНО ОГПУ в Сеуле получила следующее указание Центра: «В дальнейшей работе особенное внимание обращайте на выявление всяких фактов подготовки агрессии против СССР вообще и советских интересов в Северной Маньчжурии, в Монголии и на Дальнем Востоке в частности».

Попутно Центр дал оценку некоторых сведений, добытых резидентурой. «Среди присланных Вами материалов, — говорилось в письме Москвы, — были очень интересные документы… доклад 2-го отдела Генштаба по маньчжуро-монгольскому вопросу, перевод которого Вы прислали. Такие документы весьма важны и их обязательно надо фотографировать».

«Это же касается присланных Вами переводов о Семенове, о шпионах и провокаторах, потому что здесь также требуется строгая документальность».

По заданию резидентуры «Абэ» привлек к работе на советскую разведку офицеров штаба Корейской армии «Чона» и «Тура», сотрудников Главного жандармского управления «Сая» и «Ли», служащего Корейского генерал-губернаторства «Мака», своего брата «Кима», военнослужащего  «Кана», ставших впоследствии источниками ценной документальной информации.

Из характеристики «Тура», данной ему резидентом Г.П. Каспаровым в 1935 году: «Завербован в 1932 году… Регулярно дает большое количество материалов, исключительно подлинников. Дал много ценных материалов по японской разведке в СССР, подготовке Японии к войне, международной политике Японии и т. д. Основные группы добываемых материалов: 1) секретные сводки и журналы Генерального штаба и других центральных органов, 2) сводки и оперативные документы японских органов в Маньчжурии — штаба Квантунской армии, Харбинской военной миссии и других военных миссий, 3) сводки и другие разведывательные и оперативно-стратегические материалы штаба Корейской армии, 4) описания маневров, руководства по боевой подготовке и т. п. материалы военного министерства».

Особую ценность представили для Москвы мобилизационные планы Корейской армии ряда предвоенных лет, переданные нам «Туром» и «Чоном», а также материалы о провалах, грозящих агентуре советской разведки в Маньчжурии, Китае и Корее, о разведке японцами территории советского Дальнего Востока.

Что же привело «Абэ» к сотрудничеству с советской разведкой?

Руководивший его работой в 1930–1932 годах Е.М. Калужский впоследствии писал, что «Абэ» в откровенных разговорах с ним «отзывался весьма критически об офицерах и жандармах как о тупицах и лодырях, рассказывал эпизоды, характеризующие отсталость офицерства, его бытовое разложение и т. д. Он неоднократно возвращался к вопросу о том, что… ему приходится подчиняться и получать указания от людей, стоящих ниже его по способностям и развитию.

За время общения с советскими разведчиками «Абэ» сильно «обрусел». Это выражалось в некоторых мелочах: предпочитал носить европейскую одежду, охотно пил водку и у себя дома даже поигрывал на гитаре — занятие для японца совершенно необычное.

Нужно подчеркнуть, что при несомненном уме и большой изворотливости «Абэ» отличался излишней самоуверенностью, был убежден в своей способности найти выход из любого положения».

В 1932 году Япония создала на северо-востоке Китая марионеточное государство Маньчжоу-Го, провозгласила его «независимость» и фактически оккупировала Маньчжурию. В Маньчжурии разместились основные японские службы, претворявшие в жизнь программу меморандума Танаки: штаб Квантунской армии, посольство Японии, японские военные миссии и др. Центрами деятельности японцев стали города Харбин, Мукден, Порт-Артур, Дайрен (Дальний, Далянь), Тяньцзинь. На границах с Советским Союзом и Монгольской Народной Республикой начала создаваться мощная военная группировка, получившая название Квантунской армии.

Положение в Маньчжоу-Го было объектом пристального внимания советской разведки. Еще в 1926 году резидент в Харбине докладывал начальнику ИНО ОГПУ М.А. Трилиссеру: «Резидентура ИНО ОГПУ в Северной Маньчжурии с центром в Харбине… ведет регулярную и систематическую работу по перлюстрации дипломатических и других секретных почт целого ряда японских учреждений. Японский Генеральный штаб, военные японские миссии в Китае, японские армии: в Квантунской области (Порт-Артур), Корее (Сеул), Китае (Тяньцзинь) и другие вошли в сферу действия нашей разведки».

Однако часть важных японских учреждений в Маньчжурии оставалась вне досягаемости резидентуры. Поэтому руководство разведки приняло решение добиваться перевода «Абэ» из Сеула в Харбин. И в начале 30-х годов «Абэ» переехал в Харбин, предварительно заручившись рекомендациями начальника Главного жандармского управления Кореи генерал-майора Ивасы и начальника штаба полковника Такэды. В его новые служебные обязанности входило следующее: сбор политической информации и составление для японского командования разведывательных докладов, обработка сообщений русской агентуры, поддержание связи с японской военной миссией и полицией, работа с эмигрантскими организациями в качестве «советника», обеспечение передвижения по территории Маньчжурии агентуры и разведывательных групп, засылаемых японцами в Советский Союз.

С появлением «Абэ» в Маньчжурии поток информации в резидентуру возрос настолько, что в феврале 1934 года резидент просит Центр о присылке дополнительных переводчиков: «Оперативная нагрузка резидентуры растет. Особенно мы зашились по японскому сектору… Чтобы хоть немного разгрузиться, мы вынуждены с колоссальным риском использовать «Пана»… на несколько дней вызвали переводчика из Мукдена и даже работника из Тяньцзиня».

В Центр поступала информация об агентуре японцев, ее работе по советским учреждениям, по разведке на советской территории, о формировании воинских частей из эмигрантов, о советских гражданах, за которыми устанавливалась слежка японской контрразведкой. «Абэ» предупредил о том, что японцы завербовали сотрудника резидентуры военной разведки, что дало возможность сорвать намечаемые широкомасштабные политические и дипломатические провокации. По материалам «Абэ» были разоблачены несколько японских провокаторов, которые, выступая иод видом представителей советской разведки, создали «разведывательную сеть» из патриотически настроенных русских, а также проникли в подпольные ячейки профсоюзов и парторганизаций служащих на КВЖД. От «Абэ» поступали сообщения о фактах перевербовки японцами советской агентуры из числа китайцев и корейцев, засылавшихся разведотделом ОКДВ в Маньчжурию.

Информация «Абэ» о позиции японской военщины во время переговоров о продаже КВЖД была для нашей страны буквально на вес золота: советская делегация смогла успешно противостоять настойчивым и необоснованным требованиям японцев о снижении цены железной дороги.

С помощью «Абэ» нашей резидентуре удалось провести ряд операций по компрометации и выдворению из Маньчжурии наиболее активных вождей белой эмиграции — агентов и пособников японской разведки, не позволить японцам создать из эмигрантов сколько-нибудь значительные воинские формирования.

«Абэ» добывал документальную информацию о прибытии и размещении в Маньчжурии японских войск, их вооружении и техническом оснащении, готовности к военным действиям против Советского Союза. Эти сведения становились все более важными.

Резидентура дала «Абэ» такую характеристику: «очень неглуп, изворотлив, безусловно требует серьезного к себе отношения. Работает с нами по двум мотивам — деньги и авантюризм. В сохранении связи с нами в данное время очень заинтересован отчасти в силу привычки, а главное потому, что нужны деньга для многочисленной родни. В смысле конспирации часто крайне неосторожен. Любит, когда внимательно относятся к его личным делам… Очень умело завязывает связи в японских учреждениях…»

В 1935 году резидентура следующим образом оценила итоги работы «Абэ»: «Дает ценный информационный и документальный материал по жандармерии, японской военной миссии и работе белоэмигрантов… Этот наиболее ценный среди японцев источник долгое время был единственным нашим японским агентом…» К этому времени у резидентуры уже появился ряд новых надежных источников в жандармерии, других японских учреждениях, в кругах враждебно настроенных эмигрантов. Наиболее активными среди них были «Осипов», «Фридрих», «Пар», «Вест», «Браун», «Ток», «Рудольф». Расскажем о некоторых из них.

«Осипов» — уроженец Одессы, в Маньчжурии оказался в 1923 году. До 1928 года перебивался мелкой торговлей, работал шофером. Завербован в 1928 году. Резидентура, решая вопрос о его использовании, попыталась устроить его на техническую работу в японскую жандармерию. Там как раз нашлось место водителя автомашины. Показав себя лояльным, дисциплинированным и исполнительным работником, «Осипов» добился назначения сотрудником особого (политического) отдела жандармерии, осуществлявшего работу против советских учреждений и граждан. В 1929 году «Осипов» по заданию жандармерии разбирал документы и материалы, захваченные во время организованного японцами налета белоэмигрантов на некоторые консульства СССР в Маньчжурии. Это обстоятельство было использовано нашей разведкой для проведения специальной акции: среди консульских документов «оказались заявления» японских провокаторов — Шапакидзе, Карнауха, Голубева, Чистохина, Шабалина и др. (всего около 20 человек) о восстановлении их в советском гражданстве. По доносам этих агентов японцы расстреляли или держали в тюрьмах много патриотически настроенных русских эмигрантов. Провокаторы были скомпрометированы в глазах японцев, и их постигла заслуженная кара.

Впоследствии «Осипов» от жандармерии был прикомандирован к «Абэ». С помощью «Абэ» «Осипову» удалось завязать тесные контакты с руководителем жандармерии полковником Сасо, который стал оказывать ему свое покровительство. Это дало «Осипову» доступ к широкому кругу материалов, из которых, в частности, стала ясной картина резкого усиления противоречий внутри белоэмигрантских организаций и их жестокой борьбы между собой за японскую помощь, выяснены стратегические планы японцев по отношению к эмигрантским группировкам. Сущность этих планов выразил лидер японской военщины генерал Араки в беседе с главой Российской фашистской партии Родзаевским: «Японцы будут постольку ценить и поддерживать РФП, поскольку последняя сумеет проникнуть в гущу населения СССР и в нужную минуту возглавить гражданскую войну недовольного народа против советской власти».

Летом 1936 года «Осипов» переехал в Тяньцзинь, куда был переведен полковник Сасо. Позднее туда же перебрался из Харбина бывший начальник группы русских жандармов К. Воронин, который подозревал «Абэ» и «Осипова» в сотрудничестве с советской разведкой, о чем неоднократно доносил японцам. Группа Воронина в Харбине была известна тем, что под видом борьбы с советской разведкой систематически занималась шантажом, пытками и вымогательством в отношении советских граждан, богатых эмигрантов и иностранцев и постепенно настолько обнаглела в этих преступлениях, что японцы были вынуждены выгнать всю группу со службы и выслать из Маньчжурии. В связи с этим в конце 1936 года в английском секторе Тяньцзиня между Ворониным и членами его группы произошло столкновение, в котором Воронин, утаивавший большую часть награбленного, был убит. Расследование дела велось китайскими властями, но в нем как представитель японской жандармерии участвовал «Осипов». О результатах расследования резидентура доложила Центру:

«1. Положение «Осипова» в местной японской разведке укрепилось настолько, что вся работа полковника Сасо по белым, советским и иностранцам проходит сейчас через руки нашего помощника.

2. Насмерть поссорились местные японские полицейские и жандармские органы с английской полицией и властями английской концессии. Ссора зашла настолько далеко, что эти английские власти не оказывают теперь японцам никакого содействия в их борьбе с «крамольными» китайцами, белыми и советскими, находящимися на территории английской концессии.

3. Полностью были скомпрометированы местные японские органы (консульство, штаб японских войск, жандармерия, полиция и т. д.) в глазах не только местной, но и всей иностранной колонии в Китае, т. к. из опубликованного официального коммюнике английской полиции было совершенно ясно, что беспорядки на месте организованы японцами.

4. Столкнулись лбами местные официальные китайские власти с японцами…

5. Среди местных белоэмигрантов вызвано недоверие к японцам, т. к. они на деле наглядно убедились, на что способны японцы в отношении своих друзей».

В 1938 году «Осипов» работал в особом отделе японской полиции. В связи с этим резидентура сообщала, что «вся сеть японских агентов в настоящее время подчинена «Осипову». Таким образом, через нас проходят все сводки агентов… и мы в курсе всей работы полковника Сасо по белоэмигрантам, советским гражданам и иностранцам».

«В начале сентября с.г. Сасо намерен послать «Осипова» в Шанхай для вербовки новых агентов из белоэмигрантов, которых предполагается расставить на всех узловых станциях железных дорог и в городах, где проживают иностранцы (за исключением Шанхая и южного берега реки Янцзы)».

Положение «Осипова» было прочным, его возможности по оказанию помощи нашей разведке значительно расширились, однако в том же 1938 году по указанию Центра резидентура прекратила с ним связь из-за того, что на него пало подозрение как на лицо… завербованное репрессированным в 1938 году разведчиком. В 1945 году во время военных действий в центральном Китае «Осипов» погиб.

«Фридрих» — бывший офицер колчаковской армии, а затем одного из отрядов генерала Каппеля, в Маньчжурию приехал в 1926 году из внутренних районов Китая. Работал в особом (политическом) отделе жандармерии г. Харбина. Сотрудничал с советской разведкой с 1930 года. Еще в 1929 году, до начала сотрудничества, предупредил о планировавшемся налете белогвардейцев и японцев на генконсульство СССР в Харбине. В дальнейшем давал информацию о засылке японцами разведчиков и белобандитов на территорию СССР, о японской агентуре на КВЖД, провокаторах в колонии русской эмиграции, о подготовке японцами и белоэмигрантами враждебных акций против советских учреждений, захвата дипломатической почты и похищений советских сотрудников генконсульства, о создании фашистской партией группы боевиков для совершения террористических актов против командированных советских представителей.

В 1936 году «Фридрих» был арестован японцами по подозрению в связях с советской разведкой. Следствие зела группа К. Воронина.

Он стойко выдержал допросы, сопровождавшиеся жестокими пытками. После освобождения из-под ареста «Фридрих» был выведен резидентурой в Тяньцзинь, а затем в Шанхай.

«Браун» — бывший офицер-каппелевец, полковник китайской армии, награжденный высшим китайским военным орденом, в Харбине с 1923 года, с советской разведкой сотрудничал с 1927 года, когда полностью разочаровался в белом движении. Наша резидентура характеризовала его как образованного, решительного, смелого человека, нетребовательного к жизненным условиям, ставящего в жизни на первое место работу, пользующегося доверием в китайских и белоэмигрантских кругах. Преданный, ценный источник информации, добывавший всегда безукоризненно точные материалы.

«Браун» активно работал в таких белых организациях, как «Братство русской правды», «Дружина русских соколов», «Российский общевоинский союз», пользовался уважением в руководстве амурского казачества и у семеновцев. От него поступала информация о деятельности этих организаций, попытках японцев через Семенова сформировать вооруженные казачьи части для будущей войны против МНР и СССР, о подготовке диверсионных и разведывательных банд и их выходах на советскую территорию, о засылке в СССР отдельных агентов японской разведки. Одному из них, Клюжину, неоднократно засылавшемуся японцами в Советский Союз под видом искателя кладов, оставленных бежавшими из России купцами и промышленниками, была поставлена задача: «Основная цель поездки в Союз должна заключаться в создании диверсионно-террористических групп, главным образом в Дальневосточном крае и в Сибири. Группы эти должны сейчас вести организационно-подготовительную работу и активно выступить только с началом войны. Особое внимание обратить на создание таких групп или ячеек на транспорте с задачей проведения ими диверсионных актов по взрыву мостов, тоннелей, уничтожению хлебных элеваторов, дезорганизации движения и т. п.». Клюжину рекомендовалось, «используя уже имеющиеся у него связи, подбирать пока только руководителей групп, подробно их инструктировать и дать задания собирать вокруг себя соответствующих лиц. С руководителями групп установить явки и пароли». При этом во время инструктажа Клюжина японцами лицемерно подчеркивалось, что у Японии якобы «нет каких-либо агрессивных намерений против России».

Вместе с тем еще в августе 1933 года резидентура установила, что «в начале июля в Харбин прибыл полковник административно-оперативного отдела Генерального штаба Японии Исимото, активный член военной партии, личный друг генерала Араки, с задачей составить план использования местных русских военных на случай боевых столкновений Японии с СССР. Командирование Исимото рассматривается… как вестник близких военных событий». В своем кругу «полковник Исимото рассказывал, что японская военная партия категорически настаивает на вооруженной демонстрации против СССР, которая должна быть проведена в ближайшее время». Во время пребывания в Харбине «Исимото главным образом был занят разработкой плана военной кампании в Монголии и против СССР. План этот включал два основных момента: 1) занятие Монголии по Ургу[34] включительно и 2) в случае активного сопротивления СССР развернуть военные действия в Забайкалье, Амурской и Приморской областях.

Были определены маршруты движения японских войск, на направлениях планируемых боевых операций велась усиленная подготовка: сосредоточено большое количество автотранспорта, артиллеристское снабжение, подготавливаются аэродромы, ремонтируются дороги и т. д.».

Информация «Абэ», «Осипова», «Брауна» и «Фридриха» позволила резидентуре в сентябре 1934 года сообщить в Москву: «Ход событий показал, что с первой группой задач в основном мы справились: почти безошибочно предсказали ход событий, добрались до освещения работы «особого» политотделения жандармского управления, что ранее нам совершенно не было известно; обеспечили своевременно предупреждение местных[35] организаций и этим буквально спасли их от колоссального провала, не дали японцам захватить на месте технику, документы — и этим избавили наше правительство от больших неприятностей; нащупали истинное представление японцев о нашей разведке и предупредили большой провал по линии военных разведчиков».

Проходившие в 1937–1939 годах в Советском Союзе политические «чистки» и репрессии против сотрудников разведки повлияли на судьбу «Абэ», «Осипова», «Фридриха», «Брауна» и многих других источников резидентуры в Харбине, безосновательно обвиненных Центром в предательстве и подрывной работе против СССР. Центр дал указание резидентуре прекратить с ними связь и вообще резко сократить количество агентуры. Из письма Центра в Харбин от января 1939 года: «Вас никоим образом не должно смущать наше распоряжение о прекращении связи с большим количеством агентов — этого требуют существующие обстоятельства».

Позицию Центра не могли поколебать даже передаваемые «Абэ» и завербованного им в Сеуле «Ли» документальные материалы штаба Квантунской армии и жандармерии, а также их информация об арестах японцами нашей агентуры, о засылке к нам провокаторов, диверсантов и террористов, впоследствии полностью подтвердившаяся. Над «Абэ» нависла угроза физической ликвидации, поскольку в рапорте начальника разведки Фитина на имя Берии от 3 сентября 1940 г. «Абэ» был превращен в «важнейшую фигуру японских разведывательных органов в Маньчжурии», которого японская разведка не только подставила нам «для дезинформации наших органов, но и смогла проникнуть через него почти во все каналы нашей разведывательной работы в Маньчжурии и Японии». «Абэ» обвинялся в том, что, «являясь формально «ценнейшим» агентом дальневосточного сектора и «родоначальником» всей японской агентуры, фактически занимался вербовкой шпионов в пользу японской разведки. Так, например, им был завербован бывший резидент ИНО в Сеуле Калужский… сотрудник харбинской резидентуры Новак… он имел прямое отношение к вербовкам на японскую разведку многих других бывших работников ИНО на Дальнем Востоке».

При этом, по мнению нового руководства разведки, он «доставил нам ряд не лишенных ценности материалов и даже предупреждал о готовящихся арестах наших агентов, которым благодаря этому удалось заблаговременно выехать из Маньчжурии, доставлял некоторые списки перевербованной китайской агентуры погранотрядов и ОКД ВА… от себя лично, не сообщая об этом своему начальству, делая это исключительно из-за материальной заинтересованности» (рапорт Фитина на имя Берии от 26 ноября 1940 г.).

Террор против внешней разведки привел к тому, что она осталась без наиболее ценных источников на Дальнем Востоке как раз в тот момент, когда они ей были особенно нужны, когда завершалась подготовка японских милитаристов к войне против СССР.

…В августе 1945 года советские войска победоносно вступили в Маньчжурию. В числе других японцев был пленен и направлен в один из сибирских лагерей «Абэ». Внешняя разведка разыскала его среди сотен тысяч военнопленных, по его делу было проведено новое следствие, которое полностью опровергло выдвинутые ранее против него обвинения, признав их несостоятельными и надуманными. Была подтверждена ценность переданных им сведений, которые помогли в течение длительного периода обеспечивать безопасность нашей страны на дальневосточных рубежах.

Фотоматериалы

Начальник внешней разведки в 1930-е гг. А.Х. Артузов с женой

Π.М. Фитин

П.А. Судоплатов, заместитель начальника внешней разведки в 1930–1946 гг.

А.Г. Дейч, разведчик-нелегал, один из создателей «кембриджской пятерки»

Теодор Малли, сотрудник нелегальной резидентуры в Лондоне

А.М. Орлов, резидент нелегальной резидентуры в Лондоне в начале 1930-х гг.

И. Рейф, разведчик-нелегал лондонской резидентуры в 1930-е гг.

Ким Филби

Дональд Маклин

Гай Берджесс

Записи бесед на англо-германских переговорах 25 и 26 марта 1935 г.

А.И. Агаянц

В.М. Зарубин

Н.И. Эйтингон, один из организаторов операции «Утка»

Б.М. Афанасьев                                                                          Л.Л. Линицкий

Д.А. Выстролётов — мастер перевоплощения

Яков Голос

П.Д. Гутцайт, один из первых резидентов внешней разведки в Северной Америке в 1930-е гг. И.А. Ахмеров

Г.Б. Овакимян                                                                 Б.Я. Базаров, разведчик-нелегал

Г.И. Рогатнев, руководитель «легальной» резидентуры в Риме. 1939–1942 гг.

И.А. Марков

Пьетро Капуцци, итальянский антифашист, активно помогавший

М.М. Аксельрод, резидентуре внешней разведки разведчик-нелегал в Риме

Я.И. Серебрянский

Н.М. Белкин

Л.П. Василевский, командир Мадридского интернационального разведывательно-диверсионного отряда

С.А. Ваупшасов (слева) и Н.А. Прокопюк — участники Гражданской войны в Испании (1936–1939 гг.)

И.Г. Старинов, он же «Подрывник»

А.М.Рабцевич

В горах Сьерры Гваррамы на вершине «Мертвая женщина».

Слева (1-й ряд): командир разведывательно-диверсионного отряда Л. Василевский, комиссар отряда Галарса Перес Перегрин, старший советник 14-го партизанского корпуса Г. Сыроежкин и бойцы отряда. Сентябрь 1937 г.

Одно из помещений Школы особого назначения в предвоенные годы

В.Х. Шармазанашвили, первый начальник ШОН

Г.И. Мордвинов, сотрудник внешней разведки на Среднем Востоке

А.М. Отрощенко

Н.С. Тищенко

М.А. Аллахвердов, руководитель резидентуры в странах Среднего Востока

З.П.Рощин                                                    Е.М. Кравцов, сотрудник внешней разведки в Прибалтике

С.И. Ермаков

П. И. Гудимович

Е.Д. Модржинская

Б. А. Рыбкин, резидент внешней разведки в Финляндии

З.И. Воскресенская-Рыбкина, заместитель резидента в Финляндии. 1938 г.

Эрик Такке, разведчик-нелегал

Юнона Сосновская-Такке (Чингор), сотрудница нелегальной резидентуры в Германии

Вилли Леман, «Брайтенбах»

А.М. Коротков

А. Стеннес

Знаменитая «Марта»

П.М. Журавлев, резидент разведки в Риме в 1933–1938 гг., руководитель немецкого отдела центрального аппарата разведки

Набросок схемы «подпольных связей» «Красной капеллы» из заключительного отчета германского Главного управления имперской безопасности по делу этой организации

Арвид Харнак, «Корсиканец»

Харро Шульце-Бойзен, «Старшина», 1942 г.

Графиня Эрика фон Брокдорф, активный участник «Красной капеллы»

Ганс-Генрих Куммеров                       Адам Кукхоф, писатель-драматург, участник группы «Красная капелла»

Ингеборг Куммерова

Календарь сообщений «Корсиканца» и «Старшины»

Записка начальника 1-го управления (разведка) НКВД — НКГБ П.М. Фитина заместителю начальника 5-го управления НКО СССР генерал-майору Панфилову с просьбой об установке радиосвязи с берлинской резидентурой

Телеграмма из Лондона от 21.10. 1942 г.

22. Мастер высшего пилотажа

В блестящей когорте первого поколения советских разведчиков-нелегалов видное место занимает Дмитрий Александрович Быстролётов. Штурман дальнего плавания, доктор права и медицины, мастер живописи, фотографии и перевоплощения, полиглот и писатель. Раскрыть оперативную деятельность советского разведчика Д.А. Быстролётова мы не можем, архивные материалы о нем никогда не станут достоянием общественности, поскольку содержат данные высочайшей секретности. Д.А. Быстролётов сам рассказал о себе на страницах своего литературного произведения «Пир бессмертных»[36]. Вот и воспользуемся выдуманным диалогом Быстролётова с журналистом.

«Дмитрия Александровича Быстролётова я нашел в рабочем кабинете Всесоюзного НИИ медицинской и медико-технической информации Минздрава СССР. Ученый сидел у стола перед двумя высокими стопками отпечатанных на машинке статей и рефератов, быстро читал русский перевод их заголовков и соответствующий иностранный текст на подклеенных фотографиях, сверял, кое-что сокращал или дописывал. Одна стопка росла, другая уменьшалась. Потом ловкие девушки бесшумно уносили отредактированный материал и заменяли его другим. Высокий человек с белой профессорской бородкой работал как автомат, но горы папок перед ним оставались все такими же.

Наконец он поднял голову:

— Институт получает со всех стран мира около двух тысяч научных иностранных журналов по различным разделам нашей специальности. Я проверяю правильность чужих переводов, где язык или тема незнакомы переводчицам или слишком сложен смысл, я делаю перевод сам.

— А сколько же заглавий вы проверяете за год?

— В институте несколько видов переработки материалов. Если считать все вместе, то около 50 000. Кроме того, сам размечаю почти 2000 научных статей в журналах десятков стран и консультирую переводчиков. Я здесь в роли живого справочника.

— Сколько же языков вы знаете?

— Довольно много, но интересующая нас научная литература печатается только на двадцати пяти языках. Ко мне на обработку или проверку поступают материалы на английском, немецком, голландском, фламандском, африкандерском, шведском, норвежском, датском, французском, итальянском, испанском, румынском, португальском, польском, чешском, словацком, болгарском, сербскохорватском, греческом и турецком языках. Однако знания языков тут мало, недостаточно освоить сложнейшую научную терминологию на этих языках: нужно быть специалистом дела настолько, чтобы понимать вопросы, обсуждающиеся в статье, и при переводе правильно подобрать нужные слова и термины.

— Да, вы действительно живой справочник! Как официально называется ваша должность?

— Никак. Я занят литературной работой для себя и в институте никакой должности не занимаю: являюсь не каждый день, а только тогда, когда скапливаются материалы, подлежащие языковому редактированию.

— Довольны ли вы своей работой, Дмитрий Александрович?

Пожилой человек молчит. Улыбается. Его лицо молодеет.

— Доволен ли?.. Да я просто не мог бы жить без нее! И знаете почему? Когда глаза пробегают по заглавиям на разных языках, то в голове параллельно двигается волшебная лента воспоминаний! Ведь во всех этих странах я когда-то бывал…

Он делает паузу.

— И пережил там много такого, чего забыть нельзя.

Я поспешно вынул перо и блокнот. Обрадованно подхватил:

— Разумеется! Редакции известно, что вы полтора десятка лет работали за границей в нашей советской разведке. Поэтому-то я и направлен к вам для записи беседы. Скажите, пожалуйста, что вы могли бы рассказать нашим читателям? Например, как становятся разведчиком, как живут в зарубежном подполье. Ну и, конечно, хотелось бы выслушать несколько примеров вашей собственной работы.

Дмитрий Александрович задумывается.

— Меня о вашем приходе предупредили. Все согласовано. Но я могу говорить лишь при одном непременном условии. Немецкие и итальянские фашисты в ходе последней войны уничтожены. Но империализм как международная система жив, и его выкормыши опять ведут против нашей Родины ожесточенную тайную и явную борьбу. Поэтому в своем рассказе я должен соблюдать осторожность — расскажу о существе нескольких операций, но не называя ни имен, ни дат. Так будет спокойнее. И лучше для вас: вы представляете отнюдь не научно-исторический журнал и правдивый показ быта для ваших читателей интереснее точного перечисления сухих фактов. Я буду говорить о советских людях, преданных Партии и Родине, всегда готовых жертвовать собой в борьбе, где не просят и не дают пощады.

— Хорошо. Мне это понятно. Для начала расскажите, пожалуйста, как вы стали разведчиком?

— Все получилось закономерно. Я окончил гимназию на юге, при белых. Чтобы не служить в деникинской армии, вместе с революционно настроенными матросами бежал в Турцию. В Константинополе окончил колледж для европейцев-христиан и был направлен для обучения в Чехословакию. В Праге получил диплом доктора права, а позднее, уже под чужой фамилией, стал доктором медицины одного из старейших университетов Европы. В Берлине и Париже обучался в Академии художеств и брал уроки у художников-графи-ков. Несколько лет работал в наших полпредствах и торгпредствах, где мне и предложили помочь в трудном и славном деле подпольной борьбы с врагами Родины.

Это случилось в середине 20-х годов. Точнее — в апреле 1925 года в Москве состоялся I съезд пролетарского студенчества. Полпредство командировало меня в качестве представителя зарубежного студенчества, и вот таким «иностранцем» я явился в Москву.

В Праге меня предупредили, что в Москве со мной будет говорить очень важное лицо. И действительно, меня отвели в бывший Долгоруковский особняк, где в маленькой комнате на диване лежал одетым усталый сонный мужчина средних лет, а рядом на стуле задом наперед, положив руки на спинку, сидел и курил мужчина помоложе, брюнет, раскосый. Был еще один стул, и мне предложили сесть. Я не знал, кто эти люди и что они от меня хотят, но чувствовал, что это большие начальники и что от разговора зависит моя будущая судьба. Потом мне сказали, что лежал Артур Христианович Артузов, а сидел Миша Горб, тогдашние руководители нашей разведки. Мне шел 25-й год, я был недурен собой и одет в мой лучший костюмчик, что особенно бросалось в глаза на фоне толстовок и тапочек московских студентов. На лице Горба отразилось явное недоброжелательство. Он взглянул на меня и стал угрюмо смотреть в угол. Артузов, напротив, с видимым интересом принялся рассматривать меня и мой костюм, не скрывая доброжелательную улыбку.

— Ну, давайте знакомиться. Рассказывайте все о себе. Не тяните, но и не комкайте. Я хочу знать, из какой среды вы вышли.

Я рассказал все честно и прямо о своем происхождении, о похождениях в эмиграции. Горб нахмурился и окончательно помрачнел. Артузов же хохотал при рассказе о комичных эпизодах моей прожитой жизни. Рассказ о себе я закончил так: «Я бежал не из страха перед фронтом, а из-за чувства, что воевать у белых мне не за что. Но я не трус, не пацифист, не вегетарианец!»

Выслушав, Артузов обратился к Горбу:

— Ладно, ладно, Миша, все проверим, все в наших руках. Но товарища мы к делу пристроим. Испытаем в работе, а там будет видно. — Горб молчал. — Где, по-вашему, вы могли бы работать у нас?

— Я не знаю… — начал я, но, видя, что робость не произведет хорошего впечатления, добавил, выпятив грудь: — Там, где опаснее.

Артузов открыл глаза и, не шевелясь, стал рассматривать меня с головы до ног. Горб тоже уставился одним глазом. Переглянулись. Посмотрели опять.

— На переднем крае нападения! Рискованнее всех труд вербовщика: сказал не то, повернулся не так — и за все немедленная расплата! Собачья жизнь, знаете ли, — вечером не знаешь, долежишь ли до утра, утром не ведаешь, дотянешь ли до своей постели.

Я ответил:

— Это мне подходит!

— Подойдет, — решил Артузов.

Горб кивнул:

— Да, у него есть то, чего, например, полностью лишен я, — личное обаяние.

— Проверим в деле, подучим и пустим по верхам, понимаешь, Миша, по верхам. — Артур Христианович поднял руку и пошевелил в воздухе пальцами. Потом повернулся ко мне и закончил: — Вот посмотрим, чего вы стоите!

И посмотрели: через несколько лет за выполнение задания большого оперативного значения и проявленную исключительную настойчивость я получил почетное боевое оружие с надписью: «За бесстрашие и беспощадность».

— Спасибо. Все записано. И все-таки, Дмитрий Александрович, как же советский человек делается разведчиком? Что для этого нужно?

Пожилой человек с профессорской бородкой ответил не сразу.

— Я начну с второстепенного и закончу главным, основным. Чтобы быть хорошим разведчиком, надо много знать, то есть каждодневно упорно работать над собой в той области, которая в разведке стала вашей специальностью. Изучить несколько языков. Вербовщик должен быть не только умнее и хитрее вербуемого, он обязан еще и видеть дальше, понимать общее положение яснее и глубже. Словом, быть культурным и очень современным порождением того самого буржуазного мира, для разрушения которого он работает. Это первое и самое маленькое. Теперь второе, потруднее: разведчик должен быть актером, но не таким, как в наших лучших театрах, а в тысячу раз более совершенным, более знающим тип человека, каким он хочет представиться своим зрителям.

В театре зритель видит артиста на сцене издалека и только час-другой и может даже заметить неловко наклеенные усы или несколько съехавший набок парик. Если актер не в духе или нездоров, он проведет свою роль на этот раз хуже, чем вчера и завтра, и все. Но вербовщик идет к цели по лезвию отточенного ножа. Он постоянно живет среди своих зрителей, таких чутких и внимательных, как контрразведчики и полиция. За любой промах можно расплатиться жизнью, потому что первые подозрения вызывают именно мелочи, позднее подозрения влекут за собой проверку и слежку, а уж если дело дошло до этого, то вербовщик погиб. Я захватил с собой три фотографии, и если хотите, напечатайте их вместе с текстом беседы — пусть читатели посмотрят и убедятся в тщательности подделки.

Разведчик должен искрение верить в то, что говорит, иначе обязательно сфальшивит. Должен сначала вживаться в роль, потом полностью перевоплотиться. Поясняю примером. Однажды мне разрешили приехать после трех лет зарубежного подполья на одну недельку отдыха к матери. А она возьми и скажи, что день сегодня выдался невероятно жаркий. Я тогда долго выдавал себя за бразильца и поэтому немедленно вспыхнул: «Невероятно жаркий?! Эх, мама! Ты поживи у меня на родине, в Бразилии, тогда узнаешь, что такое жара!» Увидел испуганные глаза старушки и спохватился.

А в Англии однажды девушка небрежно сказала, что ночью слышала мое бормотание во сне. Я вспомнил купринского капитана Рыбникова и заставил товарищей прослушать мой бред после того, как надышусь наркозного эфира. Надышался и сдал экзамен: заговорил по-английски!

Но чего стоила эта безжалостная ломка самого себя? Месяцы мучительного принуждения думать на чужом языке! А смена «масок»: ведь у вербовщика их много, и часто он их меняет по нескольку раз вдень… И вот теперь главное, самое основное, та трудность, с которой не сталкиваются разведчики буржуазных стран: когда американец работает во Франции или француз в Америке, то каждый остается самим собой как человеческая личность — обе страны буржуазные, во внутренней ломке нет необходимости. И самое трудное у них отпадает. А советский разведчик должен изменить в себе все: привычки, вкусы, образ мыслей, выкорчевать все, все, кроме одного — преданности Партии и Родине! Он постоянно один среди врагов, и эти два слова — Партия и Родина — остаются для него единственным звеном, на жизнь и смерть неразрывно связывающим его с прошлым и будущим. Психологически это тяжело и трудно — это не спокойное актерское раздвоение, а мучительная добровольная отдача себя на поругание, всего, кроме горящего в груди жаркого огня любви, верности и преданности. Нужно очень любить Родину и быть беспредельно преданным Партии, чтобы не особачиться от такой жизни! Сложную разведывательную технику можно освоить и можно привыкнуть к постоянной опасности, но сжиться с насилием над собой — невозможно. Только во внутреннем горении спасение и залог успеха и окончательной победы советского разведчика над его противником. Только огонь преданности и любви сжигает все соблазны, страх и усталость! Да я вам сейчас зачитаю слова авторитета, которому в данном случае вы обязаны верить:

«Советский разведчик представляет собой чистейший и самый совершенный образчик особой человеческой природы. В этом, мне думается, заключается самая важная отличительная черта советского разведчика, гораздо более важная, чем его профессиональные качества и практика разведывательного искусства. Можно сказать, что он является своего рода конечным и высшим продуктом советской системы, воплощением советского образа мыслей».

— Великолепно! Кому принадлежат эти вдохновенные слова? — воскликнул я.

— Человеку, по-звериному ненавидевшему коммунизм, советскую власть и нашу страну, — шефу американской разведки, миллионеру Аллену Даллесу.

— Все записано! — сказал я. — Продолжайте!

— За внутренней подготовительной перестройкой следует внешняя. Она физически опаснее, но психологически легче. Я расскажу несколько эпизодов, в которых мне пришлось выступать в роли наглого гангстера из Сингапура и японского шпиона, веселого добряка, венгерского графа и надменного психопата, английского лорда. Для каждой роли прежде всего нужен паспорт. Все бумаги графа мне купили, и единственно, что от меня потребовалось, — это внимательно проштудировать книг 50 по истории, литературе и искусству Венгрии, сфотографироваться на венгерских курортах и тщательно изучить внешние приметы местного быта, а также понаблюдать за характерными особенностями поведения местных аристократов на скачках, в театрах и в церкви.

Во время очень торжественной религиозной процессии я неожиданно шагнул из толпы с таким идиотским видом религиозного фанатика, что кардинал обратил на меня внимание, улыбнулся и сделал жест благословения. Товарищ эту сценку удачно заснял. А кардинал числился по бумагам моим родным дядей, и с тех пор я эту фотографию всегда возил в чемодане, когда шел на операцию по графскому паспорту.

Английский паспорт выдал мне сам министр иностранных дел сэр Джон Саймон: он видел меня раз и мельком, но этого было достаточно, чтобы такой многоопытный старик, как сэр Джон, безошибочно признал во мне человека своего круга: именно таким образом разведчик как бы сдает экзамен на зрелость.

Да что там сэр Джон! Я сдал поистине невероятный экзамен! Только послушайте: в середине 30-х годов в Берлине гитлеровцы напали на мой след. Подчиненные мне товарищи были из осторожности убраны за границу, а я отправился на обед к супруге высокопоставленного чиновника, с которым был связан (его тогда в городе не было). Зная, что на обед настойчиво напросился штурмбанфюрер гестапо, я шел, думая, что, вероятно, иду на последний званый обед в жизни. За столом гитлеровец говорит: «Граф, нам известно, что в окружении хозяина этого дома работает чей-то разведчик! — я замер: конец!! — Поэтому обращаюсь с просьбой — помогите найти и уничтожить его!»

Черт побери, в Берлине три с половиной миллиона жителей и чтобы найти меня, наши враги обратились за помощью ко мне! Жизнь иногда бывает красочнее дешевых романов!

— Потрясающе! И чем же дело кончилось?

— Изо всех сил стараясь держаться спокойнее, я обещал обдумать дело и на следующий день сообщить любопытные подробности, встал и тут же по телефону заказал на следующий день к обеду отдельный столик в лучшем ресторане Берлина. А рано утром с первым самолетом улетел в Париж.

А вот о покупке паспорта для роли убийцы из Сингапура стоит рассказать поподробнее — это сюжет для фильма!

Перед войной в Европе существовал порт на правах вольного города, в котором консульский корпус играл роль дипломатического корпуса, и во главе его стоял дуайен. Им в это время был величественный джентльмен, во внешности которого осанка и каждая мелочь — от монокля в глазу до белых гетр на туфлях — подчеркивала принадлежность к неприступному и строгому миру безупречного консерватизма. К нему меня направили потому, что нашей разведке стало известно, что его превосходительство генеральный консул Греции — жулик и крупный агент международной банды торговцев наркотиками и что он связан с женевским комитетом по борьбе с торговлей наркотиками при Лиге Наций, ибо добрая половина членов комитета принадлежала к этой же банде. Звали этого грека Генри Габерт, он — еврей из Одессы, и пугаться его величественного вида не нужно.

Габерт занимал большой барский особняк в старом саду. Ливрейный лакей почтительно впустил меня в дом, доложил и раздвинул дверь. В углу обширного кабинета за огромным деловым столом сидел мужчина, как будто бы сошедший с карикатур Кукрыниксов. Он величественно кивнул мне и принялся что-то писать. Я сел на кончик стула. Дуайен заговорил по-английски: «Что угодно?». «Ваше превосходительство, — тоже по-английски начал я, — окажите помощь соотечественнику: у меня украли портфель, а в нем — паспорт». «Ваше имя?» Я назвал международное имя без национальности — скажем, Александр Галлае. «Гм… Где родились?» Я назвал город в той стране, где сгорела мэрия со всем архивом. Дуайен нахмурился. Я вынул пузатый конверт с долларами. «Для бедных этого прекрасного города, ваше превосходительство!». Но дуайен брезгливо покосился на деньги и недовольно буркнул: «Я не занимаюсь благотворительностью, это не мое дело. Кто-нибудь знает вас в нашем ближайшем посольстве? Нет? В каком-нибудь другом нашем посольстве? Тоже нет? Я так и думал! Слушайте, молодой человек, все это мне не нравится. Езжайте, куда хотите, и хлопочите о паспорте в другом месте. Прощайте!»

Не поднимаясь, он небрежно кивнул головой, взял со стола какую-то бумагу и стал читать ее.

«Неужели сорвалось? Надо рискнуть! — подумал я. — Ну, вперед!» Я вдруг шумно отодвинул письменный прибор, положил на стол локти и нагло уставился на оторопевшего джентльмена. Захрипел грубым басом на лучшем американском блатном жаргоне: «Я еду из Сингапура в Женеву, понятно, а?»

Дуайен изменился в лице, минуту молчал, обдумывая перемену ситуации. Наконец, ответил: «Из Сингапура в Женеву короче ехать через Геную!»

Я вынул американскую сигарету и чиркнул маленькой восковой спичкой с зеленой головкой прямо по бумаге, которую только что читал его превосходительство. Закурил и процедил с угла кривого рта: «Тоже мне сообразили! Короче, но опаснее для меня и для вас, консул».

Дуайен побледнел. Пугливо оглянулся на дверь и прошептал: «В Сингапуре недавно случилась заваруха…»

Я едва не прыснул от смеха — словечко «заваруха» никак не подходило к моноклю! А о «заварухе» тогда писали все газеты: днем в центре города выстрелом в затылок был убит английский полковник, начальник сингапурской полиции. Убийца скрылся, а позднее выяснилось, что он американец, торговец опиумом и японский шпион и что полковник напал на след его преступлений. «Вы знаете, кто стрелял в офицера?» — «Об чем вопрос!» — «Кто же?» — «Я!!»

На лбу его превосходительства выступил пот. Монокль выпал. Дрожащей рукой дуайен вынул платок и стал вытирать лицо.

«Чего темнить мозги? — зарычал я. — Таких разговоров я не люблю, понятно? Мне надо липу и притом враз: ночью выезжаю в Женеву, а там загребу от наших липу на бетон, поняли? Вашу вшивенькую кончаю, а с той сматываюсь в Париж и Нью-Йорк. Да вы не дрейфьте, консул, ей житухи-то будет не больше как двое суток! Здесь сквозану по-чистому, а из Женевы дам телеграмму для вашего успокоения!»

Дуайен, закусив губу, вздохнул и принялся заполнять паспортную книжечку. «Давайте и короля! — потребовал я, получив в руки новенький паспорт. — И штоб с ленточкой, по всей форме!»

На столе генерального консула стояла красивая рамочка с фотографией короля Греции, увитая национальной лентой. «Короля я положу в чемодан на самый верх для таможенников, пусть прочувствуют, гады!» Дуайен с ненавистью посмотрел на меня и покорно подал портрет в рамочке.

Я вынул из пиджачного кармана пистолет, положил его на стол перед консулом, рамку с ленточкой бережно спрятал в карман пиджака, пистолет сунул в задний карман брюк, пояснив: «Ну, теперь король в кармашке, а бухало на теплом месте. Пора обрываться!»

Хотел для полноты картины еще и плюнуть на ковер, но воздержался: можно переборщить, за этот плевок меня в Москве не похвалят.

Дуайен вышел из-за стола, чтобы проводить к дверям кабинета. «Позвольте поблагодарить ваше превосходительство за великодушную помощь бедному соотечественнику! — почтительно пропел я самым нежнейшим и культурным голоском. — Наша страна может гордиться такими представителями!» Дуайен качнулся, как от удара: «Что? Ах да… Да… Да, сэр!» Он пришел в себя, овладел ситуацией, игриво взял меня за талию. «Я польщен вашим приходом, сэр! Надеюсь, вы не забудете мой дом, если опять будете у нас, сэр!» До двери остался один шаг. Слуга ждал с той стороны, и дверь начала уже приоткрываться. Вдруг дуайен повернулся и полоснул меня в упор вопросом на чистейшем русском языке: «Вы из Москвы?!» Он впился мне в глаза. «А?» — не сумел удержаться я от неожиданности. Но реакция у разведчика быстрее, чем у летчика. Нечаянно уронив звук «а», я тут же придумал дальнейшую фразу, начинающуюся с английского слова «ай» (то есть «я»): «Я не понимаю по-польски! Что вы изволили сказать, ваше превосходительство?» Дуайен прижал пальцы к вискам: «Простите, простите… Это от переутомления… Прощайте, сэр!»

Так вылощенный гангстер помог прочно укрепиться на европейской почве сингапурскому элегантному убийце и японскому шпиону. Я съездил в Женеву и оттуда дал дуайену телеграмму, а потом с этим паспортом жил немало лет, удачно провел несколько операций — роль японского шпиона себя вполне оправдала.

— Дмитрий Александрович, вот вы сейчас сказали: «Прочно укрепился на европейской почве». А разве паспорт — это не все?

— Нет, он обеспечивает юридическую сторону вопроса и потому открывает возможности для следующего этапа — «запускания корней в местную почву» — легализации.

Обеспечить законную видимость существования богачам довольно просто — нужно только знать, где находится материальная база, то есть земли венгерского графа и английского лорда, а затем оттуда наладить регулярный перевод им денег по вполне законным каналам, и все принимает довольно естественный вид: граф мог ухаживать за женщинами, лорд — лечиться столько времени, сколько им было нужно для работы. Конечно, при тщательной проверке выяснилась бы искусственность такого основания, но вербовщик — не резидент и не работник обслуживающего аппарата: тем нужно действительно солидное обоснование их постоянного пребывания на одном месте, в кругу одних и тех же знакомых и «друзей», а вербовщик — как птица: прилетел, клюнул и снова улетел. Если удалось сорвать плод — хорошо, если нет — удрал навсегда, если поймали — погиб, уж такая это специальность. Вербовщик слишком часто и много рискует, и при провале вербовки его не спасет самая солидная маскировка.

— Дмитрий Александрович, вы хотите сказать, что постоянного места жительства у вербовщика нет, и он переезжает из страны в страну?

— Постоянное место жительства имеется, но оно расположено в той стране, против которой разведчик никогда не работает, имеет надежное прикрытие и может спокойно объяснить полиции причины своего местонахождения здесь и дать исчерпывающие данные о своем материальном обеспечении. Вот, к примеру, как была подведена база для существования голландского бизнесмена.

В солидной буржуазной берлинской газете я дал объявление, что иностранец, желающий основать торговую фирму, ищет технических специалистов из любой отрасли легкой промышленности. Откликнувшихся наша агентура проверила. «Директором» был назначен некий Борух Давидович, и вместе с ним я поехал в Амстердам для организации фирмы по оптовой торговле текстильным сырьем (шерстяным тряпьем). Большую помощь мне оказал содержатель одной из «работниц» соседнего с моей квартирой борделя банкир и делец Исроель Поллак. Он дал мне рекомендации в Амстердамский банк и торговую палату: я стал членом последней, внеся залог в триста гульденов, и открыл торговую контору. С помощью амстердамских евреев Борух Давидович вошел в их религиозную общину и наладил деловые связи.

Фирма начала скупать высококачественное шерстяное тряпье, которого в Бельгии, Англии, Голландии, Дании и Скандинавии нашлось немало. Шерстяное тряпье доставлялось в Лодзь и там, после щедрого добавления хлопчатой бумаги, превращалось в «шерстяную» ткань. Тем временем великолепный бельгийский рисовальщик товарищ Ган ван Лоой, работавший в Англии у очень солидных текстильных фирм, заранее и потихоньку сообщал нам рисунки и расцветки тканей, которые будут самыми модными в следующем сезоне. Лодзинская подделка на глаз была неотличима от английского оригинала, не хватало только английской марки, поэтому наша фирма везла свое барахло в Англию, и там гладильная машина автоматически ставила по темной кромке белый или желтый штамп: «Сделано в Англии». Теперь невозможно было отличить ценный товар от дряни, их качество проверялось временем: оригинал носился годами, а подделка едва дотягивала сезон. Свою продукцию фирма сплавляла в Африку и в Южную Америку.

Доходы фирмы резко пошли вверх. Вскоре в Амстердам пожаловал Сеня Бернштейн с братьями, потом прикатил Изя Рабинович с сестрами, откуда-то вынырнула и приблудилась толстая тетя Рива и безрукий дедушка Эфраим — все сытно кормились около фирмы, все меня бессовестно обсчитывали и только удивлялись, откуда Бог послал им такого доверчивого дурака, — а я радовался, потому что фирма была настоящей и давала достаточно денег для оправдания жизни и оперативных поездок. Словом, текстильные гангстеры из Лодзи устойчиво поставили меня на ноги. Устроившись, я смог приступить к своим опасным делам.

— Ну и прекрасно! — воскликнул я и открыл новую страницу блокнота. — Слушаю!

Ученый погладил белую бородку. Улыбнулся и начал говорить:

— В 30-х годах, в период явного нарастания признаков приближения войны, из одного нашего крупного полпредства в Европе сбежал сотрудник, занимавший руководящую должность и поэтому много знавший. Переметнувшись на другую сторону классовой баррикады, он неплохо обеспечил себя тем, что прихватил значительную сумму денег, но нужно было еще обеспечить политическое доверие новых хозяев. И перебежчик выдал все известные ему наши государственные секреты и кое-что рассказал о них в немедленно изданной книге. Между прочим упомянул о крупном промахе наших полпредовских работников.

Однажды в это полпредство явился небольшого роста человек с красненьким носиком. В руках он держал большой и, видимо, тяжелый желтый портфель. Незнакомец заговорил по-французски:

— Я хотел бы видеть военного атташе или секретаря!

К нему вышел ответственный товарищ.

— В этом портфеле все коды и шифры Италии. У вас, конечно, имеются копии шифрованных телеграмм местного итальянского посольства. Возьмите портфель и проверьте подлинность моего товара. Когда убедитесь — выплатите стоимость — 200 000 французских франков. При очередной перемене кодов и шифров вы получите их снова и заплатите ту же сумму. Вы обеспечены на многие годы!

Фашистская Италия уже раздувала пламя войны. Ее дипломатическая переписка в мировом масштабе представляла для нас значительный интерес, поэтому незнакомец явился просто подарком судьбы. Однако ответственный товарищ проверил шифровальные книги, сфотографировал их и вернул незнакомцу с криком:

— Это фальшивка и провокация! Убирайтесь вон или я вызову полицию!

Незнакомец понял маневр, пришел в ярость, но сдержал себя, сказав:

— Вы не представители великой державы, а жалкие мошенники! И удалился.

Ответственного товарища очень похвалило непосредственное начальство: он сэкономил для страны большие деньги. О последующих же годах никто не подумал, и промах остался никому не известным.

Теперь перебежчик предал его огласке. Книжку прочли в Москве. Я срочно был вызван из глубокого подполья. Благополучно добрался через полдесятка границ. Мне подали книгу, открытую на нужной странице. На полях карандашом было помечено: «Возобновить».

Я пожал плечами:

— Дураки, конечно, но при чем здесь я?

— А прочли слово «возобновить» на полях?

— Прочел.

— Писал Сталин. Это приказ. Сегодня ночью уезжайте обратно за рубеж, найдите этого человека и возобновите получение от него всех материалов!

Я раскрыл рот:

— Да где ж его найти?

— Ваше дело.

— Да ведь о нем только и известно, что маленький с носиком. На земном шаре таких миллионы!

— Возможно.

Как же его искать?

— Если бы мы это знали, то обошлись бы без вас. Приказ понятен? Выполняйте! Денег получите без ограничения, время на операцию дается с жестким ограничением. Идите!

Так я снова очутился на берегу Женевского озера. Сел на скамейку и принялся не спеша кормить лебедей.

На земном шаре два с половиной миллиарда человек. Среди них мой Носик. Как же его найти? С чего начать?

Среди моих подчиненных была молодая пара — Пепик и Эрика, смелые и исполнительные люди, оба хорошие фотографы. Я послал их дежурить около итальянских посольств в качестве уличных фотографов с заданием заснять всех чиновников небольшого роста. Начать с больших столиц и постепенно перейти к маленьким. Поименные списки чиновников у меня уже были. Но, кормя лебедей, я думал, что Носик вообще не может быть чиновником и связан не с маленьким городом. Он не изменник, а передатчик изменника, и работает в большой столице.

Через неделю лебеди уже узнавали меня и мчались со всех сторон, едва я усаживался на скамье. А я думал дальше. Нет, риск такого предательства слишком велик… Чиновник посольства, имеющий доступ к шифрам, у всех на виду… Передатчик будет замечен… Предателем может быть только работник шифровального отдела итальянского Министерства иностранных дел. Через неделю я уточнил: «Или член правительства!»

Я съездил в Рим, в раздумье походил около прекрасных старинных дворцов. Где-то в них сидит предатель, но мне его не найти… надо искать с другого конца — с передатчика.

К тому времени пришли материалы от фотографов — ничего подходящего и письмо из Москвы, где сообщалось, что ответственный товарищ запомнил две дополнительные приметы: 1) Носик держался развязно и не выглядел вышколенным дипломатом, и 2) на его лице обращал на себя внимание золотистый загар, и красноватый цвет носа объяснялся, вероятно, не пристрастием к вину или болезнью, а солнечным ожогом.

В этот день лебеди получили тройную порцию. Во-первых, манеры Носика подтверждали мою догадку — он не предатель своей родины, а только агент предателя, а золотистый загар… Я думал неделю и вдруг ударил себя по лбу — это горный загар, Носик или швейцарец, или живет здесь! Но где же именно? Где в крохотной Швейцарии может болтаться агент предателя, имеющий дело с разведками и идущий на смертельный риск? Только в Женеве! В городе, где вокруг Лиги Наций кишат агенты трех десятков разведок, зная свою безнаказанность, потому что никто из них местными швейцарскими делами не интересуется. Носик живет в Женеве! Он бродит но улицам рядом со мной!!

Лебеди опять в этот счастливый день получили немало, а я вызвал сюда Гана ван Лооя, моего чудесного антверпенского рисовальщика.

Женева — скучный, чопорный кальвинистский город, и все веселые иностранцы, особенно сомнительного поведения, непременно бывают в двух местах — в дорогом «Интернациональном баре» и в более дешевой пивной «Брассери Юниверселль». Стены обоих заведений покрыты портретами именитых посетителей с их автографами. Среди портретов немало фотографий, но попадаются и бойко рисованные заезжими художниками. Сказано-сделано. Я засадил Гана в «Брассери», а сам уселся с карандашом и бумагой в «Баре». И оба мы в один день поймали Носика!

— Здорово! — сказал я. — Ну, и что было дальше?

— Дальше предстояло идти на риск. Признаться, что я советский агент, казалось нецелесообразным, потому что оскорбленный Носик, вероятно, нам не доверял и нас ненавидел больше, чем кого бы то ни было. И я решил — выдам-ка себя за японского шпиона, и пусть поможет мне сам великий Будда!

Бармен Эмиль, агент всех разведок мира, подал нам виски с содой, когда я уверенно опустился в кресло рядом с Носиком. Людей было мало, Эмиль отвлекся болтовней с красивой американкой.

— А ведь мы знакомы! — нагло начал я, раскрывая золотой портсигар.

— Что-то не помню! — удивился Носик, но сигарету взял. — Кто же нас познакомил?

— Не кто, а что, синьор, — ответил я. Сделал внушительную паузу и прошептал Носику в загорелое ухо:

— Итальянские шифры!

Он вздрогнул, но сразу овладел собой:

— Эмиль, плачу за обоих! Выйдем, мсье.

На улице очень крепко сжал мне локоть:

— Ну?!

— Локоть здесь ни при чем, а стреляю я отлично, — ответил со смехом я. — Будем друзьями! Японцы не могут сами вести свои дела из-за разреза глаз и цвета кожи, но они молчаливы, как могила, и хорошо платят. Я знаю, что у вас бывает товар, а у меня всегда деньги. Повторяю — давайте будем друзьями!

— Носик, конечно, спросил, откуда вы узнали, что он торгует шифрами?

— Не будьте наивным. Таких вопросов разведчики не задают и на них не отвечают. Мы стали сотрудничать, и в ходе дела постепенно выяснилось следующее: торговлю шифрами Италии на широкую ногу поставил граф Чано, министр иностранных дел, женатый на Эдде Муссолини. После опубликования книги нашего перебежчика Чано организовал провокацию с исчезновением шифровальных книг в итальянском посольстве в Берлине, нагрянул туда с ревизией и обвинил невиновного человека в измене. Невиновный был уничтожен, а Чано прослыл неукротимым борцом за родину. Кстати, этим защитным маневром он подтвердил информацию о своей роли в этом деле, по крохам собранную моей неутомимой молодой парой.

Носик оказался отставным офицером швейцарской армии, итальянцем по национальности, с большими связями в Риме и в Ватикане: его дядя был кардиналом. Работать с Носиком было не скучно. Получив пачку денег, он прежде всего их нюхал и спрашивал: «Настоящие?»

— Конечно, — возмущался я.

— Ну и дураки же ваши японцы! Напишите им, чтобы они поскорее начали сами печатать доллары, с их тонкой техникой это получится великолепно! Платите мне не 200 000 настоящих франков, а 1 000 000 фальшивых долларов — и мы квиты!

Но плохо было то, что этот жулик шел на риск по мелочам. Однажды в Довере, в Англии, мы высадились с парохода и шли в группе пассажиров первого класса — их там пропускают без задержки. Был туманный вечер, кругом стояли бобби с собаками и фонарями на груди. Вдруг из штанины Носика покатилось что-то белое. Я замер. Бобби скромно потупили глаза, леди и джентльмены тоже. Носик спокойно нагнулся и сунул белый моток себе в носок. «Брюссельские кружева! — потом пояснил он мне. — Везу для приработка!» Я едва не побил его… А потом он чуть не застрелил меня. Я спасся случайно. Ведь это был не государственный работник и патриот, а жулик-одиночка, и злоба в нем взяла верх над расчетом. Он продал новые шифры сначала японцам в Токио, а потом мне в Берлине. По списку купивших государств установил, что я — советский разведчик. Побелел от злобы: выходило, что мы удачно перехитрили его во второй раз! Начал убеждать немедленно поехать к нему в Швейцарию, где завтра утром он может познакомить меня с графом Чано и Эддой. Я согласился. Вечером мы сели в его мощную машину и понеслись на юг.

Шел проливной дождь. Сквозь полосы воды мы неслись, как вихрь, обгоняя попутные поезда. Оба молчали. На рассвете прибыли в Цюрих. Остановились перед большим темным особняком на горе Дольдер. Носик отпер ворота. Входную дверь. Зажег свет. Роскошный вестибюль был пуст, на статуях и картинах лежал слой пыли, мебель была в чехлах. Я сразу почуял ловушку. Носик начал раздеваться. Я встал перед зеркалом так, чтобы следить за каждым его движением — он старался зайти мне за спину. Пистолет я держал в кармане, и пуля была в стволе. Я увидел, как с перекошенным от злобы лицом он стал вынимать пистолет из кобуры под мышкой. Решающий первый момент был у меня, но стрелять не пришлось: на улице коротко и сильно рявкнул автомобильный гудок — город просыпался, начиналось движение. От неожиданности Носик вздрогнул и выдернул руку. «Дурак, — сказал я. — Это мои товарищи подъехали и дали мне сигнал: если через десять минут я не выйду, то они ворвутся сюда и без лишнего шума сделают из вас отбивную котлету. Мы сильнее. Поняли? Повторяю: не валяйте дурака! А еще разведчик, ха-ха! Целую ночь вы ни разу не обернулись и не заметили, что за нами от самого Берлина мчалась вторая машина!» Носик заныл насчет денег, я обещал добавку и счастливо выбрался из особняка. Заметил номер и улицу, и особняк явился исходной точкой для выяснения личности Носика и его связей. Так Носик в ловушку для меня, из раздражения допустив ошибку, и поймал самого себя. Это бывает!

— А дальше?

— Слушайте. Вербовщик ведет сразу несколько дел. Он рискует не только собой, но и теми, кто уже начал для нас работать. Начальником нашей вербовочной бригады был генерал-майор, человек богатырского роста и сложения, очень образованный, по национальности венгр. Это был революционер-интернационалист, друг скончавшегося недавно венгерского министра государственной безопасности Ференца Мюнниха. Мы звали его Тэдом.

Когда получение материалов от завербованного налаживалось, наша вербовочная бригада передавала нового агента другой бригаде, эксплуатационной. В те годы около богатых американских туристов в Италии и Франции постоянно терся юркий итальянский еврей но кличке Винчи, торговец фальшивыми антикварными вещичками, — в Италии существует целая промышленность, изготовляющая эту поддельную старину на потребу богатым невеждам из-за океана. В этом неопрятном человечке с потертым чемоданчиком в руках самый зоркий глаз не мог бы распознать советского генерал-майора, начальника эксплуатационной разведывательной группы. Звали его Борисом. Борису мы и передали Носика. Но за время работы со мной Носик успел познакомить меня с одним матёрым французским разведчиком Лемуэном — зловещего вида стариком, торговцем чужими кодами. Старик развлекал меня рассказами о том, как во время Первой мировой войны собственноручно расстреливал на французско-испанской границе разную подозрительную мелюзгу, и угощал меня вином и устрицами, стараясь заманить на французскую территорию. Нехотя, ради установления дружеских отношений с японской разведкой, он продал мне несколько очень нужных шифров: шли предвоенные годы, информация со всех сторон была крайне необходимой. А я выследил в Цюрихе свидание Лемуэна с удивительно красивой брюнеткой и сумел познакомиться с ней. Она оказалась любовницей важного румынского генерала, который снабжал своих французских хозяев интересной для нас информацией о СССР и Румынии! Как я сумел втереться к ней в доверие? Деньгами. Ссылкой на Японию, которая хранит тайны, как могила. Ну, и своей молодостью: генерал-то, знаете, был весьма поношенным стариком, а убийца из Сингапура — элегантным наглецом в расцвете сил — такие нравятся многим женщинам, в том числе и курьерам между Бухарестом и Парижем.

За столиком, у бутылки шампанского во льду, мы, вероятно, казались весьма живописной парой: она — в глубоко декольтированном платье, я — во фраке. Мы шептались, как юные влюбленные. «Если вы меня предадите, то будете убиты, как только высунете нос из Швейцарии!» — говорила она мне в ухо, сладко улыбаясь. Я улыбался еще слаще и шептал в ответ: «А если вы предадите меня, то будете убиты вот здесь, в Цюрихе, на этой самой веранде, над синей водой с белыми лебедями!»

Из всего сказанного вы видите, что разведывательная нить часто дает ответвления: тянешь одну рыбку, вытягиваешь три, а весь улов всегда получал наш юркий торговец фальшивыми древностями!

— А как шла работа у лорда?

— Лорд появлялся на сцене только в моменты самой смертельной опасности.

В предвоенные годы гонка вооружений всегда чрезвычайно ускоряется и переходит в безумную чехарду. В такой обстановке однажды в Берлине меня вызвал резидент и приказал срочно съездить в фашистский Рим и доставить оттуда в гитлеровскую Германию армейский газозащитный комбинезон и ручной пулемет. Через две границы! Хрустящий комбинезон защитного цвета и пулемет (правда, без ручки!). Это было очень серьезное поручение. Я вызвал Пепика и Эрику, свою молодую чету, руководить операцией взялся Тэд, Борис вызвался в помощники.

Утром в Риме к вагону «люкс» экспресса Рим-Берлин явилась хорошенькая монахиня в форме ордена, помогающего больничным больным, и служитель из американской больницы, тоже в форме. Они под руки вели скрюченного больного, укутанного с головой так, что из-под пледов торчал только желтый трясущийся нос. За этой троицей шел вышколенный молодцеватый слуга, который небрежно нес в руке элегантный, на вид полупустой саквояж, а на плече — высокую брезентовую, обшитую кожей сумку, из которой торчали металлические концы клюшек для игры в гольф. Сестра по-итальянски с английским акцентом объяснила проводнику вагона, что больной — сумасшедший лорд, страдающий буйными припадками. Он кусается, но укусы безопасны, безумие через слюну не передается, надо только беречь себе глаза. Припадки могут начаться от резкого стука и дребезжания.

Монахиня сунула проводнику такую пачку лир, что тот взглянул, охнул и бросился обвязывать чистыми полотенцами все дребезжащие предметы в купе — стаканы, графины, ночной горшок. Лорда бережно усадили и заботливо прикрыли еще одним пледом, больничный служитель сел с одной стороны, монахиня — с другой. Служитель уставился на лорда, как охотничья собака на стойке, а монахиня открыла Евангелие и стала шепотом читать, отсчитывая страницы на четках.

Тем временем атлетически сложенный слуга небрежно поставил шикарный чемодан к стене под окно, как раз против двери, а сумку с клюшками сунул в угол, козырнул и ушел. А в его небрежности и был большой смысл — саквояж с комбинезоном был не тяжел, но сумка с клюшками и пулеметом весила немало — сам непомерный вес сумки обратил бы внимание любого носильщика. Но главное заключалось в том, что дуло предательски торчало из сумки и хорошо просматривалось между стальными лопаточками клюшек: наша затея была психологической атакой. Весь расчет ставился на то, что ни итальянские чернорубашечники, ни швейцарские жандармы, ни гитлеровские эсэсовцы, пораженные необычным видом его лордства, не обратят внимания на саквояж и клюшки: они будут смотреть только на лорда, который кусается! Так и случилось: на границах проводник еще издали шипел представителям власти «с-с-с!» и, захлебываясь, рассказывал о необыкновенном больном, монахиня молилась, не поднимая глаз, служитель сидел в позе пса, готового ринуться на добычу.

В Цюрихе явился невысокий юркий врач в белом халате. Молча сделал больному инъекцию, молча выслушал доклад монахини и удалился. На немецкой границе эсэсовцы только рты раскрыли: «Настоящий лорд?» — «Вот его паспорт!» — «И кусается?!» — «Как собака!» — «Герр Готт! Доннер веттер нох маль!» Наша смерть на цыпочках прошла мимо, даже не взглянув на кончик дула…

— Записано, Дмитрий Александрович. А что делал его сиятельство?

— Я коротко расскажу одну историю, весь смысл которой читатель должен понять сам: это тема для сложного психологического романа. Такой материал смог бы по-настоящему оценить и рассказать только Достоевский. Готовясь к войне с Советским Союзом, гитлеровцы немало внимания, усилий и денег потратили на получение информации о положении в нашей стране. В Германии было организовано несколько центров, откуда и начала развертываться разведывательная работа. Один из таких центров внешне был замаскирован в управлении германского треста химической промышленности. Поток добытых сведений обрабатывался в очень засекреченном помещении, а готовый материал укладывался в сейфы. В качестве технического работника, хранителя и зоркого надсмотрщика к центру была приставлена немолодая женщина, в детстве тяжело изувеченная в автомобильной катастрофе, лишенная семейной жизни и крайне озлобленная. Весь естественный пыл души она обратила на фанатическое служение фюреру и Третьей империи. Конечно, являлась старым членом гитлеровской партии и ярой эсэсовкой. Это был бешеный пес, рычавший с цепи на каждого приближающегося к заветной железной двери. Приручение этого опасного животного и было поручено мне.

Клясться в любви и падать на колени тут было бессмысленно — отталкивающая наружность не позволяла ей верить в подобную грубую ложь. И я начал издалека. При первом же веселом разговоре легкомысленный граф признался, что точно не знает, кто такой герр Адольф Гитлер — кажется, адмирал или профессор что ли… Пес ужаснулся. Его заинтересовало — на какой же почве может расти такое чудовищное богохульное невежество? Выяснилось: на почве богатства, лени, легких успехов у женщин. Пес смекнул, что граф от природы далеко не дурак и если его обработать, то он может стать полезной для Германии пешкой.

Пса охватило желание сделать из легкомысленного балбеса настоящего человека. И пес принялся за дело. Сначала возникла привычка. Потом — привязанность. Наконец, любовь. Но какая! Кровожадные псы умеют любить, это я увидел сам… А все должно было закончиться естественным финалом — браком. Нужно было только до венчания для упорядочения денежных средств графа помочь ему кое-каким советом по части химической промышленности, в которую граф по своему легкомыслию вложил деньги. И еще помочь спекульнуть на бирже… И еще…

Словом, через три года я сдал прирученного пса нашему торговцу фальшивыми драгоценностями. Потом граф уехал в свой замок для подготовки к свадьбе и вдруг — о, ужас! — был случайно убит на охоте: опечаленный синьор де Винчи показал невесте газеты с извещением в траурных рамках. Что с ней сделалось… Несчастную еле спасли… Да, псы умеют любить! А разведчики умеют требовать работы от тех, с кем они связаны! Словом, все пошло нормально, только неутешная невеста-вдова навсегда оделась в траурные платья.

— И все? — разочарованно протянул я.

— Нет. Главное в этой истории — конец! Работа потребовала моего приезда в Берлин. Озираясь по сторонам, я направился в большое кафе на Курфюрстендамме, где было назначено свидание, и уже взялся было за створку вращающейся прозрачной двери, как вдруг увидел, что за эту же створку с другой стороны взялась моя невеста-вдова. Мы замерли по обеим сторонам двери, не имея сил оторвать глаза от наших побледневших лиц. «Простите!» — вдруг раздалось сзади меня — это группа эсэсовских офицеров подошла к вертушке и вежливо отстранила меня.

В это мгновение моя невеста-вдова вдруг дико закричала, повалилась на пол и забилась в истерических рыданиях. Офицеры поскорей вбежали в кафе и наклонились к упавшей. Я получил те несколько минут, которые разведчику нужны, чтобы исчезнуть, остаться в живых и позднее давать интервью журналистам.

— Какая ужасная жизнь! — воскликнул я.

— Да. Но в моей груди пылал огонь: я знал, для чего приносятся такие жертвы. Я вернулся домой в Москву для научной работы. Но меня не отпустили — война уже стояла у порога, отдыхать было некогда.

Я был вызван к наркому. Начальник нашей разведки доложил план: направить меня в Антверпен, где я вступаю в бельгийскую фашистскую партию, оттуда еду в Голландскую Индию, покупаю там плантацию или торговое дело, оттуда в Южную Америку, где в Сан-Пауло у гитлеровцев имеется большой центр. Там я перевожусь из бельгийской в немецкую фашистскую партию. Выдвигаюсь как фанатик-активист. Перебираюсь в Германию и остаюсь там на все время войны как наш разведчик, работающий в Генеральном штабе рейхсвера. Нарком взял синий карандаш и поперек доклада написал: «Утверждаю». Вышел из-за стола. Сказал: «Ни пуха ни пера! Родина и Сталин вас не забудут! Мы даем вам в руки лучшую разведывательную нить, которую сейчас имеем. Цените это! Будьте достойны такого доверия!» Обнял, трижды поцеловал, крепко-накрепко пожал руку.

Я открыл новую страницу блокнота.

— С нетерпением слушаю, Дмитрий Александрович!

Но мой собеседник расхохотался.

— Видите гору папок? Замечаете, что девушки уже не уходят и мнутся у двери? У меня было полтора десятка паспортов, столько же масок и множество приключений — всего не расскажешь. Нам пора закругляться.

— Так по крайней мере добавьте несколько слов о вечере, когда штурмбанфюрер…

— Нет, это большая, серьезная и длинная история, и мять ее не следует — жалко! На сегодня довольно! Благодарю за внимание. Я хочу написать три книги о пережитом. Первая уже написана, в рукописи она условно называется «Грозовой рассвет над Африкой». Третья тоже готова. Условно ее назвал «Возмездие». Но вот вторая, под названием «Неприкаянная любовь», пока только обдумывается. Она служит мостом к третьей, и я не могу начать писать ее, пока окончательно не уточню несколько деталей текста первой книги. Когда-нибудь прочтете все три — узнаете много необыкновенного.

Мы поднялись.

— Вы, Дмитрий Александрович, конечно, старый член партии?

— Нет, я беспартийный. Один из тех, кого в те годы называли беспартийными большевиками.

— Но псевдоним себе вы придумали очень удачно!

— Нет, Быстролётов — это настоящая фамилия матери. Она была кубанской казачкой.

— А кто был отец?

— Граф Александр Николаевич Толстой.

Мы помолчали.

— И последний вопрос: как бы вы советовали назвать репортаж о встрече с вами?

— Именем главного героя моего рассказа!»

Выезд за границу не состоялся: по показаниям арестованных сотрудников ГУГБ НКВД Быстролётов попал под подозрение, в феврале 1938 года его отстранили от работы, в сентябре арестовали. В процессе следствия под жестким давлением Быстролётов оговорил себя, о чем заявил на суде. Суд не принял во внимание его заявление и признал виновным в связи с антисоветской террористической организацией и иностранными разведками, осудив на 20 лет исправительно-трудовых лагерей.

В 1954 году Быстролётова по болезни освободили от отбытия заключения, в 1956 году реабилитировали. Заключение не озлобило его. Когда Быстролётова спрашивали, не жалеет ли он, что пошел в разведку, он отвечал: «С работой в разведке связаны лучшие годы моей жизни, я готов вновь ее прожить так же еще раз».

Дмитрий Быстролётов занимался переводческой и литературной деятельностью, в 1973 году по его сценарию был создан художественный фильм «Человек в штатском».

Скончался Д.А. Быстролётов 3 мая 1975 года, похоронен на Хованском кладбище города Москвы.

23. ШОН

Летом 1937 года нарком внутренних дел СССР и начальник внешней разведки были приглашены для очередного доклада в Кремль. Сталин внимательно выслушал информацию о повседневных делах ІЇНО, о полученных агентурным путем документах и, заканчивая беседу, как бы вскользь поинтересовался вопросами подготовки кадров для разведки.

Через несколько дней в ЦК ВКП(б) разведкой была представлена записка. В ней обосновывалось предложение об организации Школы особого назначения (ШОН) для подготовки разведчиков числом до 30 человек. Бюджет Школы (1,5 млн рублей) включал расходы на устройство быта курсантов, их пансионное содержание и оплату профессорско-преподавательского состава. По тем временам это была большая сумма, и руководители разведки, зная о дефиците госбюджета, не очень-то рассчитывали на получение ее сполна.

Каково же было удивление руководителя разведки, когда, вскрыв принесенный спецкурьером пакет из Кремля, он увидел на своей записке жирную размашистую резолюцию: «Курс разведчиков надо организовывать обязательно вне Москвы. И. Сталин. 8 июля 1937 г.».

И.В. Сталин считал важным, чтобы «бойцы невидимого фронта» были надежно засекречены и на время годичной учебы в ШОН исчезли из поля зрения и родных, и знакомых.

3 октября 1938 г. нарком внутренних дел издал приказ о создании ШОН, и разведчики получили в Подмосковье пять объектов (деревенских домов), скрытых от взоров непосвященных в глухих лесных массивах. Скромный фасад традиционных подмосковных дач того времени с лихвой компенсировался внутренним убранством комнат для курсантов. В помещениях были ковры, стояла удобная красивая мебель, на стенах висели со вкусом подобранные картины, на кроватях — отличное белье и дорогие покрывала. И все это было подготовлено для молодых людей, еще вчера работавших на заводах, в колхозах, служивших в армии. Со специальными разведывательными предметами, такими как радиотехника, шифровальное дело, приобретение и поддержание связи с агентурой, соседствовали общеобразовательные дисциплины: русский язык, литература и география. Большую часть учебного времени занимало изучение иностранных языков. На первых порах их было девять. На кафедре «Восток» курсанты изучали японский, китайский, персидский и турецкий, на кафедре «Запад» — английский, немецкий, испанский, французский и итальянский языки. Знание иностранного языка еще не гарантировало пропуска в «высшее общество», поэтому курсантов обучали хорошим манерам, дипломатическому этикету, прививали вкус и умение красиво и модно одеваться.

Языкам, манерам курсантов учили иностранцы — бывшие политические эмигранты, разведывательные дисциплины преподавали профессионалы-практики ИНО, а гуманитарные предметы — лучшие профессора и специалисты московских вузов. Например, лекции по международным отношениям читал бывший участник Генуэзской конференции посол Б.Е. Штерн, экономическую географию капиталистических государств — побывавший во многих странах мира А.А. Крейн. Он же был организатором музыкальных вечеров, поскольку по праву считался музыковедом-любителем и довольно известным тогда композитором. К преподаванию постоянно привлекались академики А.А. Губер, А.М. Деборин, И.М. Майский и другие специалисты.

Интеллектуальный багаж, приобретенный в Школе, мог служить прекрасной «визитной карточкой» выпускников: с ними было интересно общаться, дружить, лестно пользоваться их вниманием и доверять им сведения, которые никогда бы не были доверены людям иного склада и воспитания.

Первым начальником Школы был назначен Владимир Харитонович Шармазанашвили, грузин, родившийся в Северной Осетии, в Дзауджикау (Владикавказ). Ровесник века, он в 18 лет вступил в ряды Красной Армии, а в 1921 году его направили на работу в органы госбезопасности. Тяга к знаниям привела его в Московский институт внешней торговли, где он изучил немецкий и французский языки. У него не было за плечами большого опыта разведывательной работы, но хорошая подготовка, знание двух иностранных языков, а главное — хорошие организаторские способности, видимо, предопределили выбор руководства НКВД при отборе кандидатуры на пост начальника ШОН. Как вспоминали выпускники первого набора, Владимир Харитонович был «замечательный грузин, общительный, всегда оптимистично настроенный и по натуре — демократ».

Заместителем Шармазанашвили и начальником учебной части ШОН был Н.Ф. Крупенников, сведений о котором, к сожалению, сохранилось мало. Известно лишь, что он с высоким чувством ответственности относился к порученному делу и старался, преодолевая огромные трудности начального периода, организовать учебный процесс. Ему это удавалось. А трудностей было действительно необычайно много. Начать хотя бы с того, что в Школе еще не было штатных преподавателей спецдисциплин, как не было и соответствующих кафедр. Профессиональная подготовка осуществлялась оперативными работниками центрального аппарата внешней разведки, за плечами которых были годы напряженной и результативной деятельности за границей.

Крупенников часто беседовал со слушателями ШОН, выясняя их мнение об организации учебного процесса, условиях жизни и учебы на объектах Школы. Многие выпускники впоследствии отзывались о Н.Ф. Крупенникове как о строгом, но чутком, умном, заботливом и требовательном руководителе. В июле 1941 года он был включен в состав разведывательно-диверсионной группы известного разведчика Василия Ивановича Пудина и погиб в боях под Москвой.

Руководство внешней разведки понимало значение подготовки кадров разведчиков и оказывало руководству ШОН всяческую поддержку в организации учебного процесса. Павел Матвеевич Журавлев, Василий Михайлович Зарубин, Евгений Петрович Мицкевич, Василий Иванович Пудин, Павел Анатольевич Судоплатов и другие опытные разведчики, составлявшие в тог период золотой фонд разведки, были первыми учителями ШОН.

П.М. Журавлев имел богатый опыт работы в резидентурах стран Европы и Ближнего Востока. Человек аналитического склада ума, он в предвоенные годы внимательно наблюдал за развитием международной обстановки, заблаговременно сделав вывод о неизбежности нападения фашистской Германии на СССР и готовя к этому людей, с которыми работал. В послевоенные годы продолжал работать во внешней разведке, возглавляя один из ведущих отделов. В.М. Зарубин — один из первых разведчиков-нелегалов, деятельность которого протекала в Западном и Восточном полушариях. Идя по непроторенному пути, он накапливал крупицы драгоценного опыта, в дальнейшем используемого и обогащаемого разведкой в новых условиях. Е.П. Мицкевич — легендарный разведчик периода зарождения и становления разведки. Он успешно работал во многих странах Европы. От его источников на протяжении длительного времени поступала ценная военно-политическая информация. В.И. Пудину выпала возможность работать на Дальнем Востоке, где он привлек к сотрудничеству агентов, от которых было получено около 20 японских и китайских шифров. П. А. Судоплатов был хорошо знаком с деятельностью украинских националистов, сотрудничавших для достижения своих целей с германскими спецслужбами.

Как вспоминали впоследствии слушатели ШОН первого набора, все они были отменными преподавателями. Их занятия по «таинственным» для слушателей спецдисциплинам были интересными и запоминающимися. Никто не читал по бумажке заранее написанный текст, не терял контакта с аудиторией. Занятия скорее носили характер оживленных бесед со слушателями, когда оперативный работник, сформулировав общее положение, подкреплял сказанное яркими примерами из практики. Разведчики-преподаватели доходчиво раскрывали суть и технологию разведывательных операций и воспитывали у слушателей чувство уважения к профессии разведчика. Их рассказы о зарубежной жизни, выполнении оперативных заданий, обнаружении слежки и ухода от нее курсанты воспринимали, затаив дыхание, как волшебную сказку.

Срок обучения в ШОН был установлен в один год. Руководители и преподаватели Школы настойчиво внушали питомцам, что знания и навыки, полученные ими в ходе занятий, являются лишь основой для работы в разведке, которая требует постоянного совершенствования профессионального мастерства, выработки навыков самостоятельного принятия неординарных решений в сложной, а порой и экстремальной обстановке. И выпускники ШОН первого набора вскоре ощутили правоту своих наставников. Многим из них довелось через некоторое время после окончания учебы выехать за границу, где они убедились в мудрости услышанных в Школе советов. Большинство выпускников ШОН первого набора оказались достойными своих наставников и с честью пронесли по жизни высокое звание разведчика.

Среди них — Николай Михайлович Горшков, Василий Михайлович Иванов, Елисей Тихонович Синицын, Виталий Григорьевич Павлов. Все они прошли долгий и суровый путь работы в разведке накануне и в годы войны, в послевоенное время, приобрели ряд ценных источников, добывали важную для руководства страны информацию, руководили резидентурами. Накопив большие знания и опыт работы, передавали его молодому поколению в той же разведывательной школе, с которой начинали свой жизненный путь. Их имена хорошо известны профессионалам. Е.Т. Синицын и В.Г. Павлов в дальнейшем занимали высокие должности заместителей начальника разведки.

К сожалению, не всем выпускникам ШОН 1939–1940 годов так повезло. Несмотря на то что в эти годы массовые репрессии пошли на убыль, некоторых из них все же постигла тяжелая и несправедливая участь. К началу Великой Отечественной войны в строю оставалось меньше опытных разведчиков из числа первых воспитанников Школы особого назначения, чем это могло бы быть.

В войну одни из выпускников ушли добровольцами на фронт, другие приняли участие в организации подпольного партизанского движения на оккупированных немцами территориях. Наука ШОН в условиях войны очень пригодилась. Она стала для советских разведчиков надежной основой в борьбе с сильным и коварным врагом.

За время существования ШОН ее выпускники внесли достойный вклад в обеспечение внешней безопасности Родины.

Много раз менялось название этого уникального учебного заведения. Вначале это была Школа особого назначения (ШОН), затем — Разведывательная школа (РШ), потом — Высшая разведывательная школа (ВРШ, она имела и зашифрованное название — школа № 101), с ноября 1968 года — Краснознаменный институт (КИ), в дальнейшем имени Ю.В. Андропова, с октября 1994 года — Академия внешней разведки Российской Федерации. Но традиции ШОН, заложенные в далекие 30-е годы, и прежде всего верность профессиональному долгу и беззаветное служение Отечеству, продолжают жить.

Изменились условия, положение в стране и на мировой арене, но, как и прежде, Родине нужны преданные и подготовленные кадры разведчиков.

24. В.П. Рощин — партизан, разведчик, резидент

1 июля 1932 г. в берлинской резидентуре появился новый сотрудник под псевдонимом Туманов. Его настоящее имя — Яков Федорович Тищенко. Как один из опытнейших и заслуженных ветеранов внешней разведки он известен под именем Василия Петровича Рощина.

Несмотря на молодость (ему было тогда 28 лет), Василий Петрович уже имел за плечами богатый оперативный опыт. В возрасте 15 лет, будучи семинаристом в дальневосточном городе Спасске, он начал принимать участие в партизанском движении и в 1920 году вступил в партизанский отряд. Немалую роль в становлении взглядов и определении жизненного пути Якова Тищенко сыграл один из руководителей партизанского штаба Саша Булыга, ставший впоследствии известным писателем Александром Фадеевым.

В составе партизанского отряда Яков участвовал во многих серьезных операциях по ликвидации на Дальнем Востоке различных формирований, выступавших против советской власти, в частности отрядов атаманов Калмыкова и Семенова. Служа в 3-й Амурской дивизии, проделал суровый зимний переход в несколько сот километров от Нерчинска до Даурии. В этом походе судьба вновь свела его с Александром Булыгой. Тот в свои 19 лет был комиссаром бригады, в которой сражался Я. Тищенко. В 1921 году вместе с А. Фадеевым и будущим Маршалом Советского Союза И.С. Коневым Яков избирался от 3-й Амурской дивизии делегатом на X съезд партии, членом которой был с 1920 года.

По окончании военных действий на Дальнем Востоке Тищенко с головой окунулся в работу. Он принадлежал к тому поколению, которое искренне верило в революцию, в установление социальной справедливости на земле. В 1922 году Яков был рекомендован на комсомольскую работу в Благовещенск, затем — секретарем уездного комитета комсомола в Никольск-Уссурийск. Вел эту же работу и в других дальневосточных городах, избирался делегатом IV и V съездов комсомола.

В начале 1925 года Якова выдвинули на партийную работу — инструктором Приморского губкома ВКП(б) во Владивостоке. Но этот же год ознаменовался для него событием, которое определило всю его дальнейшую жизнь. Будучи призванным на военную службу и начав проходить ее в полковой школе младшего командного состава 1-й Тихоокеанской дивизии, Яков в ноябре 1925 года по рекомендации Приморского губкома был направлен в распоряжение разведывательного отдела штаба Сибирского военного округа.

Гражданская война на Дальнем Востоке к этому времени закончилась, но враждебная советскому государству деятельность отнюдь не завершилась. Центр ее переместился в Маньчжурию, откуда под руководством японцев на территорию СССР постоянно забрасывались диверсионные группы и военизированные отряды, сколоченные из представителей белой эмиграции.

Большое значение по-прежнему имела деятельность органов внешней разведки в таком центре эмиграции и подготовки антисоветских диверсий, как Харбин. Именно сюда, в резидентуру Разведу-пра РККА, и был направлен в конце 1925 года Яков, ставший Василием Петровичем Рощиным. Изменение имени и фамилии вызывалось прежде всего активным участием Якова в вооруженной борьбе за новую власть на Дальнем Востоке, а также беспокойством за безопасность его близких и родных.

В генконсульстве, под прикрытием которого должен был работать Василий Петрович, ему был поручен отдел дипкурьерской связи и диппочты. Как позже вспоминал Рощин, этот участок работы был «прост и шаблонен», без перспектив на будущее. Поэтому через год после прибытия в Харбин он поставил вопрос об откомандировании его в распоряжение Далькрайкома в Хабаровске.

Этой просьбе пошли навстречу, и в конце ноября 1926 года Василий Петрович уже укладывал чемоданы. Однако в его судьбу вмешалось руководство резидентуры ИНО ОГПУ в Харбине. Рощину предложено было остаться в Харбине и перейти на работу в сектор по борьбе с белогвардейцами, где он мог использовать накопленный опыт. После недолгих колебаний чемоданы были распакованы. В.П. Рощин стал сотрудником внешнеполитической разведки.

На Василия Петровича была возложена практически вся работа по «белому сектору». В его задачу входило выявление деятельности эмигрантских группировок, из которых формировались отряды для вывода на территорию СССР с диверсионно-разведывательными целями. А так как основную роль в создании таких отрядов играла японская разведка, то борьба с ее агентурой стала повседневной работой Рощина.

Деятельность сектора была исключительно многогранной и богатой оперативными мероприятиями. Их описание заняло бы не один том. Ограничимся лишь одним примером.

Убедившись в бесперспективности широкомасштабных антисоветских акций, японцы решили прибегнуть к новому методу борьбы: на 1927–1928 годы запланировали переброску на советскую территорию под флагом «белого партизанского движения» 10 отрядов из офицеров по 20 человек в каждом, чтобы создать у местного населения панические настроения.

Через агентуру «белому сектору» удалось выявить имена эмигран-тов-офицеров, которые были выбраны японцами на роль руководителей отрядов, и использовать эти сведения для внедрения в формирующиеся банды своей агентуры. Агентура подбиралась также из числа бывших офицеров царской армии, которые были близко знакомы по прошлой службе с руководителями отрядов и пользовались их доверием. Такими людьми были, в частности, бывший полковник царской армии Алексей Андреевич Клюканов и Валерий Евгеньевич Сотников, в прошлом служивший в армиях Колчака и генерала Дитерихса и разочаровавшийся в «белом движении». Им удалось внедриться в первые два из формировавшихся отрядов, выявить маршруты движения, место и время перехода советской границы. В результате бандформирования были наголову разгромлены, что привело в итоге к расформированию остальных отрядов, и замысел японской разведки провалился.

В Харбине Василий Петрович проработал до ноября 1930 года и был направлен в центральный аппарат разведки в Москву. Его принял А.Х. Артузов и в начале 1932 года назначил заместителем начальника отделения. Здесь он занимался обеспечением документации для разведчиков-нелегалов и конспиративной связи с ними.

Именно эта работа и стала его основной задачей, когда летом 1932 года Василий Петрович прибыл в берлинскую резидентуру. Объясняя причины, по которым он был направлен с такой задачей именно в Германию, Рощин позже вспоминал: «В то время считалось, что войну против нас развернут страны Антанты. В Германии же существовала Веймарская республика, и режим в стране позволял развернуть нашу работу, в том числе по паспортно-техническому делу и связи». К реализации этой задачи Василий Петрович приступил с присущими ему ответственностью и тщательностью.

Круг обязанностей В.П. Рощина в резидентуре, однако, был шире. Он вел активную работу с ценными агентами, изучал кандидатов на вербовку.

В.П. Рощин внимательно следил за внутриполитическим положением в Германии и часто спрашивал себя, а в достаточной ли мере мы видим угрозу со стороны фашизма. Эти мысли занимали его еще перед отъездом в Берлин. В напутствиях руководителей ИНО подчеркивалось, что на Советский Союз могут напасть страны Антанты, причем, возможно, очень скоро. Угроза со стороны Англии и союзников в те годы действительно была реальной. Даже германское правительство фон Папена рассчитывало присоединиться к странам Антанты в их походе против России и ратовало за союз с ними. Но с приходом Гитлера к власти источник непосредственной угрозы для СССР изменился. Попав в страну и оказавшись непосредственно в гуще политических событий, Василий Петрович все больше приходил к выводу, что именно Германия становится основным потенциальным противником. В информации берлинской резидентуры о предстоящем приходе Гитлера к власти, возникновении нового источника опасности для нашей страны немалая заслуга и В.П. Рощина.

В то же время разведчик видел, что даже среди нацистских активистов в тот период встречались люди, которые, по крайней мере на словах, выдавали себя за друзей СССР. Василий Петрович считал, что это создавало возможность установления с ними доверительных и даже агентурных отношений. «Были десятки случаев, особенно в 1932–1934 годах, — вспоминал позже Рощин, — когда можно было завязать и установить с активными перспективными нацистами такие отношения, но мы их использовали не всегда».

Жизнь подтвердила опасения разведчика, показав, что фашистская Германия действительно превратилась в главную угрозу для Советского Союза. Работать резидентуре становилось все труднее, возник вопрос о необходимости вести работу по Германии из других стран. Именно в этот момент, в мае 1935 года, В.П. Рощина из Берлина переводят в Австрию в качестве резидента. Теперь ему предстояло проникать отсюда в нацистские круги Германии и получать информацию об их замыслах. Доставшееся от предшественников агентурное «наследство» оказалось весьма слабым для решения такой задачи, и Василий Петрович с присущей ему скрупулезностью и настойчивостью начал поиски новых возможностей. За время работы в Вече — с 1935 года до аншлюса Австрии в 1938 году — ему удалось приобрести ряд источников, которые обеспечивали Центр информацией о внутриполитической обстановке в Австрии, а также о политических и военных приготовлениях нацистской Германии к присоединению Австрии.

Наиболее ценными из них были сотрудники Главной дирекции общественной безопасности ведомства федерального канцлера и органов политической полиции. Приобретение одного из них — «Наездника», как позже вспоминал Василий Петрович, было «первым и наиболее сложным». Во-первых, он был выходцем из чуждой среды, связанным с враждебными кругами; во-вторых, имел сумбурные идеологические воззрения: то высказывался в прокоммунистическом духе, то в пронацистском. Профессиональный опыт и чутье Рощина позволили после тщательного изучения «Наездника» подобрать к нему ключи и договориться о сотрудничестве. «“Наездник”, - писал Рощин, — работал хорошо, каждую неделю представлял сообщения обо всем, что происходило в тайной полиции».

Сотрудничество с другим ценным источником — «Кумом» — было установлено Василием Петровичем на основе симпатий «Кума» к России. Установив, что «Кум» по субботам парился в роскошной венской бане «Диана-Бад», Рощин также начал ее посещать и через некоторое время нашел повод для знакомства с «Кумом». Последний охотно пошел на контакт с сотрудником советского посольства, не скрывал своего интереса и расположения к Советскому Союзу, и уже во время второй беседы с ним была достигнута договоренность о сотрудничестве.

С этого момента «Кум» постоянно передавал документальные материалы Главной дирекции общественной безопасности: доклады о положении в стране, циркуляры, распоряжения. «Такого работоспособного и прилежного помощника, — вспоминал Рощин, — я ни ранее, ни позже не встречал. В моем представлении «Кум» — идеальный образец честного и искреннего агента. Таких людей немало, но их сложно выявить, а от разведчика требуется огромное терпение для их изучения». Всеми этими качествами Василий Петрович обладал.

В феврале 1938 года В.П. Рощин вернулся в Москву. До начала Великой Отечественной войны он работал в центральном аппарате, а в период 1941–1943 годов — в Четвертом управлении НКГБ (диверсионно-разведывательном), где руководил подразделением, занимавшимся формированием, подготовкой и выводом на партизанские базы в Белоруссии диверсионно-разведывательных групп и одиночек для действий в тылу фашистских оккупантов. Летом 1942 года два месяца работал в осажденном Ленинграде, а после Сталинградской битвы несколько месяцев занимался работой с пленными генералами и полковниками из армии фельдмаршала Паулюса.

В конце 1943 года Василия Петровича вновь направляют на разведывательную работу за рубеж — на сей раз в Швецию, на должность резидента. Казалось бы, до Стокгольма путь не так уж и долог, но маршруты военного времени были сложны. Самолеты, пытавшиеся лететь прямо через фронт, часто сбивались противником. Поэтому Рощин летел кружным путем через Сталинград — Баку — Тегеран — Каир — Гибралтар — Лондон — Эдинбург, последнюю часть пути до Стокгольма проделал на английском корабле «Либерейтор».

Главной задачей резидента в Швеции было получение актуальной информации по Германии и Финляндии. Условия для работы были сложными, за советскими представителями велось постоянное наблюдение, а в стране царила атмосфера шпиономании. Несмотря на это, Василию Петровичу удалось организовать получение информации. Особую ценность имели данные о настроениях в руководящих кругах Финляндии, полученные от одного из источников, специально выезжавших в эту страну для сбора разведывательных материалов. Эти и ряд сведений от других источников сыграли впоследствии серьезную роль в выработке советским правительством позиции для заключения перемирия и подготовки мирных переговоров с Финляндией.

С информацией по Финляндии В.П. Рощин постоянно знакомил посла СССР в Швеции А.М. Коллонтай, которая готовилась в то время к секретным переговорам с финскими представителями.

Занимаясь этой работой, Василий Петрович, конечно, не мог и предполагать, что вскоре, в мае 1945 года, он окажется на посту первого послевоенного резидента советской внешней разведки в Хельсинки. Работа Василия Петровича в этой стране была интересной и масштабной и внесла свою лепту в становление добрососедских отношений Советского Союза и Финляндии.

Свою закордонную работу В.П. Рощин закончил на посту резидента в Берлине в 1948–1950 годах. Проработав несколько лет в центральном аппарате, он вышел на пенсию. Скончался В.П. Рощин в 1988 году.

Василий Петрович Рощин относится к плеяде славных ветеранов внешней разведки, верой и правдой служивших Родине. Он был искренним патриотом своей страны и народа. Нелегкий труд разведчика был отмечен высокими государственными наградами.

В последние годы жизни Василий Петрович много писал о тех исторических событиях, свидетелем или участником которых он был. Он оставил большое количество рукописей, которые могут рассказать последующим поколениям о нелегком труде сотрудников внешней разведки.

25. Австрия накануне аншлюса

Австрия первой в Европе стала жертвой гитлеровской агрессии. Германский милитаризм, обрядившись в тогу национал-социализма, отрабатывал на этой стране тактику будущих действий: выяснял, насколько эффективна будет роль профашистских сил — «пятых колонн» в государстве — жертве агрессора; какова будет реакция ведущих западных стран Европы. Гитлеру было еще не совсем ясно, сумеет ли он сыграть на их ненависти к коммунизму и преодолеть тенденции к совместному отпору агрессии. События в Австрии должны были прояснить многое.

Советское руководство тоже хотело знать, на какие силы оно могло рассчитывать, выступая с инициативой коллективного отпора гитлеровской агрессии. Разведывательная работа в Австрии в этом направлении имела немалое значение.

После прихода в Германии к власти национал-социалистов внутриполитическая обстановка в Австрии заметно осложнилась. Гитлер приступил к подготовке присоединения Австрии путем насаждения в центральные органы государственного управления страны членов австрийской фашистской партии, насчитывавшей в то время около 300 тыс. человек.

Австрийский канцлер Э. Дольфус, убитый фашистами, а затем его преемник К. фон Шушниг делали многое, чтобы сохранить независимость страны. Осуществлению намерений Гитлера в отношении Австрии первоначально оказывал сопротивление и дуче Итатии Муссолини, у которого были свои планы в отношении этой страны. По данным разведки, Муссолини опирался на князя Штаремберга, руководителя австрийской военизированной организации хеймвер. В 1932–1933 годах князь получил от Муссолини по скрытым каналам 3 млн австрийских шиллингов. Официально же дуче наградил Штаремберга орденом «за особые заслуги в деле укрепления итапо-австрийских дружественных отношений».

Информационные возможности венской резидентуры в начале 30-х годов вызывали беспокойство Москвы. Выезжавший в 1933 году в Вену по заданию Центра опытный сотрудник Карл Иванович Сил-ли докладывал в Москву: «Скажу прямо, что наши возможности здесь довольно ограниченны. Надо предварительно проделать большую работу, приобрести новые источники и старую сеть поставить также на другие рельсы». Однако сделать это сразу не удалось.

Наиболее активно в этот период действовала группа Г-246. Под этим кодом скрывался ценный источник резидентуры Франц Талер. Вступив по рекомендации резидентуры в венскую организацию национал-социалистской партии Германии, Талер приобрел там вес и завел связи в австрийских министерствах иностранных и внутренних дел, в Главной дирекции по охране общественного порядка ведомства федерального канцлера Австрии. Ему удалось создать сеть источников, от которых поступала обильная информация по внутриполитическому положению в стране.

За свою пронацистскую деятельность Ф. Талер преследовался австрийскими властями и весной 1934 года был вынужден бежать в Мюнхен, где нацисты доверили ему возглавить бюро своей разведки на Австрию. В связи с бегством Талер поручил руководство созданной им в Австрии сетью источников своему помощнику «Мейснеру».

В 1933–1935 годах группа Талера — «Мейснера» добывала ценную документальную информацию: переписку МИД Австрии со своими посольствами, циркуляры Главной дирекции общественной безопасности, материалы австрийского разведывательного бюро.

Резидентура располагала и другими полезными источниками информации. Однако в целом ее деятельность не удовлетворяла Центр, и в период до 1935 года в Вене сменилось несколько резидентов.

Заметное улучшение в работе наступило после того, как в мае 1935 года на пост резидента в Вену из Берлина был направлен опытный разведчик Василий Петрович Рощин. В берлинской резидентуре в течение трех лет он прошел отличную школу и хорошо знал германские дела.

К этому времени характер отношений между Австрией и Германией претерпел изменения. В 1935–1936 годах режим Муссолини основательно увяз в военных авантюрах в Эфиопии и Испании и не имел возможности уделять прежнее внимание австрийским делам. Гитлер не преминул этим воспользоваться и стал форсировать события. Он оказал грубое давление на канцлера Шушнига, требуя амнистии группе арестованных австрийских нацистов, предоставления им свободы действий в стране, а также назначения членов этой партии на посты министра внутренних дел и военного министра. Последовала отставка «проитальянца» Штаремберга с поста вице-канцлера.

Резидент внешней разведки в Вене информировал Москву: «Уход Штаремберга в 1936 году с политической арены произошел с согласия Муссолини, которому не оставалось другого выхода. Оба руководителя подписали специальное соглашение, согласно которому итальянский диктатор обязался не препятствовать связям между Германией и Австрией».

Резидентура предупреждала Центр: «Какое направление примут дальнейшие события, сейчас сказать со всей определенностью затруднительно. Но в любом случае оккупация Австрии не исключается. Нашему аппарату нужно заблаговременно подготовиться к подобному развитию событий, чтобы наши интересы и позиции в этой стране не пострадали. Целый ряд наших помощников необходимо переключить на нелегальную связь. Нужны разведчики-нелегалы, хотя бы один».

По прибытии в Вену Рощин прежде всего установил связь с группой «Мейснера». В 1935 году в работе с «Мейснером» произошел провал, который, однако, не отразился на работе его группы. Резиденту пришлось установить контакт с заменившим «Мейснера» «Петером», который тут же передал пачку разведывательных материалов, скопившихся за время вынужденного перерыва в связи. Работа этой группы активно продолжалась вплоть до аншлюса Австрии к Германии в 1938 году.

Одновременно для решения новых задач резидентуре требовалось расширить сеть ценных источников информации, и она с этим в целом успешно справилась. За три года в Вене был привлечен к сотрудничеству ряд новых помощников, среди которых трое располагали возможностями для получения информации непосредственно из Главной дирекции по охране общественной безопасности и из полицейских органов. С их помощью резидентура регулярно знакомилась с положением в стране и ситуацией в национал-социалистском движении.

Венская резидентура получила доступ и к военно-промышленной информации. С помощью агента «Юлии» удавалось получать стенографические отчеты об испытаниях новейших типов самолетов известной фирмы «Юнкере». Эти сведения имели особую важность для армии и оборонной промышленности.

Благодаря оперативно грамотно построенной разведывательной работе приготовления немцев в отношении Австрии не были тайной для советской разведки. Еще в апреле 1936 года был получен документ одной из австрийских спецслужб о подготовке Германии к захвату Австрии. В дальнейшем эти сведения подтвердились из других источников. Поступала также информация о военных приготовлениях немцев на границе с Австрией.

Вести более широкую разведывательную работу мешало отсутствие опытных разведчиков. В 1937 году Рощин докладывал в Центр, что работает практически один, а просьбы о присылке еще работников остаются без ответа. Куратор венской резидентуры в центральном аппарате разведки Мнацаканов не оставил без внимания обращение резидента. В рапорте на имя заместителя начальника разведки Шпигельгласа от 25 июня 1937 г. он доложил: «Рощин один связан со всей сетью резидентуры, ежедневно проводит но пять и более встреч с агентами…»

В ответ руководство разведки предложило резидентуре поддерживать связи только с пятью агентами, временно законсервировав остальных. С позиции сегодняшнего дня такое указание выглядит по меньшей мере странным. Но тогда волна репрессий накрыла советскую разведку, не хватало опытных кадров.

В феврале 1938 года Рощин был отозван в Москву и выехал из Вены, не дождавшись замены. В резидентуре остался только шифровальщик — Алиса.

12 марта 1938 г. войска вермахта по приказанию Гитлера перешли австрийскую границу, осуществив мечту фюрера о «воссоединении» немецкого и австрийского народов.

После аншлюса Алисе было дано задание уничтожить документы резидентуры. 26 марта 1938 г. ее предупредили о возможном закрытии в скором времени посольства СССР в Вене. 19 мая 1938 г. Алиса уничтожила код и шифры и выехала в Москву. Сложный, насыщенный острыми событиями период в жизни венской резидентуры был прерван.

Разведывательная деятельность в Вене замерла на несколько лет и возобновилась только в октябре 1940 года, после открытия генконсульства. Под прикрытие должностей советского учреждения выехали выпускники разведшколы И.М. Спичкин (резидент) и Буянов. Время торопило, и начальство требовало не терять ни минуты, быстрее включиться в работу. В конце ноября Спичкин доложил в Центр, что освоился с обстановкой и резидентура готова приступить в полном объеме к оперативной работе.

Примерно с этого же момента австрийские спецслужбы взяли обоих разведчиков под плотное наблюдение. Это могло объясняться как обычной проверкой вновь прибывших дипломатов, так и промахами недостаточно опытных людей, например их повышенной активностью или невольно проявленным умением обнаруживать слежку.

Начальник разведки распорядился направить задание венской резидентуре, считая, что период адаптации разведчиками в основном пройден. «Вашими ближайшими задачами, — говорилось в директиве Центра, — являются восстановление связей с законсервированной в Австрии и выведенной из СССР агентурой; создание нелегальных групп во главе с наиболее ценными агентами — Г-58 и «Иоганном», имеющими прямую радиосвязь с Москвой через радиста «Альберта»; приобретение новой агентуры; проникновение в немецкие политические и разведывательные центры».

М.И. Спичкин активно принялся за выполнение директивы. Однако работал он не всегда профессионально, допускал досадные промахи. Уже в марте Центр направил ему ряд критических замечаний.

Начальник разведки доложил наркому госбезопасности Меркулову, что резидент в Вене — молодой сотрудник, не имеющий опыта практической работы. Его помощник Буянов фактически не владеет немецким языком. Для выполнения поставленных перед резидентурой задач необходимо послать в Вену еще одного, хорошо подготовленного сотрудника.

Вместо этого перед Спичкиным были поставлены дополнительные задачи: освещение обстановки в Германии и ее политики путем проникновения в общегерманские центры в Вене и их филиалы в провинции. Люди для этого найдутся, считал Центр. В стране существуют революционные традиции, сепаратистское движение славянского населения, особенно чехов, симпатизирующих России, оппозиционные группировки в самой национал-социалистской партии, сильны позиции католической церкви. Забыв о том, что Спичкин является молодым и неопытным работником, Центр предложил ему возобновить старые связи, многие из которых были уже «подсвечены» или не подтверждали более своего желания продолжать работу. А новые связи были еще не проверены.

Не имея достаточных сил и возможностей, разведчик, между тем, не отказывался от выполнения все более сложных заданий.

Наряду с решением оперативных вопросов австрийский резидент все чаще получал тревожную информацию о готовящемся нападении Германии на СССР. После беседы с одним из источников он доложил в Москву в начале мая 1941 года: «Продолжается интенсивная подготовка австрийской армии, а также населения к войне против СССР. Профессура венских университетов считает, что поход против России будет таким же легким, как и предшествующие победы германской армии. В тех же кругах полагают, что советское правительство якобы расколото по вопросу отношений с Германией. Между Германией и Турцией, как считают в Вене, достигнуто соглашение за счет передачи в будущем ей Кавказа. В стране наблюдается большой спрос на лиц, знающих русский язык. В армию мобилизуют владеющих русским, украинским и белорусским языками».

Нарком Меркулов, прочитав сообщение Спичкина, написал резолюцию: «Пусть Спичкин болтовней не занимается». На основе этой резолюции 7 мая в Вену ушло распоряжение: «К передаче информации относитесь серьезнее. Болтовню о внутренних делах СССР не направляйте».

Как обернулись дела для М.И. Спичкина, видно из неотправленного письма Меркулова заместителю наркома иностранных дел Вышинскому:

«19 июня 1941 г. в 18 часов в Вене был задержан и доставлен в гестапо вице-консул СССР Спичкин Игорь Михайлович при выходе из кафе после свидания с агентом — частным детективом. Компрометирующих материалов при Спичкине не было. Находившиеся у него справки на двух шуцбундовцев и украинца, ведущего враждебную СССР пропаганду, были просмотрены и возвращены Спичкину».

В.П. Рощин, куратор венской резидентуры в центральном аппарате разведки, на проекте сообщения записал: «На подпись руководству не доложено ввиду начала войны».

26. На западных рубежах Отчизны

Работа в Прибалтике оставалась важным направлением деятельности внешней разведки в предвоенный период.

Вплоть до 1932 года основные задачи сотрудников разведки в Прибалтийских государствах были связаны с противодействием политике их правящих кругов по организации «санитарного кордона» на границах с СССР, а также подрывной работе белоэмигрантских центров в этих странах.

Новые акценты пришлось расставить в связи с приходом к власти Гитлера.

В директиве Центра в резидентуры в странах Балтии на 1933 год особо подчеркивалось, что «необходимо углубить работу по освещению деятельности немцев, а именно: а) следить за германской политикой в Прибалтике, и в особенности в Эстонии, б) выявлять работу немецких нацистов по созданию местных фашистских организаций и каналы их связей, в) освещать влияние Германии на внешнюю и внутреннюю политику Прибалтийских государств и их связи с германскими нацистами».

В Прибалтийских странах проходили начальную школу оперативной работы многие будущие известные разведчики.

«Легальную» резидентуру в Эстонии в 1932–1934 годах возглавлял Д.Г. Федичкин, который имел на связи агентуру из местных немцев, в том числе из организации «Балтийское братство». Вместе с ним в качестве оперативного сотрудника работал В.В. Рябов, ставший впоследствии одним из руководителей научнотехнической разведки. В 1935–1936 годах резидентуру возглавлял И.А. Чичаев, а с 1937 по 1940 год — С.И. Ермаков.

Рижской резидентуре в деятельности внешней разведки Советского Союза отводилась особая роль, поскольку там находились центры иностранных разведок, работавших по Прибалтике, и наиболее активные группировки белоэмигрантов. Кроме того, через Ригу направлялась в то время диппочта из СССР в страны Западной Европы и в Америку. В Риге происходили встречи с агентурой, приезжавшей в Латвию из соседних стран. Резидентом «легальной» резидентуры в Латвии с 1938 по 1940 год был И.А. Чичаев. Вместе с ним работали разведчики Е.И. Кравцов, сначала как сотрудник консульского отдела полпредства в Риге, а затем как консул в Либаве, и Николай Лы-сенков, как корреспондент ТАСС в Латвии. Впоследствии Чичаев, Кравцов и Лысенков стали известными в разведке людьми, занимали ответственные посты в Центре, руководили резидентурами. Их имена вошли в славную летопись истории внешней разведки. Прибалтика для них была боевым крещением.

До И.А. Чичаева резидентом в Латвии с мая 1935 года по август 1937 года работал С.А. Родителев, затем с февраля 1938 года он под фамилией Глебов возглавлял Ковенскую резидентуру.

Активно действовали в Прибаттике наши нелегальные группы, которые возглавлял опытный советский разведчик-нелегал Р. Бирк, переброшенный туда специально из Берлина.

Сообщения Бирка имели ту ценность, что они как бы в разрезе показывали настроения различных групп населения — как пронемецкие, так и просоветские. Это позволяло руководству СССР проводить в отношении этих стран более взвешенную политику, опираясь на антинемецкие настроения и опасения территориальных захватов со стороны Германии, и предложить правительствам этих стран оборонительные соглашения.

Как и предвидела внешняя разведка, Берлин сделал ставку на использование в своих интересах влиятельной немецкой общины в Прибалтике. Еще в то время, когда этот район был частью Российской империи, прибалтийские немцы являлись крупнейшими промышленниками и, как правило, численно превосходили русских среди местного чиновничества. В Мемельском крае и некоторых других районах компактного проживания немцев сторонники Гитлера еще до его прихода к власти создавали фашистские организации и выступали с требованиями переориентации Прибалтийских государств на Германию. Под давлением Берлина и «пятой колонны» руководители Литвы в конечном счете пошли на передачу Германии Мемеля (в настоящее время Клайпеда).

Процесс нацификации немецкого населения стран Балтии сопровождался насаждением фашистской идеологии и среди коренных жителей. Этому способствовали широкий размах националистической и антисоветской пропаганды в Латвии, Литве и Эстонии после выхода из состава России, ограничение демократических свобод и явная тяга правящих кругов к совершению государственных переворотов правого толка, а также наличие благоприятной социально-экономической базы. В частности, с отпочкованием от России прибалты не смогли приспособить свою промышленность к изменившимся условиям и выйти на новые рынки сбыта (к 1940 г. промышленное производство не достигло объема 1913 г., за исключением Литвы, где, однако, исходный уровень был весьма низким). Армию безработных и люмпенов увеличивало и глубокое расслоение крестьянства.

В итоге для экстремизма в Прибалтийских странах имелась питательная среда, в которой стали возникать организации профашистского толка. В Эстонии, например, активизировались местные фашисты — вапсы (члены «Эстонского союза освободительной борьбы»).

В спецсообщении из таллиннской резидентуры в Центр в августе 1933 года указывалось, что «фашистские настроения зашли так далеко, что правительство Эстонии решило ввести военное положение и закрыть некоторые фашистские организации». Но сам характер существовавших в этих странах реакционных режимов и давление Германии быстро сводили на нет подобные ограничительные попытки. Берлин просто принимал меры экономического воздействия, пользуясь своим положением одного из главных торговых партнеров прибалтов, вынуждая их идти на уступки. К тому же во второй половине 30-х годов Германия вытеснила Англию с ведущих позиций на прибалтийском рынке.

По данным разведки, непосредственной разработкой акций политического влияния на правящие круги стран Балтии занимался специальный разведывательный центр военной разведки — абвера — в Кёнигсберге. Немцы подталкивали прибалтов на путь так называемого нейтралитета, за внешне благопристойной формулой которого скрывался отказ от сближения с Советским Союзом, активно выступавшим в то время за создание системы коллективной безопасности с целью обуздания экспансионистских устремлений Гитлера.

В связи с этим в Москве в целом с одобрением восприняли усилия Прибалтийских стран, направленные на образование Балтийской Антанты в сентябре 1934 года. Накануне заключения этими странами соглашения НКИД СССР в директиве загранпредстави-тельствам указал, что «в нынешней международной обстановке мы относимся положительно к соглашению Латвии, Литвы и Эстонии, полагая, что его положительные стороны перевешивают отрицательные». В Советском Союзе надеялись на усиление в странах Балтии позиций тех представителей политических, военных и экономических кругов, которые видели угрозу германской агрессии и высказывались за организацию отпора агрессору.

Однако были настораживающие моменты. Балтийская Антанта могла быть использована Западом, прежде всего Германией, против Советского Союза.

Безусловно, руководители Литвы, Латвии и Эстонии отдавали себе отчет в опасности той игры, которую вели: она могла при вести к оккупации их стран немцами, как это случилось в Чехословакии.

Однако они рассчитывали, что им удастся договориться с немцами за счет Советского Союза и стать их союзниками, и были готовы дать свое согласие, если Берлин потребует пропустить германские войска через территорию Прибалтики для вторжения в СССР.

Резидентура в Риге информировала Центр об активных попытках германофильских кругов Латвии при участии президента Ульма-ниса на секретных переговорах получить согласие Гитлера на установление союзнических отношений. В свою очередь, немцы делали упор на усиление экономической зависимости Латвии от Германии, чтобы подключить промышленость республики и ее сельское хозяйство к обслуживанию нужд вермахта. Резидентура в Таллинне, отмечая сдвиг эстонской внешней политики в сторону Германии, фиксировала, что Германия рассматривает сланцевую промышленность Эстонии в качестве базы горюче-смазочных материалов для авиации и мотомеханизированных частей.

Берлин своей политикой подталкивал прибалтийских националистов к амбициозным замыслам. Например, по данным разведки, лидеры «Эстонского союза освободительной борьбы» (вапсы) имели намерение создать самостоятельное угро-финское государство в составе Эстонии, Финляндии и советской Карелии, а также территории Ингерманландии — северной части Латвии и части Ленинградской области. Вапсы предложили немцам в ходе реализации их оккупационных планов провести выселение латышей и литовцев как принадлежащих к славянской группе народов. Таков был один из планов превращения Прибалтики в антисоветский плацдарм. Ему не суждено было сбыться, так как германская разведка посчитала, что этот проект не сообразуется с собственными интересами Германии в Прибалтике. Германская разведка опасалась, что хотя «вапсы по своей идеологии близки к нам, однако нет гарантии, что, придя к власти в Эстонии, они будут неуклонно за нами следовать. Кроме того, поддержка Германией вапсов развязала бы руки латвийским перкокру-стовцам («Перкокруст» — националистическая организация, создана в 1931 году. — Авт.), вызвала бы обострение отношений между Эстонией и Латвией, что не в интересах Германии».

В ходе подготовки к нападению на СССР гитлеровцы расширяли сотрудничество с прибалтами по военной линии. Разрабатывались планы ведения совместных боевых действий против Советского Союза. Были налажены также контакты между спецслужбами, которые немцы активно использовали для сбора военной, экономической и иной разведывательной информации о будущем театре военных действий на советской территории.

Все это не ускользало от внимания советской внешней разведки и докладывалось руководству страны.

Был приобретен ценный источник «Печатник», от которого начала регулярно поступать информация о деятельности кёнигсбергского центра абвера. В дальнейшем «Печатник» получил задание на выезд в Берлин, где он также добывал важные сведения о деятельности немецкой разведки.

Не прошло для нашей разведки незамеченным и усиление во второй половине 30-х годов антигерманских настроений в Прибалтике. Недовольство вызывала как бесцеремонность немцев в обращении с прибалтийскими государствами и их населением, так и проповедь необходимости расширения «жизненного пространства» для Германии.

Подобные же наблюдения делали аккредитованные в странах Балтии иностранные представители. Например, в секретном докладе чехословацкого посла в Риге в свой МИД, текст которого был получен резидентурой, подчеркивалось: «Наиболее многочисленный слой Латвии — крестьянство — страшится СССР меньше, чем власти баронов. Интеллигенция и лица свободных профессий согласны полностью с настроениями и взглядами крестьянских слоев… Правительство, вероятнее всего, пошло бы вместе с армией и аграрниками против немцев.

Эстония проявляет резко выраженные антирусские настроения. В случае войны она, однако, скорее всего все же встала бы на сторону России.

Литва до сих пор играла на двух струнах — немецкой и русской. Литва также решила бы в пользу России».

С учетом этой эволюции настроений в Прибалтике разведка вносила предложения руководству СССР, направленные на нормализацию отношений со странами Балтии. Так, в одной из докладных записок на имя Сталина было предложено, в частности, в интересах расширения сотрудничества с Прибалтикой увеличить импорт эстонской сельскохозяйственной продукции и экспорт бензина в Эстонию, открыть в Таллинне отделение Госбанка СССР, издавать в республике коммерческий печатный орган. В отношении Латвии наряду с соображениями о развитии на взаимовыгодной основе торговых связей содержались предложения об открытии советских консульств в некоторых городах, создании отделения «Интуриста» в Риге для его работы во всех Прибалтийских государствах. По рекомендациям рижской резидентуры в Москве был оказан теплый прием министру иностранных дел Латвии Мунтерсу (1937 г.), несмотря на его прогерманские настроения. Посольство Финляндии в Риге в отчете в свой МИД следующим образом оценило его поездку: «Вместо 3–4 дней визит продолжался 10 дней. Знаки внимания к министру были необычайно велики. Сам Сталин на завтраке у Молотова более часа говорил с Мунтерсом. Последний сообщил нам, что разговаривал со Сталиным не о внешней политике, а о положении в Латвии. Причем Сталин спросил, что думают в Латвии о помещиках — немецких баронах?»

В мае 1940 года резидент в Латвии И.А. Чичаев, сотрудник резидентуры Е.И. Кравцов и резидент в Эстонии С.И. Ермаков были вызваны в Москву. Им неожиданно поручили лично доложить Сталину о положении в Прибалтике, настроениях населения. Они почувствовали, что руководство СССР стоит на пороге принятия важных решений относительно событий в регионе.

Захват Польши германскими войсками усилил опасность использования агрессором Прибалтики как плацдарма для нападения на СССР. Быстрый крах Польши наглядно показал, что малые страны, расположенные на западных границах Советского Союза, не в состоянии собственными силами оказать сопротивление фашистской Германии.

Учитывая стратегическое значение прибалтийского направления для безопасности СССР, советское правительство осенью 1939 года предложило правительствам Эстонии, Латвии и Литвы заключить договоры о взаимопомощи. В результате последовавших переговоров такие договоры были заключены. Согласно их условиям, Советский Союз получил право содержать на территории Эстонии, Латвии и Литвы некоторое количество войск и создавать в определенных пунктах военно-морские базы и аэродромы. Советско-литовский договор предусматривал, кроме того, совместную защиту литовской границы.

Вместе с тем сохранилось много свидетельств того, что правительства Латвии, Эстонии и Литвы стали нарушать свои обязательства по договорам с Советским Союзом, затягивая переговоры о сроках ввода советских войск на территорию Прибалтийских стран, создавали препятствия для их размещения там, не пресекали провокации местных фашистов против советских граждан и учреждений.

Зимой 1939/40 года враждебная Советскому Союзу деятельность фашистских сил в Прибалтийских странах усилилась в связи с тем, что Англия и Франция, несмотря на войну с Германией, решили вмешаться на стороне Финляндии в советско-финский военный конфликт и в этих целях направить англо-французский экспедиционный корпус в Финляндию. Полагая, что дело идет к общей войне всего капиталистического мира против СССР, правительства Прибалтийских государств активно готовились принять в ней участие. Одновременно с военной подготовкой шла обработка общественного мнения. Активизировала свою деятельность Балтийская Антанта. Она была превращена в антисоветский военный союз Литвы, Латвии и Эстонии. К латвийско-эстонскому военному союзу, заключенному еще в 1923 году, теперь присоединилась и Литва. О военном сотрудничестве Прибалтийских государств, направленном против СССР, свидетельствовали и другие факты, в частности установление более тесных связей между штабами их армий.

Особенно обострилось положение в Прибалтике к лету 1940 года. Опьяненные быстрыми победами на Западе, гитлеровцы снова стали обращать свои взоры на Прибалтийские страны. Как стало известно нашей разведке, латвийский посланник в Берлине Криевинь в своих донесениях от 27 и 29 мая 1940 г. сообщал, что в Германии получили распространение карты «новой Европы», на которых государства Балтии включены в состав гитлеровского Рейха.

Внешняя разведка располагала также данными о том, что германские разведывательные органы интенсивно забрасывали в Литву, Латвию и Эстонию свою агентуру со шпионскими и диверсионными заданиями, а также направляли эмиссаров с целью создания повстанческих и диверсионных организаций из местных националистов.

Немцы серьезно готовились к захвату Прибалтики и войне с Советским Союзом. Основными кадрами создававшихся германской разведкой антисоветских формирований были члены националистических партий и организаций: «Шаулю саюнга» и «Яунои Лиетува» в Литве; «Крестьянская партия», «Айзсарги» и «Перкокруст» в Латвии; «Изамаалиит», «Кайтселиит» и «Вабс» в Эстонии.

В таких условиях правящие круги Литвы во главе со Сметоной, Латвии во главе с Ульманисом и Эстонии во главе с Пятсом все более открыто становились на путь сотрудничества с гитлеровцами. При этом допускались грубые нарушения договоров о взаимопомощи с СССР. Литовское правительство пошло на оказание содействия спецслужбам гитлеровской Германии в переброске агентуры на нашу территорию. Как явствует из сообщения НКИД СССР от 30 мая 1940 г., бесцеремонная антисоветская деятельность прибалтийских властей дошла до организации похищения советских военнослужащих, которые подвергались истязаниям, а некоторые были убиты. Проводились провокационные военные учения вблизи военных объектов и мест расквартирования войск Красной Армии.

Угроза германской агрессии в Прибалтике была реальной. Примеры Австрии и Чехословакии подтверждали это. Ведь там тоже все начиналось с активизации деятельности местных фашистов. Советское правительство поставило перед правительствами Литвы, Латвии и Эстонии вопрос об удалении из их состава лиц, открыто сотрудничающих с фашистской Германией, и о сформировании правительств, которые были бы готовы обеспечить честное проведение в жизнь договоров о взаимопомощи, подписанных этими странами с Советским Союзом.

Перед лицом надвигающейся угрозы немецкой агрессии в соответствии с договорами о взаимопомощи части Красной Армии вошли на территории Прибалтийских стран. Вступление советских войск изменило соотношение политических сил в Прибалтийских странах и привело к восстановлению в них советской власти и воссоединению с СССР. Это был болезненный процесс. Он проходил не без давления со стороны СССР и сопровождался острой политической борьбой, необоснованными массовыми репрессиями и высылками части населения этих стран в отдаленные и малонаселенные районы Советского Союза.

Такова была обстановка, в которой приходилось в тот период работать в Прибалтийских странах внешней разведке. Главным направлением ее деятельности оставалось разоблачение профашистских сил, ведущих подрывную деятельность, чреватую опасными последствиями — вооруженным вмешательством фашистской Германии.

В октябре 1940 года разведка доложила руководству страны о новой активизации «Эстонского союза освободительной борьбы». По полученным разведкой данным, их лидеры обратились за помощью к германскому правительству в реализации своих планов создания начисто расистской основе «угро-финского государства».

Один из его лидеров, Генрих Ланг, предложил немцам услуги своей организации в «создании антисоветской молодежной организации численностью до 60 тыс. человек». Для практического решения этого вопроса он встречался в Таллинне с представителем гестапо в германском посольстве в Эстонии Кубицем. Внешняя разведка получила об этой встрече подробную информацию.

После вступления Красной Армии в Эстонию в июне 1940 года резидент С.И. Ермаков телеграфировал в Центр, что ему удалось приобрести ценного источника в местных спецслужбах. В Москве заместитель начальника разведки П.А. Судоплатов написал на телеграмме: «Пусть расскажет о совместной работе с немцами против СССР, об агентуре, переброшенной на нашу территорию».

Через несколько дней С.И. Ермаков доложил в Центр: «Добыл материалы эстонской полиции: 1) списки агентуры немецкой, итальянской, французской и английской, 2) лиц, перешедших из СССР в Эстонию и направленных обратно в Союз, 3) польских офицеров, находящихся здесь».

Работа советской внешней разведки шла под знаком нарастания военной угрозы, неминуемой агрессии Гитлера против СССР. Усилия советских разведчиков, безусловно, способствовали тому, что в первые же дни войны в Латвии, Литве и Эстонии были подготовлены условия для разведывательной деятельности и партизанской борьбы в случае немецкой оккупации. Результаты этой работы стали очевидными в годы Отечественной войны, когда в Прибалтике начали действовать десятки антифашистских подпольных групп из латышей, эстонцев и литовцев.

Литва, Латвия и Эстония, таким образом, внесли посильный вклад в спасение мира от «коричневой чумы». В этом есть и определенная заслуга работавших в предвоенные годы в Прибалтике разведчиков.

27. В Литве накануне войны

Поздно вечером поезд, в котором находился резидент Роман (С.А. Родителев), пересек латвийско-литовскую границу. Пограничники неторопливо проверили его паспорт, въездную визу, лениво глянули на два потрепанных чемодана, козырнули и двинулись к соседнему купе, где беззаботно резались в карты молодые немецкие туристы. Через несколько часов Роман ступит на перрон Ковенского вокзала, чем ознаменует очередной этап своей карьеры. «Третий иностранный язык за последние три года, — удрученно подумал резидент. — Снова зубрежка за счет сна…»

В 20-30-е годы страны Прибалтики воспринимались в мировой политике как восточноевропейское захолустье. Интерес к Литве, Латвии и Эстонии пробуждался только тогда, когда из-за очередных геополитических подвижек «первостепенные державы» начинали выяснять отношения, перераспределять сферы влияния, рынки сбыта, прикидывать целесообразность тех или иных военно-политических союзов. Судьбы войны и ми{)а решались в Москве и Лондоне, Париже и Берлине, Токио и Нью-Йорке, и в этом постоянно меняющемся раскладе сил нелегко было выжить, уцелеть, сберечь хрупкие ростки государственности.

Лишь отдаленно можно себе представить эмоции резидента Романа, которому после ряда лет работы в Риге и Ревеле короткой безапелляционной шифровкой из Центра приказали перебираться к новому месту работы — во «временную литовскую столицу» Ковно (Вильно в 1920 г. был захвачен белополяками).

Ковенская резидентура, «личный состав» которой никогда не превышал одного-двух оперработников, «освещала» Польшу, Германию и, по мере возможности, Скандинавские страны. Работа этой точки имела вспомогательный характер, и информация, направляемая из нее в Москву, редко докладывалась советскому руководству, тем 6о-лее Сталину. Даже по «модной» в те времена «бело-монархической» и «троцкистской» тематике отличиться было непросто. Местные охранки Прибалтийских государств имели строжайшее указание своего начальства: никоим образом не допускать активных действий каких-либо эмигрантских организаций против Советского Союза. Болтовней теоретического характера пусть балуются, но не более того. Однако это далеко не всегда удавалось, и белоэмигрантские организации искали любую возможность, чтобы использовать территорию Прибалтийских стран для работы против Советского Союза, при этом они тщательно маскировали свою деятельность, и работать по ним было нелегко.

Поглядывая в окно пульмановского вагона и неторопливо вдыхая табачный дым, Роман постарался перевести мысли в спокойное русло. Он размышлял о неотложных задачах своей работы в Литве и все больше склонялся к тому, что его предшественники уделяли мало внимания Восточной Пруссии — германскому форпосту на Востоке. Роман хорошо знал оперативные материалы, поступавшие в Центр из Литвы до его назначения сюда: Кёнигсберг и восточнопрусские дела упоминались в них крайне скудно, главным образом в связи с германолитовскими трениями из-за Мемельского края. Конечно, там глубоко «нахал» Разведупр Красной Армии, но, наверное, и для политической разведки найдется в Восточной Пруссии свой «информационный угол». Тем более, что тревожные ориентировки о необходимости «активизации усилий по фашистской Германии» приходили в прибалтийские резидентуры все чаще.

Уже в 1934 году резидентуры в Ковно, Риге и Ревеле получили циркуляр следующего содержания: «По проверенным данным, Германия, упорно готовясь к войне с Советским Союзом, развивает разведывательную деятельность против нас через Прибалтийские государства. Их агентура ориентирована на получение сведений о мобилизационном плане Красной Армии, а также выявление состава резидентур НКВД и Разведупра. Эти задачи немцы считают ударными. Для их осуществления в Прибалтику направлены опытные эмиссары. Вам необходимо принять контрмеры, организовать и наладить оперативную работу по немецким колониям, вербуя в них надежных источников для противодействия разведывательношпионской активности национал-социалистов. По имеющимся у нас документальным материалам, в странах Прибалтики немцы располагают следующими людьми, расшифровкой и разработкой которых срочно займитесь».

По Литве в указанный список было включено около двух десятков агентов. Среди них:

«Форнер — старший чиновник германского посольства в Ковно. Руководитель немецкой разведки в Литве. До войны 1914 года служил консулом в Киеве. В 1926 году работал в германском консульстве в Москве. Предположительно, его агентурный № 2080».

В разведывательный аппарат Германии в Литве, который нацисты наверняка прибрали к рукам в 1933 году, входили также:

«№ 2082. Резидент разведки Кёнигсбергского военного округа с 1929 года. Капитан запаса (очевидно, германской армии);

№ 2090. Специалист по животноводству, литовец, был завербован в Кёнигсберге, куда приехал на ежегодную сельскохозяйственную ярмарку. Проживает в Ковно;

№ 2133. Агент Кёнигсбергского военного округа. Руководитель литовского информационного отдела. Завербован между октябрем 1933-го — мартом 1934 года;

№ 2140. Журналист. Не исключено, что он — представитель кёнигсбергского отделения «Телеграфен унион» в Литве;

№ 2139. Будрис — литовский генеральный консул в Кёнигсберге. После образования литовского государства был некоторое время начальником политической полиций, затем — губернатором Мемель-ской области. Характеристика немцев: “Пройдоха, требует жесткой руки”».

Еще до прибытия Романа в Ковно его предшественник — Тер — разобрался со списком и установил имена и адреса почти всех агентов, работавших в традиционной для немцев «солидной» манере. Их «операторами» были офицеры, прошедшие в свое время «школу» Вальтера Николаи, прославленного обер-шпиона императора Вильгельма II. Начинал он, кстати, в Кёнигсберге. Однако в умиротворенно-патриархальной Литве, где иностранные разведки исподтишка наблюдали друг за другом и неторопливо (никуда не денутся!) завладевали скудными государственными секретами с помощью продажных чиновников, появилась куда более агрессивная, чем абвер, спецслужба Третьего рейха — СД. Литва стала одной из стран, где нацисты с особой поспешностью создавали свою «пятую колонну». Под видом дипломатов, торговых представителей, корреспондентов, туристов и т. д. засылались сотрудники и агенты спецслужб, вокруг которых формировались бесчисленные цепи и цепочки «сподвижников», рассчитывавших на свою долю от щедрот «тысячелетнего рейха».

Разобраться в хитросплетениях прибалтийской политики нацистской Германии и предстояло резиденту Роману, сотруднику разведки НКВД. В Прибалтике он работал под фамилией Глебов. В Москве знати, что Глебов — это Сергей Аркадьевич Родителев, 1903 года рождения, выходец из калужских мещан. На работу в ВЧК он пришел по путевке комсомола в 19 лет. Нелегкая служба его проходила в Белоруссии, Закавказье, потом в Москве. Уже опытным контрразведчиком его пригласили в ИНО ОГПУ и через полгода послати в Ригу, где, приняв дела и агентуру, он долгое время работал один. Похожая ситуация ожидала его затем в Ревеле (1937–1938 гг.) и в Ковно. Печатать служебные бумаги тоже приходилось самому — машинистки не было.

В ковенских отчетах Романа, находившегося в 1938–1939 годах «на передовой» в Литве, в многочисленных шифровках и «почтовках» шаг за шагом отслежен процесс усиления германского присутствия в регионе. Центр не ошибся, направив в Ковно самого подготовленного из своих специалистов по прибалтийским проблемам. Будущая агрессия против СССР не могла миновать наезженный путь вторжений в Россию с запада. Советские лидеры, прежде всего, конечно, Сталин, уделяли все больше внимания подозрительной возне Германии в этом опасном районе.

…Итак, в феврале 1938 года Роман прибыл в Ковно и без раскачки взялся за дела, оставленные его предшественником Тером, отозванным без объяснения причин в Москву. Обещания Центра «прислать подмогу» Роману так и не были выполнены: в аппарате разведки шла чудовищная по масштабам и формам чистка оперативных кадров. Можно представить себе, с каким настроением ехал в Москву Роман в мае того же года, получив неожиданный вызов «для консультаций». Однако пронесло… Ему поручили подготовить аналитическую справку «О внутреннем и внешнем положении Литвы» и попутно «наметить» перспективные задачи «по усилению разведработы по Германии, выявлению подлинного характера текущих литовско-германских контактов и целей, которые ставят перед собой обе стороны». Справку изучил нарком внутренних дел Ежов, остался ею доволен и после небольшой доработки направил в ЦК ВКП(б) за своей подписью. 9 июня 1938 г. нарком лично принял резидента, долго обсуждал с ним литовские и германские дела. «Работай без ошибок, иначе ответишь головой!» — таким было напутствие Ежова.

Через две недели (можно представить, какими тягостными они были) Роману разрешили вернуться в Ковно.

За считанные дни Роман возобновил работу агентурной сети. Ключевым звеном в ней был К-3, в своем роде «ветеран» операций ГПУ-НКВД в Прибалтике, сотрудничавший практически со всеми резидентами советской разведки, которых направляли в Литву. К-3 занимал важный пост в полиции, что позволяло ему быть в курсе практически всех правительственных дел. О деятельности литовской политической полиции ему было известно почти все. На счету К-3 были десятки разоблаченных агентов охранки, в том числе и тех, кто поступал по найму в советские учреждения в Литве. Он своевременно предупреждал о готовящихся провокациях, проверял по полицейским учетам интересующих советскую разведку лиц, проводил через свои возможности установки, собирал досье на местных политиков и иностранных агентов, давал надежные и, как правило, безошибочные наводки. С помощью К-3 Роман укрепил агентурный аппарат, в который входили чиновники МИД, служащие из окружения президента Сметоны, журналисты. К-3 не верил в то, что Литва сохранит свою независимость, считал, что грядущие бури и потрясения она сможет пройти только при помощи Советского Союза, а потому работал, «не комплексуя» и не отказываясь от денег. Он был самым надежным источником в литовских «верхах» и знал здесь подноготную любого персонажа. К-3 ненавидел нацистов и их сторонников, библией которых являлась «Майн кампф» Гитлера, и с особой старательностью сообщал данные на эту группу людей.

«Резидентом гестапо в Литве является Рихард Зоммер. Он проживает но немецкому паспорту и в качестве прикрытия использует экспортно-импортную контору, которую содержит в Ковно по Мишку гатве, № 17. Его квартира находится на Чурлионис гатве, № 23. Помощник Зоммера по нелегальной работе — Рихард Косман. Он учитель по профессии, руководит культурбундом и журналом «Дойче нахрихтен». Помощник Зоммера по связям с нацистской интеллигенцией — Эрнст Лихтенштейнас, адвокат, литовский гражданин, через него организуются «мероприятия» по поддержке тех или иных акций гитлеровского режима. По линии экономического шпионажа Зоммеру помогает некто Долин, бывший ассистент в университете, литовский гражданин, ныне работающий в фирме «Сименс и Шук-керт». Прямую связь с германским посольством поддерживают только Зоммер и Долин через коммерческого атташе Пикота».

О военной разведке Германии в Литве:

«До последнего времени ею руководил сотрудник германского посольства майор Клайн, который занимался уходом за захоронениями немецких солдат, павших во время мировой войны. Его отозвали из Ковно в связи с провалом одного из агентов. Сейчас руководство разведработой осуществляет другой сотрудник, прибывший из Берлина (установочные данные прилагаются). Необходимо отметить, что почти вся «организация Клайна» — сторожа, смотрители могил, инспектора — так или иначе участвует в развед работе.

Нелегальным резидентом абвера в Литве является полковник в отставке Оскар Урбанас, проживающий по Франкогатве, № 4 (в собственном доме). Раньше он занимал пост инспектора в армии. Поддерживал связь с Клайном. Урбанас известен и Зоммеру».

Не менее продуктивным, чем К-3, был агент «Дайнис». Этот особо ценный источник имел разведывательные выходы на Восточную Пруссию и, более того, на секретариат самого Эриха Коха, влиятельного нациста, гауляйтера провинции. «Дайнис» воспринял восхождение к власти Адольфа Гитлера крайне болезненно. Как патриот, он понимал, что отныне опасность для Литвы неизмеримо возросла. «Первым делом фюрер наложит лапу на Клайпеду», — предсказывал в разговорах с друзьями «Дайнис». Президента Сметону «Дайнис» презирал, считал его неспособным защитить интересы страны и ее территориальную целостность. Нерешительность Сметоны, медлительность, наивный «практицизм» и так называемая стратегия «срединной линии» — равноудаленности от всех возможных участников грядущего конфликта — все это вело к потере времени, темпа, постепенному втягиванию Литвы в силовые поля крупных держав и утрате свободы маневра. А испытание «на разрыв» она не выдержит, как, видимо, и Польша.

Чем больше узнавал Роман «Дайниса», тем отчетливее понимал, что он — по-государственному мыслящий человек, антифашист, симпатизирующий Советскому Союзу как единственно возможной опоре для Литвы.

Однако о «своем человеке» в окружении Эриха Коха «Дайнис» рассказал только Роману, убедившись в надежности русских разведчиков, их конспиративности и, самое главное, заботе о безопасности «подопечных». «Наша Литва настолько маленькая, настолько мы все на виду друг у друга, что меры предосторожности должны быть экстраординарными. Если нас увидят в одном и том же районе, даже не вместе, — этого будет достаточно, чтобы кто-то послал донос, — заметил как-то «Дайнис». — Ну, а шеф политической полиции Повилайтис сумеет докопаться до истины. Это пройдоха, каких мало. Его агенты понапиханы всюду, наверное и под кроватью президента засела парочка-другая».

Человек в окружении Коха получил псевдоним «Люкс». Агентурный «дуэт» «Дайнис» — «Люкс» в значительной мере снял главную заботу резидента по «освещению» Восточной Пруссии. «Люкс» знал многое, потому что занимался «теневыми» делами основанного Эрихом Кохом суперконцерна. Под контролем гауляйтера находились десятки промышленных предприятий, верфи, торговые центры, типографии и газеты. Командировки «Люкса» в различные города провинции, самые разнообразные встречи, в том числе с местной администрацией и военными, давали ему возможность получать полезную информацию из первых рук. Пожалуй, впервые Кох попал под столь пристальное «око» советской разведки. И, надо сказать, в нем еще не угадывался тот безжалостный палач Полыни и Украины, каким он явился миру в годы Второй мировой войны…

В Ковенской резидентуре личность «Люкса» не могла не вызывать самого пристального интереса. Его биография была известна только в общих чертах. Он прожил долгие годы в Литве, чувствовал себя причастным к ее судьбе (его отец был немцем, мать — литовкой). По документам он был «стопроцентным арийцем». Учился в Кёнигсбергском университете на факультете правоведения. Служил в армии в годы Первой мировой войны, был награжден Железным крестом за участие в ожесточенных боях под Барановичами, где познакомился и сблизился с Эрихом Кохом, которому тоже досталось немало окопных лишений. До 1933 года пытался основать свое дело в Паневежи-се, но безуспешно, и в поисках удачи перебрался в Кёнигсберг, где во время одного из публичных выступлений Коха сумел «случайно» попасть ему на глаза. Кох, известный тогда своими симпатиями к «левому» крылу партии национал-социалистов, с сентября 1928 года находился в Восточной Пруссии, энергично вербуя новых сторонников НСДАП, число которых за короткое время возросло до 50 тысяч. Одной из главных задач нацистов он считал включение Прибалтики в сферу влияния Германии. Особое внимание привлекал поиск сторонников в Литве. Кох нуждался в надежных, лично преданных ему людях и после нескольких основательных бесед с бывшим товарищем по оружию предложил ему работу «консультанта». «Это будут близкие тебе дела, — сказал Кох. — Коммерческого характера».

«Люкс» принял предложение, о чем через несколько дней сообщил «Дайнису», конфиденциальные поручения которого «во благо Литвы» он не раз выполнял в прошлом. Оба ненавидели нацистов, насмотрелись на их бесчинства в Мемеле и знали, чем грозит Литве «германский порядок».

Гитлер готовился к войне всерьез. Построил штаб-квартиру в лесу под Растенбургом. Это означало, что в будущем не избежать авианалетов.

Из сообщения «Люкса»:

«Здесь, в Кёнигсберге, налицо сильные просоветские настроения. В руководящих кругах Германии существует 3 подхода к военнополитическому партнерству на ближайшее будущее: союз с Францией, союз с Англией — за счет Франции, союз с Россией против всего Запада. Кох — один из ведущих сторонников этой линии. Вместе с тем в Институте по исследованию восточных областей под руководством профессора Грюнберга идет ускоренная разработка концепции «нового экономического порядка», предполагающей включение в германскую сферу влияния европейской России и Прибалтийских государств. В разработке концепции участвуют и военные специалисты».

Между тем возрастание давления в раскаленном европейском котле все больше ощущалось и в Литве. Президент Сметона по-прежнему ревностно следовал своей «срединной линии», несмотря на многочисленные попытки склонить его к принятию германского протектората. Сметона все еще выжидал, хотя не сомневался, что ультиматум Гитлера в отношении Мемельского края не замедлит последовать в ближайшее время.

Советский резидент колесил по окрестностям Ковно на своем «фордике», избавляясь от наружного наблюдения, проводя непродолжительные, но информационно емкие встречи с агентами. Сопоставляя получаемые сведения с данными «Дайниса» и «Люкса», Роман чувствовал, что в районе Польши и Прибалтики ведется какая-то странная глухая игра, смысла которой он пока не мог понять.

В сентябре 1938 года резидент писал в Центр:

«Более широкому развертыванию нашей разведработы мешает отсутствие достаточной ясности в таком принципиальном вопросе, какова позиция Советского Союза в отношении Литвы. Чего мы хотим? Какие цели и задачи ставим?

Мы наметили ряд мероприятий по созданию крупной политической агентуры, которая могла бы делать здесь нужную нам политику. Но в последнее время на основании ваших писем я сделал вывод, что из намеченных к вербовке больших людей вы хотите сделать обычных агентов-информаторов, хотя на эти роли подобранные кандидаты не подойдут. Отношения с ними у меня установились такие, что я, формально не вербуя, могу разговаривать с ними по любому кругу политических вопросов, и они, как мне кажется, отвечают с предельной откровенностью.

В настоящее время не только они, но и многие другие, с кем я сталкивался по делам, буквально осаждали меня вопросами: как СССР может помочь Литве? Скажет ли все-таки Москва свое веское слово? Одиночество Литвы побуждает ее занимать прогерманскую позицию в надежде на сохранение хотя бы видимости государственности.

По линии НКИД в полпредство поступило специальное указание М.М. Литвинова: «Не вести никаких бесед на тему советско-литовских отношений, уклоняться и воздерживаться от них». Может быть, в интересах нашей страны сейчас действительно отказаться от какой бы то ни было активности в Литве, — писал Роман в Центр, — тогда зачем нам влиятельные люди? Давайте ориентироваться на середня-ка-информатора. Будем только освещать, а не делать политику».

На это письмо резидент получил из Центра весьма обтекаемый ответ. Ему давали понять: вопросы не по адресу.

Литовская полиция, однако, ни на минуту не оставляла резидента в покое. Роман ощущал за спиной ее вкрадчивые шаги. Сообщая о слежке, он не без юмора отмечал: «Скорее всего такое оживление местных «топтунов» вызвано моим недавним рижским и ревельским разведпрошлым, поскольку «край прибалтийский объезжая, я всем ужасно надоел…» Видимо, в литовской полиции меня считают важной персоной. Таких неугомонных гастролеров по балтийским столицам они еще не встречали в своей практике».

Несколько месяцев неутомимая «наружка» гонялась за Романом на казенных велосипедах, но темно-синий «фордик» помогал резиденту без особых усилий держать достойную дистанцию. Министерство финансов в конце концов раскошелилось и часть «велосипедистов» пересела в… «фордик», но темно-желтого цвета с регистрационным номером 84 (не много же было автотранспорта в столице!). Это событие добавило динамизма к оперативной рутине Романа: теперь за ним гонялись по узким улочкам Ковно, как в американских боевиках.

Плотно было обставлено шпиками и советское полпредство, расположенное на Лайсвес-аллее, неподалеку от парка Витовта. Среди агентов были и профессионалы, и «любители» из студентов, которым полиция «за службу» оплачивала учебу в университете. Один из них, по-видимому с задатками артиста, любил гримироваться под «безрукого» нищего. В отличие от других побирушек на Лайсвес-аллее, его никогда не гоняла полиция, и Роман, проходя мимо, бросал ему в потрепанную шляпу монету-другую. Таланты надо поощрять! Слежка велась и с трех закрытых постов, один из которых, расположенный напротив главного входа в полпредство, был оборудован цейсовской оптикой и автономной линией связи со зданием литовской охранки.

О том, что тучи над ним сгущаются, Роман понял из разговора с вице-бургомистром Ковно Рустейкой, приглашенным «на чай» в полпредство. Будучи под хмельком, в присутствии других высокопоставленных чинов он «по-дружески» поделился своими соображениями: «Вы не настоящий секретарь, а представитель ГПУ. Не возражайте, я — старый воробей и меня на мякине не проведешь». Рустейка перечислил по памяти всех советских работников-дипломатов и заключил: «Без представителя ГПУ полпредство работать не может, и из всего персонала на это амплуа больше всего подходите вы. Тем не менее знайте, Литве от вас скрывать нечего. Все вы — хорошие ребята».

«Это не случайный разговор, — подытожил Роман. — Может быть, мне намекают, что пора убираться?»

В Центре взялись за поиски замены резиденту, а он, не теряя времени, сообщал о постоянно меняющейся обстановке «во вверенной ему стране».

«Большое влияние на позицию Литвы в отношении Клайпедской области оказали, конечно, захват Гитлером Австрии и раздел Чехословакии. Только теперь литовцы начинают понимать свои ошибки в деле освоения ими этого района. Одной из них считается использование области как места «ссылки», куда направляли не серьезных патриотов и дельных людей, а «оппозиционеров» и вообще всех проштрафившихся, часто перебегавших на сторону немцев. Не имея никакого влияния и опоры в Клайпедской области, продолжая политику уступок, литовское правительство пытается сейчас урегулировать конфликт путем прямых переговоров с Берлином.

Многие в Литве склонны думать, что, но крайней мере в ближайшее время, Германия не пойдет на отторжение области. Они надеются, что немцы предпочтут оставить неизменным существующее положение, чтобы сохранить область и вообще Литву в качестве своей продовольственно-фуражной базы на случай подготовляемого военного нападения на Советский Союз. Нынешнее обострение в Клайпедской области Берлин будет использовать для постоянного давления на Сметону, что уже сейчас делается небезуспешно. Литовское правительство склонно удовлетворять почти все «пожелания» немцев, оправдываясь тем, что это — единственное средство для сохранения существования Литвы и ее хотя бы номинальной независимости.

При этом они постоянно прибедняются и упорно твердят, что Литва невелика, бедна и беспомощна».

Роман продолжал работу с «Дайнисом» и «Люксом». Обстановка в соседней Восточной Пруссии становилась все более сложной, репрессивно-полицейские структуры работали вовсю, вылавливая, выслеживая, уничтожая последние очаги сопротивления нацистскому режиму. Зато все оживленнее становилось в полузаброшенных совсем недавно гарнизонах, строились аэродромы, рокадные дороги, новые казармы. Все более вероятной становилась внезапная атака на Польшу. По данным «Люкса», с территории Восточной Пруссии удар должна была нанести 3-я армия вермахта. Но еще раньше нацисты собирались «решить» мемельский вопрос.

Листки на папиросной бумаге с разведданными «Люкс» «заделывал» в переплет какой-нибудь книги и вручал ее агенту-маршрутнику «Дайниса». Иногда это происходило в Кранце или Раушене — восточнопрусских «климатических» курортах, иногда на живописном Горбатом мосту в Инстербурге, но чаще всего в Тильзите, на лодочной станции. От «Дайниса» материалы поступали к Роману разными путями. Нередко приходилось путешествовать за ними в Клайпеду по ужасным в то время литовским дорогам, на восстановление которых в национальной казне не находилось средств. Порой сам «Дайнис» приезжал в Ковно. Он звонил по телефону, извинялся за «ошибку» и вечером, в сумерках, встречался с резидентом в каком-нибудь укромном месте (кафе и рестораны для подобных целей не подходили, они были нашпигованы агентами).

По материалам «дуэта» можно было отчетливо проследить, как недавняя глухомань Рейха — Восточная Пруссия — развивала свою инфраструктуру, завозила и модернизировала вооружение, готовила офицерские кадры. Самые невинные забавы, например классы по обучению планеризму на Куршской косе, вдруг превращались в курсы по подготовке из подростков будущих асов «люфтваффе». В секциях парусного спорта «ковали» будущих подводников. В туристических кружках — личный состав егерских частей… Все говорило о том, что участь Польши решена. Она станет ближайшим объектом гитлеровской агрессии. Польша нужна была Гитлеру, чтобы проложить путь к границам России.

Роману не довелось стать свидетелем краха Польши. К тому времени он был уже в Москве и дожидался нового назначения. Он знал, что мирной жизни оставалось совсем немного, что бы там ни говорила официальная пропаганда. Он был опытным разведчиком, чтобы без подсказок понять: «Дранг нах Остен» уже начался. И он полагал, что там — на самом верху — понимают это гораздо лучше, полнее, нео-провержимее. И как хотелось верить, что в Москве делается все, чтобы во всеоружии встретить грядущую грозу…

28. Трудные дороги «Экстерна»

Описываемые события происходили в 1940 году. Владимир подходил к небольшому, аккуратному немецкому городку. Позади остались литовская граница, которую он перешел нелегально, и больше десятка километров пути. Из-за поворота показался полицейский пост, выставленный с тех пор, как в Польше после ее разгрома Германией было образовано генерал-губернаторство. Встреча с полицией не смутила Владимира. Документы у него были подлинными, а объяснения более чем естественными. Он был уверен, что выдержит любую проверку.

Ознакомившись с документами, полицейский поинтересовался у Владимира, откуда он и куда, с какой целью направляется.

— Я литовский гражданин и член литовского отделения Всероссийской фашистской партии (ВФП)[37]. НКВД разгромил наш филиал, спастись удалось немногим. С трудом, но мне удалось тайно бежать в Германию.

Полицейский остался, по-видимому, удовлетворен ответом, но посчитал необходимым направить Владимира в городское отделение полиции, чтобы все проверить еще раз.

Полицейский комиссар, задавая для проформы вопросы, внимательно приглядывался к Владимиру, особенно фиксируя его реакцию на неожиданные и острые, а точнее провокационные, вопросы. Больше всего комиссара интересовало, к кому в Берлине должен был прийти Владимир и зачем.

— В Берлине я рассчитывал встретиться с референтом Всероссийской фашистской партии господином Терли, который меня хорошо знал по Литве.

— Я сейчас срочно переговорю с Берлином, — поднялся комиссар, — и вопрос о вас будет тут же решен, если вы сказали мне всю правду.

Через минуту комиссар вернулся.

— Господина Терли в настоящее время нет в Берлине, и где он находится — неизвестно. Но вас там знают и, похоже, горят желанием увидеться. Вероятно, вы прольете свет на то, что произошло в Литве с филиалом ВФП.

— Это главная цель моей поездки в Берлин. Был бы признателен, господин комиссар, если бы было дано указание начальнику железнодорожной станции об оказании мне содействия в приобретении билета до столицы Рейха.

Комиссар вернул Владимиру документы, кивнул головой, что, очевидно, означало согласие, и сделал широкий жест в сторону двери.

…Скоро Владимир, он же агент советской внешней разведки «Экстерн», прибыл в Берлин и в соответствии с заранее оговоренными условиями встретился с оперативным работником «легальной» резидентуры. Еще в середине августа 1940 года резидентура была предупреждена о прибытии «Экстерна», который длительное время и довольно успешно занимался «разработкой» фашистской партии Литве. При ликвидации фашистского подполья были приняты особые меры предосторожности, и ни у кого не пало и тени подозрения на «Экстерна». В Берлине агент должен был попытаться восстановить связи с профашистски настроенными кругами эмиграции и собрать информацию о них, их планах и контактах с немцами. Если по каким-либо причинам это не удастся, то «Экстерну» надлежит выехать в Югославию для продолжения все той же деятельности.

В ходе работы с разведкой в Литве «Экстерн» показал себя как находчивый и решительный сотрудник.

В личном деле «Экстерна» хранится его автобиография, в которой, в частности, говорится:

«Владимир Александрович родился в 1904 году в Москве. Скоро мать вышла замуж за литовского шляхтича Енджиевского, который усыновил Владимира и дал ему имя Казимир. Мать и отчим умерли, когда Владимир-Казимир был еще ребенком, и он остался на руках у бабушки. Но в 14 лет Владимир остался один, был вынужден оставить учебу и перебиваться поденными заработками. Потом бродяжничал по странам Центральной Европы. В Сербии устроился послушником в православный монастырь, расположенный в горном ущелье. Монашеская келья пробудила у Владимира воспоминания о доме, и он вернулся в Литву, где в 1924–1927 годах служил в армии, приобрел специальность телеграфиста. По окончании армейской службы Владимира потянуло к учебе. Благодаря природным способностям он в 1928–1929 годах сдал экстерном экзамены по программе реального училища и получил соответствующий диплом. Но найти подходящую работу, которая удовлетворяла бы молодого человека, было нелегко. Владимир работал ассистентом у профессора-патологоанатома, затем перешел на должность администратора в школе танцев. Наконец, он решил испытать свои силы в журналистике и приступил к издательству газеты на русском языке, освещавшей в основном вопросы сельского хозяйства».

Общительный, энергичный, с разносторонними интересами, заметным тяготением к русским молодой человек не мог не обратить на себя внимание разведки.

В 1929 году агент внешней разведки «Сириус», работавший в политической полиции Литвы, рассказал разведчику из каунасской резидентуры:

— Такие парни редко встречаются. Если он согласится помогать, то может много сделать. Я тем временем подумаю, не мог ли бы он быть полезен мне, а следовательно, и вам. Вдвоем мы могли бы больше дать, чем я один.

— Конечно, но прежде мне необходимо с ним познакомиться и составить хотя бы предварительное представление.

После доклада в Москву о знакомстве с Владимиром-Казимиром Центр дал согласие на сотрудничество с начинающим журналистом и рекомендовал использовать его для проникновения в круги местной белоэмиграции.

«Россия — моя подлинная Родина, и ради ее блага я готов на все», — заявил Владимир оперработнику каунасской резидентуры на встрече, положившей начало его многолетней работе с разведкой. Новому агенту Центр присвоил псевдоним «Экстерн». Ему были разъяснены ближайшие задачи. И рекомендовано действовать осмотрительно, с осторожностью, чтобы не провалиться. «Экстерн» сумел успешно обойти все подводные камни и вошел в доверие к эмигрантам, ориентировавшимся на фашистов.

По решению руководства внешней разведки после ликвидации фашистского подполья в Литве «Экстерн» был переброшен в Германию.

…Берлинский период работы «Экстерна» был непродолжительным, но результативным. Дожидаясь возвращения эмиссара Всероссийской фашистской партии Терли, агент не терял времени даром и познакомился с председателем организации «Российское национал-социалистское движение» (РНСД), или «Российское общенациональное движение» (РОД), Меллер-Закомельским, известным еще и под фамилией Мирский. О существовании в Берлине этой организации русских фашистов ничего не было известно, проникновение в ее ряды и ее изучение представлялись делом необходимым и важным. Меллер познакомил «Экстерна» с другими руководителями движения: Кудашом, Бертраном, Скалоном и Деспотули. Агент вступил в организацию и начал посещать ее собрания, на которых регулярно выступал Меллер с оценками положения в мире, говорил о задачах организации, выдвигал для обсуждения конкретные меры по укреплению РНСД, насчитывающего несколько десятков человек, а также преодолению возникающих внутренних конфликтов и привлечению новых членов.

Из выступлений Меллера и бесед с ним «Экстерну» стало известно, что этот «фюрер» русских фашистов делал ставку на Гитлера и нацистов. Он был уверен в их победе над Россией и полагал, что с помощью нацистов в России будет установлен фашистский режим. РНСД смогла бы при немцах занять в России подобающее ей место и стать опорой немецких фашистов. Со своей стороны, немцы хорошо знали Меллер-Закомельского, ценили и поддерживали его. Он, судя по всему, пользовался у них авторитетом. Нетрудно догадаться, что помощь Меллеру немцы оказывали по каналам спецслужб.

«Экстерн» добыл списки членов РНСД и выяснил ее структуру.

Все полученные агентом сведения и материалы 18 октября 1940 г. были направлены в Москву. В письме резидентуры говорилось также, что «Экстерн» встретился с лидером Союза литовских граждан (СЛГ) в Берлине полковником Гривасом. Гривас оценил «патриотические» и «антибольшевистские» настроения Казимира Енджиевского и предложил ему стать членом СЛГ. «Экстерн» согласился.

В Москве сообщение резидентуры вызвало значительный интерес и заставило руководство внешней разведки по-новому взглянуть на положение дел в Берлине и возможность использования в работе «Экстерна». По распоряжению руководства в резидентуру ушло указание следующего содержания: «До последнего времени резидентура в Берлине не занималась вплотную белоэмигрантскими организациями и их контрреволюционной деятельностью в Германии. «Экстерн» может восполнить этот пробел, и его следует использовать для «разработки» верхушки белоэмигрантских и литовских кругов, особенно тесно связанных с немецкими фашистами».

В конце ноября 1940 года резиденту в Берлин было направлено дополнительное указание по работе с «Экстерном». «Нас весьма интересует, — говорилось в нем, — представитель русского фашистского союза в Германии Шелехов, который активно борется против СССР и засылает на советскую территорию своих людей как с целью сбора информации, так и для проведения специальных акций. По имеющимся сведениям, Шелехов был знаком с «Экстерном» в Литве и поддерживает знакомство в настоящее время. Обсудите с «Экстерном» возможность «разработки» через него Шелехова». Центр подчеркнул важность этого задания.

По каким-то причинам восстановить немедленно знакомство с Ше-леховым «Экстерну» не удалось. Возможно, русский фашист куда-то выехал или стал более осторожен.

«Экстерн» продолжал тем временем встречаться с представителями эмиграции и изучать их возможности. На встрече с оперработником резидентуры в Берлине он сообщил, что двое из знакомых ему эмигрантов работают переводчиками: один — в Генштабе, второй — в МИД Германии. Знакомства выглядели перспективными, и Москва одобрила дальнейшие встречи «Экстерна» с ними с целью глубже разобраться в их возможностях.

От «Экстерна» поступала и другая информация, которая не могла не насторожить. Владелец магазина русской книги Купчинский рассказал, что почти 80 % советской литературы раскупали немецкие офицеры, посещавшие лавку группами по 10–15 человек. Как правило, они неплохо говорили по-русски. На книги тратили каждый по 100–150 марок и выбирали литературу по самым разнообразным вопросам, вплоть до разведения кур. Купчинский заметил «Экстерну», что по этим фактам нетрудно сделать вывод, чем в настоящее время озабочен немецкий Генштаб. В связи с инспекционной поездкой в декабре 1940 года генерала Браухича на Восток в Берлине распространились слухи о том, что немцы начали подготовку весенней кампании против СССР и что в этой же связи осуществляли аэрофотосъемку пограничной полосы Советского Союза.

24 февраля 1941 г. «Экстерн» рассказал оперработнику резидентуры, что от Кудаша, одного из руководителей РНСД, ему стадо известно следующее. Вскоре после подписания Пакта о ненападении и Договора о дружбе между Германией и СССР германский Генштаб заказал находившемуся в Берлине генералу Краснову аналитический обзор: «Поход Наполеона на Москву в 1812 году. Теоретический разбор вопроса о возможности такого похода в XX веке и возможные последствия подобной акции».

Это было что-то новое в обычной штабной работе немцев. Заместитель начальника разведки П.А. Судоплатов распорядился информировать об этом Разведывательное управление ГШ РККА.

На последней встрече с оперработником резидентуры Е.И. Кравцовым «Экстерн» сообщил, что он от многих слышал, что война между Германией и СССР может начаться в любой момент. Вряд ли это были пустые слова. На случай внезапной потери контакта были оговорены условия явки и пароль. «Экстерн» сказал, что скоро переедет на новую квартиру, дал ее адрес и новый номер телефона.

Начавшаяся очень скоро война оборвала связь с «Экстерном».

По данным архивного дела, агент «Экстерн» в 1943 году был принят сотрудником немецкого Управления по делам русской эмиграции, которым руководил генерал Бискупский, а его заместителем был Таборитский. Последний и рекомендовал «Экстерна» как активного члена литовской эмиграции и «сторонника» национал-социалистских идей. «Экстерн» был готов проклясть Таборитского за лестную рекомендацию. Будь у него связь с разведкой, он мог бы сообщать ей ценную информацию. А так, вольно или невольно, он превращался в немецкого пособника. Оставаясь в осином гнезде, он все больше компрометировал себя сотрудничеством с немцами.

При первой возможности «Экстерн» покинул управление Би-скупского и выехал под удобным предлогом в Познань. В конце войны он перебрался во Францию. Встал вопрос: что делать дальше? Искать контакт с советской разведкой? Но жив ли тот разведчик, с которым он договаривался о поддержании связи? Знают и помнят ли его еще в Центре? Не отнесутся ли к нему как к изменнику и предателю?

«Экстерн» не сумел найти убедительного ответа на мучавшие его вопросы и, как в молодости, пустился в странствования — удел многих людей, получивших после войны название «перемещенные лица».

Судьба привела «Экстерна» в далекую Австралию. Там он прожил немало лет, женился, принял духовный сан и служил в небольших приходах русской эмиграции.

На склоне лет «Экстерн» все же вернулся в Россию, где, пережив отпущенные ему судьбой горести и радости, скончался.

29. Грозные вести из Варшавы

С установлением в Германии гитлеровского режима перед советской разведкой в Польше на первый план выдвинулась задача получения информации о возможности германо-польского сговора против СССР. Основания для таких предположений были. Правящие круги Польши относились к Советскому Союзу с явной враждебностью. В январе 1934 года была подписана германо-польская Декларация о неприменении силы (ее называют также Пактом о ненападении). Советской разведке стало известно, что при ее подписании поляки стремились заручиться поддержкой немцев в осуществлении своих планов захвата советских земель — от Прибалтики до Черного моря.

Но немцы вовсе не собирались отвоевывать земли для поляков. В их планы входило завоевание для себя «жизненного пространства» на Востоке Европы, в том числе и самой Польши. А пока, играя на антисоветизме польского режима, они стремились нейтрализовать его реакцию на предстоящий аншлюс Австрии и захват Чехословакии, максимально использовать в своих целях антисоветизм тогдашнего польского руководства.

Берлин и Варшава отказались поддержать выдвинутый Москвой в 1934 году в развитие идеи министра иностранных дел Франции Барту проект Восточного пакта. Он предусматривал заключение регионального договора о взаимной безопасности в Европе с участием Польши, Чехословакии, Финляндии, Прибалтийских государств и СССР. Министр иностранных дел Полыни Бек в специальном меморандуме выразил готовность Варшавы стать участницей пакта только в случае присоединения к нему Германии. Одновременно Варшава отказывалась от взятия на себя обязательств в отношении Литвы (в связи с польской аннексией Виленщины) и Чехословакии (с прицелом на территориальные приобретения). В меморандуме содержалась также формальная ссылка на то, что польская сторона многосторонним соглашениям предпочитает двусторонние.

Германия же заявила, что присоединится к пакту только в том случае, если будет признано ее полное равенство в вопросе вооружений. Таким образом, вместо мер коллективной безопасности и обуздания потенциального агрессора получалось его поощрение. Советские предложения были сорваны усилиями Германии и Польши.

Близкую к истинной позицию польского руководства раскрывало заявление руководителя Восточного отдела МИД Польши Т. Шетцеля болгарскому поверенному в Варшаве в середине 1934 года о том, что «если на Дальнем Востоке разразится война, то Россия будет разбита, и тогда Польша включит в свои границы Киев и часть Украины»[38].

Ведя двойную игру с Польшей и прощупывая возможность ее использования в предстоящей войне с Советским Союзом, Геринг в ходе неофициального визита в Польшу в 1935 году, который он совершил под видом охоты, предложил полякам антисоветский альянс и совместный военный марш на Москву. По его словам, «Украина была бы сферой влияния Польши, тогда как северо-запад России достался бы Германии». Геринг намекал на это и в разговоре с Пилсудским, отметив, что польско-германский марш принес бы выгоды, которые Варшава могла бы реализовать на Украине. Пилсудский ответил, что Польше, имеющей тысячекилометровую границу с СССР, необходим мир[39]. Наша разведка получила агентурные сведения об этих демаршах Геринга.

Вместе с тем польская концепция «двух врагов», подразумевавшая лавирование между сильными соседями — Советским Союзом и Германией, практически постоянно имела крен в сторону последней. Германские руководители уверяли поляков в своем расположении, говоря, что «сильной Польше нужен выход к Черному морю». Варшава нисколько не противодействовала аншлюсу Австрии, а затем даже оказала поддержку Берлину при захвате части территории Чехословакии в расчете на его помощь в аннексии Тешинской Силезии. Соответствующее требование поляки предъявили Праге сразу же после мюнхенского сговора о передаче Германии Судетской области.

В начале 1939 года немцы сделали новую попытку привлечь Польшу к планам военного нападения на СССР. Советской разведке стало известно, что 5 января во время приема министра иностранных дел Бека Гитлер заявил о существовании «единства интересов Германии и Польши в отношении Советского Союза». На встрече 26 января с Риббентропом Бек обещал обдумать возможность присоединения Варшавы к «Антикоминтерновскому пакту», если Берлин поддержит польские намерения завладеть Украиной и получить выход к Черному морю. В этом контексте Бек, выступая 11 марта в сенатской комиссии по иностранным делам, указал на заинтересованность Польши в получении колоний[40].

Но участь Польши была предрешена. Гитлеру проще было оккупировать Польшу, чем поддерживать ее притязания и делиться завоеванными территориями. 11 апреля 1939 г. он подписал план нападения на Польшу под названием «Вайс». Советская разведка узнала об этом решении Гитлера и своевременно доложила о нем руководству страны.

Ведя переговоры с военными делегациями Англии и Франции в 1939 году, советская сторона знала, что план «Вайс» уже подписан и судьба Польши решена.

Пребывая в мире иллюзий, руководители Польши явно недооценивали германскую угрозу даже после денонсации Берлином в апреле 1939 года Пакта о ненападении от 1934 года. Все еще веря Гитлеру, они отказались пойти на то, чтобы пропустить через польскую территорию советские войска в случае германской агрессии, а именно в этом состояло спасение Польши от катастрофы.

В докладе председателя Комиссии по политической и правовой оценке советско-германского Договора о ненападении 1939 года, представленном 23 декабря 1989 г. на II Съезде народных депутатов СССР, говорилось: «О том, что нападение Германии на Польшу может произойти в конце августа — начале сентября, советская разведка доложила руководству страны еще в первых числах июля 1939 года. Из непосредственного окружения Риббентропа была получена информация, что, по мнению Гитлера, польский вопрос должен быть обязательно решен. Гитлер сказал, цитирую: “…то, что произойдет в случае войны с Полыней, превзойдет и затмит гуннов. Эта безудержность в германских военных действиях необходима, чтобы продемонстрировать государствам Востока и Юго-Востока на примере уничтожения Польши, что означает в условиях сегодняшнего дня противоречить желанию немцев и провоцировать Германию на введение военных сил”»[41].

7 августа 1939 г. разведка доложила Сталину, что Германия сможет начать вооруженные действия против Польши в любой день после 25 августа. 11 августа 1939 г. состоялось заседание политбюро ЦК ВКП(б), на котором было рассмотрено создавшееся положение. С учетом данных разведки о попытках Гитлера восстановить непосредственную связь с Чемберленом и полной безнадежности в успехе московских военных переговоров было признано целесообразным вступить в официальное обсуждение поднятых немцами вопросов, о чем известить Берлин[42].

Учитывая сложившиеся условия и принимая во внимание данные разведки о тайных переговорах Англии с Германией, советская сторона пошла на заключение 23 августа 1939 г. договора с Германией о ненападении. В секретном приложении к договору был оговорен предел продвижения немецких войск на Восток до этнических границ расселения в восточных областях, захваченных Польшей у Советской России в 1922 году, украинцев и белорусов, что совпадало примерно с предложенной тогда же, в 1922 году, «линией» министра иностранных дел Англии Керзона. Это была для Советского Союза, по сути дела, мера самозащиты. Уместно привести здесь слова Уинстона Черчилля из его выступления 1 октября 1940 г. в палате общин: «Тот факт, что русские армии находятся на «линии Керзона», вызван необходимостью. Это обеспечит безопасность России перед лицом фашистской угрозы».

Напряженность в Европе требовала от советской разведки особой четкости в информации о германо-польских отношениях. Параллельно она отслеживала ситуацию на отошедших к Польше после советско-польской войны 1922 года территориях Западной Украины и Западной Белоруссии, где до этого совершались массовые нарушения польскими властями прав украинского и белорусского национальных меньшинств, вплоть до проведения карательных экспедиций. Большинство политических заключенных и жертв полицейского произвола в Польше были украинцами и белорусами.

В восточном приграничье Польши были сосредоточены подразделения контрразведывательных служб. Дело в том, что на территорию СССР забрасывались диверсанты, в том числе экипированные в форму советских пограничников и красноармейцев. Польская разведка опиралась на «Союз переселенцев» в восточных землях, из участников которого была создана агентурная сеть. Это нашло подтверждение в ходе операции в сентябре 1939 года по освобождению территорий Западной Украины и Западной Белоруссии. С 10 октября по 10 ноября среди документов польской разведки были обнаружены данные на 186 сотрудников и агентов, выполнявших специальные задания против СССР. Пришлось затратить немало усилий, чтобы нейтрализовать деятельность польских спецслужб.

В связи с почти, полной утратой советской внешней разведкой позиций в Польше после ее оккупации немцами работа на польском направлении переместилась за рубеж страны. Польское правительство во главе с В. Сикорским, которое вначале обосновалось во Франции, после ее захвата гитлеровцами перебралось в Англию. Усилия разведки были направлены на приобретение доверительных связей среди польских эмигрантов и в английских политических кругах для получения информации о деятельности лондонского правительства Польши и позиции союзников по так называемому «польскому вопросу».

Важное значение имело согласие на сотрудничество с советской разведкой министра польского эмигрантского правительства «Генриха». Дав согласие, «Генрих» в своем письме указал: «Совершенно искренне и добровольно беру на себя обязанность помогать Советскому Союзу в проводимой им политике и работе… Как патриот своей родины — Польши, я убежден, что только Советский Союз и его политика могут принести освобождение польскому народу… Моим искренним желанием является также видеть тесное сотрудничество с Англией, так как она в свое время гарантировала целостность Польши».

В лондонском правительстве у нашей разведки были и другие конфиденциальные контакты, в частности с «Садовником» — одним из наиболее информированных его членов.

В конце 1939-го — начале 1940 года перед советской разведкой встала ответственная задача по хотя бы частичному восстановлению агентурно-оперативных позиций на польской территории. Архивные материалы позволяют подробно рассказать о проведенной с этой целью удачной операции и ее участниках.

Учитывая согласие немцев иметь в оккупированной Варшаве советского консульского работника, разведка направила своего сотрудника в качестве управляющего советским имуществом в Польше, который не был бы обременен выполнением хлопотных консульских обязанностей. Связь с Москвой он должен был держать через Берлин.

25 октября 1940 г. из Москвы в Берлин ушла шифртелеграмма, адресованная резиденту. В ней говорилось, что в Берлин для следования к месту назначения в Варшаву с документами на имя Васильева выезжает оперработник Гудимович, псевдоним — Иван.

Недавний выпускник Школы особого назначения Петр Ильич Гудимович родился в 1902 году в городе Новгород-Северске Черниговской области в семье портного. Окончил рабфак, 5 лет прослужил на действительной воинской службе. В 1933 году стал сотрудником органов госбезопасности.

Резиденту предлагалось подробно обсудить с Иваном все вопросы, касающиеся его работы по линии прикрытия, а также детальные условия поддержания связи.

30 ноября 1940 г. резидент коротко доложил в Москву: «Васильев прибыл в Берлин для дальнейшего следования в Варшаву».

Довольно скоро Гудимович-Васильев приобрел немало полезных контактов. От них — сначала по капле, потом все более широким ручейком — к Ивану стала поступать интересная информация. Он узнал, что в Варшаве немцев сравнительно немного, в основном они сосредоточены на советской границе. Их численность к весне 1941 года достигла 2 млн человек. В Варшаву они приезжают лишь на отдых, развлекаются в кафе, ресторанах, ночных кабаре. Хотя город и пострадал от военных действий, такие заведения процветают и работают бесперебойно.

В Москве между тем шло оформление выезда в Варшаву помощницы под видом «законной супруги» Гудимовича.

На эту роль подобрали оперработника Модржинскую Елену Дмитриевну, псевдоним — Марья. До прихода в 1937 году в органы НКВД она окончила вуз по экономической специальности и курсы иностранных языков и «доросла» до заместителя директора Всесоюзной торговой палаты. Хотя сам Берия одобрил ее кандидатуру, Модржин-ская категорически отказывалась от служебной командировки, мотивируя отказ семейными причинами. Однако 15 декабря 1940 г. Иван все же встречал ее с букетом цветов на варшавском вокзале. Они не только сделали первый шаг в совместной работе, Петр преподнес цветы своей будущей жене: работа сблизила молодых людей, они полюбили друг друга.

Напутствуя Марью, заместитель начальника разведки Ι1.Α. Судо-платов подчеркивал, что ее поведение должно быть естественным и не вызывать сомнений в прочности семьи Васильевых. Следовало проявлять расположение к немцам, быть лояльной по отношению к местным гражданам. Чаще бывать с Иваном в людных местах, завязывать знакомства, приглашать к себе и самим бывать в гостях, все замечать и запоминать. По прошествии 2–3 месяцев предстояло выехать в Москву под предлогом свидания с родителями, чтобы доложить о возможностях восстановления связи с прежними источниками, перспективах приобретения новых доверительных контактов, а также о полученной информации относительно немецких приготовлений.

Первые дни пребывания в Варшаве Елена Дмитриевна чувствовала себя угнетенно: чуждая среда, неопределенность личного положения, беспокойство за будущее. Но, приступив к работе, она обрела уверенность, стала энергичной и деятельной. Разведчики проанализировали возможности выполнения рекомендаций Центра и пришли к выводу о нецелесообразности выхода на связь с поляками, замеченными в установлении каких-то отношений с немцами. Правильные решения помогли им быстро создать дееспособную информационную сеть.

На основе собственных наблюдений и сообщений польских помощников они пришли к заключению о подготовке Германии к нападению на Советский Союз. Весной 1941 года Иван получил разрешение прибыть в Москву, где был принят наркомом госбезопасности Меркуловым. Он доложил о концентрации немецких войск в восточных районах Польши, активных дорожных работах в этих районах, составлении гестапо списков проживающих в стране советских граждан для их интернирования, а также чинимых гестапо препятствиях при выполнении Васильевым своих обязанностей.

Однако на утверждение Ивана о подготовке немцев к войне Меркулов заметил: «Вы сильно преувеличиваете. Все это необходимо еще раз перепроверить. Только после этого ваша информация может быть доложена руководству СССР».

По возвращении в Варшаву Иван при поддержке Марьи удвоил усилия по сбору необходимой информации. 20 апреля он прибыл в Берлин для очередного отчета. «Это очень серьезно, — оценил резидент доклад из Варшавы. — Бери бумагу и пиши срочно в Центр».

5 мая Сталин, Молотов, Ворошилов и Берия получили сообщение, в котором подчеркивалось:

«Военные приготовления в Польше проводятся открыто, и о предстоящей войне между Германией и Советским Союзом немецкие офицеры и солдаты говорят как о деле решенном. Война якобы должна начаться после окончания весенних полевых работ. Немецкие солдаты со слов своих офицеров утверждают, что захват Украины немецкой армией якобы обеспечен изнутри хорошо работающей на территории СССР «пятой колонной»…

…С 10 по 20 апреля германские войска двигались через Варшаву на восток беспрерывно как в течение ночи, так и днем. Из-за непрерывного потока войск остановилось все движение на улицах Варшавы. По железным дорогам в восточном направлении идут составы, груженные главным образом тяжелой артиллерией, грузовыми машинами и частями самолетов. С середины апреля на улицах Варшавы появились в большом количестве военные грузовики и санитарные автомашины».

В июне разведчики получили сведения о готовящемся со дня на день нападении гитлеровцев на СССР. Вечером 21 июня на встрече с польским помощником Иван услышал точную дату и время начала Германией войны против Советского Союза — утро завтрашнего дня. Поляк выразил готовность надежно укрыть советских представителей во избежание их ареста немцами.

В полдень 22 июня Ивана доставили в гестапо, и 6 гитлеровцев учинили ему тщательный допрос. Их интересовало, например, чем он занимался в последнее время, его контакты среди местных граждан, какую информацию он собирал и каким образом сообщал о ней в Москву. Иван твердо настаивал на том, что неукоснительно занимался выполнением своих обязанностей управляющего советским имуществом. Гестаповцы по окончании многочасового допроса предупредили его о запрете выходить из дома и встречаться с кем-либо.

28-29 июня Васильевы были переправлены в составе группы советских фаждан, проживавших в Польше, в Берлин. Там они доложили послу Деканозову последние сведения о положении в Варшаве, неэффективности бомбардировок советскими самолетами немецких объектов на польской территории, настроениях в немецкой армии. Вместе с сотрудниками советских миссий в Германии разведчики возвратились на Родину. За успешное выполнение задания Иван и Марья были награждены боевыми орденами.

П.И. Гудимович и Е.Д. Модржинская проработали в разведке до 1953 года. Затем в связи с очередной кампанией сокращения штатов разведки Елена Дмитриевна была вынуждена перейти на работу в Институт философии. Там она трудилась более 20 лет. Стала доктором наук, выпустила свыше 175 научных трудов и публикаций.

В середине 70-х годов Елена Дмитриевна, вспоминая дни боевой молодости, написала:

О, Варшава моя, Варшава,

Беспокойное ремесло…

Нашей зрелости ты начало,

Нашей смелости торжество.

Мы здесь были с Родиной в сердце

И, глубокой тревогой полны,

Донесли грозовые вести

Своевременно до Москвы…

30. Секретная миссия в Хельсинки

Один из наиболее интересных и сложных аспектов политики Советского Союза в предвоенный период — отношения с Финляндией, закончившиеся, как известно, весьма трагически — войной 1939–1940 годов. Мало кто, однако, знает, что, прежде чем дело дошло до войны, советское руководство предпринимало неординарные шаги в целях политического урегулирования проблем двусторонних отношений.

В архиве СВР обнаружены документы, из которых следует, что в 1938 году по личному указанию Сталина разведка установила секретные контакты и вела переговоры с высшим руководством Финляндии. Но почему именно разведке была поручена эта миссия? Разве нельзя было воспользоваться обычными дипломатическими каналами?

Решение советского руководства было продиктовано рядом веских причин. Его весьма беспокоила ситуация, складывавшаяся в 1938 году на северо-западной границе СССР. Формально северные страны Европы — Финляндия, Швеция и Норвегия — проводили политику нейтралитета. Но аннексия Австрии, захват Судет и последующая оккупация Чехословакии, политика на Балканах наглядно показали, что Гитлер не посчитается с нейтралитетом, если последний станет препятствием на пути к достижению его целей. Малые страны одна за другой становились легкой добычей Германии. Не последнюю роль при этом играли созданные в них так называемые «пятые колонны». Было очевидно, что Германия стремилась создать антисоветский фронт от Баренцева до Черного моря.

Немецкая дипломатия при этом уделяла Финляндии одно из первостепенных мест, рассчитывая превратить ее более чем 1000-километровую границу в плацдарм для будущего нападения на Советский Союз. В стране как грибы после дождя росли фашистские организации, укреплялись позиции сторонников прогерманской ориентации.

Внешняя разведка имела неопровержимые данные о подготовке ввода в Финляндию немецкого экспедиционного корпуса.

Учитывая все это, советское руководство предприняло попытку осуществить смелый план — склонить руководителей Финляндии к сотрудничеству, учитывающему интересы обеих стран. Естественно, что подобные переговоры не могли не быть секретными. С наибольшим успехом это могли обеспечить разведка и ее каналы связи.

Данные о ходе советско-финских переговоров поступали из Хельсинки непосредственно Сталину. О них в полной мере не знало даже руководство внешней разведки. В целях конспирации операция была закодирована как «Дело 7 апреля».

За сухими строками архивных документов проступают образы живых людей. Как они жили и работали? Что чувствовали, выполняя столь ответственное задание и находясь в постоянной переписке с высшим советским руководством?

Был поздний вечер 7 апреля 1938 г. Зоя Ивановна с беспокойством ждала возвращения мужа. По Москве ползли слухи о многочисленных арестах еще вчера глубоко уважаемых людей. При одной мысли об этом сердце тревожно сжималось. Мало ли что могло случиться с Борисом…

Супруги Рыбкины только что вернулись из Финляндии, где находились уже три года: он — руководителем «легальной» резидентуры под прикрытием должности второго секретаря посольства с дип-паспортом на имя Б.Н. Ярцева, она — заместителем резидента под «крышей» заведующего отделением «Интуриста».

В передней послышался скрип открываемой двери, потом хорошо знакомые шаги Бориса. Зоя бросилась навстречу супругу. В ее глазах стояли слезы.

— Все в порядке, Зоинька! Скоро опять в дорогу.

Борис прикидывал в уме, как, не вдаваясь в подробности, передать жене главное и предупредить об особом характере предстоящей поездки. Она была не только близким человеком, но и его заместителем в резидентуре.

Борис Аркадьевич рассказал, что был принят лично И.В. Сталиным. Последний подробно расспрашивал о его жизни, о службе. Как бы между прочим задал вопрос, какой флот у финнов. Рыбкин ответил, что в строю финны имеют один эсминец, крейсер «Вяйнемей-нен», крейсер «Илмаринен»… «“Вяйнемейнен” и “Илмаринен”, - заметил Сталин, — герои финского эпоса». Рыбкин не ожидал подобной осведомленности.

По словам Сталина, Б. А. Рыбкину предстояло встретиться с премьер-министром Финляндии для ведения секретных переговоров. Очень важно, чтобы о них никто не знал. Основной целью переговоров должно быть достижение соглашения о переносе советской границы на Карельском перешейке подальше от Ленинграда.

Рыбкин заметил, что финны в последнее время тесно связаны с немцами и вряд ли захотят вести с нами переговоры.

Сталин выпустил дым из трубки и спокойно произнес, что их следует заинтересовать в этом деле, предложив, например, обмен территориями, дать даже больше, чем они смогут уступить. В срединной части страны у финнов вырублен почти весь лес, деревообрабатывающие заводы страны стоят. Следует пообещать им дополнительные поставки леса.

Сталин поинтересовался у Молотова и Ворошилова, присутствовавших при разговоре, не поручить ли переговоры Рыбкину? Оба руководителя утвердительно кивнули. После небольшой паузы Сталин сказал, что посол и советник будут отозваны в СССР и Рыбкин автоматически станет временным поверенным в делах, получив, таким образом, возможность установить контакт с руководством Финляндии.

— Борис, но хватит ли у тебя умения, опыта решить эту задачу?

— Не боги горшки обжигают, Зоинька. Главное — чтобы переговоры велись в полной тайне. Об их содержании будут знать 2–3 высокопоставленных финна, Сталин, Молотов, Ворошилов, Микоян и мы с тобой.

Зоя Ивановна неожиданно погрустнела.

— Борис, если задание сорвется не по твоей вине, представляешь, что нас ожидает?

Через день Рыбкины выехали в Финляндию.

— У меня, Борис, такое ощущение, словно мы и не покидали Суоми.

— По крайней мере, следов того, что квартиру за время нашего отсутствия тщательно обшарили, я не нашел, — отозвался Ярцев.

— Когда приступать к работе, товарищ начальник?

— Какое у нас завтра число?

— 14 апреля

— Так вот, дорогой заместитель, завтра с утра ты отправишься в бюро «Интуриста». Все проверь. А я — прямиком…

Из посольства Рыбкин-Ярцев позвонил в Министерство иностранных дел и попросил соединить его с министром Рудольфом Холсти.

Когда в трубке послышался мужской голос, Борис Аркадьевич поздоровался по-немецки. Многие финны знали этот язык, а разведчик неплохо владел им.

— Господин министр, не могли бы вы срочно принять меня и обсудить с глазу на глаз в высшей степени конфиденциальный вопрос?

— У вас, господин Ярцев, ко мне вопросы? — удивился Холсти.

— Считайте, что это так и что в ваших же интересах услышать их без промедления.

Холсти помялся некоторое время.

— Вас устроит встреча сегодня, — снова пауза, — после обеда?

— Благодарю вас, господин министр.

Холсти не без любопытства взглянул на вошедшего Ярцева и предложил ему кресло у круглого стола, на котором скоро появились небольшие чашечки с кофе.

— Нам предстоит, господин министр, обсудить важную проблему улучшения отношений между Финляндией и Россией с учетом складывающейся в Европе, и особенно в ее северной части, обстановки. Я наделен для этого исключительными полномочиями моего правительства.

— Не сомневаюсь в этом, иначе вы бы не пожаловали в мой кабинет.

— Господин министр, непреложным условием таких переговоров должна быть их абсолютная тайна.

— Нельзя не согласиться и с этим, тем более если с вашей стороны последуют конкретные предложения.

Беседа была не из легких. О многом Ярцев должен был временно умалчивать.

Ярцев сообщил: в Советском Союзе убеждены в том, что Германия вынашивает настолько далеко идущие планы против России, что представители экстремистски настроенной части германской армии могут осуществить десантную высадку на территории Финляндии для последующего нанесения удара по Советскому Союзу. Советскую сторону интересует возможная реакция финнов в случае возникновения подобной ситуации. По мнению советских компетентных органов, Финляндия могла бы ответить на нарушение ее нейтралитета практически двумя путями.

— Не знаю, достоверны ли ваши источники. Но с интересом ожидаю услышать, что вы приписываете нам, финнам.

— Только то, что вытекает из конкретных и проверенных фактов. Прежде всего, можно предположить, что Финляндия, превратно истолковывая свои национальные интересы, выступит вместе с Германией и не будет препятствовать развертыванию военных действий со своей территории против Советского Союза.

— Продолжайте, я слушаю вас.

— Не буду делать тайны из того, как Россия поступит в jtom случае. Вы понимаете, господин министр, что я анализирую возможные варианты развития событий.

— Я ценю вашу откровенность, господин Ярцев. Что же нас ожидает впереди?

— Хочу вас заверить, что в России не будут сидеть сложа руки и ждать, когда немецкие воинские части появятся под Ленинградом. Советскому правительству ничего не останется, как бросить свои вооруженные силы как можно дальше, в глубь территории Финляндии, и там развернуть оборонительные бои против немцев.

— Малоприятная перспектива.

— Но, господин Холсти, Финляндия, возможно, пожелает оказать сопротивление высадке немецкого десанта. В этом случае советское правительство окажет всяческую поддержку. Например, Россия выделит необходимую экономическую и военную помощь, примет на себя обязательства вывести свои вооруженные силы с финской территории по окончании войны. При развитии политического сотрудничества между обеими сторонами Советский Союз мог бы серьезно расширить двусторонние экономические связи. Он располагает практически неограниченными возможностями закупать в Финляндии ее промышленную продукцию, в особенности целлюлозу, а также сельскохозяйственные товары для снабжения в первую очередь Ленинграда.

— Весьма заманчиво, господин Ярцев, но вы не учитываете внешние обязательства Финляндии перед ее друзьями, соседями и симпатизирующими странами.

— Наши предложения не наносят ущерба третьим странам. Напротив, они нацелены на укрепление мира в регионе.

— Понимаете ли вы, господин Ярцев, что у финнов есть свой внешнеполитический курс, проводимый нынешним правительством? У вас должны быть очень веские аргументы и конкретные предложения, чтобы заставить финнов пересмотреть внешнюю политику страны.

— Я не закончил, господин министр. Известно, что с начала 30-х годов в Финляндии поднялась волна «лапуаского движения» — финской разновидности фашизма. В его программу включены антисоветская демагогия, агитация за создание «Великой Финляндии», в которую войдут Ленинград и вся Карелия. Всякие попытки советской стороны к улучшению отношений с Финляндией члены «лапуаского движения» встречают враждебно. Не исключаете ли вы, господин министр, что финские фашисты способны поднять мятеж и сформировать новое прогерманское правительство, которое окажет поддержку планам и намерениям немцев? Достаточно лишь небольшой утечки информации о наших переговорах, чтобы фашистские элементы в Финляндии и их друзья за рубежом попытались организовать путч.

— Вы в этом уверены?

— Это все, что я пока могу сказать, господин министр иностранных дел. Готовы ли вы продолжить переговоры по затронутым мною вопросам, не обращаясь к полпреду Деревянскому и первому секретарю Аустрину?

— Господин Ярцев, — Холсти слегка прикрыл глаза, — я не могу самостоятельно принять решение о продолжении переговоров, не получив санкции моего президента. Я доложу ему о нашей беседе. Но предварительно хочу задать уточняющие вопросы.

— Господин министр, уточнять детали имеет смысл только в том случае, если появится уверенность, что правительство Финляндии будет придерживаться нейтралитета и не откажется от предлагаемой помощи СССР.

Холсти еще прикидывал, как задержать Ярцева и получить от него более полную информацию, но разведчик прервал его размышления.

— Господин министр, начинать надо с главного, с сути вопроса, а детали мы позднее подробно обсудим. Я не говорю «прощайте», господин Холсти, я уверен — до скорой встречи.

Премьер-министр Каяндер и Холсти долго обсуждали полученную от Ярцева информацию. Было ясно, что правительство СССР опасается нападения со стороны Германии в ближайшее время и надеется, что с помощью советско-финляндского договора сможет укрепить безопасность страны на северо-западе. Предложения, хотя и не вполне ясные, представляют интерес для Хельсинки. Но стоит ли ради этого разменивать нейтралитет страны на «военнополитический альянс» с русскими, ставить под вопрос отношения Финляндии с Францией, Англией, Германией, а также Швецией и Норвегией, которых вряд ли обрадуют советско-финляндские договоренности? Но и торопиться с отклонением советской инициативы также не следует: обстановка в Европе постоянно меняется.

— Следовательно, потянем, господин премьер? — подытожил беседу министр иностранных дел. — Постараемся собрать максимум сведений и посмотрим, как далеко Советы намерены зайти в своих предложениях о сотрудничестве.

— Вы правильно меня поняли, господин Холсти. Кстати, что за странную форму переговоров избрали русские и кого сделали своим полномочным представителем? Вам это не показалось странным?

— Вначале — да. Но, поразмыслив, я пришел к выводу, что таким путем обеспечивается более полная сохранность секретности переговоров. А в случае непредвиденных осложнений всегда можно сказать, что никогда не видели и не знали никакого Ярцева. Его достоинством является то, что он открыто говорит то, что думает. Так мы скорее приблизимся к цели.

— Держите меня в курсе, господин Холсти.

После встречи с Холсти Ярцев вылетел в Москву, чтобы лично доложить И.В. Сталину о результатах, которые оценил пока как скромные.

— Финны готовы слушать, но о своем решении предпочитают умалчивать.

— Главное, они согласились с вами на секретные переговоры, — негромко произнес Сталин. — Пообещайте им новые перспективы и, как хороший рыбак, постепенно тяните их из воды на себя. Вряд ли следует показывать финнам, что мы больше заинтересованы в переговорах, чем они. Пусть поймут, что им протянута рука, отталкивать которую было бы довольно глупо. Мы надеемся на вас, Ярцев, и ждем результатов.

Трубка была вынута изо рта, что означало конец беседы.

Из Москвы Ярцев вернулся в Хельсинки через Стокгольм, где имел доверительную беседу с министром иностранных дел Швеции Р. Сандлером, проявившим большой интерес к вопросам безопасности Аландских островов, а также еще с рядом нужных лиц.

Дома в Хельсинки Ярцев крепко обнял Зою Ивановну Сели пить чай. Борис рассказал о поездках в Москву и Стокгольм, поинтересовался, что слышно в Хельсинки.

Как-то вечером Рыбкин заметил вслух:

— Прошло почти два месяца со дня моего визита к министру иностранных дел Холсти. Больше ждать нельзя. Кажется, пора подтолкнуть финнов к очередной встрече. Необходимо переговорить с нашими верными друзьями и сказать им, что Россия сделала Финляндии предложение о заключении политического договора, выгодного обеим сторонам. Однако профашистские молодчики и их зарубежные друзья, по-видимому, хотят сорвать начатый обмен мнениями.

В июне 1938 года секретарь, докладывая дела премьеру Каяндеру, заметил:

— Давно не видно господина Ярцева, он, видимо, разочарован беседой с Холсти. Вашему Превосходительству, вероятно, было бы полезно самому принять его и услышать, что еще обещают русские Финляндии. Это положит конец той неопределенности, которая все острее ощущается с каждым днем. Кроме того, в обществе распространяются слухи, что правительство подпадает под растущее влияние Германии.

— Я приму Ярцева в один из ближайших дней, сообщите ему об этом. Но беседа будет носить чисто протокольный характер. Вот еще что — выясните кто распространяет слухи об усилении германского влияния в Суоми.

11 июня 1938 г. по инициативе финнов состоялась встреча Ярцева с премьером. Оба участника к ней тщательно подготовились.

— Напомню, господин премьер-министр, что об экспансионистской политике Германии и попытках использования ею финской территории с целью последующего нападения на Россию я уже говорил. От выбора позиции Финляндии в этой непростой обстановке будет зависеть многое. Очевидно, что сближение с Германией вовлекло бы Хельсинки в опасные авантюры, а политический союз с Россией, напротив, сулит ей национальное процветание.

— Финляндия — нейтральная страна, и путь военных альянсов не для нее, — патетически произнес Каяндер. — Суоми не позволит никому нарушать ее нейтралитет и территориальную целостность, господин Ярцев.

— Не сомневаюсь в ваших благородных намерениях, господин премьер-министр, — сказал Ярцев. — Только каким образом Финляндия защитит себя, действуя в одиночку?

Каяндер нервно поежился. Ему нечего было возразить по существу, а о возможных планах участия на стороне Германии говорить было преждевременно.

— Если война, которой финны не желают, все же разразится, то финский народ сохранит твердость духа и сделает все от него зависящее для спасения отечества. Обращаю ваше внимание, что Финляндия в равной мере выступает против использования ее территории любыми крупными державами и надеется, что СССР со своей стороны также будет уважать неприкосновенность финской территории.

Ярцеву было ясно, что Каяндер хотел увести беседу в сторону от основных проблем.

— Господин Каяндер, — с любезной улыбкой заметил Ярцев, — вы отлично знаете, кто проводит политику агрессии, а кто выступает против нее. От имени советского правительства заявляю вам, что если Советский Союз получит твердые заверения, а не просто обещания в том, что немцам не будут предоставлены опорные пункты в Финляндии, а она сама не будет использоваться в качестве плацдарма в войне против России, то русские немедленно гарантируют неприкосновенность территории Суоми.

Каяндеру очень не хотелось говорить Ярцеву ни да, ни нет. Неопределенность оставляла бы финскому правительству свободу рук и позволяла получать выгоды с обеих сторон. Как опытный политик, Каяндер попытался закрыть неудобный вопрос, выдвинув встречный вариант.

— Иногда цель достигается скорее, если к ней продвигаются окольными, но более надежными путями. Например, было бы важно стимулировать финско-советские торговые переговоры, приближаясь к общей цели и взаимопониманию.

«Опять уходит в сторону», — подумал Ярцев.

— Торговое соглашение между СССР и Финляндией, господин премьер-министр, будет заключено, если политические отношения наших стран будут ясны и определенны. Без подписания политического договора и принятия конкретных обязательств сторонами это вряд ли осуществимо.

«Опять о советско-финском альянсе? — недовольно поморщился Каяндер. — Но я же сказал, что нейтралитет для финнов — непоколебимый принцип».

«Похоже, что Каяндер изрядно устал», — решил Ярцев.

— Господин премьер-министр, сегодня нам, по-видимому, нечего добавить к уже сказанному и разговор лучше продолжить в следующий раз, но не в будущем году!

— Согласен с вами, господин Ярцев.

— Хочу напомнить еще раз, господин Каяндер, что наши переговоры в Хельсинки абсолютно секретны. Однако мне стало известно, что полпред СССР Деревянский делает вид, что он главное лицо в этом деле. Его заявления на этот счет не имеют никакого значения.

Ярцев хотел подчеркнуть, что нити переговоров прочно находятся в его руках. Вместе с тем это была подстраховка на тот случай, если все-таки произойдет утечка информации, а также попытка прикрыть людей, организовавших лоббирование советско-финляндского соглашения в верхах.

— Но не происходит ли утечка информации с финской стороны?

Каяндер промолчал.

После ухода Ярцева премьер-министр пригласил к себе члена кабинета Таннера, временно исполнявшего обязанности министра иностранных дел в связи с отъездом последнего в Женеву на конференцию Лиги Наций и обсудил с ним ситуацию. Советская сторона дала понять, чего она добивается от Финляндии, но финны постараются не допустить ввода советских войск на свою территорию, поскольку сомневаются, что после этого удастся восстановить довоенный статус, несмотря на все заверения советского представителя.

— Принять требование русских, — сказал Каяндер, — означало бы капитулировать перед ними, а это исключено.

— Может быть, все не так плохо и еще можно найти выход, господин премьер-министр?

Каяндер поручил на этот раз Таннеру продолжить переговоры с русским дипломатом и уточнить кое-какие неясные вопросы. Об этом было доведено до сведения Ярцева. Таннер на переговорах с Ярцевым продолжил практически прежнюю линию.

Ярцев написал шифртелеграмму Сталину, в которой докладывал, что финны упорно сопротивляются заключению военного договора. Уже третьему высокопоставленному лицу финского кабинета — Таннеру — порушено вести с ним переговоры. Практически это означает проволочку. Правительство Финляндии сравнительно спокойно отреагировало на выпады советской печати, считая это «местью» за свою неуступчивость, и не придало серьезного значения демаршам влиятельных представителей финской общественности, настаивавших на необходимости советско-финляндского договора. «В соответствии с полученными инструкциями буду добиваться от финнов положительных ответов на все поставленные перед ними вопросы», — закончил телеграмму резидент.

Ярцев проконтролировал, чтобы телеграмма была немедленно отправлена в Москву, и предупредил шифровальщика, чтобы тот «забыл о ней».

30 июня и 5 августа 1938 г. состоялись очередные встречи Ярцева с Таннером. Советский разведчик вновь в сжатой форме охарактеризовал обстановку, возможные позиции Финляндии в складывающейся ситуации и реакцию на это советской стороны. Безопасность Суоми и выгоды торгово-экономических отношений с СССР советское правительство гарантирует, если финны пойдут навстречу пожеланиям Москвы.

— Хорошо ли вы себе представляете, господин Таннер, что все это сулит Финляндии?

Таннер, в свою очередь, не менее упорно стал настаивать на собственном варианте урегулирования советско-финляндских отношений.

— Почему бы, господин Ярцев, нам не прийти к нашей общей цели через ряд промежуточных договоренностей, например решение пограничных конфликтов, подписание торгового соглашения и т. п.?

— Вы отчасти правы, господин Таннер, и этот вопрос уже затрагивал господин Холсти. Но где уверенность в том, что мы продвинемся далее первых соглашений и разрешим основной вопрос о военнополитическом альянсе? К тому же по указанным вами вопросам следует вести конкретные переговоры в Москве. Я же вижу смысл наших с вами переговоров в том, чтобы хотя бы подойти к решению принципиально важного и актуального вопроса о политическом сотрудничестве.

Таннер энергично возразил:

— Поскольку секретные переговоры начались в Хельсинки, то продолжать их целесообразно здесь же. В Москве, несомненно, больше шансов привлечь к ним внимание посторонних глаз, а связь и консультации членов делегации с правительством Финляндии были бы затруднены.

— Я доложу в Москву о вашем мнении, господин Таннер, — и Ярцев попрощался.

11 августа Ярцев снова встретился с Таннером. Разведчик передал и.о. министра иностранных дел, что Москва считает необходимым провести обсуждение вопросов, дополнительно выдвинутых финнами, в Москве и просит уточнить состав финской делегации. Ярцев еще раз напомнил, что обсуждение важных и взаимовыгодных вопросов в Москве будет результативным, если предварительно удастся решить коренной вопрос — о военно-политическом сотрудничестве.

— Что же, господин Ярцев, вы нам конкретно предлагаете?

— По-моему, я недвусмысленно высказывался на этот счет. Если финское правительство не считает, что оно может в настоящее время заключить полномасштабное секретное соглашение с Россией, то Москву удовлетворило бы закрепленное в устной форме обязательство Финляндии быть готовой к отражению возможного нападения агрессора и с этой целью принять военную помощь СССР.

— Сооружение фортификационных укреплений на Аландских островах, — продолжил Ярцев, — необходимо с точки зрения безопасности Финляндии. Однако укрепления на островах не меньше нужны и для обеспечения безопасности Ленинграда. Это очевидно, и Москва может дать свое согласие на укрепление Аландских островов, если России будет предоставлена возможность принять в этом деле участие, а также если будет позволено направить туда своего наблюдателя, контролирующего ход инженерно-оборонительных работ и последующее использование крепости по ее назначению. Разумеется, деятельность этого наблюдателя должна носить секретный характер.

На лице Таннера отразилось внутреннее напряжение.

— В Москве также надеются, — сказал разведчик, — что финское правительство позволит СССР сотрудничать с Финляндией в использовании военно-морской и авиационной базы на Сур-Сари (остров Го-гланд).

Ярцев сделал паузу, чтобы оценить, какое впечатление на собеседника произвели сделанные им предложения. Но Таннер не произнес ни звука.

— Принятие Финляндией предложенной программы сотрудничества в военной области было бы одобрено и активно поддержано Москвой.

— Каким образом, господин Ярцев?

— СССР гарантировал бы нерушимость нынешних границ Финляндии, прежде всего морских, — подчеркнул разведчик. — В случае необходимости оказал бы финнам помощь оружием на выгодных условиях. Он пойдет на подписание взаимовыгодного торгового соглашения с Хельсинки, что стимулировало бы в дальнейшем развитие ее промышленности и сельского хозяйства.

— Минуту, господин Ярцев, — вцепился в собеседника Таннер. — Что такое «русская военная помощь»?

— Попробую объяснить. Я не имею под этим термином в виду ни посылку советских вооруженных сил в Финляндию, ни какие-либо территориальные уступки с ее стороны. Как видите, господин Таннер, советская сторона сделала некоторые выводы из предыдущих замечаний финнов и пошла им навстречу.

Таннер с удовлетворением кивнул головой.

— Моя личная точка зрения относительно сделанных вами, господин Ярцев, комментариев такова, что Финляндия вряд ли их примет, — глухо произнес он. — Впрочем, я обязан доложить о них руководству.

Премьер Каяндер со слов Таннера понял, что хотя русские и сделали некоторые уступки в целях сближения с финнами, но в военной области их позиция мало в чем изменилась.

— В следующий раз передайте этому Ярцеву, — сказал он Таннеру, — что предложения СССР даже в новом варианте подрывают политику нейтралитета Хельсинки, и более настойчиво добивайтесь скорейшего начала торговых переговоров.

Действуя в соответствии с полученными распоряжениями, Таннер пригласил Ярцева в МИД и сообщил ответ Хельсинки на предложения советского правительства от 11 августа. Затем Таннер пустился в рассуждения о пользе торговли и важности урегулирования пограничных споров.

— И это все, господин Таннер? Ради этого вы пожертвовали своим временем и приняли меня?

— На что же вы еще могли рассчитывать, Ярцев?!

Ярцев направился к выходу из кабинета Таннера, но неожиданно остановился на пороге и слегка покачал головой.

15 сентября 1938 г. Таннер вновь принял Ярцева. По словам Таннера, финская сторона еще раз проанализировала советские предложения. Она вновь подтвердила свое отрицательное отношение к сооружению военных баз иностранными государствами на Балтике.

— Мы не захлопываем дверь и не свертываем секретные переговоры, господин Ярцев. Финны даже готовы закупать у России такие виды вооружения, в которых они могут нуждаться, если их качество и цена будут приемлемыми.

«Похоже, это первая незначительная уступка финнов, чтобы подсластить горькую пилюлю отказа от полномасштабного военного сотрудничества», — мелькнуло в голове разведчика.

— Что касается укрепления Аландских островов и острова Гог-ланд, — твердо произнес Таннер, — то финское правительство отклоняет эти предложения без каких-либо встречных соображений.

«Скверно, — решил Ярцев, — тут-то нам и следовало поговорить и поискать точки соприкосновения. Неужели финское руководство не понимает, что своим отказом оно лишь приближает военные события европейского масштаба?»

В этом духе Ярцев информировал Москву, которая ответила, что, хотя переговоры, по-видимому, зашли в тупик и в этом немалую роль сыграли западные друзья и союзники Финляндии, нам не следует пока выступать за их прекращение. Ответственность за неудачу переговоров должна взять на себя финская сторона.

В середине октября 1938 года министр иностранных дел Р. Хол-сти, только что вернувшийся из Женевы, вызвал к себе Ярцева и сообщил, что в Женеве в присутствии наркоминдела М.М. Литвинова и министра иностранных дел Швеции Сандлера была достигнута договоренность о том, что вопрос об укреплении Аландских островов обсудят участники договора 1926 года об их демилитаризации (в их числе были немцы, англичане, французы, итальянцы и многие другие, но не было русских). Финский министр подчеркнул также, что это, по сути, является «исчерпывающим аналитическим» ответом Хельсинки.

— Господин Холсти, вероятно, мы видимся в последний раз. Я всегда шел на встречу с вами, надеясь, что удастся продвинуться по пути укрепления мира, уберечь наши страны от худшего — войны. Советское правительство, как можно было заметить, занимало на переговорах не только принципиальную, но и гибкую позицию, которую финские партнеры в то время не сумели оценить по достоинству.

Холсти вскоре вышел в отставку. 21 ноября 1938 г. Ярцева принял временно исполняющий обязанности министра иностранных дел В. Войонмаа. Вопрос касался направления в Москву финской торговой делегации, в состав которой были включены торговые советники и два политических эксперта.

В Москве получили информацию и отчет разведчика о его последней встрече с Холсти. Б.А. Рыбкин выехал в Центр, чтобы при необходимости выступить в роли эксперта и для получения дальнейших инструкций.

Несмотря на кажущуюся безрезультативность секретных переговоров Рыбкина с представителями руководства Финляндии, ему, том не менее, удалось втянуть финнов в деликатный обмен мнениями и довести до их сведения позицию советского правительства.

7 декабря 1938 г. финская делегация была дважды принята наркомом внешней торговли СССР А.И. Микояном. Проект торгового соглашения согласовать не удалось, так как позиции сторон слишком отличались.

Стало ясно, что резиденту нецелесообразно возвращаться в Хельсинки. Вскоре он получил новое назначение и выехал в Швецию руководителем «легальной» резидентуры. Предстояла большая работа по налаживанию связей, сбору разведывательной информации и кропотливая, упорная работа по обеспечению мира в Скандинавских странах, нейтралитет которых подвергался значительному испытанию.

Дальнейшие переговоры между Финляндией и СССР продолжались по дипломатическим каналам, начавшись 5 марта 1939 г. С советской стороны в них принимали участие наркоминдел М.М. Литвинов, с финской — посланник Ирье Коскинен. Обмен мнениями протекал вяло и нерегулярно. Причин для этого было достаточно, в том числе события в Европе и разразившаяся мировая война.

В октябре 1939 года Кремль, учитывая резкое изменение обстановки на Европейском континенте, в жесткой форме поставил перед финским правительством вопрос об уступке острова Гогланд, береговой военной базы, полосы к северу от Ленинграда в обмен на такую же или значительно большую территорию в советской Карелии. Финны столь же решительно отвергли советские требования, надеясь на обещанную помощь и поддержку Запада. Политические круги Франции и Англии были на стороне финнов. Германия, официально занявшая нейтральную позицию, в то же время тайно поставляла финнам оружие и толкала правительство Финляндии на авантюрные действия. Это не было секретом для Москвы, так как разведка располагала необходимыми сведениями.

30 ноября советские войска пересекли границу Финляндии. Уже в январе 1940 года финское правительство Рюти — Таннера начало зондировать почву о заключении мира с СССР и направлении в Москву полномочных представителей для заключения мирного договора. 12 марта 1940 г. в Москве был подписан мирный советско-финляндский договор.

Зимняя война 1939/1940 годов укрепила безопасность северо-западной границы СССР, хотя и очень дорогой ценой.

Уже в послевоенное время президент Финляндии У. Кекконен по случаю 25-й годовщины советско-финляндского Договора о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи отметил, что еще в апреле 1938 года Россией была предпринята важная попытка наладить советско-финляндские отношения на новой политической основе. В силу тогдашнего политического курса правительства Финляндии ей не придали должного значения и не проявили соответствующего интереса.

31. Две жизни Зои Воскресенской

Есть немало одаренных людей, имена которых широко известны в какой-либо сфере общественной жизни — в науке, технике, политике, литературе, искусстве, в спорте. Но есть и такие, хотя их гораздо меньше, чья творческая жизнь с одинаковым успехом затрагивает не одну, а несколько областей. К ним по праву относится и Зоя Ивановна Воскресенская.

О писательнице З.И. Воскресенской знают очень многие, а то, что она 25 лет работала в разведке под фамилией мужа — Рыбкина, было почти неизвестно. Китай, Прибалтика, Германия, Австрия и, наконец, Финляндия и Швеция — таков географический диапазон ее разведывательной работы.

О встрече и дружбе с Зоей Ивановной Воскресенской-Рыбкиной — рассказ нашего сотрудника.

— Познакомился я с Зоей Ивановной Воскресенской зимой 1974 года. Декабрь. Заснеженная Москва. С трудом найдя букетик цветов (в то время в Москве было трудно с цветами, особенно зимой), еду в метро на станцию «Аэропорт» искать Красноармейскую улицу. По совету моего товарища, немного знавшего Зою Ивановну, я позвонил ей по телефону и попросил «оказать помощь начинающему литератору». Меня выслушали, и ровный, официальный голос коротко сказал в трубку: «Приезжайте». Назначили время и дали адрес.

Поднимаясь на 6-й этаж дома на Красноармейской улице, я вдруг болезненно остро почувствовал неловкость. Известная на всю страну писательница, лауреат нескольких премий, человек, только что издавший трехтомник своих произведений, и я — никогда и нигде не издавший ни одной строчки… Но было уже поздно. Я позвонил. Открыли дверь. Передо мной стояла высокая, стройная женщина в темном, строгом платье. Темно-русые, заколотые на затылке волосы.

И глаза — серые, внимательно изучающие. Это я теперь могу дать ее подробное описание. А тогда… тогда я почти ничего не видел. Поняв мою растерянность, Зоя Ивановна сдержанно улыбнулась и сказала:

— Проходите, раздевайтесь. Вот вешалка.

Ее улыбка сняла с меня робость и скованность.

Посреди комнаты, которая служила кабинетом и гостиной одновременно, стоял письменный стол. Напротив окна — диван-кушетка со съемными подушками, обитый красной тисненой тканью. Слева и справа от окна — стеллажи и шкафы с книгами. Ближе к двери — маленький журнальный столик.

Меня усадили на диван. Я робко протянул свое литературное творение, всего на нескольких страницах. Зоя Ивановна взяла листы, присела на краешек стула, прочитала заглавие, перелистала страницы, положила их на письменный стол, встала и сказала: «Соловья баснями не кормят. Хоть вы и не соловей, — при этом она улыбнулась, — но чаем я вас напою. А потом поговорим». Так началась наша литературная работа.

Позже я узнал, что в этой квартире бывает много посетителей — и взрослых, и детей: писатели, читатели, коллеги-военные. Иногда до десятка и более человек одновременно. И всех их принимали сердечно, без какой-либо слащавости, всех поили чаем и кормили. Мне самому неоднократно приходилось помогать Зое Ивановне по ее просьбе принимать гостей, особенно в дни Праздника детской книги. Делегации детей, учителей и библиотечных работников приезжали не только из близких к Москве областей, но и с Дальнего Востока.

Несколько первых встреч мы провели с Зоей Ивановной на ее городской квартире. И вдруг, уже летом, она звонит мне по телефону и предлагает провести очередную встречу в Красной Пахре, где она в то время снимала дачу у вдовы писателя Алексея Мусатова.

Со свойственной разведчице точностью писательница объяснила, как проехать в дачный поселок: «…после второй дорожки повернете направо (тогда еще мы обращались друг к другу на «вы»), увидите дачу за большим, высоким зеленым забором. Это дача Константина Симонова, а напротив — третья дача, Мусатова. Я буду вас ждать». И строго спросила: «Сколько времени вам нужно на дорогу?»

— Минут 40–50.

— Жду вас ровно через час.

Купив по дороге цветы и торт, я через час въехал в дачный поселок писателей в Красной Пахре и без труда нашел нужный адрес. Открыл ворота, загнал туда машину и, окрыленный скорой встречей с Зоей Ивановной, взяв цветы и торт, направился в дом. В большой комнате никого не было. Поставив на стол коробку с тортом и прижав к себе букет красных гвоздик, я стал терпеливо ждать. Никого. Минуты через три громко позвал: «Есть здесь кто-нибудь?» К моему удивлению, из соседней комнаты вышла незнакомая мне женщина. Я любезно завел с ней разговор о житье на даче, не выпуская, однако, из рук цветы. Женщина с улыбкой поддержала мой разговор, ни о чем не спрашивая. Поговорив еще минут пять, я осторожно спросил: «А где же Зоя Ивановна?» Незнакомка улыбнулась еще приветливее и, хитро посмотрев на меня, показала рукой за окно: «Зоя Ивановна живет в соседнем доме». С извинениями и смущением я забрал торт и перегнал машину в соседний двор.

Расставляя на столе чайную посуду, Зоя Ивановна без улыбки слушала мой восторженный рассказ о чуть ли не героическом вторжении в чужой дом. Она не перебивала меня, сервируя стол. Но когда я закончил, посмотрела на меня еще внимательнее и строже и сказала: «Это не делает вам чести, — потом помолчала и сухо добавила, — ни как мужчине, ни как разведчику». Можно понять мое состояние. Я готов был, как говорят в таких случаях, провалиться сквозь землю.

Года три назад я напомнил Зое Ивановне об этом разговоре. На ее лице появилась мягкая улыбка. Затем она погасила ее, строго, как 17 лет назад, посмотрела на меня, но в глазах по-прежнему горели веселые огоньки, и, не сдержавшись, рассмеялась: «Конечно, негодяй, — мало того, что заблудился в двух соснах, чуть было не отдал цветы другой женщине, так еще и расхвастался».

О работе Зои Ивановны во внешней разведке я узнал много позже. Она сама рассказала мне об этом, когда наши отношения стали не просто дружескими, а практически родственными, мы были уже на ты, и звал я ее мамой.

— А знаешь, — сказала она однажды, — я хочу рассказать тебе о том, о чем знают немногие, — о своей прошлой жизни. — И внимательным, как бы еще раз оценивающим взглядом посмотрела на меня. — А начну с того, что и в разведке бывают неожиданные и смешные случаи. Разведка — это жизнь, а в жизни все бывает.

…День выдался морозный и солнечный. Воскресенье. На Садовом кольце Москвы многолюдно. Зима 1935 года принесла много хлопот дворникам. Снег не успевали убирать даже на основных магистралях столицы. Автобусы сбивались с графика.

На остановке в троллейбус маршрута «Б» вошла высокая, стройная женщина. Подошла к кондуктору. Поискала в сумке-муфте разменные монеты, смущенно улыбнулась. Достала денежную бумажку и громко спросила: «Товарищи! Кто может разменять 10 рублей?»

Пожатия плечами, еле слышные: «У меня нет». Женщина более твердо повторила: «Кто может разменять деньги?» И добавила тише: «Что же мне делать?!»

Со своего места поднялся рослый мужчина в шапке-пирожке из серого каракуля, передал кондуктору 15 копеек, взял билет и протянул его женщине:

— Возьмите!

— Спасибо. Большое спасибо. Как я верну вам эти деньги?

— Когда-нибудь вернете, — мужчина с интересом смотрел на молодую, привлекательную женщину.

— Скажите, пожалуйста, ваш адрес.

— Зачем вам мой адрес?

— Я пришлю вам деньги. Говорите, а то мне скоро выходить.

— Скажите лучше вы — как вас зовут?

— Зоя Ивановна, — ответила женщина и улыбнулась.

Мужчина еще внимательнее посмотрел на случайную спутницу.

— Зоя Ивановна? — повторил он с иронией. — А Зоенька нельзя?!

Зоя Ивановна сердито посмотрела на своего собеседника, смерила его с ног до головы строгим взглядом.

— Вам — нельзя, — и вышла в открывшиеся двери автобуса.

Прошло три года. Советское представительство «Интуриста» в Финляндии возглавляла Зоя Ивановна Рыбкина. Работа в «Интуристе» давала ей возможность «легально» проводить разведывательную работу. В ее обязанности вместе с выполнением других заданий входило поддержание связи с нашими нелегальными сотрудниками.

Парк на окраине Хельсинки. Низкорослые сосны, огромные, будто декоративные, валуны, оставшиеся здесь от ледникового периода, чисто убранные дорожки. Зоя Ивановна не спеша шла в глубь парка. В руках — небольшой тяжелый чемоданчик, такие сейчас называют «атташе-кейс». Дышится легко, воздух чистый и свежий. А вот и одинокая скамейка под невысокой разлапистой сосной. Здесь она должна ждать человека, который придет к ней на встречу. Они незнакомы. Известно только, что это должен быть мужчина, который скажет: «Вы позволите отдохнуть мне рядом с вами?»

В пароле каждое слово имеет свое значение. Не только смысл фразы, подобранной к определенной ситуации, но и расстановка слов. Ведь обычный человек, случайный прохожий, наверняка скажет: «Вы позволите мне отдохнуть…», а этот мужчина должен сказать: «Вы позволите отдохнуть мне…» На это она должна ответить: «Пожалуйста, садитесь, но я больше предпочитаю одиночество».

Порыв ветра прошумел в сосновых ветвях, на дорожку посыпались хвойные иглы. Зоя Ивановна даже не заметила, с какой стороны перед скамейкой появился высокий плотный мужчина. Он молча сел рядом, внимательно посмотрел на нее.

— Кто это? — подумала она настороженно. — Почему он молчит?

Мужчина продолжал пристально смотреть на нее, затем, усмехнувшись, сказал:

— Хорошо отдохнуть рядом с вами.

«Что это? Только часть пароля! Может быть, это провокатор? Нет, не похож на провокатора…»

И вслух как можно строже сказала:

— Что вам угодно?

— Вы позволите отдохнуть мне рядом с вами?

— Пожалуйста, садитесь, но я больше предпочитаю одиночество, — и назидательно добавила: — Почему вы перепутали пароль?

— Ничего я не перепутал. Просто увидел симпатичную женщину и решил пошутить.

— Нашли место для шуток! — Зоя Ивановна пододвинула к мужчине чемоданчик и сказала: — Это деньги для вас, проверьте сумму.

Мужчина положил чемоданчик на колени, открыл его, посмотрел на пачки запечатанных купюр и со вздохом сказал:

— Здесь не полная сумма.

— Как не полная? — Зоя Ивановна встрепенулась. — Что получили из Центра, то полностью передаем вам.

— Нет, — спокойно сказал мужчина, но в глазах его бегали чертики, — здесь не хватает 15 копеек.

— Каких еще 15 копеек?!

— Тех самых 15 копеек, которые вы должны мне, Зоенька!

Неожиданно услышав свое имя, да еще произнесенное ласково, с расстановкой, Зоя Ивановна моментально вспомнила заснеженную Москву 1935 года, автобус и мужчину, купившего ей троллейбусный билет.

Тугой комок подступил к горлу. Хотелось броситься на шею к этому человеку, который вдруг стал таким родным и близким.

— Что же мне делать? — растерянно сказала она. — У меня опять нет 15 копеек.

Зоя Ивановна — известная писательница, лауреат Государственной и других премий, автор большого количества книг, переведенных на многие языки мира. В 1974 году вышел трехтомник ее произведений. Начала она свою литературную деятельность лишь в 1955 году после выхода на пенсию. Тем не менее в 1979 году в одном из своих дневников она записала: «Быть щедрым на мысли, скудным на слова, искать свои, еще никем не хоженные тропы к сердцу читателя, быть всегда впереди него — вот о чем мечтала я и что мне не удалось».

Перу З.И. Воскресенской принадлежит роман «Консул», две повести — «Девочка в бурном море» и «Зойка и ее дядюшка Санька» и многие рассказы, такие, например, как «Гнездо на балконе», «Оркестр», «Девочка с косами», «Ястребки», «Ленивое солнце», «Петя-Пересмешник» и др.

Многие из них переиздавались по три и даже четыре раза. Учителя и библиотечные работники в один голос отмечали, что именно эти небольшие по объему и большие по формату книжки для дошкольников и младших школьников с красивым художественным оформлением пользовались наибольшим спросом у маленьких читателей.

Я думаю, что, несмотря на очевидность ее врожденных литературных способностей, все, что написала Зоя Ивановна, не было бы столь глубоко жизненным и правдивым, если бы не годы, отданные разведке. Возьмем хотя бы два примера. Время, проведенное Зоей Ивановной в Финляндии перед войной, и роман «Консул» о жизни советских дипломатов в этой стране. Или трудный поход из Англии в Мурманск каравана судов под обстрелом немецкой авиации и подводных лодок, на одном из которых пришлось быть писательнице весной 1944 года, — и повесть «Девочка в бурном море», героиня которой под смешным мальчишеским именем Антошка известна большим и маленьким читателям.

Писательница Воскресенская выросла из разведчицы Рыбкиной. Тот же непримиримый, бескомпромиссный характер, те же чувство локтя и верность дружбе. Она не играла в интриги. А когда в 1953 году встал вопрос о виновности или невиновности ее друга генерал-лейтенанта П.А. Судоплатова, она ради истины пожертвовала своей судьбой — ее направили (читайте: сослали) для дальнейшего прохождения службы начальником спецотдела в лагерь для заключенных в Воркуту. Именно там, в Воркуте, в Зое Ивановне проснулся писатель. Чаще и чаще она сопоставляла привычные представления обывателя о разведке с тем, что ей пришлось пережить. Разведка — это не лихая погоня с пистолетом в руке, не эпизоды в духе всемогущего Штирлица, а огромное количество самых простых, будничных дел, тяжелый, изнурительный труд аналитика.

Близко знавшие Зою Ивановну люди постоянно советовали ей написать книгу о ее работе в разведке. Но, по ее признанию, над ней всегда, как дамоклов меч, висел гриф секретности. Она говорила: «Я не знаю, что можно писать о работе в разведке, а что нельзя». Недаром литературный критик И.П. Мотяшов в своей книге о З.И. Воскресенской «Зоя Воскресенская. Очерк творчества» написал:

«Теперь трудно вспомнить, в какой именно день Зоя Ивановна поставила на стол пишущую машинку, заправила в каретку чистый лист и, задумавшись, напечатала первую фразу. Потом, еще не отрешившись от нахлынувших мыслей, прочитала написанное и улыбнулась. В верхней части листа было напечатано: “Совершенно секретно”».

И все же, уже будучи буквально прикованной болезнью к постели, Зоя Ивановна, осторожно обращаясь с тем же грифом «секретно», пишет книгу о своей жизни в разведке, озаглавив ее «Тайное и явное». Книга вышла в свет ровно через год после смерти писательницы, в январе 1993 года, под названием «Теперь я могу сказать правду. Из воспоминаний разведчицы».

У меня нет сомнений в том, что к осуществлению своей давней мечты разведчицу-писательницу подтолкнули не советы друзей и родственников, а многочисленные, большие и маленькие, правдивые, а порой и лживые статьи и заметки о ее работе в КГБ, появившиеся в последние годы жизни[43]. Зоя Ивановна молчать не могла, и она сказала правду.

З.И. Воскресенская родилась 28 апреля 1907 г. в г. Алексине Тульской области в семье железнодорожного служащего, помощника начальника станции Алексино. В семье было трое детей: Зоя Ивановна — старшая — и два брата, Николай (1910 г.р.) и Евгений (1913 г.р.). Николай Иванович погиб на фронте Великой Отечественной войны в 1944 году. Евгений Иванович — полковник, сапер по профессии, жил в Виннице на Украине. Отец, Иван Павлович, умер в октябре 1920 года от туберкулеза. После его смерти семья переехала в Смоленск, в котором Зоя Ивановна прожила до 1928 года в заботах о братьях в качестве «младшей хозяйки» дома. Она помнит, как вместе с матерью Александрой Дмитриевной шила из железнодорожной шинели отца пальтишки для маленьких братьев.

Уже в 1921 году, в 14 лет, она поступила на работу библиотекарем в 42-й батальон войск ВЧК Смоленской губернии и стала работником штаба ЧО Н. Маленькая библиотекарша гордилась своей работой, и особенно тем, что постепенно росло число читателей.

В 1923 году Зоя Ивановна перешла на работу в качестве политрука в колонию малолетних правонарушителей в деревне Старожище под Смоленском. Хотя в колонии Зоя Ивановна проработала всего 4 года, в ее памяти сохранилось много волнующих эпизодов чуткого отношения к ней нарушителей — от самых маленьких до старших, 17–18 лет, в то время как воспитательнице было 20.

В это время у Зои Ивановны возникла мысль написать книгу о жизни малолетних правонарушителей в колонии. Она собрала необходимый материал и приступила к работе. Но в это время вышла в свет знаменитая «Педагогическая поэма» А.С. Макаренко, и Зоя Ивановна сожгла все свои записи.

В 1928 году Воскресенская, будучи уже кандидатом в члены ВКП(б), перешла на работу в Заднепровский райком партии г. Смоленска в качестве заведующей учетно-распорядительным подотделом орготдела. Она гордилась тем, что принимала партийные взносы у будущего Маршала Советского Союза А.И. Егорова. А затем…

Затем год 1930-й. Харбин. Летняя влажная духота окутала многочисленные магазинчики и лавочки, разбросанные по всему городу сделала вялыми прохожих, большинство которых составляли европейцы.

Харбин — центр богатой сельскохозяйственной и лесопромысловой провинции Хэйлунцзян в северо-восточной части Китая на реке Сунгари, притоке Амура. Река около Харбина очень широкая, мутная, с большим количеством небольших и совсем крошечных островков. В то время по берегам реки еще кое-где можно было видеть полыхающие ядовитые опийно-маковые плантации. В 1930 году население Харбина едва достигало 50 тыс. человек.

Возник Харбин в 1898 году на месте небольшой рыбацкой деревни. Толчком к возникновению и быстрому развитию города послужило строительство Китайско-Восточной железной дороги, начатое Россией из стратегических соображений. Здесь расположились управление КВЖД, Генеральное консульство и другие официальные представительства Советской России.

Лето. Жарко. Около Сунгари влажно. На велосипеде едет молодая женщина 23 лет. Работает она заведующей секретно-шифровальным отделом советского нефтяного синдиката в Харбине. И зовут ее, несмотря на молодость, по имени и отчеству — Зоей Ивановной.

Синдикат продавал китайцам бензин и другие нефтепродукты. Его конкуренты — две западные фирмы: «Стандарт» и «Шелл». Зое Ивановне нравилась эмблема фирмы «Шелл» — большая красивая раковина. Вот уже год она жила в Харбине с мамой и полуторагодовалым сыном Володей.

Когда крутишь педали, хорошо думается. Вспомнился Иван Андреевич Чичаев — начальник отделения в Иностранном отделе ОГПУ, где перед выездом в Харбин она две недели находилась на стажировке. В 1928 году она из Смоленска переехала к мужу, который был на партучебе в Москве. Но в Москву она приехала не просто к мужу, а по партийной путевке для работы в педагогической академии имени Н.К. Крупской. Затем взяли на работу машинисткой в транспортный отдел ОГПУ на Белорусском вокзале.

В апреле 1929 года приняли в члены партии, а в августе того же года пригласили на Лубянку. Шла, волнуясь, хотя уже почти год была сотрудницей ОГПУ. Нашла в «сером» доме отдел кадров, а через час уже была в Иностранном отделе. Увидев Ивана Андреевича, успокоилась.

Иван Андреевич, разливая чай, сказал: «Садись к столу, разведчица», и усмехнулся.

— Как вы меня назвали?

— Разведчицей.

— Я же еще девчонка! — и, смутившись, наклонила голову.

— Что девчонка, это верно, — Иван Андреевич мешал ложечкой чай в стакане и смотрел на нее внимательными глазами.

— Девчонка, — повторил он уже серьезно, — но профессией твоей теперь будет разведка, а значит, ты разведчица. Поедешь в Харбин, — Чичаев отхлебнул чай из стакана, — для работы в нефтяном синдикате.

Синдикат, — продолжал Иван Андреевич, — это твое прикрытие, это лишь легальная возможность для твоей разведывательной работы.

И началась специальная стажировка. Пароли, отзывы, тайники, конспиративные квартиры… и другое разведывательные понятия. Стажировка бурная, захватывающая, быстро пролетевшая, как весенняя гроза.

…Ехать на велосипеде становится труднее. Твердый грунт все чаще сменяется укатанным песком. Среди прохожих реже встречаются европейцы, появляются рикши. Это пригород Харбина, где живет в основном китайское население. Китайцы внешне добродушны, улыбаются и кланяются даже детям. Женщин не любят.

Зоя Ивановна остановилась и спросила у проходящего европейца нужную ей улицу. Садясь на велосипед, поморщилась от боли в правой ноге, ниже колена плотно забинтованной. Всего неделю назад она научилась ездить на велосипеде; ни в Смоленске, ни в Москве делать ей этого не приходилось. А вчера она упала и сильно ободрала правую ногу. Но именно это и поможет ей сейчас выполнить задание Центра.

Вспомнила празднование своего первого дня рождения в Харбине. Положение и зарплата позволяли ей содержать домашнюю работницу. Но в Харбине эти обязанности выполняли мужчины. Был и у них домработник, которого звали русским именем Миша. Встречая гостей, китаец Миша, обращаясь к мужчинам, постоянно говорил: «Капитано, капитано…», что значило для него «господин». Зое Ивановне он говорил: «Мадама-капитано, мадама-капитано…», и это постоянно вызывало у нее улыбку,

…А вот и нужная улица. Домик за небольшим палисадником. Проехав мимо, Зоя Ивановна слезла с велосипеда. Огляделась. Зашла в кусты и сняла бинт. Оторвала его от засохшей раны. И снова, как вчера, появилась кровь. Землей потерла ногу вокруг раны, спрятала в сумочку бинт, взяла велосипед и, прихрамывая, направилась к калитке того дома, мимо которого только что проехала. Вошла в палисадник, сделала несколько неуверенных шагов к крыльцу. Навстречу вышла женщина. Зоя Ивановна знала, что она на 7 лет старше ее.

— Господи! Что с вами?

— Упала. Простите, ради Бога, еще не умею как следует ездить.

— Больно?

— М-м-м…

— Проходите вот сюда. Садитесь. Я сейчас принесу теплой воды и йод. Садитесь, садитесь.

Зоя Ивановна села и увидела устремленные на нее с противоположной стороны комнаты широко открытые глаза девочки лет четырех.

Девочка держала на коленях большую куклу и, не мигая, смотрела на гостью. А та улыбнулась девочке, спокойно осмотрела комнату, перевела взгляд на свою кровоточащую рану… и похолодела: к засохшему краю раны прилип маленький кусочек нитки от сорванного бинта. Как можно приветливее спросила девочку:

— Как тебя зовут?

— Маша.

— Машенька, какая у тебя красивая кукла! — а в пальцах уже крутила снятый с ноги обрывок нитки бинта.

Вошла мать Машеньки с тазиком теплой воды в руках, улыбнулась:

— Сейчас я промою вашу рану, а потом…

…А потом пили чай, по-бабьи болтали о детях, о жизни в Харбине и ни словом не обмолвились о мужьях.

Возвращалась Зоя Ивановна в центр города уже в сумерках. Не домой, а на конспиративную квартиру, в дом, половину которого занимал начальник харбинской полиции. Задание выполнено — установлен хороший, дружеский контакт с женщиной, муж которой, один из руководящих советских работников в Харбине, месяц назад, бросив семью, бежал в Шанхай, прихватив с собой большую сумму казенных денег.

…А потом — частые и по-настоящему дружеские встречи с матерью Маши. Ее признания в том, что совершил муж. Признания о его нелегальных приездах в Харбин для встречи с семьей. Его муки и сомнения. И наконец, встреча с ним, полученное согласие явиться с повинной.

Зоя Ивановна и ее руководство выполнили обещание, данное жене сбежавшего, что если он явится с повинной, то не будет репрессирован. Деньги, которые он «неосторожно» взял в государственной казне, были постепенно выплачены, и своим трудом, в том числе и на разведку, человек восстановил свое доброе имя.

Рассказывая об этом, Зоя Ивановна сжимала и разжимала в кулачок худенькие, старческие руки.

— А знаешь, — говорит она, задумчиво глядя на свои пальиы, — однажды я с трудом смогла разогнуть вот этот кулак.

— Расскажи, — говорю я.

— Было это тоже в Харбине. Мое самое первое задание. В лавке антиквара, хозяин которой сотрудничал с нами в качестве так называемого почтового ящика, я должна была получить шифрованное письмо. Заходила туда, называла пароль, что-то связанное с фарфоровыми пасхальными яйцами, получала отрицательный ответ, рассматривала товары и уходила. И вот однажды хозяин лавочки передал мне записку. Я судорожно зажала ее в кулак и не разжимала до тех пор, пока не приехала в резидентуру. Здесь я долго не могла разжать кулак — пальцы так онемели, что никак не разжимались».

«Вернулась из Китая в Москву, — вспоминает Зоя Ивановна, — в феврале 1932 года. Некоторое время работала начальником отделения в Иностранном отделе ОГПУ в Ленинграде, курировала Эстонию, Литву и Латвию, но недолго, всего несколько месяцев. С этого времени вся моя жизнь была связана только с Европой. А знаешь, — оживляется она, — когда я работала в Ленинграде, начальником Иностранного отдела, то есть моим непосредственным начальником, был Андрей Павлович Федоров. Да-да, тот самый Федоров, который так широко известен по нашумевшему делу “Трест”».

И Зоя Ивановна с нежностью, с необыкновенной теплотой рассказывает об Андрее Павловиче, который в 1934–1935 годах лично готовил ее для работы в Финляндии.

С Востока судьба перебросила Зою Ивановну в центр Европы — в Германию и Австрию, а затем на ее север — в Финляндию и Швецию.

«Первый раз в Берлине, — рассказывает Зоя Ивановна, — я была в 1932 году. Останавливалась в пансионате мадам Розы на Унтер дер Линден около Бранденбургских ворот. Целью моей поездки были разведывательная подготовка и изучение немецкого языка. Выдавала я себя за жену беспартийного спеца (как тогда говорили о технических специалистах), которая приехала в Германию лечиться и развлекаться».

А в 1933 году Зоя Ивановна была уже в Австрии, жила в Вене в гостинице около Гедехнискирхе.

— Там я должна была выйти замуж, — смеется Зоя Ивановна.

— Как это — замуж?! — удивляюсь я.

— Фиктивно, конечно. С первым мужем я разошлась, а с Борисом Аркадьевичем Рыбкиным познакомилась позднее, уже в Хельсинки, куда он приехал для работы в качестве резидента в 1936 году под прикрытием советника посольства. Так вот, — рассказывает дальше Зоя Ивановна, — была у меня легенда: в Риге получить латвийский паспорт, затем в Австрии выйти замуж, поехать с «мужем» в Турцию и по дороге поссориться. «Муж» после этого должен уехать, а мне предлагалось остаться в Турции и открыть там свой салон мод. До Вены-то я доехала, а замужество, хоть и фиктивное, не состоялось: «жених» не приехал, — смеется Зоя Ивановна.

Финляндия и Швеция — страны-соседи. В них Зоя Ивановна провела большую часть своей закордонной разведывательной жизни: с 1935 по 1939 год — в Финляндии, и с 1941 по 1944-й — в Швеции.

Швеция всегда сохраняла по отношению к Советскому Союзу традиционный нейтралитет, хотя порой в отдельных случаях и отступала от него. В Финляндии же еще за несколько лет до начала Второй мировой войны было заметно немецкое влияние как в политике, так и в экономике. Советское государство прилагало большие усилия по сохранению нейтралитета Швеции и Финляндии, но преодолеть немецкое влияние на Финляндию все-таки не удалось.

К моменту отъезда в Хельсинки Зоя Ивановна приобрела значительный опыт в разведывательной работе и стала подлинным профессионалом.

В Суоми Зоя Ивановна была направлена в качестве заместителя резидента под псевдонимом Ирина. Официально она руководила советским представительством «Интуриста» в Хельсинки и была известна как «мадам Ярцева».

«В 1936 году Рыбкин был направлен резидентом в Финляндию. Это государство в ту пору занимало хоть и не ключевое, но важное положение в стратегических планах гитлеровской Германии.

Я к этому времени уже 6–7 месяцев была в Финляндии, успела познакомиться со страной и нашей резидентурой. Прежний резидент был отозван в Москву, и вместо него прибыл консул Ярцев, он же Рыбкин. Приехал один, без семьи. Очень официальный, подтянутый, требовательный.

Поначалу у нас не сложились взаимоотношения. Мы спорили по каждому поводу. Я решила, что не сработаемся, и просила Центр отозвать меня, в ответ мне было приказано помочь новому резиденту войти в курс дел, а потом вернуться к этому вопросу. Но… возвращаться не потребовалось. Через полгода мы запросили Центр разрешить нам пожениться. Я была заместителем резидента, и мы опасались, что Центр не допустит такой «семейственности». Москва дала “добро”»[44].

В Финляндии Зоя Ивановна осуществляла связь с нашими нелегалами и агентурой, собирала информацию, в том числе о планах Германии в отношении этой страны. Неоднократно в этих целях она выезжала из Хельсинки в Стокгольм.

В резидентуру в Хельсинки поступила шифрованная телеграмма, которая предписывала лично Ирине выехать в Стокгольм и там провести встречу с агентом, которого она раньше не знала. В телеграмме указывались пароль, опознавательные признаки агента, время и место встречи — у памятника Карлу XII. И тут же: «Повторяем — у памятника Карлу XIII».

Зоя Ивановна перечитала еще раз шифртелеграмму и с досадой вздохнула: так у памятника Карлу XII или Карлу XIII? Запрашивать Москву некогда, да и есть ли памятник Карлу XIII? Ведь всем известен шведский король Карл XII.

Приехав в Стокгольм, Зоя Ивановна проверилась и подошла к скверу. Вот он, памятник Карлу XII. Стоит в полушубке, показывает шпагой на восток: оттуда, мол, грозит опасность. Погода хорошая, солнечная. Вокруг памятника скамейки, сидят люди. Почти все мужчины читают шведскую газету «Стокгольме тиднанген» (как в шифр-телеграмме), но ни у кого не торчит из кармана немецкая газета (как должно быть). Подошло назначенное для встречи время, а нужного человека нет. Зоя Ивановна делает несколько кругов около памятника Карлу XII, чтобы не привлекать чужого внимания. И вдруг — о ужас! В том же сквере метрах в 300 от памятника Карлу XII стоит памятник Карлу XIII. Придя в себя, Зоя Ивановна присаживается на скамейку у памятника Карлу XIII. Но и здесь нет никого, кто бы читал шведскую газету, а из кармана торчала немецкая. Зоя Ивановна устремляется обратно к памятнику Карлу XII. Никого. Затем вновь к памятнику Карлу XIII. Тоже никого. И так целых полчаса с камнем на сердце от памятника к памятнику.

Возвратясь в гостиницу, Зоя Ивановна, как после тяжелой физической работы, повалилась на кровать. Вечером — контрольная встреча. Опять она меряет шагами расстояние от памятника Карлу XII до памятника Карлу XIII. Вновь внимательно смотрит, есть ли газеты в карманах и в руках мужчин. Опять нет нужного человека.

А впереди — бессонная ночь, ночь тревоги и самобичевания: задание сорвано. Утром Зоя Ивановна едет в стокгольмскую резидентуру признаваться в содеянном. А там ее ждет новая шифртелеграмма: «Задание отменяется. Агент не придет. Возвращайтесь в Гельсингфорс».

Обидно!

Машина медленно пылит в малолюдном лесистом пригороде Хельсинки. Вот поворот у большого валуна и приметный сельский забор из жердей. Здесь должен быть Андрей.

Андрей — это нелегальный сотрудник внешней разведки, выполняющий задание Центра по внедрению в руководство Организации украинских националистов (ОУН). Но Андрея на месте нет. Машина делает еще один круг, и вдруг сидящий за рулем Кин (Рыбкин-Ярцев) весело смеется, увидев сидящего на жердях забора и беспечно болтающего ногами молодого парня с темными курчавыми волосами. Зоя Ивановна сначала удивилась смеху Кина и появлению незнакомого парня на месте встречи с нелегалом, но потом поняла — это Андрей и Кин знает его в лицо.

В дальнейшем Зоя Ивановна самостоятельно проводила встречи с Андреем — Павлом Анатольевичем Судоплатовым, в будущем генерал-лейтенантом.

Как-то, работая в библиотеке Зои Ивановны, я обратил внимание на книгу Анатолия Андреева «Конь мой бежит», опубликованную в издательстве «Политическая литература» в 1987 году. На первой страничке этой книги я прочитал посвящение автора хозяйке дома:

«На память милой Зоюшке, которая сняла меня с забора. Павел Судоплатов».

Находясь в Финляндии, Зоя Ивановна с большим интересом изучала скандинавскую культуру, которая дала миру многих художников, писателей и поэтов. Она поддерживала добрые отношения с поэтессой Синерво, писателями Мартином Андерсеном-Нексё и Хеллой Вуо-лийоки, журналисткой Мирьям Рюдберг и многими другими деятелями культуры. В Москву Зоя Ивановна вернулась перед зимней войной 1939/1940 годов. На должности заместителя резидента в Финляндии ее сменил Елисей Тихонович Синицын.

После возвращения из Хельсинки З.И. Воскресенская-Рыбкина стала одним из основных аналитиков управления. Предстояло «отгадать» дату и направление развивающейся гитлеровской агрессии. Было заведено так называемое дело «Затея». Оно получило свое название в связи с тем, что Сталин скептически относился к сведениям о готовящемся нападении Германии на СССР Этот скепсис усиливался в том случае, если разведывательные данные были получены разведчиком, объявленным «врагом народа». Трудно было, например, разобраться в противоречивой информации, полученной из Берлина от посла Деканозова и от резидента Кобулова.

Гитлеровская Германия, желая опровергнуть слухи о готовящемся нападении на СССР, решила продемонстрировать верность заключенному в 1939 году советско-германскому договору и прислала в Москву, что весьма знаменательно, не политическую делегацию, а группу солистов балета Берлинской оперы. В середине мая 1941 года германское посольство организовало по этому поводу прием, на который были приглашены звезды нашего балета. Зоя Ивановна тоже присутствовала на приеме как представитель Всесоюзного общества культурных связей с заграницей. Вот как она описывает в своей книге один эпизод этого вечера в посольстве.

«…Начались танцы. Шуленбург пригласил меня на тур вальса.

На меня напало смешливое настроение. Мой партнер был внимателен, вежлив, но не мог скрыть своего удрученного состояния.

«Не кажется ли вам забавным, господин посол, — спросила я, — что мы танцуем с вами в балетной труппе Большого театра?»

«Действительно, забавно, — усмехнулся Шуленбург. — Такое, к сожалению, случается лишь раз в жизни, а я к этому не готов».

«Вы не любите танцевать?» — спросила я с наивностью в голосе.

«Признаться, не люблю, но вынужден, вынужден», — еще раз подчеркнул Шуленбург.

И я вдруг почувствовала какой-то иной смысл в его словах, высказанных с горечью.

Танцуя, мы прошли но анфиладе комнат, и я отметила в своей памяти, что на стенах остались светлые, не пожелтевшие квадраты от снятых картин. Где-то в конце анфилады, как раз напротив открытой двери, возвышалась груда чемоданов».[45]

Интуиция не обманула Зою Ивановну — меньше чем через месяц началась война.

32. Перед грозой

1933 год. В политической жизни Германии произошли события, которые поставили мир на грань самой кровопролитной в истории человечества войны. 21 марта президент Гинденбург официально передал власть в стране Адольфу Гитлеру. В Германию пришел фашизм.

К началу 1934 года гитлеровцы установили в стране авторитарный режим. Это повлекло за собой большие изменения в организации спецслужб, прежде всего полиции и контрразведки, привело к значительному повышению их роли в государстве.

Значимость происходящих в Германии событий для безопасности Советского Союза возрастала.

После относительно благоприятной обстановки для деятельности разведки в предшествующее десятилетие, определявшееся Рапалльским договором, в новых, более сложных условиях требовалась перестройка работы резидентуры. На первый план в информационной работе выдвигалась задача выявления конкретных планов гитлеровского руководства по подготовке к войне против СССР. К этому времени сеть заграничных резидентур советской разведки в Европе значительно расширилась и Берлин постепенно перестал играть роль центральной базы разведдеятельности. Однако берлинская резидентура по-прежнему оставалась одной из главных для советской разведки.

Еще 2 ноября 1932 г. начальник ИНО А.Х. Артузов подписал распоряжение о реорганизации внешней разведки. В нем говорилось: «Перестроение всей агентурно-оперативной деятельности провести на основе возможного переключения всей работы в случае каких-либо осложнений с «легальных» рельс (берлинская резидентура) исключительно на подполье.

Для этого:

а) правильно распределить агентуру по нелегальным группам;

б) организовать промежуточные пункты сдачи материалов по линии как связи с «легальной» резидентурой (Берлин), так и магистральной связи с Советским Союзом;

в) подготовить подпольное руководство нелегальными группами, предусматривая создание нескольких нелегальных резидентур.

По мере осуществления этой работы проводится постепенное сокращение берлинской «легальной» резидентуры и объема ее работы. При этом центр тяжести переносится в подполье».

Фактически эта работа уже проводилась с 1931 года при активном участии резидента Б.Д. Бермана в Берлине, начальника 3-го отделения ИНО Штейнбрюка — в Центре, а также М.С. Кедрова, представителя Центра в Германии и других странах Европы. Штейнбрюк в записке на имя Артузова еще в марте 1931 года предлагал «сосредоточиться на разработке и освещении деятельности антисоветских партий и групп внутри Германии, в руках которых могут оказаться правительственные учреждения».

Берман в одном из первых своих писем из Берлина в середине апреля того же года рекомендовал «работу (политическую) по Берлину передать имеющимся нелегальным резидентурам». Центр, отвечая, соглашался с тем, что «из ведения «легальной» резидентуры надо изъять все сугубо опасное».

В сентябре 1931 года Берман докладывал; «Необходимо создать в резидентуре или при ней группу вербовщиков из трех человек. Мы должны использовать это время для создания крупной квалифицированной агентуры, ибо события будут развертываться и вслед за террором против Германской компартии может наступить время, когда соответствующие органы подойдут к более конкретной работе с нами. Но тогда уже поздно будет думать об организации работы».

26 января 1932 г. Штейнбрюк и Берман в совместной записке на имя Артузова рекомендовали: «Без промедления перестроить всю нашу работу по Германии на совершенно иных принципах с тем, чтобы отвести весь наш аппарат как можно дальше от ударов контрразведок (немецкой, польской, французской)». Предлагалось, в частности, создать два поста за пределами Германии для основных работников берлинской резидентуры, которые по мобилизационному плану Центра должны остаться во время войны за кордоном.

Уже через несколько дней после прихода Гитлера к власти в Германии, 4 февраля 1933 г., Центр направил в Берлин директиву, в которой, исходя из того, что «новый режим сделает все, чтобы выявить новые доказательства нашей работы как козыря против Союза при переговорах на Западе или с нами», предлагал резидентуре «форсировать дальнейшую перестройку ее деятельности».

О результатах этой перестройки можно судить по отчету 3-го (германского) отделения разведки за 1933 год, подписанному Кедровым. В нем сказано: «В результате проводимых национал-социалистским правительством мероприятий (массовые аресты, разгром организаций и другие репрессии) наша работа в основном не пострадала. Мы потеряли двух агентов. Поссанер вне зависимости от связи с нами был арестован за свои старые грехи перед НСДАП. Был арестован также наш источник А-210 — бывший коммунист».

«Благодаря своевременно принятым мерам, — писал Кедров, — мы избежали каких-либо осложнений в нашей работе. Вся наша агентура работает исключительно в нелегальных условиях».

До прихода фашистов к власти освещение внешнеполитической деятельности Германии не было первоочередной задачей разведки, и поэтому она формулировалась в общем виде — разрабатывать и разоблачать «националистскую работу в Германии против СССР» и добывать политическую информацию. В этом плане к началу 1933 года резидентура имела неплохие результаты. Однако уже в первые месяцы 1933 года работа резидентуры чрезвычайно осложнилась, и она понесла первые потери среди своих связей и источников информации.

В связи с этим резидентура получила указание из Центра об ограничении работы с источниками информации. Тем не менее, как следует из отчета ИНО ОГПУ за 1933 год, берлинской резидентурой только из МИД Германии было получено 12 важнейших документов и информаций, в том числе: инструкция Гитлера немецкой делегации в Женеве о позиции в отношении английского плана ограничения вооружений, содержание беседы Гитлера с назначенным в Москву послом Надольным по вопросам восточной политики, информация о намерении Гитлера явочным порядком проводить довооружение Германии и ряд других материалов. Продолжала поступать и некоторая информация по нацистской партии.

В июне 1933 года закончил свою работу в качестве резидента в Берлине Борис Давыдович Берман. На смену ему к концу года приехал Борис Моисеевич Гордон, возглавлявший резидентуру до 1937 года. За плечами у Бориса Моисеевича был большой опыт военно-политической работы. С 1918 по 1926 год он занимал команднополитические должности в РККА, затем до 1931 года был на партийной работе, после чего учился в Институте красной профессуры по специальности «мировое хозяйство и мировая политика».

В начале 1934 года главными объектами советской разведки в Германии были определены армия, полиция, МИД, НСДАП, а к концу года Центр поставил перед резидентурой задачу по проникновению в окружение Гитлера, Геринга и военного министра Бломберга. Указывалось, в частности, на необходимость приобретения источников информации о секретных военно-политических соглашениях и договорах Германии с другими капиталистическими странами, направленных против СССР.

Резидентуре предлагалось также приобретать источники информации для освещения конъюнктуры на рынках хлеба, леса, нефти, пушнины.

Научно-техническая разведка рассматривалась как одно из главных направлений работы. Резидентура должна была добывать информацию о новейших видах военной техники, а также выявлять планы немецких концернов по развертыванию враждебной деятельности на территории СССР. Резидентуре рекомендовалось в этих целях обеспечить создание агентурной сети в концернах «Сименс», «АЭГ», «ИГ Фарбениндустри», «Крупп», «Юнкере», «Рейнметалл», «Бамаг», «Ман», «Цейсе».

Новый резидент энергично и профессионально взялся за дело, и под его руководством довольно быстро был преодолен спад в работе резидентуры, вызванный обострением обстановки в стране в 1933–1934 годах. Уже в 1935 году заметно активизировалась работа по приобретению новых источников информации. А 1936 год можно считать пиком работы резидентуры. Она располагала источниками в важнейших объектах Германии и добывала ценную информацию о внутриполитической ситуации в стране, положении в НСДАП, гитлеровском руководстве, устремлениях и военных приготовлениях в стране. Резидентура освещала экономическое положение Германии, способствовала заключению выгодных торговых сделок с немецкими фирмами, а также вела работу по выявлению подрывной деятельности германских концернов против СССР.

Только за один 1935 год резидентурой было привлечено к сотрудничеству по политической линии 13 источников. Среди них особого внимания заслуживал сотрудник Министерства хозяйства Арвид Харнак, ставший одним из руководителей антифашистской организации Сопротивления. В дальнейшем через него был приобретен еще ряд ценных источников информации, составивших агентурную группу, получившую известность под названием «Красная капелла».

«Анализ работы берлинского аппарата органов внешней разведки в 1933–1937 годах, — говорится в одном из архивных документов того времени, — показывает, что оперативное сочетание разведывательной работы с «легальных» и нелегальных позиций дало положительные результаты в тяжелой агентурно-оперативной обстановке в Германии после прихода к власти фашизма. Наш разведывательный аппарат не только сумел избежать провалов и обеспечить активную работу агентуры, но и добиться положительных результатов в вербовке источников информации… Резидентуры приобрели агентов в национал-социалистской партии, среди руководства антисоветских эмигрантских организаций, сотрудников специальных служб. Немало ценных агентов удалось приобрести научно-технической разведке».

Оживление в работе резидентуры продолжалось до 1937 года, до того момента, когда в СССР началась волна политических репрессий. В мае 1937 года руководитель берлинской резидентуры Б.М. Гордон был вызван в Москву и вскоре репрессирован. Одновременно отстранили от работы начальника отделения ИНО по Германии и многих сотрудников этого подразделения. Из Берлина были отозваны почти все сотрудники резидентуры. Многих из них постигла участь Б.М. Гордона.

В этой обстановке в мае 1937 года резидентуру возглавил переведенный из парижской резидентуры Александр Иванович Агаянц. До 1926 года Александр Иванович был на партийной работе в Азербайджане, затем на учебе в Институте народного хозяйства имени Г.В. Плеханова, а с 1926 года он — кадровый сотрудник органов ОГПУ. В 1934–1937 годах Агаянц работал в Париже.

Берлинской резидентурой А.И. Агаянц руководил недолго: в декабре 1938 года он скончался на операционном столе. На его долю выпал короткий, но очень сложный период деятельности резидентуры. Именно в 1937–1938 годах в результате политических репрессий в СССР резидентура была обескровлена: если в 1935 году резидентура состояла из 16 сотрудников, а в 1936 году — из 10, то к 1938 году в ней осталось всего 3 сотрудника. Работу с источниками информации, и прежде всего с ценными, приходилось вести самому резиденту. Активную помощь ему оказывала жена Анна.

На пороге 1939 года в резидентуре остались 2 оперативных работника без резидента. Работа почти со всеми источниками, в том числе и с наиболее ценными, была прекращена на том основании, что они были известны разведчикам, «разоблаченным» как «враги народа». Новый резидент приехал в Берлин лишь через 9 месяцев — в сентябре 1939 года. Им был протеже Берии А.З. Кобулов. В органах Кобулов работал с 1929 года, а в 1938–1939 годах, перед назначением в Берлин, был заместителем наркома внутренних дел Украинской ССР.

Новый резидент приступил к работе в период, когда гитлеровская Германия напала на Польшу и началась Вторая мировая война. В это время советская внешняя разведка сосредоточила все усилия на получении достоверной информации о планах гитлеровской Германии в отношении Советского Союза и о ее военных приготовлениях.

В задании Центра берлинскому резиденту в декабре 1940 года указывалось: «Вам необходимо всеми доступными официальными и агентурными путями изучать и «разрабатывать» личный состав интересующих нас учреждений..: МИД, «бюро Риббентропа», внешнеполитического и иностранного отделов НСДАП, Министерства пропаганды, военной разведки и контрразведки, полиции безопасности, партийных руководящих инстанций, организаций, занимающихся изучением СССР или созданных для поддержания хозяйственных и культурных отношений с Советским Союзом».

Важное значение имело указание Центра о восстановлении законсервированных в 1937–1938 годах источников ценной информации. В конце 1940 года в Берлин прибыл опытный разведчик Александр Михайлович Коротков. Он работал в ОГПУ с 1928 года, владел немецким и французским языками, дважды находился на нелегальной работе в Европе, в 1936–1937 годах короткое время работал в Германии. На него сразу же легла значительная часть работы с источниками.

В этом же году в резидентуру прибыл еще один разведчик — Борис Николаевич Журавлев. Вместе с ним в Берлине работали всего 4 разведчика.

К началу 1941 года резидентуре удалось добиться некоторого оживления в работе. Серьезным приобретением резидентуры был сотрудник оперативного отдела штаба ВВС Германии, обер-лейтенант авиации Харро Шульце-Бойзен, который, как и Арвид Харнак, руководил подпольной группой антифашистского Сопротивления.

Несмотря на все сложности политической обстановки и жесткость полицейского режима, берлинская резидентура в целом справилась с задачей по обеспечению руководства страны информацией о подготовке Германией войны против Советского Союза.

Подробнее о том, как работала берлинская резидентура в предвоенные годы, читатель сможет узнать из ряда очерков данного тома.

33. Сыскное бюро пана Ковальчика

На небольшой улице старого Берлина, вдали от центра города, расположен двухэтажный особняк, около входа в который видна старая, позеленевшая от времени табличка: «Сыскное бюро пана Ковальчика». Немногочисленные прохожие обращают на нее внимание: «Пана? Почему? Здесь же Берлин, а не Варшава!»

В старом, давно не ремонтировавшемся доме действительно находилось сыскное бюро, в котором кроме самого хозяина работали три человека.

Владелец сыскного бюро имел интересную биографию. Родился он в 1878 году на Украине в семье немецких колонистов и носил немецкую фамилию. Учился на агронома в Киеве, Данциге, а позднее и в Бельгии. До Первой мировой войны занимался фермерством на Украине, владел мельницей и маслобойней. Кроме того, вел дела по торговле лесом и биржевые операции в Германии.

В 1914 году его как немца выслали из Киева в Одессу. Но с приходом на Украину германских войск зачислили в полевую полицию и направили служить в качестве переводчика к начальнику Киевского уголовного розыска. Из Киева Ковальчик, живший тогда еще под своей немецкой фамилией, вновь переехал в Одессу, где также работал в уголовном розыске, но уже не переводчиком, а на сыскной работе. Приобретя опыт сыщика, уехал в Польшу. В своем заявлении представителю Лига Наций в Варшаве он писал 20 ноября 1921 г.: «Имею аттестаты Одесского и Киевского уголовного розыска, а также секции дефензивы 2-й Польской армии, откуда уволили вследствие ликвидации учреждения. Обращая внимание на знание мною языков (польского, украинского, французского, немецкого и русского), просил бы о предоставлении мне должности в одном из частных бюро сыщиков на Западе, ибо в Польше таких учреждений не имеется, а частной практики не разрешают».

В начале 20-х годов он под фамилией Ковальчик обосновался в Берлине, где и открыл осведомительно-детективное бюро, завел полезные и необходимые связи в полицай-президиуме, полицейских участках, консульствах и начал работать.

В 1925 году Ковальчик по своей инициативе установил контакт с нашей резидентурой в Берлине. Основой для этого послужило то, что Ковальчик представил советскому полпреду материалы, разоблачавшие фальсификатора так называемых «документов Коминтерна» Дружиловского. Одновременно он сообщил о нем и в полицай-президиум.

Резидентура заинтересовалась Ковальчиком. Почему бы не установить с ним конспиративные отношения и не использовать негласно частное детективное агентство? Ведь приходится так часто разыскивать нужных лиц, проводить «установки»[46], вести наблюдение. По согласованию с Центром решение было принято.

С тех пор свыше 12 лет берлинская резидентура широко использовала на материальной основе возможности пана Ковальчика: проводила «установки» и вела наблюдение за интересующими ее лицами, а также проверяла через сыскное бюро, которое возглавлял этот опытный сыщик, многих лиц, уезжавших на работу в СССР.

Сотрудник берлинской резидентуры Валериан, который длительное время встречался с ним, так описал Ковальчика в 1935 году: «Высокого роста, правильного и стройного телосложения, 57 лет, но выглядит значительно моложе своего возраста, блондин, голубые или серые глаза». В архивах разведки сохранилась характеристика, которую Ковальчик дал своему помощнику, рекомендуя его нам в качестве своего заместителя: «Лет 40, женат, имеет сына 5 лет, католик, член союза офицеров запаса, владеет собственным посредническим бюро, побывал в тюрьме за мошенничество, смекалист, пронырлив, изворотлив, владеет хорошими манерами, умеет по мере надобности пользоваться вымышленными титулами и званиями, плутоват, но ценит хорошую оплату труда.

Нацистам не симпатизирует. Как католик настроен к ним враждебно, но наружно является их сторонником, держа кулак в кармане.

Его можно определить словами: ein ausgekochter berliner Junge (прошедший огонь и воду берлинец).

В частной жизни, на стороне от родных и близко знакомых, — пижон, любит позадаваться в фешенебельных кафе и ресторанах в элегантном наряде, в белых гамашах и с моноклем в глазу. Пошаливает с женщинами, но об этом хранит молчание, ими не увлекается. Работал у меня с 1929 года, посылался в Чехословакию и Австрию, наловчился в разведделе. Парень для шпионажа подходящий. Как себя проявит, будучи самостоятельным ведущим дело без надзора, сказать не могу».

В определенной степени эта характеристика отражает черты и самого Ковальчика.

Пан Ковальчик и его бюро выполняли задания не только берлинской резидентуры, но и Центра, и не только в Германии, но и в соседних странах. В этих целях сыскное бюро приобрело с помощью Центра автомобиль.

12 февраля 1934 г. из Берлина в Центр пришла телеграмма, в которой сообщались результаты выполнения очередных заданий резидентуры Ковальчиком и высказывалось предложение о передаче его на связь нелегальной резидентуре, которой руководил В.М. Зарубин.

И вдруг 21 января 1935 г. при выполнении задания по установке сотрудника Антикоминтерновского бюро полицией был задержан один из работников бюро Ковальчика. На допросе он сообщил, что интересовался этим человеком по заданию своего шефа. В этот же день арестовали и Ковальчика. Он показал на допросе, что установку просил провести некто Шредер. Зачем ему это надо? Сыскное бюро — частное, таких вопросов клиентам там не задают. Ковальчик не может сказать, кто такой Шредер и где живет.

Просидев в полиции около месяца, шеф бюро был освобожден, дав подписку, что будет стараться отыскать этого Шредера, и этим отчасти, по крайней мере, загладить свою вину.

Арест Ковальчика насторожил и берлинскую резидентуру, и Центр. После освобождения его из тюрьмы из Центра в Берлин был направлен оперработник Валериан, тот самый, у которого раньше на связи находился Ковальчик. Беспокойство Центра было вполне понятно, если учесть, что через Ковальчика проверялась перед вербовкой вся агентура берлинской резидентуры, включая одного очень ценного агента в берлинском гестапо по кличке «Брайтенбах».

Валериан встретился с Ковальчиком и его сотрудниками, обстоятельно побеседовал с ними, а о результатах доложил в Центр. Он высказал мысль, что, несмотря на случившееся, Ковальчику можно доверять. На доклад Валериана резко отреагировал резидент в Берлине. Он писал из Берлина в Центр: «Мы считаем, что Ковальчик и его сотрудник завербованы, и мы не имеем права поддерживать с ними связь, поставить под удар работу всей резидентуры». В конце письма, однако, была приписка: «Если мы получим от «Брайтенбаха» из полиции дело на Ковальчика, то положение будет значительно яснее. Тогда и решим вопрос о работе с Ковальчиком. Недоверие к нему показывать, конечно, нельзя».

В дальнейшем резидент «легальной» резидентуры в Берлине уже спокойнее реагировал на происшедшие события, в особенности после личной встречи с паном Ковальчиком. В своих письмах в Центр он соглашался с тем, что в поведении Ковальчика есть ряд подозрительных моментов, но нельзя не предполагать и того, что Ковальчик говорит правду по поводу своего пребывания в полиции, срезая лишь некоторые острые углы, не имеющие решающего значения. Он даже высказал мысль о том, что с Ковальчиком можно восстановить и даже расширить сотрудничество, не ожидая того, что может сообщить «Брайтенбах».

«Брайтенбах» наводил первые справки о Ковальчике очень осторожно. По мнению В.М. Зарубина, на связи у которого в то время находился «Брайтенбах», делу Ковальчика надо было дать «остыть», чтобы справиться с заданием с меньшим риском.

Валериан оставался в Берлине и несколько раз встречался с Ко-вальчиком и его людьми, перепроверяя детали происшедшего. Перед отъездом в Москву он оставил Ковальчику и его помощнику условия связи на экстренный случай.

К этому времени «Брайтенбах» сумел навести справки в гестапо. 27 июня 1935 г. он сообщил В.М. Зарубину, что «никаких следов в полиции об аресте Ковальчика и его друга нет. Дела нет в архиве, а равно и их фамилий в картотеке». Опытный в этих делах «Брайтенбах» сделал предположение: «Возможно, что при вербовке дело было изъято из обращения окончательно. Выяснение продолжается».

9 июля того же года «Брайтенбах» сумел просмотреть досье гестапо и сообщил, что Ковальчик стал известен его сотрудникам в связи с делом Дружиловского, который оставил в его бюро чемодан с фальшивыми документами, о чем Ковальчик поставил в известность полицию. (О фальшивках Ковальчик сообщил и советскому торгпреду, но об этом гестапо не знало.) Кроме того, у полиции вызывал сомнение источник доходов Ковальчика, в связи с чем он некоторое время находился под наблюдением. Однако за неимением других данных «разработка» шефа сыскного бюро немцами вскоре была прекращена. Тем не менее резидентура также решила временно законсервировать работу с Ковальчиком.

Через некоторое время работу с Ковальчиком решили продожить, используя условия связи, которые оставил Валериан. Но на встречу никто не приходил. Вместе с тем от Ковальчика в адрес полпредства СССР в Берлине стали поступать письма, в которых он просил уладить с ним отношения. Об этом, естественно, сообщили в Центр, который предложил послать Ковальчику определенную сумму денег и пригласить его в Москву, что и было сделано. Спустя несколько дней Ковальчик направил через полпредство пространное письмо в Москву, в котором сообщал о своем положении и положении своих сотрудников. Смысл письма сводился к тому, что Ковальчик и его группа готовы и дальше выполнять задания советской разведки. А заканчивалось письмо следующими словами: «Прошу уполномочить толкового человека провести расследование дела в Берлине, а затем, если нужно, потребовать меня в Москву. Зря выводить меня в расход нечего. От немцев, будучи виноватым, отбрехался, не повесили. Было бы глупо, если бы ни за что ни про что, не разобравшись, расстреляли свои неповинного».

«А разобравшись, прошу вас дать мне работу или выплатить ликвидационные деньги, дав мне возможность устроить себе существование не по розыску и быть попутно вам дальше полезным».

Ликвидационную сумму для своего бюро Ковальчик определял в 500 фунтов стерлингов, то есть в 1 % от всех сумм, выплаченных ему за все время сотрудничества с нами.

Мнение резидента из Берлина, которое сопровождало письмо Ковал ьчика, сводилось к двум пунктам. «Первый — попытаться продолжить работу с Ковальчиком. Второй — выплатить ему определенную сумму и, выражаясь словами самого Ковальчика, разойтись с ним по-хорошему». «Я, — писал дальше резидент, — высказывался, еще будучи в Москве, за первый путь». «Ведь нельзя забывать, — продолжал он, — что почти вся наша агентура, с которой мы работали здесь в прошлом и с которой мы работаем сейчас, устанавливалась и проверялась через него».

Высказываясь за продолжение работы с паном Ковальчиком, резидент, конечно, имел в виду работу с ним в Германии силами берлинской резидентуры, но Центр решил иначе и дал команду в Берлин: передать Ковальчика на связь резиденту в Стокгольме Баевскому, который раньше работал с Ковальчиком в Берлине.

Скрепя сердце резидент в Берлине Рудольф выполнил это указание. «Мне очень грустно, — писал он одному из руководителей Центра — Артему, — констатировать, что ты не нашел возможным посчитаться с моим мнением, хотя мне отсюда видней, и я остался при прежнем утверждении, что не следует обострять отношения с этим человеком».

В соответствии с полученным указанием Ковальчик связался в Стокгольме с Баевским. Однако работу наладить не удалось, хотя резидент всеми силами старался выполнить указание Центра: «Ни под каким видом не давать повода думать, что мы ему не доверяем». Несмотря на большое уважение Баевского к Ковальчику, старый сыщик чувствовал себя не в своей тарелке. Он с горечью писал в декабре 1935 года: «Мнительность, осторожность, осмотрительность, опасение, недоверие. Эти качества, присущие сыщику и шпиону, необходимые и полезные в их работе по выявлению противника, становятся губительными для них самих, затесавшись в их профессиональную среду». Единственное, о чем просил тогда Ковальчик, это «дать ему работу и убедиться в добросовестности и качественности ее выполнения».

И благодаря искренности Ковальчика и его желанию работать дело действительно наладилось. Регулярные поездки в Стокгольм он умело конспирировал, хотя в этом была определенная трудность. Так продолжалось до июля 1937 года, когда Баевский выехал из Стокгольма в Москву и связь с Ковальчиком прекратилась вообще.

Уже в 1941 году, перед войной с Германией, начальник немецкого отделения ИНО Павел Матвеевич Журавлев составил подробную справку на пана Ковальчика, в которой оценивалась его работа на советскую разведку. В справке, в частности, говорилось:

«Наши задания Ковальчик выполнял с большим мастерством, и его работа с нами очень высоко оценивалась в Центре». В Москве одумались: ни одного провала агентуры, к которой в той или иной степени имел бы отношение Ковальчик, не было. Связь с ним решили восстановить, но… помешала война, и только в июне 1945 года удалось это сделать. Причем опять по его собственной инициативе. Поразительно, но факт: немец, родившийся в России, много лет сотрудничавший с советской разведкой и арестованный гестапо по подозрению в этом, испытавший недоверие тех, кому служил верой и правдой, переживший войну, находясь в Германии, вновь потянулся к Москве.

Сотрудничество, однако, было недолгим. Ковальчику шел 70-й год. Здоровье его было подорвано, хотя он и строил далеко идущие планы, рекомендовал новых сотрудников в свое сыскное бюро.

В коротком очерке невозможно изложить все, что Ковальчик и его бюро сделали для советской разведки за долгие годы сотрудничества. Но можно на одном примере показать характер выполняемых им работ.

В поле зрения сотрудников советской разведки в Берлине попала молодая немка по имени Доротея. На одной из вечеринок девушка вела разговоры, из которых было видно, что она имеет отношение к кругу русских людей, занимающихся политикой. В начале 1932 года берлинская резидентура поручила пану Ковальчику «установить» эту девушку, выяснить ее фамилию, имя, год и место рождения и собрать характеризующие сведения. Ковальчик и его товарищи приступили к работе.

«Установка» Доротеи привела к неожиданным результатам: был вскрыт центр русских эмигрантов, находившихся на службе у гестапо. Через некоторое время Ковальчик представил следующее сообщение: «Доротея фон Госслер, 22-х лет, дочь бывшего камергера двора, владелица имения близ Циттау. Является секретарем негласного политического бюро, расположенного в Берлине по адресу Седан-штрассе, 26. Владелец политического бюро — некто Курт Янке. Его бюро является местом для подпольной работы, закулисных интриги разведки. Дело ведет конспиративно. Среди сотрудников этого политического бюро много русских. Бюро Янке посещается разного рода людьми, ожидающими приема в ресторане, который находится напротив бюро и носит комическое название «Наискось», данное ему, видимо, русскими людьми. В течение последних месяцев Янке неоднократно ездил в Варшаву и Львов. Янке состоит в постоянной связи с гестапо. Он ежедневно ездит туда на своем автомобиле в 12-м часу дня и проводит там 2–3 часа и больше. Из гестапо люди едут в бюро Янке. В политическое бюро Янке почти ежедневно приходит журналист Феннер, который связан с министерством рейхсвера и совместно с Сергеем Венгеровым пытается установить связь с Украиной, в частности с городом Харьковом. Материальное положение Феннера хорошее. Феннер также часто бывает в здании гестапо».

В ответ на это сообщение из Центра пришел запрос: «Просим через Ковальчика «разработать» Янке, выяснив его связи в СССР и через кого он проводит там работу». Позже Ковальчик сообщил, что «Янке поддерживает связь с крупным нацистом Розенбергом. Ездит на встречу с ним в отель «Адлон». Работу Янке ведет в пользу сближения Германии с Польшей и Западной Украиной во вред СССР», этому был добавлен список русских людей, бежавших после революции из России и сотрудничавших с антисоветскими организациями в Германии и с гестапо.

Позднее по просьбе Центра к «разработке» Янке кроме Ковальчика был подключен «Брайтенбах». Ему было поручено изучить деятельность Янке и его политического бюро со стороны гестапо. «Брайтенбах» в 1933 году сумел получить копию доклада криминал-комиссара Геллера, в котором, в частности, говорилось: «МИД поставил в известность отдел 1 о возобновившейся с середины прошлого года деятельности определенных лиц по изготовлению фальшивок. Уведомил об этом Курт Янке, который работает для МИД в области разведки.

Связи Янке:

— Павловский-Сумароков;

— бывший русский ротмистр фон Петров, именующий себя Ио-насом, с ним связан редактор некий Татаринов-Тарр;

— бывший русский капитан Непорочный, который ранее работал для германского «Восточного бюро Зиверта» (прикрытие подразделения немецкой разведки, работавшей против СССР. — Лет.)».

А вскоре после прихода к власти в Германии нацистов берлинская резидентура получила от «Брайтенбаха» и Ковальчика информацию о том, что «в моторизованные части гестапо влита целая группа бывших эмигрантов». Руководство гестапо рассчитывало, что «эти белые русские покажут свою преданность в борьбе с особым рвением».

От Ковальчика поступали и другие сообщения. Все они, так же как и письма в полпредство в Берлине и в Стокгольме, были размашисто подписаны псевдонимом: «Фон дер Гольц».

Случай использования частного детективного бюро в работе берлинской резидентуры, по сути, является уникальным. В дальнейшем, несмотря на значительные результаты, достигнутые в работе с Ко-вальчиком, внешняя разведка к подобным методам не обращалась, как к недостаточно надежным и конспиративным. То, что рассказано в очерке, относится к начальному периоду ее истории, когда советская разведка проходила первые испытания.

34. «Брайтенбах»

В конце июня 1940 года в затемненном Берлине, ожидавшем налета английской авиации, неизвестный посетитель бросил в почтовый ящик полпредства СССР письмо, адресованное военному атташе или его заместителю. Автор письма предлагал восстановить прерванный с ним в 1939 году контакт. «Если это не будет сделано, — писал он, — то моя работа в гестапо потеряет всякий смысл». В письме указывались пароль для вызова по телефону, место и время встречи.

Из Разведывательного управления Красной Армии, куда поступило письмо, его направили руководству внешней разведки с припиской: «Возможно, здесь речь идет о человеке, который Вас интересует». Заместитель начальника разведки П.А. Судоплатов наложил на него резолюцию, адресованную сотрудникам немецкого отдела разведки: «Журавлеву, Короткову. Известен ли вам он? Не о нем ли говорил т. Зарубин?»

Журавлев, посмотрев материалы дела, понял, что речь идет об очень ценном агенте, давно связанном с берлинской резидентурой. Он составил по имевшимся материалам справку, в которой говорилось: «За время сотрудничества с нами с 1929 г. без перерыва до весны 1939 г. «Брайтенбах» передал нам чрезвычайно обильное количество подлинных документов и личных сообщений, освещавших структуру, кадры и деятельность политической полиции (впоследствии гестапо), а также военной разведки Германии. «Брайтенбах» предупреждал о готовящихся арестах и провокациях в отношении нелегальных и «легальных» работников резидентуры в Берлине… Сообщал сведения о лицах, «разрабатываемых» гестапо, наводил также справки по следственным делам в гестапо, которые нас интересовали…» В справке отмечалось, что, судя по материалам дела, в разведке никогда не возникало каких-либо сомнений в честности агента.

IV управление — тайная государственная полиция, или гестапо, — занимало ключевое место в созданном Гитлером имперском ведомстве безопасности РСХА (аббревиатура немецкого названия данного учреждения). На гестапо возлагалась задача изучать противника и бороться с ним. РСХА возглавлял рейхсфюрер СС Гиммлер, а его правой рукой был Гейдрих, который курировал работу IV управления. Его служебный кабинет находился в помещении, отделенном небольшой лужайкой от основного здания гестапо на Альбрехтштрассе, где работал Вилли Леман, известный в Центре как «Брайтенбах». Большая часть документов IV управления, включая ежедневные сводки, печатавшиеся только в двух экземплярах (один — для Гейдриха, другой — для ознакомления руководящих работников управления), проходила через руки нашего агента.

Ближайший помощник Гейдриха Вальтер Шелленберг (впоследствии, в 1941–1945 годах, — шеф германской разведки) в октябре 1939 года создал в РСХА новый отдел IVE, перед которым стояли главным образом контрразведывательные задачи. Начальником одного из подразделений в этот отдел он назначил Лемана, контрразведчика с двадцатипятилетним стажем.

Леману было поручено контрразведывательное обеспечение военной промышленности Германии. В этом качестве он поддерживал контакты со многими руководителями оборонных предприятий, был в курсе всех их дел.

В начале 1941 года Шелленберг при поддержке Гиммлера и Гейдриха приступил к глубокой перестройке контрразведывательной и разведывательной служб Германии для ведения войны на Востоке. Эта работа проходила также на глазах нашего агента.

С начала 1941 года в ведении Лемана находились и сооружаемые военные объекты, в том числе на Востоке.

Руководство разведки приняло решение возобновить работу с агентом. Связь с Леманом восстановил, выехав в Берлин в начале сентября 1940 года, Коротков. Так начался второй период работы «Брайтенбаха» с советской разведкой. О значении, которое придавал Центр восстановлению связи с «Брайгенбахом», говорит тот факт, что уже 9 сентября 1940 г. Берия лично направил в Берлин указание об основных направлениях работы с ним. Главное внимание в телеграмме обращалось на вопросы конспирации и безопасности: «Никаких специальных заданий «Брайтенбаху» давать не следует, а нужно брать пока все, что находится в непосредственных его возможностях и кроме того, то, что будет знать о работе разных разведок против СССР, в виде документов, не подлежащих возврату, и личных докладов источника». Одновременно Центр предложил резидентуре подобрать связника для доставки материалов, а также организовать на месте их фотографирование.

В 30-е годы Леман немало сделал для нашей разведки. Неоценим был его вклад в обеспечение безопасности проводимых разведкой операций и деятельности советских учреждений в Германии. Благодаря ему работа наших разведчиков была застрахована от каких-либо неожиданностей. Достаточно внимательно прочитать переданный «Брайтенбахом» обширный доклад «О советской подрывной деятельности против Германии», представленный Гейдрихом Гиммлеру 10 июня 1941 г., чтобы убедиться в том, что в распоряжении гитлеровского руководства не было сколько-нибудь серьезных данных об операциях советской разведки на территории Германии.

Из архивных материалов видно, что Леман не пропустил ни одного серьезного случая готовящихся контрразведкой мер против советских представителей и учреждений и своевременно ставил в известность о них советскую сторону. В результате берлинская резидентура фактически не имела провалов — явление весьма редкое в истории разведок, если учесть, что работа велась в условиях жесткого контрразведывательного режима.

Кто же такой был Вилли Леман? Как и почему он связал свою судьбу с советской разведкой?

Вилли Леман родился в 1884 году в районе Лейпцига (Саксония) в семье учителя. Он освоил ремесло столяра, а в 17 лет добровольно поступил в военно-морской флот, где прослужил свыше 10 лет и демобилизовался в чине старшины-артиллериста. Побывал во многих дальних походах. Во время одного из них он был свидетелем морского сражения при Цусиме.

В 1911 году Лемана приняли на службу в берлинскую полицию. Вначале он был рядовым полицейским, но вскоре его как способного сотрудника перевели в контрразведывательный отдел при полицай-президиуме Берлина. Во время Первой мировой войны Леман проявил себя как умелый контрразведчик. Пройдя специальную подготовку, он с 1920 года исполнял обязанности ответственного дежурного по отделу, был в курсе всей переписки отдела, распределял дела между сотрудниками, докладывал начальству о результатах работы, проводил ежедневные совещания с младшими чиновниками, лично вел особо важные расследования, выезжал на военные маневры для негласного наблюдения за иностранными офицерами.

Один из старых сослуживцев и друзей Лемана был уволен из отдела и остался без средств к существованию. От него отвернулись друзья, бросила жена. Леман не оставил друга в беде, помог ему материально. А однажды он посоветовал ему в поисках источника доходов предложить свои услуги советскому полпредству, что тот и сделал. Через год, убедившись в безопасности контакта с русскими, Леман и сам установил с ними связь.

7 сентября 1929 г. Центр сообщал берлинской резидентуре: «Ваш новый А/201 («Брайтенбах») нас очень заинтересовал. Единственное наше опасение в том, что вы забрались в одно из самых опасных мест, где при малейшей неосторожности со стороны А/201 или А/70 (друг Лемана) может прийти много бед. Считаем необходимым проработать вопрос о специальном способе связи с А/201».

Резидентура ответила: «…опасность, которая может угрожать в случае провала, нами вполне учитывается, и получение материалов от источника обставляется максимумом предосторожностей». Однако вскоре возникла проблема, над которой не раз пришлось ломать голову Артузову, Берману и Силли. Дело заключалось в том, что друг Лемана имел обыкновение, получив деньги, за 2–3 дня проматывать их, проигрывая в карты, посещая ночные заведения, а под утро и пивные в рабочих кварталах Берлина, где он щедро угощал безработных.

«Брайтенбах» не сомневался в его преданности, но высказывал опасения, что тот может сорваться и подвести всех.

Леман провел обстоятельную беседу со своим другом. Последний, сообщал Леман, «несмотря на свое хладнокровие и уверенность в себе, все же побаивается и не прочь из Берлина исчезнуть».

В целях усиления конспирации резидентура решила полностью отвести Лемана от его друга, которому было подобрано подходящее прикрытие — магазин, и он стал выполнять задания установочного характера, не имеющие никакого отношения к работе резидентуры с Леманом.

Разведывательные возможности Лемана тем временем расширялись. Весной 1930 года ему поручили «разработку» советского полпредства. Он готовил сводные доклады по этому вопросу на основании всех поступавших материалов. В конце 1932 года в его отдел были переданы все дела по польскому шпионажу, которые представляли в то время для советской разведки особенно большой интерес. Вел эти дела капитан Абт, прибывший из Восточной Пруссии. Абт занимался и делами о «советском экономическом шпионаже». Он нередко советовался с Леманом. Между ними сложились хорошие отношения.

В начале 1933 года, после прихода Гитлера к власти, в отделе Лемана было создано отделение по борьбе с «коммунистическим шпионажем» во главе с Фишером, собиравшим вокруг себя чиновников со старыми связями в организациях германской компартии.

Берлинская резидентура провела к тому времени серьезную чистку своей агентурной сети, освобождаясь в первую очередь от лиц, которые были известны своими левыми взглядами и могли попасть в поле зрения контрразведки. Несмотря на это, работать становилось все труднее. Леман предупредил, что осторожность сейчас нужна как никогда.

26 апреля 1933 г. Геринг учредил государственную тайную полицию (гестапо), в которую влился отдел Лемана. Так наш агент оказался в гестапо.

Позиции Лемана после этих перемен еще более упрочились. Ему предложили вступить в нацистский союз чиновников. Он не спешил, однако, с ответом, весьма кстати напомнив, что с послевоенных лет состоит в союзе бывших участников войны в колониях.

По заданию Центра Леман посетил в марте 1933 года тюрьму Моабит, где содержался Эрнст Тельман, и сообщил в резидентуру об условиях его содержания. Он также передал список лиц, подлежавших аресту гестапо или высылке.

Нацисты намекнули Леману, что скоро за хорошую службу он получит повышение.

20 апреля 1934 г., в день рождения Гитлера, Леман был повышен в чине и принят в СС.

В это время из страны без замены выехал сотрудник-нелегал, осуществлявший связь с Леманом. Временно с ним стал встречаться сотрудник «легальной» резидентуры Израилович. Оберегая агента, Центр запретил Израиловичу принимать от Лемана какие бы то ни было документальные или печатные материалы. Все сведения, предписывал Центр, должны получаться только в устной форме до момента передачи агента на связь нелегалам.

30 июня 1934 г. утром Израилович провел с Леманом экстренную встречу. Это было накануне «ночи длинных ножей» — расправы над Э. Ремом, Г. Штрассером и другими бывшими сторонниками, а ныне противниками Гитлера.

Геринг в этот день пригласил Лемана в числе других сотрудников на открытие своей загородной виллы, отведя их таким образом от участия в расправе.

В 1934 году в Берлин прибыл В.М. Зарубин, новый резидент-нелегал. В директиве Центра о работе с Леманом Зарубину предлагалось продолжать использовать его возможности для освещения деятельности гестапо, порекомендовать агенту сблизиться с работниками абвера, обдумать вопрос о способах получения от него вновь документальных материалов. Вскоре поступило задание Центра добыть тексты телеграмм гестапо для нашей дешифровальной службы. Это задание Леман выполнил. В начале 1935 года в связи с арестом конструктора ракет Занберга Центр запрашивал: «Не может ли «Брай-тенбах» сообщить нам технические подробности об этих ракетах? Возможно, при аресте были отобраны чертежи, описание и т. п>. Опасным и срочным было задание Леману выяснить, не были ли перевербованы арестованные гестапо два источника резидентуры. Эти задания Леман также выполнил добросовестно.

Весной 1935 года на встрече Зарубин обратил внимание на нездоровый вид Лемана. Он сообщил в Центр, что у «Брайтенбаха» обострилась болезнь почек, принявшая на почве диабета довольно серьезный характер. Свои сведения он принес, вызвав Зарубина на экстренную встречу, будучи абсолютно больным. Берман, заместитель начальника разведки, ответил: «“Брайтенбаху”, конечно, обязательно помогите. Его нужно спасти во что бы то ни стало. Важно только, чтобы затрата больших средств на лечение была соответственно легализована или организована так, чтобы при проверке не выявились большие деньги. Это учтите обязательно».

Лечение помогло Леману преодолеть кризис, однако обострения диабета периодически давали о себе знать.

В конце 1935 года по просьбе резидентуры для Лемана был изготовлен паспорт, дававший ему возможность в случае необходимости срочно покинуть страну. Тогда же были отработаны условные сигналы, которые агент подаст в том случае, если будет готовиться налет на советское посольство или арест сотрудника торгпредства.

Контрразведывательная, военно-техническая и политическая информация Лемана приобретали все большее значение для Советского Союза в связи с обозначившимся поворотом гитлеровской Германии к войне.

20 января 1935 г. в 5-м отделе было открыто агентурное дело «Хелм» с целью, как было сказано в постановлении о заведении дела, «выявления разработкой личного состава, деятельности, вооружения рейхсвера». В деле концентрировались материалы начиная с 1927 года по разделам: взаимоотношения командования вооруженных сил с руководством НСДАП; армия, ВМФ, вооружение, военная промышленность. Имелось немало документов высших госучреждений Германии, разведок Франции, Англии. Важное место среди них занимали сообщения Лемана. Из них видно, что все предвоенное десятилетие он был в курсе самых сокровенных тайн подготовки Германии к войне и своевременно информировал о них нашу разведку.

По долгу службы Леман периодически выезжал на крупные военные учения, посещал строящиеся особо важные военные объекты.

В ноябре 1935 года он в числе исключительно тщательно отобранной группы контрразведчиков был направлен на совещание в Военном министерстве, проходившее в обстановке строжайшей секретности. Приглашенных на совещание возили на военные заводы. На секретном полигоне им продемонстрировали все новейшие виды военной техники, как уже принятой на вооружение, так и проходящей испытания. Специалисты давали при этом подробные объяснения.

Организаторы совещания подчеркивали, что все это представляет святую святых германской армии и показывается контрразведчикам для того, чтобы знали, что надо охранять.

От Лемана разведка получила тогда описания демонстрировавшихся новых типов артиллерийских орудий, бронетехники, минометов, в том числе дальнобойных орудий, а также бронебойных пуль, специальных гранат и твердотопливных ракет для газовых атак. Наиболее важное значение имела информация Лемана о создании под руководством молодого инженера Вернера фон Брауна принципиально нового вида оружия — ракет на жидком топливе для поражения целей на расстоянии, измеряемом сотнями километров.

В.М. Зарубин со слов Лемана, в частности, писал:

«В лесу, в отдаленном месте стрельбища, устроены постоянные стенды для испытания ракет, действующих при помощи жидкости. От этих новшеств имеется немало жертв. На днях погибли трое».

Доклад Лемана на б страницах был направлен 17 декабря 1935 г. Сталину и Ворошилову и 26 января 1936 г. — Тухачевскому. Начальник Разведупра, которому эти сведения были посланы строго для личного ознакомления, возвращая документ, приложил к нему вопросник на 3 листах. В пункте первом вопросника говорилось: «Ракеты и реактивные снаряды, а) Где работает инженер Браун? Над чем он работает? Нет ли возможностей проникнуть к нему в лабораторию?

б) Нет ли возможностей связаться с другими работниками в этой области?»

В мае 1936 года Леман сообщил дислокацию 5 секретных полигонов для испытания новых видов оружия, в том числе особо охраняемого в лагере Дебериц, близ Берлина.

В июне от агента поступило подробное описание сооружаемой системы мощных укреплений вдоль польско-германской границы, включавшей обширную зону затопления.

Позднее в том же году руководству страны были направлены сообщения «Брайтенбаха» о создании фирмой «Хорх» бронетранспортера, о новом цельнометаллическом бомбардировщике фирмы «Хейн-кель», новом цельнометаллическом истребителе, специальной броне, предохраняющей самолет от пуль и осколков снарядов, огнеметном танке, зажигательной жидкости, строительстве на 18 судоверфях Германии подводного флота, предназначенного для операций в Северном и Балтийском морях.

В конце 1936 года Леман сообщил об особых мерах режима секретности, введенных гестапо для охраны государственной тайны в области разработки и производства новых видов вооружений. Эти меры не помешали, однако, нашему агенту продолжать добычу и передачу нам секретной информации о военном потенциале Германии.

Так, от Лемана советская разведка узнала, что в Наундорфе (Силезия) на заводе фирмы «Браваг» под личным наблюдением Геринга проводятся секретные опыты по изготовлению бензина из бурого угля. Эта информация указывала на то, что, готовясь к войне, немцы упорно искали заменители нефти, которой остро не хватало Германии.

В ноябре 1936 года Леман сообщил о каналах переброски немецкого вооружения в Испанию для Франко. В феврале 1937 года он передал информацию о строительстве нового секретного завода по производству боевых отравляющих веществ. Среди полученных от агента материалов был и особой важности доклад «Об организации национальной обороны Германии», датированный 1937 годом.

Даже краткий и далеко не полный перечень полученных от Лемана материалов показывает, сколь ценным источником был он все годы для нашей внешней разведки.

Однако работать с агентом в условиях ужесточения контрразведывательного режима становилось все сложнее. В мае 1936 года произошел трагикомический случай. Арестованная гестапо некая Дильтей заявила, что советское торгпредство имеет в гестапо своего человека. За Леманом в одну из суббот велось наружное наблюдение, о чем доверительно сообщил ему сослуживец — участник операции. Как рассказал впоследствии Леману начальник русского отдела гестапо Феннер, Дильтей сожительствовала с сотрудником гестапо — однофамильцем Лемана и сделала ложное заявление, чтобы отомстить неверному любовнику. Центр насторожился и потребовал проявлять еще большую осторожность в работе с агентом.

В конце ноября 1936 года Зарубин сообщал: «“Брайтенбах” за все это время в первый раз стал выражать некоторую нервозность. В связи с чрезвычайными мерами контроля над иностранцами он, видимо, боится, как бы мы не попали на заметку и его не подвели».

В другом сообщении Зарубина говорилось, что «последнее время «Брайтенбах» прихварывал, обстановка в Германии действительно ужасно серьезная и натянутая, так что иногда нормально и понервничать. Добывать документы очень сложно, но Леман делает это, когда может. В частности, годовой обзор гестапо он обещал, и я уверен, что он его даст».

В том же письме В.М. Зарубина указывалось, что четыре сотрудника гестапо получили по случаю Нового года награды, которые высоко ценились: портреты фюрера с надписью и грамоты. В числе награжденных был и «Брайтенбах».

В марте 1937 года Зарубин выехал из страны. Замены ему не было. Надо было искать новые каналы связи с агентом.

При отъезде резидент познакомил Лемана с проживавшей в Берлине иностранкой — хозяйкой конспиративной квартиры «Клеменс». Она почти не владела немецким языком, поэтому ее использовали только в качестве почтового ящика. Леман передавал материал в опечатанном пакете «Клеменс», у которой потом их забирал один из сотрудников «легальной» резидентуры. Таким же образом передавались задания агенту.

В июне 1937 года Центр предложил для большей конспирации и надежности использовать для связи с «Клеменс» жену нелегала А.М. Короткова М.Б. Вильковысскую (Марусю). Единственным оперработником в «легальной» резидентуре оставался тогда Александр Иванович Агаянц.

В августе 1937 года Центр сообщал Агаянцу: «Обстановка сложилась таким образом, что Вам в течение 1–2 месяцев придется работать самостоятельно. Перед Вами на это время мы ставим пока только две основные задачи:

1. Обеспечить связь с «Брайтенбахом» через «Клеменс» и Марусю.

2. Напоминаем, что Вы лично должны каждый раз сопровождать Марусю на встречу с «Клеменс». Перед встречей надо, по крайней мере, 1,5–2 часа разъезжать по городу и себя осторожно проверять. На встречу Маруся должна прибывать пунктуально минута в минуту».

Через месяц Агаянц докладывал в Центр: «Алексею. Лично. «Брайтенбах» является к «Клеменс» за 1,5–2 часа до встречи с Марусей. Мы сообщили через «Клеменс» «Брайгенбаху» о необходимости передачи материалов в таком виде, чтобы их можно было при случае разжевать… «Клеменс» недостаточно владеет местным языком, что несколько затрудняет общение с Марусей».

Приводим некоторые выдержки из писем Агаянца в Центр, дающие представление о дальнейшей работе с Леманом в 1937 году.

Октябрь. «В связи с отъездом Маруси связь с «Клеменс» принял я. Мы не в состоянии в дальнейшем давать переводы, а может быть, и напечатанный текст. В тех случаях, когда мне самому будет удаваться перепечатывать сообщения, буду отсылать их на пленке… В будущем сообщения «Брайтенбаха» придется передавать в таком виде, в каком они к нам будут поступать, так как ни перепечатывать для пленки, ни переводить у нас некому».

Ноябрь. «На очередном свидании «Клеменс» передала от «Брайтенбаха» материалы на пленке, предупредив по просьбе «Брайтенбаха», что материалы эти особо важные».

Февраль 1938 года. «“Клеменс” приобрела пишущую машинку, на которой, как правило, сама будет перепечатывать материалы «Брайтенбаха» для нас. Так как «Клеменс» недостаточно владеет немецким языком, в тексте будут иметься ошибки, исправлять которые, как Вам известно, я не в состоянии».

Осенью 1938 года Агаянц выехал в отпуск и на лечение. Обеспокоенный сложившимся положением, Леман писал через «Клеменс»: «Как раз, когда я мог бы заключать хорошие сделки, тамошняя фирма совершенно непонятным для меня образом перестала интересоваться деловой связью со мною».

В.М. Зарубин посылает из Москвы второе письмо, сообщает в нем о высокой оценке материалов агента и просит его продолжать работу.

В конце ноября 1938 года А.И. Агаянц в последний раз принял от «Клеменс» материалы Лемана. В декабре разведчик А.И. Агаянц скончался на операционном столе. Связь с Леманом надолго прервалась.

Если кто-то на основе официальной переписки попытался бы составить морально-психологический портрет В. Лемана, он, вероятно, отметил бы, что этот энергичный, среднего роста крепыш с голубыми глазами был самым обыкновенным человеком: не страдал тщеславием, трезво относился к деньгам, не имел каких-либо пагубных пристрастий. И, естественно, не разделял нацистских взглядов. Когда Гесс перелетел в Англию и был официально объявлен сумасшедшим, «Брайтенбах» сказал: «Ну вот, теперь ясно, кто стоит у власти. Все над нами смеются». В то же время Леман не испытывал особых симпатий к левым политикам.

Леман пережил все тяготы Первой мировой войны, не хотел повторения войны с Россией и до последнего момента надеялся, что она не произойдет. «Симпатии к России среди немцев очень сильные, — говорил он весной 1941 года оперработнику резидентуры, — и не только среди коммунистов».

Леман был разведчиком высокого класса и работал в таком опасном месте, где постоянно надо было быть собранным. Он умел действовать самостоятельно и готов был рисковать. От него исходило чувство надежности.

В 1940 году супруги Леман отметили серебряную свадьбу. Брак был бездетным. Жена в 30-е годы получила в наследство гостиницу и ресторан на узловой станции в Силезии. Супруги рассчитывали перебраться туда после выхода Лемана на пенсию. К сожалению, этой мечте не суждено было сбыться.

И вот конец 1940 года. После длительного перерыва контакт с одним из наиболее ценных агентов советской внешней разведки восстановлен. «Брайтенбах» снова в строю. В начале 1941 года работу с ним поручили прибывшему в Берлин молодому работнику резидентуры Борису Николаевичу Журавлеву. Острая нехватка кадров вынуждала вести работу даже с самой ценной агентурой неопытным работникам. Учиться приходилось на ходу. Как никогда, нужна была информация. Встречи проходили в общественных местах Берлина и за городом. От агента вновь стала поступать информация о деятельности гестапо. Отдельные документы Леман передавал для фотографирования. Журавлев возвращал их на другой день до выхода агента на работу.

Сообщения Лемана становились все тревожнее. Все чаще в них упоминалось слово «война». Так, в середине марта 1941 года Вилли рассказал оперработнику о том, что в абвере в срочном порядке укрепляют подразделение для работы против России. Проводились мобилизационные мероприятия и в госаппарате. На встрече 28 мая 1941 г. агент рассказал Журавлеву о том, что два дня назад ему предложили составить график круглосуточного дежурства сотрудников его отделения. Когда он попытался навести справки, для чего это нужно, ему ответили, что это секрет.

Леман уходил в отпуск и просил не прерывать с ним связь, предлагая выработать условия экстренных вызовов на встречи с обеих сторон, так как, по его словам, в это решающее время каждый день может принести много нового и неожиданного. Однако после некоторых раздумий в Центре решили поступить иначе. 28 мая пришло указание, в котором предлагалось обсудить с «Брайтенбахом», не сможет ли он остаться на время отпуска в Берлине. Однако агент уже успел покинуть город. Медлительность Центра привела к временной потере связи с ним в кризисный период.

Последняя встреча Лемана с Журавлевым состоялась вечером 19 июня 1941 г. на окраине Берлина. Вилли уже вернулся из отпуска на службу и пришел сильно взволнованный. Агент сообщил разведчику, что в его учреждении только что получен приказ немецким войскам 22 июня после 3 часов утра начать военные действия против Советского Союза. В тот же вечер эта исключительно важная информация телеграфом через посла, что обеспечивало более быстрое ее прохождение, была передана в Москву.

Больше с «Брайтенбахом» советская разведка не встречалась. О судьбе Вилли Лемана долгое время в разведке ничего не знали. После войны оставшаяся в живых жена Лемана Маргарита рассказала, что в декабре 1942 года ее муж был срочно вызван на службу и больше не вернулся. Один из сослуживцев «Брайтенбаха» сообщил ей потом, что Леман был расстрелян в гестапо.

Согласно имеющейся в деле «Брайтенбаха» справке, 4 декабря 1942 г. агенту «Беку», заброшенному в Германию, был сообщен по радио пароль для встречи с «Брайтенбахом». «Бек» — немецкий коммунист, добровольно сдавшийся в советский плен. После общей проверки он был направлен в разведшколу, по окончании которой заброшен в глубокий немецкий тыл с особым заданием. В спешке военного времени «Бек» не получил, к сожалению, достаточно хорошей и полной подготовки, следствием чего явился его провал. Оказавшись в руках гестапо, «Бек», как было условлено с ним в Москве, подал радиосигнал «работаю под контролем противника». Но Центр по техническим причинам не смог его принять, и работа с агентом велась так, как если бы «Бек» находился на свободе.

11 декабря 1942 г. в Москве получили радиограмму «Бека» о том, что он якобы разговаривал с «Брайтенбахом» по телефону, обменялся с ним паролями, но на следующий день тот на встречу не явился. При повторном звонке к телефону подошла жена, сказавшая, что мужа нет дома.

В справке для Особого совещания из личного дела «Бека» говорится о том, что он «по заданию гестапо с 14.10.42 г. по 12.04.44 г. поддерживал связь с Москвой по радио, передавая сообщения под диктовку сотрудников гестапо, в результате чего в декабре 1942 года был арестован и расстрелян агент органов НКГБ — 201-й, т. е. “Брай-тенбах”».

В ноябре 1945 года Особым совещанием «Бек» был приговорен к расстрелу.

Так трагически погиб в результате предательства и перехвата немцами нашего канала радиосвязи один из лучших агентов советской разведки, который долгие годы самоотверженно, с огромным риском для своей жизни честно информировал нас о подготавливаемой фашистами войне против нашей страны.

35. Агент «Винтерфельд»

Рождественские дни в Западной Европе, в том числе и в Германии, — самые радостные. В 1930 году в Германии встречали Рождество как обычно — шумно, весело, с гусями и запеченными карпами на столах, с гирляндами игрушек и взрывами петард на улицах. Исключение составляла погода — рано ударил легкий морозец, замела пурга, и лужайка перед зданием советского полпредства в Берлине превратилась в настоящее зимнее поле.

Сотрудник берлинской резидентуры Алексей Петрович Никульцев вышел из здания полпредства и удивленно остановился. За несколько лет работы в Германии впервые приходилось видеть такие причуды природы.

Навстречу ему шел с каким-то пакетом немец, рассыльный Министерства иностранных дел Германии, который был известен сотрудникам консульского отдела полпредства СССР уже много лет. Этот человек, сын плотника, сам обучившийся плотницкому ремеслу, в 16 лет поступил юнгой в военно-морской флот Германии. В войну 1914–1918 годов служил на подводной лодке. В 1920–1926 годах был сторонником компартии Германии. В сложной политической обстановке 30-х годов с симпатией относился к сотрудникам советского полпредства. За хороший, спокойный характер и доброе, внимательное отношение к советским людям многие любили его и за глаза уважительно называли «моряком».

Алексей Петрович пригласил его выпить по кружке пива. Ни-кульцев знал, что посыльный МИД — одинокий человек, разошелся с женой, у которой от него остались два сына. Жил он в меблированных комнатах, свободное от работы время любил проводить в пивных, не чураясь незнакомых компаний. Посыльный с радостью согласился: «Вот только передам в полпредство пакет».

Алексей Петрович несколько дней назад ознакомился с директивным указанием Центра: «усилить работу по агентурному проникновению в основные государственные учреждения Германии, в том числе в МИД». «Моряк», правда, не тот человек, который нужен, в МИД он всего лишь посыльный. Но почему не попытаться начать?

Зашли в кафе. Еще раз, уже не спеша, поздравили друг друга с Рождеством и наступающим Новым годом, и Никульцев решил «взять быка за рога». Он спросил собеседника, нельзя ли проверить, работает ли еще в МИД один его старый знакомый, и назвал вымышленное имя. «Моряк» ответил согласием. Договорились встретиться через два дня и в ресторане более основательно отметить приближение Нового, 1931 года.

Через пару дней встретились, и «моряк» сказал, что такого человека в МИД Германии нет. И вдруг неожиданно для Никульцева спросил, не будет ли у него еще каких-либо просьб.

На одной из следующих встреч курьер МИД сам предложил Ни-кульцеву принести достоверные сведения о лицах, выезжающих в СССР, мотивы которых расходятся с официальными. За эти материалы Алексей Петрович передал «моряку» небольшую сумму денег.

24 января 1931 г. резидентура в Берлине доложила в Центр о приобретенном ею новом источнике в МИД Германии, который в память о начале сотрудничества получил псевдоним «Винтерфельд» (зимнее поле — нем.).

Шло время. «Винтерфельд» по-прежнему работал посыльным, отличался исполнительностью, успешно справляясь с теми поручениями, которые давались начальством. Нередко курьеру приходилось подменять заболевших чиновников в других отделах. В целях повышения конспирации в работе «Винтерфельда» перевели на связь из «легальной» резидентуры, в которой работал А.П. Никульцев, в нелегальную, возглавляемую В.М. Зарубиным. Непосредственную связь с ним стала осуществлять жена Зарубина — Горская, отдавшая много сил и умения, чтобы обучить «Винтерфельда», сделать из него настоящего профессионала. Она рассказывала «Винтерфельду», какие из проходящих через его руки материалов представляют наибольший интерес для разведки.

Подменяя чиновника в Экономическом отделе МИД, «Винтерфельд» имел возможность читать документы этого отдела, и Горская учила агента, что получаемые им сведения будут иметь ценность только тогда, когда будут указаны источники и даты получения этих материалов.

Центр сообщал резидентуре: «Из материалов «Винтерфельда» нас интересуют секретные шифровальные телеграммы, секретные доклады посольств и прочая секретная переписка. Помимо этого нас интересует личный состав МИД, его взаимоотношения, связи МИД с другими учреждениями и т. п.». Помог случай. Заболел чиновник шифротдела, и «Винтерфельда» на какое-то время попросили оказывать помощь в работе этого отдела, в результате чего он получил временный доступ к шифртелеграммам. В октябре 1934 года Центр уже сообщал: «Получаемые в последнее время от «Винтерфельда» тексты германских шифртелеграмм весьма ценны по содержанию и одновременно могут быть использованы в качестве подсобного материала при разработке кода». В связи с этим Центр одновременно потребовал «усилить поступление шифртелеграмм и дипломатической переписки, особенно обратить внимание на документы Москвы, Лондона, Парижа и Рима». В последующей переписке с Центром говорилось: «Мы чрезвычайно заинтересованы в получении наиболее обширного документального материала о франко-германских отношениях. Поручите «Винтерфельду» отбирать все документы, освещающие эти отношения».

Во исполнение этих указаний Центра резидентура в Берлине весной 1936 года приступила к обучению «Винтерфельда» технике фотографирования документов. Овладение этим новым для агента делом продвигалось медленно, так как у него не было на работе места, где можно было бы укрыться от посторонних глаз. Но «Винтерфельд» проявлял большое упорство и изобретательность. К концу года ему удалось научиться получать сносные снимки документов. В марте 1937 года Центр сообщал в Берлин: «Снимки «Винтерфельда» получаются вполне удовлетворительные. Пусть он продолжает так же работать и впредь».

Однако ситуация осложнилась. Летом 1936 года «Винтерфельд» с согласия резидентуры вступил в отряд штурмовиков, состоявший из бывших военных моряков, руководителем которого был один из его командиров. Тем же летом «Винтерфельд» прошел в школе штурмовых отрядов (СА) «Берлин — Бранденбург» курс обучения и получил звание штурмфюрера.

Свои впечатления от пребывания в этой школе «Винтерфельд» изложил по просьбе резидентуры в специальной записке. В ней он не скрывал, что некоторые стороны национал-социалистской пропаганды, распространявшейся в школе, а также царившая там атмосфера произвели на него сильное впечатление. Отмахнуться от этого, писал он, нельзя: лозунги о возвращении Германии Данцига и «польского коридора», о присоединении Австрии получают у слушателей курсов широкую поддержку.

Получив эту записку, заместитель начальника ИНО Б.Д. Берман написал на ней: «Значит, влияние наше на агента слабее, чем влияние СА. Главное заключается в том, чтобы исправить это ложное впечатление “Винтерфельда”». Зарубин ответил Центру: «С Вашей оценкой перемены в настроениях «Винтерфельда» мы согласны. Эти настроения требуют от нас упорной и методичной идеологической работы… Наше влияние на «Винтерфельда» должно быть абсолютным».

В связи с поступлением таких сведений о «Винтерфельде» и тем, что резидент нелегальной резидентуры Зарубин готовился покинуть Германию и связь с агентом вместо Зарубиной-Горской стал поддерживать агент «Вилли», Центр в мае 1937 года направил в Берлин указание: «“Винтерфельда” законсервировать, обусловив явки и пароль для восстановления связи».

В это же время переводом в Берлин прибыл сотрудник парижской «легальной» резидентуры Рубен (Александр Иванович Агаянц). В октябре 1937 года он через «Вилли» восстановил связь с «Винтер-фельдом», а 4 ноября того же года Центр, соглашаясь с восстановлением связи с ним, писал Рубену: «Ваши встречи с «Вилли» не должны быть чаше одного раза в 3–4 недели. Встречи «Вилли» с «Винтер-фельдом» могут происходить чаще».

Возобновилось поступление фотоматериалов из МИД Германии. В конце мая 1938 года «Вилли» сообщал: «“Винтерфельд” рассчитывает, что с течением времени введенные строгости в его учреждении будут ослаблены и он сможет доставать более ценные документы». Однако «Вилли» беспокоило то, что «Винтерфельд» позволяет себе высказывания в националистическом духе, в частности касаясь гитлеровских планов аншлюса Австрии, захвата Судет, Мемельской области Литвы и т. д.

На встрече с Рубеном «Вилли» сообщил, что «Винтерфельд» чем дальше, тем чаще высказывается по ряду принципиальных вопросов в фашистском духе. Информируя об этом Центр, Рубен отмечал, что «вместе с тем «Вилли» утверждает, что отношение «Винтерфелвда» к работе для нас и даже к нам вообще положительно. Это, но словам «Вилли», отчасти объясняется своеобразной интерпретацией «Винтерфельдом» наших идеологических позиций».

Однако в ноябре 1938 года «Вилли» сообщил, что прервал связь с «Винтерфельдом», окончательно убедившись, что тот в своих профашистских настроениях зашел слишком далеко. На информацию Рубена об этом Центр прореагировал резко, обвинив Рубена в том, что он поставил Центр «перед свершившимся фактом разрыва с «Винтерфельдом» и что с агентом не велось никакой воспитательной работы». «Мы надеемся, — указывалось в письме Центра от 4 декабря 1938 г., - с ближайшей же почтой получить от Вас подробнейшие сообщения по этому вопросу». На это Рубен ответил: «Связь с «Винтерфельдом» прервана на основании Вашей директивы, данной мне при переговорах перед отъездом моим из дома. Тогда же Вы дали установку на консервацию «Вилли». Подробно почтой. Если сейчас необходимо восстановить связь с «Винтерфельдом», то возможность, как выясняется, не полностью исключена. Ответ прошу не задерживать». 8 декабря Рубену было дано телеграфное распоряжение восстановить связь с «Винтерфельдом». Однако выполнить его Рубен не успел — помешала смерть на операционном столе.

Выполняя указание Центра, оперработник Павел, который находился в это время в Берлине, принимая участие в советско-германских торговых переговорах, восстановил контакт с «Винтерфельдом». Поскольку «Винтерфельд» в это время работал в Экономико-политическом от теле МИД, через него удалось получить ряд документов о торговых переговорах Германии с другими партнерами.

В связи с возвращением Павла в Советский Союз контакт с «Винтерфельдом» был вновь потерян. В сентябре 1940 года Центр принял окончательное решение восстановить с ним связь, но сделать это сразу не удалось. Однако 3 июня 1941 г. новый резидент в Берлине Захар сообщил, что «Винтерфельд» установлен, живет за городом, работает на прежнем месте.

Центр принял решение направить в Берлин под официальным прикрытием специально для установления контакта с «Винтерфельдом» уже упоминавшуюся Горскую, которую агент лично знал. Горская проследила маршрут следования «Винтерфельда» с работы домой и провела с ним встречу на станции Кёпеник 14 июня 1941 г. «Винтерфельд» рассказал разведчице, что вернулся в семью, он — секретарь ячейки НСДАП в своем поселке. Старший сын его — мотоциклист в ударной части СС, младший, 17 лет, собирается пойти добровольцем в армию. Сам «Винтерфельд» продолжает работать курьером в МИД. Его возможности стали более ограниченными из-за строгого контроля за прохождением документов со стороны службы безопасности министерства. Однако он выразил готовность, как и прежде, оказывать нам помощь.

По словам «Винтерфельда», слухи о войне с СССР вызвали в народе недоумение и некоторую растерянность. Всем известно, что у СССР нет никаких территориальных претензий к Германии, что СССР помогал Германии продовольствием, сырьем, и непонятно поэтому, зачем надо воевать с русскими. В этих словах агента явно прослеживалась его сохранившаяся симпатия к советским людям. В то же время он заметил, что в народе очень сильна вера в Гитлера, а его армия хорошо организована и дисциплинированна.

Очередную встречу с «Винтерфельдом» Горская назначила уже, как выяснилось, накануне войны. Она не состоялась по причине того, что к этому времени гестапо практически перекрыло все входы и выходы в советские учреждения. Никто не мог войти или выйти из здания советского полпредства без ведома гестапо. С первых часов войны сотрудники посольства СССР были интернированы и в товарных вагонах вывезены через Турцию на родину. Среди них была и Горская.

В связи с тем что договориться о способах связи с «Винтерфельдом» на чрезвычайный период не успели, Центр в октябре 1941 года предложил резидентуре в Стокгольме попытаться вновь установить с ним связь. Однако эта попытка не удалась.

Больше с «Винтерфельдом» наши разведчики не встречались.

36. Федор и «Марта»

Любовь и разведка, как лед и пламень, понятия, казалось бы, несовместимые. Какие могут быть сантименты там, где должны царить трезвый расчет, осторожность, предусмотрительность и вместе с тем разумный риск? Но это только на первый взгляд. В разведке работают живые люди, а не роботы, и им присущи обычные чувства. Они, как и все, переживают радости и горе, душевный подъем и уныние, подавленность. Может быть, именно в такой специфической сфере деятельности, как разведка, чувства дружбы, привязанности, а порой и любви, проявляются наиболее остро, определяют поступки и поведение людей.

Да, партнеры, участвующие в совместной опасной и требующей внутренней собранности работе, когда эмоциональные порывы могут привести к беде и даже к гибели, вынуждены глубоко прятать личные переживания, контролировать их. И все же… Разведка — это прежде всего взаимоотношения людей в необычных обстоятельствах, и от чувств, испытываемых ими друг к другу, нередко зависит очень многое. Разумеется, для настоящего разведчика превыше всего — долг, и, если он, повинуясь сиюминутным настроениям и страстям, забывает об этом, он перестает быть разведчиком.

Об одной трагической и одновременно удивительной, полной жизни истории и пойдет наш рассказ. Это история любви, верности, самопожертвования и долга.

Берлин, 1931 год. За столиком в уютном кафе сидел молодой, со вкусом одетый мужчина. На столике лежали иллюстрированный журнал в яркой обложке и газеты. Посетитель углубился в чтение и неторопливо пил кофе, изредка поглядывая на входную дверь. Он явно кого-то ждал. Наконец дверь открылась и вошла изящная, миловидная женщина лет тридцати. Она осмотрелась, заметила на одном из столиков красочный журнал и, скрывая смущение, направилась к нему. Мужчина встал, вежливо представился, отодвинул стул, приглашая даму к столу. Она назвала себя, подала руку и заняла место напротив.

Федор и «Марта» — так эти двое впредь будут именоваться в переписке с центральным аппаратом внешней разведки и навсегда под этими именами останутся в архивных делах. Их встрече в малолюдном кафе предшествовал целый ряд событий.

В Германии бурлила политическая жизнь. Адольф Гитлер не скрывал притязаний на власть. Советскому правительству требовалась достоверная информация о внутреннем положении и внешней политике Германии, о позиции европейских государств и США.

Однако опытных разведчиков в то время было мало, и этот пробел приходилось восполнять за счет молодых, целеустремленных и смелых сотрудников, беспредельно преданных Родине. Для Федора, разведчика-нелегала, командировка в Германию была первой серьезной пробой сил, началом оперативной работы за рубежом. Обосновавшись в Берлине как коммерсант средней руки, он и выглядел преуспевающим молодым предпринимателем, одновременно занимающимся журналистикой.

Федор понимал, что для того, чтобы получать необходимую руководству страны информацию, нужно добраться до «кухни», где готовятся политические решения, проникнуть в высшие сферы немецкого государства. Но как выйти на правящую верхушку? С легендой коммерсанта вряд ли можно рассчитывать на успех. К ведущим политикам, высоким военным и гражданским чинам подойти трудно, рассуждал разведчик. А что если обратить внимание на обслуживающий их технический персонал? Люди этой категории обычно немало знают.

В конце концов Федор решил поместить в берлинской газете объявление следующего содержания: «Молодой предприниматель ищет партнершу для совместного времяпрепровождения и помощи в журналистской работе. Полная конфиденциальность гарантируется». Конечно же, его одолевали сомнения, будет ли толк от такого обращения через газету. Какая уважающая себя женщина рискнет на такое знакомство? Еще меньше надежды, что она окажется носительницей секретов. Да и не привлечет ли оно внимание местной полиции? «Без счастья и в лес по грибы не ходи!» — вспомнил Федор поговорку и стал с волнением ждать результатов своей инициативы.

Через пару недель на его имя пришло письмо. «Хотела бы познакомиться с Вами, если Вы обладаете такой скромностью, как обещаете, — писала незнакомая женщина. — Я из лучшего берлинского общества, куда и Вас охотно введу, когда мы познакомимся. Я замужем, но очень часто бываю одна, так как слишком честна. Вы должны сами решить, хотите ли познакомиться со мной.

P.S. Как только Вы мне ответите, Вы узнаете, кто я. Конечно, доверие необходимо».

«А вдруг это как раз то, что нужно? Ведь риск — благородное дело!» — подумал Федор. Его заинтересовали слова о принадлежности к «лучшему берлинскому обществу». Вчитываясь в строчки письма, он почувствовал, что за ними кроется страдающий от одиночества, легкоранимый и несчастливый в семейной жизни человек.

Разведчик решил действовать и позвонил по указанному в письме телефону. И вот молодые люди сидят в кафе, испытывая неловкость от необычного способа знакомства, но она быстро проходит. Завязывается оживленная беседа, и «Марта», поколебавшись мгновение, говорит, что ее муж является ответственным чиновником МИД Германии.

Незаметно летело время, а «Марта» все говорила и говорила. Казалось, она была рада возможности излить душу. Она откровенно рассказывала совершенно незнакомому человеку о своей жизни, о муже, его постоянной занятости служебными делами, его черствости и сухости, о своей матери, берлинском обществе.

Слушая «Марту», Федор вдруг поймал себя на мысли, что ему нравится эта женщина, ему приятно сидеть с ней за чашечкой кофе и слушать взволнованную исповедь. Он тут же постарался взять себя в руки: нельзя расслабляться. Да и вообще, почему эта дама так бесхитростно раскрывает ему душу? Нет ли здесь ловушки, все ли чисто? Но искренность «Марты», ее поведение и манера держаться говорили в ее пользу. И на самом деле ловушки не было. Просто «Марте» нравился этот подтянутый, высокий мужчина, корректный, почтительный и в то же время строгий. Он умело поддерживал беседу и не проявлял навязчивости. В том, как он реагировал на ее рассказ, были участие, искренняя заинтересованность, которые резко контрастировали с привычной бездушностью окружавших ее в высшем обществе людей.

Молодые люди стали встречаться и очень скоро почувствовали себя так, словно были знакомы много лет. Оба понимали, что их тянет друг к другу, но соблюдали дистанцию, не переступали черту, за которой их взаимные симпатии переросли бы в нечто большее. Они старались бережно хранить возникшее чувство доверия. «Марта» вела себя так в силу природного такта и воспитания, а Федор — потому что ясно понимал, что его желание укрепить отношения с ней было далеко не бескорыстным: документы, лежавшие в портфеле ее сановного мужа, оставались главной целью встреч.

Теперь больше всего разведчик хотел заполучить с помощью «Марты» нужные материалы МИД и одновременно не разрушить их чувства. Федор понимал, какую мучительную травму может нанести поверившей ему женщине, каким эгоистичным корыстолюбцем окажется он в ее глазах. Из бесед с «Мартой» было ясно, что она не удовлетворена своей жизнью. Обаятельной, умной и деятельной женщине наскучила роль светской дамы на раутах. К тому же она была стеснена в средствах. Нужно было помочь «Марте» найти свое место в жизни, увлечь ее каким-то занятием.

Первая реакция Центра на столь необычный и динамично развивавшийся контакт разведчика-нелегала была очень сдержанной. Перспективы казались заманчивыми — ведь дорожка от «Марты» вела в высшие круги Германии, но характер знакомства, его стремительное развитие не могли — и вполне закономерно — не вызвать в Центре определенных колебаний. Почему это вдруг жена высокопоставленного чиновника МИД, светская дама с такой легкостью пошла на знакомство с мужчиной по объявлению в газете? Нужна была всесторонняя проверка.

Федору было дано строгое указание: «В отношениях с «Мартой» проявляйте осторожность, продолжайте ее «разработку», но не идите на вербовку до проведения проверочных мероприятий… Не проявляйте интереса к ее мужу и его работе, к имеющимся у него документам. Создавайте у «Марты» впечатление, что она интересует Вас прежде всего как женщина, а также как возможный помощник в Вашей журналистской деятельности».

Центр не понимал того, что было совершенно ясно Федору: «Марта» видела в нем друга, общение с которым стало для нее потребностью, открывало ей окно в новый мир. Она испытывала к нему чувства симпатии и уважения. Впрочем, суховатые отчеты Федора о встречах с «Мартой» не раскрывали всех нюансов их отношений.

В беседах со своей знакомой Федор все чаще и чаще затрагивал политические вопросы, касался положения в Германии, Европе и мире, и она проявляла к таким разговорам живой интерес. В суждениях и оценках, которые он высказывал, в его размышлениях вслух «Марта» находила ответы на многие волновавшие ее вопросы. Его слова разительно отличались от того, что она слышала от мужа и других государственных чиновников. Ей хотелось поделиться с Федором тем, что она почерпнула из разговоров с мужем и его коллегами. Она верила, что ее сведения пригодятся ему в журналистской работе.

Вскоре стало ясно, что «Марта» может стать серьезным источником политической информации, необходимо лишь тактично и грамотно организовать с ней работу. Федор не сомневался, что ради него женщина согласится на передачу материалов, которыми располагал ее супруг. Но нужно было дождаться результатов проверки «Марты».

К удовлетворению Федора, они оказались позитивными, сведения отмели подозрения в том, что его знакомая действует по заданию немецких спецслужб. В письме Центра о проверке «Марты», в частности, говорилось: «Ей чуть более 30 лет, она родилась в одном из прирейнских городов в семье крупного коммерсанта.

Окончила консерваторию, а затем с целью усовершенствования посещала музыкальные курсы, любит музицировать у себя дома. После смерти отца она с матерью и сестрой проводила летние месяцы на южных курортах Германии, где они заводили знакомства с отдыхающими — немцами и иностранцами. Там она познакомилась и со своим будущим мужем — уже немолодым дипломатом, типичным прусским чиновником. Знающие «Марту» люди характеризуют ее как жизнерадостную, общительную особу, любящую повеселиться, но в рамках, дозволенных этикетом. Она знает себе цену и пользуется хорошей репутацией. Уроженка прирейнской области, она отличается вооду-шевленностыо и жизнелюбием. Про таких женщин немцы обычно говорят: «Легко живущая, но не легкомысленная».

В этой характеристике Федор без труда узнал свою подругу: Центр убедился также, что «Марта» является женой ответственного сотрудника МИД, но все же было решено пока в общении с «Мартой» придерживаться линии пассивного интереса к материалам этого ведомства. Если после более тщательной проверки «у нас отпадут сомнения в возможности провокации, то необходимо взять курс на активизацию «разработки», согласовав вопрос с нами».

Между тем встречи с «Мартой» продолжались, и Федор видел, как растет ее доверие к нему, как раскрываются ее чувства. Интересны его записи в оперативном дневнике, отразившие развитие их знакомства. В апреле 1931 года он отмечает: «Отношения значительно укрепились, но уловить их оттенки трудно из-за чрезвычайной осторожности с нашей стороны… Муж «Марты», по ее словам, с первых же дней замужества из карьеристских побуждений стал требовать, чтобы она занялась осведомительской работой». «Марта» как-то рассказала Федору такой эпизод. Во время одной из международных конференций, на которой присутствовал ее муж, руководитель германской делегации попросил ее помочь в «деликатном деле»: она должна была под благовидным предлогом пригласить в заранее снятый отдельный кабинет в ресторане некоего иностранца, который неизменно носил с собой портфель с документами его делегации. Эти бумаги очень интересовали немцев, и они устроили дело так, что иностранцу подали вино, куда было подмешано снотворное. Документы, конечно, были пересняты, а затем возвращены проснувшемуся «ухажеру», который, опасаясь разоблачения, был вынужден поддержать позицию Германии при голосовании. А вопрос был важный — снятие ограничений на вооружение германской армии, предусмотренных Версальским договором.

Супруг «Марты», как выяснилось, был в курсе этой операции, но, очевидно, не очень-то дорожил честью жены, если согласился на то, чтобы она взяла на себя сомнительную роль «приманки».

К слову сказать, «Марта» использовала потом эти навыки сбора информации в окружении своего мужа и порой добывала для Федора ценные сведения.

Следующая запись в дневнике Федора: «…Семейная жизнь тяготит «Марту», и поэтому она ищет удовлетворения в какой-либо деятельности… Муж скуп, и недостаточность личных средств несомненна». Через пару дней он напишет: «“Марта” часто говорит о недостаточности средств. Обратилась однажды с просьбой дать ей денег на покупку пальто. Дано 150 марок». Чуть позже находим такие строки: «Близость позволяет уже ставить вопрос о постепенном втягивании ее в работу в наших интересах. Попросил сообщить интересные сведения экономического характера… Она продиктовала по телефону неофициальный доклад одного журналиста». Наконец, в мае 1931 года Федор зафиксировал: «Отношения настолько углубились, что речь зашла о помощи, которую она может оказать в моей журналистской работе, используя материалы мужа к майской сессии Совета Лиги Наций. Договорились, что до отъезда составит обзор, который мне якобы послужит основой для статьи общего научного характера. Обзор она составила и передала мне».

Вскоре в Центр была направлена обобщенная информация, подготовленная Федором на основании материалов «Марты», и уже через неделю он получил ее оценку: «Предварительное ознакомление с первыми полученными от нее материалами говорит о том, что мы имеем дело, по-видимому, с серьезным источником». Некоторое время спустя Центр дал согласие на привлечение «Марты» к сотрудничеству с разведкой, но по соображениям осторожности на первых порах — под «чужим флагом». Она легко согласилась с предложением Федора подзаработать на продаже документов ее мужа какому-нибудь иностранному государству. Он назвал Америку, но «Марта», подумав немного, остановилась на Японии. Может быть, ей казалось, что Страна восходящего солнца будет не так опасна. Кто знает?

Так в мае 1931 года состоялась вербовка «Марты». Федор писал в отчете: «Без сопротивления с ее стороны договорились о том, что она будет изымать документы из архива мужа или переписывать их… Ей дано 400 марок на лечение». Она полностью доверяла другу и была готова помочь ему совместно зарабатывать деньги. Они подробно обсудили, как лучше и безопаснее добывать из портфеля мужа документы, которые он регулярно приносил домой, где и работал над ними. В те времена это была обычная практика. «Марта» сказала, что сама будет фотографировать документы, но для этого ей необходим фотоаппарат. Аппарат был куплен, и Федор научил ее, как им пользоваться. Они согласовали легенду, объясняющую, почему у нее завелся фотоаппарат: решили, что следует говорить о возникшем увлечении «Марты» любительской фото съемкой. Обсудили, конечно, и то, какие материалы могли бы представить наибольшую ценность. «Марта» начала работать.

Поначалу ее увлекла романтика новой деятельности, ей нравилось накоротке встречаться с Федором в небольших скверах, в тихих переулках, удаленных от центра города кафе и ресторанчиках, где они быстро обменивались немногими словами и «Марта» передавала ему пленки, замаскированные под обычные сувениры. Новым в их отношениях стали окрашенные таинственностью графики встреч, очередные и запасные встречи, условные вызовы по телефону или по почте на мимолетные свидания.

Но затем романтика обернулась буднями, и она стала с тоской вспоминать о прежних приятных встречах с Федором, когда они мило и непринужденно беседовали обо всем и ни о чем, когда она могла расслабиться, излить душу, пожаловаться и услышать слова сочувствия. Она нуждалась в нормальном общении с человеком, которого любила и с которым хотела проводить время. Федор чутко уловил перемену в настроении «Марты» и постарался исправить положение. Он подобрал несколько укромных мест за пределами Берлина, и они снова смогли встречаться, неторопливо прогуливаться, обедать в малолюдных загородных ресторанах. Такие дни становились для «Марты» настоящими праздниками, она расцветала.

Между тем к власти в Германии пришел Гитлер, и нацисты развернули массированную подготовку к войне. Направление будущего удара угадывалось без труда — СССР. Западные страны благосклонно взирали на политические игры Германии, одобряли деятельность Гитлера и делали все, чтобы толкнуть фашистов на Восток.

Регулярно поступавшая от «Марты» документальная информация становилась все более важной. Ее муж подчинялся непосредственно министру иностранных дел, присутствовал на совещаниях руководящего состава МИД, а иной раз и на совещаниях у Гитлера. Он знакомился с директивными документами Третьего рейха. Нередко муж делился с «Мартой» волновавшими его проблемами, показывал отдельные бумаги и обсуждал с ней их содержание. Он ценил ее точку зрения. Бывала она и в его рабочем кабинете в МИД, где, помогая ему, выполняла техническую работу. Если раньше «Марта» не вникала в суть тех или иных служебных документов, которые попадали в ее руки, то теперь стремилась запомнить самое главное, если не было возможности их сфотографировать или переписать. Порой она читала документы, которые еще вчера были на столе у Гитлера.

«Марта» не принимала фашизм, критически оценивала сотрудничество своего мужа с гитлеровским режимом, хотя и понимала, что он идет на это исключительно из карьеристских соображений. Она говорила, что он, будучи опытным дипломатом, отлично сознает вред и пагубность для Германии идей нацистов и не разделяет их, но ради карьеры готов на все.

Внешняя разведка получала от помощницы Федора ценную информацию, но она давалась ей нелегко. «Марта» почти постоянно находилась в нервном напряжении, которое усугублялось нараставшей недоверчивостью мужа, с некоторых пор почувствовавшего, что она изменилась, что с ней что-то происходит. Все сложнее было находить убедительные предлоги, чтобы уйти из дома, не вызывая подозрений супруга. Бывало не раз, что он неожиданно предлагал сопровождать ее, когда она собиралась на свидание с разведчиком. Из-за этого было сорвано несколько встреч. К тому же с каждым днем ужесточался режим охраны секретов.

По роду службы муж «Марты» часто выезжал в составе германских делегаций за границу, участвовал в работе практически всех международных конференций. Как правило, она сопровождала его и стремилась использовать эти поездки для получения актуальной информации по ходу работы международных форумов. Добытые ею сведения были особо значимы.

Как-то раз «Марта» оказалась невольной свидетельницей разговора между мужем и генералом из контрразведки перед выездом на очередную конференцию за рубеж. Генерал инструктировал ее супруга, как надежнее оберегать секретные документы, и подчеркивал необходимость постоянной бдительности, а «Марта» находилась в соседней комнате и все слышала. Можно представить себе ее состояние в тот момент! Но смелая женщина продолжала добывать документальную информацию, действуя подчас на грани риска.

Во время одной из международных встреч за границей секретные материалы германской делегации хранились в надежном сейфе, доступ к которому был ограничен. «Марта» сумела изготовить дубликат ключа и, пользуясь каждым удобным случаем, открывала его, извлекала документы и копировала их. В этот раз она побоялась взять с собой фотоаппарат — сказалось впечатление от услышанного ею инструктажа контрразведчика. Пришлось переписывать документы от руки, а это требовало времени и увеличивало риск.

Но «Марта» была вне подозрений. Благодаря своему общительному характеру она пользовалась успехом у мужчин, которые оказывали ей знаки внимания во время зарубежных поездок. Решил поухаживать за ней и генерал-контрразведчик, отвечавший за режим секретности и вопросы безопасности немецких делегаций. Во время одной из международных встреч он пожаловался «Марте» на трудности своей миссии. Он уверял ее, что «каждый третий является шпионом» и поэтому «нужно быть очень бдительным, чтобы не прозевать происки врагов Германии». Она потом со смехом рассказала об этом Федору и призналась, что ее так и подмывало поправить собеседника и сказать, что он ошибается: не каждый третий, а каждый второй — шпион! Наш разведчик, однако, отнесся к ее рассказу серьезно, просил держать ухо востро с этим генералом.

Узнав о предстоящей поездке «Марты» с мужем в ту или иную страну, Федор каждый раз заблаговременно отправлялся туда и подбирал места для конспиративных встреч с ней. Нужно было также найти подходящие проверочные маршруты, по которым его помощница должна будет пройти к месту встречи. Проделав эту работу, он возвращался в Берлин и тщательно отрабатывал с «Мартой» условия связи в незнакомом городе. Нужно было учесть все: возможную слежку со стороны местных спецслужб, которые не оставляли без внимания членов иностранных делегаций, а также жесткую регламентацию пребывания в стране, установленную немецкой службой безопасности, опекавшей делегацию. В таких условиях не всегда удавалось встретиться с «Мартой», и тогда она, невзирая на опасность, привозила сделанные ею копии секретных документов в Берлин, где передавала их Федору.

Скупой на похвалы Центр все чаще оценивал информацию «Марты» как «весьма важную и интересную». Нужно было сделать следующий шаг в работе с ней: начать работать уже непосредственно с позиций советской разведки, а не в интересах Японии. Тогда можно будет ставить перед ней задачи по целенаправленному получению информации, затрагивающей интересы СССР. Но при этом, разумеется, Федор должен был раскрыть себя перед «Мартой». Он долго готовился к разговору, подыскивал нужные доводы и убедительные аргументы, намечал пути отступления, если она вдруг наотрез откажется работать на советскую разведку. Но его волнения оказались напрасными: «Марта» восприняла предложение передавать добытые ею секреты Советскому Союзу совершенно спокойно. Ей было все равно — будь то Америка, Япония или СССР: она работала ради любимого человека и поэтому готова была сделать все, что в ее силах.

Но именно это как раз и беспокоило Центр. Там считали, что привязанность «Марты» к Федору является слабым местом в работе с источником, и опасались потери связи с ней в случае возникновения непредвиденных обстоятельств. И они не заставили себя ждать: муж «Марты» получил назначение на пост посла Германии в одной из европейских стран. Чтобы обеспечить продолжение работы с ней, надо было подготовить ее к передаче на связь незнакомому человеку. Этот процесс в разведке никогда не бывает легким, а в случае с «Мартой» можно было заранее сказать, что он будет особенно болезненным.

Федор еще раньше подводил ее к мысли о необходимости усиления безопасности их контакта. Первым шагом к этому могло бы стать появление третьего лица — надежного связника. Он объяснил «Марте», что всегда может внезапно уехать куда-нибудь по делам, но это не должно вести к перерыву в их работе, и поэтому следует подключить к ней еще одного человека, которому можно доверять. «Марта» согласилась, и в Берлин прибыл новый сотрудник, выступивший в роли связника. Так втроем они работали несколько лет, но «Марта» по-прежнему виделась с Федором и связь поддерживалась бесперебойно.

Ситуация осложнилась, когда муж «Марты» стал послом и она должна была покинуть Берлин. Нужно было налаживать с ней связь в новых условиях, и Федор осторожно завел разговор на эту тему, предложив «Марте» поработать во время командировки с другим нашим разведчиком, который будет находиться в той же стране, что и она. Но впервые «Марта» ответила категорическим отказом и стала настаивать, чтобы на свидания с ней приходил Федор. С незнакомым человеком она работать не хотела. Пришлось пойти ей навстречу: какое-то время они продолжали видеться во время ее приездов в Берлин или в другие европейские столицы, куда супруга немецкого посла могла выезжать по своим делам.

И хотя была тщательно отработана система явок, адресов, почтовых ящиков, условий экстренного вызова на встречи, связь с «Мартой» перестала быть отлаженной и четкой: система давала сбои по объективным причинам. Да и частые поездки Федора за границу могли стать опасными и для него, и для нее. Это, понятно, расстраивало «Марту», отрицательно сказывалось на ее настроении, да и на всей работе в целом. Но впереди ее ждали еще большие волнения и испытания.

Шел 1939 год, в Европе полыхала война, неумолимо приближаясь к границам Советского Союза. Информация о планах гитлеровской Германии была остро необходима руководству нашей страны, но добывать ее становилось все труднее и труднее: репрессии 30-х годов ослабили и обескровили внешнюю разведку, многие резидентуры были закрыты, агентурная сеть утеряна. Десятки разведчиков были отозваны из-за границы и расстреляны, другие отправлены в лагеря или уволены. Был отозван в Москву и Федор. Он был арестован по вздорному обвинению. Но, к счастью, через год дело на него было прекращено «за отсутствием состава преступления», и все же до начала Великой Отечественной войны в кадрах внешней разведки его не восстановили. Всего этого «Марта», конечно, не знала, но сердце подсказывало ей, что с Федором что-то случилось.

Для восстановления связи с «Мартой» была послана опытная разведчица Мария, жена известного разведчика-нелегала В.М. Зарубина. Выбор Центра был не случаен: Мария имела за плечами большой опыт работы во Франции и Германии, а «Марта» относилась к категории особо ценимых источников политической информации, и организация постоянной связи с ней была первейшей задачей Центра. Война была не за горами, ее неизбежность становилась все более очевидной, и материалы, добываемые «Мартой», были очень нужны.

Мария привезла с собой письмо Федора, но «Марта» заподозрила, что оно написано не им.

Вот как описывает Мария разговор с «Мартой»: «Моя встреча с «Мартой» состоялась 10 декабря. Письмо от Федора, которое я сразу передала «Марте», очень взволновало ее. Она сказала: почему письмо написано на машинке, он мне всегда писал от руки? Она явно подозревала, что письмо написано не самим Федором, а еще кем-то. Она потребовала почти в ультимативной форме, чтобы я немедленно вызвала Федора, по возможности телеграфно, поскольку она должна повидать его до Рождества. На следующей встрече через неделю я сказала «Марте», что Федора могут послать в такую страну, откуда в течение пары лет он не сможет приехать к ней. «Марта» ответила, что верит главным образом только Федору, не хочет с ним расставаться надолго и, кроме того, она опасается неосторожности со стороны новых людей».

За приведенными выше строчками отчета Марии видны неподдельные переживания, волнение и глубокая тревога «Марты».

Верная данному слову, «Марта» продолжила работу с Марией, поток важной информации возобновился, но мысли о Федоре неотступно преследовали ее и она перестала выходить на встречи. Связь была восстановлена только после того, как «Марта» наконец получила от него подлинное письмо. Федор просил ее не беспокоиться, верить Марии и не отказываться от контакта с ней. Это письмо было написано но прямой просьбе руководства внешней разведки, хотя к тому времени Федор еще не прошел до конца чистилище проверки.

«Марта» продолжала работать, поступавшая от нее информация по-прежнему высоко оценивалась в Москве, но беспокойство за судьбу любимого человека не покидало разведчицу. В архивах сохранились ее письма к Федору, в которых она не скрывала своих чувств. Она писала, например: «Я не вижу других возможностей жить в такой обстановке, кроме как при условии, что мы должны быть смелыми и сильными. От мамы на этой неделе я не получала никаких вестей. Поверь, я люблю тебя так же сильно, как и ее. Ты мне доставил так же много хлопот, как и она. Не зря говорят: дитя в беде особенно близко к сердцу». Надо заметить, что «Марта» была привязана к матери и помогала ей, чем могла. В другой раз она написала: «Я работаю в труднейших условиях, работаю, как автомат. Ты сам это увидишь, когда будешь в М. И ты знаешь, что я это делаю только ради тебя. Если я буду расхолаживаться, я могу утратить активность».

В письмах «Марта» делилась с другом своими мыслями о будущем и выражала надежду, что войны между Германией и СССР удастся избежать, что судьба еще улыбнется ей: «Мужа снова хотят использовать на работе в центральном аппарате МИД, и это даст нам много больше и будет много важнее, чем его нынешний пост за границей. До сих пор все было хорошо. И дальше все будет хорошо. Только надо быть умнее… Я очень довольна, что Молотов побывал в Берлине. Было бы ужасно, если бы между нашими странами возникли конфликты, которые привели бы к войне. Я надеюсь, что хорошие отношения возобновятся».

Но они не возобновились, и судьба больше не улыбнулась «Марте». План «Барбаросса» был уже подписан Гитлером, и огромная гер майская военная машина готовилась «разбить Советскую Россию в стремительной, скоротечной кампании». Именно тогда, когда «Марта» надеялась, что войны не будет, генерал Галвдер записал в дневнике слова Гитлера: «Россию надо поставить на колени как можно скорее…» 22 июня 1941 г. гитлеровские полчища вторглись на территорию Советского Союза. Началась война, которая навсегда разлучила «Марту» и Федора. Больше им не суждено было увидеться.

Накануне нападения фашистской Германии Мария передала «Марте» условия связи на чрезвычайный период, но ими уже никто и никогда не воспользовался. Долгое время судьба «Марты» была неизвестна. Лишь после войны удалось выяснить, что ее надломленная психика не выдержала выпавших испытаний и волнений в годы войны: она заболела, попала в психиатрическую больницу, откуда уже не вышла.

После возвращения в разведку Федор долгие годы плодотворно работал в ней, но работа с «Мартой» была, вне всякого сомнения, его звездным часом. Разведчик никогда не забывал ее.

В исторической летописи советской разведки «Марта» осталась одним из ярких источников важнейшей информации накануне Великой Отечественной войны.

Она заслуживает самой доброй памяти.

37. Импровизации берлинского «Музыканта»

Нарду с несомненными успехами внешней разведки, такими как вербовка «Брайтенбаха», «Винтерфельда», «Марты», случались и досадные промахи. В основе их, как правило, были спешка, стремление доложить руководству о результатах еще до тщательной проверки источников.

Об одном таком эпизоде пойдет рассказ в этом очерке…

Летний день 1934 года был на исходе. Начальник Иностранного отдела ОГПУ А.Х. Артузов подошел к окну, задернул шторы и включил настольную лампу под зеленым абажуром. Артур Христианович любил эти часы. Неяркий свет лампы действовал на него успокаивающе. Думалось хорошо и легко, несмотря на тяжелый, как всегда до предела загруженный, день.

Принесли телеграмму из Берлина о расстановке политических сил в высшем руководстве Германии. В ней говорилось: «…по сведениям, полученным из близкого окружения премьер-министра Германии фон Папена…» Источником информации был «Музыкант». Артузов задумался. Вспомнил подобную телеграмму, в которой ссылка делалась на окружение Германа Геринга. От этого же источника поступала информация о планах и замыслах правящих кругов Германии о «завинчивании гаек» в стране и установлении «нового порядка» в Европе, о подготовке к войне против СССР.

Было о чем задуматься… В прошлом, 1933 году руководство разведки, взвесив обстоятельства, возникшие с приходом к власти Гитлера, направило в Берлин список наиболее ценных источников, работу с которыми предложило обеспечить силами исключительно нелегального аппарата берлинской резидентуры.

Нелегальные резидентуры и группы нашей разведки в Германии были хорошо организованы и сильны. Работавшие в них опытные профессионалы создали продуманную систему связей, явок, маршрутов и мест встреч, конспиративных квартир и передаточных пунктов. Так, в качестве одного из пунктов для проведения встреч и обработки полученных материалов служил арендованный нашим разведчиком-нелегалом фармацевтический магазин, а его склад использовался в качестве фотолаборатории, где переснимались полученные от агентов материалы, а пленки надежно камуфлировались.

«Легальный» резидент внимательно наблюдал за деятельностью нелегальных групп, координировал их работу, обеспечивал связь с Центром, в том числе и через соседние страны. Он особенно беспокоился об обеспечении их безопасности.

Артур Христианович вызвал к себе Б.Д. Бермана, своего заместителя, только в прошлом году вернувшегося из Берлина, где тот возглавлял «легальную» резидентуру, и поинтересовался сведениями об источнике, снабжавшем Центр такой важной информацией.

…Нелегалы в Берлине обратили внимание на энергичного и общительного музыканта по имени Карл Флик-Штегер. Американец немецкого происхождения, 1899 года рождения, уроженец Вены, дирижер и композитор. Весьма известный в Берлине и США человек. Концерт из его произведений исполнялся в 1932 году в Белом доме вскоре после избрания Ф.Д. Рузвельта президентом США. Жена Флик-Штегера пела в мюнхенской опере. Брат был директором популярного в местных кругах театра во Фрайбурге. Ко всему прочему Штегер пробовал себя на журналистском поприще: выступал со статьями в печати. Одна только артистическая карьера, видимо, не устраивала честолюбивого американца. С 1929 года он состоял внештатным сотрудником солидного американского пресс-агентства в Берлине. Флик-Штегер вращался в высших кругах берлинского общества, был вхож в салоны берлинской аристократии, нравился женщинам, располагал связями среди высокопоставленных чиновников Третьего рейха, включая окружение Гитлера, фон Папена и Геринга.

Б.Д. Берман, будучи резидентом, поручил Джиму, одному из сотрудников нелегальной резидентуры в Берлине, познакомиться с Карлом Флик-Штегером. Знакомство состоялось легко. После первых же встреч они стали друзьями и обращались друг к другу по имени и на «ты». Мало того, посещая очередную любовницу, Флик-Штегер использовал дружбу с Джимом как алиби, говоря жене, что идет с ним в ресторан или кафе.

Разведчик по совету Бермана занял выжидательную позицию в изучении Флик-Штегера, просто поддерживая с ним дружеские отношения. Однако вскоре предстояло договориться о встрече Флик-Штегера и Б.Д. Бермана в связи с предстоящим отъездом резидента в Москву.

20 октября 1933 г., накануне отъезда, Берман доложил в Центр: «Завербовали Флик-Штегера. Он имеет доступ туда, куда мы попасть и мечтать не можем. Имеет своих людей в учреждениях, которые сугубо нас интересуют. В течение двух вечеров я с ним договорился до последних мелочей. Говорил по-немецки, представился как наш генерал. Он берется делать все, что нам нужно». Карлу Флик-Штегеру был присвоен псевдоним «Музыкант».

Однако через некоторое время после возвращения в Москву Борис Давыдович признался Артузову, что, получив вызов в Центр, чтобы занять пост заместителя начальника разведки, он поддался искушению приобрести еще один ценный источник информации и неоправданно форсировал работу с «Музыкантом». Его подвела та легкость, оправдывался Берман, с которой приобреталась ценнейшая агентура из среды антифашистов в Германии в период, предшествующий приходу к власти Гитлера.

При этом, по его словам, он не учел, что такой человек, как «Музыкант», не может не находиться в поле зрения местной контрразведки.

Так оно и оказалось на самом деле. Об этом разведка узнала от «Брайтенбаха», который не раз предупреждал ее об опасных действиях немецкой контрразведки.

После отъезда Бермана из Берлина связь с «Музыкантом» поддерживал Джим. Американец заявил, что готов завербовать для нас комиссара криминальной полиции Нуссбаума, занимавшегося вопросами безопасности в области экономики Германии. Кроме того, он передал список из 7 человек, из которых 4, включая полицейского, работали в гестапо. «Музыкант» добавил, что хотел бы получить деньги для оплаты их услуг к концу месяца.

В этой связи резидентура писала в Центр: «Весьма желательно, чтобы с деньгами приехало лицо от Бермана или, еще лучше, он сам. Кажется, «Музыкант» сильно разбрасывается, а наши указания на этот счет оставляет без внимания».

Через некоторое время один из близких знакомых Джима, имевший контакты в абвере, рассказал ему, что гестапо запросило военную контрразведку о том, известны ли ей какие-либо вызывающие подозрения связи Флик-Штегера среди офицеров. Этот интерес со стороны гестапо «Музыкант» объяснил Джиму тем, что недавно передал в США текст письма бывшего кайзера союзу офицеров, в котором содержалась критика в адрес Гитлера. Джим, почувствовав неладное, посоветовал проявлять осторожность и на 2–3 недели оставить в покое свои связи. Опытный разведчик не сомневался, что «Музыкант» попал в поле зрения гестапо. В Центр он написал: «Флик-Штегер много времени уделяет журналистике. Так из него не выйдет толковый разведчик. Из-за своей чисто американской неосторожности и самоуверенности он может подвести и меня. В данный момент следует на 3 недели или месяц отложить приезд в Берлин «генерала» (т. е. Бермана. — Авт.) и временно работу с Флик-Штегером прекратить до получения новых инструкций руководства».

И только теперь резидентура решила использовать для проверки «Музыканта» своего самого надежного агента «Брайтенбаха», ответственного сотрудника гестапо, уже не раз отводившего беду от разведчиков.

Результаты были ошеломляющими. В досье гестапо на Флик-Штегера, полученном через «Брайтенбаха», указывалось: «Флик-Штегер весьма продолжительное время находится под наблюдением гестапо. За положением его дела следит военная разведка (абвер), которой направляются все данные, полученные в результате его «разработки». Абвер проявляет к этому делу особый интерес. Дело Флик-Штегера было затребовано Герингом. При общении с Флик-Штегером нужно проявлять особую осторожность, так как он работает на все стороны».

В деле гестапо на «Музыканта», кроме того, говорилось, что в Берлине он обладает широким кругом связей среди высокопоставленных лиц. В списке своих связей под рубрикой «личные» «Музыкант», в частности, указывал: «Гитлер — хорошо знаком с ним с 1929 года. Оказывал ему различные услуги частного характера. Геринг — очень хорошо знаком с ним с 1928 года. Часто бываю у него дома, нередко он принимает меня и на службе». В целом список связей «Музыканта» свидетельствовал о его большом интересе к положению в армии, спецслужбах и в военной промышленности. Под рубрикой «научные связи» в нем значились: Карл Гофман (газы), Фламм (подводные лодки), Фриц Ланге и Арно Браш (расщепление атомного ядра), Шленк (научный консультант рейхсвера), Хансен (стратосферные летательные аппараты).

Еще до прихода фашистов к власти «Музыкант» организовал встречу известного американского газетчика Херста с Гитлером и его пресс-секретарем Хафштенглем. В 1932 году он свел Гитлера с американским послом в Берлине.

В материалах гестапо упоминалось также, что «Музыкант» связан с полпредством СССР в Германии, в частности неоднократно встречался с пресс-шефом полпредства советником Виноградовым. Гестапо обратило внимание и на то, что осенью 1933 года он организовал Виноградову встречу в одном из ресторанов с Альфредом Розенбергом. За этой встречей вела наблюдение разведка Геринга — Форшунгсамт. Геринг соперничал с Розенбергом в борьбе за влияние на Гитлера. При встрече с Виноградовым «Музыкант» убеждал его в необходимости сближения Соединенных Штатов, Германии и России.

Анализ досье показал, что «Музыкант» — либо авантюрист, либо провокатор, либо, что было наиболее возможно, работал на одну из американских разведслужб, которые имелись при департаментах госаппарата США. В любом случае это было чревато серьезными последствиями.

Кроме того, из досье гестапо было ясно, что встреча Флик-Штеге-ра с Джимом в ресторане «Триумф» на Кантштрассе, когда разведчик познакомил Бермана с «Музыкантом», также была зафиксирована агентами гестапо.

Полученные резидентурой сведения говорили о том, что «Музыкант» находится в поле зрения сразу двух немецких спецслужб — абвера и гестапо, которые обратили внимание на его связи с представителями советских учреждений. Вывод напрашивался один: с «Музыкантом» нужно прекратить всякие отношения.

А тут еще один из ответственных сотрудников контрразведки пригласил к себе Джима и прямо спросил его: не думает ли он, что Флик-Штегер работает против немцев? Не заводил ли Флик-Штегер с ним разговор о германских секретах и не пытался ли он их получить от своих связей? Характер вопросов не вызывал сомнений — это был провал.

Через несколько дней допрос Джима повторился. На этот раз у него пытались выяснить, кто был третьим с ним и Флик-Штегером в ресторане и не был ли этот третий «русским генералом». Джим ответил, что это был один из знакомых Флик-Штегера американцев, имени которого он не знает. За Джимом открыто начали вести наблюдение. Однако, как ни велика была опасность, своевременное предупреждение о ней «Брайтенбаха» оставило советской разведке свободу маневра и выхода из опасной игры без больших потерь.

По этому поводу резидент-нелегал в Берлине В.М. Зарубин сообщил в Центр: «Внешне Джим держит я спокойно и с виду не нервничает…» В целях локализации провала Зарубин предложил Центру вывезти Джима в другую страну с помощью его же связей. Такая комбинация и была осуществлена. Джим покинул Германию без серьезного ущерба для берлинской нелегальной резидентуры. А то, что в ресторане «Триумф» с «Музыкантом» встречался именно Б.Д. Берман, «русский генерал», немцам так и не удалось установить. «Русский след» был ими утерян.

Спустя несколько лет заместитель начальника внешней разведки М.С. Кедров, утвердив постановление о сдаче в архив дела-формуляра на «Музыканта» — Флик-Штегера, написал: «Содержащийся в деле материал актуален, поскольку вскрывает методы контрразведывательной работы гестапо и абвера, преподает урок неправильной вербовки и удачной вместе с тем локализации провала за кордоном».

38. Неожиданный поворот

В жизни любого человека возникают порой непредвиденные, острые ситуации, требующие от него хладнокровия, умения в считанные минуты принять то единственно правильное решение, которое может предотвратить непоправимое. Для разведчика, действующего во враждебной среде, цена таких «моментов истины» почти равна стоимости собственной жизни. Иногда за принятыми решениями стоят судьбы коллег и тех, кто счел своим долгом оказывать помощь нашей разведке, руководствуясь высокими идеалами гуманизма и нравственности.

…Альфред Мейсснер кончил пить чай. День на службе выдался трудный, и, придя домой, он, не сняв эсэсовский мундир, сел к столу. После горячего чая Альфред почувствовал, как тело расслабляется, и испытал что-то вроде блаженства. Внезапный звонок в дверь вызвал у него досаду. Он нехотя встал со стула, вышел в прихожую, приоткрыл дверь и оторопел. На пороге стоял тот, кого он никак не ожидал, да и вряд ли хотел когда-либо видеть.

— Эрих, дружище! Какими судьбами?! — воскликнул Мейсснер. — Раз уж ты здесь, то проходи, присаживайся, — после легкой заминки сказал Мейсснер. — Рассказывай, давно ли и какими судьбами ты оказался в Берлине?

Альбрехт Эрих Такке, советский разведчик-нелегал, прибывший в Германию по паспорту на имя иностранного гражданина, тоже не ожидал увидеть своего старого знакомого в форме СС.

Такке и Мейсснер познакомились в 20-х годах на Урале. Эрих Такке, немецкий коммунист, работник Коминтерна, помог тогда своему земляку устроиться на работу в одно из советских учреждений. Они встречались семьями. Мейсснеру постоянно не хватало денег, и Такке частенько одалживал их ему. И вот теперь он видит своего бывшего единомышленника в мундире СС.

— Я здесь на отдыхе, — ответил он согласно своей легенде на вопрос Мейсснера. — Надоело торговать в Шанхае и потянуло в родные места. Пока остановился в гостинице, хочу оглядеться, а там будет видно. Прошло три года, как мы виделись с тобой в последний раз, а какие разительные перемены, — бросил он многозначительный взгляд на мундир Мейсснера. — Объясни по возможности, какая метаморфоза произошла с тобой, и что это значит? — Такке еще раз задержал взгляд на эсэсовском мундире.

— Вернувшись в Германию, я понял, что идеи национал-социализма близки мне, и в 1932 году вступил в национал-социалистскую партию. Затем был принят на службу в СС, в то его подразделение, которое контролирует Министерство авиации, — ответил Мейсснер.

Чувствуя, что это отнюдь не успокоило Такке, Мейсснер поспешил заверить:

— Я высоко ценю нашу давнюю дружбу, Эрих, и не забыл, как ты меня не раз выручал в трудную минуту. Я по-прежнему твой друг, и тебе не следует меня опасаться.

Сделав над собой усилие, Такке улыбнулся и сказал, что надеется еще увидеться с Мейсснером, поговорить о прошлых годах, а пока надо вернуться к себе. Он не стал уточнять, куда именно.

— Буду рад, — как будто искренне заметил Мейсснер.

По пути, поглядывая по сторонам, нет ли за ним слежки, Такке обдумывал встречу с Мейсснером и не мог не упрекнуть себя в излишней поспешности.

Эрих Такке не был новичком в разведке и уже несколько лет находился за рубежом как нелегал. Он родился в 1894 году. По линии Коминтерна работал в Берлине. В начале 20-х годов был рекомендован Разведывательному управлению ГШ РККА. Выехал в Москву и был принят на службу в Разведывательное управление Красной Армии (РУ РККА), там Эрих проработал немногим более года. В 1924 году был переведен в ИНО ОГПУ. По окончании разведывательной школы Такке был направлен в Китай. Вместе с ним в Китае находилась жена — Юнона Иосифовна Чингор, полька, привлекавшаяся к работе резидентуры в Харбине в качестве фотографа. Юнона была находчивой и смелой, отлично справлялась с порученным делом, помогала мужу в его деятельности. У супругов Такке была малолетняя дочь. В сентябре 1934 года Э. Такке с семьей был командирован в Берлин со специальным заданием — приобрести агентуру в органах военной разведки и тайной полиции. При этом Мейсснер, о положении которого точно не было известно, рассматривался прежде всего в качестве возможного «наводчика» и «установщика».

Такке подготовил подробную телеграмму в Центр о том, как прошла встреча с Мейсснером, в которой, в частности, отметил, что опасности разоблачения его со стороны «старого друга», на его взгляд, не существует. «Тем не менее, — писал Такке, — надо как можно скорее решить вопрос, должен ли я завербовать Мейсснера или мне надо выехать из страны. Из-за долгов материальное положение Мейсснера настолько печально, что я не сомневаюсь в том, что мне удастся завербовать его, воспользовавшись этим обстоятельством. Нужны также директивы на случай, если вербовка не удастся».

Отослав телеграмму, Такке отправился в горный отель, так как по легенде он прибыл в Германию для проведения отпуска.

15 октября 1934 г. из Центра на имя Такке поступил ответ, в котором рекомендовалось связь с Мейсснером не прекращать и довести его «разработку» до вербовки. Москва полагала, что пока не произошло ничего чрезвычайного и события не перешли черту допустимого риска. Получив одобрение руководства, Такке вновь отправился к Мейсснеру, который принял его так, как будто между ними не было никакого объяснения и они только вчера расстались друзьями. В разговоре Мейсснер как бы мимоходом заметил, что, если Такке покинет Берлин, он будет сожалеть об этом. Вдвоем они, по словам Мейсснера, могли бы что-нибудь «скомбинировать». Такке обратил внимание на вскользь оброненную фразу, но ему оставалось только строить различные предположения, так как Мейсснер не стал развивать эту тему. Но состоявшийся разговор и намек на «комбинирование» подтолкнул разведчика к решительному шагу.

28 октября 1934 г. он зашел к Мейсснеру. После общих фраз Мейсснер с непринужденным видом попросил у Такке денег на оплату просроченного векселя и еще 150 марок на возмещение партийных денег, потраченных им на себя. Разведчику показалось, что за этим скрывается что-то большее, чем обычная просьба об одолжении. Такке посчитал, что случай удобный и самое время склонить бывшего товарища к сотрудничеству.

— При мне только 100 марок, и я охотно тебе помогу. Но ты мог бы иметь постоянно значительно больше, чтобы расплатиться со всеми обязательствами. Стоит тебе вспомнить, что когда-то ты был коммунистом, и мог бы теперь оказать мне услугу, сообщая информацию о том, что делается у тебя на работе.

Мейсснер нахмурился, хотя от предложенных денег не отказался. То, что он сказал, не было полной неожиданностью для Такке, хотя он рассчитывал на более определенный ответ.

— Эрих, я тебе полностью доверяю как другу, но должен сказать, что материальное бремя, которое меня тяготит, никогда не заставит нарушить служебный долг. Пока я придерживаюсь нынешних политических взглядов, о которых уже говорил, твое предложение не подлежит обсуждению. Этот разговор, — добавил Мейсснер, — будет сохранен в абсолютной тайне.

Отказ Мейсснера означал провал вербовки. В глубине души Такке упрекнул себя в том, что не подготовился к вербовочной беседе более основательно и положился только на прежние коммунистические убеждения Мейсснера, если они у него вообще были, а также личные отношения. Однако дело было сделано и теперь следовало определить, какие последствия повлечет срыв вербовочной акции. Если Мейсснер успел превратиться в стопроцентного наци, то можно было ожидать самого худшего.

О возникшей ситуации разведчик доложил в Центр. Руководство внешней разведки, всесторонне проанализировав результаты вербовочной беседы, пришло к выводу, что не все возможности для продолжения «разработки» Мейсснера исчерпаны и что попытку следует повторить.

Руководитель нелегальной резидентуры В.М. Зарубин, извещенный о прибытии разведчика, действующего самостоятельно, получил из Москвы следующее указание: «Предложить Такке оставаться на месте. Не отказываться от встречи с Мейсснером, оказывая ему материальную помощь, если он будет обращаться за ней. Не показывать вида, что Такке напуган его отказом, чтобы он сам не стал нас шантажировать».

Оценивая сложность возникшей ситуации и важность приобретения надежного источника в аппарате СС, Центр решил подключить «легальную» резидентуру внешней разведки в Берлине, возглавляемую Б.М. Гордоном, к дальнейшей «разработке» Мейсснера. Руководство разведки информировало Гордона о сложившейся ситуации с Мейсснером и высказывало мнение, что обстановка не настолько драматична, чтобы поддаваться панике, бежать из страны и прекратить перспективную, по мнению руководства, «разработку». «Учреждение Мейсснера, — отмечалось в телеграмме резиденту, — представляет для нас исключительный интерес. Нам, конечно, не следует отказываться от возможности проникнуть туда через него. Ждем от вас установку на Мейсснера».

Москва, несомненно, учитывала, что резидентура Гордона располагала группой агентов-установщиков, которые могли конспиративно собрать сведения на указанное лицо. Добытая таким путем информация помогла бы разведке определить направление наиболее эффективной работы с Мейсснером. (На языке разведчиков «разработкой» называют изучение лиц на случай возможной вербовки в агенты. Агенты, в свою очередь, делятся на ряд категорий в зависимости от своих возможностей. Агенты-«установщики», в частности, специализируются на «наводках», т. е. получении сведений о лицах, интересующих разведку как в вербовочных, так и в иных целях.)

Гордон, давно работавший в органах безопасности и проявивший себя как умелый оперативник и способный организатор, впервые выехал за рубеж. Он уже освоился с новой для него обстановкой и успешно руководил «легальной» резидентурой в Бернине, приобретя ценные связи. Новое задание Центра было не из легких. Он поручил одному из сотрудников резидентуры срочно встретиться с «Акционе-ром», агентом, занимавшимся «установками» и имевшим для этих целей двух-трех профессиональных сыщиков из числа уволенных в отставку бывших работников местной полиции. «Установка» на Мейсснера была выполнена качественно и в срок. Она подтвердила уже известные о нем сведения.

Центр в своем указании предложил Такке переехать из гостиницы на частную квартиру и сообщить об этом Мейсснеру, подчеркнув, что он решил пожить в Германии более продолжительное время, чем предполагал первоначально. Делалось это с целью убедить сотрудника СС в том, что его «друг» нисколько не смущен и готов, как и прежде, продолжать встречи.

Рождественские каникулы семьи Такке и Мейсснера провели вместе в Магдебурге — недалеко от Берлина, на живописных берегах Эльбы. Такке не поскупился на рождественские подарки, и фрау Мейсснер была от них в восторге. «Мы должны чаще встречаться семьями, как в прежние времена», — заявила она за столом, обращаясь к мужу и Эриху. Чета Такке потратила немало денег и сил, чтобы праздничный стол был полон блюд и хороших вин. Сытый и захмелевший Мейсснер попросил Такке, чтобы он нагнулся к нему послушать нечто очень важное. По словам Мейсснера, он не просто обслуживает Министерство авиации, а служит в разведке Геринга — Форшунг-самте, в секции «Юг-Восток», которая занимается вопросами СССР, Польши и Румынии.

Сообщение об этом, направленное в Москву, вызвало у руководства внешней разведки большой интерес, и оно немедленно откликнулось на эту информацию. Проникновение в органы контрразведки и разведки Германии считалось одной из главных задач.

Заместитель начальника разведки Б.Д. Берман счел целесообразным высказать свои соображения о работе с Мейсснером и резиденту-нелегалу Зарубину, чтобы привлечь его особое внимание к данной «разработке». «Дело Такке с его другом продвигается успешно вперед, — отметил Берман. — Пока не существует никаких опасений за его судьбу, тем более за судьбу вашей группы. Конечно, как и всегда, в такой работе должна соблюдаться крайняя осторожность, — предупреждал Берман, — чтобы застраховать себя от всяких неожиданностей».

Однако руководитель нелегальной резидентуры Зарубин, уже знавший о Такке, не согласился с положительной оценкой «разработки» Мейсснера, отметив, что сблизиться с ним на идейной основе невозможно, а деньги он будет брать как своеобразную плату за безопасность нашего разведчика. По мнению резидента-нелегала, отношения Такке с Мейсснером вряд ли пойдут дальше «джентльменских» и лучше, чтобы за дело взялся другой оперработник.

Мнение Зарубина побудило Центр пересмотреть план дальнейшей работы с Мейсснером и внести в него соответствующие коррективы. Согласно новому плану Такке должен был постепенно выйти из игры и передать Мейсснера другому разведчику, который взглянул бы надело свежим взглядом. Он не будет ничем обязан Мейсснеру. Пока Мейсснер сохраняет лояльность к Такке, последний под удобным предлогом познакомит его с К.И. Силли, оперработником «легальной» резидентуры. Перед Силли была поставлена задача во время нескольких встреч постараться определить возможность вербовки Мейсснера. Тем временем из Берлина уедет жена Такке, а к моменту вербовки Мейсснера — и сам Такке. По замыслу Центра, такой план гарантировал безопасность разведчика-нелегала и его семьи. В случае неудачи Силли, имевшего официальное прикрытие — «дипломатический иммунитет», ущерб для разведки был бы минимальным.

Соответствующее указание в отношении Мейсснера было направлено в резидентуру Б.М. Гордона в феврале 1935 года.

Но неожиданно резидента-нелегала вызвал на экстренную встречу хорошо информированный ответственный сотрудник гестапо «Брайтенбах». Он сообщил, что во 2-й отдел гестапо, занимавшийся борьбой против коммунизма, 7 марта 1935 г. поступило сообщение из Форшунг-самта, по которому заведено дело оперативной «разработки». В донесении, в частности, говорилось, что приехавший из Китая в шестимесячный отпуск Эрих Такке, поддерживающий связи с членом НСДАП сотрудником СС Альфредом Мейсснером, подозревается в шпионаже. Эрих Такке располагает денежными средствами в цюрихском банке. Там же, в Цюрихе, он встречался с немецкими коммунистами. Сам Мейсснер раньше бывал в СССР и познакомился там с упомянутым Такке.

Было очевидно, что Мейсснер не мог написать ничего подобного или рассказать об этом своим коллегам. В его интересах было сохранить отношения с Такке в тайне. Вероятно, часть информации была получена от агентуры немецкой контрразведки, другая — собрана гестапо путем визуального наблюдения.

Это значило, что Такке стал объектом «разработки» германской контрразведки и ему грозит смертельная опасность.

Не подлежало сомнению, что Такке и его жена обязаны были как можно скорее выехать из Германии, причем сделать это незаметно. Решение этой задачи было возложено на нелегальную резидентуру. Она быстро справилась с ней — супруги Такке благополучно покинули Германию.

Позже от «Брайтенбаха» поступила информация, в которой говорилось, что в национал-социалистской партии давно наблюдали за Мейсснером. Ему не доверяли, так как подозревали в принадлежности к Компартии Германии. Наблюдение выявило его знакомство с Такке. Предполагалось исключить Мейсснера из НСДАП, поскольку его считали «мошенником и нечестным человеком».

Проверка Такке, проведенная гестапо по его гостиничному адресу, не дала результатов. В это время разведчик находился уже далеко от Берлина.

Рассказ об этих событиях — лишь небольшой эпизод в той напряженной работе, которую вела перед войной советская разведка в стане будущею противника. Смелая и весьма рискованная «разработка» офицера СС, обещавшая вначале приобретение источника ценной информации в спецслужбах гитлеровской Германии, в силу обстоятельств не увенчалась успехом. Профессионализм разведчиков позволил избежать провала, сохранить позиции и людей для продолжения важной для Родины работы. Последнее было особенно важно, так как спецслужбы фашистской Германии — и это хорошо видно на примере дела Мейсснера — обладали высоким мастерством, а система гитлеровского политического сыска имела без преувеличения тотальный характер. Противостоять такому врагу могли только патриоты, свято верившие в правоту своего дела, люди с горячим сердцем. Такими были Эрих Такке с супругой Юноной, которые, как и многие другие разведчики, в конце 30-х годов пали жертвой репрессий.

39. Встречный бой «Янычара»

В начале 30-х годов Центр поставил перед резидентурой в Берлине задачу проникновения в местные спецслужбы, в том числе и в армейскую разведку Германии — абвер. Легко задачу поставить, но как ее выполнить? Ведь начинать приходилось фактически с нуля. Нужны были первичные зацепки, данные на сотрудников спецслужб. И тут помог случай, если случаем можно назвать неутомимые поиски и профессиональное внимание разведчика к фактам окружающей действительности, мимо которых другой прошел бы, ничего не заметив.

Сотрудник берлинской резидентуры К.И. Силли регулярно заходил в один из центральных берлинских ресторанов, который, как предполагалось, использовался местными спецслужбами. И вот Карл Иванович, носивший в разведке псевдоним Никита, обратил внимание на то, что кельнер ресторана часто ведет разговоры по телефону, явно стараясь не привлекать к себе внимания. Кельнеры в подобных заведениях, как правило, являются агентурой местных спецслужб. Уж не с работником ли одной из них ведет разговоры кельнер? Никите удалось подсмотреть номер набираемого телефона. Проверка через агентуру показала, что этот номер принадлежит некоему Веру. Через надежную агентуру провели установку Вера. И вот наконец удача. Вер оказался ответственным сотрудником контрразведывательного подразделения абвера, майором по званию. Никите поручили план дальнейшей работы по Веру и проникновению через него в абвер. Такое поручение разведчику давалось не случайно. Он был уже немолодым, прошедшим суровую жизненную школу человеком и считался в резидентуре одним из наиболее опытных профессионалов.

К.И. Силли, по национальности венгр, родился в 1893 году в семье железнодорожного рабочего. Воевал в австро-венгерской армии на стороне кайзеровской Германии, но быстро сдался в плен русским.

В 1918 году вступил в партию большевиков. С 1920 года — в органах ВЧК, принимал активное участие в борьбе с бандитизмом. В 1931 году был направлен на службу во внешнюю разведку. Поработал в резидентурах в Германии, Австрии, Турции. Завербовал ряд ценных агентов, приобрел репутацию опытного вербовщика. (В 1937 г. был репрессирован. Полностью реабилитирован посмертно в 1956 г.)

Никита начал с тщательного изучения окружения Вера. Вскоре ему удалось выяснить, что с майором Вером поддерживает тесный контакт Эгон Гесслинг, который являлся связью «Эстонца», агента берлинской резидентуры, в прошлом офицера царской армии. План «разработки» складывался сам собой: используя «Эстонца», изучить Вера через Гесслинга и в зависимости от результатов решить вопрос о подводе к Веру агента или оперработника. Центр одобрил такой план действий.

Результаты изучения Вера превзошли все ожидания. Он оказался сотрудником специально созданного подразделения для работы с территории Германии по интересующим абвер странам. Подразделение имело необычное название: «Домашняя капелла» и по своей сути являлось одним из разведывательных подразделений абвера. Возглавлял его Рихард Протце. Он являлся непосредственным начальником Вера.

Знакомство «Эстонца» через Эгона Гесслинга с Вером состоялось. Но вот на одну из встреч с «Эстонцем» Вер неожиданно привел своего начальника Протце, который учинил советскому агенту подлинный допрос. Протце интересовали связи «Эстонца», особенно за пределами Германии. И как ни пытался «Эстонец» уклониться от вопросов Протце, ему, чтобы не вызвать подозрений, пришлось назвать некоторых своих знакомых. Внимание Протце, в частности, привлек проживавший в Берлине бывший генерал царской армии.

Тут же в присутствии Вера Протце предложил «Эстонцу» сотрудничать с абвером. При этом он сказал: «Германия интересуется военным положением в Польше, и вы должны попытаться узнать об этом через своих друзей в Эстонии и Финляндии». «Эстонец» уклонился от ответа.

Сложилась интересная ситуация: наша резидентура подвела своего агента к Веру в расчете на «разработку» и проникновение в агентурную сеть абвера. А руководство абвера решило использовать появившегося в его поле зрения «Эстонца». Что ж, бывает и так. Интересы двух разведок столкнулись. Преимущество нашей резидентуры состояло в том, что она владела инициативой и знала, с кем имеет дело в лице Вера и Протце, в то время как в абвере не знали, что они вышли на агента берлинской резидентуры советской разведки.

Наши разведчики решили до конца использовать свое преимущество» Но поскольку стало ясно, что речь пойдет о «разработке» кадровых сотрудников абвера — Вера и Протце, только на «Эстонца» полагаться было нельзя. В этом деле требовалась более опытная рука. Решили, что через «Эстонца» на Вера должен выйти К.И. Силли и попытаться провести его вербовочную «разработку».

10 августа 1935 г. Никита писал в Центр: «Пока мы не имеем в абвере такого агента, как «Брайтенбах», мы вынуждены искать ответ на все наши сомнения в процессе работы. Поэтому я думаю, что раз мы влезли в это дело, то мы не должны на половине дороги оборвать его, а должны пойти на разговор с Вером… Думаю, что с Вером я должен встретиться здесь или в Праге… Мы уже в первом разговоре с Вером сможем раскусить его намерения, так как мы о нем кое-что знаем важное: о его сети среди русских белых, мы знаем о его связи с польскими «разработками» абвера и о том, что он допрашивал нашего «Эстонца». Я думаю, что с ним есть расчет поговорить хотя бы один раз, даже в том случае, если он двойник, для того чтобы пролить свет на все это дело…»

28 августа 1935 г. Никита встретился в Праге с Вером, которому представился под фамилией Никитин. В тот же день он писал в Центр: «Вер действительно один из наиболее осведомленных работников абвера. Заявил о своем согласии дать нам все, что нас интересует. Стоить он нам будет дорого». Сотруднику абвера майору Веру в советской разведке был дан псевдоним «Янычар».

Эта встреча длилась 5 часов. Вер рассказал Никите что, по его мнению, национал-социализм завел Германию в тупик, из которого нет выхода. Он подчеркнул, что согласился сотрудничать с нами, так как не исключает, что, может быть, ему придется покинуть Германию.

По словам Вера, в нацистских кругах на него смотрят косо, потому что не могут простить того, что он не вступил в НСДАП. Пока он работает в абвере, ему ничто не угрожает. Но случись что — и от гестапо, которое держит его в поле зрения, пощады не будет.

Вернувшись в Москву, Никита доложил о полученных в ходе беседы с Вером некоторых конкретных данных о работе абвера против СССР и предложил план дальнейшей работы с ним. К очередной встрече с Вером были подобраны 38 известных ИНО фактов деятельности абвера, о которых Вер не мог не знать. Этот список позднее расширился до 68 пунктов, из которых начальник ИНО выделил 11 вопросов для прямой постановки перед Вером.

Однако действовать приходилось очень осторожно. В своем анализе оперативной обстановки, складывающейся вокруг этой вербовки, Никита отмечал: «Мы обязаны исходить из худшего, а именно, что за спиной Вера действует Протце и что они снабжают нас дезинформацией и будут скрывать работу немцев от нас. В то же время, — указывал далее Никита — нет никакого сомнения, что Вер обладает ценными сведениями военного и военно-технического характера… но в первый период работы мы должны будем ограничиться исключительно материалами контрразведывательного характера, так как только в этой области мы можем его тщательно проверить и убедиться в его искренности».

Вторая встреча Никиты с Вером состоялась в Копенгагене б и 7 октября того же 1935 года, куда Вер был вызван условным письмом. Информацию «Янычара» о его связях среди белой эмиграции Никита отправил в Центр. Она, однако, не вызвала большого интереса, и начальник И НО А. А. Слуцкий, предложил на следующей встрече заняться проработкой других связей «Янычара» в абвере, перечисленных в имеющемся плане. На телеграмме Никиты из Копенгагена он наложил резолюцию: «Берману, Силли. Надо перед следующей поездкой твердо договориться о нашей позиции к «Янычару» с тем, чтобы с нее не сходить».

Очередная встреча Никиты с «Янычаром» была назначена на апрель 1936 года, но агент на нее не явился. На запасную встречу в мае в Стокгольм но неизвестным нам причинам не смог прибыть и Никита. Вместо него в Стокгольме «Янычара» принимал резидент в Швеции Баевский Артем Матвеевич — Гаиб. Ранее он вместе с Никитой работал в Берлине. Перед этой встречей в начале мая Гаибу из Центра было направлено письмо Никиты для «Янычара». В нем говорилось, что он не может выехать за границу и уполномочивает Гаиба быть его представителем. Одновременно Центр прислал Гаибу краткую характеристику на «Янычара». Центр разрешил Гаибу в случае, если «Янычар» положительно отреагирует на письмо Никитина и сообщит интересные фактические данные, выдать ему денежный аванс.

Встреча Гаиба с «Янычаром» состоялась в Стокгольме 24 мая 1936 г. «Янычар» прочел письмо Никитина, продолжить сотрудничество с нами согласился, но просил не передавать его третьему лицу. Получив деньги за переданные им материалы, «Янычар» выразил, однако, неудовлетворенность ограниченным размером суммы.

Материалы, поступившие от «Янычара», оказались, по предварительной оценке Центра, малоценными, о чем Гаиб заявил агенту на встрече 21 июня 1936 г. Последний в ответ сказал, что у него не всегда есть возможность давать материалы большой ценности. Гаиб возместил «Янычару» только дорожные расходы. Агент, приняв деньги, попросил очередную встречу провести в августе, поскольку он и его шеф Проще попеременно будут до этого времени в отпусках.

В связи с тем что встречи с «Янычаром» в августе-ноябре были малорезультативными, Гаиб в личном письме Никите предложил от дальнейших встреч временно воздержаться. «Я полагаю, — писал Гаиб, — что Ваш приезд для окончательных переговоров с «Янычаром» был бы нецелесообразен».

В начале января 1937 года Гаиб уведомил Центр о том, что он вызывает «Янычара» на встречу 7 февраля, так как, с одной стороны, не следует делать большого перерыва в работе, а с другой — он все же может сообщить что-либо интересное.

К этой встрече Гаибу было направлено письмо Никиты для «Янычара», в котором был дан разбор полученной от него в 1936 году информации. В частности, в нем говорилось: «Господин Вер, Вы опытный разведчик. Вы точно представляете себе, что от Вас хотят, и Вы знаете также, с кем имеете дело. Мы не хотим играть в кошки-мышки. Мы говорим с Вами от имени нашего государства и тщательно взвешиваем значение наших слов. У нас нет никакого интереса подвергать какому-либо риску Вашу личную безопасность».

Письмо Никиты «Янычар» прочитал с интересом и в ходе беседы предложил в целях активизации его работы следующий вариант: он заявит своему начальству, что у него в одной из Скандинавских или Прибалтийских стран есть «источник», дающий сведения об СССР. Абвер, несомненно, заинтересуется. И тогда можно будет выяснить, какими вопросами и лицами занимается абвер.

Гаиб к этому предложению «Янычара» отнесся с большим подозрением. В ответ на это Центр в письме от 1 июля 1937 г. предложил Гаибу вызвать «Янычара» в Стокгольм и предложить ему выехать в Москву для окончательных переговоров с нашими руководящими товарищами. В случае согласия «Янычара» Гаиб должен был выдать ему документы на въезд в СССР и сопроводить его в Москву.

Выполняя это указание Центра, Гаиб вызвал «Янычара» в Стокгольм на И июля 1937 г., но тот смог приехать лишь 18 июля, а сам Гаиб к этому времени уже покинул страну. Больше попыток встретиться с «Янычаром» наша разведка не предпринимала. Так закончилась история с вербовкой «Янычара» — сотрудника контрразведывательного отдела абвера майора Вера. Эта довольно банальная «разработка» берлинской резидентуры, возможно, не заслуживала бы внимания читателя, если бы не одно обстоятельство.

Трофейные документы, захваченные при разгроме Германии, дают уникальную возможность взглянуть на эти события новыми глазами. Как оказалось, о встречах с Никитиным Вер представлял руководству абвера подробные отчеты. О них абвер, в свою очередь, информировал гестапо. В донесениях, однако, не упоминается то, что рассказывал Никитину сам Вер. Интересно отметить, что в донесении в гестапо абвер не назвал имени своего сотрудника, вышедшего на советского разведчика. Каждая спецслужба ревниво оберегала свои достижения. Но в документе абвера перечислены вместе с тем имена четырех германских разведчиков, работавших ранее по России (Берг, Нидермайер, он же Зиберт, Шмидт и Клайнов), о которых Вер по заданию Никитина должен был собрать информацию.

6 ноября 1935 г. из гестапо за подписью Гейдриха Канарису в абвер проследовало письмо следующего содержания: «Благодарю Вас за посылку очень интересного донесения… Прошу Вас и р дальнейшем направлять мне донесения о фактических или предполагаемых связях ОГПУ с соответствующими людьми».

В ответ на это 12 декабря 1935 г. Гейдриху было направлено новое донесение Вера о встрече с Никитиным в Стокгольме 24 ноября 1935 г. В нем говорилось: «Тактика Никитина была та же, что и раньше, хотя он, видимо, решил отставить на задний план проблематические и теоретические вопросы, чтобы иметь время для проработки «практических» вопросов. Однако, поскольку его «невзначай» всегда можно было переключить на вопросы общего порядка, у меня было достаточно возможностей для того, чтобы обойти наиболее трудные и сложные вопросы и «водить его за нос», сообщая ему те скудные сведения, которые можно было ему дать».

Так Вер докладывал своему руководству. Однако, как свидетельствуют хранящиеся в архиве СВР документы, в действительности Никитину удавалось получать от абверовца представлявшие интерес сведения о положении в Германии и деятельности абвера.

Канарис отмечал также, что Никитин интересовался сведениями об агентах гестапо, внедряемых в круги Компартии Германии. Он хотел бы, кроме того, получить данные о структуре партийной разведки — СД, чтобы сличить их с ранее полученной информацией.

23 января 1936 г. к Гейдриху пришло из абвера еще одно донесение о встрече Вера с Никитиным в Стокгольме 5 января. В документе говорилось, что Вер назвал итальянских антифашистов, которыми интересуются в Берлине, сообщил об аресте в Праге нескольких эмигрантов из России, имеющих связи в Берлине, а затем перевел разговор на интересовавшие его группировки украинских националистов.

Никитин же, сославшись на мнение руководства в Москве, заявил, что даваемая до сих пор агентом информация хотя и соответствует действительности, но, к сожалению, слишком незначительна. Никитин добавил, что, если агент пожелал бы по-настоящему взяться за дело, его бы озолотили. Никитину, мол, специально поручено об этом ему сообщить.

В этом донесении указывается также, что Никитин дал задание выяснить, кто является германскими агентами в России, кто из русских работает на Берлин и по какой линии все это идет.

22 декабря 1936 г. из гестапо Канарису проследовал следующий документ: «При Ваших письмах от 26.10 и 12.12.36 г. я получил интересные донесения о беседах одного из сотрудников абвера с Никитиным, имевших место в Копенгагене и Стокгольме. В соответствии с договоренностью я до сих пор ограничивался исключительно ознакомлением с ходом дела, предполагая, что из соответствующих источников будут поступать дальнейшие материалы. Прошу сообщить, могу ли я рассчитывать на получение дальнейших донесений, чтобы в соответствии с этим согласовывать мою тактику».

Канарис направил на имя Гейдриха агентурное донесение «О встрече с советским консулом в Стокгольме 28 февраля 1937 г.». В донесении подробно и довольно точно изложены содержание беседы Вера с Гаибом и письмо Никитина. При этом указано, что очередная встреча должна состояться не позднее чем через 6–7 недель. К донесению прилагался список сотрудников советского посольства в Стокгольме.

Других донесений «Янычара» о встречах с Никитиным в досье гестапо нет. Но его фамилия в этом досье продолжает встречаться. Так, 4 июня 1937 г. гестапо было дано указание составить краткий обзор всех полученных до сих пор донесений о Никитине. В середине июля такая аннотация была доложена руководству гестапо, оставившему на документе резолюцию: «Дело требует дальнейшего наблюдения. Решение еще не может быть принято». Таким образом, работая с «Янычаром», Никита не давал никаких поводов для активной работы абвера против себя лично и против резидентуры нашей разведки. Встречный бой «Янычара» не состоялся.

40. «Друг» Гитлера

В хранящемся в архиве СВР отчете о работе разведки за 1939–1941 годы начальник разведки Павел Михайлович Фитин, докладывая наркому о состоянии дел и основных направлениях деятельности на будущее, счел необходимым особо выделить работу с антигитлеровской оппозицией. «Разрабатываются, — докладывал он, — антигитлеровские оппозиционные круги внутри Германии и за границей. С одним из представителей этих кругов, «Другом», установлен в настоящее время контакт, получено принципиальное согласие на совместную работу».

…Январь — не лучшее время года в Шанхае. Огромный город пронизывают холодные ветры с океана, нередко улицы города заливают дожди со снегом. В непогожий день января 1939 года советский разведчик Николай Тищенко вышел на улицу, плотно запахнув кожаный реглан. Он торопился на встречу с «Генрихом» — одним из немецких советников при главе гоминьдановского режима, президенте Чан Кайши. Тищенко и агент встретились, как договаривались, на набережной Ланфу и зашли во французский ресторан. Посетителей было немного. Заказали марсельский суп буябес — золотисто-красную густую похлебку, приготовленную из даров моря. Выловленные со дна супницы креветки, устрицы, морские медведки и ежи составили второе блюдо. Белое вино успокаивало гортань, обожженную перцем. В завершение трапезы — кофе и коньяк.

«Генрих» рассказал Тищенко, что, вероятно, всех немецких советников Чан Кайши скоро отзовут в Германию. Гитлер, по-видимому, не считает гоминьдановского лидера надежным и перспективным союзником, а специалисты, тем более высокого класса, нужны самой Германии для укрепления вермахта. По словам «Генриха», среди советников Чан Кайши выделяется мужеством и целеустремленностью капитан Вальтер Стеннес, начальник личной охраны Чан Кайши.

Стеннес, заметил «Генрих», так же как и он сам, опасается возвращаться в Германию, где может подвергнуться преследованиям и даже быть убитым. Если возможно, он «предпочел бы посетить Советский Союз».

Это была замаскированная просьба о предоставлении политического убежища в СССР, и Тищенко решил уточнить:

— С какой целью Стеннес хочет прибыть в СССР? Почему фашисты будут преследовать вашего друга в Германии?

«Генрих» чуть пожал плечами.

— Причины могут быть самые разнообразные. Стеннес в молодости был приятелем Гитлера и отлично знает всю его подноготную. С тех пор многое переменилось, и Стеннес превратился в заклятого врага Гитлера. Капитан располагает широкими связями среди германской оппозиции и готов сделать все для свержения гитлеровского режима. В отличие от Гитлера, жаждущего личной власти, Стеннес мечтает о новой суверенной и могучей Германии.

— Гитлеру известны взгляды и намерения Стеннеса?

— В достаточной мере, чтобы тут же прикончить его.

Возвращаясь в резидентуру, Николай взвешивал каждое слово агента, пытаясь понять, насколько правдива его информация.

Свой опыт Н.С. Тищенко накапливал долгие годы. Он родился в 1886 году в Киевской области в крестьянской семье. Подростком работал на предприятиях Красноярска. В 1918–1921 годах служил в Красной Армии, затем в погранчастях. С 1923 по 1954 год находился на оперативной работе в подразделениях внешней разведки. Выезжал в долговременную загранкомандировку в Монголию в качестве инструктора внутренних войск. С 1938 по 1939 год и с 1942 по 1947-й, официально занимая дипломатическую должность, работал в Китае, поддерживая связи с ценной агентурой. В 1954 году по выслуге лет и по состоянию здоровья вышел в отставку.

Еще раз все тщательно обдумав, Тищенко отправил в Москву шифртелеграмму, в которой изложил содержание беседы с «Генрихом», его мнение о Стеннесе. «Прошу проверить Вальтера Стеннеса по учетам Центра, — закончил Тищенко, — и высказать ваши соображения о целесообразности установления с ним контакта».

В Москве сообщение разведчика вызвало большой интерес. По распоряжению начальника разведки П.М. Фитина были подняты дела по Германии и составлена справка на В. Стеннеса.

Оказывается, разведка давно уже держала Стеннеса в поле зрения как одного из возможных лидеров антигитлеровской оппозиции.

Из документов следовало, что Стеннес родился в 1896 году. Принимал участие в Первой мировой войне, в боях проявил храбрость и был отмечен боевыми наградами. Ему прочили блестящую карьеру в Генеральном штабе, но он неожиданно отказался от нее и в 1921 году поступил в берлинскую полицию, где командовал ротой особого назначения. В 1922–1923 годах Стеннес был одним из организаторов «Черного рейхсвера», нелегальной военной организации, созданной в обход Версальского мирного договора, ущемлявшего суверенитет Германии.

В 1920 году Стеннес познакомился с Гитлером в берлинском салоне фрау Бехштейн, где будущий фюрер выступил перед группой немецких политиков. Весной 1923 года Стеннес окончательно примкнул к Гитлеру и занялся организацией штурмовых отрядов в Берлине и северной части Германии. Численность штурмовиков составляла около 36 тыс. хорошо вооруженных человек. Стеннес вступил в ряды национал-социалистской партии и стал фюрером НСДАП Северной Германии.

Будучи в родственных отношениях с канцлером Брюнингом и кардиналом-епископом г. Кёльна, он установил близкие отношения с руководством влиятельных центристских партий Германии, сблизился с католическими кругами.

Летом 1931 года между Стеннесом и Гитлером начались трения. Стеннес, опираясь на недовольных штурмовиков, потребовал осуществления обещанных Гитлером национал-социалистских идеалов. Он отказался подчиниться Рему, назначенному Гитлером начальником штаба штурмовых отрядов. Стеннес был смещен со своих постов. Тогда он с частью преданных ему штурмовиков захватил в Берлине типографию геббельсовской газеты и ряд других учреждений.

Взбешенный Гитлер послал Геринга с отрядом верных ему людей на усмирение штурмовиков Стеннеса. Геринг подавил бунт и запросил фюрера, что делать со Стеннесом.

Гитлер не спешил с расправой, поскольку хотел использовать Стеннеса в своих интересах, и даже с подчеркнутым великодушием предложил ему забыть «случайную размолвку». Не последнюю роль сыграл и тот факт, что Гитлер рассчитывал сохранить поддержку Брюнинга, покровительствовавшего Стеннесу, и стоявших за ним деловых кругов.

Стеннес не принял предложения Гитлера. Вместо этого он начал переговоры с различными объединениями Германии, в частности с Тан-ненбергским союзом Людендорфа, оппозиционной группой Никита, крупными промышленниками — Маннесманом, Рехлингом, Эрхардом, консервативно настроенными братьями Рехбергами, требовавшими обеспечить в Германии стабильность обстановки. Эрхард ссудил Стеннеса на эти цели приличной суммой денег, что позволило тому приступить к изданию собственной газеты «Рабочие, крестьяне, солдаты». Стеннес создал «Национал-социалистский революционный союз».

На выборах в рейхстаг Гитлер одержал внушительную победу и 30 января 1933 г. стал канцлером Германии.

Эрхард отказался от дальнейшего финансирования организации Стеннеса, которого он имел в виду на всякий случай, про запас. Теперь эта необходимость отпала.

Тем не менее Стеннес по-прежнему оставался опасным для Гитлера. Вокруг него объединялось до 12 тыс. человек, готовых идти до конца. Он все еще пользовался популярностью в офицерских кругах и среди ветеранов НСДАП.

Гитлер решил, что наступило время избавиться от Стеннеса. В мае 1933 года он был арестован гестапо и доставлен в штаб-квартиру на Принц-Альбрехтштрассе, где подвергся жестоким издевательствам тюремщиков. Несколько раз его выводили во двор, ставили лицом к стенке и инсценировали расстрел. Трудно сказать, чем бы это кончилось, если бы в дело не вмешался Геринг, на этот раз на стороне Стеннеса. Геринг, как и Стеннес, воевал в Первую мировую войну и относился к нему как к достойному немецкому офицеру. Стеннес был освобожден, и ему разрешили покинуть Германию. С конца 1933 года он по контракту работал в Китае в группе немецких советников Чан Кайши.

…Справка, лежавшая перед начальником советской разведки, шаг за шагом воспроизводила главные события из жизни Стеннеса и давала представление о его политических взглядах и личных качествах.

Ознакомившись с собранными сведениями, Фитин шифртелег-раммой направил указание Тищенко установить прямой контакт со Стеннесом и, если тот захочет выехать в Советский Союз, оказать ему необходимое содействие.

Поговорка «враг моего врага — мой друг», кажется, относится к категории вечных истин.

14 марта 1939 г. Тищенко встретился со Стеннесом у него на квартире. Беседа началась с прощупывания позиций.

— Как вы оцениваете нынешнюю международную обстановку? — неожиданно спросил Стеннес.

— Как видите, мы живем в период по существу начавшейся большой войны, — подумав, ответил разведчик.

Стеннес был удовлетворен ответом.

— Гитлер говорил своим генералам, что при захвате Австрии и Судет никто из великих держав не выступит против Германии. К сожалению, он оказался прав. С молчаливого одобрения великих держав творится нечто ужасное. Я считаю своим долгом предупредить вас, что Германия активно готовится к войне против СССР. Моя информация основывается на достоверных данных.

— Что вас побуждает к подобной откровенности? Вы понимаете, что я должен задать этот вопрос, — сказал Тищенко.

— Я в настоящее время беспартийный, — ответил Стеннес. — Моя главная цель — свергнуть Гитлера и создать демократическую Германию, но не коммунистическую и не социалистическую. Ни коммунисты, ни социалисты попросту не смогут удержать власть. В то же время власть будет прочной лишь тогда, когда будет существовать политическая свобода и равенство участия партий в выборах.

— Я понял: цель вашей жизни — уничтожить режим Гитлера.

— Но не только это. Когда Гитлер будет низвергнут, необходимо, учитывая особенности нынешней мировой обстановки, заключить союз, какое-то соглашение между Германией, СССР и Китаем. Этот альянс станет базой их успешного экономического развития, без каких-либо территориальных притязаний с чьей бы то ни было стороны, — подчеркнул Стеннес.

Из дальнейшей беседы Тищенко выяснил, что, по убеждению Стеннеса, работа против Гитлера и антигитлеровское движение в Германии должны начаться с армии, поскольку Гитлер может явиться причиной возникновения новой мировой войны, гибельной для Германии. С ее началом, по словам Стеннеса, лидерам немецкой антигитлеровской эмиграции следует создать правительство новой Германии и добиваться его международного признания. Одновременно необходимо сформировать, например, немецкий легион из антифашистов, который вместе с союзниками принял бы участие в вооруженной борьбе против гитлеровского режима.

В планах Стеннеса было немало здравого смысла, и Тищенко внимательно слушал собеседника.

— В мои обязанности советника Чан Кайши входит, — заявил далее Стеннес, — также руководство его разведкой. Я обмениваюсь здесь информацией с представителями разведок США, Англии и Франции. Я мог бы на «джентльменской» основе делиться информацией и с Советским Союзом, но не раскрывая моих источников информации. Мой опыт подсказывает, что так будет наиболее безопасно для всех, особенно для тех лиц, которые мне доверяют и добывают для меня информацию.

— Нам нужны союзники в борьбе против Гитлера, и в вашем лице мы видим единомышленника и друга. Что же вы хотите взамен? У нас деловой разговор, и мой вопрос, надеюсь, не выглядит неуместным.

— За все, что я вам буду передавать, я прошу только одного: в случае необходимости помочь мне проехать в Европу через СССР, когда для этого наступит время.

В Москве внимательно проанализировали содержание беседы Тищенко со Стеннесом. Все сошлись во мнении, что это было открытое выражение согласия немецкого советника сотрудничать с разведкой во имя уничтожения режима Гитлера. Предложение, судя по всему, было искренним.

На Лубянке на Стеннеса завели личное дело, закодировав его как «Друг». Дело было особой секретности и выдавалось только с разрешения высокого начальства.

Удачно начавшиеся отношения между внешней разведкой и «Другом», однако, внезапно вскоре оборвались. В архивных делах не сохранились документы, которые могли бы пролить свет на это непонятное явление.

25 ноября 1940 г. резиденту советской разведки в Токио Долбину (так как другие возможности отсутствовали) было послано указание, подписанное Берией, разыскать Стеннеса и восстановить связь. В конце декабря Долбин встретился с «Другом», который заявил, что рад возобновлению контакта, отсутствие которого его тяготило и наводило на невеселые размышления. Он по-прежнему хотел бы посетить Советский Союз, но сейчас условия еще не созрели.

Докладывая в Москву о встрече с «Другом», Долбин предложил учесть предстоящий проезд через Москву в Китай супруга Стеннеса. Она могла бы под предлогом «болезни» задержаться в столице СССР, а Стеннес ее бы навестил.

Берия вызвал к себе заместителя начальника разведки П.А. Судо-платова и поинтересовался, что он думает по поводу предложения Долбина и что может дать приезд «Друга» в Москву.

Судоплатов счел целесообразным проведение этой операции и убедил в этом Берию.

С целью осуществления намеченной операции в Шанхай после Нового года выехал представитель Центра Василий Михайлович Зарубин.

«Друг» принял Зарубина на вилле, расположенной во французском квартале Шанхая, где обосновался с весны 1940 года.

Высокий, элегантный, во френче и бриджах защитного цвета, Стеннес встретил московского гостя на пороге виллы и пригласил пройти в салон. Зарубин без труда договорился с «Другом» о создании условий для его приезда в Москву. Стеннес написал для жены записку, в которой просил задержаться в Москве, рекомендовал Василия Михайловича как своего хорошего друга по Китаю, который объяснит ей все остальное.

Вместе с тем предложенная Зарубиным материальная помощь с нашей стороны была решительно Стеннесом отклонена и едва его не оскорбила.

— Я согласен сотрудничать с вами в соответствии с моими убеждениями, а не ради получения денег, — слегка нахмурившись, произнес «Друг». — Я не коммунист и едва ли когда-нибудь им стану. Но кем бы я ни был, я всегда и всеми средствами буду бороться против Гитлера, и именно поэтому я с вами.

— Мы рассматриваем наши отношения как союзнические в борьбе против общего врага. Следовательно, мы единомышленники, — уточнил Зарубин.

— Сейчас, когда Гитлер одерживает одну победу за другой, — вернулся «Друг» к политическим вопросам, — невозможно начать что-либо серьезное в самой Германии. Но после тяжелых поражений настроения в Германии могут измениться не в пользу Гитлера.

— Когда это может произойти? — спросил Зарубин.

«Друг» надолго замолчал, а потом ответил:

— Каким бы ни был исход теперешних сражений в Европе, Гитлер не остановится и обязательно выступит против СССР. Важно проникнуть в планы Гитлера, чтобы вовремя суметь их парализовать. В настоящее время в интересах СССР помогать Китаю, который «скует» сухопутные силы Японии. Тогда последняя не сможет помочь Гитлеру в решении европейских дел, как того добивается немецкий канцлер.

— Германия и Япония — союзники по «Антикоминтерновскому пакту» и стремятся выступать согласованно, — сказал Зарубин.

— Далеко не все благополучно в германо-японских отношениях. На Гитлера, — заметил Стеннес, — по возможности, следует оказывать давление, тогда он будет действовать более осмотрительно.

«Друг», видимо, подразумевал, что внешнеполитические трудности Германии усилят оппозиционные Гитлеру настроения внутри страны.

Он рассказал Зарубину, что, по сведениям крупного чиновника, прибывшего на днях из Германии, выступление против СССР в военном и экономическом отношении практически подготовлено. Оно намечено на конец мая 1941 года. Все высшие военные и гражданские круги Германии считают, что война с Советским Союзом продлится не более трех месяцев. Гитлер намеревается захватить Донбасс и Украину, обеспечив таким образом немецкую промышленность углем и железом. Если война с Англией закончится до осени 1940 года, упомянутые круги сочли бы возможным добиться соглашения с СССР без вооруженного конфликта.

— Вы верите в это, Стеннес?

— Это противоречит всей логике Гитлера, но так говорят. Лично я думаю, что война Германии против Советского Союза обернется катастрофой для гитлеровцев.

Полученную от «Друга» информацию Зарубин передал в Москву 23 февраля 1941 г., добавив, что агент пока не может выехать в СССР. «В беседах со мной, — писал Зарубин, — Стеннес настойчиво утверждал, что Гитлер полностью подготовился к войне с Советским Союзом. Он предупреждает нас, и мы должны из этого сделать соответствующие выводы».

Следом за этим сообщением Зарубин доложил в Москву, что прибывший в Шанхай токийский корреспондент газеты «Франкфуртер цайтунг» Рихард Зорге тоже сообщил «Другу» о крайней напряженности советско-германских отношений и неизбежности вооруженного конфликта в ближайшие недели. Естественно, «Друг» не знал, что Зорге направляет свои сообщения непосредственно в Москву.

Прощаясь с Зарубиным, «Друг» сказал, что, исходя исключительно из идейных побуждений, он согласен информировать СССР (раньше речь шла лишь о «джентльменских» отношениях) по важнейшим вопросам политики и просит дать ему для этой цели связника.

В.М. Зарубин, выполнив данное ему поручение, возвратился в Москву. Грянула Великая Отечественная война, и Стеннес не смог выехать в СССР.

Наряду с острыми текущими вопросами разведка не прекращала наблюдение за развитием внутриполитической обстановки в Германии, оппозицией и ее возможными действиями. 20 декабря 1941 г. в разведке подготовили аналитическую записку, в которой, в частности, отмечалось, что наиболее определенной по своим целям и задачам, влиянию среди военных является оппозиционная группировка, возглавляемая генерал-полковником Беком. Она выступает за немедленное окончание войны, освобождение оккупированных вермахтом территорий, кроме Австрии и Судет, за справедливый мир, но не новый Версаль и сохранение Германии в границах 1939 года. Внутреннее устройство Германии должно быть подобным демократиям Скандинавских стран. С Беком был связан «Друг», и руководство разведки учитывало это обстоятельство в своих планах на будущее.

Во время войны с «Другом» периодически встречался оперативный работник легальной резидентуры в Шанхае Рогов, официально занимавший должность корреспондента ТАСС. «Друг», как обещал Зарубину, информировал Рогова по важным вопросам германо-японских отношений, о политике Германии и Японии в отношении Китая и о том, что было особенно ценно, выступит ли Япония против СССР. Информация «Друга» высоко оценивалась в Москве.

На встрече с Роговым в конце января 1942 года «Друг» сообщил об аресте в Японии группы, в которую входил Зорге.

— Не обвиняют ли арестованных в связях с СССР? — поинтересовался Рогов.

— Вам это уже известно? — слегка удивившись, спросил Стеннес.

— Нет, я пока не могу ничего определенного утверждать на этот счет. Но известный антисоветизм японцев заставляет предположить, что все постараются списать на «русский шпионаж».

«Друг» молчал. Когда пауза непростительно затянулась, он спокойно сказал:

— Японцы могут меня тоже здесь арестовать.

Подробная шифртелеграмма о разговоре Рогова с «Другом» и об аресте Зорге ушла в Москву 22 января 1942 г. Начальник разведки Фитин, прочитав ее, высказал мнение, что «Друга» стоило бы взять в СССР. Но в более высоких сферах это предложение не нашло поддержки.

…Еще до капитуляции Японии во Второй мировой войне в Центр из Китая поступило сообщение одного из наших агентов, касавшееся Стеннеса. В шифртелеграмме высказывалось предположение о возможном включении Стеннеса в работу организаций «Свободная Германия» и «Свободные офицеры». Кто-то из высшего руководства, не поставив свою подпись, через все сообщение размашисто написал: «Источник переоценивает личность Стеннеса. Он уже не такая крупная фигура, чтобы его местопребывание влияло на политику и взаимоотношения государств».

«Друг», не чувствуя поддержки, высказал Рогову сомнения в целесообразности своего возвращения в Германию.

В начале 1947 года при встрече с Роговым «Друг» рассказал, что американцы уже давно предлагали ему работать на них в немецкой разведке и даже включили в список репатриантов, отбывающих в Германию. «Друг» наотрез отказался иметь какие-либо дела с американцами и в 1948 году с войсками Чан Кайши отбыл на остров Тайвань. Через жену он переслал Рогову записку с берлинским адресом на случай возобновления контакта, когда он все же возвратится на родину.

Только в начале 50-х годов Стеннес прибыл в Германию и поселился у сестры в английской зоне оккупации. Его жена получила крупное наследство после гибели отца и выезжала в Берлин для оформления своих прав. С конца 1951 года «Друг» начал выпускать еженедельный информационный бюллетень по вопросам внешней и внутренней политики, распространявшийся среди крупных промышленников и банкиров. Цель, которую при этом преследовал Стеннес, состояла в экономическом возрождении Германии и ее полном отказе от милитаризации. Он активно восстанавливал прежние и заводил новые политические связи.

Один из западногерманских журналов обрушился на Стеннеса с серией статей, обвиняя его в том, что он пытается создать в Германии «социал-имперскую» партию, а также якобы является агентом службы безопасности ГДР.

Представители аппарата уполномоченного КГБ СССР в Берлине провели несколько ознакомительных встреч с «Другом». При этом Стеннес заявил, что готов продолжить сотрудничество с советской разведкой на «чисто немецкой основе», действуя, пояснил он, в национальных интересах Германии.

Центр отклонил идею Стеннеса о совместной работе на «немецкой национальной основе», и аппарат КГБ СССР в Берлине прекратил с ним связь в 1952 году.

41. Весной в Женеве

Весной 1936 года туристский сезон в Женеве начался рано. Погода стояла солнечная, теплая, и туристы из Германии, Франции, Англии, США и других стран заполнили пустовавшие еще месяц назад отели, не спеша прогуливались по набережным Женевского озера, любуясь фонтанами и белыми лебедями, величаво скользившими по водной глади.

Прибавилось в Женеве и дипломатов, чиновников в связи с заседаниями различных комиссий в Лиге Наций. В крупных отелях один за другим шли дипломатические приемы. Оживление «чувствовалось в ресторанах и магазинах. Швейцарцы делали все, чтобы сервис был на высшем уровне.

Утром все кафе в центре города заполнялись посетителями. Завтракали, пили кофе, прохладительные напитки. Часам к 10 волна туристов спадала. В это время за столиками появлялись местные завсегдатаи и иностранцы, которым спешить было некуда.

В то ясное весеннее утро в двери одного из таких кафе ровно в 10 часов вошел мужчина лет 40, выше среднего роста, в элегантном сером костюме. Он не спеша взял с полки газету и прошел за свободный столик у окна. Заказав кофе, за который сразу же расплатился, он, казалось, полностью углубился в чтение газеты. По внешнему виду и манере держаться в нем легко было определить делового человека; чашка кофе и свежая информация из утренней газеты были, похоже, частью ежедневного, строго соблюдаемого ритуала. Через 5 минут в кафе появилась молодая женщина в белом платье. Она села за свободный столик, заказала кофе со сливками и пирожное. Глаза мужчины и женщины встретились. Она неторопливо открыла сумочку, вынула помаду и маленькое зеркальце, подкрасила губы, затем быстро убрала все в сумочку. После этого снова взглянула на мужчину в сером. Тот держал перед собой газету, но его глаза поверх газеты были устремлены на нее. Она поняла, что сигнал принят.

Примерно через 15 минут женщина подозвала официанта и стала расплачиваться. Мужчина встал, положил газету на полку и неторопливо пошел к выходу. На улице он прогулочным шагом прошелся вдоль ряда магазинов и ненадолго задержался у витрины с игрушками. Не спеша рассматривая плюшевых зверюшек, он успел оглядеть улицу и убедиться, что дама метрах в 40 идет за ним. Дойдя до перекрестка, мужчина свернул в тихий переулок и затем вышел на другую улицу, напротив книжного магазина. Войдя в него, он остановился у стенда книжных новинок и стал их рассматривать, наблюдая через окно за обстановкой на улице и за тем, как к магазину приближается «Эльза» — важный источник советской разведки, прибывшая в составе немецкой делегации на заседание одной из комиссий в Лиге Наций в качестве технического сотрудника. Мужчина в сером костюме, Федор Карпович Парпаров, был резидентом одной из нелегальных резидентур советской разведки в Германии.

Здесь, в магазине, «Эльза» должна была передать разведчику копии шифртелеграмм, отправленных в Берлин после первых двух заседаний комиссии.

Народу в магазине было мало, посетители копались в книгах, расставленных на стеллажах. «Эльза» прошлась по магазину, выбрала какой-то детектив и стала расплачиваться. Парпаров подошел к одному из стендов, раскрыл стоявшую там книгу, изъял из нее пакет, незаметно вложенный «Эльзой», и стал внимательно просматривать другие издания. Материалы, за которыми прибыл разведчик в Женеву, были получены. Места передач информации Парпаров обсудил с «Эльзой» еще в Германии, до поездки в Швейцарию.

Немецкая делегация задержалась в Женеве на две недели. За это время Парпаров три раза встречался с «Эльзой» и получал копии документов, которые направлялись в Берлин или поступали из МИД Германии в виде инструкций и указаний.

Контакт с «Эльзой» Федор Карпович установил через одного своего помощника немца, знавшего о ее антифашистских настроениях. Осторожный вначале личный контакт с «Эльзой» стал развиваться: ей было интересно обсуждать вопросы текущей политики с этим незаурядным человеком. На первых порах «Эльза» время от времени делилась отрывочными сведениями, которые ей становились известны по работе в МИД. Но затем под влиянием Федора Карповича стала действовать более активно, дело дошло до передачи копий секретных документов. В конце концов она стала передавать исключительно ценную информацию, которая получала высокую оценку в Центре.

Федор Карпович длительное время вел разведывательную работу в Германии. А до этого, как и многие его сверстники, прошел нелегкий путь через революцию, Гражданскую войну, суровые и голодные послевоенные годы.

Родился он в 1893 году в г. Велиж Псковской губернии. Трудовую деятельность начал с 14 лет учеником лесоэкспортной конторы в г. Риге, затем работал конторщиком в банке. В 1919 году добровольно вступил в Красную Армию, был рядовым красноармейцем, затем политинспектором 5-й армии, комиссаром штаба дивизии, комиссаром инженерных войск. В это время он познакомился с генералом Д.М. Карбышевым, который стоял во главе инженерных войск армии, и работал вместе с ним до своего отъезда с фронта. В связи с болезнью в 1920 году был демобилизован и направлен в Наркомпрос, где работал заместителем начальника административного управления. Одновременно учился на юридическом отделении МГУ, которое успешно окончил в 1924 году.

В 1925 году Парпаров поступил в Наркомвнешторг и вскоре выехал в Германию на работу в советское торгпредство. На работе за рубежом проявил себя грамотным, инициативным специалистом. В 1930 году ему было предложено перейти на работу в разведку.

Работать предстояло с нелегальных позиций. Он должен был уволиться из торгпредства и обосноваться на постоянное жительство в Германии. В тот период такая легенда выглядела естественно. Поток эмигрантов из России еще не иссяк, и власти многих европейских стран относились к этому весьма лояльно.

Операция по оседанию в стране прошла успешно. Парпаров с женой и сыном получили вид на жительство в Германии как лица без гражданства, затем через связи оформил паспорт одной из стран Восточной Европы и для обеспечения себе более устойчивого положения «принял» гражданство небольшой латиноамериканской страны. Для немецких властей это выглядело нормальным явлением: многие выходцы из России принимали гражданство других государств и обзаводились иностранными документами. Некоторым удавалось получить даже немецкое гражданство.

Для пребывания и работы в стране нужно было организовать надежное прикрытие. В этих целях Парпаров открыл в Берлине экспортную контору. Затем создал несколько филиалов фирмы в ряде стран Западной и Восточной Европы, а также в Турции, Иране и Афганистане.

Оценивая начальный период работы, Центр сделал следующее заключение: «Закончилась программа вживания. Выполнена она блестяще. Сам он серьезный и опытный разведчик. Имеет возможность ездить по странам. Планируем поручить ему связь с наиболее ценной агентурой. Его следует использовать для завершения вербовок лиц, предварительная работа с которыми закончена».

Центр вскоре образовал агентурную группу под руководством Парпарова, которая затем была развернута в отдельную резидентуру.

Наиболее ценные сведения Парпаров добывал через «Эльзу». Некоторые секретные материалы попадали к Парпарову буквально со стола рейхсканцлера Гитлера.

Кроме прочего от «Эльзы» поступил ряд сообщений о деятельности видных германских военных разведчиков, в том числе адмирала Канариса. Особый интерес представляли материалы о посещении Канарисом Таллина летом 1937-го и весной 1938 года для установления контактов германской и эстонской военных разведок, данные о ходе сотрудничества между этими органами, направленные против СССР, а также документы о ведении наблюдений с одного из эстонских островов за маневрами Балтийского Краснознаменного флота, о немецких военных приготовлениях в Финляндии и Прибалтийских государствах, об агенте абвера в чешском Генеральном штабе и др.

За первую половину 30-х годов объем полученных от «Эльзы» материалов превысил 3 тыс. листов. Москва высоко оценивала ее деятельность. В характеристике Центра говорилось: «…принята в высших дипломатических кругах… постоянно бывает в Женеве и Париже. Имеет доступ к служебным документам (шифртелеграммы, доклады, дипломатическая и личная переписка членов делегации). Встречается с дипломатами, офицерами рейхсвера — членами делегации и разведчиками.

Последним доказательством честной работы источника может служить полученная нами от него последней почтой копия совершенно секретной инструкции, данной Гитлером германской делегации в Женеве, о позиции, которую должна занять Германия на конференции».

Когда обстановка в Германии резко осложнилась, Центр поручил Парпарову сконцентрировать все свои усилия на работе с «Эльзой».

В 1937 году Парпаров был направлен в Голландию, для того чтобы оценить появившиеся там возможности для организации разведывательной работы по Германии.

Прибыв в Амстердам, Федор Карпович познакомился через резидента «легальной» резидентуры с материалами на «Роберта», проживавшего в качестве эмигранта в Голландии. Из документов было видно, что «Роберт» был разведчиком одной из западных стран и вел работу по Германии. В связи с острыми разногласиями со своим резидентом он подал в отставку еще два года назад и остался на постоянное жительство в Амстердаме.

Оценив ситуацию, Парпаров решил установить с ним контакт.

Через некоторое время отношения приобрели дружеский характер, и «Роберт» рассказал о своей прежней работе в разведке. Выяснилось, что он имел на связи агентуру, работающую по военно-технической проблематике. После тщательного анализа данных, сообщенных «Робертом», и возвращения его к работе на советскую разведку он восстановил связь со своей прежней агентурой и стал снабжать Пар-парова важной информацией. Материалы «Роберта» освещали главным образом строительство военных судов, аэродромов и посадочных площадок. Сведения отличались точностью и высоко ценились Разведупром Красной Армии.

В характеристике Парпарова за 1937 год говорилось: «Работа Парпарова была плодотворной, прекрасный вербовщик по своему призванию, смелый, культурный, обладает выигрышной внешностью. Владеет немецким, английским и частично французским и испанским языками. Он дал нам несколько хороших, серьезных дел, которые не потеряли своего значения и сейчас».

Однако успешная работа была прервана в связи с отзывом Парпарова в начале 1938 года в Москву. Причиной его было предательство сотрудника военной разведки, знавшего Парпарова. После прибытия в Центр Федор Карпович некоторое время работал в его структуре. Однако судьба многих выдающихся разведчиков 30-х годов не обошла и нашего героя — 27 мая 1938 г. Парпаров был арестован. Как ему объяснили, причиной ареста были совместная работа с арестованными сотрудниками ИНО Гордоном и Силли, а также рекомендации, которые ему дали для работы в разведке уже репрессированные к тому времени Дерибас и Смирнов. Лишь в июне 1939 года следственное дело было закрыто «за отсутствием состава преступления».

Выйдя на свободу, Федор Карпович не раз обращался к руководству НКВД, предлагая восстановить контакт с находившимися у него на связи источниками. Однако ответа не получил. Через отдел кадров ему было предложено устраиваться на работу в народном хозяйстве.

До 1940 года Парпаров работал юрисконсультом на одной из фабрик Москвы. Затем его снова пригласили на работу в разведку. В конце 1940 года, когда подготовка Германии к войне против СССР шла полным ходом, Парпарову было дано задание выехать нелегально на встречу с «Эльзой». Цель — получение сведений, касавшихся подготовки Германии к войне на Востоке.

Задание было выполнено. «Эльза» сообщила о концентрации германской армии на юго-восточном направлении и передала другие сведения. Особо важное значение имела информация о наращивании Германией своих войск на югославской границе, которые затем, как известно, были введены в эту страну для подавления народного восстания. (Это несколько отсрочило время нападения Гитлера на СССР.)

Активная работа с «Эльзой» продолжалась до весны 1941 года. Связь с ней прервалась в связи с началом войны.

Забегая вперед, отметим, что после окончания войны в 1945 году были предприняты активные поиски «Эльзы». Разведка намеревалась выяснить ее положение и оказать в случае необходимости материальную помощь, поскольку Германия после поражения в войне переживала тяжелые времена. После многочисленных попыток удалось наконец отыскать родственника «Эльзы», который сообщил, что в результате полученной во время бомбардировки контузии она находится в больнице в американской зоне оккупации в безнадежном состоянии. Вскоре «Эльза» скончалась.

В конце 1940-го и в начале 1941 года Парпаров с легальных позиций выполнял задание Центра в Прибалтике. Война застала его в Литве. Вместе с ним находилась и его семья. Эвакуироваться пришлось под непрерывными бомбежками и под огнем немецких танков. С большим трудом добрались до Москвы. Пройдя военные сборы, он получил новое задание. Ваш фронт, сказали ему руководители разведки, находится за линией фронта. Ему предстояло отправиться в Швейцарию и с территории этой страны организовать работу по сбору информации в Германии.

В Европу было решено следовать через восточные государства, в частности через Иран. Предполагалось использовать для этого приобретенный им в свое время паспорт одной из латиноамериканских стран. Разведчик должен был продлить документ, так как срок его уже истек. Однако в посольстве отказались продлить документ. Использовать другие возможности для выезда в Швейцарию тоже не удалось. Запасные варианты разработаны не были.

В апреле 1943 года Парпаров был отозван в Москву и направлен на работу в 4-е управление НКГБ СССР, которое занималось ведением разведки и организацией диверсионной работы на территории, занятой противником.

В 1944 году Федор Карпович как крупный специалист по Германии был переведен в Главное управление по делам военнопленных и интернированных. Особое место отводилось работе с бывшим командующим 6-й немецкой армии фельдмаршалом Паулюсом.

Фельдмаршал принадлежал к элите германского генералитета, участвовал в разработке плана «Барбаросса», был знаком с военнотеоретическими концепциями и практическими замыслами высшего немецкого командования. Парпаров сумел установить нормальные отношения с фельдмаршалом, обсуждал с ним различные военные вопросы, что учитывалось при выработке прогнозов развития событий на различных участках советско-германского фронта.

Важное значение работе с Паулюсом придавалось после окончания войны, во время подготовки к Нюрнбергскому процессу, на котором Паулюс должен был выступить свидетелем обвинения. К этому времени он вступил в Антифашистский союз немецких офицеров, а затем в Национальный комитет свободной Германии.

Готовясь к процессу, фельдмаршал много работал над материалами, касавшимися разработки планов развязывания войны в Европе, захватов Франции, Бельгии, Голландии, Дании и др., разработки и осуществления плана «Барбаросса».

Федор Карпович помогал в подборе интересовавших Паулюса материалов. Это позволило последнему успешно выступить на Нюрнбергском процессе.

В знак благодарности за эту помощь и содействие в ознакомлении с жизнью народов Советского Союза, его культурой и историей он подарил Федору Карповичу две написанные им самим картины. Мало кто знает, что Паулюс был не только крупным военным деятелем, но и неплохим художником. Одна из этих картин, переданная сыном Федора Карповича, находится сейчас в музее Русской армии.

В связи с репатриацией немецких военнопленных из СССР 24 октября 1953 г. фельдмаршал Паулюс выступил с заявлением в адрес советского правительства, где были такие слова: «Прежде чем я покину Советский Союз, я хотел бы сказать советским людям, что некогда я пришел в их страну в слепом послушании как враг, теперь же я покидаю эту страну как ее друг».

Читая в семейном кругу в газете заявление Паулюса, Федор Карпович заметил, что рад перемене, которая произошла с фельдмаршалом, и доволен, что в это дело он внес посильную лепту.

После войны Парпаров участвовал в составе рабочих групп в подготовке Потсдамской конференции, Нюрнбергского процесса и мероприятиях, связанных с организацией деятельности оккупационных властей.

Здесь он встретился с сыном, которого не видел с 1941 года. Война разбросала их по разным фронтам. Лев Федорович воевал под Сталинградом, был ранен, а к концу войны оказался в Берлине. Здесь во время Потсдамской конференции и произошла их встреча.

Долго отец с сыном ходили по улицам Берлина, по знакомым местам, вспоминали тревожные довоенные дни. Ведь вместе с родителями Лев находился в Германии и выехал в Москву в 1938 году, когда ему уже шел четырнадцатый год. Хотя он и не знал, что его отец является советским разведчиком, но догадывался, что тот занят какой-то опасной антифашистской работой.

Вспоминая о своей встрече с отцом в Берлине, он говорил: «Представляете, какая радость светилась в глазах у отца. Пройти через такой ад и остаться живыми — это невероятно. И где встретиться — в Берлине, в фашистском логове, где схватка с фашистами у отца началась еще в начале 30-х годов».

Федор Карпович был не только талантливым разведчиком, но и хорошим другом, с большой нежностью относился к жене Раисе Иосифовне. Он не был поэтом, но часто писал ей стихи о любви. В семейном архиве они не сохранились, но судить о них можно по последнему стихотворению, написанному им за несколько дней до кончины.

В часах песочная струя

Иссякает понемногу.

Сударыня, ангел, супруга моя,

То смерть меня гонит в дорогу!

Смерть из дому гонит меня, жена,

Тут не поможет сила.

Из тела душу гонит она,

Душа от страха изныла.

Увы, не поможешь слезой да мольбой,

Хоть плачь, хоть ломай себе руки!

Ни телу с душой, ни мужу с женой

Ничем не спастись от разлуки!

В середине 50-х годов Парпаров тяжело заболел. Разведчик знал, что дни его сочтены. Скончался он в 1959 году.

42. На заре атомного шпионажа

Открытие лордом Резерфордом в 1919 году способности атомов одного химического элемента превращаться в атомы другого в результате облучения альфа-частицами (ядрами атомов гелия) захватило воображение физиков. По мере углубления исследований в области ядерной физики возникла перспектива получения атомного взрывчатого вещества и создания на его основе грозного оружия. С 1940 года все работы в этой области стали засекречиваться.

Советская научно-техническая разведка в 30-е годы не проходила мимо этих достижений, хотя каких-либо далеко идущих выводов сделать еще не могла…

Берлин. Лето 1931 года. На перрон берлинского вокзала Шёне-фельд из поезда, прибывшего из Москвы, вышел высокий, плотного телосложения человек. Это был директор Ленинградского физико-технического института академик А.Ф. Иоффе. Ленинградский ученый прибыл в Берлин по приглашению немецкого физика доктора Ланге.

Лаборатория Ланге, так же как и институт, возглавляемый академиком Иоффе, занималась работами по созданию ускорителей частиц высоких энергий порядка 20 и 50 млн вольт.

Знакомясь с лабораторией доктора Ланге, Иоффе обратил внимание на молодого стройного человека, хорошо говорившего по-русски. Им оказался инженер Герберт Муравкин, приехавший в Берлин из России еще в 1924 году с отцом, советским гражданином. В Берлине Муравкин завершил образование, получил диплом инженера, а затем и степень доктора физико-технических наук. Познакомившись с Му-равкиным поближе и убедившись в его глубоких знаниях и одаренности, Иоффе пообещал юноше субсидию в 300 марок в месяц, пока он будет находиться в Германии, а когда окончатся работы по созданию первого генератора, пригласил его в свой институт на должность старшего инженера. Однако из-за препятствий юридического порядка — Муравкин не был иностранным гражданином — выхлопотать в СССР обещанную ему субсидию Иоффе не смог.

От Муравкина академик узнал, что лаборатория доктора Ланге работает над созданием генераторов высокой мощности по контрактам с двумя крупнейшими немецкими фирмами — АЕГ и «ИГ Фарбе-шшдустри». В Советском Союзе проблемой таких генераторов кроме ленинградского института занимался Харьковский физикотехнический институт. Муравкин также рассказал Иоффе, что обе немецкие фирмы выражали готовность сотрудничать с тем и другим институтами, но только при условии, что те закупят их оборудование, а изобретения советских физиков будут запатентованы на имя АЕГ и «ИГ Фарбениндустри». Что касается лично Муравкина, то АЕГ отказалась заключать контракт с ним из-за его советского гражданства.

Заместитель резидента внешней разведки в Берлине по научно-технической линии Г.Б. Овакимян, в отличие от Иоффе, сумел добиться от Наркомтяжпрома субсидию для Герберта Муравкина и предложил ему сотрудничество. Муравкин дал свое согласие и стал регулярно знакомить Г.Б. Овакимяна с материалами, которые он получал в немецких институтах.

После отъезда Овакимяна из страны связь с Муравкиным обеспечивали сотрудник резидентуры Вячеслав и старший группы научно-технической разведки Филипп. От Муравкина поступали материалы, получавшие в Харьковском физико-техническом институте высокую оценку. В сентябре 1932 года эти материалы были переданы начальнику управления связи РККА, которое финансировало тогда создание в Харькове ускорителя на 2,4 млн вольт. В том же сентябре 1932 года в «Правде» было опубликовано сообщение Харьковского института физики об осуществлении им деления атома.

Заинтригованный этой публикацией, доктор Ланге прямо спросил у Муравкина: «Вы не знаете, по какому способу в Харькове расщепили атом — по нашему или по английскому?» (В Америке в то время также работали над этой проблемой такие ученые, как Милликен, Туве, Лауритц, но с менее мощными ускорителями.) Муравкин ответил, что ему известно только то, что было опубликовано в прессе. На это Ланге заметил: «Вряд ли Харьков сделал это самостоятельно. Я подозреваю, что здесь не обошлось без кое-кого».

Это высказывание Ланге, естественно, обеспокоило Центр. Поэтому начальник разведки Артузов в ноябре 1932 года обратился в Экономическое управление ОГПУ с запиской, в которой говорилось: «В целях сохранения источника в АЕГ считаем необходимым принять меры к охране харьковского института от возможной разведки «АЕГ», и в особенности — к охране материалов нашего источника, изложенных в рукописях и чертежах его почерком. Дополнительные материалы по высоковольтному генератору при сем прилагаем».

Видимо, в целях зашифровки нашего источника ведущий харьковский физик А.И. Лейпунский осенью 1932 года писал доктору Ланге: «Существует всего три лаборатории, которые серьезно занимаются применением высокого напряжения для исследования атомного ядра. Это Ваша лаборатория, лаборатория Кокрофта в Англии и наша. Очень желательно, чтобы вышеназванные лаборатории работали в постоянном тесном контакте». В этом же письме Лейпунский обещал содействовать поездке Ланге в Харьков. Перед этим доктор Ланге по приглашению Иоффе побывал в Ленинграде.

Сам Ланге, несмотря на подозрения, был заинтересован в сохранении Муравкина как сотрудника лаборатории и активно продолжал поддерживать его. В официальной характеристике на Муравкина Ланге писал: «Доктор Герберт Муравкин около двух лет принимает участие в работе института по созданию ускорителя заряженных частиц высоких энергий для исследований в области расщепления атомного ядра и лучевой терапии рака. При этом он хорошо себя зарекомендовал во всех отношениях и в значительной степени способствовал осуществлению этого проекта, так что его дальнейшая деятельность в этой области безусловно вызывается интересами дела».

Однако в середине 1933 года полицай-президиум Берлина потребовал от Муравкина доказательства лояльности Германии, угрожая в противном случае высылкой. Такое требование было вызвано тем, что еще в студенческие годы Муравкин связал себя с обществом эсперантистов, а на всегерманском конгрессе этого общества в 1932 году представлял его левое, прокоммунистическое крыло. Не помогло и заступничество Ланге, посетившего полицай-президиум. В апреле 1933 года Муравкин вернулся в Советский Союз. Перед отъездом он передал в резидентуру свои последние материалы об ускорении частиц высоких энергий.

В Москве с ученым подробно побеседовали сотрудники технического отдела Экономического управления ОГПУ. В ходе этой беседы Муравкин заявил, что «хотел бы поработать в институте, наиболее приспособленном и обеспеченном для всего комплекса выработки и утилизации токов высокого напряжения. Там должен быть построен мощный импульсный генератор с ответвлениями для использования в военном деле, медицине, сельском хозяйстве и химии». Эти соображения Муравкина сотрудник подразделения НТР Центра К.А. Дунц изложил в рапорте, прося у начальства указаний о том, куда направить Муравкина на работу.

Осенние дни 1933 года Муравкин провел в Москве, с интересом посещая выставки и театры. Беспокоила мысль о родителях, которые еще оставались в Германии, о политической обстановке там.

В начале ноября 1933 года Муравкин был зачислен в НИИ связи и электромеханики РККА для «работы по сверхвысоким напряжениям и атомному ядру». В этой связи Муравкина принимал М.П. Тухачевский, который отлично понимал значение атомной энергии. Он оказал содействие в переезде родителей Муравкина из Берлина в Москву.

Но НИИ РККА оказался не приспособленным для намеченных Муравкиным работ. Тогда он уже сам вновь обратился к Тухачевскому, который предложил создать Муравкину все необходимые для его работы условия в Ленинградском электрофизическом институте (ЛЭФИ). В ЛЭФИ Муравкин активно включился в работу, но из-за организационных неурядиц не получил поддержки со стороны руководства института, а в мае 1935 года вообще был уволен из института, а его группа расформирована.

К.А. Дунцу и заместителю начальника разведки Б.Д. Берману стоило немалых трудов вернуть из ЛЭФИ научный архив Муравкина. После его увольнения сотрудник спецотдела этого института в ответ на их просьбу писал: «Значительная часть материалов не представляет ценности в научном отношении. Кроме того, материалы являются черновыми набросками и небрежно составлены, что не дает возможности с ними разобраться. Да вряд ли Муравкин и сам с ними разберется. Вообще же эти материалы в значительной части без ущерба могут быть уничтожены. Муравкин с ними только поднимает шум».

Увольнение Муравкина из ЛЭФИ совпало со временем, когда в харьковском институте группа физиков во главе с Ландау подвергалась гонениям за то, что занималась «неактуальной проблемой расщепления атомного ядра». Хотя, по данным разведки, именно в это время американцы стали интересоваться тем же Ланге и его коллегами.

Что же касается Муравкина, то, получив из ЛЭФИ свой архив, он попросил К.А. Дунца снабдить его материалами Калифорнийского технологического института и Принстонского университета для ознакомления с уровнем американских работ по той же теме.

26 сентября 1935 г. в Экономическом управлении ОГПУ было подготовлено для Муравкина письмо в ЛЭФИ, в котором говорилось: «ИНО ГУГБ считает возможным восстановление Муравкина на работе в ЛЭФИ и допущение его к проводившимся уже совершенно секретным работам в области поражающих лучей». Подписывая это письмо, заместитель начальника разведки Берман красным карандашом написал: «Считаю не только возможным, но и нужным для дела использовать Муравкина по его специальности». Однако в ЛЭФИ Муравкин все же не попал.

В архиве внешней разведки сохранилась подписанная начальником внешней разведки А.А. Слуцким справка на Муравкина от апреля 1936 года о том, что каких-либо компрометирующих его сведений не имеется. Время для безработного Муравкина тянулось слишком медленно. Наконец ему помогли устроиться во Всесоюзный энергетический институт в Москве.

Наступал трудный период, связанный с недоверием к людям, особенно тем, кто длительное время проживал за границей. Еще через полгода Муравкин был арестован органами НКВД. Дальнейшая его судьба не известна.

43. Ганс-Генрих Куммеров — ученый, патриот, антифашист

В конце ноября 1942 года резидент военной разведки Кент — Анатолий Маркович Гуревич — передал из Брюсселя в Центр ценную информацию, полученную от Шульце-Бойзена, одного из руководителей берлинской антифашистской организации. В Берлине Гуревич оказался в результате договоренности, достигнутой между руководством внешней разведки и Разведывательного управления Красной Армии. Среди сведений, сообщенных берлинскими антифашистами, были данные и о том, что «немецкие летчики имеют те же противогазы, что и пехота». Советскому командованию были хорошо известны эти противогазы, изобретателем которых являлся инженер, доктор технических наук Ганс-Генрих Куммеров.

В 1933 году немецкий патриот, антифашист Куммеров выразил готовность вести разведывательную деятельность в пользу Советского Союза. В записках, написанных им 24 января 1943 г. в каторжной тюрьме Плетцензее и найденных там после 1945 года, он объяснил свое решение следующим образом: «Выражение и понятие «шпион», «шпионаж» в их обычном смысле не отражают сущности моего поведения… Это поведение, позиция, образ действия органически возникли в коммунистических и сочувствующих им кругах с тех пор, как коммунистическое мировоззрение нашло свою родину в России. Речь шла о том, чтобы содействовать ее техническому развитию и оснастить в военном отношении для защиты от соседей, откровенно алчно взиравших на эту богатую, перспективную страну, население которой составляли замечательные, идеальные по своему мировоззрению люди, но еще слабые в области техники и т. п. С этой целью их друзья во всем мире помогали своим русским единомышленникам делом и советом, передавая им все необходимые знания, а особенно сведения о вооружении, которое могло и должно бы то быть использовано для нападения на Россию, и связанные с подготовкой этого нападения военные тайны. Защита и оборона были (тогда, во всяком случае, безусловно) само собой разумеющейся задачей, учитывая тот примитивный уровень, который был унаследован страной от царского режима». «…Друзья России с чистой совестью, следуя своим идеалам, стали пересылать в нее технические тайны военных фирм, которые движимы лишь интересами собственной наживы. Так поступил и я… Все мы знали, что они никогда не будут использованы против миролюбивых народов (например, наших собственных), а послужат только для обороны, что является морально оправданным».

Куммеров, талантливый ученый, интеллигент, оптимист по натуре, нашел смысл жизни в борьбе против нацистов. Он был сыном тайного советника, профессора и начальника отдела провинциальной коллегии по делам школ. После окончания школы Ганс-Генрих Куммеров изучал в Берлинском университете историю музыки и философии, с 1923 года учился в берлинской Высшей технической школе. В 1927 году он получил диплом инженера, в 1929 году стал доктором наук. Тогда же поступил на завод акционерного общества «Газглюлихт-Ауэр-гезельшафт» в Ораниенбурге, под Берлином. В дальнейшем высокоодаренный инженер служил в конструкторском бюро фирмы «Леве-радио АГ», в годы фашизма выполнявшей важные военные заказы. Кроме того, сотрудничал в Имперском биологическом бюро сельского хозяйства и лесоводства.

Контракт с фирмой «Ауэр» истекал в 1932 году, и Куммеров не собирался его продлевать. Ему претили узкий меркантилизм и бездушие хозяев фирмы, использовавших инженерный талант своего служащего для безудержного обогащения. Как профессионал Куммеров был уже известен за пределами Германии, и ему предлагали работу французы и японцы. Однако тридцатилетний инженер предпочел Россию. Он не скрывал намерения выехать в страну, поразившую его воображение, и найти там приложение своим недюжинным способностям и замыслам. Он даже посетил полпредство СССР в Берлине, чтобы выяснить порядок оформления въезда в Советский Союз. В полпредстве судьба столкнула его с молодым сотрудником внешней разведки Г.Б. Овакимяном, инженером-химиком по образованию, доктором технических наук. Овакимян и Куммеров быстро нашли общий язык и произвели друг на друга самое благоприятное впечатление. Овакимян доложил в Москву об установлении контакта с Куммеровым, о полученных от него важных данных о составе боевых отравляющих веществ и предложил в переписке именовать его «Фильтром». В оперативной переписке псевдоним закрепился за Куммеровом.

Москва дала высокую оценку действиям резидентуры по расширению информационных возможностей и полученным от «Фильтра» материалам. В связи с отъездом оперработника и передачей Кумме-рова на связь другому разведчику очередная встреча с ним была назначена только на вторую декаду октября 1933 года.

Однако накануне встречи Куммеров прислал со своим знакомым записку в комиссию по выездам в СССР при полпредстве, что у него был произведен обыск, но ничего компрометирующего контрразведка не обнаружила. Тем не менее резидентура занялась осторожной проверкой поступившего сигнала и выяснением положения, в котором оказался ценный источник. Еще до получения окончательных результатов проверки резидент Берман в личном письме начальнику внешней разведки высказал мнение о целесообразности временной приостановки контакта с «Фильтром». В Москве расценили позицию резидента как чересчур осторожную. В конце ноября ему ответили: «Мы считаем целесообразным, если обстоятельства дела позволят, чтобы вы встретились с «Фильтром». Это можно было бы сделать после предварительной проверки и установления, действительно ли он был арестован и что он сейчас делает».

Выполняя указание Центра, ценный источник резидентуры, работавший в гестапо, 5 декабря 1933 г. обнаружил в документах полицай-президиума Берлина следующую запись, относящуюся к Гансу-Генриху Куммерову. «Куммеров, проживая в Ораниенбурге, познакомился с писателем Владимиром Госсманом, издающим со своим братом немецко-русскую газету «Москауер нахрихтен». Писатель в недалеком будущем выезжает в Советскую Россию. Он посоветовал Куммерову также переехать в Россию, где идет широкое промышленное строительство. После этого Куммеров решил отказаться от места на предприятиях «Ауэр», однако своих документов из фирмы не забрал. О своем намерении уехать в Россию он говорил с окружающими совершенно открыто. Одна из машинисток фирмы доложила об этом администрации, представив поведение Куммерова в тенденциозном свете. По этой причине у администрации возникли подозрения в отношении Куммерова, занимающегося, возможно, промышленным шпионажем. В свою очередь, администрация поставила на ноги полицию».

Особая настороженность администрации фирмы «Ауэр» объяснялась тем, что она выполняла военные заказы для нацистов. В Москве задумались над полученными сведениями. С одной стороны, они свидетельствовали о том, что препятствий для развития отношений с «Фильтром» нет. Но ранее направленное личное письмо резидента об аресте источника заставляло быть осторожными.

Прошло два года. В «легальную» резидентуру прибыл новый резидент, по-своему взглянувший на обстановку и стоящие перед ним задачи. От трех солидных источников почти одновременно к нему поступили сообщения, положительно характеризовавшие Куммерова. Высказывалось мнение о целесообразности установления с ним контакта. Москва на основании этой информации поручила резидентуре перепроверить, что в настоящее время известно полиции и гестапо о Гансе-Генрихе Куммерове. 28 ноября 1935 г. руководитель нелегальной резидентуры через свои возможности в гестапо выяснил и доложил в Центр: «Куммеров известен полиции и контрразведке только своими изобретениями. Против него ничего нет». Активная работа с ценным источником информации была возобновлена.

Оперработник резидентуры Михаил вызвал Куммерова на встречу. Тот пришел с образцами компонентов запускаемого в производство по заказу германской армии противогаза. Автором этой новинки был он сам. Михаил спросил: «Сколько это будет стоить?», имея в виду выплату источнику вознаграждения за столь неожиданный и щедрый подарок. «Фильтр» назвал сумму в 40 тысяч марок, имея в виду себестоимость изобретения. Михаила ужаснула эта цифра. По выражению его лица ученый понял, что возникло недоразумение. «Я передаю вам свое изобретение, как друг России, бесплатно, — заявил он. — Единственное, о чем прошу, это о том, чтобы в России знали обо мне и в случае необходимости я мог бы найти у вас убежище».

Он пообещал подробно информировать Михаила о некоторых новых боевых отравляющих веществах, технологии их производства, а также средствах защиты от них. Источник обещал к следующей встрече написать обо всем этом обстоятельную записку. «Вероятно, — заметил Куммеров, — представят интерес и сведения об опытах над животными с применением боевых отравляющих веществ и методы лечения от поражения ими, которыми занимается один из моих знакомых?» Михаил ответил, что это было бы ценным добавлением к обещанному докладу.

Доверенным человеком Куммерова стал его друг Эрхард Томфор, помощник директора фирмы «Леве-радио АГ», выполнявшей заказы военных ведомств. Он был не только высококвалифицированным специалистом, но и решительным противником фашизма. Сам организовывал акты хорошо продуманного саботажа, срывавшего выпуск военной продукции концерна. Как и Куммеров, он не был коммунистом. Вместе с тем, будучи широко образованным немецким интеллигентом, понимал значимость борьбы против фашизма.

На основе полученной от Томфора информации Куммеров сообщил представителю внешней разведки о том, что немецкие ученые и технологи усиленно работают над созданием аппаратов типа «радар» для определения высоты полета самолета на основе отраженных им радиоволн, акустической торпеды, аппаратов радиосвязи для танков. Через свои связи в научно-технических кругах Куммеров получил также данные о разработке в Германии технологии по выпуску синтетического бензина и каучука.

В 1936–1937 годах с Куммеровым регулярно встречался и руководил его деятельностью молодой разведчик А.М. Коротков, прибывший на должность сотрудника торгпредства. Торгпред Канделаки, встретив Короткова в послевоенные годы на одном из официальных приемов, заметил ему: «Я и не ожидал, Александр Михайлович, что в то далекое время вы у меня под носом занимались столь рискованными и важными делами. Никогда бы не подумал, что вы способны на такое!» «Увы, Иван Федорович, я и сейчас не могу посвятить вас в эти прошлые дела, — и добавил: — Конспирация, сами понимаете».

Получив новое срочное задание, Коротков выехал в другую страну, законсервировав, по сути, связь с Куммеровым. Ни резидентура, ни Центр не располагали подготовленными кадрами, чтобы продолжить сотрудничество.

В разведке и в жизни отдельных разведчиков нередко возникают самые неожиданные повороты. В начале сентября 1940 года А.М. Коротков снова оказался в берлинской «легальной» резидентуре. Резидент обратился в Москву с просьбой разрешить А.М. Короткову «как старому знакомому, находящемуся проездом в Берлине», встретиться с Гансом-Генрихом Куммеровым. Предстояло выяснить, каково его положение, какими он располагает возможностями, как настроен. Вскоре состоялась одобренная Центром встреча. Куммеров был рад появлению давнего друга, с которым откровенно поговорил обо всем, что его волновало. Он по-прежнему жил в пригороде Берлина с женой, у них появился ребенок, принесший супругам большую радость. Работал ученый в фирме, занимавшейся разработкой средств для уничтожения сельскохозяйственных вредителей. В мае 1939 года, рассказал Куммеров, его вызывали в гестапо по поводу истории, связанной с его желанием выехать в СССР, так как он был служащим фирмы «Газглюлихт-Ауэр-гезелыпафт», выполнявшей военные заказы. Перепроверив уже известные сведения и не найдя ничего предосудительного в поведении Куммерова, гестапо оставило его в покое.

Он поддерживает знакомство с несколькими старыми друзьями, прежде всего с Э. Томфором, который по-прежнему является его единомышленником. В заключение Куммеров заявил, что готов, как и раньше, помогать нам.

Получив отчет Короткова о встрече с «Фильтром», руководство внешней разведки предложило подобрать для связи с ним сотрудника, но к активной разведывательной деятельности пока не привлекать. С января 1941 года с Куммеровым начал регулярно встречаться молодой оперработник Егор. «Фильтр» передал ему сведения о пестицидах, выпускаемых германскими предприятиями, которые в ту пору были в стране закрытой темой. В марте 1941 года Куммеров рассказал Егору, что гестапо произвело в его квартире обыск после того, как он поместил в газете объявление о продаже некоторых старых вещей. Вероятно, гестапо восприняло это как подачу Куммеровым условленного сигнала для его иностранных корреспондентов. В Москве склонны были расценивать поступившую информацию как подтверждение того, что «Фильтр» продолжает находиться под наблюдением гестапо, поскольку является носителем ценных сведений.

С начала войны встречи с Куммеровым прервались. В январе 1942 года резиденту в Стокгольме были сообщены данные на «Фильтра» и условия явки, с тем чтобы послать к нему из Швеции надежного связника. В феврале в Германию направился агент стокгольмской резидентуры «Историк», встретившийся с Куммеровым и беседовавший с ним в соответствии с заданием Центра. По его словам, немецкий источник принял его с радостью и сообщил, что работал в последнее время на радиозаводе. Его вряд ли в чем-либо подозревают, так как никакой слежки за собой он не замечал. «Историк» поинтересовался у «Фильтра», не мог ли бы он принять у себя нелегально прибывавших в Германию лиц. Источник ответил, что это практически невозможно, поскольку поселок, где он обосновался, небольшой и все обитатели знают друг друга. Настроение немцев, по наблюдениям Куммерова, подавленное. Но открытых проявлений протеста не отмечается и нет признаков приближающегося социального взрыва. Действия германской авиации против Великобритании стали менее эффективными, так как англичане используют в системе противовоздушной обороны радары. Что касается использования Германией химического оружия на войне, то едва ли она рискнет сейчас пойти на этот шаг. К тому же признаков подготовки к ней пока не отмечается. Новым оружием, на которое Гитлер возлагает большие надежды, является 150-миллиметровый снаряд, уже примерно с месяц применяемый немцами на Восточном фронте. Куммеров сообщил данные о его устройстве и тактико-технические характеристики.

В Центре решили усовершенствовать связь с «Фильтром» и более активно использовать его информационные возможности. С этой целью заброшенному в Берлин агенту «Беку» были переданы по радио пароль и условия связи с источником. Но, к сожалению, «Бек» к этому времени был уже арестован гестапо и действовал под контролем. Коварная ловушка германской контрразведки захлопнулась. В декабре 1942 года «Бек», выполняя распоряжения гестапо, по рации сообщил в Москву, что якобы дважды безрезультатно звонил Кумме-рову. На третий раз к телефону будто бы подошла его жена и ответила, что муж в конце сентября был «мобилизован в армию».

В это время Ганс-Генрих и Ингеборг Куммеровы, а также Э. Том-фор уже были арестованы и подвергались жестоким допросам гестаповских следователей. Куммеров пытался взять всю вину на себя и отвести угрозу от жены и друга, пока для этого оставалась малейшая возможность. В своих записках, тайно написанных в тюрьме Плет-цензее, он написал: «Я пытался, пока это казалось целесообразным, прикрывать его (т. е. Эрхарда Томфора) и получил за это с избытком свою долю побоев, оплеух и т. п. Аккомпанементом служили злобная ругань, рычание, зуботычины, швыряние об стену и т. п., а также угрозы еще худших мер».

Чтобы сломить сопротивление антифашиста и развязать его язык, следователь пригрозил, что при дальнейшем запирательстве жена Куммерова будет казнена на его глазах. Свое обещание гестаповцы привели в исполнение, обезглавив Ингеборг Куммерову на гильотине. 18 декабря 1942 г. Ганс-Генрих Куммеров был приговорен имперским военным судом к смертной казни. Трижды он предпринимал попытки покончить с собой, но услужливые палачи спасали его, чтобы в конце концов повесить 4 февраля 1944 г. По приговору военно-полевого суда 13 мая 1943 г. Э. Томфор был также казнен.

В 1969 году по случаю 20-й годовщины провозглашения ГДР группа немецких антифашистов была награждена советскими правительственными наградами за помощь, оказанную Красной Армии, и вклад, внесенный в разгром фашистской Германии. Среди награжденных Президиумом Верховного Совета СССР орденом Красного Знамени значилось имя доктора Ганса-Генриха Куммерова, мужественного борца за справедливость и лучшую жизнь на земле.

44. «Красная капелла» 1935–1941 годы

Вряд ли найдется европейская страна, в которой так или иначе не писали бы о группе немецких антифашистов «Корсиканца» — Арвида Харнака и «Старшины» — Харро Шульце-Бойзена, неточно именуемой «Красная капелла». В разведывательных институтах Запада, утверждает известный французский публицист Жиль Перро, «капелла» изучается как организация, представляющая сплав антифашистского Сопротивления с элементами разведывательной деятельности, добившаяся в целом поразительных результатов. Вместе с тем большинство печатных выступлений, посвященных «Красной капелле», страдают односторонностью и неполнотой. Это, по-видимому, объясняется тем, что сведения о ней длительное время черпались преимущественно из мемуаров немецких контрразведчиков, боровшихся против «капеллы» и преследовавших ее участников как своих заклятых врагов.

Архив советской разведки на этот счет вплоть до последнего времени оставался закрытым, как, впрочем, и сейфы спецслужб США и Великобритании.

Так что же такое «Красная капелла»? С началом Великой Отечественной войны в эфир вышли и зазвучали мощным оркестром морзянки многочисленных антифашистских групп и нелегальных советских резидентов. Подпольных радистов гестаповцы называли «пианистами». Для их поимки было создано специальное подразделение (зондеркоманда) гестапо — «Красная капелла», объединившее тех и других в одно общее дело-формуляр, закодированное по имени этой команды. Со временем о гестаповских ищейках позабыли, а ее противников, попавших в лапы контрразведки, стали называть героями «капеллы». При этом смысл слова полностью изменился и стал синонимом стойкости и мужества. Среди преследуемых зондеркомандой антифашистов Германии на одном из первых мест по праву стоит группа Харро Шульце-Бойзена и Арвида Харнака. Ради освобождения Германии от гнета фашизма члены «капеллы» подвергали себя смертельному риску и приняли мученический венец. Но их жертвы были не напрасны. Они способствовали приближению краха Третьего рейха и показали всему миру, что помимо людей, безгласно покорных и слепо верящих в фюрера, были немцы, активно боровшиеся за новую, демократическую Германию. Различные по политическим взглядам, вероисповеданию, происхождению, положению в обществе, участники «Красной капеллы» в Германии принадлежали к различным инициативным группам Сопротивления. Утверждение, будто все они направлялись из единого зарубежного центра и что их руководителем якобы являлся советский военный разведчик Леопольд Треппер, ошибочно.

Берлинская группа Арвида Харнака и Харро Шульце-Бойзена пошла на добровольное сотрудничество с представителями советской внешней разведки ради получения помощи в ведении эффективной борьбы за свержение гитлеровской тирании. Если бы кто-нибудь предложил им деньги за это, они с негодованием отвергли бы подобную сделку. Немецкие патриоты выступили на стороне Советского Союза — государства, добивавшегося, по их мнению, претворения в жизнь принципов социальной справедливости. Идеи социализма, зародившиеся на Западе, в частности в Германии, были близки и понятны немецкой интеллигенции, объединившейся вокруг Харнака и Шульце-Бойзена. Гитлер в их глазах был разрушителем всего гуманного, демократического, прогрессивного.

Связи между антифашистами и представителями советской разведки носили характер партнерства. Этим объясняется, в частности, то, что группа «Корсиканца» и «Старшины», хотя и решала важные разведывательные задачи, не была классической единицей секретных помощников зарубежной державы. Связь с группой поддерживалась через «легальную» резидентуру внешнеполитической разведки в Берлине вплоть до нападения Гитлера на СССР.

Данный очерк, не претендуя на исчерпывающее освещение темы «Красной капеллы», предлагает прежде всего остановиться на мало или совсем не известных сторонах ее деятельности. Впервые говорится о советских людях, принимавших участие в этой сложной и важной операции, их нелегком труде, достижениях, а также допущенных промахах и просчетах, в том числе со стороны руководства разведки.

* * *

Стоя за занавеской окна, Милдред наблюдала ликование фашистов, отмечающих свой приход к власти.

— Что же делать, Арвид? — растерянно спросила она мужа. — Как теперь жить?

— Надо на какое-то время укрыться в провинции, — Арвид Хар-нак обнял за плечи Милдред. — Когда взлет страстей немного уляжется, вернемся в столицу Начнем копить силы. Будем бороться за Германию.

— Сможем ли мы?

— Уверен, что да. У нас найдутся и надежные друзья, которые помогут нам.

Назначение Гитлера канцлером Германии в 1933 году обострило обстановку в стране. Фашизм стремился террором окончательно уничтожить демократические и прогрессивные силы немецкого народа. Полное, казалось бы, торжество фашизма в стране поставило перед внешней разведкой СССР актуальную задачу: выйти в Германии на оппозиционные силы, способные выступить против Гитлера, выяснить, каково их положение, кого они объединяют, какой придерживаются стратегии и тактики, каковы намерения гитлеровского руководства во внутренней и внешней политике. Для этого необходимо было найти способы проникнуть в верхние эшелоны власти.

…Борис Моисеевич Гордон, заведующий консульским отделом посольства СССР в Берлине, нередко задерживался вечерами на работе. Гордон был руководителем «легальной» резидентуры НКВД и должен был не только организовывать получение закрытой информации, направлять работу сотрудников, но и видеть ее перспективы.

Однажды Гордон пригласил к себе первого секретаря посольства Александра Гиршфельда.

Немного поговорив о погоде, здоровье, положении в Германии, Гордон прямо спросил:

— Александр, вы хорошо знаете обстановку в Третьем рейхе. Вероятно, у вас есть друзья среди немцев?

— Да, разумеется. Кто вас конкретно интересует?

Гордон минуту обдумывал ответ.

— Меня привлекают в первую очередь порядочные немцы. А точнее — антифашисты. Я понимаю, что после случившегося в стране немцы научились прятать свои подлинные мысли. Но такой опытный человек, как вы, надеюсь, умеет разбираться в том, с кем имеет дело?

— Борис Моисеевич, еще когда я приехал в Германию в 1932 году, то познакомился с молодым умным парнем Арвидом Харнаком. Он родом из профессорской семьи, но вырос без отца, в нужде. В 23 года получил ученую степень доктора юриспруденции. Продолжил учебу в США, откуда вернулся с очаровательной супругой Милдред, американкой немецкого происхождения, доктором филологии. В 30 лет он защитил диссертацию «Домарксистское рабочее движение в Соединенных Штатах», получив ученую степень доктора философии. Что скажете? Его взгляды, насколько мне известно, вначале носили националистически-буржуазную окраску, но образование и жизненный опыт привели его к марксизму, сделали из него друга Советского Союза.

— Можно быть ученым, образованным человеком и ничего не видеть вокруг. Ученые часто бывают рассеянными.

— Только не Харнак. Он на редкость активен и очень наблюдателен. По своему положению — а работает он в министерстве экономики — весьма осведомлен практически по всем вопросам. Официально он не состоит в рядах ΚΓΙΓ, - продолжил Гиршфельд. — Однако по поручению партии Харнак участвовал в создании «Союза работников умственного труда», легальной массовой организации прогрессивно настроенных интеллектуалов. Помимо этого, он ведет пропаганду по изучению советского планового хозяйства, организовал соответствующее общество АРПЛАН и ознакомительную поездку немецких инженеров и экономистов в СССР.

Гордон с интересом слушал Гиршфельда. Похоже, что Арвид Харнак — именно тот человек, который нужен.

— Александр, по-моему, необходимо встретиться с Арвидом и обстоятельно поговорить. Выбор для встречи у нас ограничен: конспиративная квартира посольства или квартира профессора. Думаю, что безопаснее встретиться у Харнака, предварительно предупредив его о том, что ты придешь с другом. Если я не прав, то слушаю возражения.

— Возражений не будет. Остается известить Харнака.

В начале августа 1935 года на квартире доктора Харнака Гордон и Гиршфельд договорились, что Харнак (впредь «Корсиканец») будет вместе с советскими друзьями бороться против диктатуры фашизма, за демократию, за предотвращение затеваемой нацистами войны против европейских народов и Советского Союза.

«Все, что я услышал, полностью совпадает с моими желаниями. Мое согласие на совместную борьбу продиктовано любовью к Родине и доверием к соратникам по борьбе. Надеюсь, что труд наш принесет положительные плоды», — заверил Арвид Харнак.

На ближайшей встрече Гордон поставил перед «Корсиканцем» вопрос о работе на строго конспиративной основе, прекращении афиширования антифашистской деятельности и осторожности в личном поведении. По рекомендации русского друга Харнак вступил в национал-социалистскую партию. Он должен был стать внешне стопроцентным «наци» и слыть в их кругах своим человеком. В 1935 году Харнак становится правительственным, а потом и старшим правительственным советником в имперском министерстве экономики. Из справочного фонда министерства он мог получать информацию о любом секторе хозяйства страны и военном производстве. Он получал бесценные сведения, которые передавал в Москву. В Центре эта информация неизменно получала высокую оценку.

Антифашистскую борьбу вместе с «Корсиканцем» вели его близкие и преданные друзья: Адам Кукхоф («Старик») — видный писатель и драматург и его жена Грета Кукхоф («Кан»). Она обучалась в США в одно время с Арвидом и познакомилась с молодой четой Харнаков.

Через профессора Хебеле, тоже разделявшего антифашистские взгляды, и супругов Кукхоф «Корсиканец» познакомился со «Старшиной» — Харро Шульце-Бойзеном, старшим лейтенантом, начальником пятого реферата разведывательного штаба авиации маршала Геринга. Тесные отношения между этими антифашистами послужили основой для возникновения в подполье одной из наиболее активных ячеек антигитлеровского Сопротивления.

Тщательно проверяясь, Б. Гордон проводил периодические встречи с «Корсиканцем».

Благодаря связям с членами Верховного командования сухопутных сил, Комитета по четырехлетнему плану милитаризации немецкой экономики, Имперской хозяйственной палаты, руководством концерна «ИГ Фарбен», а также с сотрудниками Института военноэкономической статистики «Корсиканец» был в курсе важных вопросов подготовки Рейха к агрессии и заблаговременно информировал СССР о них.

В 1937 году Гордон был вызван в Москву. Предчувствия у него были мрачные, но он тщательно это скрывал. Прощаясь с «Корсиканцем», Гордон просил не забывать его, если задержится, и информировать об изменениях в стране. Арвид Харнак обещал и долго не выпускал из своих ладоней руку Гордона.

В Москве резидент был арестован. Гордона оклеветал мелкий, завистливый человек, когда-то им задетый. Донос пришелся кстати. Гордон был рекомендован на работу в Берлин руководителем разведки А.Х. Артузовым. Началась расправа с руководством разведки, и всплыл этот факт, истолкованный как тесная связь Гордона с вражеской группировкой. Особый суд «тройки» приговорил его к расстрелу. Сегодня имя отважного и талантливого разведчика возвращено из небытия и стало известно соотечественникам.

Отзыв Гордона по сути обезглавил резидентуру, которая находилась в тот период на подъеме. В ее составе действовало до полутора десятков разведчиков, имевших интересные и важные источники информации. Например, Карл Беренс — конструктор-проектировщик. Выходец из рабочей семьи, коммунист, работал на военном заводе «АЕГ-Турбине». Харнак познакомил Беренса с работником внешней разведки. Проникнутый антифашистскими настроениями и симпатией к СССР, Беренс предоставил разведке ценные данные военной опытной станции Министерства авиации.

Эрвин Гертс — полковник авиации, начальник контрразведывательной службы Министерства авиации. По профессии летчик. Длительное время работал в журналистике. После прихода к власти в стране фашистов к ним не примкнул, но согласился служить в авиации, где сделал карьеру. В душе остался демократом, немецким патриотом. На этой почве сблизился со «Старшиной» и передавал ему ценные сведения. От «Старшины» информация поступала к «Корсиканцу» и далее в Москву.

Гюнтер Вайзенборн — редактор немецкого радио, по профессии журналист. Близко сошелся с Харро Шульце-Бойзеном на почве активного неприятия национал-социализма, милитаризма и поиска новых путей развития Германии. Был активным помощником Шульце-Бойзена, добывая политическую информацию в Министерстве пропаганды и в журналистских кругах.

После отъезда Гордона резидентуру некоторое время возглавлял А.И. Агаянц — молодой, но к тому времени уже достаточно опытный разведчик. И опять фатальное невезение. В декабре 1938 года Агаянц скончался на операционном столе. Прободение язвы желудка оказалось для него роковым.

До сентября 1939 года берлинская резидентура не имела резидента. В Центре не хватало кадров, опытные разведчики были уничтожены в ходе репрессий. В сентябре 1939 года в Берлин был наконец назначен новый резидент. Но выбор оказался неудачным. А.З. Кобулов, протеже наркома внутренних дел Берии, недостаточно образованный (пятилетнее образование плюс курсы счетоводов), амбициозный, длительное время работал на скромных финансово-хозяйственных должностях мелких учреждений и предприятий Закавказья. По совету старшего брата Богдана, заместителя Берии, перешел на службу в органы безопасности и при поддержке брата сделал стремительную карьеру. В 1939 году без всякого опыта разведывательной работы он оказался во главе одной из важнейших точек НКВД за рубежом — в Берлине.

Перед отъездом из Москвы Кобулов был принят начальником внешнеполитической разведки комиссаром III ранга П.М. Фитиным. Разговор был формальный, протокольный. Состоялась беседа с начальником немецкого направления П.М. Журавлевым, одним из опытнейших оперативных работников разведки. Оба расстались без чувства симпатии: у Павла Матвеевича от разговора с самонадеянным Кобуловым остался на душе мутный осадок.

Едва оглядевшись на месте, Кобулов энергично принялся за «дела». Неразборчивость в установлении контактов и болтливость обратили на себя внимание начальника отделения гестапо «4-Д» штандартенфюрера Ликуса, который дал указание начать его разработку. По учетам гестапо Кобулов значился резидентом советской разведки.

П.М. Журавлев, почувствовав недоброе, пытался вмешаться в ход событий, призвать Кобулова к дисциплине и конспирации. Подготовленный на этот счет проект указания в Берлин Журавлев принялся согласовывать с вышестоящим руководством, которое нашло указание берлинскому резиденту излишне резким (знали, кто стоит за его спиной) и смягчило текст.

Когда Кобулов убедился, что его, хотя и в деликатной форме, предупредили, он вышел из себя и обратился с личным письмом к начальнику разведки Фитину.

Резидент жаловался, что до него дошли слухи о том, что заместитель начальника разведки П.А. Судоплатов и П.М. Журавлев необоснованно критикуют его работу за спиной. Следовало бы положить конец подобной болтовне, подсказал он Фитину. В том же письме Кобулов просил о предоставлении ему денежной дотации, ссылаясь на выслугу лет и местную дороговизну.

Руководство внешней разведки перевело Кобулову причитающиеся рейхсмарки, но пришло к выводу, что работу резидентуры можно на деле улучшить, лишь направив в Берлин опытного и знающего обстановку оперработника. Наиболее подходящей сочли кандидатуру А.М. Короткова.

В апреле 1940 года Коротков прибыл в Берлин. Спустя некоторое время он возобновил встречи с «Корсиканцем», а позднее и со «Старшиной». От них была получена ценная информация о приготовлениях Германии к войне против СССР. Кобулов пожелал встречаться с «Корсиканцем», используя Короткова как переводчика. Сообщив в Москву о планируемой встрече, Амаяк Захарович услышал в ответ не очень вежливое: «На встречу с «Корсиканцем» не ходить».

В то же время встречи Короткова с «Корсиканцем» неожиданно прервались из-за непредвиденных обстоятельств. Нелегально посланная в Берлин оперативная сотрудница Червонная, свободно владевшая немецким языком и снабженная подлинными немецкими документами, попала в засаду, устроенную гестапо на квартире агента, к которому она шла с заданием. Многое в этой истории было неясно. Центр насторожило то, что Червонная знала нескольких агентов, с которыми проводил встречи Коротков. Случайно это или кто-то из агентов подставил Червонную, а теперь хочет спровоцировать Короткова? Однозначного ответа не было, и Москва приказала Короткову в конце осени 1940 года прибыть для консультаций, заморозив на время его связи.

В Москве Короткова ждали с нетерпением.

— Как оцениваете агентурно-оперативную обстановку в стране? — задал вопрос заместитель начальника разведки, куратор берлинской точки П.А. Судоплатов.

— Складывается впечатление, что немцы усиленно готовятся к военной акции против СССР. Это видно по меняющемуся тону пропаганды, поведению официальных лиц, активизации контрразведки, интенсивному режиму работы штаба Верховного командования сухопутных сил.

— Что думаете о провале Червонной?

— Скорее всего, совпадение случайностей, — ответил Коротков. — Я проводил проверочные мероприятия, но они не выявили повышенного интереса гестапо ко мне, а также не обнаружили подозрительных моментов в поведении наших источников.

— Считаете, роковая случайность?

— Да, не более того.

— Все-таки продолжайте наблюдение, не снижайте бдительности, — сказал Судоплатов. — А теперь об упомянутых вами источниках. В Центре серьезно думают о том, чтобы повернуть резидентуру лицом к более глубокому проникновению в нацистские структуры, экономику, центральные ведомства, интеллигенцию и военные круги. Вот план развития наших отношений с «Корсиканцем», подготовленный при моем прямом участии и согласованный с начальником разведки П.М. Фитиным. План докладывался Л.П. Берии и получил его одобрение. Понимаете, что это значит?! Забирайте документ, внимательно изучите и примите как руководство к действию.

Знакомясь с планом, Коротков обратил внимание на то, что из 10 его пунктов часть касалась в основном уточнения данных на знакомых «Корсиканца». Другие вопросы относились к обеспечению безопасности совзагранучреждений в Германии и командированных советских граждан. «Задание, несомненно, важное, это Коротков хорошо понимал. Но не слишком ли большая роскошь использовать такой ценный источник информации в этом направлении?! Да и имеются ли у него для этого возможности?» — прикинул разведчик. Наконец, последняя часть задания состояла из информационных вопросов, в том числе о внутриполитической обстановке в стране, противоречиях и распрях «наверху», об оппозиционных силах, состоянии экономики, а также внешней политике Рейха.

Были ли другие проблемы в задании? Безусловно, да: 4-м пунктом в плане работы стояли проверка и конкретизация полученных от источника сведений о военных приготовлениях Германии в отношении СССР; в 7-м — рекомендовалось выяснить, как Германия рассчитывает использовать экономические ресурсы СССР в «хозяйственном плане» в случае ведения военных действий.

Вероятно, если оценивать задания плана с современных позиций, то указанные пункты должны были бы стать основополагающими во всей работе с «Корсиканцем». Однако каждое время имеет собственную логику.

Под подписями Фитина и Судоплатова Коротков аккуратно расписался на документе «читал» и поставил дату — 24 декабря 1940 г.

Вернувшись в Берлин в январе 1941 года, Александр Михайлович поспешил встретиться с «Корсиканцем». Оба обрадовались встрече, и Коротков поинтересовался последними новостями. «Корсиканец», между прочим, сообщил, что посещал «Клуб богатых», чтобы поддержать свой авторитет в официальных кругах и подыскать новые источники информации.

«Но я не заметил, чтобы кто-нибудь из членов клуба перешел черту официальных, протокольных отношений и высказал что-либо новое, важное, еще не известное. Впрочем, это не то место, где высказывают свои подлинные настроения и взгляды. Что касается Союза работников умственного труда, через который изучаем людей и оказываем на них влияние, то численность его в последнее время возросла. Сейчас Союз насчитывает приблизительно 60 человек».

Коротков удивленно посмотрел на «Корсиканца». Он никак не предполагал, что за то время, пока не было встреч с Арвидом, организация так увеличится. Это было несомненным плюсом для расширения движения антифашистского Сопротивления. С позиций же Ко-роткова-разведчика это ставило дополнительные проблемы.

— В такой массе людей нетрудно просмотреть провокатора. Вы так не думаете, Арвид?

— Нет, Александр. В Союз принимаются только после тщательной проверки и по рекомендации двух его членов. Мы наращиваем потенциал антифашистской борьбы.

— Если можно, кратко расскажите о том, чем сейчас занята ваша интеллектуальная группа.

— Попробую это сделать. Союз состоит в основном из демократически настроенной интеллигенции, хотя в его рядах встречаются представители военных, аристократии, рабочих, ненавидящих нацизм и верящих в возрождение Германии. В доступной форме ведется изучение марксизма, анализируется положение в стране, разоблачается ложь геббельсовской пропаганды.

Порекомендовав «Корсиканцу» быть предельно осторожным в общении с членами Союза, Коротков подчеркнул, что не собирается вмешиваться — это личное дело Харнака и его друзей. Достаточно, если он будет его информировать о важных решениях Союза.

«Корсиканец» сообщил, что Верховное командование сухопутных сил распорядилось составить для вермахта карту промышленности СССР. Это, по его мнению, раскрывало намерения фашистов и указывало те цели, которые они хотели захватить или разрушить.

Коротков немедленно доложил в Центр о встрече с «Корсиканцем».

С каждым днем от «Корсиканца» и его друзей — Харро Шульце-Бойзена, Адама Кукхофа, супругов Курта и Элизабет Шумахер и других — поступали сведения, убеждавшие, что маховик подготовки агрессии Гитлера против России все больше раскручивался. В частности, Харро Шульце-Бойзен добыл данные штаба ВВС, предусматривавшие бомбардировку Ленинграда, Киева, Выборга, других объектов на советской территории, о завершении подготовки армии к нападению на Советский Союз. Конкретная информация требовала адекватной оценки и принятия соответствующих мер. Короткова же предупреждали, чтобы он не попадался на англо-американскую, а возможно, и германскую дезинформацию.

Коротков был уверен в достоверности добытых данных и искренности своих источников. 10 марта 1941 г. он доложил в Центр:

«“Корсиканец” вызвал на срочную встречу и сообщил, что заместитель руководителя Института военно-хозяйственной статистики Лянге-Литке проинформировал его о том, что в Генеральном штабе вермахта надеются сломить сопротивление Красной Армии в течение первых 8 дней. Оккупация Украины лишит СССР основной промышленной базы. Будут отторгнуты Кавказ, Урал (предполагается достичь их на 25-е сутки с начала военных действий). Нападение диктуется соображениями военного преимущества Германии над СССР».

Через неделю Коротков получил от А. Харнака новое подтверждение того, что «подготовка удара по СССР стала очевидностью». Резидентура доложила об этом лично наркому госбезопасности Меркулову.

Со своей стороны, руководство внешней разведки регулярно сообщало высшему советскому руководству поступающие от «Корсиканца» и «Старшины» данные. Но в них наряду с бесценными зернами истины, серьезными предупреждениями о надвигающейся катастрофе проскальзывали сведения противоположного характера. Над этим постоянно думали в Центре, особенно с весны 1941 года, когда обстановка стала ухудшаться. Руководство наркомата и внешней разведки пришло к выводу о целесообразности разгрузить А. Харнака от всех его подысточников. Ему самому следовало глубоко разобраться в материалах, поступающих непосредственно в его руки. А с подысточни-ками лучше установить прямые контакты оперработников и по ходу дела уточнять и конкретизировать сомнительные места. В Берлин ушло соответствующее указание начальника разведки Фитина. Если для этого потребуется помощь «Корсиканца», от нее не отказываться, а ему объяснить принятые меры осложнением обстановки и необходимостью усиления конспирации в работе с учетом возможного возникновения чрезвычайного положения. Он, видимо, и сам чувствует, в каком направлении идет развитие событий.

Коротков долго думал над указанием Центра, над тем, какие найти слова, чтобы у А. Харнака не сложилось впечатление, что его отодвигают в сторону. Он очень нужен, и без него немыслима работа антифашистов.

Как и ожидал Коротков, «Корсиканец» в целом с пониманием отнесся к просьбе познакомить со «Старшиной».

— Это можно сделать. Но существуют две трудности. Харро практически не бывает дома. Он находится на казарменном положении в штабе ВВС Геринга под Потсдамом. Он также не знает, что и как происходит с передаваемой им информацией. Я на ближайшую среду приглашу его к себе, а вы представьтесь, скажем, человеком, который связан с русскими и снабжает их собранными данными. Я боюсь, что признание в том, что его сведения поступали в ваши руки, может вызвать у него шоковое состояние.

Но «Корсиканец», очевидно, недооценил своего ближайшего друга, который давно осознавал, кому помогает.

Готовясь к встрече со «Старшиной», Коротков еще раз просмотрел имеющиеся материалы.

Харро Шульце-Бойзену было около тридцати лет. Он происходил из аристократической семьи и доводился внучатым племянником известному гросс-адмиралу фон Тирпицу, основателю германского флота. Отец Харро командовал военным кораблем в Первую мировую войну, а во время второй был начальником штаба оккупационных войск в Нидерландах. Харро закончил школу военных летчи-ков-штурманов. В 1936 году Харро женился на внучке князя Эйлен-бургского — Либертас Хаас-Хайе. Маршал Геринг, второе лицо в государстве, знал Либертас еще подростком. Поэтому он не очень удивился, когда она сообщила ему о своем замужестве и попросила проявить внимание к супругу. По указанию Геринга Харро был зачислен в штаб авиации, несмотря на возражения со стороны гестапо, где на него еще со времени учебы было заведено досье как на человека, поддерживающего «предосудительные связи» с коммунистами. В Министерстве авиации Харро был назначен начальником реферата, который занимался анализом и обработкой отчетов военно-воздушных атташе Германии. Здесь-το он и познакомился с другой стороной деятельности министерства, направленной на развязывание войны.

Коротков и «Старшина» встретились на квартире «Корсиканца» как давно знакомые единомышленники. Харро нашел способ показать, что догадался, кто перед ним, и рад знакомству с русским разведчиком. Он охотно согласился встречаться с Коротковым, но сказал, что практически это возможно осуществлять только через Арвида Харнака.

Центр не предполагал всей сложности связи со «Старшиной», но поручил Короткову выяснить, может ли Харро фильмировать на службе документы и передавать их в непроявленной пленке.

— Увы, Александр, — ответил «Старшина», — это практически невозможно. Для этого нет пригодного помещения, времени, да и вынести сложно, так как нас неделями держат при штабе.

— Значит, никакой возможности в настоящем и в будущем? — уточнил Коротков.

— Абсолютно, — подтвердил «Старшина». — Но я сделаю все возможное, чтобы планы и намерения гитлеровцев не были секретами, чтобы против них можно было успешно бороться.

— Если Харро говорит, что сделает все для победы над нацизмом, — заметил Арвид Харнак, — то можно не сомневаться, что он приложит для этого все свои силы.

— Что ж, будем вместе работать и искать новые возможности. А сейчас, друзья, время прощаться, — Коротков пожал руки Арвиду и Харро.

— До встречи, Александр, — «Корсиканец» проводил Короткова до двери.

Теперь Короткову следовало возобновить прямой контакте Карлом Беренсом, по профессии слесарем-монтажником и мастером художественного литья. Он прошел сложный политический путь: вначале, поверив фашистской демагогии, он вступил в члены НСДАП и в один из ее штурмовых отрядов, но скоро наступило отрезвление и разрыв с фашистами. Они запомнили ему это на всю жизнь…

Во время изучения марксистской теории в кружке, который вела Милдред Харнак, он обратил на себя ее внимание прилежанием и богатым жизненным опытом. Милдред решила познакомить Беренса с мужем, на которого он также произвел положительное впечатление. «Корсиканец» свел Беренса с Б. Гордоном, а тот перепоручил его заботам оперработника резидентуры Белкина. Между ним и Беренсом, отныне «Лучистым», установились дружеские отношения. Они часто спорили о будущем Германии, и Беренс высказывал уверенность, что в немецком народе найдутся силы, способные выступить против фашистской диктатуры. От «Лучистого» поступала ценная информация. Но скоро Белкин выехал в Испанию, а на замену ему никто не приехал: людей в разведке не хватало, шел 1937 год.

Карл Беренс с удовлетворением воспринял восстановление с ним контакта. Он рассказал Короткову, что работал на военном заводе «АЕГ-Турбине», поддерживал связь с партийной нелегальной ячейкой завода и оказывал товарищам моральную поддержку.

— Ничего другого я не предпринимал, так как посоветоваться было не с кем.

Беренс подробно информировал Короткова о положении фирмы и настроениях рабочих и служащих. Доложив о результатах встречи с ним в Центр, Коротков высказал мнение, что информационные возможности источника в настоящее время сузились. Но, учитывая опыт подпольной работы, длительную связь с нами, честность и наденость, было бы возможным в будущем использовать его в качестве радиста берлинской группы. В Центре согласились с мнением Короткова.

Выполняя указания Москвы, Коротков часто задумывался, что должен испытывать «Корсиканец», у которого под разными предлогами «уводили» лучших друзей. Внешне он оставался непроницаем, и по его лицу ничего нельзя было угадать, но что творилось в его душе? Коротков успокаивал себя тем, что как опытный подпольщик и стойкий антифашист, «Корсиканец» не может не понять и не согласиться с целесообразностью принимаемых мер. Кажется, так и было на самом деле.

— Когда тебя, Александр, познакомить с Адамом Кукхофом? — спросил на встрече «Корсиканец».

Коротков понял, что бодрый тон и понимание даются Арвиду нелегко, но он не драматизирует личные переживания, исходя прежде всего из интересов дела.

— Спасибо, Арвид, за все, что ты сделал во имя общей борьбы против фашизма. Что касается Кукхофа, то встретимся у тебя, если не возражаешь, в ближайший вторник.

«Старик» — Адам Кукхоф — был сыном рейнского фабриканта. Изучал политэкономию, германистику и философию. Он давно тяготел к театру, драме и журналистике. Его книга «Немец из Байенкура» и пьеса «Уленшпигель» стали заметным явлением в немецкой литературе и драматургии. Опыт жизни подсказал ему, что нацизм недолговечен. Он с симпатией наблюдал за развитием событий в СССР, постепенно став его другом. «Старик» много писал для подпольной антифашистской газеты «Инере фронт», составлял антигитлеровские листовки.

В беседе с Коротковым Кукхоф заявил:

— Как немецкий патриот, выступающий за демократическое и миролюбивое немецкое государство в будущем, я согласен, Александр, помогать СССР, чтобы как можно скорее свернуть шею Гитлеру и положить конец его агрессии.

Адам упомянул, что у него немало друзей, которые разделяют аналогичные антифашистские убеждения:

— Это в основном артисты, режиссеры, драматурги и журналисты. Среди них выделяется мой школьный приятель Адольф Гримме. Он занимал видный пост в Веймарской республике, разогнанной фашистами. Он ярый противник «наци» и выступает против их господства. Мне известно, что он принадлежит к нелегальной организации Карла Фридриха Гердлера[47] и адмирала Канариса (шефа абвера), готовящих с помощью военных свержение Гитлера.

Коротков слышал о существовании подобной организации. Сообщение Адама заинтересовало разведчика:

— Что делает эта антифашистская группа, каково ее положение, кто ее союзники? Нет ли у вас, Адам, возможности получить сведения о позиции Гердлера-Канариса?

— Некоторые отношения с Гердлером поддерживает Гримме. Он давно просил у меня книгу «Немец из Байенкура» с автографом. Это будет удобный повод встретиться и возобновить знакомство, заодно и поговорить о деле.

— Хорошо. Адам, буду признателен, если вы и мне подарите вашу знаменитую книгу. Еще один вопрос. Пусть он не покажется вам странным. Я знаю, что ваша антифашистская деятельность отнимает у вас много времени. В то же время вам необходимо содержать семью — жену и ребенка. Могу ли я вам чем-то помочь?

Большими темными глазами «Старик» внимательно посмотрел на Короткова.

— Спасибо, Александр, за готовность поддержать. Но мы с женой — она журналистка — много работаем и не бедствуем. Если средства потребуются на борьбу против фашистов, я не постесняюсь их у вас попросить.

— Что ж, договорились. А мне пора уходить. Ваш адрес и телефон мне известны, свяжемся в самое ближайшее время, Адам. Прощайте, — и Коротков дружески простился с Харнаком и Кукхофом.

Сообщение резидентуры о выходе на А. Гримме и о начале разработки через него Гердлера посчитали в Центре полезным, но заметили при этом, что разведчики слишком торопятся и во всем еще следует глубоко разобраться. Но уже сейчас было ясно, что после того, как «Старик» соберет необходимые сведения о Гримме, можно будет перейти и на прямой контакт с ним.

Разделение группы «Корсиканца» и установление прямой связи с его подысточниками не привело, однако, к тому, что Центру стало легче проверять полученные из Берлина сведения и давать им объективные оценки. Почему-то самые важные и интересные сведения ставились под сомнение, а дезинформация нередко принималась за чистую монету. Вероятно, люди предпочитали слышать то, что им хотелось.

«Возможен неожиданный удар, — предупредил «Старшина» Короткова, а тот — Москву. — Будут ли при этом выдвинуты германской стороной какие-либо требования — неизвестно. Первые удары германской авиацией будут нанесены по узлам Мурманска, Вильно, Белостока, Кишинева, авиазаводам Москвы и ее окрестностей, по портам Балтики, Беломоро-Балтийскому каналу, железнодорожным линиям в направлении границ и мостам». По мнению «Старшины», в случае начала войны следовало бы ответить контрударом по фашистам. Советская авиация могла бы нанести бомбовые удары по румынским нефтепромыслам, железнодорожным узлам Кёнигсберга, Берлина, Штеттина. Ударом через Венгрию надлежало отрезать Германию от Балкан.

Это сообщение переполошило Центр. Руководство внешней разведки не решилось доложить его высшему руководству страны и направило в РУ ГШ НКО СССР. Военные разведчики, испытывая на себе давление атмосферы общей неуверенности, ответили, что поступившие рекомендации похожи на провокацию. Но тут же оговорились, что источник, по-видимому, говорил от чистого сердца.

Подобная оценка была непонятна Короткову. Было очевидно, что Центр по одному ему известным причинам не доверял полностью его немецким друзьям даже в ту минуту, когда на карту были поставлены жизнь и будущее страны.

Вместе с тем, несмотря на сомнения, Центр начиная с марта-апреля принимал меры по созданию в Берлине на случай войны нелегальных резидентур, имеющих прямую радиосвязь с Москвой. Радиосвязь должна была стать тем средством, с помощью которого антифашисты-подпольщики могли бы информировать Москву, а также поддерживать при необходимости контакты с другими группами Сопротивления в различных районах Германии и за ее пределами.

В конце апреля 1941 года Меркулов в разговоре с Фитиным подчеркнул, что обстановка требует срочных мер по переводу наиболее ценной агентуры на прямую связь с Москвой и создания нескольких нелегальных резидентур с собственными рациями, шифрами, материальными ресурсами. В случае обрыва нынешней связи они могли бы самостоятельно продолжать свою деятельность, информируя об этом Центр.

— Особенно важно, — подчеркнул Меркулов, — разработать условия связи с источниками и предусмотреть замену «Корсиканцу», если он вдруг — а этого ни в коем случае не должно произойти — провалится. Для вызова каждого источника должен быть составлен свой особый пароль, а также пароль на случай внезапного отъезда из страны Короткова. Вы все поняли?

— Да, Всеволод Николаевич.

— Исполняйте!

Вернувшись к себе, Фитин вызвал начальника немецкого направления.

— Ну, Павел Матвеевич, надо готовить берлинскую группу к работе в чрезвычайных обстоятельствах. Подготовьте указание в Берлин. Пусть решат, кто сможет выполнять обязанности радиста. Направьте памятку об организации радиосвязи в нелегальных точках. Тем временем, надеюсь, доставят со склада обещанную руководством радиоаппаратуру.

Журавлев взял у Фитина документ с резолюцией руководства.

— Будет исполнено, Павел Михайлович.

В начале мая 1941 года Короткову поступило указание продолжить оформление отношений с отдельными членами группы «Корсиканца» и подобрать троих-пятерых человек, которые замыкались бы на рацию Харнака.

Задание требовало времени, а его становилось все меньше. Но Коротков не думал об этом. Трудности, казалось, прибавляли ему сил и энергии. При встрече с «Корсиканцем» он рассказал о необходимости освоения новых форм связи, пояснив, что это вытекает из ухудшения обстановки. Харнак и сам это видел.

— Но, к сожалению, Александр, у меня на примете нет никого, кто мог бы стать радистом.

— А как насчет Карла Беренса?

— Неплохая идея, но надо еще подумать. Завтра дам окончательный ответ.

На следующий день «Корсиканец» пришел расстроенный.

— Я долго думал о Беренсе и полагаю, что он не годится для роли радиста. У Беренса большая семья и малые дети. Случись что, я всю жизнь буду корить себя, что причинил им горе и страдания.

— Хорошо, Арвид, что ты скажешь по поводу Курта Шумахера?

Харнак с облегчением вздохнул.

— Я его знаю. Уверен в нем. Думаю, что подойдет, лишь бы разбирался в радиоделе.

— Технике обучим.

Едва Коротков доложил Центру о проделанной работе, как его срочно вызвал на встречу «Корсиканец». С ним пришел «Старшина».

— Плохие новости, Александр. Только что мобилизовали в армию Шумахера.

Это было очень неприятной неожиданностью.

— Видимо, без моего вмешательства этот вопрос не решить, — пришел на выручку «Старшина». — Предлагаю кандидатуру Ганса Коппи. Он относительно молод, но уже имеет богатый опыт подпольной борьбы, коммунист. В Нойекельнском районе Берлина он руководит комсомольской организацией. Человек стойкий и надежный — ручаюсь.

— Да?! Арвид, вы его знаете, можете что-нибудь добавить?

— Нет, это имя слышу впервые.

— К сожалению, это осложняет дело. Мы не можем доверять наши связи незнакомому и непроверенному лицу, — Коротков сдвинул брови.

— Я гарантирую, что Ганс Коппи нас не подведет. Он давно в подполье, как и его жена Хильда, и свою верность они доказали делом. Но с радиотехникой он действительно не знаком. Зато настойчив и упорен в достижении поставленной цели.

Коротков задумался над возможными последствиями такого решения вопроса.

— Я согласен, — сказал Коротков. — Сразу же договоримся и о связи с ним: вызывать его будем от имени «Штральмана из Вены». Не позднее завтрашнего дня организуйте мне с ним встречу. Хочу собственными глазами убедиться, что это за человек, и необходимым образом его проинструктировать.

«Корсиканец» и «Старшина» молча кивнули.

Обещанные Центром рации и другие средства явно запаздывали. Техника поступила только в конце апреля — начале мая. В багаже находились две портативные рации в контейнерах-чемоданчиках с питанием от батареек. Переносные радиопередатчики мог ли работать в квартирах верхних этажей домов, в поле, в лесу, с поверхности воды. Радиус действия рации достигал одной тысячи километров. Принимающая база была оборудована в районе Бреста. Среди распакованных коробок оказались карманные приемник и передатчик, работавшие от электросети напряжением 110–220 вольт. «Странная штука, — подумал Коротков, — и как ею пользоваться? Да и инструкции к ней нет. Вот это сюрприз! Что касается принимающей базы на советско-польской границе, то, судя по всему, Красная Армия не собирается отступать и будет бить врага на его же территории, как пелось тогда в песнях. Но сможет ли маломощная рация на батарейках обеспечить устойчивую радиосвязь группы «Корсиканца» с Центром?» Эта мысль не оставляла Короткова. «Москве виднее», — решил он в конце концов.

Он тщательно готовился к передаче рации антифашистам. Заранее договорился о месте и времени встречи. Принимать рацию должна была Грета — жена А. Кукхофа. У нее был свой особый метод проведения конспиративных встреч. Большинство подпольщиков в таких случаях старается выглядеть невзрачно, слиться с окружающим фоном. Но не такова была эта женщина. Она выбрала самое нарядное платье и пошла на явку как на праздник, как на свидание. Мужчины оборачивались ей вслед, и никому не приходило в голову, что это подпольщица. Собрав всю свою волю и выдержку, она спешила но важному делу.

Коротков заблаговременно выбрался с «чемоданчиком» в сад посольства, ушел в глубину его и перемахнул через забор. Опустившись на землю, Коротков присел, держа рацию в руках. Он отряхнулся, прошел улочками до метро. Несколько раз меняя маршрут следования на подземке, убедился, что «хвоста» за ним нет, и вышел у парка Гинденбурга в Вильмерсдорфе. Грета Кукхоф, как только увидела Александра Эрдберга (так Коротков представлялся немецким партнерам), с облегчением вздохнула. Настроение у нее поднялось. Домой она возвратилась в спокойном расположении духа. При первой возможности передала фибровый чемоданчик в другие руки. Опять напряженная дорога, опять тряска сложной аппаратуры.

Ни на один день резидентура не прекращала добычу информации. Группа антифашистского Сопротивления «Корсиканца» — «Старшины» сообщала все более тревожные данные о завершении подготовки Гитлера к нападению на Советский Союз. 16 июня 1941 г. из Берлина в Москву ушла телеграмма, предупреждавшая, что германская агрессия может начаться с минуты на минуту.

По указанию начальника разведки Фитина информация немедленно была доложена И.В. Сталину и В.М. Молотову.

В ней, в частности, говорилось:

«Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

Все военные приготовления Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены и удар можно ожидать в любое время…

Объектами налетов германской авиации в первую очередь являются: электростанция «Свирь-3», московские заводы, производящие отдельные части к самолетам, а также авторемонтные мастерские.

В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия. Часть германских самолетов, главным образом истребителей, находится уже на венгерских аэродромах…

Источник, работающий в Министерстве хозяйства Германии, сообщает, что произведено назначение начальников военно-хозяйственных управлений «будущих округов» оккупированной территории СССР…

…На собрании хозяйственников, предназначенных для «оккупированной территории» СССР, выступил также Розенберг, который заявил, что понятие «Советский Союз» должно быть стерто с географической карты».

Как писал позднее в своих воспоминаниях П.М. Фитин[48], на следующий день Сталин вызвал его и Меркулова к себе. Не предложив им присесть, оставив стоять у дверей кабинета, Сталин молча прохаживался вдоль стола, покуривая трубку и посматривая на наркома госбезопасности и начальника разведки, как бы изучая и прикидывая в уме, понимают ли эти люди всю сложность и остроту обстановки. Наконец Сталин остановился прямо напротив них и, глядя в лицо Фитина, произнес:

— Товарищ начальник разведки, не надо мне рассказывать содержание вашего сообщения. Я его прочел. Объясните, откуда и как ваш источник получает информацию? Верите ли вы ему и почему? Можете ли поручиться за его честность и искренность?

Сталин, не отрываясь, смотрел в глаза Фитину и внимательно его слушал. Фитин, преодолев внутреннее волнение, подробно объяснил, что источник является убежденным антифашистом и поэтому делится с резидентурой получаемыми им сведениями. Его информация, как правило, подтверждается, и у разведки нет на его счет сомнений.

Сталин пошел вдоль стола, не говоря ни слова. Вернувшись к Меркулову и Фитину, остановился, затянулся трубкой, выпустил дым и сказал:

— Есть только один немец, которому можно безоговорочно верить, — это товарищ Вильгельм Пик. Все перепроверьте тщательным образом и снова доложите.

На обратном пути Меркулов поинтересовался у Фитина, что тот думает о сказанном Сталиным. Фитин не торопился с ответом, и Меркулов ответил сам:

— Вероятно, товарищ Сталин подразумевал, что следует доверять только немецким коммунистам.

На замечание Сталина необходимо было немедленно отреагировать и принять соответствующие меры. Меркулов распорядился, чтобы разведка срочно составила список всех донесений «Корсиканца» и «Старшины», в которых содержалась информация о готовившейся Германией агрессии. Только с начала 1941 года таких телеграмм в Центре набралось больше сотни, и их перечень занял одиннадцать убористых машинописных страниц.

Оставалось переслать документ в Берлин и потребовать от резидентуры подтверждения.

Но события опередили намерения руководства разведки.

Наступило 22 июня 1941 года. Все, о чем сообщали «Корсиканец» и «Старшина», стало трагической явью.

«Календарь» сообщений «Корсиканца» остался в деле и хранится в архиве СВР. В Берлин ушли последние указания об активизации подпольщиков, антифашистского Сопротивления.

Война оборвала прямые контакты А.М. Короткова с «Корсиканцем» и «Старшиной». Но героической группе антифашистов удалось передать в Москву чрезвычайно ценные сведения. О том, как это происходило, о трагической и славной судьбе «Красной капеллы» разговор впереди.

45. Последний полет «Черной Берты»

Около одиннадцати часов вечера 10 мая 1941 г. в небе над Шотландией заместитель Гитлера по партии Рудольф Гесс выключил двигатель своего «Мессершмитта-110» и выбросился из кабины с парашютом. Приземление оказалось не совсем удачным — Гесс повредил ногу и вскоре был доставлен на ближайшую ферму под охраной Джека Петерсона и Роберта Гибсона, членов отряда местной самообороны. До имения герцога Гамильтона, куда добирался Гесс, было около двадцати миль.

Жизнь Гесса была полна драматических событий. В Первую мировую войну он сражался в полку будущего фельдмаршала фон Листа. Был трижды ранен, один раз очень тяжело — в легкое, и пролежал в госпитале три месяца. Несмотря на ранение, добился своей заветной цели — стал военным летчиком. В 1919 году Гесс был приговорен судом Баварской советской республики к смертной казни, спасся чудом. В 1921 году, когда национал-социалисты исключили Гитлера из партии и публично разорвали его партбилет, Гесс сумел переубедить их и добиться восстановления будущего фюрера в партийных рядах.

С тех пор Гесс и Гитлер стали неразлучны. Современники говорили, что это даже не два человека, а один. В кругах нацистской партии чернявого Гесса за глаза называли «Черная Берта», имея в виду его внешность и склонность к сексуальным извращениям. Под этой кличкой он фигурировал и в делах внешней разведки.

Близость Гитлера и Гесса была скреплена написанием во время тюремного заключения в Ландсберге после провала мюнхенского путча программной книги нацистов «Майн кампф». Хотя Гесс и печатал на машинке в основном под диктовку фюрера, скорее всего именно он ввел в книгу идеи «геополитики», почерпнутые в свое время у ее «отца» — профессора Карла Хаусхоффера.

Гесс пользовался практически неограниченным доверием Гитлера. 1 сентября 1939 г., в день начала Второй мировой войны, Гитлер заявил в рейхстаге:

«Если во время этой борьбы со мной что-либо случится, то моим первым преемником будет товарищ по партии Геринг. Если же что-либо случится с Герингом, то его преемником будет товарищ по партии Гесс. Вы будете тогда обязаны проявить по отношению к ним такое же слепое доверие и послушание, как и ко мне».

Естественно, что перелет такого человека в Великобританию — к противнику — во время войны должен был вызвать и, конечно же, вызвал сенсацию.

Официально об исчезновении Гесса руководство национал-социалистской партии поведало только 12 мая. В сообщении говорилось, что «Гесс, несмотря на запрет в связи с болезнью пилотировать самолеты, 10 мая в 18 часов осуществил вылет на самолете из Аугсбурга и не вернулся до сего времени. Оставленное Гессом письмо свидетельствует, ввиду его бессвязности, о наличии признаков умственного расстройства, что заставляет опасаться, что Гесс стат жертвой умопомешательства». Далее высказывалось предположение, что Гесс, видимо, разбился. 13 мая английские власти сообщили о приземлении Гесса в Шотландии, и нацистская пропаганда тут же выдвинула версию о том, что «этот идеалист стал жертвой одной из навязчивых идей», а именно: «добиться соглашения между Англией и Германией». Англичане же гнули линию на то, что Гесс бежал в результате разногласий и раскола в руководстве национал-социалистов.

Пока воюющие страны упражнялись в дезинформации, а мировая печать спорила о том, мог ли сумасшедший выступить с вполне здравой речью на «празднике труда» и через неделю проделать в одиночку сложный путь длиной в 900 миль на самолете новейшей конструкции, не забыв при этом приладить к нему дополнительный бак с горючим, внешняя разведка получила первое сообщение о цели прилета заместителя Гитлера в Англию. Оно было кратким, и в нем говорилось следующее:

«По данным «Зенхен», Гесс, прибыв в Англию, заявил, что он намеревался прежде всего обратиться к Гамильтону, знакомому Гесса по совместному участию в авиасоревнованиях 1934 года. Гамильтон принадлежит к так называемой кливлендской клике. Киркпатрику, первому опознавшему Гесса чиновнику «Закоулка», Гесс заметил, что привез с собой мирные предложения. Сущность мирных предложений нам пока неизвестна».

«Зенхен» — псевдоним советского разведчика Кима Филби. «Закоулком» в секретной переписке именовали Министерство иностранных дел Великобритании. Сообщение датировалось 14 мая 1941 г. Это означало, что Филби, если вычесть время, затраченное им на встречу со своим источником и на операцию по связи с резидентурой, а также на передачу полученной им информации в Москву, располагал сведениями на 11–12 мая. В то время сущность мирных предложений, привезенных Гессом, не была известна даже его непосредственным пленителям. Но для советской разведки сообщение Филби прозвучало как сигнал, предвещавший опасность возможного сговора Лондона с Берлином. На шифртелеграмму была наложена резолюция: «Телеграфируйте в Берлин, Лондон, Стокгольм, Америку, Рим. Постарайтесь выяснить подробности предложений».

На запрос Москвы одним из первых вновь откликнулся Ким Филби. Уже 18 мая из Лондона пришло сообщение:

«По сведениям, полученным «Зенхеном» в личной беседе с его приятелем Томом Дюпри, заместителем начальника отдела МИД:

1. Гесс до вечера 14 мая какой-либо ценной информации англичанам не дал.

2. Во время бесед офицеров английской военной разведки с Гессом тот утверждал, что прибыл в Англию для заключения компромиссного мира, который должен приостановить увеличивающееся истощение обеих воюющих сторон и предотвратить окончательное уничтожение Британской империи как стабилизирующей силы.

3. По заявлению Гесса, он продолжает оставаться лояльным Гитлеру.

4. Бивербрук и Иден посетили Гесса, но официальными сообщениями это опровергается.

5. В беседе с Киркпатриком Гесс заявил, что война между двумя северными народами является преступлением. Гесс считает, что в Англии имеется стоящая за мир сильная античерчиллевская партия, которая с его (Гесса) прибытием получит мощный стимул в борьбе за заключение мира.

Том Дюпри на вопрос «Зенхена» — думает ли он, что англо-германский союз против СССР был бы приемлем для Гесса, — ответил, что это именно то, чего хочет добиться Гесс».

Поступали сообщения и из других источников. «Гит» передавал из США: «Гесс прибыл в Англию с полного согласия Гитлера, чтобы начать переговоры о перемирии. Поскольку для Гитлера было невозможно предложить перемирие открыто без ущерба для немецкой морали, он выбрал Гесса в качестве своего тайного эмиссара». «Юн» телеграфировал из Берлина: «Заведующий американским отделом Министерства пропаганды Айзендорф заявил, что Гесс находится в отличном состоянии, вылетел в Англию с определенными заданиями и предложениями от германского правительства». «Франкфурт» со ссылкой на беседу с генералом из Верховного командования вермахта сообщал, что «акция Гесса является не бегством, а предпринятой с ведома Гитлера миссией с предложением мира Англии». В информации, полученной от «Экстерна» в Берлине, говорилось: «Гесс послан Гитлером для переговоров о мире, и в случае согласия Англии Германия сразу выступит против СССР».

Так — телеграмма за телеграммой, сообщение за сообщением — складывалась мозаичная картина того, что стояло за «бегством» Гесса. Это не было порывом сумасшедшего, не было попыткой уйти от интриг Гиммлера. Это была реализация тайного замысла нацистского руководства заключить мир с Англией накануне нападения на Советский Союз и тем самым избежать войны на два фронта.

Естественно, возникает вопрос: почему британское правительство не приняло, но и не отвергло предложения Гесса? Почему британское правительство накануне нападения Гитлера на СССР не заявило во всеуслышание об агрессивных планах Германии? Ким Филби с присущей ему способностью к анализу в самом начале истории с Гессом дал такую оценку ситуации. В уже упомянутом сообщении от 18 мая говорилось:

«“Зенхен” считает, что сейчас время мирных переговоров не наступило, но в процессе дальнейшего развития войны Гесс, возможно, станет центром интриг за заключение компромиссного мира и будет полезным для мирной партии в Англии и для Гитлера».

Филби как в воду глядел, и интрига уже разрабатывалась, когда он писал свое сообщение. К 23 мая она приняла форму директивы английской разведке МИ-6 приступить к осуществлению кампании дезинформации советского правительства с использованием «дела Гесса». О сути этой акции Форин офис информировал английского посла в СССР Стаффорда Криппса следующим посланием:

«Через негласные каналы мы сообщаем, что полет Гесса является показателем растущих разногласий из-за проводимой Гитлером политики сотрудничества с Советским Союзом и что в случае продолжения этой политики Гитлер будет настаивать на краткосрочных соглашениях, зная, что он будет вынужден отказаться от этого курса и нарушить любые обещания Советскому Союзу, которые он, может быть, уже дал. Так что в конечном счете положение Советского Союза окажется хуже, чем было вначале. Окажется, что они потеряли потенциальных друзей, пошли на уступки и в своем ослабленном состоянии остались один на один с Гитлером».

Даже на фоне той запутанной и противоречивой информации, поступавшей в Кремль перед нападением немцев на Советский Союз, слова «потерять потенциальных друзей» и «остаться один на один с Гитлером» могли быть восприняты однозначно — как угроза заключения мирного соглашения между Англией и Германией, которое развяжет последней руки на Востоке. Именно так советское руководство и восприняло известие о необычном «визите» заместителя Гитлера в Великобританию. Известный историк Уильям

Ширер писал в связи с этим в своей книге «Взлет и падение Третьего рейха», что если Черчилля прилет Гесса в Шотландию «озадачил», то Сталин отнесся к этому «крайне подозрительно». Подозрения Сталина в столь критическое время, писал Ширер, усилились не в отношении Германии, хотя именно там готовилось нападение на Советский Союз, а в отношении Англии. Появление Гесса в Шотландии убедило Сталина в том, что Черчилль втайне сговаривается с Гитлером, намереваясь предоставить Германии такую же свободу для нанесения удара по Советскому Союзу, какая была предоставлена Германии, чтобы она смогла напасть на Польшу и Западную Европу. Информация, поступавшая из Лондона от проверенных источников, также не могла не усилить подозрительность советского руководителя.

В деле «Черная Берта» имеется любопытный документ, проливающий свет на тайную сторону событий, связанных с «бегством» Гесса. Это — разведывательное сообщение Главного управления государственной безопасности НКВД СССР, направленное руководству страны в октябре 1942 года. Оно стоит того, чтобы воспроизвести его полностью:

«Соверш. секретно

Государственный Комитет обороны Союза ССР товарищу Сталину товарищу Молотову

Начальник чешской военной разведки полковник Моравец сообщил резиденту НКВД в Лондоне следующее:

Распространенное мнение о том, что Гесс прилетел в Англию неожиданно, является неверным. Задолго до совершения перелета Гесс имел переписку по этому вопросу с лордом Гамильтоном. В этой переписке подробно обсуждались все вопросы организации перелета. Однако сам Гамильтон в переписке участия не принимал. Все письма Гесса на имя Гамильтона адресату не попадали, а получались Интеллидженс сервис, где составлялись также ответы Гессу от имени Гамильтона. Таким путем англичанам удалось заманить Гесса в Англию.

Полковник Моравец заявил также, что он лично видел переписку между Гессом и Гамильтоном. По заявлению Моравца, в письмах Гесса достаточно ясно излагались планы германского правительства, связанные с нападением на Советский Союз.

В этих же письмах содержались аргументированные предложения о необходимости прекращения войны между Англией и Германией.

В заключение полковник Моравец заявил, что англичане, таким образом, располагают письменными доказательствами виновности Гесса и других нацистских главарей в подготовке нападения на СССР.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

(Л. Берия)

Основание: телеграмма из Лондона № 450 от 21.10.42 г.»

Полковник Моравец охотно и честно помогал советской разведке, хотя он, как и все чехословацкое правительство в лондонской эмиграции, находился под опекой англичан. Информация чешского полковника была достоверной. Она полностью подтверждала сведения, которые советская разведка и раньше получала о контактах Гесса с английской стороной до его перелета в Шотландию.

В нацистских кругах Рудольф Гесс слыл англофилом. С расовой точки зрения считал англичан «северными братьями германцев» по крови. По словам английских и американских дипломатов, которые были знакомы с Гессом, проблем в получении информации о состоянии дел в нацистской Германии для них не существовало. Бывший начальник политической разведки нацистов Вальтер Шелленберг утверждал в своих мемуарах, что в окружении Гесса долгие годы находился даже сотрудник английских спецслужб. В довоенные годы Гесс как один из нацистских руководителей встречался со многими видными политическими фигурами Англии: герцогом Гамильтоном, газетным королем лордом Ротемиром, герцогом Виндзорским, флигель-адъютантом английского короля капитаном Роем Фейерсом.

После начала войны уже сложившиеся симпатии Гесса к Англии и те возможности, которыми он располагал на посту руководителя зарубежных партийных организаций национал-социалистов (фактически на посту руководителя партийной разведки), создавали прекрасные условия для поддержания негласных контактов с англичанами. По другую сторону Ла-Манша также имелись люди, благожелательно относившиеся к нацистам.

Именно на группу этих людей, объединившихся в так называемую «кливлендскую клику», и делали ставку Гитлер и Гесс в своих попытках заключить мир с Англией. В беседе с Айвоном Киркпатриком Гесс, излагая свои намерения, заявил: «Я полагал, что здесь имеется сильное желание заключить мир, и я убежден, что, если я вернусь в Германию и скажу фюреру, что вы готовы отделаться от Черчилля, он согласится заключить мир при условии, что Англия будет придерживаться политики «руки прочь от Европы». Я считал, что через Гамильтона я найду доступ к сильной партии, желающей мира, которая поможет вернуться мне в Германию через два-три дня». На вопрос Киркпатрика: «Может быть, вы полагаете, что герцог мог бы что-либо сделать для того, чтобы Англия заключила мир с Германией» Гесс ответил: «Конечно. Он может пойти к королю и сказать ему о наших планах войны с большевиками, тогда король мог бы заключить с нами мир».

Твердая убежденность Гесса в помощи «мирной партии» и даже самого британского монарха, участие британской разведки в организации тайной «переписки» между Гессом и Гамильтоном невольно наводят мысль о том, что перелет «Черной Берты» в Шотландию явился результатом довольно хитроумной операции английских спецслужб по заманиванию заместителя фюрера в расставленную перед ним ловушку.

Но не только. Полет Гесса был задуман Берлином параллельно с планировавшейся Шелленбергом акцией по похищению того самого герцога Виндзорского, о котором упоминалось в числе знакомых Гесса. Речь шла о бывшем короле Эдуарде VIII (1894–1972). Брак с дважды разведенной американкой заставил его покинуть трон. Герцогу нравились авторитарные методы правления. Неоднократно он совершал визиты в фашистскую Германию. Одна из фотографий запечатлела его рядом с Гитлером.

Во время пребывания герцога в Испании и Португалии гитлеровские агенты организовали подходы к бывшему королю, советуя подождать с возвращением на родину, которого добивались британские власти в связи с начавшейся мировой войной. В планы гитлеровцев входило его похищение и вывоз на территорию Германии. Он мог послужить козырной картой нацистов как претендент на возвращение на британский престол с помощью немцев.

Вот как обрисовал Гитлер в секретных заметках свои планы использования герцога Виндзорского:

«Окончательная победа Германии положит начало политике длительного примирения с Англией. Королем будет немецкий ставленник герцог Виндзорский. С ним заключат договор о дружбе на все времена. Риббентроп, освобожденный от должности министра иностранных дел рейха, станет генеральным уполномоченным и советником английского короля и получит титул английского герцога». Британцам удалось уломать строптивого герцога и вернуть его в родные пенаты. О том же, что должно было лечь в основу соглашения Германии с Англией, свидетельствует сподвижник Гиммлера Кер-стен. Как говорил Керстену рейхсфюрер СС, «Германия не собирается лишать Англию статуса великой державы. Англия должна быть одним из краеугольных камней новой германской Европы». И не только Англия, но и США. По словам Керстена, Гиммлер так излагал сделку, предлагаемую Гитлером (через Гесса): пространства Советского Союза «должны быть расчленены и поставлены под руководство Германии, а также Великобритании и США после того, как наши нации объединятся с Гитлером. Германия тогда будет контролировать районы до Оби. Англия должна получить район между Обью и Леной. Американцы — области восточнее Лены, включая Камчатку и Охотское море»[49].

Видимо, об этом и шли переговоры Гесса с англичанами. И не без успеха. Во всяком случае, затяжка с открытием второго фронта совпадала с требованием Берлина не мешать Гитлеру вести «восточную кампанию», пока он не победит. Содержание переговоров до сих пор является тайным.

Не случайно английские власти надолго засекретили архивные материалы, связанные с перелетом Гесса, спустя более полувека после полета «Черной Берты» британские власти предпочитают держать такие сведения в глубочайшей тайне.

Не исключено, что и в самой английской разведке, «готовившей» письма Гессу от имени лорда Гамильтона, были люди, которые сочувствовали сторонникам заключения мира с Германией и вели весьма опасную игру ради того, чтобы оставить Россию один на один в предстоящей борьбе с Гитлером.

46. Портрет «Лицеиста»

Совершенно секретно

Ставка фюрера 18.12.40

(Из директивы № 21 план «Барбаросса»)

«Германские вооруженные силы должны быть готовы разбить Советскую Россию в ходе кратковременной кампании еще до того, как будет закончена война против Англии. Приготовления к осуществлению плана следует начать уже сейчас и закончить к 15 мая 1941 г.

Решающее значение должно быть придано тому, чтобы наши намерения напасть не были распознаны».

В начале января 1941 года торговый атташе США в Берлине Сэм Вудз направил в государственный департамент срочную телеграмму, суть которой сводилась всего к одной фразе: «Как стало известно из заслуживающих доверия немецких источников, Гитлер планирует нападение на Россию весной этого года». Прочитав это послание, тогдашний государственный деятель США Карделл Хелл отнесся к нему с известной долей скепсиса.

Хелл снял трубку специального телефона, связывавшего госдепартамент с ФБР, и спросил всесильного шефа американской сыскной полиции Эдгара Гувера, что тот думает по поводу содержания полученной из Берлина телеграммы.

— Я думаю, что это не блеф, — пробасил в трубку Гувер. — Мои ребята, следящие за немецким посольством, уже пару раз докладывали мне нечто подобное. Но я не хочу ввязываться в дела красных. Пусть это будут их проблемы.

— Благодарю вас, господин Гувер. Вы рассеяли мои сомнения, — вежливо ответил государственный секретарь. — Теперь мы знаем, что делать, и будем действовать.

Сообщение дежурного по посольству о срочном вызове посла Константина Уманского в государственный департамент США озадачило русского дипломата. «В чем дело? Почему вдруг такая срочность?» — задавался вопросами посол.

Уманского провели в кабинет заместителя государственного секретаря Самнера Уоллеса.

— Я буду с вами совершенно откровенен, господин посол. То, что вы сейчас узнаете, весьма тревожит президента Рузвельта и государственного секретаря, по поручению которых я и встречаюсь с вами. Из Берлина получена информация, затрагивающая основы безопасности не только вашей страны, но и всего мира. Вот ее содержание.

Уоллес протянул послу листок бумаги.

Это было 20 марта 1941 г.

«Мистер Уманский побледнел, — писал позднее Уоллес в своих воспоминаниях. — Он молчал некоторое время, а затем просто сказал: “Я полностью осознаю серьезность этого сообщения и немедленно доведу до сведения моего правительства содержание нашей беседы”».

Война с нацистской Германией была уже у нашего порога, и это очень беспокоило многих мировых лидеров, даже весьма далеких от симпатий к коммунистическому режиму.

Спустя две недели после беседы Самнера Уоллеса с Уманским премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль дал указание послу в Москве сэру Стаффорду Криппсу передать лично Сталину секретное письмо. Английский премьер сообщал о концентрации отборных немецких дивизий на советско-германской границе. Однако британский посол необъяснимо медлил с выполнением ответственного поручения своего премьера. Сейчас стали известны причины такого поведения: Криппс пытался уточнить дату нападения Германии на СССР.

Сигналы большой беды и тревоги поступали в московский Кремль и из Скандинавии. Александра Коллонтай, посол СССР в Швеции, буквально бомбардировала НКИД Советского Союза сообщениями о неизбежной и близкой войне с Германией.

«По сведениям Генерального штаба шведских вооруженных сил, Германия полностью завершила развертывание своих армий на предполагаемом Восточном фронте боевых действий», — писала Коллонтай в одной из телеграмм в Москву.

«Германия готова блокировать балтийские порты СССР и ввести в них немецкие корабли с последующей высадкой десанта», — говорилось в другом ее срочном послании.

И наконец: «Нападение Германии на СССР — дело не ближайших дней, а считанных часов…»

Написав на шифрбланке эту последнюю фразу, Коллонтай попросила секретаря срочно пригласить к ней Ивана Андреевича Чичаева — резидента внешней разведки в Швеции, работавшего под прикрытием советника посольства.

Разговор посла с резидентом сразу же принял деловой характер.

— Иван Андреевич, друг мой, дела вокруг наших государственных границ из рук вон плохи. Вы и сами, очевидно, это знаете. Зловещий блеск немецких штыков даже с российской стороны виден уже невооруженным глазом. Москва молчит, словно воды в рот набрала. Заявление ТАСС от 14 июня о том, что немцы не собираются нападать на нашу страну, — продолжала Александра Михайловна, — чистейший блеф или что-то совершенно не поддающееся моему пониманию… Может быть, по вашей линии имеются какие-нибудь данные?

— Я точно в таком же положении, Александра Михайловна, — ответил Чичаев. — Как ваш товарищ и друг, скажу, что располагаю такой же информацией о намерениях Германии напасть на нас. Ответа на свои телеграммы в Центр я не получаю.

— А может быть, вам лучше напрямик спросить у своего наркома о сложившейся обстановке? — задумчиво спросила Коллонтай.

— А как? — недоуменно пожав плечами, произнес Чичаев.

— Напрямик! — повторила Александра Михайловна и добавила: — Сегодня вечером в Ригу уходит один частный пароход. Через свои связи я закажу для вас с женой два места на нем. Так что идите и, не теряя времени, собирайтесь в дорогу. Вы ведь в этом году не были в отпуске и, кажется, просили меня о нем? — лукаво взглянув на резидента, сказала Александра Михайловна. — Вот и прекрасно. Договорились! А теперь присядем на дорожку.

Уже много-много лет спустя, рассказывая о своей работе с Александрой Михайловной, И.А. Чичаев вспомнил этот эпизод: «Задержись я тогда в Стокгольме всего на несколько часов — и все: границы были бы закрыты. Уже на подходе к Риге на внешнем рейде наше судно пытался перехватить немецкий торпедный катер, но шведский флаг над кораблем, видимо, озадачил капитана торпедоносца, и он в последний момент отвернул в сторону. Было раннее утро 21 июня 1941 г. До начала вторжения немецких дивизий в СССР оставались ровно сутки…»

Знала ли берлинская резидентура внешней разведки НКВД о грозящей опасности? Бил ли в колокола тревоги тогдашний резидент А. Кобулов, который, по имевшейся у него инструкции политбюро ЦК ВКП(б), должен был «информировать Центр об обстановке в Германии, ее военных планах и экономическом положении»? Использовал ли он вполне надежную агентуру среди высокопоставленных функционеров Третьего рейха для получения информации о подготовке Германии к прыжку на Восток?

Документы и информационные материалы той поры не дают однозначного ответа на поставленные вопросы. С одной стороны, секретные телеграммы из Берлина указывали на то, что войны между Германией и СССР не избежать (предупреждения антифашистов группы Харнака и Шульце-Бойзена), с другой — назывались разноречивые даты начала вторжения: 14 мая, 11 июня, 17 июня, 22 июня, «середина лета». Изощренность гитлеровской дезинформации состояла не только в том, чтобы максимально надолго скрыть факт подготовки военной машины Германии к активным действиям весной или летом 1941 года (это практически невозможно было сделать), айв том, чтобы сбить с толку советское руководство путем сообщения ему, с одной стороны, дезинформационных сообщений о целях и задачах такой подготовки и, с другой — нескольких «абсолютно надежных» дат начала вторжения в СССР, по мере прохождения которых советское руководство должно было все больше убеждаться в недостоверности получаемых разведданных.

Коварный трюк явно удавался, и Геббельс с удовлетворением записал в своем дневнике, что «наши специалисты по распространению слухов в те дни поработали просто отлично».

Были и явно субъективные причины недостатков информационной работы берлинской резидентуры, которую возглавлял А. Кобулов (Захар). Его квалификация как «профессионального разведчика» явно не соответствовала занимаемой им должности.

Информация А. Кобулова в Центр, имевшая главной задачей не вызвать недовольства Л. Берии, отвечала настроениям, царившим в Кремле, и содержала сведения, которые представляли лишь относительный интерес в плане предупреждения о возможной агрессии.

Сначала протеже Берии порекомендовали «глубже вникать» в суть происходящих в Германии событий, затем предложили «активизировать усилия» по приобретению новых источников информации и даже деликатно советовали «учиться искусству» политического анализа и прогнозирования событий. В июне 1940-го его вызывали в Москву для беседы с руководством, но все было тщетно. Кобулов был непробиваем, а его вера в «покровительство Лаврентия Павловича» — безгранична.

«Я слышал, что руководство разведки недовольно работой Захара и на него просто махнули рукой, — писал он в сохранившемся до наших дней личном письме, адресованном П.М. Фитину. — Быть может, этой болтовне и не надо придавать значение, но, когда речь идет об ответственных товарищах, с которыми я лично поддерживаю деловой контакт, подобные коридорные разговоры не должны иметь место. Прошу принять меры, чтобы положить конец впредь подобным сплетням».

Начальник разведки, судя по всему, не стал больше нигде распространяться о деловых качествах Захара. Документ отправил в архив, от греха подальше.

Амаяк Кобулов внял увещеваниям Центра «активизировать усилия» по приобретению новых источников информации… — и на трагической сцене берлинского политического театра за 10 месяцев до рокового дня 22 июня появилась фигура молодого латвийского журналиста из газеты «Бриве Земе» Ореста Берлинкса.

Первое упоминание об элегантном, высоком, спортивного вида молодом человеке с гладко зачесанными назад редкими светлыми волосами легло на стол руководителя советской разведки в Москве в самом начале августа 1940 года. В срочном сообщении Захара из Берлина говорилось, что он познакомился через корреспондента ТАСС, сотрудника резидентуры Философова с хорошо разбирающимся в политике эмигрантом-латышом. Берлинке остался «без гроша в кармане» после того, как представляемая им при МИД Германии газета перестала издаваться, а он сам оказался в «вынужденной эмиграции». Захар сообщал в Центр, что его новый знакомый — двадцатисемилетний Орест Берлинке — «трезво оценивает установление советской власти в Прибалтике», производит «весьма благоприятное впечатление» своими манерами и хорошим знанием немецкого языка и готов делиться с Москвой полученной в кругах немецкого МИД информацией. Захар обещал в ближайшие дни «более обстоятельно» поговорить с Берлинксом о «перспективах его дальнейшей журналистской деятельности в Германии» и «при удобном случае — завербовать», присвоив конспиративную кличку «Лицеист».

Как выяснилось впоследствии, «Лицеист» с самого начала сообщил в пресс-бюро МИД Германии о знакомстве с Философовым и его просьбе информировать о текущих делах. Немцы рекомендовали латышу продолжить контакт с русскими и постоянно держать их в курсе дела. Они обещали снабжать его сведениями, которые «Лицеист» будет передавать «советским друзьям». Поскольку сам Захар почти не знал немецкого языка, всю работу с «Лицеистом» он проводил через Философова, которого использовал в качестве переводчика.

Уже 15 августа 1940 г. (т. е. через 10 дней после первого знакомства) из Берлина в Москву ушла очередная телеграмма Захара. Два слова определяли ее емкое содержание: «“Лицеист” завербован». Дальше шла его краткая биография, записанная Захаром лично со слов Ореста Берлинкса. Родился в семье врача в сентябре 1913 года. Учился в 1-й реальной гимназии в Риге («которую я блестяще окончил в 1933 г.»). Держал конкурсный экзамен на химический факультет Рижского университета, но случайно получил место переводчика в редакции газеты «Бриве Земе», поскольку хорошо знал три европейских языка. «Вообще я был очень энергичным работником, — рассказывал о себе «Лицеист», — и очень быстро стал продвигаться по службе, хотя политикой не интересовался. Предложение стать собственным корреспондентом газеты в Берлине явилось «большой неожиданностью», но я принял его не колеблясь. Сейчас я на распутье, не знаю, что делать, а денег больше нет», — подытожил свою нехитрую исповедь Захару новоиспеченный тайный агент. Телеграмма из

Берлина заканчивалась предложением Захара использовать «Лицеиста» для получения секретной политической информации о положении дел в нацистской Германии с выплатой «агенту» значительной суммы в немецких марках ежемесячно.

В Центре схватились за голову. Такая скоропалительная вербовка без малейшей попытки разобраться в личности «агента» не сулила ничего хорошего. Шеф разведки дал указание обстоятельно изучить биографию агента, проверить его связи, контакты, выяснить по возможности скрытые Берлинксом факты его жизни. В Берлин было направлено строгое указание: «Поскольку с «Лицеистом» только устанавливаются отношения и он еще не проверен в деле выполнения наших заданий, предлагаем проявлять разумную осторожность в работе с ним и ни в коем случае не передавать его на связь какому-либо другому оперработнику резидентуры».

В Центре не было ясновидцев, но были умные, осторожные и опытные профессионалы, не раз сталкивавшиеся с опасными ситуациями. Но тут был особый случай. Информация из Берлина шла «наверх» напрямую, как правило, минуя опытных специалистов и аналитиков. Кобулов не раз похвалялся этим, в частности и в беседах с «Лицеистом».

Похоже, что Сталин, находясь под влиянием дезинформации о неизбежности предстоящей высадки немецкого десанта на Британские острова, весьма благосклонно воспринимал сведения «Лицеиста» о такой широкомасштабной операции нацистов. Очевидно, ему хотелось принимать желаемое за действительное.

Только через шесть долгих лет, в мае 1947 года, стало известно о некоторых деталях дела «Лицеиста». Их раскрыл в ходе допроса Зигфрид Мюллер, с 1937 года служивший в берлинском отделении гестапо. По приказу одного из руководителей PCX А (Главного управления имперской безопасности) он был определен на работу в подразделение 4-Д, проводившее специальные мероприятия в отношении иностранцев, аккредитованных в Берлине. Вот что рассказал Мюллер советскому следователю на допросе 21 мая 1947 г.:

«Вопрос. А что, гестапо так и не смогло в то время найти подходов к советскому посольству в Берлине?

Ответ: Не совсем так. Нам удалось установить, что советник советского посольства Кобулов вел в Германии разведывательную работу. Кобулову в августе 1940 года был подставлен агент германской разведки — латыш Берлинке, который по нашему заданию длительное время снабжал его дезинформационными материалами. Берлинке говорил мне, что ему удалось войти в доверие к Кобулову, что последний рассказывал Берлинксу даже о том, что все доклады он направлял лично Сталину и Молотову. Очевидно, все это позволило Гитлеру рассматривать Кобулова как удобную возможность для посылки дезинформации в Москву, в связи с чем он лично занимался этим вопросом и материалами, предназначавшимися для передачи Кобулову. Практика была такой: Риббентроп готовил эти материалы, затем докладывал их Гитлеру и только с его санкции материалы передавались агенту Берлинксу, который и доставлял их Кобулову».

…Но вернемся к работе с «Лицеистом». Обеспокоенный Центр пытался по крохам сведений о Берлинксе составить хотя бы приблизительный мозаичный портрет «ценного» агента Кобулова. Латышские друзья Москвы взялись проверить каждый факт биографии «Лицеиста» и дать о нем свое заключение. Буквально в течение нескольких дней удалось установить, что «Лицеист» отнюдь не русофил и уж тем более не «просоветски настроенная личность». Его часто встречали в кругу немецких поселенцев в Латвии, а все его самые близкие друзья были без ума от успехов «великого фюрера».

В берлинскую резидентуру ушла телеграмма с фифом «вне очереди»: «Мы получили сведения, что «Лицеист» якобы настроен антисоветски. Будучи в Латвии, старался распространять там идеи национал-социализма. Сведения получены нами от заслуживающего доверия источника. Вам следует иметь их в виду при взаимоотношениях с “Лицеистом”».

Но куда там! Кобулов верил в свою «звезду» и отмахивался от неоднократных предупреждений Центра. А тем временем в Москву продолжали поступать такие, например, сообщения:

«Как заявил в личной беседе со мной [ «Лицеистом»] ответственный сотрудник бюро Риббентропа Клайст, немцы рассчитывают уничтожить Англию в течение трех недель. Клайст сказал, что вовсю идет подготовка также к нюрнбергскому съезду НСДАП, который явится съездом мира, так как «низвержение английского владычества несомненно». Представитель бюро Риббентропа отметил также, что беседы Молотова с Гитлером произвели на последнего «наилучшее впечатление». Гитлер на основе переговоров с советским наркомом иностранных дел пришел к убеждению, что Советский Союз имеет абсолютно серьезные намерения относительно дружественных отношений с Германией».

Развернутая Берлином беспрецедентная кампания дезинформации, в которой «Лицеист» играл далеко не последнюю скрипку, сбивала с толку многих. Гитлер лично приказал широко распространять по всем каналам сведения о том, что «концентрация войск против России является самой великой военной акцией по дезинформации противника в истории и имеет лишь целью отвлечь внимание от последних приготовлений к вторжению в Англию». Такое распоряжение Гитлера якобы содержалось в его указании от 6 февраля 1941 г. В нем говорилось также, что до окончания перегруппировки войск следует усилить активность авиации и флота в район-? Ла-Манша, чтобы «создать видимость предстоящего якобы еще в этом году нападения на Британские острова». Случалась время от времени и информация, которая, по мнению Захара, должна была просто заинтриговать руководство тогдашней Лубянки:

«Поездка В.М. Молотова в Берлин, — спешил сообщить в Центр Кобулов, — является событием необозримой важности и последствий. Это — начало «новой эры» (слова посланника Шмидта, произнесенные 9 ноября 1940 г. в узком кругу в иностранном клубе печати в Берлине, как сообщил резидент. — Ред.). Все опасные моменты германо-русских отношений пройдены, и с настоящего времени можно надеяться, что Россия наконец полностью поняла свое положение в новом мировом порядке и что этим практически решены все большие политические проблемы. Англия не изменит ситуацию. Она будет разгромлена в течение двух-трех недель».

В один из майских вечеров 1941 года тишину подъезда дома, где жил А. Кобулов, нарушил стук каблуков. Оглядываясь по сторонам, молодой человек торопливо подошел к двери и нажал на кнопку звонка. Пару мгновений за дверью было тихо, а затем послышались неторопливые шаги. «Кто здесь?» — послышался обычный в такой ситуации вопрос. «Это я, господин Кобулов. Ради Бога, извините! Я только на одну минуточку».

Звякнула дверная цепочка. Вечерний гость быстро проскользнул в ярко освещенную щель и, будто забыв, зачем пришел, почему-то вдруг замер по стойке «смирно». От него изрядно попахивало спиртным.

— Простите, что беспокою вас, господин Кобулов, но дело, с которым я пришел, не терпит отлагательств. Завтра утром будет сформирована команда журналистов, которая по заданию Министерства пропаганды едет во Францию. Мне обещали место в этой команде.

— Ну а я-то здесь при чем? — недовольно поморщился Захар. — У Министерства пропаганды доктора Геббельса свои задачи, а у меня — свои.

— Но неужели, господин Кобулов, вам не интересно, что ваш друг побывает на оккупированной германской армией французской пограничной территории?

— Почему не интересно? Даже очень интересно попутешествовать за счет имперского орла.

— Нет, деньги я буду платить свои, вернее, ваши, господин Кобулов. Да и прибавку вы мне обещали с трехсот рейхсмарок до пятисот, — чуть слышно промямлил «Лицеист».

Буквально через пару дней шифровальщик принес Кобулову расшифрованный текст срочной телеграммы. Уже первая строка текста привела его в бешенство: «Информация «Лицеиста» содержит много воды и совсем мало фактов, — прочитал он. — Кроме того, информация содержит много неточностей, противоречивых и сомнительных данных, а также изобилует общими местами, — говорилось далее в телеграмме Центра. — «Лицеист» черпает свою информацию у лиц, предназначенных германским государственным аппаратом для «питания» прессы. Что касается поездки «Лицеиста» во Францию, которую германские власти специально организуют для иностранных журналистов, то возникает вопрос: не окажется ли поездка «Лицеиста» во Францию более полезной для Германии, нежели чем для нас?»

На следующее утро Захара разбудил звонок в дверь. Наскоро накинув халат, он подбежал к двери. Перед ним (в его квартире!) снова стоял «Лицеист». Помятое лицо его выражало полное отчаяние.

«Лицеист» искал в глазах Захара хотя бы искорку сочувствия и снисхождения. И… нашел. Тактика слезливого покаяния, выработанная ночью с гестаповцами, полностью сработала — и уже через несколько минут «друзья» сидели в гостиной за чашкой утреннего кофе. «Ценный» агент Захара сообщал своему шефу специально подготовленную информацию, которую мы приводим полностью, как она в свое время была изложена в телеграмме в Центр самим Кобуло-вым. «Вождем латышских фашистов в Германии «Лицеист» назвал Густава Целминша. Агент якобы заходил к нему, но не застал. Обещал повторить свой визит к латышскому «фюреру» с целью разузнать подробнее о его связях и окружении…

В следующий раз, — подытожил телеграмму Кобулов, — я буду давать ему по 500 марок. Он этого заслуживает».

По-видимому, это была одна из последних, если не последняя, встреча Захара с «Лицеистом». Во всяком случае, в личном деле Берлинкса его расписок «Получил сполна. Вилли Кранц» обнаружено не было…

Своеобразно сложилась послевоенная судьба «Лицеиста». В материалах его «дела» сохранились некоторые любопытные документы. Вот один из них.

«Из протоколов допроса Зигфрида Мюллера, род. в 1916 году в г. Штутгарте и арестованного советской контрразведкой в 1945 году.

После начала наступления немецких войск на Восточном фронте я пришел к полковнику СС, бывшему работнику германской разведки Ликусу. Я хотел выяснить возможности дальнейшего использования Берлинкса и познакомиться с его последним отчетом. В докладе Берлинкса излагалось содержание его беседы с Кобуловым, который, по сообщению Берлинкса, утверждал, что советское правительство не хочет войны с Германией».

Гитлер на донесении Берлинкса красным карандашом написал одно слово «лгун», а устно приказал арестовать Берлинкса. Видимо, он, по мнению Гитлера, стал опасным свидетелем закулисной игры, к которой он, Гитлер, приложил свою руку.

«Вопрос. А был ли Берлинке арестован?

Ответ: Нет, не был. Вопрос об аресте Берлинкса был каким-то образом замят, а потом, как мне известно, его тайно переправили в Швецию, где он продолжал вести разведывательную работу в пользу Германии».

Требующая проверки информация о судьбе одного из гестаповских пособников не залежалась на столе руководителя контрразведывательного подразделения Центра. Она была доложена руководству разведки, и из Москвы в резидентуру ушло указание:

«Просим установить, где проживает в настоящее время бывший агент гестапо Орест Берлинке, корреспондент латышской эмигрантской газеты «Бриве Земе» и ряда других латышских эмигрантских изданий. Работал в Германии в 1939–1941 годах и был аккредитован при пресс-бюро германского Министерства иностранных дел. Его возраст — 35 лет. Приметы: рост 170–175 сантиметров, блондин, глаза светлые, фигура спортивная. Хорошо одевается, увлекается автоделом, играет в шахматы, в карты, курит дорогие сигареты. По получении запрашиваемой информации незамедлительно телеграфируйте. Его последний домашний адрес в Берлине…»

Ответы из большинства «точек» не заставили себя ждать. Чаще всего они были предельно краткими: «Нет»; «Не был»; «Не проживал». И даже берлинская резидентура была предельно лаконичной: «Берлин, 2 августа 1945 г. Берлинкс Орест по указанному вами адресу проживал до 1941 года. В настоящее время местопребывание его не установлено».

Судьба другого «героя» очерка — патрона и наставника «Лицеиста» — оказалась более определенной. В 1953 году Амаяк Кобулов вместе с бывшим послом в Берлине В.Г. Деканозовым и самим Берией был арестован. Близость к Берии сыграла свою роль. На сей раз — роковую. После быстрого разбирательства дело о «шпионаже» Деканозова, Кобулова и некоторых других лиц было передано в специальную группу Особого совещания, которое и приговорило их к расстрелу.

47. В «штабе разведки» накануне войны

В начале января 1941 года руководитель внешней разведки, комиссар 3-го ранга П.М. Фитин вызвал для доклада начальника немецкого отделения старшего майора П.М. Журавлева. Разговор состоялся долгий и серьезный, речь шла о развитии советско-германских отношений. Судя по всему, в недалеком будущем Германия намеревалась начать войну с Советским Союзом. Но когда именно, какими силами и в каком месте — над этим предстояло серьезно поработать. Весной 1941 года руководство внешней разведки дало указание разведывательным подразделениям территориальных органов НКГБ и пограничникам о целенаправленном сборе разведывательных данных в отношении германской армии. 10 апреля 1941 г. было направлено распоряжение в берлинскую резидентуру об активизации добычи информации о намерениях и планах Гитлера развязать войну против СССР. В шифртелеграмме № 54 от 10 апреля 1941 г. резиденту в Берлине, в частности, рекомендовалось: «…по вопросам авиации озадачить «Старшину». Через «Шведа» выяснить дислокацию немецких частей в Румынии, через «Испанца» получить сведения о личном составе ВВС. Поручить «Корсиканцу» собрать сведения о положении в военнохимической промышленности, используя для этого возможности «Турка». Добыть военно-технические новинки через «Грека». О состоянии военно-морского флота получить информацию через «Итальянца». Ориентировать «Брайтенбаха» на выяснение дислокации германских воинских частей и строительства укреплений на границе, прилегающей к территории СССР».

Разведка принимала все меры, чтобы не пропустить «день X» — нападения фашистской Германии на Советский Союз. Директива от 10 апреля сыграла здесь свою роль. Однако руководству страны порой казалось, что информация поступает малоубедительная и не до конца раскрывающая замыслы противника.

17 июня 1941 г. Сталин отдал распоряжение наркому госбезопасности В.Н. Меркулову и П.М. Фитину проверить тревожную телеграмму из Берлина, предупреждавшую о возможности нападения Германии в любой момент, поскольку все приготовления для этого завершены, и доложить о результатах. Было также составлено подобное указание в Берлин, но начавшаяся война сделала его бесполезным.

Тем не менее обобщающий документ в самый канун войны был подготовлен. Известная разведчица З.И. Рыбкина вспоминала, как он готовился: «Нам был предоставлен весь информационный материал изо всех резидентур. И мы сидели. Мы с Журавлевым не вылезали из кабинета. Причем смотрели личные дела, смотрели, насколько можно верить источнику, как подтверждались предыдущие информации и т. д. Делали все, чтобы осталось тщательно просеянное и выверенное».

На тексте, извлеченном из архива, сохранилась резолюция: «т. Журавлеву. Держите у себя. 22.VI. П. Фитин».

П.М. Журавлев хорошо понимал значение документа, представлявшего одну из первых попыток Центра подготовить аналитическую записку. Ощущалась острая необходимость создания информационно-аналитического подразделения в структуре разведки (оно было создано в декабре 1943 г.).

Этот документ, условно названный «Календарь “Корсиканца” и “Старшины”» (т. е. Арвида Харнака и Харро Шульце-Бойзена), представляет собой почти 11 страниц убористого машинописного текста. В нем перечислены даты получения сообщений с наиболее важной информацией от берлинских антифашистов. Документ наглядно подтверждает, что берлинская резидентура внешней разведки день за днем отслеживала и докладывала в Центр данные, свидетельствовавшие о нараставшей угрозе для страны, показыает, насколько близко они отражали действительность и какую оценку получали у руководства. Среди подысточников информаторов мы видим генерального директора крупной фабрики, имевшего связи среди высокопоставленных военных, ответственного сотрудника Верховного командования вооруженных сил, начальника Военнохозяйственного институга при Комитете по четырехлетнему плану военно-экономической подготовки Германии, курируемого Герингом; Зольме, референта Всегерманской хозяйственной палаты; Эгмонта Цехлина, профессора высшей партийной школы НСДАП, ведущего экономиста химического концерна «ИГ Фарбениндустри»; Лянгелитке, заместителя начальника института по военно-хозяйственной статистике; Грегора, офицера по связи с МИД при штабе Геринга; Лебранда, руководителя восточного отдела во внешнеполитическом ведомстве Розенберга, занимавшегося также и разведкой; Хольцхаузена, офицера штаба авиации; подполковника Геймана, начальника русского отдела штаба авиации; Эрвина Гертца, начальника отдела штаба авиации. Круг охвата источников был достаточно широк. С некоторыми из указанных лиц наши источники поддерживали доверительные отношения, основывающиеся на общих антифашистских взглядах и гуманистических идеях. Что касается других высокопоставленных представителей партийно-государственного аппарата и военных, то они, имея доступ к секретам Германии, делились ими с «Корсиканцем» и «Старшиной» во время деловых или полуофициальных бесед, видя в них патрио и-чески настроенных немцев.

Судя по «Календарю “Корсиканца” и “Старшины”», внешняя разведка получала из Берлина информацию о нарастании темпов подготовки Германии к нападению, о переброске в этих целях частей вермахта на Восток, их концентрации и дислокации по всему периметру советской границы, увеличении потоков эшелонов с военными грузами, направлявшимися в Польшу, о призыве в армию лиц, знавших русский язык, выпуске карт пограничной полосы СССР, разведывательных полетах германской авиации над советской территорией и определении наземных целей для бомбовых ударов авиации (железные дороги, транспортные узлы — Москва, Ленинград, Киев, авиазаводы, порты, аэродромы советской авиации и др.). Из добытых данных складывались основные черты стратегии и тактики германской армии, рассчитывавшей выманить советские вооруженные силы в неукрепленную приграничную полосу и там нанести ей молниеносный сокрушительный удар.

Гитлер, оценивая соотношение сил двух стран, не без основания считал, что военное превосходство в тот момент было на стороне Германии и его следовало реализовать не позднее первой половины 1941 года. Оно могло быть со временем утрачено, и блицкриг на Восток мог не состояться. Такова в общих чертах суть сообщений «Корсиканца» и «Старшины» с октября 1940-го по июнь 1941 года.

З.И. Рыбкина, вспоминая этот период, писала: «Тогда было очень много сообщений о том, что война надвигается. Об этом говорилось повсюду и всеми. Информацию об этом мы получали даже из Австралии, практически со всех сторон. Правда, во всех сообщениях о войне указывались различные сроки, вплоть до того, что она могла начаться Первого мая!..»

Чем глубже и основательнее знакомишься с данными разведки за 1940-й — начало 1941 года, тем очевиднее становится факт, что советское руководство не могло игнорировать ее предупреждения о готовившейся агрессии, подтверждавшиеся другими секретными службами и внешнеполитическими ведомствами СССР.

Уместно отметить, что, как полагали многие сотрудники разведки, работавшие в те годы, уровень ее эффективности, очевидно, мог бы быть выше, если бы разведка не была парализованной массовыми репрессиями. Она едва оправилась от них к 1940 году.

Руководство нацистской Германии подготовило тщательно продуманный план дезинформационных мероприятий, оформив его в качестве дополнительных директив к плану «Барбаросса». Введение противника в заблуждение осуществлялось на уровне государственной политики Третьего рейха, в разработке основных направлений дезинформации и их осуществлении принимали участие Гитлер, Геринг, Геббельс, Риббентроп. Дважды подписывал директивные указания о дезинформационной работе в войсках начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Кейтель.

Дезинформация осуществлялась разными способами, например путем распространения ложных, но на первый взгляд правдоподобных слухов в кругах, где они могли стать достоянием иностранной агентуры; путем организации отвлекающих военных маневров, передвижений войск, инженерных работ, проведения направленных совещаний, подписания приказов и распоряжений, дающих ложное толкование происходящих в Германии и за ее пределами событий.

На первом этапе подготовки к нападению на СССР дезинформация немцев была направлена на то, чтобы дать хотя бы видимость объяснения передвижению войск на Восток и их сосредоточению у советских границ, создать впечатление, что Англия по-прежнему остается главным противником Германии. Проникновение на Балканы представлялось как попытка предотвратить вступление английских войск, военное строительство — как обычные хозяйственные работы, а переброска воинских частей на Восток — как стремление избавить их от бесконечных бомбардировок британской авиацией, дать войскам возможность отдохнуть перед предстоящей операцией «Морской лев» — вторжением в Великобританию.

Так, 30 апреля 1941 г. руководству страны была доложена информация, поступившая от одного из самых надежных источников берлинской резидентуры — «Корсиканца» — о том, что «Германия планирует решить продовольственные проблемы за счет расширения хозяйственных связей с СССР, предъявлением требований к Советскому Союзу о значительном увеличении поставок сырья и принуждении вплоть до применения силы». В начале мая тот же «Корсиканец» сообщил, что концентрация немецких войск у границ СССР есть средство ведения войны на нервах, чтобы побудить советское правительство принять германские требования. Аналогичным было и сообщение другого ценного источника резидентуры — «Старшины», в котором говорилось, что, хотя нападение на СССР и не снимается с повестки дня, немцы сначала предъявят Советскому Союзу ультиматум с требованием увеличить экспорт в Германию, а предъявлению ультиматума будет предшествовать война нервов.

Следует добавить, что дезинформацией занимались и другие государства, особенно Великобритания, преследуя свои политические и военные цели.

Все эти «помехи» и информационные «шумы» серьезно искажали происходящие события и затрудняли их понимание. Однако переоценивать роль дезинформации было бы ошибкой, так как советская сторона все же в основном разгадывала манипуляции немцев и не шла у них на поводу.

Получая ценную информацию из Лондона, Парижа, Рима и других западных стран, разведка в целом разобралась в планах гитлеровской Германии. Значительную роль при этом сыграла «легальная» резидентура в Берлине и ее помощники — «Корсиканец» — доктор Арвид Харнак, старший советник министерства хозяйства Германии, и «Старшина» — старший лейтенант штаба германской авиации Харро Шульце-Бойзен.

Соратница «Корсиканца» и «Старшины» по антифашистской борьбе Грета Кукхоф, побывавшая в застенках гестапо и освобожденная частями наступающей Красной Армии, в своих воспоминаниях в послевоенные годы утверждала, что Арвид Харнак просил близких друзей (если кто-нибудь из них выживет) попытаться выяснить, почему в Москве будто бы не доверяли его информации и не подготовились к войне.

Имея перед собой «Календарь», поднятый из архива СВР, можно сказать, что сведения «Корсиканца» о подготовке Германии к нападению не оставались без внимания. По крайней мере большая часть информации, полученной от «Корсиканца» и «Старшины», и не только их, была положительно оценена и доложена разведкой высшему руководству СССР.

За помощь, оказанную Красной Армии в разгроме фашистской Германии, антифашисты Арвид Харнак и Харро Шульце-Бойзен были награждены советскими орденами Красного Знамени (посмертно).

Заключение

Когда речь заходит о работе советской внешней разведки в предвоенные годы, прежде всего возникает закономерный вопрос: в какой мере она информировала руководство страны о готовящейся агрессии со стороны гитлеровской Германии? У читателей данного тома, вероятно, уже сложилось по этому вопросу свое мнение.

Как показывает архив СВР, угроза войны со стороны Германии с момента прихода Гитлера к власти была в центре внимания разведки. Ее основные усилия были направлены на добывание сведений о дипломатической, военной и научно-технической подготовке нападения на нашу страну.

В период нахождения у власти нацистов внешняя разведка СССР получила большой объем информации о милитаризации экономики Германии, которая шла бурными темпами, в том числе и с помощью США и ведущих европейских держав, о воссоздании армии, строительстве военной авиации, надводного и подводного военных флотов, массовом производстве вооружений. Разведка фиксировала такие организационные мероприятия нацистов, как централизация административно-хозяйственной структуры управления страной, перевод экономики на военные рельсы, создание в Министерстве хозяйства Германии отдела по мобилизации промышленности и внешней торговли, принудительное закрепление рабочих за военными предприятиями, имеющими оборонное значение. Собиралась и докладывалась руководству страны обширная информация об идеологической подготовке населения Германии к предстоящей войне.

Хранящиеся в архиве внешней разведки документы предвоенных лет свидетельствуют о том, что еще задолго до начала агрессии разведка знала и предупреждала руководство страны о грозящей опасности. За год до Великой Отечественной войны внешняя разведка получила данные о военных приготовлениях Германии к войне против

СССР. Первые сведения о переброске немецких войск из Франции к советским границам были получены в начале июля 1940 года, еще до подписания Гитлером указания о разработке плана «Барбаросса». Ровно месяц спустя после капитуляции Франции, 22 июля 1940 г., Гитлер принял решение продолжить наступление на Восток, не дожидаясь окончания военных действий против Англии, и дал указание разработать план агрессии против СССР с таким расчетом, чтобы его реализация началась не позднее второй половины июня 1941 года. Под кодовым наименованием «Барбаросса» такой план к концу года был разработан и 18 декабря 1940 г. подписан Гитлером.

Разведке не удалось получить этот документ, но она знала о намерении Гитлера напасть на Советский Союз. В тот же день, когда Гитлер подписал план «Барбаросса», он выступил в Шпорт-Халле перед молодыми офицерами-выпускниками с речью, в которой призвал их принять участие в «великом историческом мероприятии» — ликвидации «несправедливости», когда «60 миллионов великороссов владеют 1/6 частью земного шара, а около 90 миллионов немцев ютятся на клочке земли». Гитлер дал понять, что сидящим в зале офицерам в ближайшее время предстоит принять участие в войне против СССР. Хотя мероприятие это было организовано как строго секретное, берлинская резидентура на другой день узнала о нем и доложила содержание выступления Гитлера в Центр.

Многочисленные сведения, которые получала в тот период советская внешняя разведка, позволяли уверенно сделать вывод о том, что военные приготовления, осуществляемые как в самой Германии и союзных с ней странах, так и непосредственно на границах Советского Союза, проводятся в соответствии с принятым политическим решением, с единым, тщательно разработанным планом. Информация о выступлении Гитлера 18 декабря 1940 г. подтвердила это.

В отчете начальника разведки П.М. Фитина о работе за 1939–1941 годы в разделе «Из наиболее ценных материалов, добытых за это время агентурой», первым пунктом значится: «Сведения о подготовке Германией вооруженного выступления против Советского Союза». «Сущность сведений сводится к тому, что Герингом отдано распоряжение о переводе Русского отдела штаба авиации в активную часть, разрабатывающую и подготавливающую военные операции; в широких масштабах проводится изучение важнейших объектов бомбардировок на территории СССР; составляются карты основных промышленных объектов; разрабатывается вопрос об экономической оккупации Украины».

Отчет содержит обобщения добытых разведкой агентурным путем данных о военном строительстве, концентрации войск и укреплении экономических и военно-политических позиций фашистской Германии в Румынии, Финляндии, Словакии, Протекторате (оккупированная Чехия), Генерал-Губернаторстве (оккупированная Польша), на Балканах, в сопредельных с Советским Союзом Иране и Афганистане.

И хотя в отчете Фитина не прозвучало слово «война», совокупность добытых разведданных говорит сама за себя и не оставляет никаких сомнений: речь идет о широкомасштабной подготовке Германии к нападению на Советский Союз.

Военные приготовления не всегда завершаются войной. Они могут вестись и в целях угрозы применения силы для достижения каких-либо выгод. Советской разведке пришлось решать и эту задачу, с тем чтобы разобраться с истинными планами Германии. На последнем этапе подготовки к нападению на СССР в немецкой пропаганде все чаще стал продвигаться тезис о том, будто военные приготовления у границ Советского Союза преследуют цель просто оказать на него давление, принудить советское правительство принять немецкие требования экономического и территориального характера, которые Германия якобы намерена в ультимативной форме выдвинуть в ближайшее время. Широко распространялась в различных кругах информация (весьма близкая к действительности) о том, что Германия испытывает острую нехватку сырья и продовольствия, что горючего и зерна с трудом хватит на зиму и что без решения этой проблемы за счет хлеба Украины и нефти Кавказа Германия не сможет одержать победу над Англией.

Это была коварная дезинформация. Она как бы объясняла многочисленные данные советской разведки о военных приготовлениях у границ СССР и вносила некоторую долю логики в, казалось бы, абсурдные действия немцев по подготовке войны против Советского Союза до завершения войны с Англией. Кроме того, идея угрозы применения силы в целях предъявления ультимативных требований хорошо вписывалась в проводимую до этого агрессивную политику фашистской Германии.

Военные приготовления немцев внешняя разведка рассматривала как несущие непосредственную угрозу безопасности государств. Однако будет ли нападение совершено внезапно или же немцы сначала предъявят ультиматум и путем угрозы применения силы будут добиваться своих требований — на этот вопрос разведка четкого ответа не имела. Так глубоко в политические планы противника ей проникнуть не удалось.

Для того чтобы ответить на этот вопрос, требовался глубокий анализ всей совокупности поступающих данных, который могла проделать только специализированная информационно-аналитическая служба. В те годы такого подразделения во внешней разведке не было. Она начинала овладевать методикой анализа разведывательной информации, но пока не располагала достаточным числом соответствующих специалистов. Все это пришло позже. Тогда разведка сделала то, что смогла.

В условиях приближающейся войны на основании имевшейся развединформации нужно было предсказать наиболее вероятную расстановку сил в мире в случае нападения Германии на СССР. Прежде всего следовало избежать ошибки в анализе позиций двух наиболее сильных держав капиталистического мира — Англии и США. Важно было также знать и позицию Японии.

Внешняя разведка имела информацию, что эти же вопросы волнуют и Гитлера. От своего надежного источника она знала, что цель полета Гесса в Англию состояла в том, чтобы убедить англичан в целесообразности заключения перемирия и сохранения нейтралитета в случае войны Германии с Россией. А это означало бы и нейтралитет США.

Советская разведка обратила внимание своего руководства на полученные от надежной агентуры сведения о рассчитанном на американцев и англичан заявлении Гитлера перед высшим офицерским корпусом: «Ру звельт и Черчилль удерживают меня от того, что я хочу сделать в их же пользу. У меня есть планы, которые не заденут интересов Америки и Англии».

Удалось разведке получить информацию и о том, что Япония не намерена немедленно вслед за Германией напасть на Советский Союз и в первое время будет занимать выжидательную позицию.

Поступавшая информация свидетельствовала, что Гитлер всеми средствами стремился представить СССР «агрессором» и как минимум добиться его международной изоляции в грядущей войне.

Это позволило руководству страны проводить гибкую внешнюю политику, способствовать созданию антигитлеровской коалиции и в конечном счете обеспечило историческую победу народов мира над германским фашизмом.

Знала разведка и о примерных сроках начала агрессии. Да, сроки возможного нападения в разведсообщениях указывались разные, но все они приходились на первую половину 1941 года, и сам по себе этот факт уже был свидетельством неотвратимости надвигающейся угрозы. Непосредственно перед нападением разведка узнала и его точную дату -22 июня 1941 г.

Таким образом, накануне войны советская внешняя разведка докладывала руководству страны обширную и разнообразную информацию, из которой было видно, что на страну неотвратимо надвигается смертельная опасность агрессии фашистской Германии. Конечно, разведка не имела, да и не могла иметь исчерпывающей информации о подготовке агрессии против нашей страны. Абсолютно все не может знать ни одна разведка мира. Но то, что сумела узнать о надвигающейся военной угрозе наша разведка в предвоенные годы, можно без преувеличения назвать подвигом. Работая в тяжелейших условиях нехватки опытных кадров разведчиков, ослабленная репрессиями, она сумела сделать, казалось бы, невероятное: раскрыть планы Гитлера, добыть достоверную информацию о его подготовке к походу на СССР.

Истина всегда познается в сравнении. Небезызвестный Аллен Даллес, весьма далекий от симпатий к нашей стране, один из зачинателей холодной войны, в своей книге «Искусство разведки» писал, имея в виду работу советской внешней разведки накануне нападения гитлеровской Германии на Советский Союз и период войны, что сведения, которые добывали советские разведчики посредством секретных операций, представляли собой такого рода материал, который является «предметом мечтаний любой разведки мира».

Оценивая деятельность советской внешней разведки накануне войны, можно с уверенностью ответить на поставленный выше вопрос. Да, она честно и беззаветно выполнила свой патриотический долг перед Родиной, перед народом.

ПРИЛОЖЕНИЕ

Рассекреченные документы из архива СВР России, относящиеся к деятельности внешней разведки в предвоенный период

Документы № 1–8, 19–21 внешней разведкой публикуются впервые. Документы № 9-18 были опубликованы в сборнике «Секреты Гитлера на столе у Сталина. Разведка и контрразведка о подготовке германской агрессии против СССР. Март-июнь 1941 г.» (М.: Изд-во объединения «Мосгорархив», 1995).

№ 1 АНГЛО-ГЕРМАНСКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ В БЕРЛИНЕ

Резюме

Записи бесед об англо-германских переговорах, имевших место во дворце канцлера в Берлине 25-го и 26-го марта 1935 года[50].

Присутствовали-.

От Великобритании:

Сэр Джон Саймон, министр иностранных дел[51].

Г-н Иден, лорд-хранитель печати[52].

Сэр Эрик Фиппс, посол Его Величества в Берлине.

Г-н Стренг, Форин офис.

Г-н Вигрем, Форин офис.

От Германии:

Г-н Гитлер, канцлер и «вождь»[53]

Барон фон Нейрат, министр иностранных дел[54].

Г-н фон Риббентроп, особый уполномоченный по вопросам разоружения[55].

Г-н фон Котце, личный секретарь барона фон Нейрата.

Г-н Шмидт, переводчик.

Сэр Джон Саймон указал, что он хочет изложить перед канцлером точку зрения правительства Его Величества по вопросу о создавшейся ситуации. Оно считает, что будущее Европы может пойти по двум направлениям: либо по направлению всеобщего сотрудничества для обеспечения прочного мира или же к разделению Европы на два лагеря и к изоляции некоторых стран на одной стороне и к объединению других стран на другой. Оно хотело бы. сделать все от него зависящее, опираясь на сотрудничество с Германией, для обеспечения того, чтобы был избран путь первый.

Британские круги, однако, были чрезвычайно обеспокоены целым рядом действий со стороны Германии — ее уход из Лиги Наций, события, связанные с австрийским вопросом, и недавнее одностороннее заявление относительно проводимых теперь Германией ускоренными темпами мероприятий по довооружению[56]. В результате этих событий общественное мнение в Британии испытывало некоторые сомнения и с беспокойством старалось определить, каковым фактически является направление германской политики. Британское население при этом не настроено антигермански; можно на этот счет привести примеры относительно репараций, эвакуации Прирейнской области, декларации о равенстве в правах и об урегулировании саарской проблемы.

Г-н Гитлер сказал, что он хочет заверить сэра Джона Саймона и г-на Идена в том, что германское правительство и германский народ счастливы видеть их у себя. Он в этом приезде видит впервые представившуюся возможность для достижения взаимопонимания путем непосредственных переговоров.

Г-н Гитлер далее подчеркнул, что первой и единственной важной задачей его политики является восстановление благополучия народа, который постигли большие бедствия. Восстановление мыслится им в трех направлениях — в экономическом, политическом и духовном. Эта политика соответствует тем полномочиям, которые получены им от германского народа. Было бы совершенно неправильно считать, что в Германии существует диктатура, которая не считается с волей народа.

Германское правительство искренне стремится к тому, чтобы развитие событий в Европе шло по пути солидарности и сотрудничества. Он вынужден вместе с тем указать на то, что опыт истекших 15 лет следует признать горьким. Он почти готов утверждать, что такое сотрудничество, по существу, являлось невозможным вследствие отсутствия справедливого равенства между сторонами.

В самом деле, истинная солидарность требует, чтобы цели политики той или иной страны не представляли собой опасности для других стран или попытки посягать на их существование. Цели германской политики в ее новой политической концепции не представляют собой опасности для кого бы то ни было. Национал-социализм не стремится к экспансии. Он возник в результате тяжелых испытаний германского народа и предназначен для распространения лишь среди германской нации, а не за пределы германской территории. В то же время в других странах имеется целый ряд других теорий и идей, которые предназначены для привлечения симпатий других народов. Это является одной из наиболее серьезных угроз для солидарности и сотрудничества в Европе. Германское же правительство не сделало ни одного шага, который мог бы быть истолкован как территориальная угроза по отношению к другой стране.

Что касается чувства беспокойства, испытываемого в Англии, о котором говорил сэр Джон Саймон, то г-н Гитлер указал, что упомянутые первые шаги явились необходимыми для моральной реабилитации и восстановления германского народа.

Решение об уходе из Лиги Наций было одобрено 94 % германского населения. Он убежден в том, что Британия при подобных обстоятельствах поступила бы так же и, несомненно, вообще не вернулась бы в Лигу.

Переходя к вопросу об Австрии, канцлер указал, что Германия не угрожает и никогда не угрожала Австрии. Он, однако, не может забыть того факта, что Германия не может сотрудничать с таким правительством, которое как у себя в стране, так и за границей оскорбляет германское правительство и германские идеалы.

То же относится и к Литве. Германия не хочет конфликта с Литвой. Но нельзя ожидать, чтобы Германия смотрела спокойно на то, как маленькая страна притесняет 100 000 немцев, единственное несчастье которых заключается в том, что они родились немцами.

Что касается вооружений, то Германию обвиняли в нарушении Версальского договора. Если бы он был канцлером в 1919 году, он никогда не подписал бы такого договора. Он предпочел бы скорее умереть. Он никогда не скрывал своей точки зрения по атому вопросу и всегда обещал, что освободит германский народ от этих обязательств.

Сэр Джон Саймон поблагодарил канцлера за его полное и ясное изложение ситуации. Он должен при этом определенно заявить, что британский народ прекрасно понимает Германию и именно поэтому он так стремится к тому, чтобы найти какую-нибудь базу для сотрудничества с ней на основе подлинного равенства.

ВОСТОЧНЫЙ ПАКТ[57]

Сэр Джон Саймон заявил, что он хочет обрисовать позицию британского правительства в отношении Восточного пакта.

Когда предложение о Восточном пакте было впервые прошлым летом выдвинуто, британское правительство дало понять, что оно имеет против него много возражений. Первоначальные предложения были до некоторой степени изменены. После этого британское правительство изменило свою позицию и высказалось в пользу заключения такого пакта; находящиеся сегодня в Берлине британские министры были бы рады узнать от канцлера, как Германия относится к проектируемому пакту, включающему в себя три элемента: ненападение, консультации, взаимную помощь.

Г-н Гитлер поставил вопрос — какие именно из стран могли бы взять на себя инициативу по объявлению войны другим странам в этой части Европы. Невозможно предположить, чтобы Прибалтийские страны могли объявить войну России или чтобы Польша объявила войну России. Германия также никогда не объявит войны России.

Однако он не имеет той же уверенности относительно России. Он полагает, что в России в настоящее время наблюдается тенденция к агрессии. Принимая во внимание связь между идеей большевизма и политическими задачами России, а также ее военную и экономическую мощь, ему кажется, что имеется больше вероятности, что войну начнет скорее Россия, нежели другие страны.

Германское правительство уверено, что безопасность в Восточной Европе могла бы быть увеличена при помощи заключения пактов о ненападении; и оно взяло на себя инициативу по отношению к Польше[58]; оно расширило бы заключение этих пактов о ненападении и в отношении других стран, за исключением Литвы. Эго отнюдь не означает, что он хочет войны с Литвой, но он не может заключать пакта о ненападении со страной, которая угрожает существованию германских нацменьшинств. Если бы страны-гаранты заставили Литву соблюдать законность, то препятствие со стороны Германии к заключению пакта о ненападении с Литвой было бы устранено.

Г-н Иден указал на то, что канцлер говорил об опасности большевизма. Британским министрам кажется, что опасность коммунизма скорее является вопросом внутреннего, нежели международного порядка. Не приходится сомневаться в том, что коммунистические лидеры хотели бы, чтобы и другие страны присоединились к их мировоззрению, но едва ли они станут воевать из-за этого. Но если бы такая опасность и существовала, то разве соглашение, которое предлагают англичане, не явилось бы лучшим средством для укрепления солидарности в Европе?

Великобритания в этом вопросе заинтересована в том, чтобы обеспечить такое разрешение проблемы в Восточной Европе, которое оказалось бы не менее эффективным, чем Локарнское соглашение[59].

Г-н Гитлер ответил, что, когда он говорил о русской опасности, он не хотел этим сказать, что сотрудничество и солидарность Европы являются излишними. Он твердо убежден, что в один прекрасный день это сотрудничество и эта солидарность окажутся срочно необходимыми для защиты Европы против азиатской и большевистской опасности. Он полагает, что Россия видит в Германии борца Европы против этой опасности, так же как Германия видит в Польше оплот против этой опасности.

Г-н Иден спросил, готов ли канцлер в принципе заключить с Литвой двусторонний пакт. Если готов, то британское правительство приняло бы соответствующие шаги к тому, чтобы заставить Литву выполнить свои обязательства.

Г-н Гитлер дал утвердительный ответ.

После этого он перешел к вопросу о консультациях; он сказал, что германское правительство готово согласиться на консультации как на часть Восточного пакта в случае возникновения затруднений.

Что касается пункта о взаимной помощи, то именно в этом кроются все затруднения. Практическое проведение в жизнь принципа взаимной помощи зависит от того, какая страна будет рассматриваться как агрессор. В этом пункте никогда не будет достигнуто единодушия, поскольку в течение последних 15 лет выработалась такая система, при которой во время спора между двумя странами все становились на сторону более сильного и заставляли более слабого подчиниться. Следовательно, на основании проектируемого пакта о взаимной помощи он мог бы оказаться вынужденным повести германский народ на войну в том случае, если бы другие страны поспорили друг с другом, не зная, какая же держава виновна и какая невиновна. Положение усугубляется тем, что на востоке Европы имеются группы стран с проблемами, которые трудно понять. Здесь имеются такие возможности для конфликтов, причину которых даже трудно предвидеть.

Действительно, что же подразумевается под этой системой взаимной помощи? Предполагается, что Германия при известных обстоятельствах получит помощь от России против Франции или же она получит помощь от Франции против России. Но всем должно быть ясно, что ни один немец не захочет принимать помощь от России. Немцы больше боятся русской помощи, нежели нападения французов.

Если бы Германия могла получить заверения об оказании помощи со стороны Великобритании, то это приветствовалось бы всей страной и британские войска встретили бы теплый прием на германской территории, но это ни в коем случае не может относиться к большевистским войскам. Он говорит это как человек, столкнувшийся с большевизмом в Германии.

Если бы он пригласил к себе большевиков для защиты Германии, это было бы равносильно тому, как если бы он открыл на фронте сосуд, содержащий бациллы чумы. Целью явится уничтожение врага, но эти бациллы вместе с тем уничтожат и его собственную армию.

Кроме того, он не мог бы предложить национал-социалисту бороться за большевизм. Это было бы равносильно тому, как если бы папе или католической церкви было предложено послать своих монахов проповедовать в пользу буддизма или магометанства.

Такого соглашения он подписать не может. Он полагает, что британское правительство поймет это.

Сэр Джон Саймон указал, что он прекрасно понимает предложение г-на Гитлера о заключении многостороннего пакта о ненападении и консультациях и г-н Гитлер уже объяснил, почему Германия не может участвовать в пакте о взаимной помощи на Востоке. Но если предположить, что окажется возможным заключить многосторонний пакт о ненападении и консультациях, то нельзя ли допустить, чтобы некоторые другие участники этого многостороннего соглашения захотели бы заключить между собой отдельные соглашения о взаимной помощи, причем Германия не взяла бы на себя таких обязательств по оказанию помощи? Как поступила бы Германия в случае возникновения такой ситуации?

Г-н Гитлер заявил, что такая идея, по его мнению, является опасной и не может встретить одобрения. Если бы группа стран в пределах рамок Восточного пакта заключила сепаратное соглашение о взаимной помощи, то это явилось бы точным повторением довоенной системы. Это уже не было бы общей системой, а в пределах широкой системы имелись бы отдельные заинтересованные группы. Маловероятно, что в случае возникновения конфликта между членом первой группы и членом второй группы могло бы быть вынесено беспристрастное решение. Это явилось бы точным повторением военных союзов довоенного периода. Хотя эти союзы и назывались оборонительными, все же они привели к распространению мирового пожара и к мировому конфликту.

Германское правительство полагает, что правильнее всего было бы заключить генеральный пакт, содержащий обязательства о ненападении и консультациях, а также обязательство о неоказании помощи агрессору. Этого было бы достаточно, если бы участники относились с доверием к имевшимся на пакте подписям.

Сэр Джон Саймон сказал, что, как он понял со слов барона фон Нейрата, германское правительство намерено выдвинуть перед правительством Его Величества более подробные предложения по вопросу о Восточном пакте. Он хотел бы выразить надежду, что германское правительство в недалеком будущем сообщит также свой ответ и французскому правительству.

Барон фон Нейрат напомнил, что французское правительство прислало свои возражения на первый ответ германского правительства по вопросу о заключении Восточного пакта на основе тех принципов, которые только что были перечислены канцлером. Германское правительство ни при каких условиях не согласится взять на себя обязательства о взаимной помощи. Соглашения о взаимной помощи фактически являются не чем иным, как военными союзами. Если Германия присоединилась бы к пакту на таких условиях, то она этим просто дала бы санкцию к заключению франко-русского союза.

Сэр Джон Саймон разъяснил, что он не намерен рекомендовать какую бы то ни было линию поведения в отношения французской ноты. Он, конечно, не имеет права вмешиваться, но ему лишь казалось, что посылка германского ответа французскому правительству содействовала бы разъяснению положения, независимо от характера этого ответа.

АВСТРИЯ

Г-н Иден указал, что германское правительство, по-видимому, не было удовлетворено последним ответом, полученным от французского правительства. Он полагает, что германское правительство в принципе одобряет заключение Центральноевропейского пакта, но сталкивается с затруднениями на практике. Правительство Его Величества преисполнено желанием, чтобы эти практические затруднения были преодолены, и чем скорее, тем лучше.

Г-н Гитлер заявил, что он хотел бы высказать некоторые соображения по общим перспективам австрийской проблемы. Население обеих стран отличается одинаковым происхождением, и до 1866 года обе страны составляли единую политическую единицу, хотя они и находились под различными суверенитетами. Он не сомневается в том, что если бы имелась возможность свободного голосования, то население Австрии высказалось бы в пользу близкой связи, если не полного объединения с Германией.

Он, однако, должен отметить, что никому в Германии не приходит в голову мысль об аннексии Австрии, о лишении ее права на самоопределение или же о навязывании Австрии какого бы то ни было союза с Германией. Германия ни на одну минуту не допускает мысли о нарушении неприкосновенности австрийской территории или же о навязывании Австрии какого бы то ни было другого режима.

Барон фон Нейрат заметил, что Германия принципиально не возражает против идеи Центральноевропейского пакта, но у нее возникают лишь сомнения в связи с практическим проведением его в жизнь. Одним из основных затруднений является вопрос об определении принципа о невмешательстве. Полученный Германией ответ на этот вопрос неясен. Германское правительство полагает, что оно теперь должно дождаться дальнейших предложений со стороны тех, которые первоначально внесли предложение о заключении пакта.

Г-н Гитлер заявил, что он был бы рад, если бы можно было найти точное определение принципа о невмешательстве. Он мог бы привести сюда несколько сот коммунистических преступников, присланных из России в Германию, которые обучались в применении взрывчатых веществ и в бросании бомб. В германских тюрьмах содержится от 400 до 500 таких лиц. Когда был раскрыт коммунистический центр в Германии, то там были найдены военные карты, составленные офицерами Генштаба для подготовки гражданской войны в Германии. Все это было прислано из России, так же как и деньги.

Г-н Иден сказал, что он вполне допускает существование этих террористических организаций. Но было бы очень жаль, если бы лишь на одном этом основании страны отказались от заключения Центральноевропейского пакта.

Сэр Джон Саймон ответил, что он предпочитает оставить инициативу за теми странами, которые ее проявили первыми.

Г-н фон Риббентроп напомнил, что британское правительство, несомненно, уделило серьезное внимание этой проблеме. Не смог бы сэр Джон Саймон сказать, каковы взгляды британского правительства по этому вопросу.

Сэр Джон Саймон заявил, что правительство Его Величества хотело бы, чтобы проводилась такая политика, которая обеспечивала бы неприкосновенность и независимость Австрии. Однако правительство Его Величества не может относиться к Австрии так же, как, например, к Бельгии, т. е. к стране, находящейся в самом близком соседстве с Великобританией[60].

Г-н Гитлер ответил, что с такой мыслью он может полностью согласиться. Он убежден, что проект соглашения в его теперешней форме вызвал бы возражения не только со стороны Германии, но и со стороны других стран. Выдвинутый ныне проект фактически приемлем лишь для Франции и Италии, т. е. для стран, которые заинтересованы в этом вопросе лишь косвенно и односторонне. По мнению германского правительства, австрийский вопрос был создан искусственным путем. Поэтому оно, конечно, хотело бы доставить удовольствие другим правительствам в отношении этого вопроса и содействовать его урегулированию. Но, по мнению Германии, австрийской проблемы вообще не существует. Почему Германия должна гарантировать независимость Австрии, когда такая гарантия не считается необходимой в отношении других стран?

Немцы не видят пользы в пакте. Германия не понимает, для чего нужны специальные гарантии ввиду того, что у нее не имеется никакого намерения угрожать независимости Австрии. (Разделы переговоров, касающиеся вопросов вооружений и причин выхода Германии из Лиги Наций, в публикации опущены.)

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Сэр Джон Саймон напомнил, что британские министры чувствуют себя несколько разочарованными ввиду того, что за эти два дня нельзя было достичь большего согласия, чем было достигнуто.

Г-н Гитлер желает заверить британских министров в том, что германское правительство получило большое удовлетворение от этой возможности свободных и откровенных переговоров.

Г-н Гитлер также выразил свою благодарность британскому правительству за его лояльные усилия в вопросе о саарском плебисците и по всем другим вопросам, в которых оно заняло такую великодушную позицию по отношению к Германии[61].

Он просит их не делать из всего услышанного заключения, что Германия не готова сотрудничать в деле создания солидарности в Европе. Он выразил надежду, что британские министры увидели трудность положения германского правительства: оно старается поднять страну, которая в течение 16 лет жила в состоянии моральной депрессии. Оно старается поднять страну до того уровня равенства, на котором находятся другие нации.

Принимая наследство, оставленное прошлыми германскими правительствами, г-н Гитлер решил честно и искренне его ликвидировать. Если ему придется заключать международные соглашения, то они будут заключены не от имени прошлой Германии. Г-н Гитлер не подпишет ничего такого, чего бы он не мог принять, но если он даст обязательство, то он никогда его не нарушит.

№ 2

Совершенно секретно

7-м отделом ГУГБ НКВД получено из Нью-Йорка следующее агентурное сообщение:

На заседании кабинета 29 января 1937 г. Рузвельт сообщил, что его переговоры с Рэнсименом носили предварительный характер; в дальнейшем они могут привести к заключению соглашения. Рэнсимен подчеркнул, что он прибыл в качестве специального представителя английского премьер-министра Болдуина, но не по поручению кабинета, и лишь по его возвращении Болдуин информирует совет министров о его окончательных намерениях. Рузвельт отметил, что в своих переговорах Рэнсимен, тем не менее, часто ссылался на переговоры в кабинете министров. Содержание главной части переговоров было посвящено вопросу о нейтралитете США, ибо Лондон ждет войны не позднее 1938 года, и если получение военных материалов из США не представляется возможным, то необходимо немедленно начать постройку больших заводов в Англии, Франции и Чехословакии. Англия уже строит два крупных военных завода, но этого мало. Рузвельт заявил Рэнси-мену, что Америка прилагает усилия к тому, чтобы как можно дольше сохранять нейтралитет. Если произойдет вооруженный конфликт между демократией и фашизмом, Америка выполнит свой долг. Если же вопрос будет стоять о войне, которую вызовет Германия или СССР, то она будет придерживаться другой позиции и, по настоянию Рузвельта, Америка сохранит свой нейтралитет. Если СССР окажется под угрозой германских, чисто империалистических, т. е. территориальных, стремлений, тогда должны будут вмешаться европейские государства, и Америка станет на их сторону. В азиатской войне Америка останется нейтральной до тех пор, пока не будут задеты непосредственно американские интересы. Захват Японией крупной китайской территории без согласия Китая должен рассматриваться как нарушение американских интересов. Рэнсимен высказался в том смысле, что в основе каждого нападения фашистов или их вассалов на СССР будут лежать империалистические мотивы. Рэнсимен заявил, что европейская война не может быть проведена без моральной и финансовой помощи со стороны США.

Рэнсимен поднял также вопрос о вмешательстве Рузвельта в испанские события, на что последний ответил, что правительство только тогда займет определенную позицию в этом вопросе, если обе стороны в Испании откажутся от интервенции или попросят сотрудничества в третейском суде. Кабинету известно, что он лично хотел бы поддержать сторонников правительства; он никогда не понимал поведения Франции в этом вопросе и полностью признает правильность позиции СССР. В случае войны он способствовать вмешательству США. В этом случае он одобрит созыв конференции держав в Америке или где-либо в Европе.

Зам. нач. 7-го отдела ГУГБ НКВД майор государственной безопасноости

(Шпигельглас)

Верно:

Нач. 1-го сектора 7-го отдела ГУГБ лейтенант государственной безопасности

(Графлен)

№ 3 ИЗ СООБЩЕНИЯ НКВД СССР В ЦК ВКП(б) И СНК СССР от 28 августа 1939 г.

Из Парижа сообщают нам следующие данные от 23 августа о переговорах Гитлера с англичанами:

«Галифакс[62] и британский посол в Берлине приглашены к Гитлеру для важных переговоров. Они получили инструкцию — согласиться на любые переговоры, кроме якобы уступок за счет Польши.

По данным от 24 августа, французский Генеральный штаб настаивает немедленно начать военные действия, считая, что время работает на Германию. В то время как Англия и Франция теряют престиж, Германия получает новые резервы сырья и продовольствия за счет СССР, и новые уступки бесполезны.

По сообщению французского посла в Москве, пакт о ненападении выражает только желание СССР иметь свободу и независимость от группировок. Наоборот, посол в Берлине Кулондр считает пакт началом экономического и дипломатического сближения Германии с СССР, которое может якобы расшириться на «идеологической базе антикапитализма, самоопределения народов, особенно колониальных, и прочего».

Центральный архив ФСБ РФ

Совершенно секретно

7-м отделом ГУГБ НКВД получен по телеграфу краткий текст документа, исходящего из государственного департамента США.

Додд Хэллу (Вашингтон).

(посол США в Берлине)

№ 4 ТЕЛЕГРАММА

№ 1639 8 января 1937 г.

На прошлой неделе премьер-министр Польши Бек дал определенное заверение в том, что Польша не имеет соглашения с СССР, позволяющего в случае войны пропустить его войска и самолеты через польскую территорию. Конфиденциальные доклады, которыми располагает командующий сухопутными войсками Германии Фрич, убеждают руководителей рейхсвера, что Германии не грозит опасность со стороны СССР в течение ряда лет и что вооружения СССР предназначены не для наступательных, а для оборонных действий.

По моему мнению, Германия не желает войны в данное время. Лицо, близко стоящее к рейхсверу, заявляет, что в армии растут просоветские настроения. Гитлер и радикалы все еще придерживаются мысли о необходимости экспансии на Восток. Геринг склонен стать на сторону Фрича и Шахта. Фон Хассель предостерегает против слишком большого доверия к Муссолини.

В последней беседе фон Нейрат заявил мне, что американская политика изоляции увеличивает военную опасность: если бы США были арбитром, Берлин нашел бы для себя возможным подчиниться.

Зам. нач. 7-го отдела ГУ ГБ НКВД майор государственной безопасности

(Шпигельглас)

НК-8 верно: Нач. 1-го сектора 7-го отд. ГУ ГБ лейтенант государственной безопасности

(Графлен)

Совершенно секретно

7-м отделом ГУ ГБ НКВД получен по телеграфу краткий текст документа, исходящего из государственного департамента США.

№ 5

№ 24 27 января 1937 г.

Английский посол в США Линдсей в беседе с государственным секретарем Хэллом заявил, что английское правительство желает использовать каждый случай, чтобы информировать правительство США о событиях в Англии и других частях мира. Возможно, м-р Хэлл интересуется результатами встречи Идена с министром иностранных дел Франции Дельбосом, во время которой они составляли совместный общий план действий для определения в ближайшем будущем внешней политики Англии и Франции. План этот состоит в следующем:

1. Будет сделана новая попытка достигнуть полного соглашения с Берлином. В этом заключалась цель речи Идена, за которой должна была, примерно через неделю, последовать аналогичная речь французского министра иностранных дел.

2. В вопросе об отношениях с Берлином и остальными европейскими странами подчеркивается поддержка Италии. Это положение (поддержка Италии) считается обеспеченным вне зависимости от того, будет или не будет выполнен первый пункт.

Вероятно, Геринг при свидании снова содействовал сближению Муссолини с Гитлером, хотя щедрое предложение о займе при существующих в настоящее время в Италии финансовых затруднениях сможет значительно перевесить чашу весов в другом направлении. При этих условиях может быть ассигнован заем в сумме одного или двух миллиардов лир.

3. Это вкратце касается основы сотрудничества с СССР, заключающейся в том, чтобы действовать в полном согласии с Лондоном и Парижем. Москва должна ясно понять, что СССР не должен делать индивидуальных выступлений в области международной политики, мешая этим выполнению планов своих демократических друзей тогда, когда ему это выгодно. Это повторялось слишком часто в связи с испанскими событиями, и напряженное положение, создавшееся вследствие этого, слишком опасно, чтобы позволить его повторение. Лондон и Париж, в свою очередь, согласятся консультироваться с СССР как с равным партнером по всем важным вопросам сохранения европейского мира. Если будет доказана невозможность сотрудничества с Берлином на основе вышеупомянутого положения, тогда германское правительство придется заставить прийти к соглашению путем применения более строгих мероприятий. Если же все другие способы окажутся безуспешными, то Англия рассмотрит предложение о всеобщем и строго контролируемом бойкоте всей германской промышленности. В случае, если бы США присоединились к Франции, Англии, СССР, Чехословакии и одному или нескольким балканским государствам в энергичных действиях, направленных против германской торговли, можно было бы заставить фашистскую Германию отказаться от ее агрессивной политики.

Линдсей согласен с министром иностранных дел, что Гитлер еще не готов к войне. Доклады, поступающие из-за границы в Лондон, указывают на то, что вопрос о недостатке сырья в Германии в действительности гораздо острее, чем это известно. Те же источники сообщают о росте недовольства среди крестьянства и средних классов. По-видимому, нет никакого выхода из этого тупика, в который Гитлер поставил германскую промышленность.

Зам. нач. 7-го отдела ГУГБ НКВД майор государственной безопасности

(Шпигельглас)

Верно:

Нач. 1-го сектора 7-го отдела ГУГБ лейтенант государственной безопасности

(Графлен)

Совершенно секретно

№ 6

7-м отделом ГУГБ НКВД получены из Берлина следующие агентурные данные:

Посол США в Париже Буллит на своем обратном пути из Польши провел 2–3 дня в Берлине. Он заявил, что он хотел бы повидать Геринга, несмотря на то что это не соответствует обычной дипломатической процедуре. На такой встрече очень настаивает итальянский посол в Берлине Аттолико, являющийся близким другом Буллита, поэтому он (Буллит) не считает возможным отказаться. Беседа Буллита с Герингом продолжалась несколько часов. О характере этой беседы Буллит ни с кем не поделился. Единственное, о чем он сказал, это что Геринг поставил ему вопрос, выступят ли США, если Германия захватит Чехословакию и Австрию. По словам Буллита, он ответил, что, если Германия начнет военные действия в этих странах, США должны будут рассмотреть вопрос и о своем выступлении. Буллит добавил, что Геринг гораздо больше интересовался вопросом об отношении США к Германии, чем любым другим вопросом. По мнению американских дипломатических кругов в Берлине, Буллит ездил в Польшу с целью убедить Бека присоединиться к «Антикоминтерновскому пакту». Он упорно и настойчиво обрабатывает консервативные круги во Франции против СССР, ссылаясь на свой длительный опыт, чтобы убедить их.

Нач. сектора 7-го отдела ГУ ГБ НКВД капитан госбезопасности (Рейф)

№ 7 ИЗ СООБЩЕНИЯ НКГБ СССР В ЦК ВКП(б), СНК СССР, НКО СССР и НКВД СССР от 6 марта 1941 г.

Сообщение из Берлина

По информации, полученной от чиновника Комитета по четырехлетнему плану, несколько работников комитета получили срочное задание составить расчеты запасов сырья и продовольствия, которые Германия может получить в результате оккупации европейской части Советского Союза.

Тот же информатор сообщает, что начальник Генштаба сухопутной армии генерал-полковник Гальдер рассчитывает на безусловный успех и молниеносную оккупацию немецкими войсками Советского Союза, и прежде всего Украины, где, по оценке Гальдера, успешным операциям будет способствовать хорошее состояние железных и шоссейных дорог. Тот же Гальдер считает легкой задачей также оккупацию Баку и его нефтяных промыслов, которые немцы якобы смогут быстро восстановить после разрушений от военных действий. Гальдер считает, что Красная Армия не в состоянии будет оказать надлежащего сопротивления молниеносному наступлению немецких войск и русские не успеют даже уничтожить запасы.

Что касается расчетов Комитета по четырехлетнему плану в отношении хозяйственного эффекта такой операции, то эти расчеты якобы дают отрицательный прогноз.

По сведениям, полученным от служащего штаба Верховного командования, задание о составлении подобных же расчетов получил от Генштаба также начальник хозяйственного отдела штаба полковник Беккер.

Расчеты полковника Беккера, наоборот, доказывают высокий хозяйственный эффект, который будет ползшей в результате военных операций против СССР.

Центральный архив ФСБ РФ

№ 8 ИЗ СООБЩЕНИЯ НКГБ СССР В ЦК ВКП(б) И СНК СССР от 11 марта 1941 г.

6 марта с.г. английский посол Криппс собрал пресс-конференцию, на которой присутствовали английские и американские корреспонденты Чоллертон, Ловелл, Кассиди, Дюранти, Шапиро и Магидов.

Предупредив присутствующих, что его информация носит конфиденциальный характер и не подлежит использованию для печати, Криппс сделал следующее заявление…

Советско-германские отношения определенно ухудшаются, и заявление Вышинского по болгарскому вопросу очень знаменательно в этом отношении. Заявление это очень сильное и является первым открытым выражением недовольства СССР Германией. Советско-германская война неизбежна. Многие надежные дипломатические источники из Берлина сообщают, что Германия планирует нападение на Советский Союз в этом году, вероятно летом. В германском Генеральном штабе имеется группа, отстаивающая немедленное нападение на СССР. До сего времени Гитлер пытается избежать войны на два фронта, но если он убедится, что не сможет совершить успешного вторжения в Англию, то он нападет на СССР, так как в этом случае он будет иметь только один фронт.

С другой стороны, если Гитлер убедится, что он не сумеет победить Англию до того, как Америка сможет оказать ей помощь, он попытается заключить мир с Англией на следующих условиях: восстановление Франции, Бельгии и Голландии и захват СССР.

Эти условия мира имеют хорошие шансы на то, чтобы они были приняты Англией, потому что как в Англии, так и в Америке имеются влиятельные группы, которые хотят видеть СССР уничтоженным, и, если положение Англии ухудшится, они сумеют принудить правительства принять гитлеровские условия мира. В этом случае Гитлер очень быстро совершит нападение на СССР.

Другая причина, по которой советско-германская война должна начаться в этом году, заключается в том, что Красная Армия все время крепнет, тогда как мощь германской армии, если война с Англией затянется, будет ослаблена. Поэтому Гитлеру выгоднее попытаться сломить Красную Армию до того, как будет закончена ее реорганизация.

Отвечая на вопросы, Криппс заявил, что германский Генеральный штаб убежден, что Германия в состоянии захватить Украину и Кавказ, вплоть до Баку, за две-три недели. Такого же мнения придерживается и Дилл[63], который низко оценивает боеспособность Красной Армии.

По словам Криппса, он заявил Идену и Диллу, что Красная Армия значительно лучше, чем они о ней думают, и с каждым днем становится сильнее.

Центральный архив ФСБ РФ

№ 9 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК И НКВД СССР С ТЕКСТОМ ТЕЛЕГРАММЫ АНГЛИЙСКОГО МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ А. ИДЕНА ПОСЛУ АНГЛИИ В СССР С. КРИППСУ О НАМЕРЕНИЯХ ГЕРМАНИИ НАПАСТЬ НА СССР

№ 1312/М 26 апреля 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем текст телеграммы Идена за № 365 от 18 апреля 1941 г., адресованной английскому послу в СССР Криппсу, в ответ на телеграмму Криппса за № 377 в Министерство иностранных дел Англии от 17 апреля с.г., полученной НКГБ СССР из Лондона агентурным путем.

Народный комиссар государственной безопасности Союза ССР

Меркулов

Основание: сообщение из Лондона[64] № 2721 и 2724 от 23.IV.41 г.

Текст телеграммы Идена за № 365 от 18 апреля 1941 г., адресованной английскому послу в СССР Криппсу, в ответ на телеграмму Криппса за № 377 в Министерство иностранных дел Англии от 17 апреля с.г.:

Мою точку зрения по балтийскому вопросу Вы найдете в моих телеграммах за № 353 и 358, которые Вы уже сейчас получили. Что касается генерального вопроса в англо-советских переговорах, то, воспользовавшись визитом ко мне 16 апреля с.г. советского посла, я передал ему следующее:

а) по нашему убеждению, военные амбиции Германии безграничны и сейчас или в ближайшие месяцы включают нападение на СССР;

б) в беседе с югославским князем-регентом Павлом в Берхтесгадене Гитлер в самом резком тоне высказывался против СССР и Турции;

в) имеется много других доказательств о решимости Гитлера разгромить СССР.

Перед лицом такой ситуации нам кажется желательным чистосердечно обсудить отношения между нашими двумя странами и решить, имеется ли какая-либо возможность сближения.

Майский несколько раз сказал, что рядом небольших жестов советское правительство уже продемонстрировало свое желание улучшения отношений, однако советское правительство встретилось с нашим отрицательным поведением в таком вопросе, как репатриация балтийских моряков. Я ответил, что имел в виду кое-что значительно большее, и спросил, прав ли я, что советское правительство рассматривает вопрос балтийских государств как главный камень преткновения между нами. Посол согласился с этим и сказал, что, если бы это препятствие было удалено, прогресс мог быть возможен. Я ответил ему, что не могу обсуждать вопросы на таком базисе, что если соглашение будет достигнуто по данному вопросу, то только тогда советское правительство пересмотрит свои отношения с нами. Наоборот, если мы будем предусматривать какие-либо наши уступки по данному вопросу, то они могут только быть частью соглашения, для заключения которого и советское правительство со своей стороны должно будет сделать соответствующий вклад. Совсем не обязательно, что мы будем просить чего-либо для себя, но по меньшей мере мы можем предположить, чтобы СССР в своих же собственных интересах помог бы таким нашим друзьям, как Турция, например в вопросе поставки туркам военных материалов.

Посол предложил, чтобы мы сформулировали наши запросы и одновременно указали, что мы готовы сделать сами. Я обещал подумать над этим, но в то же время сделал совершенно ясным, что мы не будем предусматривать только одностороннего жеста с нашей стороны. Посол согласился с этим, сказав, что Сталин придерживается той точки зрения, что политика советского правительства должна строиться на базисе взаимности. В заключение я сказал ему, что сейчас буду пересматривать всю проблему англо-советских отношений и в ближайшее время или попрошу его встретиться со мной, или же пошлю Вам инструкции для развития вопроса.

Вы должны руководствоваться этим в беседах с Молотовым.

Я запрашиваю американское правительство, может ли их политика быть согласованной с нашей, и в ближайшее время сообщу Вам результаты.

Начальник 1-го Управления НКГБ Союза ССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 56, л. 903–906. Заверенная копия.

№ 10 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК И НКВД СССР С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ПЛАНАХ НАПАДЕНИЯ ГЕРМАНИИ НА СССР, СОТРУДНИЧЕСТВЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА С ФИНСКИМ, РУМЫНСКИМ, ВЕНГЕРСКИМ И БОЛГАРСКИМ ШТАБАМИ И ОБ ОЦЕНКЕ БОЕСПОСОБНОСТИ СОВЕТСКОЙ АВИАЦИИ

№ 1416/М 1 мая 1941 г.

Совершенно секретно

НКГБ СССР направляет агентурное сообщение, полученное из Берлина, о планах нападения Германии на Советский Союз.

Народный комиссар государственной безопасности Союза ССР

Меркулов

Основание: телеграмма т. Захара[65] по сведениям «Старшины» № 2904 от 30.1 V. 1941 г.

Сообщение из Берлина

Источник «Старшина», работающий в штабе германской авиации, сообщает:

1. По сведениям, полученным от офицера связи между германским Министерством иностранных дел и штабом германской авиации Грегора, вопрос о выступлении Германии против Советского Союза решен окончательно и начало его следует ожидать со дня на день. Риббентроп, который до сих пор не являлся сторонником выступления против СССР, зная твердую решимость Гитлера в этом вопросе, занял позицию сторонников нападения на СССР.

2. По сведениям, полученным в штабе авиации, в последние дни возросла активность в сотрудничестве между германским и финским генеральными штабами, выражающаяся в совместной разработке оперативных планов против СССР. Предполагается, что финско-немецкие части перережут Карелию, с тем чтобы сохранить за собой никелевые рудники Петсамо, которым придается большое значение.

Румынский, венгерский и болгарский штабы обратились к немцам с просьбой о срочной доставке противотанковой и зенитной артиллерии, необходимой им в случае войны с Советским Союзом.

Доклады немецкой авиационной комиссии, посетившей СССР, и военно-воздушного атташе в Москве Ашенбреннера произвели в штабе авиации подавляющее впечатление[66]. Однако рассчитывают на то, что, хотя советская авиация и способна нанести серьезный удар по германской территории, тем не менее германская армия быстро сумеет подавить сопротивление советских войск, достигнув опорных пунктов советской авиации и парализовав их.

3. По сведениям, полученным от «Лейбрандта»[67], являющегося референтом по русским делам при внешнеполитическом отделе НСДАП, подтверждается сообщение Грегора, что вопрос о выступлении против Советского Союза считается решенным.

Начальник 1-го Управления НКГБ Союза ССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 56, л. 1028–1030. Заверенная копия.

Опубл.: Известия ЦК КПСС, 1990, № 4, с. 212, 213.

№ 11 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК, НКО И НКВД СССР С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ПОЛОЖЕНИИ СО СТРАТЕГИЧЕСКИМИ ЗАПАСАМИ ГЕРМАНИИ

№ 1420/М 1 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Направляется агентурное сообщение, полученное НКГБ СССР из Берлина.

Народный комиссар государственной безопасности Союза ССР

Меркулов

Основание: сообщение «Франкфуртера»[68] № 141 от 28.IV.1941 г.

Сообщение из Берлина

1. По сведениям, полученным источником от высших чинов германской армии, на днях в Верховном командовании вооруженных сил Германии состоялось совещание, на котором обсуждался вопрос о положении с каучуком, бензином и хлебом:

а) потребность военного ведомства в каучуке определяется в 6000 т в месяц. Имеющиеся два завода синтетического каучука производят вместе 4000 т синтетического каучука.

Недостаток в каучуке предполагается покрыть путем ввоза естественного каучука из французского Индокитая через Японию и СССР. Закупки каучука будет производить Япония якобы для собственных нужд и затем переправлять его через СССР в Германию;

б) интенсивные воздушные операции германской армии и война на Балканах чрезвычайно истощили запасы бензина. Положение с бензином настолько осложнилось, что немцы намерены во что бы то ни стало форсировать наступление на Ирак для оккупации нефтяных источников. Для этой цели в настоящее время идет усиленная переброска германских войск в Ливию через Италию и концентрация войск на Балканах. Наступление на Ирак предполагают производить со стороны Египта и через Турцию или же путем переброски войск через Додеканесские острова и далее морским путем вдоль турецкого берега. В кругах верховного командования циркулируют слухи, что в случае удачного наступления на Ирак будет предпринято наступление на СССР — на Кавказ из Турции и на Украину с запада;

в) хлебные запасы Германии к осени будут исчерпаны. Новый урожай не сможет обеспечить потребление 1942 г., поэтому разрабатываются планы предстоящей операции против СССР с целью отторжения Украины.

2. По сведениям, полученным источником в штабе вооруженных сил Германии, на советско-германской границе, в районе Львова и Перемышля, а также в протекторате и Словакии сосредоточено 20 дивизий так называемой «быстрой армии», полностью моторизованной.

Военное командование для этой армии в спешном порядке подбирает из других частей солдат и офицеров, знающих русский язык.

3. Последнее время германский порт Киль подвергается частой и усиленной бомбардировке английской авиацией. В городе нет ни одной не поврежденной улицы, на некоторых разрушено до десятка домов. В результате бомбардировок на пасхальной неделе от 13 до 20 апреля в Киле насчитывается 400 убитых, 20 000 человек осталось без жилья. Пострадали главным образом рабочие поселки вокруг верфей. Государственная верфь выведена из строя.

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 56, л. 1037–1040. Заверенная копия.

№ 12 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК И НКВД СССР С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ПЛАНАХ ГЕРМАНИИ В ОТНОШЕНИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА И О РЕЧИ ГИТЛЕРА, ПРОИЗНЕСЕННОЙ ПЕРЕД ОФИЦЕРАМИ ГЕРМАНСКОЙ АРМИИ

№ 1450/М 5 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем агентурное сообщение, полученное НКГБ СССР из Берлина[69].

Народный комиссар государственной безопасности СССР

Меркулов

Основание: телеграмма из Берлина № 147 от 1 мая 1941 г.

Сообщение из Берлина

1. Источник, работающий в Министерстве хозяйства Германии, сообщает.

Референт прессы при Министерстве хозяйства Кроль (он же один из редакторов журнала «Динст аус Дойчланд») в докладе, сделанном на совещании ответственных референтов министерства, касаясь русского вопроса, заявил, что «от СССР будет потребовано Германией выступление против Англии на стороне держав «оси». В качестве гарантии, что СССР будет бороться на стороне «оси» до решительного конца, Германия потребует от СССР оккупации немецкой армией Украины и, возможно, также Прибалтики»[70].

Эти мероприятия, по словам Кроля, необходимы Германии, ибо в ближайшее время начнутся решительные действия германской армии против Суэцкого канала, поэтому Германия нуждается в спокойствии на востоке.

Морведе, заместитель Тернедена в Комитете по 4-летнему плану, заявил источнику, что акция Германии против СССР жизненно необходима Германии для обеспечения спокойствия на востоке.

2. Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

29 апреля Гитлер в речи, произнесенной в «Спортпаласе» перед молодыми офицерами-выпускниками, содержание которой в прессе опубликовано не было, заявил:

«В ближайшее время произойдут события, которые многим покажутся непонятными. Однако мероприятия, которые мы намечаем, являются государственной необходимостью, так как красная чернь поднимает голову над Европой».

Эти сведения получены источником от нескольких офицеров, но подлежат дополнительной проверке.

Начальник 1-го Управления НКГБ Союза ССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 56, л. 1157–1159. Заверенная копия.

№ 13 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИМ ГЕРМАНОФИНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

№ 1515/М 8 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем агентурное сообщение[71], полученное НКГБ СССР из Лондона.

Народный комиссар государственной безопасности СССР

Меркулов

Основание: сообщение из Лондона № 3032 от 4.V. 1941 г.

Сообщение из Лондона

В сводке материалов английской разведки за неделю с 20 по 27 апреля 1941 г., в разделе «Германия и Финляндия», сообщается:

Офицер финского Генштаба в конце марта с.г. сказал, что в финском штабе существуют следующие мнения:

1. В случае германо-русского конфликта Германия приложит все усилия к вовлечению Финляндии в войну против СССР.

2. Немцы немедленно начнут наступление на район Мурманска, используя для этой цели свои дивизии из Северной Норвегии.

3. Немецкие морские и воздушные силы окажут помощь финской армии, находящейся в южной части Финляндии.

В конце марта немецкие офицеры несколько раз заявляли в финском Генштабе, что советско-германские отношения вступят в критическую фазу в мае с.г.

Установлено, что во время пасхальных праздников в Рованиеми велись переговоры между офицерами немецкого и финского генштабов. Во время этих переговоров обсуждались предстоящие вскоре маневры темой которых будет продвижение из Рованиеми на Торнио и Кемь.

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 57, л. 1178,1179. Заверенная копия.

№ 14 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С СООБЩЕНИЕМ, ПОЛУЧЕННЫМ АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, О СТРЕМЛЕНИИ ГЕРМАНИИ ЗАСЕКРЕТИТЬ ПОДГОТОВКУ К ВОЙНЕ С СССР, ОБ АНТИСОВЕТСКОЙ ПОЛИТИКЕ РУМЫНСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА И О ГЕРМАНСКО-ФИНСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

№ 1612/М 14 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем агентурное сообщение, полученное НКГБ СССР из Берлина.

Народный комиссар государственной безопасности СССР

Меркулов

Основание: сообщение из Берлина № 156 от 9.V.1941 г. по материалам «Старшины», «Корсиканца» и «Старика»[72].

Сообщение из Берлина

Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

1. В штабе германской авиации подготовка операции против СССР проводится самым усиленным темпом. Все данные говорят о том, что выступление намечено на ближайшее время. В разговорах среди офицеров штаба часто называется 20 мая как дата начала войны с СССР. Другие полагают, что выступление намечено на июнь. В тех же кругах заявляют, что вначале Германия предъявит Советскому Союзу ультиматум[73] с требованием более широкого экспорта в Германию и отказа от коммунистической пропаганды. В качестве гарантии выполнения этих требований в промышленные и хозяйственные центры и на предприятия Украины должны быть посланы немецкие комиссары, а некоторые украинские области должны быть оккупированы германской армией. Предъявлению ультиматума будет предшествовать «война нервов» в целях деморализации Советского Союза.

По наблюдениям источника, немцы концентрируют на советской границе все свободные людские ресурсы, вооружение и транспорт.

Последнее время немцы стараются сохранить подготовку войны с СССР в полном секрете: принимаются меры к тому, чтобы прекратить распространение слухов о предстоящей войне и законспирировать подготовительные работы. Соответствующие меры принимаются в этом направлении и германскими представителями в Москве.

По мнению источника, большая часть германского офицерства, а также некоторые круги национал-социалистской партии настроены явно против войны с СССР.

В этих кругах войну против СССР считают безумным предприятием, которое может привести Гитлера к краху.

2. Несмотря на ноту советского правительства, германские самолеты продолжают полеты на советскую сторону с целью аэрофотосъемки. Теперь фотографирование происходит с высоты 11 тысяч метров, а сами полеты производятся с большой осторожностью. Эскадрилья, которая производит аэрофотосъемку советской территории, называется «Рувельстаффель», по имени командира эскадрильи Рувеля. Месторасположение эскадрильи — Ораниенбург, под Бременом, где она числится как эскадрилья испытательных высотных полетов.

3. Недавно Антонеску[74] направил меморандум Гитлеру и Герингу, в котором доказывает необходимость нападения Германии на СССР весной этого года. В качестве доводов в меморандуме указывается, что Германии необходимо обеспечить за собой сырьевую и продовольственную базу, каковой является Украина, необходимость приобрести выход в Черное море; предупредить большевистскую опасность, возрастающую с увеличением военной и промышленной мощи СССР. В этом меморандуме подчеркивается также, что начало военных действий против СССР весной даст возможность Германии собрать урожай с русских полей.

4. Из румынского Генштаба продолжают поступать информационные сообщения о военных приготовлениях СССР, причем эти сообщения явно преследуют цель убедить Германию в необходимости превентивного выступления против СССР и легкости этой войны. В одном из последних сообщений румынского Генштаба указывается, что недавно в Бессарабии происходили большие крестьянские волнения, которые были подавлены силами Красной Армии.

5. Германский военный атташе в Финляндии прислал в свой штаб сообщение о том, что в связи с заметкой в газете «Правда» о высадке германских войск в Финляндии и аналогичными сообщениями английских газет к нему обратился начальник финского Генштаба. По словам последнего, Финляндия рассматривает эти английские сообщения как неодобрение англичанами финской политики, что может также отрицательно повлиять на шведско-финские отношения, так как в Швеции еще сильно английское влияние.

Изложив эти соображения, начальник финского Генштаба просил немецкого военного атташе передать его просьбу германским военным властям о том, чтобы германские войска посылались в Финляндию только в необходимых случаях и посылка их была тщательно замаскирована.

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 57, л. 1277–1280. Заверенная копия.

№ 15 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С ВЫДЕРЖКОЙ ИЗ ОБЗОРА АНГЛИЙСКОЙ РАЗВЕДКИ, ПОЛУЧЕННОГО АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, ОБ АКТИВИЗАЦИИ АНТИСОВЕТСКОЙ ПОЛИТИКИ ГЕРМАНИИ

№ 1749/М 19 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем выдержку из очередного обзора материалов английской разведки за неделю с 4 по 11 мая 1941 г.

Сообщение получено НКГБ СССР из Лондона агентурным путем[75].

Народный комиссар государственной безопасности СССР

Меркулов

Основание: сообщение из Лондона № 3430 от 16.V.41 г.

Выдержка из очередного обзора материалов английской разведки за неделю с 4 по 11 мая с.г.

Под общим заголовком «Германские планы и перспективы» в разделе СССР сообщается:

Специальный источник сообщает о продолжающейся переброске германских войск с Балкан в Польшу и о сильной концентрации германских войск в Восточной Пруссии. Этот же источник сообщил, что к 15 мая должны быть закончены все строительства военных дорог в Польше и в районе Меме-ля. Усиливается антисоветская пропаганда среди русского гражданского населения и в Красной Армии. Бывшие русские офицеры на Украине и в балтийских странах, находящиеся в связи с немецкими агентами, ведут кампанию по распространению слухов. В предвидении возможной атаки на Россию проводятся различные мероприятия по организации беспорядков на Украине и в балтийских странах, с тем чтобы оттуда могли последовать обращения к немцам о помощи. Информация этого источника в отношении Прибалтийских государств подтверждается другими сообщениями из Риги о том, что антисоветская активность в Латвии руководится из Германии, где сейчас обосновалась ранее антинемецкая латышская организация «Perkonkrus»). Данные из Риги подтверждают сведения о сборе в Германии литовских и эстонских профашистов. Один из сотрудников Гиммлера заявил, что война с Россией может вспыхнуть скорее, чем ожидается, и что в этом случае немецкий план будет:

1. Быстрый захват Москвы и создание там нового правительства.

2. Организация этим новым правительством гражданской войны против большевиков при материальной помощи немцев.

3. Создание национальных правительств на Украине, в Белоруссии и в балтийских странах для политического и экономического сотрудничества с Германией[76].

4. Давление на Финляндию с целью заставить ее предпринять войну «мщения» против СССР.

По данным польской разведки, между армией и политиками в Германии имеются расхождения по этому вопросу: военные высказываются за войну против СССР, в то время как политики настаивают на переговорах.

Политики, руководимые Риббентропом, доказывают, что в переговорах Германия добьется всего того, чего она хочет, т. е. участия в экономическом и административном контроле Украины и Кавказа. Мирное разрешение даст Германии больше, чем управление завоеванной территорией, лишенной советского административного аппарата.

В конце апреля Гитлер еще не принял определенного решения, какой из двух методов следует применить.

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 57, л. 1373–1377. Заверенная копия.

№ 16 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С ТЕКСТОМ БЕСЕДЫ, ПОЛУЧЕННЫМ АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, О ГЕРМАНСКИХ ПЛАНАХ ВОЙНЫ С СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ

№ 1856/М 25 мая 1941 г.

Совершенно секретно

19 мая с.г. в беседе с источником НКГБ СССР «Лицеист» сообщил следующее:

Германия сконцентрировала сейчас на советской границе около 160–200 дивизий, снабженных большим количеством танков и самолетов, которых имеется там около 6000. Война между Советским Союзом и Германией маловероятна[77], хотя она была бы очень популярна в Германии, в то время как нынешняя война с Англией не одобряется населением. Гитлер не может идти на такой риск, как война с СССР, опасаясь нарушения единства национал-социалистской партии. Хотя поражение СССР в случае войны не подлежит никакому сомнению, все же Германии пришлось бы потратить на войну около 6 недель, в течение которых снабжение с Востока прекратилось бы, потребовалось бы много времени, [чтобы] наладить организацию снабжения Германии, а за это время Англия с помощью Америки намного усилилась бы. Лето было бы потеряно для Германии, и наступила бы опять голодная зима.

Германские военные силы, собранные на границе, должны показать Со-ветскому Союзу решимость действовать, если ее к этому принудят[78]. Гитлер рассчитывает, что Сталин станет в связи с этим более сговорчивым и прекратит всякие интриги против Германии, а главное, даст побольше товаров, особенно нефти.

Советский Союз имеет на границе с Германией также громадные силы -4-миллионную армию, но эта армия нисколько не пугает Германию. Она опасается только того, что последствия войны будут неизбежно настолько разрушительны для Советского Союза, настолько будет дезорганизовано хозяйство, что потребовалось бы очень много времени для наведения порядка. Немедленную выгоду Германия не получила бы от этой войны с Советским Союзом.

Основная беда СССР с точки зрения военной заключается в полном отсутствии способных офицеров. Мировая история, пожалуй, не знает другого примера такого негодного руководства военными операциями, какой имел место, например, во время войны Советского Союза с Финляндией. И если все же Советский Союз победил наконец, то в этом нет военной заслуги. Просто — бросали так много стали на каждый квадратный километр, что сломали все, в то время как противнику в конце войны нечем было стрелять. С Германией такой маневр неприменим, там хватит чем ответить. При этом у немцев имеются сейчас такие гениальные генералы, как Браухич, Кейтель, Роммель, Лист и др., которые равняются, если даже не превосходят лучших военных руководителей мировой военной истории. У русских же вообще мало было хороших военных руководителей, кроме Суворова и отчасти Кутузова, хотя план войны 1812 года был, собственно, планом не Кутузова, а двух немецких генералов, которые были на службе у Александра Первого. Русские хотели дать Наполеону сражение в Польше, но немцы предупредили, что Наполеон сумеет разбить в открытом бою любую русскую армию. Единственно, что он не сумеет победить, это русскую зиму. Стоило больших трудов уговорить Александра послушаться советов немцев. В результате на Кутузова упала незаслуженная слава.

Советские танки, действовавшие в Финляндии, были невероятно низкого качества, часто ломались в пути. Даже в Прибалтике, где не было войны, все дороги были переполнены сломанными танками во время занятия Красной Армией Прибалтики. Разве с таким оборудованием можно воевать с германскими танками, которых не пугают тысячи километров сахарских песков?

Советско-финляндская война показала также, что советский летный состав не умеет воевать. У финнов было максимум 200 аэропланов, а с советской стороны участвовало 2500, которые все же не смогли вывести из строя финский флот и не сумели дезорганизовать транспорт. А смотрите, что сделали немцы в Югославии и Греции?

В случае войны с Германией столица СССР была бы переведена в Свердловск. Это — план Сталина. Германский план — уничтожить в первую очередь все электростанции в европейской России, что довольно легко сделать, так как они сравнительно большие и их немного. Первым полетел бы в воздух Днепрогэс. Крупная промышленность остановилась бы через несколько дней; земледелие также очень скоро стало бы испытывать огромные затруднения, так как оно теперь основано на использовании тракторов, а им не хватило бы топлива, так как Баку и, вероятно, Грозный были бы в огне в первый же день войны. Остальные промыслы дают пока очень мало нефти. Для быстрого разрушения Баку немцы используют территорию Ирака.

Германский план войны с Советским Союзом разработан самым детальным образом. Максимальный срок войны — б недель. За это время Германия овладела бы почти всей европейской частью СССР, но правительства в Свердловске не трогала бы. Если Сталину после этого удалось бы спасти социалистический строй в остальной части СССР, то Гитлер этому не мешал бы.

Самым интересным является то, что даже военные круги Финляндии составили план завоевания Советского Союза при содействии германских войск и что им также потребовалось бы на это б недель!

Кто именно является автором этого плана — «Лицеист» не сказал, но сделал замечание, что военные вообще любят строчить планы. Привел пример с Мольтке: последний будто бы читал книгу в то время, когда ему доложили, что Франция объявила войну Пруссии. Мольтке, не отрываясь от чтения, буркнул: «План войны в 5-м ящике с правой стороны, оттуда и берите!» Военные, сказал «Лицеист», должны иметь готовый план на всякий случай.

По выражению «Лицеиста», у германской армии имеются еще и такие «штучки», как Скоропадский и другие, которых она держит у себя в кармане готовыми на всякий случай, но пригодность их довольно сомнительная.

Народный комиссар государственной безопасности СССР

Меркулов

ЦА ФСБ, ф, 3 ос, оп. 8, д. 57, л. 1500–1504. Отпуск.

№ 17 ЗАПИСКА ЗАМ. НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР Б.З. КОБУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С СООБЩЕНИЕМ, ПОЛУЧЕННЫМ АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, О НАМЕРЕНИИ ГЕРМАНИИ НАЧАТЬ ВОЙНУ С СССР ВО 2-й ПОЛОВИНЕ ИЮНЯ 1941 г.

№ 1983/М 30 мая 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем агентурное сообщение, полученное НКГБ СССР из Лондона[79].

Заместитель народного комиссара государственной безопасности СССР

Кобулов

Основание: сообщение из Лондона № 3705 от 27.V.41 г.

Сообщение из Лондона

Японский генеральный консул в Вене 9 мая 1941 г. сообщил в Министерство иностранных дел Японии следующее:

Германские руководители понимают сейчас, что для обеспечения Германии сырьевыми материалами и продуктами для длительной войны необходимо захватить Украину и Кавказ. Они ускоряют свои приготовления, с тем чтобы спровоцировать конфликт, вероятно, во второй половине июня, до уборки урожая, и надеются закончить всю кампанию в 6–8 недель. В связи с этим немцы откладывают вторжение в Англию.

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 57, л. 1651–1652. Заверенная копия.

№ 18 ЗАПИСКА ЗАМ. НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР Б.З. КОБУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О РЕШЕНИИ ГЕРМАНИИ НАПАСТЬ НА СССР С УКАЗАНИЕМ ПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ ГЛАВНЫХ УДАРОВ

№ 2215/М 12 июня 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем агентурное сообщение, полученное НКГБ СССР из Берлина[80].

Зам. народного комиссара государственной безопасности СССР

Кобулов

Основание: сообщение из Берлина № 4115 от 11.VI.41 г.

Сообщение из Берлина

Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

В руководящих кругах германского министерства авиации и в штабе авиации утверждают, что вопрос о нападении Германии на Советский Союз окончательно решен[81]. Будут ли предъявлены предварительно какие-либо требования Советскому Союзу — неизвестно, и поэтому следует считаться с возможностью неожиданного удара.

Главная штаб-квартира Геринга переносится из Берлина предположительно в Румынию. 18 июня Геринг должен явиться в новое место расположения своей штаб-квартиры. Воздушные силы второй линии к этому же сроку должны быть переведены из Франции в район Познани.

Переговоры о совместных действиях между германским, финским и румынским генштабами ведутся в ускоренном порядке.

В ежедневных разведывательных полетах над советской территорией принимают участие также и финские летчики.

По документам, проходящим через руки источника, видно, что объектами главного удара первоначально должны явиться Мурманск, Мурманская железная дорога, Вильно, Белосток, Кишинев и что германское командование будет стремиться путем обхода с севера, из Восточной Пруссии, и с юга, из Румынии, создать клещи, которые постепенно будут смыкаться в целях окружения Красной Армии, расположенной на границе Генерал-губернаторства.

Дополнительно в качестве объектов бомбардировок штабом авиации намечены также авиазаводы в Москве и ее окрестностях, порты Балтийского моря и Беломорский канал.

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 58, л. 1853–1855. Заверенная копия.

Опубл.: Известия ЦК КПСС. - 1990. - № 4. — С. 216.

№ 19 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ГОТОВНОСТИ ГЕРМАНИИ НАПАСТЬ НА СССР С УКАЗАНИЕМ ОБЪЕКТОВ БОМБАРДИРОВОК И НАЗНАЧЕНИИ НАЧАЛЬНИКОВ ВОЕННО-ХОЗЯЙСТВЕННЫХ УПРАВЛЕНИЙ НА БУДУЩЕЙ ОККУПИРОВАННОЙ СОВЕТСКОЙ ТЕРРИТОРИИ

№ 2279/М 17 июня 1941 г.

Совершенно секретно

Направляем агентурное сообщение, полученное НКГБ СССР из Берлина.

Народный комиссар государственной безопасности СССР

Меркулов

Основание: сообщение «Старшины» и «Корсиканца» № 4261 и 4262 OTl6.VI.41r.

Сообщение из Берлина

Источник, работающий в штабе германской авиации, сообщает:

1. Все военные мероприятия Германии по подготовке вооруженного выступления против СССР полностью закончены, и удар можно ожидать в любое время[82].

2. В кругах штаба авиации сообщение ТАСС от 6 июня воспринято весьма иронически. Подчеркивают, что это заявление никакого значения иметь не может.

3. Объектами налетов германской авиации в первую очередь явятся: электростанция «Свирь-3», московские заводы, производящие отдельные части к самолетам (электрооборудование, шарикоподшипники, покрышки), а также авторемонтные мастерские.

4. В военных действиях на стороне Германии активное участие примет Венгрия. Часть германских самолетов, главным образом истребителей, находится уже на венгерских аэродромах.

5. Важные немецкие авиаремонтные мастерские расположены: в Кёнигсберге, Гдыне, Грауденце, Бреславле, Мариенбурге. Авиамоторные мастерские Милича в Польше, в Варшаве — Очачи и особо важные в Хейлигенкейле.

Источник, работающий в Министерстве хозяйства Германии, сообщает, что произведено назначение начальников военно-хозяйственных управлений «будущих округов» оккупированной территории СССР, а именно: для Кавказа назначен Амонн, один из руководящих работников национал-социалистской партии в Дюссельдорфе, для Киева — Бурандт, бывший сотрудник Министерства хозяйства, до последнего времени работавший в хозяйственном управлении во Франции, для Москвы — Бургер, руководитель Хозяйственной палаты в Штутгарте. Все эти лица зачислены на военную службу и выехали в Дрезден, являющийся сборным пунктом.

Для общего руководства хозяйственным управлением «оккупированных территорий СССР» назначен Шлотерер — начальник иностранного отдела Министерства хозяйства, находящийся пока в Берлине.

В Министерстве хозяйства рассказывают, что на собрании хозяйственников, предназначенных для «оккупированной территории СССР», выступал также Розенберг, который заявил, что «понятие «Советский Союз» должно быть стерто с географической карты»[83].

Начальник 1-го Управления НКГБ СССР

Фитин

ЦА ФСБ, ф. 3 ос, оп. 8, д. 58, л. 1914–1916. Заверенная копия.

Опубл.: Известия ЦК КПСС. - 1990. - № 4. — С. 221.

Копия Сов. секретно

№ 20

ЦК ВКП(б) товарищу СТАЛИНУ

СНК СССР товарищу МОЛОТОВУ

При этом направляю агентурное сообщение, полученное из Берлина.

Народный комиссар внутренних дел Союза ССР

(Л. Берия)

Копия Сов. секретно

По сведениям, полученным источником от референта Штаба командования германской авиацией, ГЕРИНГ все более и более склоняется к заключению соглашения с Англией и Америкой в силу создавшихся трудностей в войне с Англией и ухудшения дальнейших перспектив войны. Основные трудности заключаются в том, что в связи с затяжкой войны значительно ухудшается экономическое положение Германии.

По сведениям, полученным от надежного источника в Берлине, попытки немцев договориться с американцами выразились в том, что на завтраке, устроенном для американского посольства в Берлине ближайшими помощниками ГЕРИНГА — маршалом МИЛЬХОМ и генерал-полковником УДЕТОМ, последние в беседе с американским военным атташе ПЕЙТОНОМ дали понять ему, что Германия желала бы договориться с Америкой.

По сведениям того же информатора, опровержение ТАСС, касающееся пребывания германских войск в Болгарии, произвело в германском Министерстве авиации впечатление разорвавшейся бомбы. ГЕРИНГ дал распоряжение о переводе «русского реферата» Министерства авиации в так называемую активную часть штаба авиации, разрабатывающую и подготовляющую военные операции. Штаб авиации дал распоряжение о производстве в широком масштабе разведывательных полетов над территорией СССР с целью рекогносцировки пограничной полосы, в том числе и Ленинграда, путем фотосъемок и составления точных карт. Самолеты, снабженные усовершенствованными фотоаппаратами, будут перелетать советскую границу на большой высоте.

Верно:

Зам. нач. 5-го отд. ГУГБ НКВД СССР

(Судоплатов)

№ 21 СПРАВКА

Из резидентуры Шанхая по делу ГЕССА сообщают следующее:

В кругах германской оппозиции в Шанхае считают, что ГЕСС, не разделяя развития войны в теперешнем направлении, прибыл в Англию с предложением специального мира только между Англией и Германией, который бы не затрагивал других стран и вопросов, касающихся Польши, Чехословакии, балканских стран и т. д.

Утверждают, что англичане, ознакомившись с важными сведениями, полученными от ГЕССА, запросили США о том, вступят ли они в войну вообще, не указывая точно срока. Англичане потребовали якобы немедленного ответа, заявив, что если ответ США будет отрицательным, то Англия заключит специальный мир на указанных выше условиях. Именно по этому вопросу посол США в Лондоне выезжал в Вашингтон, и допускают, что он предварительно сам разговаривал с ГЕССОМ. Ответ США неизвестен.

Большое значение придают тому положению, что по делу ГЕССА молчат обе стороны и его официально не исключили даже из партии, а если допустить, что за этим делом может стоять ГИТЛЕР, то тогда речь идет о какой-то громадной важности игре.

Верно

Примечания

1

Министерство иностранных дел СССР. Документы и материалы кануна Второй мировой войны. 1937–1939 гг. — Т. 2. — М., 1981. — С. 35.

2

Там же. — С. 372.

3

Гальдер Ф. Военный дневник. — М., 1968 (запись от 28 августа 1939 г.).

4

Пост. П.Б. № 116, п. 22–30 января 1930 г. Президентский архив РФ.

5

Великая Отечественная война 1941–1945 гг.: Энциклопедия. — М., 1985. -С. 118–119.

6

Найтли Ф. Ким Филби — супершпион КГБ. — М., 1992. — С. 5.

7

Васецкий Н.А. Троцкий, опыт политической биографии. — М., 1992. -С. 295.

8

Есть доказательства, что это не первое подобное указание Сталина. В архиве СВР обнаружен документ от 1946 года, где сообщается: «…до 1940 г. предпринято несколько попыток ликвидации Троцкого. Организация дела была такова, что в настоящее время невозможно сказать, кто именно тогда был привлечен к этому делу, где эти люди и в какой степени они информированы о существе дела и его организаторах». Разумеется, без санкции Сталина такие попытки предприниматься не могли.

9

Данная формулировка подтверждает соображения, изложенные в предыдущей сноске.

10

Оба в 1938 году расстреляны, оба реабилитированы в 1956 году.

11

Всеволод Николаевич Меркулов являлся заместителем народного комиссара внутренних дел СССР.

12

В 1954 году Эйтингон находился под арестом в московской Бутырской тюрьме, где с ним провел неофициальный допрос-беседу оперработник Центра. Изложенные сведения даются по записи беседы с Эйтингоном, составленной оперработником. Впоследствии, будучи освобожденным и реабилитированным, Эйтингон не внес никаких изменений в информацию о судьбе Шелдона.

13

Из записи беседы с Эйтингоном 5 марта 1954 г. в Бутырской тюрьме.

14

Удалось выяснить, что сильный нажим в этом деле оказали американцы. В случае досрочного освобождения «Раймонда» они намеревались потребовать его выдачи «за нарушение американских законов». Вероятно, имелся в виду его въезд в США по фальшивому канадскому паспорту.

15

По прибытии «Раймонда» в СССР по согласованию с ним решили именовать его так, как зафиксировано в Указе. На это имя ему были выписаны все советские документы.

16

Центр русской белоэмиграции в Югославии.

17

Есть все основания считать, что к середине 30-х годов А.М. Орлов являлся одним из наиболее квалифицированных работников среднего руководящего звена разведслужбы того времени.

18

К моменту назначения заместителем резидента в Испании 43-летний Н.М. Белкин уже имел солидный жизненный и оперативный опыт. К разведработе его привлекли в 1924 году, когда он находился в командировке в Аравии по линии Наркомата иностранных дел. Затем работал в Йемене и Персии. В 1931 году был оформлен в кадры разведки.

В 1933–1934 годах выполнял задания с нелегальных позиций в Болгарии и Югославии. После полугодичного пребывания в Уругвае, где завербовал ценного агента, его направили в Берлин и поручили работу с Арвидом Харнаком — «Корсиканцем», который стал впоследствии активным участником известной «Красной капеллы».

Будучи по натуре человеком энергичным, общительным, целеустремленным, владея арабским, французским, испанским и английским языками, Белкин как нельзя лучше подходил для непростой работы в условиях войны. И он оправдал возлагавшиеся на него надежды: был умелым организатором, успешно выполнял многочисленные задачи — консультативную работу с руководителями МВД, постоянные рабочие контакты с представителями испанских контрразведывательных служб всех уровней, руководство особыми отделами в армии, связь с периферией и т. д., и т. п.

После бегства Орлова его заместитель в августе 1938 года был отозван в Центр и через полгода уволен из НКВД «за невозможностью использования». Стал работать в Радиокомитете. Весной 1941 года на прежней службе Белкина «вспомнили»: был подготовлен материал на его арест как «врага народа». В частности, его намеревались обвинить в том, что во время работы в Берлине «он дружил с человеком, который устроил самолет Пятакову для полета к Троцкому в Норвегию». К счастью, документ этот утвержден не был. «Нарком нашел, что данных недостаточно» — такова была резолюция начальника разведки на этой бумаге.

С началом войны Белкина призвали в армию, он стал старшим политруком Центрального военного госпиталя, но вскоре по инициативе руководства НКВД его отозвали для продолжения прежней службы в разведке. Сохранился любопытный рапорт Белкина от 20 октября 1941 г. на имя ст. майора госбезопасности Судоплатова: «Сего числа прибыл в Ваше распоряжение согласно Вашему распоряжению». (В чувстве юмора автору не откажешь… И это в критический период обороны Москвы!)

В декабре того же года по линии 4-го Управления НКВД Белкина командируют в Иран для работы «по курдской линии». Там в марте 1942 года он скончался от сыпного тифа.

19

Литерой «Д» в служебной переписке чекистов обозначалась разведывательно-диверсионная деятельность партизанских подразделений на фронтах и в тылу противника.

20

Василевский Л.П. Испанская хроника Григория Гранде. — М., 1974.

21

Инструктор по линии «Д», в годы Великой Отечественной войны прославленный партизан, Герой Советского Союза.

22

Принимал активное участие в европейском коммунистическом движении в 20-30-х годах. Избирался членом ЦК КИИ. Длительное время проживал в СССР, был генеральным секретарем Интернационала красных профсоюзов. В Москве сблизился с Л.Д. Троцким, выполнял обязанности его личного секретаря. В 1935 году основал в Барселоне ПОУМ.

23

Караимы считаются потомками тюркских племен, входивших в Хазарский каганат, разгромленный киевскими князьями в X веке. Обитают главным образом в Крыму, а также в Тракайском районе Литвы, куда были переселены в конце XIV века в качестве пленных Великого княжества Литовского. Говорят на языке, относящемся к кыпчакской группе тюркских языков.

24

17 ноября 1933 г.

25

Специфические термины, означающие лиц, сообщающих данные на кандидатов для возможной вербовки, уточняющих их биографические, служебные и иные данные, а также руководителей целой группы агентов.

26

«Звук» — оперативный псевдоним Я. Голоса.

27

Инстанция в американском суде.

28

«Виктор» — оперативный псевдоним Н.М. Фитина.

29

История дипломатии. — Т. IV. — М., 1975. — С. 174.

30

Ныне Автономный район Внутренняя Монголия (АРВМ) Китайской Народной Республики.

31

Дунгане — наиболее многочисленная группа народности хуэй. Живут в Нинся-Хуэйском и Синьцзян-Уйгурском автономных районах, в провинции Ганьсу Китая. Исповедуют ислам. Неоднократно выступали против китайских властей; после восстания 1862–1877 годов часть их переселилась на территорию современных Киргизии и Казахстана.

32

Так официально назывались японские войска, расквартированные в Корее, с 1910 года являвшейся колонией Японии.

33

Меморандум предназначался для молодого императора Хирохито, вступившего на престол в 1926 году. Провозглашавшаяся в нем программа, получившая среди милитаристов название «позитивной политики Танаки», последовательно выполнялась японскими правительствами вплоть до разгрома императорской Японии во Второй мировой войне.

После капитуляции Японии меморандум фигурировал в качестве документа № 169 обвинения на заседаниях Международного военного трибунала для Дальнего Востока в Токио в 1946–1948 годах, судившего главных японских военных преступников.

34

В настоящее время г. Улан-Батор.

35

Так в то время назывались профсоюзные организации.

36

«Пир бессмертных» — общее название 17 книг Д.А. Быстролётова (каждая книга имеет свое собственное название).

37

Небольшая группа крайне экстремистски настроенной белоэмиграции, ориентировавшейся на германских национал-социалистов.

38

Михутина И.В. Советско-польские отношения. 1931–1935. — М., 1977. - С. 200.

39

Там же. — С. 241.

40

Краткая история Польши. — М., 1993. — С. 293.

41

«Правда». - 1989. - 24 дек.

42

Там же.

43

Назову только некоторые из них: «Секреты КГБ только для женщин» («Собеседник»), «Тайны Трианона» («Московский комсомолец»), «У роковой черты. Советская разведка накануне войны» («Известия»), «Я приросла сердцем к ленинской теме» («Рабочий путь»), «Вальс на лезвии бритвы» («Ветеран»).

44

Воскресенская З.И. Теперь я могу сказать правду. Из воспоминаний разведчицы. М., 1993.

45

Там же.

46

То есть собирать основные сведения на лиц, интересующих разведку, включая биографические данные, характеристику по месту работы, выяснять семейное положение и т. д.

47

Карл Фридрих Гердлер (1884–1945 гг.) — политический деятель Германии. В 1930–1937 годах — обербургомистр Лейпцига, в 1931–1935 годах имперский советник по вопросам цен, в 1937 году — советник крупного германского электроконцерна «Бош РГ». Рассчитывал с помощью заговора военной оппозиции свергнуть Гитлера. После покушения на Гитлера полковника Клауса фон Штауффенберга 17 июля 1944 г. сумел избежать ареста, но позднее был схвачен гестапо и казнен.

48

Сборник юбилейных материалов КГБ (архив СВР).

49

Manwell R., Fraenkel Н. Heinrich Himmler. - London, 1965. - S. 159.

50

25–26 марта 1935 г. министр иностранных дел Великобритании Дж. Саймон и лорд-хранитель печати А. Иден нанесли визит в Берлин и провели переговоры с Гитлером, Нейратом и Риббентропом. Это была первая встреча руководителей Великобритании непосредственно с Гитлером после его прихода к власти.

На встрече обсуждался вопрос о ситуации в Европе, возникшей в результате проводимой Гитлером политики открытого отказа от выполнения ограничительных положений Версальского мирного договора.

На этой встрече в Берлине высшие британские руководители лично дали понять Гитлеру, что Великобритания отнюдь не против пересмотра Германией Версальской системы и реализации своих территориальных притязаний на востоке Европы, при условии гарантии со стороны Гитлера британских интересов. В связи с визитом Дж. Саймона в Берлин английское правительство приняло решение направить делегацию в Москву и Варшаву для обсуждения вопросов, связанных с возникшей в Европе напряженностью. 28–29 марта 1935 г. в Москве состоялись переговоры И.В. Сталина, В.М. Молотова и М.М. Литвинова с А. Иденом. Советские руководители заявили, что, учитывая агрессивные устремления фашистской Германии, СССР считает необходимым продолжать добиваться заключения Восточного пакта (см. прим. 8). Внимание Идена было обращено на проводимую английским правительством политику попустительства в отношении перевооружения Германии, которое может иметь опасные последствия для самой Англии. «Гитлер, — заявили советские руководители, — выдвигая в настоящее время на первый план восточную экспансию, хочет поймать на удочку западные государства и добиться от них санкции его вооружений. Когда эти вооружения достигнут желательного для Гитлера уровня, пушки могут начать стрелять совсем в другом направлении» (Документы внешней политики СССР. — Т. 18. — М., 1970. — С. 246–248). А. Иден умолчал о подлинном содержании переговоров Дж. Саймона с Гитлером в Берлине.

51

Саймон Джон Олсбрук (1893–1954), британский государственный и политический деятель, дипломат. В 1931–1935 годах — министр иностранных дел, проводил политику сближения с Германией. На всеобщей конференции по разоружению 1932–1934 годов выступил против советских предложений о всеобщем разоружении, в поддержку требования Германии о равноправии в вооружениях, означавшего довооружение потенциального агрессора. На Стрезской конференции 1935 года, созванной для обсуждения вопроса о нарушениях Германией Версальского мирного договора 1919 года, выступил против применения каких-либо санкций применительно к ней. В 1932 году добился денонсации торгового договора с СССР, старался не допустить заключения договора о взаимопомощи между СССР и Францией. В годы Второй мировой войны активно выступал против открытия второго фронта в Европе.

52

Иден Антони (1897–1977), британский государственный деятель и дипломат. Член палаты общин в 1923–1957 годах. В 1926–1929 годах — парламентский секретарь министра иностранных дел, в 1931–1933 годах — парламентский заместитель министра иностранных дел, в 1934–1935 годах — лорд-хранитель печати, в 1935 году — министр без портфеля по делам Лиги Наций, в 1939–1940 годах — министр по делам доминионов, в 1940 году — военный министр, в 1940–1945 годах — министр иностранных дел, в 1951–1955 годах — зам. премьер-министра — министр иностранных дел, в 1955–1957 годах — премьер-министр Великобритании.

53

Гитлер (Шикльгрубер) Адольф (1889–1945), рейхсканцлер Германии в 1933–1945 гг., фюрер НСДАП.

54

Нейрат (более правильное и употребительное написание — Нойрат) Константин (1873–1956), германский государственный деятель и дипломат. В 1932 1938 годах — министр иностранных дел Германии, обеспечивал дипломатическую подготовку немецко-фашистской агрессии в Европе. Как один из главных военных преступников на Нюрнбергском процессе (1945–1946 гг.) был приговорен к 15 годам тюремного заключения. Освобожден в 1954 году.

55

Риббентроп Иоахим (1893–1946), государственный деятель, дипломат фашистской Германии. Примкнул к нацистской партии в 1930 году, активно содействовал установлению в 1933 году в Германии фашистской диктатуры. С 1934 года — начальник внешнеполитического отдела национал-социалистской партии, руководитель спец-бюро, занимавшегося шпионажем в области внешней политики. В 1936–1938 годах посол Германии в Англии. В 1938–1945 годах — министр иностранных дел Германии. Как один из главных военных преступников, был приговорен на Нюрнбергском процессе (1945–1946 гг.) к смертной казни и повешен.

56

В октябре 1933 года Германия демонстративно покинула заседавшую в Женеве Конференцию по сокращению и ограничению вооружений. Одновременно гитлеровцы заявили и о своем выходе из Лиги Наций. Эти действия серьезно встревожили политические круги и общественность европейских стран, так как фактически означали, что фашистское руководство Германии открыто становится на путь войны.

57

Проект договора о взаимопомощи между СССР, Чехословакией, Польшей, Финляндией, Латвией, Эстонией и Литвой против агрессии со стороны фашистской Германии. Идея Восточного пакта была выдвинута в начале 1934 года французским министром иностранных дел Л. Барту в ходе обсуждения с советскими представителями международной обстановки, сложившейся в результате демонстративного выхода гитлеровской Германии из Лиги Наций, ухода ее с конференции по разоружению (14 октября 1933 г.) и форсированной подготовки к войне. Советское правительство поддержало идею заключения такого пакта. Советский Союз и Франция предложили привлечь к этому договору и Германию, чтобы лишить ее повода заявлять, будто Восточный пакт преследует цель ее окружения. Участие Франции в пакте не предполагалось. Она должна была заключить отдельный договор с СССР о взаимопомощи.

О готовности присоединиться к Восточному пакту заявили Чехословакия, Латвия, Эстония и Литва. При этом Латвия и Эстония соглашались присоединиться к пакту только в случае участия в нем Германии и Польши. Английское правительство обусловило свою поддержку пакта включением Германии не только в региональный договор о взаимопомощи, но и во франко-советский договор. СССР и Франция дали на это согласие.

Идея коллективной безопасности в форме заключения Восточного пакта не была реализована ввиду негативного отношения к ней Германии и Польши. Гитлеровское правительство заявило, что участие Германии в Восточном пакте невозможно, пока не будет признано ее полное равноправие в вооружениях.

58

Имеется в виду германо-польская декларация 1934 года о неприменении силы (известная также как пакт о ненападении). Декларируя приверженность идее мира, стороны обязались не прибегать к применению силы для разрешения спорных вопросов. В действительности Декларация стала одним из серьезных этапов на пути ко Второй мировой войне, так как подписавшие ее Германия и Польша отвергли принципы коллективной безопасности. Нейтрализовав на время Польшу, Германия захватила Австрию и Чехословакию. 29 апреля 1939 г. Германия денонсировала Декларацию, а 1 сентября напала на Польшу, развязав Вторую мировую войну.

59

Локарнские договоры 1925 года подготовлены на проходившей 5-16 октября в Локарно (Швейцария) конференции министров иностранных дел Бельгии, Великобритании, Германии, Италии и Франции, а также Польши и Чехословакии, подписаны 1 декабря в Лондоне. Локарнские соглашения фактически означали первый шаг Германии, сделанный при поощрении английской дипломатии, к ревизии Версальского мирного договора 1919 года.

Основной документ, заключенный Германией, Францией, Бельгией, Великобританией и Италией, — Рейнский пакт о неприкосновенности германо-французских и германо-бельгийских границ и сохранении демилитаризованной Рейнской зоны; гарантами пакта выступили Великобритания и Италия. Относительно своих восточных границ Германия обязательств не давала.

В 1936 году гитлеровская Германия, сумевшая извлечь все выгоды из Локарнских договоров, расторгла их и ремилитаризовала Рейнскую зону.

60

Очень важное заявление. Дж. Саймон явно дает понять Гитлеру, что Англия не вступится в защиту суверенитета Австрии. Путь к аншлюсу был, таким образом, для фашистской Германии открыт.

61

Эта «великодушная позиция по отношению к Германии» была наглядно продемонстрирована Англией в ходе международной конференции в Стрезе, которая состоялась вслед за встречей Дж. Саймона с Гитлером 11–14 апреля 1935 г. Конференция в Стрезе была созвана для обсуждения положения в Европе, обусловленного нарушением Германией Версальского мирного договора 1919 года и для выработки общей позиции в отношении Германии. В конференции участвовали Великобритания, Франция и Италия. Ими была принята декларация, лишь в самой общей форме осуждающая нарушения Германией военных постановлений Версальского договора. Поднятый в ходе обсуждения вопрос о санкциях в отношении Германии в случае новых нарушений ею своих обязательств не получил поддержки вследствие негативной позиции Великобритании. Это подрывало значение принятой декларации.

62

Галифакс Эдуард Фредерик Линдлей Вуд (1881–1959), граф, британский государственный деятель и дипломат. В 1938–1940 годах — министр иностранных дел Великобритании, один из активных сторонников политики «умиротворения» фашистской Германии накануне Второй мировой войны.

63

Дилл Джон Грир — начальник имперского Генерального штаба Великобритании.

64

Сведения получены в Лондоне от агента внешней разведки «Листа». По своему положению он имел доступ к государственным секретам большой важности. Активно сотрудничал с «легальной» резидентурой НКГБ в Лондоне. Советская разведка высоко оценивала добытую им информацию.

65

Захар — псевдоним А. Кобулова, с 1940 по 1941 год руководившего резидентурой НКГБ в Берлине.

66

Зная о количественном превосходстве советской авиации, немцы рассчитывали его ликвидировать, нанеся бомбовые удары по аэродромам. Они также полагали, что летное мастерство немецких летчиков превосходит выучку советских пилотов, и на этом основании надеялись обеспечить себе превосходство в воздухе. Демонстрация перед немецкими представителями мощи советских авиазаводов и новых видов авиатехники, таким образом, не дала советской стороне ожидаемого результата в сдерживании агрессивных намерений Гитлера.

67

«Лейбрандт» — референт по русским делам при внешнеполитическом отделе НСДАП, один из информационных источников «Старшины».

68

«Франкфуртер» (Эйкоф Карл) — офицер германской морской разведки, работал в СССР инженером на судоремонтном заводе. До 1936 года сотрудничал с органами безопасности СССР. После пятилетнего перерыва в апреле 1941 года было решено возобновить с ним контакт. По мнению берлинской резидентуры, «Франкфуртер» добросовестно работал с ней.

69

Сведения поступили от ценных источников берлинской «легальной» резидентуры НКГБ СССР «Корсиканца» и «Старшины».

«Корсиканец» — Арвид Харнак (1901–1942), активный антифашист, один из руководителей организации «Красная капелла». В 1924 году получил ученую степень доктора юридических наук в Йенском университете. В 1925 году обучался в Лондонском институте экономики, в 1926–1928 годах — в Висконсинском университете (США) как стипендиат Фонда Рокфеллера. По возвращении в Германию защитил докторскую работу по философии. С 1935 по 1942 год работал в германском Министерстве экономики. В 1935 году начал сотрудничество с представителем «легальной» резидентуры НКВД-НКГБ в Берлине в целях совместной борьбы за свержение фашистского режима. Обладал высокими деловыми качествами и умением находить общий язык с самыми разными людьми. По рекомендации разведки Харнак вступил в Союз нацистских юристов. Это подготовило почву для его приема в члены НСДАП. В глазах нацистов Харнак стал своим человеком и был продвинут по служебной лестнице: назначен государственным советником Министерства экономики. На подпись к нему приносили документы, касавшиеся секретных экономических и торговых соглашений Германии. 7 сентября 1942 г. был арестован вместе с женой и через несколько месяцев казнен по приговору военно-полевого суда.

70

Кроль впервые использовал в публичном выступлении дезинформационный тезис о якобы имеющемся у Германии намерении предъявить СССР ультимативные требования территориального и экономического характера. Наш источник в данном случае подпал под воздействие дезинформации и стал ее «передаточным звеном».

71

Документальная информация получена от «Листа» (см. прим. 14).

72

«Старик» — сын рейнского фабриканта, известный в 30-е годы в Германии писатель и драматург, давний друг и единомышленник «Корсиканца». Имел связи в правительственных кругах, среди либерально настроенных политиков, творческой интеллигенции. Сотрудничал с резидентурой по идейно-политическим соображениям.

73

В сообщение попала также и дезинформация относительно обстоятельств начала войны — это пресловутый предварительный ультиматум Германии России, лишь после которого якобы и развернутся боевые действия.

74

Антонеску Ион (1882–1946), военно-фашистский диктатор Румынии с сентября 1940-го по август 1944 года. После отречения от престола в сентябре 1940 года короля Кароля II власть в Румынии находилась безраздельно в руках Антонеску, который стал к этому времени премьер-министром и присвоил себе титул кондукатора — руководителя государства.

В октябре 1940 года немецкие войска вступили в Румынию. Месяц спустя правительство Антонеску примкнуло к тройственному пакту держав «оси». Антонеску низвел Румынию до положения немецкой колонии. Румынское правительство взяло на себя содержание германской армии, готовившей на территории Румынии нападение на Югославию и СССР.

75

Информация поступила от «Листа» (см. прим. 14).

76

Частично раскрываются планы ведения войны против СССР: быстрый захват Москвы и использование против большевиков националистов Украины, Белоруссии и Прибалтики (см. прим. 14).

77

Мнение «Лицеиста» о «малой вероятности» войны Германии с СССР носило дезинформационный характер, но внешне казалось правдоподобным, поскольку в этом случае Германия была бы вынуждена воевать на два фронта.

78

«Лицеист» пытался объяснить сосредоточение немецких войск на советской границе мерами, принятыми якобы в ответ на перемещение Советской Армии к западным границам.

79

Документальные сведения получены от источника «Тони», входившего в знаменитую лондонскую пятерку.

80

Сведения получены от «Старшины» (см. прим. 19).

81

За 10 дней до начала Великой Отечественной войны получены сведения об окончательном решении вопроса о нападении Германии на Советский Союз, которое может произойти внезапно. Поставлен под вопрос распропагандированный тезис об «ультиматуме» Германии СССР.

82

За 5 дней до начала Великой Отечественной войны внешняя разведка получила достоверные данные о намерении Германии с минуты на минуту напасть на СССР.

83

Ознакомившись с агентурным сообщением, Сталин в тот же день вызвал к себе народного комиссара госбезопасности В.Н. Меркулова и начальника внешней разведки П.М. Фитина. Беседа велась преимущественно с Фитиным. Сталина интересовали мельчайшие подробности об источниках. Фитину казалось, что он полно и точно рассказал о «Корсиканце» и «Старшине» и объяснил, почему разведка им доверяет. Сталин просил, тем не менее, уточнить еще раз и перепроверить эти сведения. Результатом явился документ, подготовленный 20 июня 1941 г. внешней разведкой и известный как «Календарь сообщений «Корсиканца» и «Старшины» с 6 сентября 1940 г. по 16 июня 1941 г.». В нем были собраны все основные сообщения, предупреждавшие о предстоящей войне, с указанием, от кого и когда получили информаторы эти сведения. Но 22 июня «Календарь», побывав в руках у Меркулова, был возвращен Фитиным начальнику немецкого отделения разведки П.М. Журавлеву с резолюцией: «Журавлеву. Имейте у себя. П.Ф. 22.VI».

Content

История российской внешней разведки
Том III
1933–1941 годы
Главный редактор Е.М. ПРИМАКОВ

Предисловие

1. Человек, который стоял у истоков «кембриджской пятерки»

2. Ким Филби делает выбор

3. Дональд Маклин: первые шаги

4. Гай Берджесс: путь в английскую разведку

5. На берегах Сены

6. Дебют во Франции

7. В лабиринтах судьбы

8. Операция «Утка»

9. Конец РОВС

10. Неповторимый путь Л.Л. Линицкого

11. В пламени испанской войны

12. Начало боевого пути Макса

13. Красавчик «Франческо»

14. По тихой улице Рима шел почтальон…

15. В американской цитадели

16. Яков Голос

17. «Бумажная фабрика»

18. Борьба разведки за безопасность СССР в странах Среднего Востока

19. В то время на Дальнем Востоке

20. Борьба за независимый Китай

21. Под лучами восходящего солнца

Фотоматериалы

22. Мастер высшего пилотажа

23. ШОН

24. В.П. Рощин — партизан, разведчик, резидент

25. Австрия накануне аншлюса

26. На западных рубежах Отчизны

27. В Литве накануне войны

28. Трудные дороги «Экстерна»

29. Грозные вести из Варшавы

30. Секретная миссия в Хельсинки

31. Две жизни Зои Воскресенской

32. Перед грозой

33. Сыскное бюро пана Ковальчика

34. «Брайтенбах»

35. Агент «Винтерфельд»

36. Федор и «Марта»

37. Импровизации берлинского «Музыканта»

38. Неожиданный поворот

39. Встречный бой «Янычара»

40. «Друг» Гитлера

41. Весной в Женеве

42. На заре атомного шпионажа

43. Ганс-Генрих Куммеров — ученый, патриот, антифашист

44. «Красная капелла» 1935–1941 годы

45. Последний полет «Черной Берты»

46. Портрет «Лицеиста»

47. В «штабе разведки» накануне войны

Заключение

ПРИЛОЖЕНИЕ

№ 1 АНГЛО-ГЕРМАНСКИЕ ПЕРЕГОВОРЫ В БЕРЛИНЕ

№ 2

№ 3 ИЗ СООБЩЕНИЯ НКВД СССР В ЦК ВКП(б) И СНК СССР от 28 августа 1939 г.

№ 4 ТЕЛЕГРАММА

№ 5

№ 6

№ 7 ИЗ СООБЩЕНИЯ НКГБ СССР В ЦК ВКП(б), СНК СССР, НКО СССР и НКВД СССР от 6 марта 1941 г.

№ 8 ИЗ СООБЩЕНИЯ НКГБ СССР В ЦК ВКП(б) И СНК СССР от 11 марта 1941 г.

№ 9 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК И НКВД СССР С ТЕКСТОМ ТЕЛЕГРАММЫ АНГЛИЙСКОГО МИНИСТРА ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ А. ИДЕНА ПОСЛУ АНГЛИИ В СССР С. КРИППСУ О НАМЕРЕНИЯХ ГЕРМАНИИ НАПАСТЬ НА СССР

№ 10 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК И НКВД СССР С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ПЛАНАХ НАПАДЕНИЯ ГЕРМАНИИ НА СССР, СОТРУДНИЧЕСТВЕ ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА С ФИНСКИМ, РУМЫНСКИМ, ВЕНГЕРСКИМ И БОЛГАРСКИМ ШТАБАМИ И ОБ ОЦЕНКЕ БОЕСПОСОБНОСТИ СОВЕТСКОЙ АВИАЦИИ

№ 11 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК, НКО И НКВД СССР С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ПОЛОЖЕНИИ СО СТРАТЕГИЧЕСКИМИ ЗАПАСАМИ ГЕРМАНИИ

№ 12 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА В ЦК ВКП(б), СНК И НКВД СССР С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ПЛАНАХ ГЕРМАНИИ В ОТНОШЕНИИ СОВЕТСКОГО СОЮЗА И О РЕЧИ ГИТЛЕРА, ПРОИЗНЕСЕННОЙ ПЕРЕД ОФИЦЕРАМИ ГЕРМАНСКОЙ АРМИИ

№ 13 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ, ХАРАКТЕРИЗУЮЩИМ ГЕРМАНОФИНСКИЕ ОТНОШЕНИЯ

№ 14 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С СООБЩЕНИЕМ, ПОЛУЧЕННЫМ АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, О СТРЕМЛЕНИИ ГЕРМАНИИ ЗАСЕКРЕТИТЬ ПОДГОТОВКУ К ВОЙНЕ С СССР, ОБ АНТИСОВЕТСКОЙ ПОЛИТИКЕ РУМЫНСКОГО ПРАВИТЕЛЬСТВА И О ГЕРМАНСКО-ФИНСКИХ ОТНОШЕНИЯХ

№ 15 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С ВЫДЕРЖКОЙ ИЗ ОБЗОРА АНГЛИЙСКОЙ РАЗВЕДКИ, ПОЛУЧЕННОГО АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, ОБ АКТИВИЗАЦИИ АНТИСОВЕТСКОЙ ПОЛИТИКИ ГЕРМАНИИ

№ 16 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С ТЕКСТОМ БЕСЕДЫ, ПОЛУЧЕННЫМ АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, О ГЕРМАНСКИХ ПЛАНАХ ВОЙНЫ С СОВЕТСКИМ СОЮЗОМ

№ 17 ЗАПИСКА ЗАМ. НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР Б.З. КОБУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С СООБЩЕНИЕМ, ПОЛУЧЕННЫМ АГЕНТУРНЫМ ПУТЕМ, О НАМЕРЕНИИ ГЕРМАНИИ НАЧАТЬ ВОЙНУ С СССР ВО 2-й ПОЛОВИНЕ ИЮНЯ 1941 г.

№ 18 ЗАПИСКА ЗАМ. НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ СССР Б.З. КОБУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О РЕШЕНИИ ГЕРМАНИИ НАПАСТЬ НА СССР С УКАЗАНИЕМ ПЕРВОНАЧАЛЬНЫХ ГЛАВНЫХ УДАРОВ

№ 19 ЗАПИСКА НАРКОМА ГОСБЕЗОПАСНОСТИ В.Н. МЕРКУЛОВА И.В. СТАЛИНУ, В.М. МОЛОТОВУ И Л.П. БЕРИЯ С АГЕНТУРНЫМ СООБЩЕНИЕМ О ГОТОВНОСТИ ГЕРМАНИИ НАПАСТЬ НА СССР С УКАЗАНИЕМ ОБЪЕКТОВ БОМБАРДИРОВОК И НАЗНАЧЕНИИ НАЧАЛЬНИКОВ ВОЕННО-ХОЗЯЙСТВЕННЫХ УПРАВЛЕНИЙ НА БУДУЩЕЙ ОККУПИРОВАННОЙ СОВЕТСКОЙ ТЕРРИТОРИИ

№ 20

№ 21 СПРАВКА

Примечания