Алексей Андреевич Antikrun

«Изо Всех Щелей»,

или «Как я жил с мышами, искал работу и пытался выяснить, какое место я занимаю в этом мире.»

Самое неприятное ночью — это когда мыши пробегают по навесному потолку прямо над моей головой, между первым и вторым этажом. Лапы их грохочут по плиткам из стекловаты достаточно громко, чтобы вытащить человека в реальность из самого глубокого сна, и разбудить с чувством, что у вас над головой проводят лошадиные дерби. От их "скачек" сквозь щели в плитках на голову падает всякий мусор, домашние насекомые, мышиные фекалии… До того времени, пока я не проснусь, всё это может сыпаться прямо на закрытые веки. Потом я их открываю — и уже по уши в мышиных отбросах, вокруг кромешная тьма и чёрт его знает, есть ли вокруг меня ещё какие насекомые твари. Немного страшно пошевелиться до тех пор, пока глаза не сфокусируются на тонком лучике света, пробивающемся в комнату, где я сплю, сквозь закрытые ставни на кухонном окне. Уличный фонарь, по воле энергетиков города таки работающий, помогает мне встать. Потому что, просыпаясь с грязью в глазах, топотом в ушах и в кромешной тьме, желание спать совершенно отпадает.

Встаю, иду на кухню — в первую очередь меня ослепляет свет, идущий сквозь ставни, во вторую — свет, который включаю сам. Из места, где я живу, изначально планировалось сделать офисное помещение, поэтому надо мной и висят эти потолки, заключающие в себе скопы неведомых тварей, готовых в любой момент наброситься на меня среди этой шевелящейся ночи. Единственным способом спастись кажется включение света во всей квартире и немедленное включение музыки, но я прекрасно понимаю, что это разбудит меня примерно на ближайшие два часа, а хотелось бы выспаться. Завтра есть дела.

Я делаю глоток холодного морса, отчасти чтобы обозначить для себя, что я не зря встал, иду в туалет — и ложусь обратно, оставляя свет на кухне, дабы при следующем пробуждении оставить сердце без волнения. Засыпаю не сразу, ведь сначала, затихшие на время моего сомнамбулического дефилирования по квартире, мыши потихоньку, тихо-тихо, снова начинают свои ночные бдения. Потом к ним привыкаю, потом их понимаю и медленно проваливаюсь в сон.

Глава 1

В семь утра меня будят соловьиные трели. Ещё не научившиеся толково петь, соловьиные птенцы вырабатывают голосистость и свой музыкальный стиль, пока звучащий как хаотичная индустриальная музыка авангардистов второй половины двадцатого века, таких как Штокхаузен, вперемешку с мелодичными вставками духовых инструментов от минималистов вроде Филлипа Гласса.

Это была моя первая, ещё не принявшая чёткой структуры и не обретшая толковой формулировки для записи, утренняя мысль. Отсутвие в моём сознании дополнительных мыслей, позволяющих лучше подумать о связи соловьёв и авангардистов, побуждает меня всё-таки встать и пойти, наконец, умыться. Сегодня предстоит долгий день.

Холодная вода жжёт кожу и бодрит, и первые утренние мысли почти уходят. Секунда, ещё горсточка воды в лицо, и мысль уже кажется жутко бредовой и ничего не стоящей.

На кухне меня встречает новый, особенно знакомый и близкий мне звук. Именно под него сердце сжималось и трепетало прошлой ночью. Он напоминает мне о мышиных бегах над потолком — гудок, и движение поезда. Железная дорога всего в половине километра от моего дома.

Завтрак заставляет мой желудок наконец угомониться, а сознание — покурить. Я очень надеюсь, что жара, обещающая к полудню взять власть на улице, а скорее не жара — а влажная духота, к вечеру всё-таки обернётся дождём, а то в городе последние дни становится решительно нечем дышать.

Сегодня я просто обязан найти работу. Но план на ближайшие 10 минут у меня другой — проверить почту в интернете и послушать утренние пару слов с экрана телевизора. Они порой здорово скрашивают одинокое утро. Включая телевизор в надежде услышать нечто приятное, музыкальное и бодрящее, я натыкаюсь на сообщение о том, что наше солнце фактически доживает свой звёздный век и не очень-то долго ему осталось до превращения в красного гиганта с последующим затуханием. Нет, заряда бодрости это совершенно не даёт.

Я закрываю ноутбук, мысленно прощаясь с теми, с кем вёл короткую интернет-переписку, выключаю, вещающий грустную и несовместимую с позитивным мышлением информацию, телевизор.

Весь мой путь в центр занятости освещает рассветное весеннее солнце. На какую из улочек своего родного города, а точнее, его приятной и невысокой, исторической части, я не выйду, наша звезда встречает меня там ярким светом в лицо, но этот свет не воспринимается глазами как враждебный. Он рисует красивую радужную сеточку во влажных ресницах, дугами расходящуюся со стороны солнца, а если закрыть глаза, миллионы звёзд мелькают в усталых веках. Эти ощущения в этот самый момент кажутся мне самыми прекрасными в жизни. Пожалуй даже, думаю я, они являются неким главным ощущением, которое заставляет человека поддаваться инстинкту выживания. Пройдя историческую часть города, которая хорошо отреставрирована в честь процветания туризма, я попадаю в ту самую часть, в которой живёт большинство его обитателей. Это многоэтажные, страшные дома, чьё дыхание мрака распостраняется аналогично фибрам особняка Эшеров, уловимое даже в воздухе и никак не скрываемое прорывающимися сквозь листву, в целом, неплохо озеленённого города, солнцечными лучами. Но потом, стоит снова выйти на широкую, просторную, воистину Broad-улицу, на которой мой яркий и добрый друг — солнцечный диск снова встречает меня, мне кажется, будто я совершаю выдох после длительного пребывания под водой. Близ центра занятости, в который, напомню, я и шёл, над молоденькой и пахучей травой стоит совсем невысокий туман. Сквозь него солнце, кажется, проэцирует некую важную информацию, которую оно периодически шлёт этой планете, предлагая её обитателям взглянуть на себя, звезду, в более близком рассмотрении — в каплях влаги, прямо тут, совсем рядом с нами, в отражении, будто божественное прикосновение.

В центре занятости шумно. Гул стоит совершенно нещадный, люди толпятся и пихаются, ругаются и норовят проскользнуть в обход очереди. Очередей всего две, два кабинета принимают людей по разным буквам алфавита. Десять-пятнадцать минут на человека, а всего в каждой очереди по полтора десятка душ. Так мне объясняли друзья. Так мне объясняют сейчас, соседи по очереди.

«Ты не стой, не стой!» — торопят меня периодически сзади, когда человек передо мной делает один хлипкий шаг вперёд, чтобы переступить с ноги на ногу.

«У меня же двое детей и муж пьёт!» — слышу я крайне расстроеный, истеричный голос из кабинета, путь к которому я держу, так ответственно терпя копящиеся в зале испарения нескольких десятков человек.

«Я тут уже в третий раз.» Слышу я голос, который будто звучит у меня в голове, потому что гудение нервничающего народа вокруг заглушает некоторые внятные фразы. Я поворачиваю голову и вижу в параллельной очереди своего знакомого.

«О, здравствуй!», отвечаю ему я, криво улыбаясь, желая дать ему понять, что я безумно хочу постоять молча.

«Я, знаешь, недавно уволился из магазина бытовой техники…» — продолжает он довольно громко, не обращая внимания ни на мою реакцию, ни на людей вокруг, — «Я там полгода вкалывал, дослужился до заведующего отделом… Потом нашу точку закрыли и всех распустили. Сказали, нигде больше им не нужны заведующие отделом. Продавцом после этого снова уже не хотелось. А у меня жена дома и ребёнок. И второй скоро будет…»

На последней фразе он, очевидно, улыбнулся, но я к нему не поворачиваюсь, а воображение рисует мне его улыбку в 10 золотых зубов. Я ухмыляюсь. Ну и дурак, думаю я. Мне даже ответить ему нечего, но я понимаю с чего он решил пристать именно ко мне так вот вдруг. Судя по всему, у него проблема с друзьями и вообще с коммуникацией. Ладно уж, мне ничего не стоит…

«А ты же в институте учился пару лет назад. Что бросил? Так интересовался физикой. Наукой.» — поворачиваюсь к нему я, да, по неуклюжести, так, что половина моей очереди делает шаг назад. Знакомый тоже слегка отпрянул.

«Ну знаешь, парень. Родители… Не хотели продолжать финансовую помощь. Сказали, нефига мне интересоваться высокими материями, надо спускаться на землю. И зарабатывать деньги. Батя обещал взять в бизнес свой. Но не берёт вот. Пока.» — говорит мой знакомый как на духу, будто это самая сокровенная информация, которую он когда-либо говорил, а я его добрый психоаналитик.

«Перевёлся бы на заочку.» — говорю я, будто пытаясь убедить его в важности высшего образования, хотя и сам не верю, что каждому это под силу.

«Я на заочке и учился. Времени совсем нет на учёбу, голова после работы — совсем не светлая, а в семье поддержки нет. Ещё и жена вон. С ребёнком. Теперь ещё и со вторым…» — на этот раз он происзосит речь с понурой головой, и походит на разменивающего шестой десяток мужика, который жалуется на то, что жена стала старой, дети — неуправляемыми подростками, а свет в конце тоннеля обещает быть только смертью.

«Но я сейчас запишусь на пособие. Должны записать. И деньги дать на первый раз неплохие. По своей квалификации я на самую дешевую работу не могу, я же уже менеджер. Так что наладится всё.» — знакомый снова поднимает голову, и мне мерещится, будто он плачет.

Моя очередь делает шаг вперёд, и я делаю шаг вперёд. Параллельная очередь не двигается.

«Не обращай внимания, это всё мелочи!» — говорю я ему повышенным для самого себя тоном, но шум толпы всё равно съедает добрую половину фразы. Я вообще не подумал о том, к чему это сказал. Он пожаловался на жизнь, в будущем которую он видит более безоблачно. Или это не так, и он пожаловался на жизнь в целом, в её беспросветности и безысходности? Ох, зачем забивать другому голову тем, что с тобой происходит, если не ждёшь совета, а из истории нельзя вынести никакой, хоть самой нищей, морали? Тем временем параллельная очередь подвинулась.

«Сам как?» — довольно бодро продолжает разговор мой назойливый знакомый.

«Жены у меня нет.» — говорю, и он сразу выпрямляет голову и делает серьёзный вид, будто бы наконец понял, что я указываю ему только на одну ошибку в жизни. Но я не указываю. Не моё дело. Просто поясняю, что у меня всё намного проще.

«Ладно, плеер послушаю»

Мой знакомый быстрым движением руки вешает на уши два огромных блина, наушники, которые используют связисты. Мгновенно он закрывает глаза и будто бы погружается в некое состояние транса, как если бы только что принял наркотик. Вот такая музыка.

Я стою ещё примерно с полчаса в молчании и, казалось бы, полной тишине, погружённый в мысли, касаемые музыки и её предназначения, а потом, наконец, попадаю в кабинет.

«Работы в нашем городе для таких как вы решительно мало.» — говорит мне женщина, сидящая за столом, заваленным огромными кипами бумаг. — «У нас тут даже в грузчики берут по знакомству.»

Слава богу, что не по призванию, думаю я.

«Я могу предложить вам побыть курьером. Разносить книги.»

Такую систему я прекрасно знаю, поэтому мысль не заставляет себя долго ждать перед своей озвучкой.

«Мне кажется это не совсем легально. Или я не прав?»

«Не правы. Не легально, это «толкать» их в милиции и в мэрии. А частным заведениям всё равно. Возьмётесь?»

Я киваю — схожу, посмотрю, что они мне предложат.

«Ну, так как у вас высшего образования нет, и специального нет, я вам тут ещё пару направлений дам. Посмотрите. Если вам по двум из них откажут — поставим на учёт. Если сами откажетесь от двух, не поставим. Понятна схема?»

Я киваю, забираю три бумажки со стола, благодарственно киваю и выхожу из кабинета. Прекрасное чувство овладевает мной — будто после выполения важной миссии я иду сквозь эту толпу к выходу, они все смотрят в одну сторону, а я прорываюсь в другую, будто сквозь неверно обращённых я двигаюсь к свету!..

На улице стоит ужасная жара, времени уже за полдень. Теперь мне предстоит сходить в те места, куда меня направили.

Глава 2

Наш городок невелик. Небольшая плюшка шесть на шесть километров на берегу Оки-реки. И именно потому, что он так невелик, я обожаю ходить по нему пешком. У нас тут и автобусы есть, и различные маршрутные такси, и трамваи (единственное, что я иногда использую для передвижения, кроме ног, да и то первые тащаться по рельсам медленно как черепахи). Но я предпочитаю ноги. В нашем полупровинциальном городке у людей ещё есть мания покупать себе автомобили, но я это дело не одобряю. Ну, во-первых, считаю я, это просто не нужно, в таком-то маленьком городе. Во-вторых, за машиной надо постоянно следить, тратить на неё время, так или иначе, их надо любить. Ну а я не люблю. Эти мысли занимают мою голову, пока я иду в первое место, предложенное мне центром занятости — это офис по торговле книгами, который находится близ индустриального района города, а точнее, между заводом железобетонных изделий и складскими помещениями.

Домик, к которому я приближаюсь — это невысокое, двухэтажное, кирпичное строение, похожее на смесь сторожевой будки и электроподстанции. Этот аванпост встречает меня негостеприимно закрытыми дверьми. Но вовремя из-за угла показывается местный сторожила.

«Вы тут к кому?» — доносится до меня звук из-под его усов, а пот с его тела, кажется, даже уловимо взору испаряется под палящими лучами солнца.

«Я тут. Из центра занятости населения. Курьером подработать.»

Сторож хмыкает и качает головой. Ясно, что я тут не первый, и очевидно — что не

последний.

«Да ты знаешь. Они тут бывают раз в неделю, боятся закрытия.» — с этими словами сторож удаляется в то место, откуда он вышел — за угол здания.

Я так же, разворачиваюсь и ухожу. Домой. На обед. Теперь уже на трамвае, потому что жара за последние часы стала просто нестерпимой.

Я не раз думал о том, что в наших трамваях есть что-то демоническое, что-то нечистое есть в их движении, помимо использования электричества. Они дребежжат — и запугивают этим прохожих на тротуарах, будто бы сохраняя спокойствие тех, кто внутри — но внутри не спокойнее. Иногда сий электрический колёсный монстр напоминает мне передвижную полевую кухню — в нём постоянно что-то бряцает и звякает, будто под потолком у него висят ножи, половники и скалки. В трамвае тяжело ездить стоя для тех, кто едет на нём впервые. Доказано — и не раз.

Дома меня ждёт сваренный заранее, мною же, дилетантский суп. Я считаю, лучше делать простой суп из натуральных и известных тебе ингридиентов, чем заваривать из пакетика. Времени потратишь не намного больше, зато точно будешь уверен в том, что ты использовал для приготовления. Главное, чтобы всё хорошо проварилось… И более-менее сочеталось. Но сегодня у меня нет настроения для супа, слишком жарко на улице.

Только я успел пообедать быстроварящимися макаронами с заранее затушенным мясом, как раздаётся телефонный звонок. Звонят на домашний аппарат, что довольно странно, потому что я им не пользуюсь, да и вообще я был уверен, до этого момента, что телефон мой отключен за неуплату.

В голове мелькает эпизод из шпионского фильма, когда человек, находясь в чужой квартире, поднимает трубку и слышит в телефоне информацию, что предназначается ему.

«Здравствуй, друг.» — слышу я в трубке грустный и томный голос бывшего одноклассника. Я сразу же узнаю его, я хорошо запоминаю людей.

«Здравствуй.» — сдержанно отвечаю я.

«Погиб Хомяк,» — говорит голос ещё более томно, и я узнаю кличку другого бывшего одноклассника, — «Похороны в пятницу, на Старом Кладбище, в 12 часов дня.»

Первая мысль, что возникает в моей голове — что на Старом Кладбище мест уже нет. Скажи я эти мысли вслух, думаю, приглашение было бы отменено.

«Мы позвоним тебе.» — говорит на прощанье голос, после чего слышится скрежет на другом конце провода и абонент бросает трубку.

Я вдыхаю и выдыхаю пару раз, чтобы выяснить для себя, скорблю я или нет. Понимая, что ни капельки не скорблю, я всё равно решаю идти. Ведь меня пригласили, а вежливость надо иметь.

Размышляя о неотвратности смерти и неминуемом конце, который приходит рано или поздно всему сущему, я дохожу до второго места, куда меня направил центр занятости — страховая компания.

Здание, в котором находится офис этой мелкой страховой компании, чьё расположение напоминает о подставных недолговечных организациях, находится в более облагороженном районе, чем предыдущая компания, куда я ходил сегодня. Это здание располагается вблизи рынка, на котором торгуют всем подряд, от петрушки до сельскохозяйственной техники.

Я захожу внутрь, иду по длинному пустому коридору с кучей пронумерованных дверей, расположенных по обеим сторонам, сверяюсь с бумажкой-направлением в своих руках, и открываю нужную дверь.

А за дверью, как я и предполагал — кипит жизнь. Несколько связанных между собою дополнительными дверьми параллельных комнат, вправо и влево, впускают и выпускают из себя по человеку с бумажкой каждый пять секунд. Офис выглядит таким, будто компания работает уже много лет, хотя очевидно, что это не так, судя по календарям на стенах. В таком суматошном месте хотя бы один из них был бы просроченным, но нет, все современные.

Меня сажают за стол и дают анкету. Стандартную анкету соискателя.

Через пять минут ко мне подходит приятная женщина средних лет, улыбается, просматривая мою анкету и задаёт стандартные вопросы.

«Не сидели?» — я мотаю головой. — «Не пьёте?» — опять мотаю. — «Хотя это не важно.

От вас требуется вот что.»

Я улыбаюсь, показывая, что рад этому переходу сразу к сути.

«Заключать договора на страхование.»

Я выжидаю паузу. Улыбаюсь, жду продолжения. Его не следует, и женщина смотрит на меня, застыв с вопросительным выражением лица и в характерной позе. Мне кажется даже, что если я сейчас встану и уйду, её поза не измениться.

«..А как?» — прерываю я молчание, отчасти из интереса, какие дальше движения будет совершать эта женщина.

«У вас есть знакомые. Говорите с ними, заключаете договор. Видите, идёт человек. Подходите к нему, заключаете договор. Всё просто. У вас всегда с собой все нужные бланки. За каждый заключённый договор — триста рублей.» — говорит она сухо и снова принимает позу вопрошающего маникена.

Я сухо, в тон собеседнице, говорю, что предложение меня очень интересует, и я бы рад им заняться. Беру несколько буклетиков, что она мне выдаёт, а сам прошу расписаться в направлении из центра занятости в графе «отказано соискателю». Женщина улыбается (второй раз за время нашей беседы), и делает как я попросил, одновременно спрашивая:

«А вы любите врать?»

«Люблю.» — с улыбкой отвечаю я.

И женщина протягивает мне мою бумажку.

«Такие как вы нам очень нужны.»

Глава 3

Домой я решил не идти, на полпути свернув в сторону отцовской квартиры. Его дома быть не должно, и я направился туда совершенно бесцельно, от нечего делать. Хотя я притомился за этот день уже порядочно — рано встал, а день выдался жаркий и суматошный, спать мне совсем не хочется.

Зайдя в его однокомнатную квартиру, я сразу же падаю на диван. Беру с книжной полки первую попавшуюся книгу — старое издание вариации «красной книги» для детей — «редкие животные СССР», по случайности открывается страница с росомахой. Она нарисована мохнатой ящеркой, плетущейся по кромке страницы. Читаю строчку — «уничтожая слабых, больных копытных, р. выполняет роль оздоровителя их поголовья». «Как жизненно» — думаю я и захлопываю книгу. Видимо, ничего позитивного сегодняшний день мне совершенно не собирается преподносить.

Выхожу на балкон девятого этажа. Он в этих домах предпоследний. С балкона открывается «прекрасный» вид на несколько таких же домов, как и этот, плюс пару чуть иных — с шестнадцатью этажами. Как же живётся тут отцу, думаю я. И, пытаясь вспомнить, на какие экзистенциальный мысли натолкнула меня только что фраза из статейки про росомаху, закуриваю.

Мысль не возвращается, и я думаю о приятности курения и нежелании бросать.

Уходя из отцовской квартиры, я думаю о том, зачем сюда заходил. И оправдание находит само себя — третье место, в которое меня направил центр занятости — по пути как раз от меня в сторону отцовкого дома, то есть ещё дальше.

Я иду в сторону этой организации. Это фитнес-центр, ищут себе «промоутеров». Я прекрасно знаю, что скрывается за всеми этими модными американизмами, но мне нужно получить там отказ. Не потому, что я так хочу посидеть на шее у государства, а потому, что безумно интересно, что мне предложат в центре занятости ещё.

Расположение третьей организации ещё более разительно отличается от расположения второй, чем расположение второй — от первой.

Она находится, хоть и в подвале, но зато — крупнейшего торгово-развлекательного комплекса в городе.

В приёмной фитнес-центра меня встречает некая девушка в прямоугольных очках и классической офисной форме — белая сорочка, короткая чёрная юбка.

Мне становится немного стыдно, когда я представляю, что именно она будет руководить моими действиями и учить меня, как разговаривать с людьми. Мне не по себе от этих мыслей. Но сейчас она улыбается мне, будто я её клиент, и ждёт, пока я не подам бумагу.

Я не стесняюсь. Просто не по себе.

«Вы к нам пришли за тумбочкой постоять?» — нарушает молчание улыбающаяся девушка.

«За тумбочкой?» — удивлённо спрашиваю я, потому что ожидал, что мне просто дадут кипу бумаг и пустят на жару в костюме заядлого посетителя фитнес-клуба.

«В центре, за тумбочкой. В зале. С листовками.» — отрывисто говорит мне девушка, и её не меняющееся выражение лица и обрывистая речь напоминают мне предыдущую собеседницу по вопросам подбора кадров.

Я думаю в полной тишине секунд двадцать. Тишина так сильно надо мной довлеет, что я начинаю слышать музыку, которая играет вдалеке, в основном зале этого торгово-развлекательного центра.

В конце концов, я решаю, что раз эти женщины так похожи друг на друга, предыдущая схема обязана сработать и в этот раз.

Прошу себе отказ. Девушка отрицательно качает головой

«Это вы отказываетесь.» — говорит она. — «Мы не против вас. Хоть вы и любите, как я вижу, соврать.»

«Откажите мне, потому что я лжец, а такие вам не нужны.»

Она снова качает головой, и говорит, что подпишет только отказ мой.

Не везёт, думаю я. Что же дальше? Куда дальше меня забросит компьютер в центре занятости?

Ответа на свои мысли в глазах девушки я не увидел. Она, судя по всему, не увидела в моих мысли вообще.

«Я подумаю.» — отвечаю я наконец. Прощаюсь и выхожу.

На то, чтобы подумать, время у меня ещё, слава богу, есть. Два дня, до пятницы.

Я выхожу из этого подвала на воздух, который начинает потихоньку приобретать вечернюю свежесть.

По центральной улице города я иду домой, в только-только наступающем сумраке, с длинными тенями прохожих, деревьев и рекламных щитов, с блестящими отражением красного зарева витринами, с автомобильной пылью, переливающейся в лучах заката, и с мыслями о том, какой же бесполезный день я провёл на этой земле в который уже раз.

Обожаю встречать вечера где-нибудь в городе, идя по улице, размышляя о чём угодно, к примеру, о том, почему так сухо звучат названия наших улиц, в сравнении с другими городами в других странах. В памяти всплывают французские названия небольших улочек, вроде «Улицы Воров», или более пафосные, американские. Бульвар Заката, Лос-Анжелес, длиннющая улица, тянущаяся вдоль берега Тихого Океана, звучит прекрасно. Поэтично, романтично, чуть загадочно, если вспоминать известный голливудский фильм с аналогичным названием, но главное — главное, это соответственно своему уровню. Ведь солнце всей Америки заходит за Океан именно на этом побережье…

А у нас чуть скучнее. Все улицы названы фамилиями и городами. И именем Октябрьской Революции.

Я иду дальше, а солнце садится ещё ниже, и тени становятся ещё длиннее. Я думаю о том, что солнце делает человеку намёки, что ложиться спать надо, пока оно не смотрит на тебя. Пока оно тебя не видит, не может проконтролировать, лучше не пытаться что-то делать, это будет обречено на провал… И тут же я ловлю себя на полной абсурдности и глупости этой мысли, на том, что ещё за тысячи лет до меня тоже самое приходило в голову неандртальцам, когда они смотрели на небо. Я разочаровываюсь в себе и чуть грустнею.

Раздаётся звонок на мобильный телефон, звонит знакомый, с которым я периодически встречаюсь и веду беседы за чашкой чая или бутылочкой пива. Он интересный, любит физику. На него я ещё могу возлагать надежды, что он выбьется в этой жизни в нормального, отдающего себе отчёт в своих действиях, человека.

Мы договариваемся о встрече сегодня, и я снова улыбаюсь тому, что проведу вечер не один, и наконец-то смогу сказать чуть больше слов, чем в течение всего дня, потому что мне начинает потихоньку казаться, что я нем.

Солнце окончательно садится за горизонт, становится ощутимо прохладно, и хочется одновременно и чуть дольше погулять, и пойди домой погреться.

Тело хочет последнего, и я спешу к себе.

Мой знакомый, торопящийся поболтать по душам, не заставляет себя долго ждать. Он стучит мне в окно сразу же, как я ступаю на порог, и я иду открывать дверь. Вялое рукопожатие, приглашение на кухню, кипение чайника — и вот мы уже сидим и трепемся.

«… Так почему же ты ушёл из нашего педагогического?» — спрашиваю я, сидя у ноутбука и пытаясь подобрать не напрягающую фоновую музыку. Мы оба мерно потягиваем горячий китайский Оолонг, разлитый по большим кружкам.

«Ты ведь знаешь, я очень принципиален,» — плавно и совершенно безэмоционально выговаривает мой собеседник, развалившийся на кухонном диване и постоянно глядящий в телевизор, — «Я учился там на специальности «сервис и туризм», это что-то наподобие истфака. Разочаровался я в нём довольно быстро, потому что поступил туда явно не подумав.»

«Ума нет — иди в пед.» — выдаю я банальное.

«Ты знаешь, это очень меткая поговорка, потому что насколько мне известно, в наш педагогический институт идут уж явно не по призванию. Ведь так трудно быть педагогом. В пед идут по отсутствию выбора.»

«А ведь это одна из самых важнейших профессий в мире — преподаватель.» — я делаю глоток чая, который, как мне показалось, стал только горячее. Хотя скорее всего, я просто сделал бОльший глоток.

«… А потом они с кислыми минами на лице ведут школьные уроки детям, совершенно не заинтересованным в том, чтобы слушать учителей. Потому что детей надо заинтересовывать, а какой человек будет пытаться заинтересовать другого в том, что ему не особо интересно. То есть, кто будет доказыавать другому то, во что не верит сам?» — продолжает мой знакомый, да так увлечённо, что совершенно не поворачивается в мою сторону, он явно изливает некий крик души.

«У нас был преподаватель,» — дождавшись замолкания собеседника, начинаю я, — «Когда мы учились в школе. Я не помню его имени и фамилии, но точно могу сказать, что у него была кличка, как у некоего грызуна. За выступающие верхние передние зубы. Ему было около пятидесяти, каким я его запомнил, и он всегда ходил с кислой миной, а на уроках был очень строг и требователен, как никто другой. В школе не обращаешь внимания на такие вещи, и думается, будто это такая методика преподавания. Но прошли годы, и я узнал правду от одного из его бывших учеников, да не школьных… А институтских. Ларчик открывался довольно просто — его выгнали из нашего, нелюбимого тобою, педа — а так как его довольно скудные, по институтским меркам, познания оказались в аналогичных институтах не нужны… Его отправили в нашу школу. Это была его ссылка. Кара его.»

«Как интересно,» — отвечает мой знакомый, моей краткой историей отвлечённый от телевизора, — «Это всё как раз поттверждает мои слова. Да. Слышал пословицу — «кто может — делает, кто не может делать — учит.»? Она, вроде бы, из этой же оперы.»

Я протираю уставшие за день глаза. Искусственный свет сильно раздражает меня, потому что я живу в цокольном этаже, и свет частенько горит у меня даже в дневное время, когда, например, солнце находится на другой стороне от окон дома. Мы с собеседником «разошлись» в нашей дискуссии до слишком нервного выражения мыслей. Я ведь знаю схему подобного разговора. Сейчас я ещё что-нибудь говорю, мы отпускаем пару шуток на эту тему, и переходим к другой. В итоге, мы топчемся на месте. Никто не говорит никому новой информации. Ни полезной, ни бесполезной.

«Ладно,» — говорю я, — «Давай смотреть телевизор. Фильм вон какой…»

Приятель ушёл домой, стрелка настольных часов, стоящих на телевизоре, приближается к полуночи. Я сижу за столом за третьей по счёту кружкой чая, пытаясь собрать воедино, для самого себя, общую картину моего существования. Того, зачем я сижу и так безучастно гляжу в телевизор, вместо того, чтобы, например, читать. Мысль мгновенно придумывает на это отговорку — чтение, при моей плохой переносимости искусственного света, мгновенно склонит меня ко сну. Пара страниц — и мои мысли превратятся в кашу, и не будет совершенно никакого прока от подобного чтения.

За моей спиной, у помойного ведра, что располагается под раковиной за закрытыми дверцами кухонного шкафа, мыши переходят в активное наступление. Слышно их нервное шуршание около мусорного пакета, слышны их разочарованные попискивания. Мои мыши очень редко попадаются на мышеловку. Они совсем маленькие, сантиметров в пять без хвоста, и очень лёгкие, так что им не составляет труда вынуть из мышеловки хлеб или сыр, даже не задев её. А как они забираются в ведро! Для меня всегда было большой загадкой, ведь у него совершенно гладкие края, а само оно довольно высоко, чтобы мышь могла запросто допрыгнуть до верха. Но однажды я увидел это. Я понял, что мыши не обращают на меня внимания, когда я не двигаюсь. Я открыл дверцу шкафчика, кинул в помойное ведро хлеба, уселся напротив и начал смотреть. Прошло совсем немного времени, перед тем, как выбежала мышка. Потом ещё несколько. И я ужасно удивился их коммуникативным способностям, хотя возможно, это всё чистая случайность, но… Взгромоздившись друг на друга, третья снизу мышь таки прыгает в мусорное ведро. Она берёт небольшой кусочек хлеба, что я кинул им, бросает вниз, своим «напарникам», сама прыгает вслед, и все три серых создания удаляются в ту сторону, откуда пришли. А лазеек у них тут достаточно. Такая маленькая мышь способна поместиться в щель сантиметровой ширины совершенно без труда. Меня удивляет и даже восхищает, какой же у них удобный, гибкий скелет.

Удивляет, зачем так громко и быстро бегают они над потолком. Удивляет, как эти серые создания устраиваются в моём доме. В жизни.

С этой мыслью я ухожу спать.

Представления не имею, что будет завтра. Вроде бы, четверг.

Глава 4

Этой ночью я спал очень крепко, видимо потому, что по-настоящему вымотался и «набегался» в прошлый, довольно бесполезный, день. Я даже не отвлекался на «звуки поезда» с потолка.

Зато мне приснился довольно интересный сон, который в течение всего утра я пытаюсь для себя анализировать. Мне порядком подзабылось уже, что было в нём, хотя запомнить я пытался его очень старательно. Даже начал записывать… Как раз в этот момент сон и начал забываться. Во сне всегда происходят интересные события, которые в тот момент смотрятся вполне логично и выглядят обыденными. Но когда я пытаюсь это записать, возникает проблема. Тут сознание наталкивается на логику, здравый смысл и прочие, земные проблемы мозга, о которых во сне моё сознание не ведает. Оно просто берёт образы и реальности, смешивает их с какими-то квази-образами прошлого, деформировавшимися в заархивированной памяти, прогоняет их через некую плёнку с «молочным» фильтром, и транслирует нашему «отдыхающему» мозгу. В результате получается совершенно новая информация, которая запоминается порой наравне с происходящим наяву, с поправкой на проблемы с логикой и пространством (во сне всегда пространства как-то больше, чем в реальности). И эта информация может смутить. Частенько люди просыпаются с мыслью о том, что у них много денег, есть красивая машина, да и вообще всё то, о чём они желали. Но созерцание собсвенной комнаты обязано мгновенно вернуть в реальность. А мне хотелось бы посмотреть более длинный сон. Просто жизнь во сне, какая реальность будет отфильтрована сознанием как «годная» для грёз человеческих. Что будет дальше? Ведь памяти молодого человека, как я, не хватит на целую жизнь, и что же, сон будет постоянно переставлять местами известную информацию? Нет, так не годится. Хотя реальность делает почти тоже самое. Мир так и живёт, и люди в нём, и события, и даже пространство… просто очень медленно… Но периодически меняются местами.

Я остановливаю свою мысль и резко встаю с кровати. Хватит думать в лежачем положении, я и так превысил свой утренний «лимит на первую мысль». «Наука». Слово мелькает у меня в голове, и я решаю, что на этом слове уже точно всё. Это остатки той думы, что я решил прервать.

Во время завтрака мне звонят друзья из мегаполиса, в выходные собирающиеся на дачу, где мы вместе провели не одно лето. Зовут присоединиться к ним, потому что их путь так или иначе будет пролегать через мой городок.

«Друган, ты обязан развеятся! А то у тебя голос, как у нежелательно беременной.» — кричит мне в трубку старый друг и смеётся.

Я улыбаюсь, потому что сильно скучаю по нашей хорошей компании.

«Конечно заезжайте!» — говорю, — «Давно пора встретиться!»

И действительно, мы не виделись уже с полгода.

С улыбкой на лице я «бросаю трубку», отменяя звонок, и продолжаю кушать как ни в чём не бывало. Замечательный был звонок, настроение на день есть.

… Но его хватает только минут на десять, потом снова приходит меланхолия. На пятницу намечены похороны. А потом приедут друзья, и я буду весельться. Сумасшедший мир.

Половину четверга я провожу в чтении, но ближе к трём часам дня вспоминаю, что нужно ещё получить отказ в фитнес-центре, который мне не хотят давать. Ну и ладно, думаю я. Не будет мне никакого пособия, чёрт с ним. Хитро конечно с их стороны, но ведь и с моей тоже. По-хорошему, все могут найти себе работу, я-то уж точно могу. Не так уж и сильно оно меня тревожит — все эти центры занятости, поиски работы… Я снова погружаюсь в книгу.

Сон накатывает волнами. Будто комната забирает меня, а потом встряхивает. Эта судорога частенько будит — сознание держит под контролем тело. Я думаю, засыпая, как же спали люди во время войны, и мне видится не ответ на вопрос, а спящий солдат на поле боя… Опять судорога, вытаскивает меня из грёз и я забываю, что видел в них, но меня сильно беспокоит тёплое одеяло. Я переворачиваю его, это помогает снова ненадолго подобраться к фантастическим сновидениям. Мне видится большая компания молодёжи, из которой меня выгоняют, снится как я одиноко плачу под луной, которая превращается в комнатную лампу квартиры моего детства, и я совсем юный убегаю от своих родителей на лестничную площадку, с которой опять попадаю в компанию, из которой был изгнан.

Но грохот из кухни, явно пренадлежащий моим главным врагам, будит меня. Будит так, что я опять забываю всё, одеяло снова становится нестерпимо тёплым, а я, чертыхаясь, вскакиваю с кровати и бегу на кухню, где от моего удара по переключателю зажигается яркий, ослепляющий свет.

Я открываю дверцы помойного шкафчика, и вижу в пустом ведре дёргающуюся мышь. Она то останавливает попытки выбраться, то возобновляет. Кажется, будто смотрит мне прямо в глаза. Я хватаю стоящую в углу шкафчика мышеловку, сделанную по системе «зубастых качелей», и в этот самый момент последним отчаянным рывком мышь выпрыгивает из корзины. С полминуты я гоняю её по кухне, с мышеловкой в руках, пытаясь защёлкнуть мышку в пластмассовые зубы. Я представляю себя каким-то садистом, но иного пути разобраться с надоедливым созданием я не вижу. В конце концов мышь находит лазейку и сбегает, но сдаваться я не собираюсь. Я кидаю в ведёрко мелкий кусочек хлеба и сажусь напротив, жду. Довольно скоро из дырки, в которую уходят водосточные трубы, показывается волосатая мордочка моего врага. Мышка чуть мельтешит вокруг ведра, но это длиться секунд двадцать, потом она начинает прыгать. Она не чурается помучиться, попытки с тридцатой ей удаётся запрыгнуть в ведро, после чего я сразу же хватаю его. Мышь понимает мой коварный план, И теперь пытает выпрыгнуть наружу, периодически останавливая свои попытки, чтобы постоянно подскакивать в тот момент, когда я не жду. У меня в руках мышеловка. Мышь смотрит. Я приближаю мышеловку к ней, она сидит. Я щёлкаю — и мышь уже ускользнула. Как быстро, как разумно. Но всё-таки раза с третьего я ловлю её. Она не умирает сразу, и я смотрю, как она часто дышит… И моргает своими маленькими чёрными глазками. Мне жалко её, ведь я её обманул.

Единственное, чем я утешаю себя — что мыши не хозяева в доме. Но это неправда, я живу тут на человеческих правах, а мыши живут — на мышиных. И в этом мире, в котором они живут — они на сто процентов правы.

Я ухожу спать, и сплю крепко. А пятничный утренний сон напоминает мне своим сюжетом «Соловья и Розу» Уайлда.

Времени — девять утра, к двенадцати мне нужно на похороны, и сейчас я глажу единственные, старые брюки, в которых, помоему, ходил ещё на выпускной. К счастью, теперь они мне мне менее велики.

Я, против своей воли, представляю себе, что же будет происходить на похоронах. Вижу кучу плачущих людей в чёрном, мрачную атмосферу… Как бы не стать там совершенным аутсайдером, потому что я не чувствую себя скорбящим.

И зачем мне вообще позвонили? Неужели в Хомяка было мало друзей? Или хотят собрать исключительно школьных?.. Но это ведь не встреча выпускников, её на похоронах меньше всего должны хотеть организаторы. Не знаю. Прийду — там увидим.

Отгладив рубашку, я постоял перед зеркалом в своём наряде. Он не сложен — чёрные брюки и белая рубашка с коротким рукавом. В этом наряде можно прийти и на выпускной, и на похороны, и на работу в офис, и на бизнес-ланч. Я улыбаюсь сам себе, как же глупо подобрана моя одежда. Она универсальна, как и универсальная эмоция. Одежда же должна отображать эмоции. Тоесть, с одной и той же миной, что у меня, можно быть и на выпускном, и в офисе, и кушать ланч и даже хоронить человека!

Я опять впадаю в лёгкую меланхолию. Ну вот, думаю я. Человек умер, а я тут смеюсь. Мне видится как его близкие друзья рыдают, девушка не находит себе места, мечтает о самоубийстве, как его родители проклинают всё на свете, ведь погиб тот, ради кого они жили, на кого убивали так много сил, на кого возлагали так много надежд!.. Я почувствовал, что дальнейшие рассуждения об этом могут привести к слезам, так что лучше повременить с ними до похорон. Тогда слёзы будут кстати.

В одиннадцать часов я, как денди лондонский одет (почему-то вспомнился именно Евгений Онегин), я наконец увидел свет, выйдя на улицу. Жара стоит просто ужасная, после каждого шага я буквально ощущаю, как на моей спине и под мышками образуются капельки пота. Хуже было, пожалуй, только в центре занятости, в среду, когда было не столько жарко, сколько душно — от толпящегося и трепящегося вокруг народа.

До кладбища я решаю идти пешком, от одной мысли об общественном транспорте мне становится дурно.

Минут пятнадцать я иду до поворота, от которого дорога до кладбища уже прямая. Тут же сидят старушки, торгующие венками и цветами, но я решил, пока шёл, что не буду ничего покупать, дабы не привлекать внимания.

По обе стороны от дороги, что ведёт на кладбище, располагаются очень различные по своим характеристикам — состоятельности и поле владельца, коттеджные участки. Через один участок — дома кирпичные, через два — заборы сплошные. Они все очень, очень разные, поэтому смотрятся неказистыми не только в сумме, но и каждый по-отдельности.

После этого городского посёлка — какие-то склады. Сразу после складов — кладбище. Вот это верх цинизма!

Глава 5

Как и предполагал, я на этом мероприятии оказался совершенным аутсайдером. Но слава тому, что я оказался не единственным. Стоя в последнем ряду, когда зачитывают некую молитву, я с закрытыми глазами думаю о своём. Много знакомых лиц вокруг, но мне катастрофически не хочется ни с кем из них налаживать контакт.

«На кладбище без цветов приходить негоже.» — слышу я вкрадчивый голос, будто священнослужитель вдруг обращается ко мне.

Я открываю глаза и вижу старого школьного товарища. Теперь он выглядит солидно, будто после школы прошло не пять лет, а минимум десять. У него уже есть живот и подбородок его подтянут, и в целом так серьёзен, будто содержит какой-то небольшой бизнес, а ко мне подошёл, чтобы обсудить свои какие-нибудь поставки.

«Вот и убила система ещё одного хорошего человека.» — так же тихо продолжает он, и получается у него более чем удачно — совершенно никто не оборачивается в нашу сторону. — «Он ведь так старался. Учился в Москве, на чём-то физическом. Вроде бы.»

«Не ругайся на систему, друг,» — так же тихо пытаюсь я ответить, — «Она вроде бы работает. Мы меняем иногда одну на другую, а недовольных всегда много. Но довольных — больше.»

«Да, система-то работает,» — уже более нервно отвечает мне бывший одноклассник, — «Только мы хороним сейчас друга, который погиб в дтп… Его сбила скорая помощь на пешеходном переходе, между мэрией и центральным милицеским участком.»

«Это, вроде бы, называется издержками.» — бормочу я, сильно удивлённый такому совпадению.

«Просто не каждому в этой системе есть место.» — мой старый товарищь чуть отходит от меня, тем самым показывая, что прекращает разговор.

Я сначала опускаю голову, потому что мне становится действительно грустно, а потом поднимаю её, и смотрю на величественные ели. Вечнозеленые деревья на кладбище. Мрачные, но тем не менее в чём-то оптимистичные. В слове «вечность» скорее всего.

Приятель, осветивший мне подробности гибели хоронимого, снова подходит ко мне.

Теперь он говорит совсем не тихо, а даже как-то с задором.

«А ещё я видел по телеку, как наш президент рекламирует мобильный телефон из самой Америки! Как это показывает тебе нашу систему?»

Я решаю отшутиться от него его же подходом.

«Да наш президент изначально был частью рекламной компании того мобильника.»

Приятель убирает с лица улыбку и в момент становится серьёзным. Кивет головой и ничего не отвечает, будто нас подслушивают.

Тем временем, наступает процесс прощания с покойным, которого я за всё время так ни разу и не увидел. Я не видел даже гроба. Разворачиваюсь к процессии спиной и ухожу. Зачем я тут? Зачем все пытаются заговорить со мной?

Я иду мимо кладбища, мимо вековых елей — и прихожу к речке. Тучи сгущаются на небе, и я вспоминаю, что так часто бывает во время похорон.

Прохладные ветер дует на меня со стороны реки и я чувствую запах грязной, сточной воды. Это особенно не беспокоит меня, до тех пор, пока воображение не начинает рисовать перед моими глазами детей, купающихся в этой воде и жуткую грязную рыбу, выловленную местными рыбаками.

Вернуться обратно? Да какой смысл во мне на этой процессии? Хотя я ведь пришёл сюда. Значит останавливаться сейчас как-то глупо.

Я возвращаюсь. Пока меня здесь не было, ничего не изменилось — мёртвый лежал в закрытом гробу, а очередь из довольно большого кол-ва человек, их было с полсотни, шла мимо с остановками для прощания. Я встаю в конец очереди, но родители покойного пропускают меня перед собой. «Эх, если бы все очереди были такими тихими, как эта!» — думаю я.

Змейка двигается и двигается, и в конце концов доходит до меня. Руки мои пусты, а слова в голову совершенно не приходят.

Мне становится невооброзимо тоскливо от вида этого деревянного гроба, от представления о том, какой изуродованный там может быть труп, от мыслей, как происходила эта ужасно глупая авария, почему именно с этим человеком, почему так показательно?.. Голова сильно кружится, и я очень пугаюсь, потому как думаю, что меня сейчас вырвет.

«Ты был хорошим другом.» — говорю я первое, что приходит в голову, и отхожу как можно быстрее, чтобы не дай бог не испортить процессию своим неуместным очищением организма — в сторону гроба.

Кладбищенская процессия кончилась довольно скоро, но тошнит меня до сих пор. Смеркается. Я чувствую себя очень глупо из-за того, что присутствовал на банкете по случаю смерти человека, по поводу которой не чувствовал ничего, кроме тошноты. Мне было безумно стыдно, и я пытался выпить побольше алкоголя, до такого состояния, чтобы не мочь не посочувствовать умершему. Не получилось, но вот организму стало ещё хуже.

Теперь я иду, слегка пошатываясь, опасаясь загреметь в милицейский участок, снова — по центральной улице города. Прохожу мимо Военно-Исторического Музея Боевой Славы, что спроектировал мой отец, и останавливаюсь. Я смотрю в сторону этого здания, и эмоции начинают переполнять меня. Я чувствую, как вокруг глаз, при моргании, образовывается влага, и поворачиваюсь в сторону музея. Я смотрю на него и мне кажется, будто и он смотрит на меня.

Сажусь на колени, не могу больше стоять.

И я думаю не о героях прошлого. Не о призрачных для меня подвигах этих людей, о которых мы знаем очень мало. Катастрофически мало, чтобы иметь честь к ним прикасаться, или катастрофически мало, чтобы вообще их возвеличивать. Не о какой-то «памяти» или «долге перед родиной» думаю я, не о стране, не об умерших людях. Я смотрю на это, обитое красным, зеркальным стеклом, здание, я вижу в нём своё отражение и одновременно не вижу в этом отражении себя. Мне не страшно за то, какой я человек. Я не боюсь того, кто я сейчас, не боюсь того, чтобы не стать никем. Чувство опустошённости одолевает меня, я чуть ли не в позе молящегося склоняюсь перед зданием со своим отражением в красном… Как же люди находят себе предназначение в этом мире? Что это, иллюзия, реальность, миф, или чистая правда, законсперированная информация со вскрытием по востребованию?

Ко мне подходит пара милиционеров. Я поднимаю на них свои красные глаза, и сквозь пелену слёз едва вижу, как они, представляясь, отдают честь.

«Пьяный?» — отвязным голосом спрашивает меня один из них.

«Скорбящий.» — говорю я, поднимаясь и вытирая глаза.

Милиционеры ведут меня в сторону участка, который находится как раз в той же стороне, где и мой дом. Пока мы идём, они зачитывают мне закон, объясняют, в чём я провинился. Я внимательно слушаю их, но, выслушав мою историю про похороны, они щадят меня под честное слово.

Дома я успокаиваюсь. Лёжа на диване и слушая ненавязчивый топот мышей, под аккомпонимент телевизора на самой тихой громкости, я сижу с красными глазами и пытаюсь сконцентрироваться и подумать, но не получается. Алкоголь вкупе с общим вольным разбродом мыслей дают о себе знать.

Засыпаю я мгновенно.

Глава 6.

Суббота встречает меня ранним телефонным звонком. Над потолком никто не бегает, но звук телевизора кажется мне довольно громким, и я выключаю его нервным нажатием красной кнопки пульта.

«Мы едем!» — орёт в трубку старый друг.

Я мычу что-то в ответ, но и сам не особо понимаю смысл своих слов.

«Ты готов нас встретить? У тебя двадцать минут!»

Я бросаю трубку, вскакиваю с кровати как ошпаренный и бегу в душ.

«Ааааааа!» — вырывается из меня крик, как только струйки ледяной, бодрящей до скрипа зубов, воды только дотрагиваются моей кожи.

Тем временем друзья едут в автомобиле, старом фольксвагене-пассат, ещё девяностых годов выпуска. Все окна открыты, в салоне прохладно, и они уже близко от моего города. Пока я мучаюсь и вроде бы прихожу в чувство под холодной водой, они слушают популярную музыку и пытаются перекрикивать её и друг друга, стучат водителя по плечу и громко смеются. Их едет ко мне трое. Димка, старый друг, увлекающийся автомобилями — он-то как раз за рулём, его жена, которую мы знаем не очень хорошо, и Вася, также мой старейший, абсолютный дружбанище.

Я выбегаю из душа, воодушевлённый и радостный, каким не был давно. Общение — вот чего мне не хватает!

Слышу стук в окно. Всё, приехали.

Кое-как накинув домашние штаны я, путаясь в ключах и замках, срочно бегу открывать все двери, а у меня их три. Последняя нехотя, с застреванием ключа, но таки выпускает меня наружу, в объятия двух моих старейших друзей.

«Быстро кидай вещи в сумку, поехали!»

А у меня совершенно не было времени собраться, но я киваю и пулей возвращаюсь в дом.

«Андрюха, дай воды!» — кричит мне вдогонку Дима.

Я, будто собираться впопыхах входило в мои планы, тем более на тяжёлую голову после вчерашнего алкоголя, умудряюсь за минуту закинуть в сумку всё, что нужно. Пару трусов, пару носков, пару книг, тетрадку и сменные джинсы. На себя напяливаю первое, что попадается под руку — рубашку (которая оказывается без пуговиц) с рваными рукавами и клешённые джинсы, в которых ещё тинейджером ходил на деревенские дискотеки.

Хватаю пятилитровую канистру с водой, они вечно есть у меня дома, потому что вода из-под крана в моём районе совершенно непригодна.

«Хей-хей-хей!» — кричу я, выбегая из дома и попутно быстро и чуть нервно закрывая двери. — «Дим, хватай воду!»

Димка подбегает ко мне, хватает воду и сумку, кидает вторую к себе в багажник, обращаясь с ней совершенно по-свойски, тем не менее, я всегда это позволял. Мы запрыгиваем, а не садимся, в его машину и трогаемся.

«На даче будет прекрасно!» — воодушевлённо говорит мне Вася, сидящий рядом со мной на заднем сиденье.

«Обязательно!» — отвечаю я и тут же здороваюсь с женой, — «Привет, Саш!»

Мы весело трепемся по пути в деревню нашей юности, о работе и жизненных приоритетах моих друзей. Вася уже собирается брать на себя бразды правления отцовским бизнесом, он довольно давно к этому шёл, а Димка — открывает свой автосервис, параллельно играя музыку в каком-то металлическом стиле. Я ведь тоже играю на гитаре, я вам ещё ни разу не сказал? Как же так, я совсем забыл упомянуть о том, что я ужасно сильно люблю музыку? Только что меня пообещали познакомить с интересным музыкальным техником!

Я не хотел бы, чтобы этот рассказ из-за последней главы читатель воспринял как чистый фарс. Жить и искать себя в мире тяжело. Трудно разобраться, есть в жизни какая-то цель, или нет, хотя бы для самого себя. Трудно жить сегодняшним днём, потому что проблема существования всё равно будет периодически затрагивать вас. Проблема бесцельности или проблема ненужности. Все проблемы человечества. Я не буду писать пояснения к этому рассказу. Надеюсь, если он получился, то каждый читатель сам поймёт для себя то, что нужно ему.

Content

Алексей Андреевич Antikrun
«Изо Всех Щелей»,
или «Как я жил с мышами, искал работу и пытался выяснить, какое место я занимаю в этом мире.»

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5