Елизавета Дворецкая

Ольга, княгиня зимних волков

© Дворецкая Е., 2016

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Часть первая

Ладога, 1-й год по смерти Хакона Богатого Родней

Как и многие судьбоносные события, это началось со столба дыма над Дивинцом. Дозорные давали знать, что с моря идет обоз. Этой вести Ингвар сын Хакона ждал давно и с нетерпением. Обычно он принимал гостей у себя в гриде, в крепости, но этот случай был особенным. Поэтому вскоре Ингвар, одетый в новый синий кафтан с синей же шелковой отделкой, уже стоял на причале возле устья Ладожки и вглядывался в близкую оконечность мыса, за которой расстилался Волхов. Вот-вот оттуда покажутся первые корабли, которые он уже видел со стены. На одном из них едет его судьба. Еще немного – и он увидит свою будущую жену и новую хозяйку вика Альдейгья.

Однажды они уже встречались. Семь лет назад Ингвар, тогда тринадцатилетний отрок, ездил с отцом за Варяжское море, в Бьёрко: такой же вик, только в земле свеев, на берегу озера Лёг[1]. Там уже почти сорок лет правил глубокий старик Бьёрн конунг, с которым ладожский воевода Хакон состоял в отдаленном родстве – таком дальнем, что его можно было подкрепить заново. У дряхлого Бьёрна имелась на то время последняя незамужняя внучка – Фрейлауг, девочка восьми лет. Когда Хакон намекнул хозяину, что был бы рад найти в его семье жену для сына, тот расхохотался, глядя на рослого нескладного подростка:

– Ну, куда ему жениться, он ведь… слишком стар для нашей Фрей!

– Пока невеста подрастет, я, глядишь, и помолодею! – не растерялся жених.

Ингвар сын Хакона имел куда больше оснований верить в себя и не теряться перед насмешками, чем это обычно бывает у подростков. Год назад, едва получив меч, он принимал участие в походе киевского князя Ингвара, своего тезки и дяди по матери, на богатую Романию. Поход окончился разгромом, живыми вернулись немногие, а юный наследник ладожского ярла приобрел и опыт, и веру в свою удачливость. Здесь на Бьёрко он хотел не только посвататься, но и нанять побольше дружины: ведь Ингвар киевский намеревался повторить поход, дабы смыть бесчестье.

– Ну, а пока не помолодеешь, я буду звать тебя Альдин-Ингвар – Ингвар Старый! – воскликнул Бьёрн конунг. – Приезжай опять лет через семь-восемь, я погляжу: если будешь уже достаточно молод, может, и выдам за тебя мою внучку.

Так за Ингваром сыном Хакона и закрепилось прозвище Старый. Под ним его знали по всему Восточному пути, от Бьёрко до Романии, что позволяло не путать его с Ингваром сыном Ульва, киевским князем. Прошлым летом он уже мог бы воспользоваться приглашением Бьёрна, но как раз в это время умер его отец. Альдин-Ингвар был провозглашен воеводой Ладоги, и в этом качестве у него нашлось множество дел. Ему предстояло заключить новые договора со всеми князьями, конунгами и ярлами, чьи владения простирались к югу от Ладоги: до Константинополя за Ромейским морем и до Страны Рубашек за морем Хазарским.

Две важные ключевые точки – исток Волхова и Киев – трудностей не обещали: там сидела довольно близкая родня. Из Волховца[2], чей хозяин носил титул конунга, происходила мать Альдин-Ингвара, Ульвхильд, а ее младший брат Ингвар уже лет десять правил в Русской земле. Примерно столько же времени ему было подчинено племя зоричей, жившее на реке Ловати. Далее начинались земли смолян, где правил Сверкер конунг – родственник Бьёрна из Бьёрко, благодаря чему между верховьями Днепра, населенного кривичами, и берегами озера Лёг, то есть землей свеев, поддерживалась оживленная связь.

Взяв в жены внучку Бьёрна конунга, Альдин-Ингвар обеспечил бы себе наилучшие возможности для перемещения товаров и дружин. За минувшие годы он уже не раз совершал этот путь до самого Царьграда – дважды в составе войска руси, еще трижды с торговыми обозами. В свои двадцать лет он мог считаться одним из самых опытных и сведущих людей в словенской части Восточного пути. Несмотря на молодость, он был вполне способен управиться с делами.

Вот только самому ездить за невестой ему теперь было и некогда, и не по званью. Поэтому еще летом, когда уходили последние корабли, он отправил на Бьёрко своего старого воспитателя, Тормода Гнездо, во главе посольства, которое должно было рассказать Бьёрну конунгу новости и предложить ему отпустить невесту к будущему мужу.

Как говорят словенские сказители, дело делается гораздо медленнее, чем об этом можно рассказать, но Альдин-Ингвар был человеком терпеливым и умел ждать. Но вот ушел в Нево-озеро последний лед с Волхова, берега покрылись зеленью, и даже старый Ингваров курган – словене называли его Дивинец – выглядел помолодевшим. Каждый раз, выйдя за чем-нибудь из дома, Альдин-Ингвар поглядывал в ту сторону: не видно ли дыма над вершиной? В свободное время он выходил на стену крепости и тоже смотрел на север – туда, где высокие курганы на ближнем берегу сторожили последний перед виком отрезок реки.

Альдин-Ингвар знал, что на свете много стран куда теплее. В Киев, где живет его дядя Ингвар конунг, лето приходит на месяц раньше, а уходит на месяц позже. В Херсонес, что на ближнем берегу Ромейского моря, зима едва заглядывает одним глазом, а в Романии ее вовсе, считай, не бывает: четыре года назад он провел там зиму с торговыми гостями. «Я из народа рос, с разрешения императора живу на подворье Святого Мамы», – он до сих пор помнил эти слова по-ромейски, которыми полагалось отвечать, если кто-то из местных властей спросит светловолосого варвара, кто он и что здесь делает.

Но нигде он, рожденный на берегах Волхова, не чувствовал себя так хорошо, как здесь. Даже в угрюмые дни, когда серое небо отражается в серой воде, сея мелкие слезы на серые избушки под кровлями из увядшего дерна.

Хоть их род и считался варяжским, родина Ингвара сына Хакона была именно здесь. В эту землю был зарыт прах уже пяти поколений его предков – с тех пор как Ингвар, сын легендарного Харальда Боезуба, после гибели отца в битве при Бровеллире приехал сюда, в тогда еще почти пустынное место, искать себе счастья. Не раз над устьем Ладожки бушевало пламя, старый вик сгорал до основания и возрождался и вот дожил до хороших времен. Одд Хельги, которого словене звали Олегом Вещим, проложил путь до Романии, благодаря чему сюда и даже дальше на север потекли ромейские товары и восточное серебро. Ладога богатела, собирая дань с окрестной чуди и сбывая ее на юг. С мыса между Волховом и Ладожкой глядя на север, туда, где из-за поворота зеленого берега должны были появиться корабли, Альдин-Ингвар улыбался, представляя, как будет показывать молодой жене ее новые владения.

Узнает ли она его? Со дня обручения Альдин-Ингвар заметно «помолодел». Прежнего подростка сменил мужчина значительно выше среднего роста, крепкий, с высоким, хотя довольно узким лбом, из-за чего щеки казались округлыми. Светло-русая бородка окружала небольшой рот. Черты лица у него были правильные и производили очень приятное впечатление. Держался он приветливо, как человек спокойный, уверенный и дружелюбный, и был равно вежлив со всеми: как с придворными ромейского василевса, так и с ладожскими рыбаками.

Конечно, Фрейлауг тоже подросла. Тогда, в день их единственной встречи, она была еще слишком мала для суждения, что за женщина из нее выйдет. Но Альдин-Ингвар не сомневался, что его женитьба окажется удачной. Он не гонялся за красотками и в каждой женщине готов был ценить саму женскую сущность, в какую бы оболочку ее ни облекла судьба. Девушка королевского рода, уж ясное дело, научена всему необходимому, а с местными особенностями он познакомит ее сам. Они будут жить счастливо и дадут продолжение ладожскому ответвлению старого рода Скъёльдунгов, восходящего к самому Одину. «Я богат своей родней – она у меня даже в Асгарде!» – так шутил прежний ярл Хакон, за что и был прозван Хакон Богатый Родней. От Одина Хакона ярла отделяли двадцать три поколения, и о каждом из предков он мог рассказать. Альдин-Ингвар, разумеется, тоже.

Однако в тот день, когда долгожданные корабли наконец появились на голубой глади широкой реки, молодому ладожскому ярлу потребовалось все его мужество. Вот корабли миновали короткий отрезок Ладожки между устьем и причалом, Альдин-Ингвар обшарил взглядом корабль Тормода, потом два следующих, но не нашел ни одной женской фигуры.

– Прости, вместо невесты я привез тебе плохие новости! – подойдя к сходням, развел руками Тормод Гнездо. – Эту девушку призвала на службу богиня Гевьюн.

– Ты хочешь сказать… – Альдин-Ингвар нахмурился.

– У них в Бьёрко зимой ходила горячка, многие болели. Умерли Бьёрн конунг, его младший сын и двое внуков. В том числе и она.

Альдин-Ингвар помолчал, пытаясь осмыслить эту новость. Ощущение было такое, будто он раскатился на санях с горы и со всего размаху врезался в невидимую стену. Все его ожидания и мечты враз стали ненужными. Развеялись, как дым. Не стало будущего, которого он ожидал целых восемь лет, и показалось, что и сами эти восемь лет были сном.

– А из наших людей… – С трудом собираясь с мыслями, он все же вспомнил, какой вопрос нужно задать.

– Нам пришлось похоронить там Глядоту, Большу и Фастульва. Ну да ничего! Там уже много наших. – По многолетней привычке Тормод называл «нашими» словенских купцов, иным из которых случалось умирать в поездках за Варяжское море. – Нам дали для них хорошее местечко. Там же, где, помнишь, Гороша Изрядович…

Альдин-Ингвар бездумно кивнул. Сердце заливала боль потери – как холодная вода. Он совсем не знал ее, Фрейлауг, дочь Олава, внучку Бьёрна, но хорошо знал тот образ, который взлелеял за эти восемь лет в своем сердце, и теперь ощущал такую же боль, как если бы потерял действительно близкого человека.

– Я привез тебе другого хорошего гостя. – Тормод сделал знак кому-то на корабле.

По сходням к ним приближался мужчина средних лет, темноволосый, с прямым носом, вытянутым вперед, будто клюв. По виду незнакомец был человеком как решительным, так и учтивым. Синий кафтан с серебряной тесьмой на груди, зеленый плащ, отделанный широкой полосой цветного узорного шелка, золоченая застежка, настоящий рейнский меч на перевязи – весь его облик говорил о знатном происхождении и богатстве.

– Это Биргир ярл, сын Эйлива, доверенный человек новых конунгов Эйрика и Олава.

Гость поклонился:

– Понимаю, Ингвар, что не могу заменить тебе ту, кого ты ждал. Но все же надеюсь, наши встречи пройдут не без пользы.

– Не сомневаюсь в этом, – пробормотал Альдин-Ингвар, однако потом сделал усилие и взял себя в руки. – Рад приветствовать здесь посланца конунгов, сыновей Бьёрна. Сколько с тобой людей? В чем имеете нужду?

Через день ладожские старейшины – словене, варяги, чудины – были званы на пир в честь возвращения посольства. Все уже знали, что свадьбы не будет, и голоса звучали приглушенно.

Выяснилось, что у Олава за эти годы родились еще две дочери, но старшей из них сейчас было всего пять лет.

– Конунги поручили мне передать, что если ты пожелаешь, они отдадут тебе любую из этих юных дев, – рассказывал Биргир ярл. – Но и не будут в обиде, если ты сочтешь еще одно десятилетнее ожидание чрезмерным.

– Без княгини нам нельзя еще десять лет, – заговорили старейшины.

Два поколения назад ладожская ветвь потомков Харальда Боезуба утратила звание конунгов и с тех пор считалась подчиненной владыкам Волховца. Звались они воеводами, но между собой ладожане до сих пор называли их своими князьями – и по привычке, и ради самоуважения.

– И также конунги передали тебе некий совет, если будет у тебя желание его выслушать, – продолжал Биргир.

Он говорил на северном языке, но в Ладоге его кое-как понимали не только мальчишки, но и собаки на пристани, а уж старейшины свободно общались на нем, как на родном. Многие и сами вели род от варяжских гостей, когда-то здесь осевших и переженившихся на словенках и чудинках.

– С удовольствием выслушаю совет от конунгов Эйрика и Олава, – учтиво кивнул Альдин-Ингвар.

– У тебя есть возможность подыскать невесту не менее знатную и тоже в родстве с нашими конунгами, причем не так далеко. Тебе известно, что родич Бьёрна конунга, Сверкер конунг, правит южнее твоих земель, на реке Днепр, в городе под названием Сюрнес[3]. У него, как говорят, несколько жен и есть дочери.

– Я знаю Сверкера конунга, хотя не видел его дочерей, – подтвердил Альдин-Ингвар. – Он не показывал их мне, а я не спрашивал, поскольку у меня же есть… была невеста. Но теперь, пожалуй, этот совет придется ко времени.

– Так ты все же сможешь породниться с нашими конунгами, а заодно и со Сверкером, – добавил довольный Биргир. – Я поеду отсюда к нему, и если ты пожелаешь, переговорю с ним об этом деле.

– Еще будет время об этом подумать. У тебя ведь есть и другие поручения к Сверкеру конунгу, надо полагать?

На это Биргир ответил лишь многозначительным взглядом и улыбкой: дескать, позже.

Все привезенные свеями товары сложили в клети при гостином дворе и лишь два тюка, по виду тяжелых, взяли в дом. Тюки были обернуты в промасленную кожу и крепко перевязаны. Через день после пира Биргер пригласил Альдин-Ингвара к себе и упомянул, что привез франкские мечи: не хочет ли ярл взглянуть? Разумеется, ярл хотел – как женщина не откажется взглянуть на сирийские бусы или ромейские шелка, даже если не собирается ничего покупать. Тюк развязали, и на свет явились десяток клинков длиной почти в пару локтей: с коротким череном вместо рукояти, пока без гарды и ножен.

– Это заказ Сверкера конунга. Он пожелал приобрести мечи для своей дружины, и у него есть хорошие мастера, чтобы сделать полный набор[4]. В уплату он посылал собольи меха, которые получал с Волжского пути.

Альдин-Ингвар понимающе кивнул: какие-либо другие товары, кроме соболей, равные этому тюку по стоимости, потянули бы на целый обоз. А тех соболей он помнил, поскольку получал десятую часть при перегрузке – как и любой владелец отрезка торгового пути. Теперь из этих двадцати клинков два причитались ему, и это был такой подарок судьбы, что даже тоска потери отступила.

Прихватив через льняной рушник, он взял клинок и повернулся к оконцу. Клинки еще не были заточены, но понимающие люди знают, что прикосновение пальцев вредит хорошей стали. Ниже будущей рукояти четко виднелись буквы, составлявшие надпись «Ulfberht», со знаками креста в начале и в конце.

– Похоже, что настоящие? – Альдин-Ингвар улыбнулся Биргиру.

– Надеюсь, что так. Хотя ты прав: в последнее время развелось много подделок.

– У нас тут Свеньша с Рановидом такой же скуют: сам Ульфберт не отличит.

– Мастер Ульфберт давно умер. Наверное, теперь кует мечи для дружины Одина… хотя нет, он же был христианином. У нас есть верный человек, который может купить такие вещи. Ты знаешь, наверное, что короли франков запрещают продавать их язычникам?

– А ваш верный человек, как я догадываюсь, христианин?

Биргир снова улыбнулся:

– В торговых делах Кристус полезен. Поэтому непобедим тот конунг, у которого торговые люди – христиане, а дружина почитает Одина. Такой не пропадет и в мирное время, и в военное.

– А я где-то слышал, что Кристус прогонял торговцев подальше от храмов. Выходит, с тех пор он переменил свое мнение и стал покровителем торговли?

Они посмеялись. Потом Биргир пристально взглянул на Альдин-Ингвара:

– Так могу я надеяться, что повезу в Сюрнес и твое поручение? Ну, что мы говорили насчет сватовства? Видишь ли, я хочу вернуться домой еще этим летом, поэтому не могу медлить…

Альдин-Ингвар ответил не сразу. Он молчал, но думал об этом все те дни, что Биргир провел в Ладоге. Не раз ему хотелось спросить у гостя, знает ли тот что-нибудь о дочерях Сверкера – взрослые ли они, от каких матерей, что о них говорят? – но останавливал себя. Это будет пустое любопытство: ведь Биргир, впервые приехавший на Восточный путь, едва ли может знать о делах смолян больше, чем сам Альдин-Ингвар – и живущий куда ближе, и не раз бывавший в той стороне.

Он знал, что область смолян – малого племени в составе союза кривичей – известна северным людям уже лет сто, а то и больше. Отец Сверкера – сводный брат все того же старого Бьёрна конунга из Бьёрко – когда-то ушел туда с дружиной и занял место воеводы. Во всех крупных торжищах, тяготеющих к берегам Варяжского моря, сидел воевода с дружиной, связанный договором с местными жителями. Он охранял торговые пути от разбоя, не допускал никакого кровопролития и свар на торгу. В Свинческе, как в Бьёрко, Хейтабе, Дорестаде, Рёрике, Рибе и других местах, имелись «воинские палаты» – длинный дом, где жил вождь и при нем человек сорок-пятьдесят хирдманов.

Но воевода Олав, а потом и сын его Сверкер располагали чем-то большим, нежели просто дружина в сорок копий. Они обладали прочными связями с Бьёрко, а через него и с Хейтабой в Ютландии. При их посредничестве старейшины смолян, в том числе и сам князь Ведомил, легко находили надежных покупателей на свои меха, мед, воск, льняную пряжу и тканину. А также и продавцов приятных вещей, на которые можно было все это обменять: разных женских уборов, фризской шерсти и ромейского шелка ярких цветов, узорной посуды. Под руководством Олава в устье Свинца была выстроена удобная гавань.

Воевода возглавлял пришлых торговцев, а князь – местные общины. Они были связаны взаимной пользой, но каждый стремился подчинить другого. Воевода Олав был силен и уважаем, но сын его Сверкер понимал, что после смерти отца ему придется трудно. И предпринял ловкий ход: посватался к старшей дочери князя Ведомила и хоть не сразу, но заполучил ее в жены.

Однако и это не помогло сохранить мир: еще через несколько лет соперничество перешло в открытую схватку, которую выиграл Сверкер. Князь Ведомил и род его сгинули, а Сверкер стал и воеводой, и князем одновременно. Он сам собирал дань с племени смолян, сам продавал ее купцам-свеям, сам же взимал со сделок десятую долю. Малые племена кривичей – угряне, дешняне, порошане, березничи и другие, что подчинялись смолянским князьям, его власти не признали, и их ему пришлось приводить в покорность силой. Этим он был занят и по сию пору. Тем не менее его положение на важнейшем перекрестке Пути серебра делало родство с ним весьма желательным.

Купцы болтали, что Сверкер брал по девке чуть ли не от каждого из знатных смолянских родов, так что недостатка в женах и детях уж, наверное, теперь не испытывает. Но дети от пленниц Альдин-Ингвара не занимали. Пусть его род утратил королевское звание, но не утратил кровь, которая связывала его с древними конунгами Севера и самими богами. А значит, он мог выбирать супругу лишь среди равных себе. В жены Альдин-Ингвару годилась лишь дочь Сверкера от брака со смолянской княжной, заключенного еще до войны, – если таковые дочери у того имелись. Но, сколько Альдин-Ингвар ни пытался, разговоров о дочерях Сверкера припомнить не мог.

Зато всплывали в памяти смутные слухи о его матери – будто бы она такая сильная колдунья, что предвидит будущее, даже знает срок собственной смерти… Врут, наверное. Раньше Альдин-Ингвар лишь посмеивался, слушая такое. Но теперь, если он надумает породниться со Сверкером, в семейных делах того стоит разобраться как следует.

Маловероятно, чтобы даже при наилучшем исходе переговоров ему отдали невесту прямо сразу. Не обязательно даже, что ему покажут девушек и позволят самому выбрать. Если они договорятся, Сверкер, скорее всего, лишь даст обещание осенью прислать в Ладогу дочь с приданым. Наиважнейшее дело сейчас – найти общий язык с самим Сверкером. И это Альдин-Ингвар не мог передоверить никому.

– Пожалуй, мы сделаем вот что, – наконец ответил он Биргиру. – Я поеду в Сюрнес вместе с тобой. Мы обсудим со Сверкером наше дело, а ты сможешь сразу, как вернешься домой, рассказать Эйрику и Олаву, чем закончились переговоры.

Смолянская земля, 12-й год по гибели Велеборовичей

Были те самые дни, когда зеленая дымка на ветвях густеет день ото дня – на глазах. Казалось, вчера еще сквозь кроны было видно прохладное весеннее небо, а сегодня уже взор упирается в нежно-зеленую сень, и понимаешь, что вот-вот она сомкнется в сплошной полог, накроет тебя, окутает со всех сторон, на пять месяцев погрузит в кипящее, шепчущее море листвы.

День был ясный, солнечный, утренняя влага успела высохнуть. Ведома бродила по склонам оврагов, цепляя взглядом желтые брызги мать-и-мачехи среди бурой листвы, но смотрела больше в небо. Учат, что при сборе трав нужно повторять заговор к матери-земле, но она никогда не делала этого. Она вообще ни о чем не думала. Выходя в лес, Ведома лишь вздыхала поглубже – и человечий мир выходил из груди вместе с долгим выдохом. Сознание растворялось среди стволов и ветвей, и она плыла, рассеянным взглядом будто выискивая потерянное, но на самом деле ничуть о нем не беспокоясь. Она не думала, куда идти – лесная земля сама раскатывала под ногами невидимую дорожку. Не выбирала, какие цветки или ветки взять – они будто махали ей: нас, нас! Мы годны, мы поможем! Она двигалась медленно, будто лист, подхваченный неторопливым речным потоком. То петляла по склонам оврагов, то шла прямо, но старалась не выходить на открытые места. Порой наклонялась, чтобы сорвать очередные два-три цветка, в лад с клонящимися на ветерке ветвями.

Впереди показался просвет, и она хотела свернуть в сторону, но взгляд привлекло некое движение, необычное среди колыханья ветвей. Там шевелилось что-то большое и темное. Покачивалось на месте… немного передвигалось в сторону и снова покачивалось… Лад движений непонятного темного пятна увлекал за собой; Ведома выпустила ручку корзины и пошла вперед.

В просвете между деревьями стало видно, что темное пятно на поляне не одно. Их было три… нет, четыре… Три медведя – молодых, судя по не очень высокому росту, – спиной к ней стояли на задних лапах, покачивались, притоптывали, немного извиваясь, как они делают, когда чешут спину о стволы.

Завороженная этим зрелищем, Ведома сделала еще пару шагов и припала к толстой березе, чтобы меньше бросаться в глаза. Ее белая шерстяная шушка, отделанная узкой черной тесьмой, почти слилась с березовым стволом.

Медведи, к счастью, смотрели в другую сторону, зато она отлично видела того, кто стоял на противоположном краю поляны, прямо перед ними. На первый взгляд это тоже был зверь, но Ведома видела, что это человек в медвежьей шкуре и с личиной. Судя по движениям, это была женщина, притом не слишком молодая. Переваливаясь с ноги на ногу, она исполняла медвежью пляску, а четыре зверя повторяли за ней. Не было гудьбы рожков и сопелок, которыми подобные действа сопровождаются на зимних и весенних игрищах, все совершалось в лесной насыщенной тишине, лишь под птичий щебет и посвист ветра.

Ведома уже видала многое и к разному привыкла, но теперь смотрела, затаив дыхание. Весна в этом году вышла запоздалая: снег давно сошел, но тепло все не приходило, деревья медлили распуститься, а травы – прорасти. Матери-земле надоело ждать. И вот сама бурая земля поднялась, выползла из берлоги, встала на ноги и приказала своим детям плясать, подталкивая ход годового колеса.

Чем дальше смотрела Ведома, тем лучше понимала, кто перед ней. Этой матерью медведей могла быть только одна женщина. Ведьма-рагана[5] – так ее звали в этих местах, где славяне-кривичи жили в тесном соседстве с голядью. Другого имени у нее не было, а если и было, то его никому не полагалось знать.

Девушка застыла, вцепившись в ствол березы. Перехватило дух, по коже поползли мурашки. Ведьма-рагана была особенной – не то что бабы-ведуньи и волхвиты, живущие каждая в своем роду и только на велики-дни приходящие во главе родичей в святилище. Она обитала здесь с незапамятных времен – как рассказывали, с той поры, как первые потомки Крива явились на верховья Днепра и потеснили голядь. Все знали, что могущественная Ведьма-рагана обретается в лесной глуши, но мало кто мог похвалиться тем, что ее видел. Иной раз кто-то встречал ее, кто-то даже получал помощь, к примеру, заблудившись в чаще, однако всегда это был какой-нибудь свояк из другой веси, или младший брат покойного деда, или еще кто-то, но не сам рассказчик. Басни не сходились между собой в том, какова она: одним она являлась молодой бабой, другим старой, третьим опять молодой, даже молоденькой девушкой-подростком.

В последний раз о встрече с ней рассказывали недавно, пару лет назад, и тогда она предстала старухой весьма почтенных годов. Но эта, пляшущая с медведями, была, сколько удавалось определить под шкурой и личиной, средних лет – не юная резвушка, но и не скрипящая костями старуха. Получается, она не просто перерождается из старухи в девчонку, чтобы снова начать взрослеть, а просто от точки смерти начинает двигаться вспять и молодеет постепенно? Кто бы мог подумать!

Завороженная пляской медведей и чудной встречей, краешком сознания Ведома прикидывала, чем ей все это грозит и что делать. Разумеется, заклинательная пляска не предназначена для чужих глаз. И она не смогла бы так приблизиться, если бы ее не привели сюда невидимые тропы самого леса, не принесли выдохи проснувшейся земли. Сейчас она стояла, слившись с березой и дыша с ней в лад: это простой отвод глаз, бабка Рагнора выучила ее этому еще лет восемь назад. Но если она сдвинется с места, чары разрушатся и ее наверняка заметят. Так что лучше стоять и ждать, пока все кончится.

А если… Если ее заметят и сочтут, что она осквернила волшбу своим присутствием, то три медведя разорвут ее на месте. И не пополнятся смолянские предания рассказом о княжеской дочери, встретившей в лесу медвежью мать, потому что никто об этом не узнает.

И сколько уже было таких случаев – о которых никто не узнал? Ведома впервые задумалась об этом, и стало жутко. Но знает об этом лишь одна она – Ведьма-рагана.

Вот пляска окончилась. Медведи встали на четыре лапы и спокойно направились прочь. Ведома провожала глазами их мохнатые спины, исчезающие в глубине ветвей. Потом подняла глаза и вздрогнула: сдвинув на затылок медвежью личину и прикрыв ладонью глаза от солнца, Ведьма-рагана смотрела прямо на нее. Потом опустила руку и поманила: подойди.

Ведома помедлила, в глубине души питая слабую надежду, что это не ей. Но волхвита снова поманила ее, уже с заметным нетерпением. Ведома перевела дух и вышла из-за березы…

Она ступала по траве, будто по облаку, не чуя под собой ног. Вот, стало быть, как это бывает. Но страха не ощущала. Ведома была не чужда тайным искусствам – бабка, старая королева Рагнора, обучала внучку с раннего детства. Но то были северные чары, чуждые земле смолян. И то, что Ведома сумела увидеть женщину, в которой воплотился дух этой земли, означало, что она стала для этого достаточно сильной.

Ведома приблизилась и застыла в трех шагах. Да, она не ошиблась, перед ней стояла примерно ровесница ее матери. Под медвежьей шкурой на ней была обычная человеческая одежда: голядская сорочка, понева, состоящая из куска тканины, обернутого вокруг пояса, – «бранча», как ее называют. На плечах «валянка» – синее шерстяное покрывало вроде большого платка. Белесые брови, черты лица, уже покрытого морщинами, бронзовые браслеты подтверждали ее племенную принадлежность. И по выговору, когда она открыла рот, было ясно, что это голядка.

– Ты знаешь, кто я? – спросила она по-словенски, но выговор тоже ее выдавал.

– В-ведьма-рагана, – почти твердо ответила Ведома.

– А ты кто?

Ведома промолчала. Не следует называть свое имя подобному существу, не разобравшись, что у него на уме. А Ведьма-рагана изучала ее пристальным взглядом, в котором не видно было ни вражды, ни дружелюбия.

А перед волхвитой стояла девушка уже взрослая, «полная девка», как говорят о готовых для замужества, худощавая, довольно высокого роста. Из-под белой косынки спускалась на плечо длинная светло-русая коса. Собой она была весьма хороша: правильные черты продолговатого высоколобого лица, напоминающего о ее варяжской крови, на носу легкая горбинка, пухлые румяные губы сложены строго. Одета она была в обыкновенную шушку белой шерсти, с рукавом до локтя, с красным тканым пояском, и лишь короткая низка стеклянных бусин, желтых и синих, выдавала в ней дочь состоятельного родителя.

– Не говори мне, – добавила Ведьма-рагана, будто услышав ее мысли. – Ответь себе. Кто ты? Ты – дочь отца-варяга и матери-смолянки. Но кто ты сама? Ты выбрала?

Ведома растерялась. Ведьма-рагана, выходит, знала, кто перед ней. Что она кривичанка, видно по одежде, но никаких вещей, выдававших принадлежность к отцовскому роду, на ней сейчас не было. Да и сам вопрос…

– Но разве… почему я должна выбирать?

Это никогда не приходило ей в голову. Далеко не она одна в земле смолян родилась от союза варягов и кривичей, или кривичей и голяди, или варягов и голяди. Иные роды Свинецкой, Касплянской, Ольшанской или Рутавецкой волости по старой памяти звались «голядскими» или «варяжскими», хотя уже и дома говорили по-славянски и почти ничем не отличались от соседей-кривичей и друг от друга. Но выбирать… Как можно выбрать, отделить половину собственной крови от другой?

– Можно не выбирать, пока все живут мирно и исполняют уговор. – Ведьма-рагана снова уловила, о чем думает девушка. Она говорила по-словенски свободно, и выдавал ее лишь выговор – как у тех многочисленных голядок, что отосланы замуж в смолянские роды. – Но твой отец нарушил уговор. И вы, его дети, должны решать, на какой вы стороне. На стороне правды или обмана. И больше всего это должна решить ты. Твои братья – простого рода, вся их честь – в отце. Но в тебе кровь древних смолянских князей Велеборовичей. Кровь твоих обманом погубленных дедов и бабок. Я знаю: твоя другая бабка хочет, чтобы ты забыла их. Но каждый миг ты ступаешь по земле, с которой смешан их прах. Они ждут, что ты вспомнишь о них. Иначе… иначе они не вспомнят о тебе, когда придет час.

– К-какой час? – прошептала Ведома, придавленная смутной угрозой этих непонятных слов.

– Час судьбы. Когда придет время решать, кому владеть этой землей, каждому придется выбрать и понять, кто же он сам. Когда ты решишь, приходи сюда и оставь здесь платок. – Ведьма-рагана концом посоха указала на березу, под которой стояла Ведома во время медвежьей пляски. – И на другой день после этого приходи снова. Теперь ступай.

Ведома неуверенно поклонилась и попятилась. Лишь отодвинувшись на несколько шагов, она повернулась и вошла в рощу. Оглядываться не стала. Но чем дальше она отходила от солнечной поляны, тем сильнее била дрожь.

Переваливаясь, три медведя ушли прочь с поляны. Когда деревья сомкнулись за их спинами, походка их изменилась, будто чары остались позади, и сделалась более похожа на человеческую. Удалившись шагов на пятьдесят, они остановились под дубом, рухнули наземь, перекатились через головы, и из-под шкуры показались лица.

«Медведи» превратились в троих мужчин: один был постарше, с полуседой бородой, и двое парней, тоже довольно взрослых, лет восемнадцати-двадцати. Полуседой сразу поднялся и стал сворачивать шкуру с личиной из высушенной морды. Один парень сидел на земле, наполовину высвободив из шкуры обнаженные плечи и грудь. Другой вытянулся на спине, закинув руки за голову, и косматый мех лежал вокруг него, как лепестки дивного цветка.

Это был весьма красивый парень, с правильными чертами лица и длинными светло-русыми волосами; прохладный взгляд светло-серых глаз был дерзким, даже нагловатым. Но сейчас его лицо выражало безмятежность и блаженство, как у заново рожденного. Наполовину высвободившись из шкуры, он впитывал свежий воздух, тепло солнечных лучей, ни с чем не сравнимый запах свежей листвы. В такие мгновения ему хотелось обнять землю, как невесту. Солнце мелькало сквозь листья, и казалось, русалки из ветвей подмигивают игриво.

– Радоха, вставай! – крикнул ему старший. – Хватит валяться. Твой родич дожидается.

– Мои родичи здесь, – расслабленно пробормотал тот, полуприкрыв глаза.

Седоусый уже одевался под дубом, где на время обряда была сложена их одежда.

– Держи! – Он бросил парню серую рубаху, но тот все лежал, продолжая смотреть в небо.

– Что ты там углядел? – спросил второй парень и тоже глянул в небо сквозь ветви.

– Себя. – Радоха, на самом деле носивший голядское имя Равдан, наконец сел, будто очнувшись, потом вскочил, высвободил из шкуры нижнюю часть тела и подобрал с травы рубаху. – Который из шкуры вышел.

У каждого из парней висел на шее волчий клык на плотно завязанном тонком ремешке, а у седоватого – несколько звериных зубов, увязанных тайными узлами с какими-то загадочными корешками – в знак их принадлежности к стае «зимних волков», иначе вилькаев. Сейчас уже никто не знал, сами ли смоляне принесли с юга обычай отправлять отроков и парней на зиму в лес или выучились у голяди, – об этом постоянно шли споры. Поначалу лесных охотников по-голядски называли «вилькай» – «волки». Но кривичи поняли по-своему и стали говорить «вилькаи», имея в виду всю стаю в целом, а одного «волка» называли «вилькай». Все знали, что это неправильно, но тем не менее так и шло уже не первое поколение. В давние времена в лес на зиму роды отсылали всех парней от двенадцати лет и до женитьбы. Парень, не бывавший в вилькаях, так же не имел бы успеха в поисках пары, как девка, не ходившая по зимам на павечерницы. Но при последних поколениях древний обычай стал затухать, и старейшины отсылали в вилькаи лишь немногих – «только чтоб деды не обижались».

Седоусый мужчина звался Ярый – это было имя-прозвище, переходившее по наследству от одного вожака к другому. Всю жизнь он провел в лесу, род забыл, семьи никогда не имел, и только выговор его намекал на то, что вырос он среди говорящих по-голядски. Лесная жизнь оставила на нем свои следы: кожа была словно выдублена и покрыта глубокими морщинами, правое ухо наполовину оборвано, зубы во рту стояли через один, будто бойцы обескровленной дружины, уже не способной сомкнуть строй. Был он опытен и малоразговорчив, решителен, но осторожен. Молодые вилькаи видели в нем самого Ярилу Лесного, волчьего пастуха.

Его наследником на случай внезапной гибели считался Лютояр. Из всей родни у него была только мать, и почти всю жизнь он прожил с ней в лесу. С семилетнего возраста отца ему заменял Ярый: учил ходить по лесу, выслеживать зверя, ловить рыбу, добывать пропитание себе и матери. По всему выходило, что иной дороги для Лютояра и нет. Сейчас, двенадцать лет спустя, это был рослый, худощавый парень с продолговатым скуластым лицом. В его изжелта-серых глазах отчетливо проглядывало нечто волчье.

Равдан, напротив, имел обширнейшую родню, ибо числился младшим из пятерых сыновей старейшины Краяна. Род Озеричей испокон веку жил близ касплянского волока, разбросав свои ветви, веточки и отростки на пять-шесть весей и выселок, со всеми соседями был в родстве и свойстве. Озеричи, как никто другой, с полным правом могли утверждать, что эта земля наполовину состоит из праха их предков. Тем не менее каждую осень Равдан с гораздо большей радостью уходил в лес, чем весной возвращался обратно. С родичами он ладил не всегда и в лесу чувствовал себя гораздо более к месту.

С Лютояром они каждую зиму водились вместе и дружили с раннего отрочества, то есть уже лет шесть. Оба были парнями неглупыми и отважными, но если Лютояр был более сдержан и любил все прикинуть заранее, то Равдан отличался открытым и дерзким нравом, полагался на чутье и судьбу, которая пометила его еще при рождении.

Его мать, голядка Уксиня, имела славу ведуньи: всем помогала при родах, умела гадать бросанием жребия, лучше всех знала разные травы. Когда родился ее пятый сын и свекровь-повитуха стала обмывать младенца, ей никак не удавалось смыть кровавое пятнышко на левом глазу новорожденного. Потом разглядели, что это родимое пятно, занимающее внешний угол века и часть пространства под бровью.

Об этом много толковали в гнезде Озеричей: младенец помечен от рождения, к чему бы это? Ничего хорошего не ждали, и большуха решила на всякий случай не давать ему родового имени. Уксиня придумала новорожденному имя Равдан – «багряный». Товарищи-словене часто звали его Радан, что было им ближе. Пятно так и осталось на всю жизнь и привлекало внимание, хотя ничуть не мешало самому обладателю. Подозрения большухи оправдались: младший внук плохо уживался с родичами, дерзил и куда охотнее уходил весной в лес, чем осенью возвращался домой. «На него суденица не то плюнула, не то поцеловала!» – говорили родичи со смесью осуждения и невольной зависти. Сам-то он не сомневался: судьба пометила, чтобы из виду не потерять.

– Давай, не повидаться же к тебе домовик притащился, – поторопил его Ярый, знавший, что «отцы и деды» по Равдану тоже не скучают. – Видать, любопытное расскажет.

Все трое уже оделись. Рубахи из небеленого льна, свиты и порты из серой или бурой шерсти делали их малоприметными в лесу. Шли бесшумно, скользили, будто тени, и Честомил из рода Озеричей, внезапно обнаружив их перед собой, вздрогнул от неожиданности. Он ждал их на берегу Днепра, под развесистыми ивами; рядом был вытащен на песок челн, выдолбленный из ствола такой же толстой ивы.

Близко они не подошли: остановились в пяти шагах, на краю зарослей. Встречи вилькаев и «домашних людей», или домовиков, как лесные их называли, всегда происходили как-то так – на меже, на ничьей земле. Никто из них не боялся друг друга, но взгляды были взаимно настороженными: и те, и другие видели перед собой чужаков, живущих за гранью знакомого мира.

– Здоровы будьте, лесные! – приветствовал парней Честомил. – Отец прислал.

– И вам не хворать, – ответил за всех Равдан, которому Честомил приходился родным старшим братом. – Что передал?

– С Рутавечи весть передали. От Лучинки. Сестра у тебя была такая, не помнишь?

– Да где их всех упомнить! – пренебрежительно усмехнулся Равдан. – У вас там девок, что в лесу зайцев… Батюшка-то времени даром не терял.

– Ты на батюшку не того… – привычно одернул его Честомил. Дома младший брат никогда не посмел бы так дерзко отвечать старшему, да еще говоря об отце, но в лесу Равдан был членом совсем другого «рода» и домашние обычаи его не касались. – Тебе до него во всю жизнь не дорасти!

– С чем тебя прислали-то? – почти ласково спросил Равдан, но за этой ласковостью явно сквозило обычное для «лесных» презрение к «домашним».

– Обоз идет с Рутавечи хороший, – ответил Честомил, подавляя раздражение, которое «лесные» вызывали у «домашних». – Такой богатый обоз. Едут два богатых свея и князю Свирьке везут какие-то подарки очень хорошие. Люди видели два тюка: вот такие, – он раскинул руки, – кожей обмотаны, увязаны, и видно, что тяжелые. На ночевках хозяева их рядом с собой кладут, чтобы присмотр был. Надо думать, там серебро.

– Серебро? – изумленно воскликнул Равдан, и его товарищи недоверчиво подняли брови. Серебра в количестве, чтобы хватило на «вот такой» тюк, они не могли даже представить. – Рассказывай! Да где же бывает столько серебра?

– А я почем знаю? Я этих тюков в глаза не видел. А видел их Подмога, Лучинкин свекр, и ему про них говорил тут мужик, что варягов от Усвяча провожает. Богатые, говорит, свеи, даже родичи свейскому князю… Мало ли что у них там? А по всему видать, что серебро.

Честомил боязливо оглянулся, хотя здесь, в пустынном месте у реки, никто не мог их слышать.

Его появлению возле этой ивы предшествовали бурные споры между родичами. Озеричи жили у истоков реки Каспли с незапамятных времен. Еще при дедах стали все чаще появляться торговые гости, пробиравшиеся от Ловати на Днепр, чтобы оттуда попасть на Волгу или Семь-реку. Местные жители давно приспособились брать плату за проезд по их угодьям, к тому же завели на волоке целое хозяйство: держали катки и волов, которых впрягали в тяжелые лодьи, волокуши, на которых перевозили товар от одной воды до другой. Сами помогали торговым гостям перетаскивать лодьи и перевозить груз, поправлять, что сломалось, подвозили съестные припасы и все прочее, в чем может возникнуть нужда в далеком пути. Плату брали частью товара и в хорошие годы поднимали на этом столько, что хватало пережить плохие. Они отказались даже от поиска новых участков под палы, не желая далеко отходить с такого выгодного места, и теперь на пару переходов вокруг людей из рода Озеричей собралось столько, что хватило бы на маленькое племя.

Князья Велеборовичи взимали с этого и свою долю и порой предлагали местным хорошие отступные, лишь бы отдали им заботу о волоках. Но те, не будь дураки, держались крепко. Разобрали наконец, что сама земля, где расположены дедовы могилы, может родить серебро даже лучше, чем просо и овес. И князья уступали. Будучи лишь старшими сыновьями прародителя Крива, они не могли, боясь богов и чуров, обидеть младших братьев, лишить исконных прав. А что ближе к человеку, чем его земля, перемешанная с прахом дедов?

Князь Сверкер, родом из руси, таких опасений не имел. Он пришел сюда по следу серебра и не дал этому следу остыть. Захватив власть над смолянами, Сверкер завел свой порядок: теперь обслуживанием волока занимались только его люди, варяги и всякие, не пойми где набранные. Разумеется, законные владельцы волоков не отдали их просто так: сам Честислав, отец Краяна, пал в сражении с княжьей дружиной. Но и тогда Озеричи не покорились: не платили дань, дважды сожгли гостиную избу на бывшем своем волоке, однажды ограбили торговый обоз, из-за чего гости потом пару лет обходили этот волок стороной.

Следующим летом после гибели Честислава княжья дружина внезапно налетела на поля, где жали рожь озерские бабы, и уволокли в Свинческ три десятка жниц – почти всех замужних баб двух главных весей. Отбивать их силой Озеричи не могли: война с варяжским князем и так лишила их многих мужчин. Пришлось мириться и приносить клятвы. Теперь они жили как все, пахали пашню, и лишь молодых парней княжий волоковый староста иной раз звал на помощь.

На всех прочих волоках – между Рутавечью и Березиной, между Лучесой и Ржицей, между Днепром и Сожем – люди были в таком же положении и затаили на Сверкера нешуточную злобу. Выступать открыто они больше не решались, но порой натравливали вилькаев на княжеские товары. Но осторожно. В этих делах варяги шуток не понимали.

Но и смоляне далеко не смирились со своей потерей. Они чувствовали себя ограбленными и жаждали вернуть свое достояние. Но пока князь Сверкер оставался в силе, надежды было мало.

– Вся его сила – в дружине, оружии да в варяжской родне! – втолковывал старейшина Краян своим двоюродным братьям, Немиге и Дебряну, а также Крутояру, главе рода Протичей, с которым обменивались невестами. – Сверкера его варяжская родня поддерживает, потому что при нем купцам легко ездить. А будут купцы опасаться – с ним вся родня перессорится.

– Будут купцы опасаться – и нам мало толку, – проворчал Дебрян.

– Зато упыри эти не будут нашим добром пользоваться! – запальчиво воскликнул Крутояр. – Как жили до варягов, так и дальше будем жить!

– И каждые десять лет с места на место ходить со всем добром и новые избы рубить… – опять проворчал Дебрян.

– Деды ходили, и мы походим! – взмахнул рукой Крутояр.

Дабы никто их не услышал, старейшины собрались на совет в тайном месте: заброшенной веси Кувшиновичей, младшей ветви Озеричей. Ее окружали обширные лядины, через которые не имелось ни дорог, ни даже заметных троп, и нужно было хорошо знать окрестности, чтобы ее отыскать. Вся весь состояла из трех избушек: одна была почти целой, две наполовину развалились. В оконца совалась крапива и прочая дикая поросль.

– Никуда мы не пойдем! – отрезал Краян. – И купцов беречь надо. Вот если бы сыскался человек такой же силы, как Свирька, и на него ратью пошел! А сильнее всех сейчас те же варяги. Ладожский воевода, волховецкий князь, киевский…

– Ладожский воевода и приехал, – вставил Крутояр.

– Они все в родстве, – добавил Немига. – Все одной веревочкой связаны.

– Вот и расчудесно! Одного задень – все потянутся. А теперь рассудите, – Краян оглядел родичей, – что будет, если на Свирькиной земле ладожского воеводу того…

– Чего – того? – опасливо спросил Дебрян.

– Голову снесут, вот чего! – пояснил Крутояр. – Правда, Краян?

– Да вы что! – Дебрян перепугался. – Да что с нами со всеми тогда будет, вы подумали!

– А мы при чем? Я что, с «боевым чуром» тебя на рать идти призываю? Мы вовсе сторона. Мало ли, какие там лиходеи, на волоке? Волок-то больше не наш, какой с нас спрос? Волок-то теперь княжий! А значит, его и ответ. Вот пусть волховецкие и киевские варяги с нашего спросят, почему на его земле их родич голову сложил! А когда спросят…

– Что? – в раздражении уточнил Дебрян.

– Хрен в решето! С дружиной придут и со Свирьки голову снимут!

– А дальше?

– А дальше уж наше время наступит! Пока варяги между собой будут ратиться, мы себе и волока вернем, и… Может, боги пособят, чуры помогут, мы и вовсе эту породу варяжскую с нашей земли снесем! Чтоб духу не осталось! Или вам не стыдно, что они на земле дедов ваших расселись, корни запустили, своих мертвецов возле наших кладут? Все соки высосали! Сидим, как раззявы, на берегу, в реке серебро течет, а нам и капельки теперь не перепадает!

Лица старейшин изменились: видно было, что каждый из них уже не раз думал именно об этом.

– Да ну вас к лешему! – Дебрян даже на ноги вскочил. – Краяшка, тебя кикимора, что ли, укусила? Войну хочешь затеять? Прямо здесь, у нас! – Он даже руки раскинул, будто пытался показать, где именно будет происходить задуманная война. – Варяги ратиться-то будут между собой, а кого Свирька воевать потянет? Нас и потянет!

– А мы не пойдем! – весело крикнул Немига. – В лес уйдем, ищи нас!

– Они избы попалят, тогда точно в лесу останемся – да с бабами, чадами и скотиной! Наши поля и луга потопчут, пожгут! Нашу скотину забьют! Останемся голыми – кто уцелеет. За голову-то возьмитесь!

– Так что теперь – терпеть до самой крады? – Краян сумел дождаться окончания этой речи только потому, что Дебрян говорил быстро. – Так навек себя и признать холопами варяжскими! Отдать им землю дедов наших? Пусть живут и богатеют?

– Они живут и нам дают пожить! Я своими руками свой дом ломать не буду и тебе не дам! Живем, землю пашем, торгуем помаленьку. Чего тебе еще?

– Это ты потому так говоришь, что тебе Свирька зимой чашу подарил! Чаша-то медная, а ты носишься с ней, будто золотая!

– А тебе он будто рубаху не подарил?

– Да я плюю на его рубаху! Хоть бы ее на свинью надели, мне все равно!

– Дурень ты! Так пробросаешься, голова твоя к свиньям полетит!

– А ты подстилка варяжская, а не мужик!

– Сам ты…

Дебрян подался к Краяну и с размаху ударил в грудь. Тот не остался в долгу, и двое бородатых мужей сцепились в драке. В тесноватой избе они то и дело налетали на печку и стены, так что сруб содрогался и прочие с испугом поднимали глаза к кровле: сейчас рухнет и придавит всех!

Из темного угла выступила невысокая женская фигура. Это была жена Краяна, голядка Уксиня: он взял ее с собой, потому что только она помнила дорогу к заброшенной веси Кувшиновичей. Без страха она шагнула к дерущимся мужикам, что-то быстро сказала по-голядски и сделала руками резкое движение, будто разрывала ветхий лоскут напополам.

Краян и Дебрян расцепились и разошлись на пару шагов. Потом подняли головы и с изумлением уставились друг на друга. Им казалось, что драка, от которой они еще не остыли, им примерещилась, тем более что ни тот, ни другой никак не могли вспомнить, из-за чего она началась!

А Уксиня тихо отошла к двери и снова присела там, став почти незаметной.

– А все же пощипать варягов было бы неплохо, – сказал Немига, невозмутимо наблюдавший за дракой. – Что им плохо, то нам уже хорошо. А выйдет поссорить Свирьку с киевскими и ладожскими – и еще того лучше. За вилькаев мы не ответчики, а они о себе сами порадеют. Выйдет худо – уйдут подальше, этим летом домой не воротятся, что за беда? У тебя же, Краян, там один сын?

– Один.

– А четверо дома?

– Четверо.

– Ну, и у меня так. Если что – еще настругаем!

Старейшины обменялись ухмылками, разгладили нахмуренные лбы. Все они были уже в тех годах, когда первая жена состарилась и не может больше рожать, зато сами мужики еще орлы. В эту пору, женив старших детей, обычно берут вторую, молодую жену.

– Я вот про одно только думаю… – начал Немига. – Вот, услышат нас боги, приберут породу варяжскую, очистят землю нашу. А князя-то мы где себе возьмем?

Все озадаченно уставились на него. Велеборовичи, исконные князья смолян, были Сверкером истреблены начисто.

– Ну… – Даже Краян растерялся, поскольку этот вопрос никогда не приходил ему в голову. – Как-нибудь… неужели не справимся?

– Чего – справимся? Из глины, что ли, себе нового князя слепим?

– У полоцких можно попросить. Их князья с нашими в родстве были.

– Зоричский князь Велебой прежний был женат на сестре Ведомила, – подсказал Дебрян. – Значит, нынешний их князь – ее внук.

– Который киевскому князю покорен и дань платит? Вот нам, кстати, и помощник! – повеселел Краян. – А вы говорите… Тут главное – дело начать. А там уж…

– Если дело наше угодно богам, они пошлют смолянам князя, – вдруг подала голос Уксиня.

– Да как бы узнать, угодно или не угодно! – Дебрян в отчаянии хлопнул себя по бедрам, поскольку этот вопрос его мучил более всего.

– Узнать есть способ только один.

– Какой?

– Начать. Кто не начинает дела, никогда не узнает, угодно ли оно богам.

Из тех, кто на этом малом вече не был, о деле узнал только старший Краянов сын Честомил. Его отец выбрал в гонцы, а остальным было вовсе незачем знать. Если хоть слух просочится, кто навел вилькаев на дорогой груз, род Озеричей окажется под угрозой полной гибели. Князь и так ведь помнит, кто ему добра не желает…

– Мать гадала – сказала, дело кончится благополучно и с прибылью. Одно худо – дружины у тех двоих много, – добавил Честомил, рассказав вилькаям о варяжском обозе.

– Много – это сколько? – Равдан перестал ухмыляться, его дерзкий взгляд стал пристальным и внимательным.

– Да копий по тридцать у каждого. – Честомил помрачнел. – Вы уж сами думайте, сподручно вам или как. А товар, по всему видать, дорогой. Не всякий год такое возят.

Равдан быстро переглянулся с товарищами.

– Где они сейчас? – спросил Лютояр.

– У Подмоги и есть. Сказали, дня три отдохнуть хотят.

Вилькаи вновь переглянулись: времени оставалось в обрез.

– Передай спасибо Подмоге и Краяну, – сказал Ярый.

– Не забудьте: наша половина… если что, – напомнил Честомил.

– Много хотите! – возразил Равдан. – Наших половина поляжет, если дело не сладится. А ваших всех трудов – по реке прокатиться.

– Да вам что – вы в лес ушли, ищи вас! – возмутился Честомил. – А нам куда деться: у нас селенья, избы, бабы, скотина, дети! Если узнают, что от нас вести пошли, – пожгут и всех варягам продадут! По реке прокатиться! Вот будут у тебя дети, узнаешь, чего стоит так вот кататься! Э, да какие тебе дети…

Он махнул рукой, не ожидая от младшего брата ничего хорошего и в будущем.

Равдан только ухмыльнулся. Он нравился девкам и даже молодухам, на Ярилиных игрищах не скучал и не сомневался, что у него уже есть дети, только он об этом не знает. О том, чтобы где-то родился младенец с таким же, как у него, пятном, пока разговоров не было. Но при всех своих способностях он не мог вообразить себя таким же вот хозяином, дрожащим за сохранность избы и домочадцев.

– Нам и половины хватит! – Лютояр усмехнулся и положил Равдану руку на плечо, успокаивая. – Много ли нам надо, брат? Или тебе шелков хазарских, или блюд хвалынских хочется?

Равдан расхохотался и кивнул на сложенные на траве медвежьи шкуры:

– По мне – так лучше этого вон платья ничего нет.

– Ну так и леший с ним, добром княжеским. Нам наша воля всего дороже, правда?

Набеги на купцов вилькаи предпринимали не слишком часто: у тех имелась своя дружина, и редко когда добыча оправдывала риск.

– А вот кому хорошо, так это гостям торговым, – сказал Равдан, глядя вслед челноку, на котором Честомил отправился восвояси. – На месте не сидят, возле бабы, а ездят по разным землям. Я порой думаю, вот бы и нам тоже…

– И нам? – насмешливо покосился на него Лютояр. – Чем торгуешь, богатый гость – шишками сосновыми, шишками еловыми?

– Нет, ты посмотри! – Равдан подошел к нему. – Вот сейчас, даст Велес, возьмем добычу. Чтобы там серебро было вот в таком тюке, это Подмога, конечно, брешет. Но если и правда товар дорогой, то можно с нашей долей отсюда на Волгу двинуть, там продать.

– В Киев ближе. Сейчас все больше в Киев идут.

– Ну, туда. Доберемся и до Киева, мы ребята не робкие. А, Лютога?

– Судьба моя темна покуда! – Лютояр подавил вздох. – Не хочу загадывать.

– Ты что – бабка старая, сидеть косточки бросать? – негодовал Равдан. – Так всю жизнь просидеть можно! В деле ее испытывают, судьбу! Ты вроде парень-то неробкий, а жмешься, как девка!

– Я – девка?

– Ты девка! Косу осталось отрастить!

После этого последовала потасовка, за которой разговор забылся. Однако Равдан, не в первый раз заведший подобный разговор, видел, что некие думы о своей судьбе у его приятеля имеются. Только он не хочет ими делиться.

Ведома ушла с поляны в другую сторону и на вилькаев не наткнулась. Ей давно пора было домой, в Свинческ.

Сверкер сын Олава дал дочери имя в честь тогдашнего князя смолян – Ведомила, ее деда по матери. Когда Ведоме, старшей дочери Сверкера и Гостиславы, было четыре года, борьба кривичской и варяжской знати вылилась в вооруженное столкновение. Победил ее отец – обладатель более многочисленной, хорошо снаряженной и обученной дружины. Гонцы с приказом собирать ополчение еще и не успели оповестить всех смолян, как князь с сыновьями уже был убит, женщины и дети взяты в плен.

Родившись в семье воеводы-варяга, Ведома стала княжеской дочерью. И даже почти главной наследницей: княгиня произвела на свет трех дочерей, но сыновей Сверкер так от нее и не дождался. Как водится, после победы он набрал себе жен-заложниц от наиболее крупных покоренных родов, и младшие жены родили ему несколько сыновей. Но пока старшему из них было лишь десять лет, и это беспортошное воинство вовсю рубило крапиву деревянными мечами.

Городок Свинческ, в котором жил когда-то Олав, а потом Сверкер, был невелик и вмещал только князя с хозяйством и дружиной. Все прочие – торговцы, ремесленники, рыбаки – обитали в предградье, где их отдельные избы или дворы, разделенные плетнями, были беспорядочно разбросаны на весьма широком пространстве днепровского берега.

Усталая после целого дня блужданий по лесу, Ведома прибрела наконец на княжий двор и там наткнулась на свою челядинку Нежанку, молодую и приятную видом девушку.

– Бабка тебя искала. – Нежанка забрала у Ведомы корзинку с приувядшими желтыми цветками.

– Не говори никому пока, что я вернулась. Цветы сушить разложи.

В срубах, из которых была выстроена стена городца с заборолом поверху, располагались загоны для многочисленной княжьей скотины, клети для разных припасов, жилые избы для челяди. Их двери выходили на связку изб, которые назывались хозяйскими. Первой в ряду была изба князевой матери, старой Рагноры, где жила и Ведома. Дальше – изба Сверкера, там хозяйство вела Иногостьица, из числа его младших жен, которых он взял по мирному договору с местными родами.

Убедившись, что ее никто не видел, Ведома метнулась к третьей избе, где жила княгиня с младшей дочерью, Прияной. Она хотела увидеться с матерью. Прямо сейчас, иначе не спать ей ночью.

В избе было тихо, горела одна лучина, и Гостислава сидела рядом с ней за пряжей. Она всегда пряла, круглый год. Будто надеялась исправить судьбу своего рода, так неудачно спряденную девами-суденицами. С тех пор как ее родные были загублены ее же мужем, она всегда носила «печальную сряду» с синим вершником, не выходила к гостям, не участвовала в обрядах и принесении жертв. С ней почти никто не виделся, кроме домочадцев.

Если знатные гости порой спрашивали о ней, Сверкер с полной откровенностью отвечал:

– Она скорбит по своим родичам, с которыми мне пришлось скрестить оружие двенадцать лет назад. С тех пор она носит «печальные» одежды и не участвует ни в каких увеселениях. Княгиня ведет себя именно так, как ей и полагается, – добавлял Сверкер, и виду не подавая, будто поведение жены ему хоть сколько-то неприятно. – Я был бы разочарован, если бы она поступила иначе. А так я знаю, что женат на достойной женщине, знающей свой долг перед родом.

Ведома не раз уже слышала эти речи. В те дни, когда все это случилось, ей было всего четыре года и она мало понимала в происходящем. Помнила, как мать кричала и причитала, а бабка Рагнора забрала ее, Ведому, и двухлетнюю сестру Олову к себе в дом. Они рвались к матери, но бабка не пускала, непреклонно объясняя:

– Иначе она вас зарежет и подаст на стол вместо двух поросят!

Девочки замирали от ужаса, не понимая и отказываясь верить, как это их собственная родная матушка может зарезать их и поджарить! Она же не Ведьма-рагана, которая иногда, по слухам, проделывает такое с детьми, что теряются в лесу. Но бабка Рагнора рассказала им всю повесть о женщине по имени Гудрун: когда Атли, ее муж, убил ее братьев, она зарезала двоих их детей и подала отцу их жареное мясо.

– Я не хочу, чтобы с вами поступили так же! – говорила Рагнора.

Через год Олова умерла, но взамен родилась третья дочь – Прияслава. Однако и это не оживило Гостиславу. Обязанности княгини исполняла сперва одна Рагнора – приносила жертвы, угощала предков, начинала жатву и выгон скота, – а в последние годы к ней присоединилась Ведома. Дочери привыкли, что их мать все равно что нездорова, и приучились заботиться о ней, не особо рассчитывая на ее помощь или совет.

Их воспитание почти целиком забрала в руки «дроттнинг[6] Рагнвёр», или Рагнора, как ее звали кривичи. Уроженка Северного пути, она когда-то явилась сюда с мужем, Олавом, его дружиной и годовалым сыном на руках. Но и теперь, когда этот сын стал князем смолян, старая Рагнора имела на него огромное влияние.

Ведома могла перечислить все поколения своих северных предков вплоть до богов и великанов, но вторая половина ее существа, та, что заключена в материнском роде, была словно отрезана. Однако сейчас, после встречи с Ведьмой-раганой, она вдруг по-новому осознала, что эта вторая половина существует и имеет свои права. Мать не примирилась с тем злом, которое причинил ей отец. И ей, Ведоме, нужно выбрать, на чьей она стороне. Жить иначе – все равно что стоять на тонком льду. Всю жизнь так нельзя.

Возле печи клевала носом Норима – княгинина челядинка.

– Поди постой в сенях. – Ведома толкнула ее в плечо. – Если кто придет, дай знать.

Норима вздрогнула, очнулась и поклонилась. Когда она вышла, Ведома села на лавку вплотную к матери, оглянулась на сестру. Убедилась, что Прияна крепко спит, и зашептала матери в самое ухо:

– Я сегодня в лесу видела Ведьму-рагану!

– Что? – Гостислава отшатнулась и уставилась на дочь широко раскрытыми глазами. – Не может такого быть!

Они были одного роста и похожи лицом; в полутьме при лучине морщины старшей не бросались в глаза, из-за чего сходство становилось заметнее.

– Я видела ее! В лесу, когда мать-и-мачеху собирала. Она сперва с медведями плясала, а потом меня заметила и велела подойти.

– Ты говорила с ней? – Княгиня переменилась в лице. – Какая она сейчас – совсем дряхлая?

– Вовсе нет! Она твоих лет, может, даже помоложе малость будет.

– Помоложе? – не поверила княгиня.

– Я видела ее за три шага! – горячим шепотом настаивала Ведома. – И был яркий день. Она не старше тебя. И говорит, как голядка, и одета по-голядски, в бранчу и валянку. И мне все кажется, будто я ее уже видела. Нет, не видела, а слышала… может быть.

Еще там, на поляне, Ведоме померещилось в «матери медведей» нечто знакомое. Но этого не может быть. Они никоим образом не могли видеться раньше. Но почему же ее голос… ее речь казались знакомыми? Нет, не потому что в Свинческе полно голядок, говорящих по-словенски, – хотя бы их собственные челядинки. Здесь что-то иное. Забытое воспоминание о чем-то, виденном очень давно, рвалось из глубин давних детских впечатлений, но Ведома не могла разглядеть подробностей этого смутного пятна.

– Но это верно ли она? – настаивала Гостислава. – С чего ты взяла, что это Ведьма-рагана, – она сама тебе сказала?

– Она спросила, знаю ли я, кто она. Потом спросила, кто я. А еще сказала, что я должна выбирать… – Ведома запнулась. – Между вами. Отцовским родом и твоим. Но как я должна выбрать? Ты выбрала свой род, это я понимаю…

– Ничего ты не понимаешь! – перебила ее мать. – Если бы я выбрала свой род… многое было бы иначе. Все было бы иначе! Но как я могла? Запомни: когда род отдает девку в жены по уговору, она отдана! Она больше не принадлежит своему роду – она выкуплена, за нее заплачено! Нельзя корову продать, а потом ходить ее доить! Нельзя отдать девку по ряду, а потом ждать, что она будет на твоей, видишь ли, стороне!

Она почти кричала, хотя и шепотом: видно было, что впервые за много лет она открывает то, что на душе. Ведома, потрясенная этой горячностью той, которую привыкла видеть тихой и молчаливой, в испуге схватила ее за руку.

– Я их не просила меня за варяга отдавать, – тише, но с той же лихорадочной горячностью продолжала Гостислава. – И не убегом за него выходила[7]. Они меня сами отдали. И ты запомни: за кого тебя по ряду отдадут, тому ты и будешь по самую краду верна. И никакой «другой стороны» у тебя не будет. И выбирать нечего.

– Но ты же… – шепнула Ведома, имея в виду, что мать не хочет знать того мужа, которому, по собственным словам, обязана верностью.

– А что я? Всякая жена горюет по кровным родичам, таков обычай. И если род злодейски истреблен и не отомщен, то горевать по самую краду. Я и горюю. А своему мужу я жена. Вон. – Княгиня кивнула в сторону укладки, на которой спала Прияна, доказательство ее супружеской покорности. – Ни ему, ни его детям я зла не сделаю. Истребил бы мою родню другой кто, я бы тоже весь век в горевом ходила. Только коли бы ее кто другой истребил, муж бы отомстил, тогда бы и я опять в цветное платье оделась.

Ведома молчала, осмысливая услышанное. Так вот: всю жизнь живешь рядом с родной матерью, а потом оказывается, что все это время извлекала из ее судьбы совсем не тот урок, который она давала.

– Я поняла… – задумчиво пробормотала девушка.

Уразумела наконец. А ее еще умной считают.

– А вот если убегом уйдешь, тогда, значит, за свою жизнь сама и ответчица, – продолжала мать. – Тогда тебе и нужды нет: как там твоя родня, жива ли? Но и ей о тебе – тоже.

В этих ее словах Ведоме почудился намек, и она пристально взглянула матери в лицо. Кажется, та ответила на вопрос, который дочь еще не задала.

– И когда такие, как ты, сами не знают, кто они, – Гостислава сама взяла ее за обе руки и наклонилась ближе к лицу дочери, – может, им и лучше свою судьбу самим прясть. На новой росчисти сеять да потом не жаловаться.

Ведома промолчала. Она так привыкла к мысли, что замужеством ее распорядится отец, да и то после того, как ему это разрешит бабка Рагнора, что мысль о браке «убегом» поразила ее своей новизной. Да и с кем ей бежать?

– Где ты встретила Ведьму-рагану? – прервала ее мысли мать.

– В березняке за Толимовым оврагом.

– Далековато…

– Я часто туда хожу. Там травы добрые.

– Я не про это…

– А про что?

– Ничего. – Гостислава отмахнулась, лицо ее приняло обычное замкнутое, безучастное выражение. – Ступай. А то бабка твоя за тобой сюда притащится.

– Идут! – Дверь распахнулась, заглянула Норима.

– Не здесь ли княжна? – Вслед за Норимой вошла Белча, челядинка старой Рагноры.

Видимо, бабка еще не спала и послала разыскивать внучку, которой давно пора вернуться.

Ведома встала, поклонилась матери и пошла прочь. Закрылась дверь, все стихло, Гостислава улеглась и знаком велела Нориме погасить лучину. Но нечего было и думать – заснуть.

Княгиня, двенадцать лет назад похоронившая, казалось бы, все свои привязанности, вдруг как проснулась и осознала, что ей еще есть что терять. Если девушка, забредшая в лес, случайно встречает Ведьму-рагану, то случайной эта встреча будет лишь для одной стороны. И уж точно не для Ведьмы-раганы. Встреча с ней означает, что настал переломный миг судьбы. Ее, Гостиславу, к Ведьме-рагане водила ее собственная мать, – когда ей исполнялось семь, двенадцать и пятнадцать лет. Сама она не ходила туда со своими дочерьми: вместе с родной семьей для нее погиб и весь старинный обычай.

Но судьба так не думала. Ее старшая дочь подросла, и судьба, устав ждать, сама отправилась на поиски.

Княгиня вышла из дому на заре. Никого с собой не позвала: ни дочерей, ни челядинок. С собой она взяла корзину, надо думать, собираясь за весенними травами. Норима, провожавшая ее, видела, как княгиня завернула в ветошку два ломтя хлеба: похоже, собиралась далеко. Малосмысленные бабы норовят всяких трав надрать на Купалиях – дескать, они в наивысшую силу входят; женщины помудрее знают, что почки древесные, многие виды коры и кореньев надо брать весной, когда они накопили силы матери-земли для роста, но не успели пустить ее в ход – вот тут ее и следует перенять.

После бессонной ночи княгиня была еще бледнее обычного, отеки под глазами и морщины обозначились резче. Однако она шла бодро, даже торопливо, и временами сама себя осаживала: путь неблизкий, надо силы беречь. Она немного прошла по тропке вдоль реки, когда ее окликнул из челна рыбак Журавка, чья избушка стояла на другом берегу Днепра неподалеку от Свинческа:

– Утро доброе, матушка! Далеко ли собралась?

– За травами.

– Не подвезти ли?

Гостислава поколебалась, но все же решилась:

– Подвези до Красного ручья.

Она устроилась в челне, и Журавка – малорослый, но ловкий мужичок, приветливо глядевший из гущи рыжевато-пегих нестриженых волос и бороды, – ловко повел его вниз по Днепру, в этих местах не слишком широкому. К княгине в округе относились с уважением и сочувствием: все понимали, как тяжко ей жить с убийцей семьи, и в ее непреклонной решимости соблюдать вечную «печаль» видели отражение собственного горя по загубленному роду кривичских князей. Все знали, что она почти всегда молчит, поэтому рыбак не лез с разговорами, но даже в привычных движениях весла его ощущалась особая бережная почтительность.

– Смотри не говори никому, что видел меня и вез, – предупредила княгиня, когда он помог ей выбраться на берег в указанном месте. – Не то… удачи не будет моему делу.

– Не скажем! – дружелюбно заверил Журавка. – А то известное дело: пойдут языками болтать, вся сила и того…

Он полагал, что княгиня опасается, как бы собранные травы от чужого внимания не утратили силу. А может, его почтительность простиралась до того, что он вовсе не задавался вопросом, какие у нее дела в глухомани.

За ручьем княгиня снова вступила в лес. Здесь пошла медленнее: добрый рыбак сберег ей время, а к тому же надо было вспомнить дорогу. Княгиня помнила направление, но совсем не узнавала местности. Чему дивиться – ведь она была здесь всего три раза: в детстве и юности. И с последнего раза прошло… сколько же ей сейчас? Ну, сколько бывает матери, у которой дочь-первенец – невеста? Да прибавить три лишних года, которые просидела в девках она сама. Много выходит. Иные столько и не живут. За это время здесь многое изменилось: на бывших лядинах поднялся новый лес, а прежний лес лежит, вырубленный и высушенный с прошлого лета, приготовленный под пал. Вот-вот поплывут над лесом дымы…

Началась более низменная местность, поросшая ельником. Ельник под нивы палят неохотно, и здесь все осталось как было. Гостислава стала припоминать, куда ее, девочку, водила мать.

Однако места делались все более глухими. Гостислава давно миновала последний ручей, который помнила, обогнула овраг и углубилась в чащу уже без троп и примет. Теперь она шла наугад. Миновал полдень, судя по солнцу меж еловых вершин. Ноги давно промокли, выбившиеся волосы липли к лицу, и она остановилась, чтобы поправить волосник и перемотать убрус. Зудели над ухом первые комары. Чуть позже от них роздыху не будет.

Путь преградило поваленное дерево, за ним еще. Гостислава наткнулась на полосу бурелома – видимо, здесь вихрь прошел. «Рассказывают, что зверь-мамонт ходит своими тропами подземными, а над такой тропой все деревья валятся», – вспомнилось, как рассказывала ей мать на пути сюда в первый раз, когда Гостише было всего семь. Она тогда очень боялась, что зверь-мамонт надумает выбраться на белый свет поглядеть и наткнется на них. Но не подавала вида, лишь крепче сжимала материну руку. Неужели то самое место? Как теперь угадать?

– Гостиша, уж не ко мне ли ты идешь? – вдруг раздался голос из зарослей.

Никакого движения Гостислава не приметила, а значит, за нею наблюдали уже некоторое время. Но она лишь чуть вздрогнула: она ведь ожидала встречи, хоть и сама не зная с кем. Быстро подняла голову и огляделась. Никого.

– Где ты? – с нетерпением крикнула Гостислава, не в силах больше выносить неизвестность. – Покажись. Я здесь одна!

– Знаю. Давно тебя приметила.

Гостислава наконец поняла, откуда идет голос. Вот и женская фигура возле ели – незаметная в бурой шерстяной накидке-валянке рядом с бурым шершавым стволом. Княгиня встала, но сделала лишь шаг. Эта фигура под елью так прочно сливалась с лесом, что Гостислава усомнилась: уж не лесовица ли это? Однако судя по голосу, с ней говорила голядка. Все, как рассказывала Ведома.

– Зачем ты пришла?

– Я хочу знать, зачем ты искала мою дочь! – Княгиня справилась с волнением, и голос ее зазвучал твердо, с забытой повелительностью.

– Я не искала твою дочь, – с насмешкой ответила ведьма только на первый вопрос. – Она сама пришла. Ее счастье, что медведи стояли к ней спиной.

Гостислава промолчала: про медведей Ведома не упомянула.

– Но ты говорила с ней, – начала она снова. – И хотела от нее… чтобы она выбрала между родом отца и моим.

– Твой выбор давно всем ясен. Но теперь твоя дочь – взрослая и сама может выбирать.

– Оставь мою дочь в покое! Что тебе за дело до ее выбора? При чем здесь ты?

Женщина в бурой валянке оторвалась от ели и неслышным шагом двинулась вперед. Гостислава оробела, но не показала вида и не сдвинулась с места. К тому же и она улавливала в голосе новой Ведьмы-раганы нечто знакомое, но давно забытое и жаждала взглянуть ей в лицо при ярком свете.

Да, дочь не ошиблась. Это была женщина в тех же годах, что и сама Гостислава. Бурая юбка-бранча, голядская бронзовая застежка скрепляет валянку на груди. Белесые брови и ресницы, усталые светло-голубые глаза…

Взглянув в это лицо, Гостислава вдруг ощутила себя молодой девушкой – будто провалилась на двадцать лет назад. Они уже встречались. И воспоминание было каким-то очень близким, касалось родного дома и было тесно с ним связано. Гостислава с напряженным вниманием окинула мысленным взором воспоминания своей юности. Потом охнула:

– Ег… Еглута!

У Ведьмы-раганы слегка дрогнули белесые ресницы.

– Это ты! – Гостислава уверилась в своей догадке.

Теперь она отчетливо вспомнила это лицо: это была жена ее младшего брата Ростимила, девушка из знатного голядского рода Герденичей. Вспомнив, Гостислава уже не сомневалась: они ведь были знакомы целых восемь лет, хотя и виделись не слишком часто. Как сильно она изменилась – иначе Гостислава узнала бы ее быстрее!

– О боги! Откуда ты взялась! Двенадцать лет спустя! Из-за моря Хазарского вернулась?

За Хазарское море через Волжский путь двенадцать лет назад продали всех женщин и детей Ведомилова рода. Гостислава и сама понимала, что вернуться с того света было бы не более удивительно. Даже менее: есть немало преданий о походах на тот свет и обратно, но нет сказания о дороге от Хазарского моря!

– Я не была там.

– Ты… Ой, вспомнила! – Гостислава схватилась за щеки. – Ведь ты утонула! Я помню… рассказывали…

– Может, и утонула. А теперь пришло мое время выплыть.

Гостислава смотрела на нее, закрыв ладонями нижнюю часть лица. Воскрешение настоящей покойницы поразило бы ее не больше. Теперь она все вспомнила. Она не видела, как дружина ее мужа брала приступом Ольшанский городец, где жил князь с родичами, но потом много раз слышала рассказы об этом.

…В Ольшанском городце набилось много людей, стояла неразбериха, и сражение продолжалось прямо над головами женщин и скота. Все домочадцы Ведомила прятались в избах. Только мальчик, старший сын Ростимила, убежал и спрятался где-то в бане; его мать, Еглута, искала беглеца. А когда нашла забившимся под лавку, между ними и княжьими избами уже звенело оружие и кричали раненые. Понимая, что в этой свалке им не уцелеть, Еглута толкнула мальчика назад, в баню. Там они и просидели, пока защитников городца не оттеснили в глубь построек.

Едва в воротах перестали звенеть мечи, Еглута вытащила сына и побежала с ним прочь. Их заметили, окликнули. Мало ли было тут молодых баб с маленькими детьми, но Сверкер велел не выпускать никого. Вместе с ней кинулись бежать еще какие-то люди, вдохновленные ее примером; их пытались перехватить в воротах и снаружи, кто-то получил копьем в спину, но Еглута не оглядывалась на крики и бежала, умоляя сына живее переставлять ноги. Семилетний мальчик и сам спешил как мог, ясно видя смерть перед глазами. За ними гнались, но толпа мешала. Еглута первой достигла берега, где лежали несколько челнов, забросила сына в ближайший, прыгнула следом и оттолкнулась веслом. Какой-то мужик пытался вскочить туда за ней, но она без раздумий огрела его веслом по голове: втроем они бы не поместились, а ей нужно было спасти ребенка.

Течение несло челн, запыхавшаяся и растрепанная Еглута пыталась лишь держать его подальше от берега. Кто-то бежал за ними по суше, кто-то греб следом. В воду возле борта упала стрела, и она крикнула: «Ложись на дно!» Мальчик лег, а она продолжала грести, выбиваясь из сил и не думая, что будет дальше. Но гребец из нее вышел не сильный, и челн несло за заросли ив, наполовину погруженные в воду.

Уже почти стемнело, едва удавалось различать очертания предметов. Челн сильно вздрогнул, налетев на что-то, и перевернулся. С другого челна, где гребли двое Сверкеровых хирдманов, услышали вопль мальчишки, женский крик, и все стихло.

Хирдманы приблизились: плавал перевернутый челн и рядом весло. За их весло зацепилось нечто длинное и белое – оказался женский убрус.

– Нырнем, что ли? – предложил один.

– На днях зима начинается – сам ныряй! – сердечно предложил второй.

Они еще немного покружили, стараясь не приближаться к зарослям, где сами могли легко перевернуться. Но было тихо, на окрики никто не отзывался. И они вернулись, привезя новому князю мокрый льняной убрус. Они даже не очень поняли, кто это был: у Ведомила в доме этих баб и детей насчитывалось десятка два.

Потом уже, когда все успокоилось и пересчитали добычу, обнаружили, что не хватает жены младшего княжича и их первенца мальчика. Еще раз посылали людей к ивам, шарили крюками по дну, но ничего не нашли. Так и махнули рукой: течением снесло или водяной уволок…

И вот теперь Гостислава смотрела на Еглуту, пытаясь понять, не провела ли та, в самом-то деле, эти двенадцать лет на дне у водяного. И терялась, не зная, что ей сказать. Двоих младших детей Еглуты отослали на Волжский путь вместе со всем семейством. А тот старший – как же его звали-то? – кого она пыталась спасти? С ним-то что? Если мать не сумела его вытащить из холодной воды месяца листопада – с какой мукой на сердце живет она эти годы!

Однако было ясно: Еглута заняла место прежней Ведьмы-раганы, в избушку которой ходила когда-то юная Гостислава. Ибо никто не молодеет и не живет задом наперед. Даже Ведьма-рагана. Она просто умирает и уступает место преемнице, как всякая большуха, только дом ее – чаща дремучая, а семья – звери и птицы лесные.

– Чего ты хочешь от моей дочери? – наконец спросила Гостислава. Это было самое главное, ради этого она пришла. – Оставь ее в покое. Она в своей судьбе не вольна.

– А ты? Похоронила ты родичей, отплакала, – Ведьма-рагана скользнула взглядом по «печальной» одежде золовки, – и забыла?

– Ты видишь, как я забыла! – Гостислава развела руки, будто показывая синий «горевой» вершник.

– Если так – неужели не желаешь роду своему возрождения?

– Желаю! – Гостислава всплеснула руками.

И эта чужая женщина, голядка, будет ее попрекать недостаточной заботой об ее собственном роде?

– Мало ли чего желать можно? А вот чего можно исполнить – другой разговор. Я не Мара и Жива, у меня живой и мертвой воды нет, чтобы покойников поднимать.

– Покойников не поднимешь. Но у тебя есть дочери. Муж любой из них будет полноправным смолянским князем. Пусть у злодея нашего есть сыновья, но ты ведь их жалеть не будешь, как он наших сыновей не пожалел.

– Моим дочерям злодей наш сам мужей присмотрит, – с досадой ответила княгиня. – Меня не спросит.

– Ну а я тебя спрашиваю: если бы нашелся твоей дочери муж достойный, такой, что мог бы по праву рождения и брака стать князем смолян, – ты бы поддержала его?

– Где же такого взять?

– У земли родной всего много.

– Говори, что ты задумала! – Гостислава не желала терпеть недомолвок в таком деле. – У меня, кроме дочерей, никого не осталось, я ими играть не позволю!

– У меня еще меньше твоего осталось! – Ведьма-рагана жестко глянула на нее. – Но ради того я что угодно сделаю. Ты подумай, и дочь твоя пусть подумает. Если и дальше хотите меж двух скамей сидеть, то не взыщите, если опять с вами то же будет, что уже было один раз.

– Что ты задумала?

– Если появится новый князь смолянский, той же крови, что и твой отец и братья покойные, – ты примешь его? Признаешь своим?

– Той же крови? – Гостиславе вспомнились родовые могилы, которые она навещала в поминальные дни. – Да откуда?

Не из-под земли же выйдет!

– А вот увидишь. Прощай пока. Надумаешь чего – твоя дочь знает, как меня вызвать.

Ведьма-рагана повернулась, шагнула к лесу и исчезла – мелькнуло что-то меж еловых лап, и все затихло.

Но Гостислава не сразу тронулась в обратный путь, а еще какое-то время сидела на том же стволе, пытаясь осмыслить эту встречу. Новый князь? Той же крови? Что за басни ей наплела вдовая невестка? Уж не тронулась ли умом с горя? Или правда выучилась мертвых поднимать?

И только выйдя назад к берегу Днепра, где смирно, делая вид, будто он тут по своим делам, дожидался Журавка, ее будто мешком по голове хлопнуло. Пришла в голову самая простая мысль, которая, конечно, уже давно была должна прийти.

Да ведь Еглута говорила о своем сыне – том самом, которого пыталась спасти. И который, выходит, вовсе не утонул.

Времени на дорогу до Рутавецкого волока оставалось в обрез, поэтому вилькаи тронулись в путь в тот же вечер. Никто другой и не успел бы туда добраться, но «лесным братьям» был известен путь через самое верховье Каспли, которое не использовали торговые гости: он вел через болото, и чужой человек здесь просто бы пропал. Часть пути проплыли по речке – настолько узкой, что ветви ив по берегам перегораживали ее целиком и порой даже в челноке едва можно было протиснуться, пригнувшись ниже бортов. Дальше шли пешком.

Уже совсем близок был день, называемый Велес Затвори-Пасть, после которого юные вилькаи расходятся по отчим домам. Но сейчас их еще насчитывалось почти два десятка. Они шли по узкой тропке цепью, и там, где на земле могли остаться следы, ступали точно в след впереди идущего, так что не видевший стаи едва ли мог бы сказать, сколько их здесь прошло.

Возглавляли цепь Лютояр и Равдан. За ними шла основная часть «зимних волков» – полтора десятка отроков от тринадцати до семнадцати лет. Всем им, как и Равдану, предстояло уже скоро вернуться на лето домой. Кому-то – насовсем: старших летом или к осени женят, а женатые в лес не ходят.

Позади них шли трое, кому лес служил единственным обиталищем: это были безродные, не пойми какие люди, носившие прозвища Кабан, Белка и Малец. Благодаря возрасту, опыту и сноровке они пользовались в стае уважением, но отроки тайком косились на них со снисхождением и превосходством. Любой нынешний отрок мог со временем стать уважаемым главой большого рода, а эти уже ничем не могли стать. Сгинут – через год никто и не вспомнит, под какой корягой положили. Кабан, сильный мужик, был так неразговорчив, что от него с трудом удавалось добиться слова: «отвык разговаривать». Товарищ его звался Белка и был очень метким стрелком; этот привык к осторожности, старался производить как можно меньше шума даже на поляне логова, где было безопасно, и это, конечно, была полезная привычка.

Замыкал цепь Ярый – вожак стаи, хранитель самого духа вилькаев. Он носил звание Князь Белый Волк, знаком чего служила белая волчья шкура у него на плечах и такая же личина. Полуседые пряди волос и длинных усов смешивались с ворсом волчьей шкуры, так что трудно было их различить: за долгую жизнь волчья шкура почти приросла к нему и стала как родная.

Еще в стае имелся некий Ворона, но тот еще с детства нахватался «ума-разума» у каких-то мелких духов, из-за чего и оказался в конце концов в лесу. Почти постоянно он то разговаривал шепотом сам с собой, то пел вполголоса какую-то бессвязную околесицу. В прежние годы Ярый нередко его бил, чтобы заткнулся хотя бы во время лова, но потом махнул рукой и стал оставлять в избе «на хозяйстве».

К рассвету вилькаи были на месте: на берегу Березины, где торговые гости после волока вновь спускали лодьи на воду. Отсюда путь лежал вниз по Березине до Днепра, а по нему – вверх до Свинческа. Волок заканчивался на большой поляне, обрамленной кустами. Сейчас они были еще не в полной листве, но если залечь в гущу, накрыться темными свитами и присыпать их листьями, то на взгляд с открытого места, более ярко освещенного, можно стать невидимым.

Покончив с приготовлениями, вилькаи залегли и стали ждать. Да и передохнуть маленько тоже хорошо. А луки держали под рукой…

Имея столь большую дружину, Биргир и Альдин-Ингвар решили не нанимать княжьих волоковщиков. Только на Рутавечи, где кончался прямой водный путь от Всесвячи, они наняли волокуши с лошадьми, а перевозили груз своими силами. Перетаскивать лодьи тоже предстояло самим.

Было далеко за полдень, когда волокуши с грузом достигли конца волока. Это была большая поляна истоптанной голой земли: место использовалось торговцами уже лет сто. По краям ее виднелась сплошная цепь старых кострищ, рядом лежали бревна, валялся разный мусор, обычный там, где проходит множество людей: щепки, черепки от посуды, истлевшие тряпки, кости, рыбьи головы и чешуя, изорванные черевьи. Хороший лес был давно сведен на дрова, по краям толпился кустарник, ни к чему не годный, кроме как дать тень. В жаркие летние дни это было ценно, и те, у кого было немного совести, его берегли.

За кустарником начинался болотистый лес.

Добравшись наконец до Березины, люди с облегчением вздохнули: подошли к воде, умылись. Солнце припекало почти по-летнему.

– Я останусь или ты? – спросил Биргир у Альдин-Ингвара, умывшись и вытирая воду с лица рукавом.

– Отдохни пока. Я схожу сейчас, потом пообедаем, потом ты сходишь.

Им предстояло еще не менее двух раз пройти волок туда и обратно, чтобы перетащить все свои лодьи. Как более молодой, Альдин-Ингвар предпочел дать знатному свею возможность передохнуть.

Они не могли знать, что вопрос «я или ты?» для них сейчас означал гораздо больше, чем они думали: кто останется в живых, а кто уйдет в темные подземные селения…

Биргир благодарно кивнул. Альдин-Ингвар с дружиной направился назад вдоль выложенных бревен, по которым двигались катки. На поляне осталось человек пятнадцать, считая самого Биргира.

Впервые попавший сюда, свейский ярл огляделся. Весь груз – разные дорожные припасы, снаряжение лодий, пожитки хирдманов, товар – был свален как можно ближе к реке беспорядочной кучей. Тут же лежали шлемы, щиты и прочее вооружение. Пожалуй, стоит выставить дозор, пока не вернулась основная часть дружины. Здесь уже были владения Сверкера, родственника свейских конунгов, и Биргир не ждал к себе вражды. К тому же сквозь кустарник, еще не вполне одетый листвой, нельзя было приблизиться незаметно. Но привычка к осторожности была при нем, и он обернулся – отдать приказ хирдманам снарядиться и выставить дозоры по краям поляны.

Биргир успел лишь открыть рот – в тот же миг две стрелы вонзились ему в шею и в незащищенную грудь. Стреляли Белка и Лютояр – чтобы уж точно сразу убрать вожака и оставить прочих без руководства. Одновременно упали еще человек семь – каждый тоже получил стрелу от кого-то из вилькаев. Раздалось два-три вопля: кто-то был лишь ранен, но большинство упавших, включая ярла, не подавали признаков жизни.

Оставшиеся хирдманы кинулись к сваленным вещам, хватая чьи попало щиты, и живо выстроились стеной, прикрываясь с той стороны, откуда летели стрелы.

И тут у них на глазах земля в зарослях вспучилась и выплюнула целую стаю каких-то дикого вида существ: в звериных шкурах, со звериными мордами вместо лиц. Через кусты напролом, с диким воем они ринулись на свеев. Звериное воинство не имело щитов, зато было вооружено топорами и копьями.

В мгновение ока они оказались на поляне и набросились на свеев: часть напала на строй, заставив потесниться в сторону, а часть принялась шустро рыться в сложенном грузе: переворачивать мешки и короба, потрошить тюки.

Поначалу свеи отступили, потрясенные и внезапностью нападения, и диким видом многочисленных врагов, а главное, мгновенной гибелью Биргира ярла. Некому было отдавать приказы, и все помнили только об одной, важнейшей задаче: выжить. Свеев осталось чуть не втрое меньше, чем лесных троллей, и они лишь оборонялись. К тому же тролли, не имея щитов, старались не подходить близко: наносили копьями удар куда попало и отскакивали. При этом они выли, ревели, орали, дико носились туда-сюда, чем еще усиливали впечатление, будто их тут целая сотня. Ошарашенные хирдманы едва успевали вертеть головами, готовясь отразить удар то с одной стороны, то с другой, и не сразу сообразили, что по-настоящему драться с ними тут никто не собирается.

Хирдманам было не до того, чтобы следить за троллями, потрошившими тюки. За диким шумом они и не расслышали, как кто-то из них крикнул по-славянски: «Нашел!» Поэтому и не поняли, почему тролли вдруг отхлынули и бросились назад в заросли – так же внезапно, как и выскочили оттуда. Двое тащили что-то довольно большое и тяжелое.

Видя, что противник отступает, свеи в первые мгновения устремились вдогонку. Последним отходил коренастый тролль в белой волчьей шкуре и с такой же личиной, скалящей острые зубы. С диким ревом он отбивал топором направленные к нему удары – гораздо более умело и уверенно, чем его подручные. Возле самых кустов он повернулся, намереваясь исчезнуть в ветвях. И в этот последний миг в спину ему ударила сулица: кто-то из свеев успел подхватить ее с травы и метнуть вслед убегающему.

Белый волк упал мордой вниз. Двое других оглянулись на бегу, заметили это и вернулись. Один вырвал сулицу из раны и яростно метнул ее назад, с блестящей свежей кровью на острие. Второй подхватил раненого, вскинул себе на спину и побежал в лес почти так же быстро.

Свеи, надеясь, что одержали победу, ринулись было следом, но тут же услышали знакомые грозные щелчки: рядом ударили по листьям три-четыре стрелы, закричали двое раненых. Прячась за щитами, свеи поспешно вернулись на поляну.

И все стихло. Исчезли тролли, растворились в лесу, будто их и не было. На голой земле у реки остался разворошенный груз и восемь мертвых тел… В том числе тело Биргира ярла. Когда хирдманы его подняли, стало ясно, что перевязок тут не требуется: тем первым выстрелом из кустов он был убит на месте.

Чуть опомнившись, уцелевшие свеи послали гонца вслед за Альдин-Ингваром, и тот с дружиной вернулся с полдороги. Изумленный, побледневший, осмотрел он тело Биргира, стрелы – явно местного производства – и разворошенный чужими руками груз.

– Клинки! – воскликнул он. – Где второй тюк?

Уцелевшие хирдманы только переглядывались. Альдин-Ингвар приказал пересмотреть весь груз, но сам уже не надеялся на успех: он помнил, где положили оба тюка, и теперь на месте был лишь один. Хирдманы видели, как тролли утаскивали в лес что-то тяжелое, но в тот миг не сообразили, что это может быть. Альдин-Ингвар лишь качал головой: он не мог упрекнуть людей в том, что они, оставшись без вождя, заботились о спасении своей жизни, а не чужого богатства.

Альдин-Ингвар приказал обыскать все окрестности. Надев кольчуги и шлемы, прикрываясь щитами, хирдманы разошлись по округе. Шагах в ста ниже по течению нашли поломанные камыши и следы на песке: по всему выходило, что здесь у разбойников были спрятаны челноки. Дальше было ясно лишь одно: грабители с добычей ушли вниз по течению.

Но преследовать их Альдин-Ингвар не имел возможности: его лодьи все еще оставались на том конце волока. Теперь ему только и оставалось, что разделить дружину на две части, приказать всем не снимать снаряжения и выставить дозоры не только на поляне возле оставшегося груза, но и на всем пути вдоль волока. Все это должно было изрядно замедлить прохождение. Но Альдин-Ингвар не спешил в Валгаллу вслед за Биргиром.

Хорошие же дела творятся здесь у Сверкера, если разбойники нападают на такие многочисленные, хорошо вооруженные дружины в паре переходов от княжеского городца! В эти мгновения мысль породниться со смолянским князем не казалась Альдин-Ингвару такой уж удачной.

По Березине вилькаи плыли недолго: только чтобы сбить со следа. Впереди на берегу лежала весь Стожаровичей, где им никак не стоило показываться. Именно там были украдены ночью челны, в которых вилькаи бежали с места нападения. Теперь эти челны вытащили на берег, заволокли в овраг и спешно забросали ветками. Найдут их не сразу, а значит, налетчиков еще довольно долго будут искать, спускаясь вниз по Березине.

На деле же их дальнейший путь лежал совсем в другую сторону и по другому берегу реки – напрямик через глухой лес, в сторону Каспли, близ которой находилось «логово». Кроме тюка с добычей, по двое, часто сменяясь, чтобы не терять скорости, несли тело Ярого. Лютояр лишь бегло проверил, точно ли тот убит и не надо ли перевязывать; ему запомнилось, что не надо, но смерть вожака пока еще не уложилась в его сознании.

Кроме Ярого, никто в стае не был даже ранен: невероятная удача! Ярый еще перед выходом тайком приказал Лютояру и Равдану: если будет раненый, которого не получится вытащить, придется постараться добить. Чтобы не попал в руки Сверкеровых людей и не был допрошен. Сейчас мысли рвались сразу в две противоположных стороны: добыча – и Ярый. Одна мысль несла ликование, другая – ужас, но в итоге Лютояр вовсе ничего не соображал, его лишь трясло от возбуждения.

На берегу ручья Равдан схватил его за плечо и выдохнул:

– Стой!

Они сдвинули личины на затылок и обменялись взглядом. Все было ясно без слов: отроки, составлявшие их дружину, выбивались из сил. Бессонная ночь в пути, первое в жизни настоящее сражение, бегство – все это было слишком для подростков, из которых восемнадцатилетний Равдан был старшим.

От части груза надо было избавиться. У обоих одновременно мелькнула мысль о выборе: тюк с варяжскими сокровищами или тело Ярого. И оба одновременно приняли одно и то же решение.

Не сговариваясь, Равдан и Лютояр подхватили тюк и потащили в лес. Нашли впадину между елками, затолкали туда, засыпали листьями, торопливо набросали сверху хвои и шишек, чтобы этот участок земли ничем не отличался от прочих. Бегло огляделись, запоминая место, и побежали назад. Они так и не узнали, ради чего совершали этот налет, рисковали собой и товарищами, потеряли вожака…

Дальше им предстояло нести только тело. Лютояр и Равдан еще не думали об этом, но в глубине сердца оба осознали: теперь они тут старшие и отвечают за выживание стаи.

Только глухой ночью вилькаи добрались до своего логова – двух вросших в землю избушек на краю большого оврага в глухом лесу. Здесь они положили на листву тело Ярого и наконец перевели дух. Лютояр велел разложить костер на обычном месте, между двух избушек, где коротали время по вечерам. Усевшись на бревнах у огня, отроки устало опустили руки и посмотрели друг на друга. Возбуждение первой битвы давно схлынуло, осталась лишь смертельная усталость. И все же многие улыбались: это была победа, успех, какого многим не достичь и за пятьдесят лет жизни. Они схватились с настоящими варяжскими хирдманами, опытными зрелыми воинами, которые обучались искусству владеть оружием всю жизнь. И они, чумазые отроки в звериных шкурах, победили! А что напали из засады и превосходящим числом – так надо было как-то возместить недостаток сил и уменья.

– Вот что, братья! – заговорил Лютояр. – Мы все молодцы, каких свет не видывал. Но за такие дела… Князь сильно осерчает и будет землю рыть. Поэтому вот что: брысь все по домам.

Вилькаи недовольно загудели. Еще третьего дня многие с нетерпением ждали дня Велес Затвори-Пасть: соскучившись за зиму, мечтали о возвращении в родные веси, в семьи, к мамкам и батькам, а кто и к невестам. Но сейчас, после налета, им гораздо приятнее было находиться здесь, в лесу, среди побратимов, товарищей и свидетелей их удали.

– Князь будет искать виноватых! – вразумлял Лютояр. – Отправит людей по весям. И вот надо, чтобы вы все к тому дню уже были дома! Спросит у отцов: чьи сыновья в вилькаях были этой зимой? Что видели? Отцы скажут: наши все дома, чурами клянемся! Вон они, считай по головам. Вас самих-то едва ли спросят…

– А спросят, делай глупое лицо и говори: ничего не знаю! – подхватил Равдан и для примера сделал это самое глупое лицо.

Отроки засмеялись.

– А как же… – Хорек, невысокий шестнадцатилетний парень, славившийся умением очень точно метать в цель ножи, кивнул на тело Ярого. – Проводить же надо вожака.

Тело лежало поодаль от костра, чуть за гранью тьмы, и лишь иногда отсвет пламени будто набрасывал на него прозрачное золотисто-багряное одеяло. Равдан и Лютояр уложили его на спину и выпрямили руки; глаза вовремя не успели закрыть, и теперь на веки пришлось положить по камешку.

Двое старших переглянулись.

– Мы с Радохой проводим, – сказал Лютояр. – Ведьму-рагану позовем, она все устроит как следует. Как полагается.

На лицах читалось осуждение, и Лютояр добавил:

– Поймите, братья, если нас в этом деле заподозрят, никому головы не сносить. И мы пропадем, и родичам еще достанется.

– А как же ты? – Рысь посмотрел на Равдана.

– Я, если будет большой шум, домой не вернусь.

Эта мысль на миг принесла Равдану облегчение. Он всякий год подумывал остаться в лесу навсегда и не разлучаться с Лютояром, с которым они вместе росли. Но именно Лютояр почему-то был против и убеждал, что кому-кому, но Равдану обязательно следует сохранять связь с родом. Только не объяснял почему.

– Так что сейчас всем спать, а завтра подниму до зари – и по домам, – закончил Лютояр.

Все послушно встали. Лесная жизнь полна превратностей, и Ярый заранее всем объявил, что случись ему погибнуть внезапно, его преемником станет Лютояр. Так что никаких споров о главенстве не ожидалось.

– А что же там было-то? – уже уходя, обернулся Горностай. – Ну, в поклаже этой?

– Я трогал – длинное что-то и твердое! – вспомнил Зубец.

– Слитки серебра! – вытаращив глаза, предположил Швейка.

Лютояр и Равдан переглянулись. Они тоже не знали, что было в тюке.

– Отцы ведь спросят! – напомнил Равдан. – Подавай, скажут, нашу долю!

При упоминании «доли» лица вновь переменились. В сказаниях незапамятной древности удалые молодцы всегда привозили из набегов полну коробушку всякого добра: серебра-золота, каменьев самоцветных, белых паволок, черных куниц, красных девиц. И всякому уже мерещилось, как он бы принес и выложил перед старшими родичами… гривну серебра! И неважно, что никто тут не знал, как ей, этой гривне, полагается выглядеть и вообще – это сколько?

Лютояр стиснул зубы, отчего его худощавое продолговатое лицо приобрело чеканное и суровое выражение. Если это, – то, что лежит под слоем листьев на берегу Березины, – и можно поделить и раздать, то тут уж непременно по весям и гнездам поползут слухи. Стоит одной бабе увидеть эти «слитки серебра» и проболтаться, вскоре об этом будут знать в Свинческе. И тогда… Лютояр красноречиво провел пальцем под подбородком, намекая на неизбежный исход.

– Вот что! – наконец решил он под взглядом восемнадцати пар глаз. – Если сейчас поделим, то князь уже завтра будет обо всем знать. А сделаем мы вот что: выждем, пока шум уляжется. И на Корочун, когда будем обходить гнезда, каждому в дом его долю принесем. Дальше пусть отцы распоряжаются.

На лицах отразилось разочарование, но Равдан махнул рукой, отсылая парней, и те разошлись.

Равдан и Лютояр снова сели к огню. Они молчали. В «логове» негде было хранить тело Ярого, и оставалось лишь сторожить его по очереди от зверей до самого погребения. Только теперь, когда схлынуло возбуждение после налета и бегства, они осознали случившееся. Старый вожак покинул стаю, и это насовсем. Даже Равдан видел в нем своего второго, «зимнего» отца, под началом которого проводил половину своей жизни вот уже шесть лет. Что же касается Лютояра, то для него Ярый с семи лет был единственным отцом, и именно ему Лютояр и его мать были обязаны тем, что вообще сумели выжить.

Догадываясь, что сейчас на сердце у товарища, Равдан иногда украдкой поглядывал на него. Лицо Лютояра было неподвижно, а мысли, судя по глазам, были где-то очень далеко. Будто искали след ушедшего вождя на невидимых тропах в Навь…

Ведома не удивилась, на следующее утро после своей встречи с Ведьмой-раганой узнав, что княгиня еще спозаранок ушла в лес. Та порой ходила за травами, но обычно брала с собой дочерей. Не подав вида, будто заметила нечто необычное, Ведома тем не менее была уверена: мать отправилась искать Ведьму-рагану.

Ее догадки подтвердились, когда Гостислава воротилась под вечер, явно усталая, пахнущая лесом, с промокшими ногами и пустой корзиной, в которой лишь набралось немного лесного сора. Но никто не задал ей вопросов. Исподтишка наблюдая, Ведома видела, что мать очень взволнована прогулкой, хоть и пытается это скрыть. Какую бы цель она ни ставила себе, сходила определенно не попусту.

Но еще через несколько дней все эти раздумья забылись. Однажды под вечер в Свинческ прибыл обоз с ужасной вестью: на Рутавецком волоке его ограбили и при налете был убит посол к Сверкеру от свейских конунгов!

Когда прибежали с пристани, Ведома устремилась туда вместе с челядью и дружиной. Среди их груза было семь-восемь мертвых тел: завернутые в плащи, они уже не напоминали даже бывших людей.

Еще выгружали раненых. Распоряжался всем рослый молодой мужчина со светлыми волосами и такой же бородкой.

– Сколько у вас раненых? – спросила у него Ведома. – Тяжелые есть?

– Пятеро. – Он остановил на ней взгляд, но явно не понял, кто она такая. – У вас есть хорошие лекари?

– Лучше моей бабки еще не бывало! – с гордостью заверила она. – Пусть несут за мной!

Махнула рукой в сторону городца и пошла, показывая дорогу к гостевому дому.

К удивлению дочери, Гостислава тоже вышла во двор, бросив свою пряжу, и приняла участие в хлопотах: распоряжалась, кого куда нести, что из еды готовить. Поскольку погибший посол ехал к самому Сверкеру от родичей, то и принимать его людей приходилось на княжьем дворе.

Не сразу решили, куда нести знатного покойника, но Грим, старший княжий воевода, велел положить в бане для дружины и челяди: все равно нужно обмывать. Сюда же пока занесли раненых свеев.

Пока обмывали раны, Ведому отыскал Асгейр, Сверкеров хирдман:

– Конунг требует, чтобы пришла хоть одна хозяйка. У него сидит сам ладожский ярл, а его некому угощать!

Ведома оглянулась на бабку Рагнору: та склонилась над каким-то стонущим свеем. Неудачливое посольство ехало от места битвы три дня, иные раны пострадавших загноились, двое приехали с лихорадкой, один – в беспамятстве. Старуха здесь была полезнее, как несравненно более опытная лекарка. А подать пироги и пиво Хакону ярлу справится и девушка. Ведома бросила тряпку, которой вытирала руки, и побежала переодеваться.

Князь принимал гостей в гриднице – длинной избе, где жила его младшая дружина, и здесь же устраивались пиры. Ведома не робела перед чужими людьми: ей нередко приходилось приветствовать отцовых гостей и выполнять обязанности хозяйки. Вот уже пятый год, с тех пор как ей исполнилось двенадцать и она впервые надела одежду взрослой девушки.

Когда Ведома вошла во главе трех служанок, на ней было белое варяжское платье из тонкой шерсти с синей вышивкой, синий хенгерок с крупными застежками на плечах, а между ними висела нить синих стеклянных и граненых хрустальных бус с многочисленными серебряными привесками. Голову ее украшал, как было принято в здешних местах, венец из бронзовых свитеней и пластин с подвесками на длинных цепочках. За ней Нежанка и еще две челядинки несли черный фризский кувшин, серебряные кубки ромейской работы, расписные хвалынские блюда.

Здесь же обнаружился Воротило – старейшина Стожаровичей, которым принадлежала первая весь на Березине после Рутавецкого волока. В былые веки Стожаровичи не раз ходили ратью на Иногостичей, жителей верховий Рутавечи, деля с ними право обслуживать волок и взимать за это плату. Потом пришел варяг Сверкер и «примирил» их, забрав волок себе.

Перед хозяйским местом прямо на столе лежал большой тюк, обернутый промасленной кожей и плотно обвязанный веревками. При появлении Ведомы разговор замер, все гости уставились на нее. Она хотела поприветствовать их, но запнулась от неожиданности: ей навстречу поднялся тот рослый мужчина с пристани, еще в той же простой и помятой дорожной одежде.

Ведома быстро окинула взглядом людей на скамьях. Где же Хакон? Ведь говорили, что он приехал.

Отец молча сделал ей знак поставить угощение на стол. Она повиновалась, бросая вопросительные взгляды то на него, то на гостя. Это точно не Хакон: того она видела несколько лет назад, и он был весьма стар. А этот, пожалуй, был старше ее не более чем лет на пять. Почему же ей сказали про ладожского ярла? Однако молодой гость сидит именно на том почетном месте, куда Сверкер посадил бы ладожского ярла, и отец почтителен с ним, невзирая на неприглядную одежду.

Пока Ведома оставалась в гриднице, показывая служанкам, что куда ставить, молодой гость то и дело на нее поглядывал. По его открытому лицу было видно, что он очень хочет задать хозяину вопрос, но это было бы невежливо, и он молчал.

Нападение, смерть Биргира и ее следствия – все это отвлекло Альдин-Ингвара, он и думать забыл о своем замысле поискать в Свинческе невесту. Когда же в гридницу вошла нарядно одетая девушка с белыми руками и гордой осанкой, он даже не сразу осознал, что уже видел сегодня мельком это сосредоточенное лицо с тонкими чертами и чуть вздернутым носиком – сначала на пристани, потом в гостевом доме, когда заходил приглядеть, куда переносят, как устраивают и оказывают помощь раненым. Но там девушка была одета в обычную белую вздевалку, с косынкой на голове, с косой, заткнутой сзади за пояс, чтобы не падала под руки, и ему не пришло в голову, что здесь есть кто-то, кроме челяди.

Теперь же она появилась в ярких одеждах и дорогих уборах, и он понял, что напрасно не поклонился. Она не могла быть никем иным, кроме как дочерью Сверкера – той самой, которую он надеялся здесь найти.

И она, пожалуй, оправдывала такое долгое и опасное путешествие не только своим знатным происхождением. От вида ее лица у каждого становилось хорошо на душе, как перед целым полем белых нивяниц с золотым глазком, а строгое и решительное выражение этого юного лица вызывало желание улыбнуться.

– Продолжай, прошу тебя. – Голос Сверкера вернул гостя к разговору.

Блюда были расставлены, хозяин знаком отослал дочь. И она покорно удалилась, даже не оглянувшись.

Когда девушка уходила, Альдин-Ингвару потребовалась вся сила воли, чтобы не смотреть ей вслед, а сосредоточиться на лице хозяина. Сверкеру сыну Олава, пожалуй, немного не хватало до сорока годов; ростом и мощью сложения он не поражал, но твердый взгляд серых глаз показывал, что свое место он занимает в этой жизни не случайно. Он уже начал лысеть, поэтому лоб простирался на половину пути до затылка, зато оставшиеся чуть седоватые волосы красиво падали на плечи. Борода была опрятно подстрижена и подчеркивала жесткие очертания подбородка.

В обычное время Сверкер держался невозмутимо и снисходительно, хотя в этой снисходительности было больше презрения, чем доброты. Сейчас же он с трудом сдерживал негодование. В его землях, в двух-трех переходах от Свинческа, опять завелись разбойники! И такие наглые, что напали на обоз, возглавляемый двумя знатными людьми! Убит посланец от его, Сверкера, родича – конунга свеев! Пропал ценнейший груз! И все это произошло на глазах молодого ладожского ярла! Чем смолянский князь не угодил богам? По сравнению со всеми этими неприятностями то, что ладожанин увидел его дочь, которую пять лет от него прятали, было такой мелочью, что Сверкер не обратил на это внимания.

– Я немедленно прикажу готовить погребение Биргира ярла, – сквозь зубы процедил он. – И завтра же отправлю людей искать пропажу. И разбойников. Клянусь, Ингвар ярл, если… когда я их поймаю, я сдеру с них не только звериные, но и собственные их шкуры!

– Это не наши! – продолжал твердить Воротило. – Наши уж сколько лет не шалят! Вот чуры видят: это озерские! Нарочно на моей земле разбой затеяли, чтобы и мне, и тебе на кривое веретено напрясть! У них ищи твои клинки! С них спрашивай!

За эти три дня он уже нашел свои челны: их исчезновение обнаружили еще утром, а потом, когда к Стожаровичам приехал сам Альдин-Ингвар, они легко связали пропажу челнов с нападением. Но ничего об этом не сказали Альдин-Ингвару, понимая, что их обвинят в первую очередь. Уже после его отъезда вниз по реке Стожаровичи нашли в лесу свои челны, водворили на место и сделали вид, что у них ничего не пропадало.

– Кто бы это ни был, я их найду! – заверил Сверкер. – Я не допущу, чтобы на моих землях убивали торговых людей и тем более послов! На безопасности торговли держится весь Восточный путь. И если уж боги доверили мне такую важную его часть, я их не разочарую. Теперь, Ингвар ярл, прошу тебя отдохнуть. Вечером мы еще раз поговорим с людьми, и наше дело сдвинется с места.

Назавтра Сверкер, несмотря на все неприятности, был обязан дать пир в честь такого гостя, как ладожский воевода. Перед наступлением вечера его жена, княгиня Гостислава, вышла из избы, одетая в цветное ромейское платье и с украшениями. Впервые за двенадцать лет она сняла «печальную сряду»! Увидев это, Сверкер застыл столбом посреди двора, хотя обычно тщательно скрывал, если ему случалось удивляться.

– Тебе, батюшка, нынче хозяйка нужна, – сказала Гостислава, оправляя серебряные заушницы с подвесками, от которых совсем отвыкла. – Буду твоих гостей угощать.

– Хозяйка была мне нужна и все эти двенадцать лет, – пробормотал Сверкер. – Но… я рад.

Это было весьма кстати: перед лицом свалившихся бед было очень важно показать и приезжим, и своим, что хотя бы дома у него все хорошо и знатная жена готова его поддержать. Не то чтобы он поверил, будто в Гостиславе проснулось сострадание к мужу. Скорее решил, что ей просто надоело сидеть в темном углу, двенадцать лет в одном и том же убогом платье. Молодость прошла в темноте, там и жизнь пройдет!

Но на сей раз проницательный Сверкер ошибся. От вечной печали Гостиславу пробудила встреча с Ведьмой-раганой и ее намеки насчет жениха для Ведомы. И теперь эти разбойники… И молодой ладожский воевода – тот, с кем Сверкер точно не хотел родниться, а тот взял и приехал, и уже повидался с Ведомой!

Гостислава не представляла ясно, что происходит и к чему это может привести, но понимала: сидеть в углу больше нельзя. Оттуда слишком плохо видно. Судьба вспомнила о ее дочерях, и если она хочет уберечь их, то нужно быть в гуще жизни и знать, что творится. И вмешаться, если потребуется. Поэтому княгиня наконец открыла укладки и вытащила помятые цветные наряды, переложенные горькой полынью. Велела Нориме отчистить почерневшие серебряные заушницы, браслеты и перстни. Разгладить шелковые убрусы, полученные еще в приданое. У смолянских кривичей есть княгиня!

Ведома, такая же нарядная, только в варяжском платье, встретила ее перед дверями и вскрикнула от неожиданности, не поняв сразу, что это за богато одетая женщина вдруг появилась у нее дома. Гостислава только усмехнулась. Теперь, если они все три, считая Рагнору, в цветном платье встанут у почетного стола на пиру, всякий увидит, что удачу Сверкера оберегают все три суденицы: дева, мать и старуха.

Но порадовать гостей этим долгожданным зрелищем не получилось: Ведому отец с пира отослал. Обрадованный, что жена опомнилась и принялась за обязанности хозяйки, он взял себя в руки и сообразил: дочери незачем красоваться перед молодым ладожским воеводой. А тот, уже переодетый в синюю рубаху и синий же кафтан, отделанный светлым узорным шелком, вымытый в бане и с расчесанными золотистыми волосами и бородкой, был так хорош, что это отметил даже Сверкер.

И гость постоянно поглядывал на дверь, будто ждал кого-то. Понятно кого! Сверкер уже проклинал вчерашний день, когда, отвлеченный свалившимися бедами, позволил дочери показаться Ингвару ладожскому на глаза. Пять лет он следил за тем, чтобы этого не случилось, и запрещал Ведоме выходить при ладожанах или киевлянах.

Как человек учтивый, Альдин-Ингвар привез подарки хозяину и его семье. К счастью, они при нападении не пострадали, и он выложил на скамью тонкое фризское сукно, узорную тканую тесьму с золотой и серебряной нитью, головное покрывало, вышитое золотом, ирландской работы красивый стаканчик из серебра. Старая Рагнора была довольна, даже Гостислава благосклонно кивнула – она еще не привыкла заново к тому, что все это ей может пригодиться.

– А твоим дочерям ты не позволяешь принимать дары самим? – улыбнулся Альдин-Ингвар хозяину.

– Ты необычайно щедр! – улыбнулся тот в ответ. – Хотя многие бы на твоем месте приберегли такие дорогие вещи для собственных надобностей. Я ведь знаю, что ты обручен с дочерью покойного Бьёрна, моего родича. Наверное, она уже взрослая девушка, и ты намерен вскоре назначить свадьбу?

Этим он хотел напомнить гостю, что тому нет нужды пялить глаза на посторонних девушек. Само обручение Альдин-Ингвара не успокаивало Сверкера: это еще не свадьба. Имея одну жену королевского рода, ко второй такой же обычно не сватаются, но обручение – это всего лишь слова. Сын старого Хакона не похож на человека, который легко забывает обещания, но Ведома – красивая девушка, а от любви и не такие люди теряли голову.

Альдин-Ингвар переменился в лице. Подарки для Сверкеровых женщин он достал из ларей, где все эти года любовно собирал дары для будущей жены. Но он так привык связывать вид этих вещей с мыслями о Фрейлауг – той, какой он себе ее воображал, – что сейчас они лишь огорчали его, и хотелось порадовать ими кого-нибудь другого.

– Ты еще не знаешь, какое несчастье меня постигло, – мягко произнес он, давая понять, что не сердится на собеседника за это напоминание. – Моя свадьба должна была состояться этим летом. Я посылал за невестой, но мне привезли печальную весть: дочь Олава умерла заодно со своим дедом, Бьёрном конунгом. А его другие дочери еще слишком малы, чтобы взрослый мужчина мог их дожидаться.

– Какое горе! – Сверкер покачал головой, и впрямь огорченный, что так некстати навел разговор именно на то, чего хотел избежать. – Какая неприятность! Это был бы такой замечательный брак. Ведь вы были обручены несколько лет назад?

– Семь лет. Это и впрямь очень сильно меня огорчило. И если бы… Биргир ярл добрался до твоего дома невредимым, он бы сам рассказал, какой совет мне прислали Олав и Эйрик конунги.

– Что за совет? – пришлось спросить Сверкеру.

– Конунги Олав и Эйрик, поскольку у них больше нет подходящих мне дочерей, передали, что были бы рады увидеть моей женой другую свою родственницу. И они имели в виду твою дочь. Если подумать, это был бы даже более удачный союз, поскольку связал бы родством и нас с тобой, и свейских конунгов. К тому же мы с тобой если и не соседи, то живем на речной части Восточного пути и имеем общие выгоды. Не хотел бы ты подумать о такой возможности?

Альдин-Ингвар не требовал ответа прямо сейчас, отлично понимая, что такие дела быстро не решаются. А Сверкер изобразил на лице гораздо более сильную озадаченность, чем испытывал. Неожиданностью для него это сватовство не стало, но он ни за что бы в этом не признался, выигрывая время.

– Ведь твоя дочь не обручена? – добил его Альдин-Ингвар.

– Моя мать не желает, чтобы эту девушку слишком рано выдали замуж! Ей еще предстоит кое-чему научиться, чтобы унаследовать мудрость своей бабки.

– Ей рано обручаться! – поддержала своего сына Рагнора.

– Рано? – изумился гость. – Я видел ее: это совсем взрослая и очень толковая девушка.

– Так и есть, – согласилась Рагнора. – Моя внучка толковее многих из тех, кто ее на десять лет старше. Но как раз поэтому мы не торопимся сбыть ее с рук. Я должна обучить ее как можно полнее всему тому, что знаю сама. Мне известно, что до моей смерти ждать уже не так долго, и я должна спешить передать ей свои знания. Мы не выдадим ее замуж, пока она не обучится всему, что знаю я.

Альдин-Ингвар подумал, что для этого бедной девушке придется стать такой же старой и морщинистой, но промолчал. Вместо этого он пристально взглянул Сверкеру в глаза. То, что сказала старуха, следовало счесть решительным отказом. Но смолянский князь – все же Сверкер, а не его мать. И если все девушки сидели бы дома, пока не станут мудрее седых старух, то не удалось бы сыграть ни одной свадьбы.

– После того, что я здесь видел… – мягко, но уверенно заговорил Альдин-Ингвар, – никто не усомнится в том, как важно всем князьям Восточного пути быть заодно и не допускать разгула лихих людей. Каждый из нас оберегает безопасность торговых путей в своих землях, но если мы будем заедино, то выиграют все. От диких квеннов в оленьих шкурах до чернобородых сарацин в цветных шелках. Если здесь, у нас, на Днепре и Волхове все спокойно, то и квенны смогут носить шелка, а сарацины – мех ледового медведя. Ты понимаешь это не хуже меня. И раз уж судьба свела нас в такой печальный час, когда моя прежняя невеста умерла, а тебе пригодится помощь, это нужно понять как знак.

– Может быть, уважаемый гость оставит разбирать знаки богов тем, кто более к тому привычен? – ехидно осведомилась Рагнора.

Альдин-Ингвар посмотрел на нее. В отличие от внучки, с бабкой он был знаком давным-давно: с тех пор как двенадцатилетним отроком впервые ехал с Волхова на Днепр, чтобы принять участие в походе своего дяди, Ингвара киевского, на ромеев. Несмотря на возраст, Рагнора была еще по-своему хороша собой: каждый признал бы, что редко удается встретить такую красивую старуху. Совершенно седые волосы были убраны под покрывало с серебряной вышивкой, черты морщинистого лица сохраняли правильность, а пристальный взгляд светло-серых глаз был, казалось, вечно устремлен на нечто далекое и очень важное. Альдин-Ингвар мельком отметил, что, при внешнем сходстве с матерью, эти глаза и взгляд дочь Сверкера, похоже, унаследовала от бабки. Вид у Рагноры был уверенный, величественный, властный – и не зная ее, сразу поймешь, что перед тобой женщина королевского рода.

«Моя мать – дочь Харальда Прекрасноволосого, самого могущественного из конунгов Северного пути!» – сказал ему Сверкер еще в ту давнюю их первую встречу. «У меня было девять сестер, но в живых осталась я одна, – добавила Рагнора. – И тебе, быть может, известно, что все потомки Харальда конунга по мужской ветви носят звание конунгов, а по женской – ярлов».

Что ни говори, у Рагноры были причины гордиться своим родом. И ее внучка не из тех, кого можно отдать кому попало. И все же почему Сверкер и его мать столько лет прятали от него такое сокровище?

– И будьте уверены, я сумею оценить и знатность такой жены, и ее мудрость. – Альдин-Ингвар издалека поклонился старухе.

– Я… – Сверкер подавлял досаду, желая сказать, что без посторонней помощи справится со своими делами, но именно сейчас это прозвучало бы пустым бахвальством. – Как долго ты еще намерен здесь пробыть? Отсюда ты вернешься домой или поедешь дальше?

– Я намеревался доехать до Киева и посоветоваться об этом деле с моим родичем, киевским князем Ингваром. Думаю, он одобрит такое родство.

Альдин-Ингвар говорил спокойно и учтиво, но этот намек можно было расценить как угрозу в случае отказа – и именно так Сверкер его понял. Стараясь не подать вида, Сверкер был близок к желанию проклясть тот час, когда Гостислава родила дочь вместо сына и тем одарила его будущими соперниками вместо наследника.

– Это отличная мысль! – едва не скрипя зубами, с напускной веселостью воскликнул он. – Тебе непременно следует посоветоваться с Ингваром. Все же он старший твой родич, и теперь, когда твоего отца уже нет… Подождем, что он скажет. И когда поедешь назад, мы окончательно решим это дело!

Этим Альдин-Ингвар и удовлетворился. Как человек благоразумный, он понимал, что иного не приходилось ждать: люди его рода и положения не женятся впопыхах. И если ему удастся найти замену умершей невесте ранее, чем минует год, то он сможет считать себя очень удачливым человеком!

Для свадеб пока было не время, гостям и хозяевам приходилось готовиться к иному торжеству. Биргир ярл был не первым и не последним уроженцем Северных стран, которому предстояло найти посмертный дом на Восточном пути. Уже прошло три дня после его смерти, затягивать с погребением не стоило, и назавтра же Сверкер приказал готовить могилу. Покойника привезли в дорожной одежде, но теперь раздели, обмыли, и Рагнора сама отобрала среди его вещей наилучшие: сорочку из белого льна, рубаху из тонкой зеленой шерсти, кафтан с бронзовыми пуговицами, воротничком из куньего меха и золотной тесьмой на груди.

Такие же могилы для богатых и знатных королевских людей сооружались и в других похожих местах: в виках на Бьёрко или в Хейтабю в Ютландии. Рагнора присмотрела подходящее место – среди могил людей из Свеаланда, умерших здесь в последние полвека. Велела разметить и выкопать просторную прямоугольную яму: пять-шесть шагов в длину и ширину. По углам вбили столбы, между ними выложили стены из горбыля. Толстыми досками покрыли пол. Вдоль стен расставили ларь, в который уложили треть добра, взятого Биргиром в поездку, поставили скамью, покрытую шкурами. В самой середине установили особое сиденье со спинкой, ожидающее покойника. Альдин-Ингвар предложил купить рабыню и подарить Биргиру, но Сверкер, как более близкий покойному человек, счел такой расход излишним. Если оставшиеся в Свеаланде родичи сочтут нужным, потом отправят рабыню следом сами.

Подготовка заняла не один день. Покойник в это время лежал в холодном погребе, обложенный полынью и иными травами, отгоняющими нечисть, а ему готовили прощальный пир.

Князь и его люди были в это время заняты другим делом: поиском разбойников и пропажи. На другой же день после приезда Альдин-Ингвара Сверкер разослал кметей по лесам вдоль волока, опрашивал жителей ближайших весей, но никто ничего не знал. Или не сознался. Понимая, кто его сильнее всех не любит, князь приказал обыскать веси Озеричей, Стожаровичей и Иногостичей. Грабители унесли только тюк с рейнскими клинками, а подобная дорогая и приметная вещь не могла бы попасть к кривичам никаким другим образом!

Поиски продолжались не один день, но проку не было. Ни одного клинка, вообще ни одного меча найти в весях не удалось. К тому же смоляне, узнав о цели поисков, так искренне удивлялись, что даже воевода Грим поверил: они никаких рейнских клинков в глаза не видели.

По рассказу уцелевших хирдманов Биргира Сверкер понял, что нападали, скорее всего, вилькаи. Но к тому времени как его люди отправились на поиски, все отроки, отправляемые в лес, уже были дома. И родичи клялись, разумеется, что дома они давным-давно.

– Мало ли кто в шкуры станет рядиться! – с возмущением говорил Краян, старейшина Озеричей. – На Корочун все подряд в шкурах, любой мог надеть! А мы теперь за всякого лиходея отечай! Нам и так лиха досталось…

Сами хирдманы, видевшие нападавших, склонялись скорее к тому, что это были взрослые, зрелые мужчины. Но они не видели ни одного лица и никого не брались опознавать. А возможных виновников в округе было слишком много, чтобы даже Сверкер решился выдвигать обвинения и звать на божий суд.

А раз уж никто из смертных не мог помочь в поисках злодеев, оставалось спросить у духов. И на этот счет не было лучшей умелицы, чем старая Рагнора.

– Сегодня вечером ты мне понадобишься, – как-то в эти дни сказала Рагнора Ведоме. – Будешь петь. Твой отец хочет, чтобы я спросила духов о тех разбойниках… и еще кое о чем. Пойдем на курганы, как стемнеет.

Ведома лишь кивнула. Бабка давно обучила ее песне, призывающей духов, и она уже не раз помогала в этом деле, но при воспоминании ее пробирала дрожь.

Сколько Ведома помнила, бабка всегда ходила говорить с духами на одно и то же место – Хрингов курган. Там был похоронен сожженный в лодье Хринг ярл, предшественник Олава и Сверкера. Хринг благополучно прожил здесь более десяти лет, но, став слишком дряхлым для сражений, послал на Бьёрко поискать себе замену. Рагнора приходилась Хрингу родственницей по матери, поэтому до нее весть дошла довольно быстро, и они с Олавом увидели в этом подходящий случай раздобыть славу и добычу. Они незамедлительно пустились в путь – ближайшей же весной, со всем имуществом, состоящим из

доспехов, мечей,

скота и приплода,

сокровищ казны,

жерновов скрипящих,

рабов и рабынь

с их ребятами вместе[8].

А главное, с дружиной из пятидесяти копий и годовалым сыном Сверкером. Но Хринг их не дождался: умер в конце зимы. Возможно, поэтому смолянские старейшины во главе с тогдашним князем Станиславом сразу приняли нового вождя, не желая оставить торжище без защиты. И на воеводу Олава у них не было причин жаловаться.

Благодаря родству со старым Хрингом можно было считать, что Сверкер принадлежит уже к третьему поколению здешних властителей – на чем он тоже впоследствии, наряду с женитьбой на Гостиславе, обосновал свои права. Хринга считали покровителем рода и неизменно приносили жертвы на его могиле в положенные для поминания дни. За него Сверкер поднимал первый рог «за предков» на йоль и во время осеннего пира. И когда Рагноре в ее таинственных делах требовалось покровительство иномирных сил, она тоже обращалась к нему.

Для встреч с покровителем рода Рагнора всегда наряжалась в лучшие одежды, будто на пир, и от Ведомы требовала того же. Ведома не бывала в Бьёрко, но Рагнора следила, чтобы внучка «не посрамила свой род», и приказывала шить ей варяжское платье с шелковой отделкой на всю грудь. Приезжающих знатных гостей она всегда расспрашивала, как были одеты королевы и иные виденные ими выдающиеся женщины Северных стран, и на пиру женщины из семьи Сверкера выглядели не хуже, чем жены и дочери свейских и датских конунгов. Вот и сейчас на Рагноре было синее платье, темно-красный хенгерок и ради вечерней прохлады коричневый кафтан с отделкой рыжим шелком и куньим мехом. Между золоченых застежек блестели стеклянные бусы в три ряда, на голове посверкивало золотое шитье покрывала. Ведома снова оделась в белую шерсть с синей вышивкой, в которой встречала Альдин-Ингвара, и тоже надела кафтан – зеленый.

– Опять бабка собралась мертвецов тревожить? – спросила ее мать.

– Хочет вызнать… про лихих людей.

– Не страшно тебе?

– Да бабка… – Ведома оглянулась, – сама всех мертвецов распугает.

– Уж это точно, – сдержанно обронила Гостислава.

С юности она опасалась свою свекровь, потом стала не шутя бояться, а потом возненавидела. Ибо в той вражде, что погубила ее род, была немалая заслуга Рагноры. Поначалу князь Ведомил отказался выдавать свою дочь за Сверкера, и Рагнора не раз при свидетелях приговаривала: «Посмотрим, сумеет ли он найти других женихов» или «Едва ли сватовство к этой девушке принесет людям счастье». И когда сперва один, потом другой избранный князем жених внезапно погибли – второй прямо во время поездки за невестой! – Рагнора лишь усмехалась с таким видом, дескать, чего и было ожидать. В конце концов, уже после женитьбы Сверкера, разгневанные жители округи однажды попытались напасть на Свинческ, чтобы расправиться с ведьмой, но были встречены плотным строем дружины; в побоище вмешался князь…

– Зайди ко мне, как воротишься, – наконец решилась Гостислава. – Расскажу тебе кое-что важное.

Когда Рагнора и ее внучка в сумерках отправились в путь, их провожали трое челядинов; один нес черного петуха в мешке. Позади шла Белча с небольшим сиденьем на трех ножках. Они вышли на жальник, миновали уже готовую могилу для Биргира и мимо сотен больших и малых насыпей добрались до Хрингова кургана…

Когда почти сорок лет назад тогда еще юная королева Рагнора прибыла сюда впервые, кургана не было – лишь широкая проплешина перекопанной и утоптанной земли, поверх которой чернело широкое пятно кострища. Как вождя, Хринга отправили к предкам в лодье с рабыней и добром, с черной собакой и черным петухом. Корабль в дружине – один на всех, и уйти на нем имеет право лишь тот, кто его водил. Олав и Рагнора жалели, что не застали Хринга в живых, но позаботились о том, чтобы над его могилой был возведен высокий курган. На это ушло немало времени, но дело того стоило. Дух Хринга был благодарен незнакомым родичам за такую честь и, когда Рагноре требовалась помощь и совет, всегда откликался.

При жизни Ведомы Хрингов курган был уже так высок, как сейчас. Поэтому и сам старый вождь, умерший лет за двадцать пять до ее рождения, представлялся ей одним из тех волотов, на костях которых стоит мир. Но думать о нем было странно: ведь Хринг родился так далеко отсюда, но прахом своим укрепил силу этой земли. И таких – представителей разноязыкого племени русь, здесь было немало. Целые дружины. Каждый из обычных людей где родился, там и пригодился, но эти почему-то хотели «пригодиться» очень далеко от родных мест. Что гнало их сюда: нужда, жажда наживы и славы, чужая воля? Просто неуемное любопытство и желание найти край земли, предел собственных сил и возможностей? Хринг был из таких. И ее дед с бабкой, Олав и Рагнора, – тоже.

– А почему? – вдруг спросила Ведома у Рагноры, которая остановилась передохнуть, приблизившись к подножию кургана. Челядины уже отошли, поставив трехногое сиденье и положив корзину с петухом в мешке. – Почему вы с дедом Олавом решили приехать жить сюда, на Днепр, к смолянам?

Рагнора посмотрела на нее – пристально и с неким насмешливым одобрением.

– Вот как! Этот вопрос наконец пришел тебе в голову! Не «зачем», а «почему»! На вопрос «зачем» многие отвечают «за богатством, властью и славой», и они правы. Но вопрос «почему» куда важнее. Пятьсот лет назад мои предки научились строить корабли, которые могли поднять население целой усадьбы – мужчин, женщин, детей и скотину. И с тех пор они все время ищут новые места, где можно эту усадьбу возвести. А мы – потомки богов. Через род Будлингов мы происходим от турса Форниота, а через Скъёльдунгов – от Одина. Но называть себя потомком богов имеет право лишь тот, кто всеми силами стремится сделать в жизни так же много, как они. Всегда ищет способ совершить подвиг, потеснить йотунов, раздвинуть границы мира людей. Тот, кто лишь сидит на славе своих предков, болтая праздными ногами, будто невеста на ларе с приданым, – будет забыт. Истинные потомки богов всегда идут вслед за ними, чтобы оставить своим внукам мир больше того, чем сами унаследовали. Мой дед Хальвдан Черный подчинил себе десяток конунгов Северного пути, а мой отец Харальд пошел еще дальше – он остался в нем единственным конунгом! А среди наших более далеких предков были и такие, что владели всеми известными им землями – даже и здесь, в Гардах. Я с юности стремилась к тому, чтобы не посрамить их, и Олав был таков. Потому я и избрала его своим супругом и отцом для моих детей. И мы пошли еще дальше. Мы могли попытаться завоевать побольше земель в Северных странах, но мы поступили иначе. Мы сразу шагнули через море и сделали известный мир гораздо шире. Приехали сюда и сорок лет делали так, чтобы и другие люди могли ездить от квеннов до сарацин. И когда тело моего сына, вслед за моим мужем, сожгут в лодье с мечом и топором у правой руки, ему будет не стыдно взглянуть в единственный глаз Отца Побед. Хотела бы я, чтобы вам, моим внучкам, достались такие же мужья!

– Может быть, Альдин-Ингвар? – с надеждой спросила Ведома. – Ведь он через Харальда Боезуба тоже принадлежит к Скъёльдунгам и ведет свой род от Одина.

– Это он тебе нахвастался? – недовольно ответила Рагнора. – Столь знатным людям, как мы и он, не следует слишком сближаться – каждому из них требуется много свободного места вокруг, иначе не миновать беды!

Рагнора помрачнела и замолчала. Двадцать лет назад она расставила ловушку для смолянского князя: путем женитьбы на Гостиславе Сверкер стал его наследником. Теперь, похоже, судьба расставила ту же ловушку ему самому: при отсутствии сыновей его власть мог отнять муж старшей дочери. Помыслы Рагноры раздваивались: всей душой она желала своему роду достойного продолжения, но понимала, что достойный муж для внучки, скорее всего, станет гибелью для сына.

В Северных странах было очень много потомков богов, кто думал так же, как она. Каждому из них требовалось много места для чести и славы: иные уезжали за ним подальше, иные отвоевывали в родных краях, а иные становились жертвами этой борьбы и пропадали в волнах забвения. Когда-то они с мужем отправились сюда, где люди не знали, каким богатством являются речные пути, на которых они живут. Тогда с дружиной в пятьдесят человек можно было стать властелином мира.

Но за эти сорок лет многое изменилось. Рагнора помнила рослого парня с белокурыми, немного вьющимися волосами, с глазами будто сталь – светлыми и холодно блестящими. Его звали Одд Хельги, и он шел с дружиной на юг. Они с Олавом пропустили его – а почему бы и нет? Почему не дать другому достойному человеку поискать счастья там, куда ты сам не собираешься? И вот прошли годы, и потомки того парня завладели Киевом на юге, их родичи сидели в Плескове на северо-западе, в Волховце и Альдейгье. Им уже принадлежало племя зоричей, ближайших соседей на севере. Рагнора чувствовала, как сжимается петля. Пройдет еще какое-то время – и на всей этой земле, столь обширной, что ее не проехать и за два месяца, останется место лишь для одного вождя. Мог ли ее сын Сверкер рассчитывать стать этим вождем, не имея сыновей-наследников? Те мальчишки, что носятся по двору, – слишком низкого рода, чтобы Один признал их своими потомками. Да и будет ли у них время, чтобы подрасти? Даст ли его Ингвар сын Ульва, сидящий в Киеве? И об этом Рагнора дочь Харальда тоже хотела спросить своего родича Хринга – того, что проложил ее роду путь сюда.

– Пойдем! – Она взяла с земли трехногое сиденье. – Или хочешь простоять здесь до утра?

Ведома молча последовала за ней, дивясь про себя, как ловко старая бабка взбирается по крутому склону кургана, где виднелась слабая, едва заметная тропинка. Будто некие духи уже несли ее под локти.

Но духов здесь пока не было – Ведоме еще предстояло их призвать. На вершине кургана Рагнора постояла немного, оглядывая поле погребений. Курганов, больших и поменьше, перед ее глазами расстилались десятки – дальше не было видно в густеющей тьме. И каждый был новым домом какого-то беспокойного духа, считавшего своей непременной обязанностью раздвигать мир. Она обретала силу, глядя на них и думая о той мощи, что была здесь погребена. Ведь такие люди никогда не умирают насовсем.

Рагнора вынула из мешка петуха, взяла нож и отсекла птице голову. Потом обрызгала горячей кровью траву по всей вершине кургана, закрыла глаза и позвала:

Привет мой тебе,

Мертвых дружина!

Воинам павшим,

В курганах живущим.

Ночью сильнее

Становятся все

Мертвые воины —

Время настало!

К тебе я взываю,

Павших Властитель!

Вождь достославный,

Житель курганный,

Дар мой прими

И Рагнвёр ответь!

Вслед за тем Ведома запела заклинательную песнь. Бабка Рагнора стала обучать ее этому искусству с десяти лет – когда умерла ее предыдущая помощница. Заклинательная песнь: она состояла из «сильных слов», выпеваемых особым образом, ровным, даже заунывным голосом, так, чтобы можно было убаюкать живых и разбудить мертвых.

«Ночью сильнее становятся все мертвые воины, чем днем при солнце…»[9]. Когда она, еще девочкой, впервые услышала эти слова, в ней будто что-то перевернулось, встрепенулось, отозвалось. Рагнора не рассказывала этого, но Ведома со временем сама поняла: существуют такие особые слова, слова-ключи. Как часть священных песен, они веками передаются из поколения в поколение, их слышат сотни и тысячи людей, но лишь для некоторых эти слова открывают дверь, через которую можно выйти за пределы мира яви, мира живых людей. Слов таких много, для каждого они свои. Из уст в уста, из страны в страну, они блуждают подолгу, пока не набредут на того человека, которому послужат дверью в Иное. Они могут ждать его сотни, тысячи лет. Но им ничего не сделается: ведь слова бесплотны и нетленны, им не страшны дали, холода и годы.

«Ночью сильнее…» При этих словах перед Ведомой будто распахивалась темно-синяя глубина, мягкая, насыщенная невидимой жизнью. Она знала, куда идти, было ощущение, будто она парит в плотной пустоте. Собственный голос, выпевающий «сильные слова», не имеющие смысла в обыденном языке, доносился издалека, но проникал в каждый слой этой пустоты.

Однако Ведома не видела и не слышала тех, кого призвала. Ее задачей было держать дверь открытой, а пришедшие гости разговаривали с Рагнорой. Уже не первый год она тайком задавалась вопросом: позволит ли бабка ей самой когда-нибудь поговорить с гостями из курганов?

Она не замечала времени и не знала, скоро ли Рагнора сделала ей знак прекратить пение. Но вот бабка встала с трехногого сиденья и махнула девушке рукой. Ведома замолчала. Рагнора стала делать знаки, отгоняя духов прочь и закрывая за ними двери. Девушка стояла, глубоко дыша и впитывая ночную прохладу, запах земли и трав, чтобы вновь утвердиться в здешней жизни.

– Что они сказали?

Впервые в жизни Ведома задала Рагноре этот вопрос. Никогда раньше она не считала себя вправе лезть в столь важные дела без приглашения.

Бабка сердито оглянулась на нее.

– Они сказали, чтобы ты и думать забыла об этом красавчике из Ладоги! – отрезала она. – А почему – об этом я поговорю с твоим отцом!

Гостислава не ложилась, хотя было уже далеко за полночь. Она опасалась, что Рагнора не позволит внучке зайти к ней, но все же надеялась. Загасив лучину и велев Нориме спать, княгиня тайком то поглядывала в оконце, то выходила наружу и ждала: не послышится ли скрип отворяемых ворот.

И ждала не она одна. В избе самой Рагноры горел огонек, а Сверкер даже чаще, чем жена, выходил и прохаживался перед дверью. Он ждал мать, очень желая услышать, что ответили ей духи.

Когда бабка и внучка в сопровождении челяди наконец воротились, Рагнора сделала Ведоме знак не входить вслед за ней. Мать и сын ушли в избу, а Ведома, очень этим довольная, побежала к Гостиславе.

– Ну, что? – шепотом спросила княгиня, у дверей взяв ее за руку.

Прияна и Норима спали, и княгиня не стала зажигать огня. Задвинув заслонку на оконце, она усадила старшую дочь рядом с собой.

– Она сказала только, что за ладожского жениха мне не идти, – шепнула Ведома. – И еще про лиходеев тех с волока сказала на обратном пути. Что, дескать, ей старый Хринг велел сделать руническую дощечку с проклятьем и вложить в руку Биргира. И он, стало быть, как на тот свет пойдет, проклятье с собой унесет, оно и сбудется.

– Она не сказала, кто те лиходеи?

– Мне – нет. Отцу скажет, если знает.

– Я тоже кое-что знаю, – совсем тихо прошептала Гостислава. – Я говорила с Ведьмой-раганой.

Ведома кивнула в темноте: она и не сомневалась.

– И… ты ведь не узнала ее? – спросила мать.

– А я могла?

– Ты видела ее, только редко и давно. Это… невестка моя, Ростишина вдова, Еглута.

– Ростиша? Кто это?

– Это мой братанич двоюродный. У деда Станиши, Станислава Велеборовича, был еще сын Велеслав, твоего деда младший брат. У него сын – Станила, в честь деда нареченный. А Ростиша – его сын. Велеславова ветвь нашу на целое поколение обогнала, и Ростиша мне был племянник, а по годам почти ровесник. И у них с Еглутой был сын старший… не вспомнила, как звали. – Гостислава покачала головой. – Когда… варяги наши на Ольшанский городец пошли, Еглута пыталась с мальцом убежать. Села в челн и погребла прочь. Потом опрокинулась. Люди видели. Думали, они утонули оба. А теперь вон она объявляется! Живая, по всему судя. И знаешь, она мне намекала… – Гостислава сжала руку дочери, – что есть у рода нашего еще один росток живой. Что сможет Велеборовичей возродить и прежнюю силу им вернуть. Я не сразу и поняла, а потом догадалась: видать, сын ее тоже жив. И она даже хотела… говорила, что если ты за него выйдешь…

– Выйду? – удивилась Ведома. – Он же мне родич…

– Я сочла. До деда Станислава если считать, вы с ним будете родня в седьмом колене. Жениться можно. Но ты сама понимаешь – отец скорее убьет тебя, чем такое позволит. Он если и узнает, что Велеборовичей не под самый корень извел… и вот я думаю… – Гостислава помолчала, пытаясь собрать в кучу перепутанные мысли и догадки. – Не зря ведь она столько лет пряталась, а тут сама тебе и мне на глаза показалась, склонять к чему-то начала… Не он ли, сын ее, с теми лиходеями был? Ведь везли-то отцу что? Мечи булатные для дружины. И если Ростишин сын себе дружину для дела готовит, то ему эти мечи тоже нужны. Вот он и напал на обоз. Может такое быть?

Ведома молчала. Она пыталась осмыслить сказанное, которое, с одной стороны, было в согласии с ее собственными впечатлениями, а с другой – было слишком важно, чтобы вот так сразу все уразуметь.

Ведьма-рагана говорила ей о выборе. Гостиславе открыла, в чем этот выбор состоит. Жених, которого подберет отец ради укрепления своих силы и власти, – либо жених из леса, который, наоборот, будет пытаться отнять эту власть у Сверкера… Очень похоже, что этот лесной жених уже нанес первый удар: вырвал из рук врага оружие. И тем приобрел средство для борьбы за возрождение рода Велеборовичей, старинных смолянских князей…

– Это что же… – в испуге прошептала Ведома. – Кто-то нам… новую войну готовит?

Гостислава промолчала. «Пусть у злодея нашего есть сыновья, но ты ведь их жалеть не будешь, как он наших сыновей не пожалел», – сказала ей Ведьма-рагана. Но ее дочери этот злодей был родным отцом, а его сыновья – единокровными братьями. И приняв сторону незнакомого брата из леса, Ведоме придется принести в жертву этих братьев, еще маленьких… Девочек пожалеют – или на Волжский путь продадут, или дружине раздадут. А здесь – осада, драка, пожар… Все как тогда, когда Сверкер захватил Ольшанск.

– Нет! – выдохнула Ведома и затрясла головой. – Я не хочу так.

– Но твоя бабка задумала его погубить! – Гостислава заломила руки. – Последнего, кто остался!

Ведома не ответила. Разумеется, матери был дорог последний росток ее рода. Но в Ведоме силен был голос и ее крови с другой стороны – отцовской. «Мы хотели сделать наш мир больше», – сказала ей сегодня Рагнора. Однако путь в далекие страны оказался вымощен костями ее, Ведомы, родичей по матери. Она, Ведома, по рождению принадлежала к руси, но старый мир предков по матери тоже предъявлял на нее права. Если она сейчас позволит Рагноре колдовством погубить ее незнакомого родича, все останется как сейчас. Если же она поможет ему уцелеть, все для племени смолянских кривичей изменится опять. И эти перемены едва ли возможны без пролития крови.

И как она может решить, что лучше? Разве она Суденица или мудрая вёльва?

Однако судьба не спрашивала, чего она хочет и может. Так долго лившаяся ровным потоком, она вдруг начала подавать знаки: время пришло…

Если Гостислава шепталась с дочерью в потемках, то Сверкер велел зажечь в избе матери побольше огней. Рагнора устало опустилась на скамью, покрытую медвединой: с годами она все больше уставала от нелегкого труда общения с духами. Сверкер сам подал ей восточную расписную чашу, где на дне был изображен желтыми и зелеными красками чудный крылатый зверь: в чаше было подогретое ромейское вино, смешанное с медом и отваром цветков боярышника. Рагнора любила этот напиток, восстанавливающий силы. Кивнув в благодарность, она отпила из чаши и закрыла глаза, ожидая, пока бодрящее тепло растечется по жилам.

– Ну, что? – так же, как жена, не утерпел Сверкер.

– Духи сказали, чтобы мы гнали прочь этого ладожского красавца. – Рагнора открыла глаза. – Они сказали: если мы так или иначе породнимся с Ингваром киевским, с нами будет то же, что было с Ведомилом. К тому времени как Ингвар ладожский поедет осенью назад, наша невеста уже должна быть замужем. И ей нужен муж гораздо ниже тебя положением, такой, чтобы он не мог стремиться на твое место.

– Именно об этом я и думал. – Сверкер помолчал. – И я знаю такого человека.

– Тогда почему я его не знаю? – Рагнора с удивлением взглянула на сына, грея холодные ладони о бока горячей чаши.

– Знаешь. Это Зорян, князь Зоремир Дивиславич из Зорин-городка.

– Да что ты говоришь? – Рагнора даже отставила чашу. – Зорян? Да ведь он все равно что названый сын Ингвару киевскому и платит ему дань! Не ты ли мне рассказывал, как он жаловался, что по их договору он даже жену себе не может взять без разрешения Ингвара, а тот ему этого разрешения уже двенадцать лет не дает!

– Все так и есть! – Сверкер усмехнулся. – А теперь угадай, моя мудрая мать: кто ненавидит Ингвара киевского сильнее? Разве тот, кого Ингвар вовсе лишил нужды в какой-либо жене!

– А есть и такие?

– Не знаю. Я знаю одно: мне нужен союзник, который ненавидит Ингвара киевского. Но достаточно влиятельный, чтобы от него был толк. И где мне такого взять? Тебе духи не подсказали? Тогда давай прикинем сами. Анунду конунгу хватает забот с хазарами, булгарами и тамошними финнами, он в наши дела не лезет. В Плескове сидит ближайшая родня Ингваровой жены. На Ильмень-озере правят мать и брат Ингвара. В Ладоге – его племянник Ингвар-младший. Ловать он подчинил себе. В Полоцке сидит Всесвят, а он приходится братом покойной матери Зоряна. Это уже кое-что! Он, пожалуй, встанет на нашу сторону, если будет нужда. А нам необходимы союзники, иначе Ингвар киевский проглотит и нас, и Полоцк, и Анунда конунга в конце концов.

– И почему ты думаешь, что Зорян станет спокойно ждать твоей смерти? – прищурилась Рагнора.

– Потому что если он вздумает со мной поссориться, по его голову немедленно явится Ингвар киевский. Только вместе мы сможем ему противостоять. Я позабочусь, чтобы Зорян это понял, прежде чем позволю ему стать моим зятем. Сейчас нам нужно побыстрее спровадить Ингвара ладожского, не дав ему никаких обещаний.

– Ну, это не трудно сделать, – заверила Рагнора. – Я сделаю заклинание, которое разведет подальше пути нашей девушки и Ингвара ладожского. Чтобы они никогда больше не пересекались! И призову к ней жениха – такого, как ты сказал.

– А что Хринг ответил насчет разбоя?

– Он не назвал имена, но пусть это тебя не тревожит. Он сам позаботится о том, чтобы негодяи были наказаны. Все будет сделано не позднее погребения Биргира.

– Хотел бы я, чтобы Биргир забрал этих негодяев с собой!

– Именно так и будет. Не сомневайся, я все это устрою.

Назавтра ближе к вечеру Рагнора выслала из дома челядь и велела Ведоме сесть рядом.

– Ты уже взрослая, тебе пора научиться и «черным рунам», – заявила старуха. – Мне открылось, что жить осталось недолго. Если я не научу тебя сейчас самому главному, ты можешь навек утратить возможность выучиться чему-то полезному.

Эти слова Ведому не слишком напугали: бабка уже давно грозила своей скорой смертью, после которой девушка будет свободна от учебы и сможет наконец выйти замуж. И этим угрозам Ведома давно перестала верить.

А вот обещание научить проклятиям – иное дело. Всякая ворожба опасна, а злая – и подавно. Ведома относилась к ней с брезгливостью, но не удивлялась, что бабка так к ней привержена: Рагнора была властолюбива и упряма, а как еще женщина может подействовать на своих врагов? Не мечом же размахивать!

Как творится ворожба рунами и заклятьями, Ведома уже знала. Сначала нужно составить заклятье, в котором изложить свою волю и желание. А потом закрепить ее начертанием «сильных слов». Вот эти-то «сильные слова» и составляли главную тайну. Самые сведущие из колдунов складывают их сами, но большинство пользуется теми, что когда-то были получены по наследству от старших родичей или предшественников. Ведома уже умела чертить рунные заклятья, но пока только «добрые» – на победу, силу, здоровье, удачу. А «злые» заклятья – все равно что острый меч. Не стоит давать их в руки неумелому воину.

– Мы должны наказать негодяев, которые ограбили твоего отца и убили такого достойного и родовитого человека, как Биргир ярл! – внушала ей Рагнора. – Если бы он добрался сюда живым, то твой отец мог бы рассудить, что он станет подходящим мужем для тебя! И ты уехала бы жить в Бьёрко! А теперь… жди, кого пошлет тебе судьба! – Она решила умолчать о том, что имя будущего мужа внучки ей уже известно. – Но не знаю, будет ли это столь же подходящий человек!

При этих словах бабки Ведома вскинула на нее вопросительный взгляд. О покойнике Биргире, конечно, думать как о женихе больше нечего, но это был хотя бы намек насчет отцовских замыслов. Желание матери по части ее замужества Ведома, кажется, уже поняла…

– Очень может быть, что другой муж будет ниже тебя по положению, – продолжала Рагнора, решив несколько подготовить внучку к предстоящему. – Но этот брак пойдет на пользу всей нашей державе.

– Ты знаешь об этом? – в изумлении воскликнула Ведома.

Казалось, старуха видит ее мысли. Но все же Ведома надеялась, что не настолько глубоко.

– Есть кое-какие намеки… – Пока Рагнора не хотела говорить больше. – Но довольно болтовни. Что бы ты пожелала этим негодяям, которые ограбили твоего отца?

Этот вопрос поставил Ведому в тупик. Не будучи злой девушкой, она затруднялась, чего нехорошего пожелать вообще кому бы то ни было. А тем более родичу матери и, возможно, будущему мужу самой Ведомы.

– Ну… – неуверенно пробормотала она, – пусть у них не будет удачи.

– Удачи! – хмыкнула Рагнора. – Да пусть они вовсе забудут, что означает это слово! Пусть глаза их будут смотреть только к ним же в утробу! Пусть их уши вывернет наизнанку! Пусть их носы вечно будут засунуты в собственную их задницу! Что ты смеешься?

Ведома фыркала, зажимая рот ладонями. Проклятия должны внушать ужас, но ее от этого воображаемого зрелища разбирал неудержимый смех.

– Если тебе смешно от того, что говорит твоя старая дурная бабка, придумай же что-нибудь сама! Если, по-твоему, я выжила из ума и годна только потешать разными глупостями людей на пиру, чтобы они хохотали, пока не заболит живот.

– Пусть… Мамонт подземный пусть их изгложет! – вдохновенно пожелала Ведома, вспомнив, что в детстве, когда нянька укладывала ее спать, лучше всего получалось угомонить угрозой «мамонта подземельного».

– О, хорошо! – одобрила Рагнора.

– Черный медведь… откусит им руки!

– Тоже неплохо.

– Упырь-кровопийца… их высосет сердце!

– Ты не так безнадежна, как я думала.

– Русалки их пусть… защекочут до смерти!

Так они упражнялись еще некоторое время, и Ведома понимала: бабка только забавляется, а настоящие проклятья потом сочинит сама.

Наконец дело дошло до главного – «сильных слов».

– Мы возьмем на первый раз самое простое заклятье из трех сильных слов, – сказала Рагнора. – Хотя их может быть больше – шесть, семь, девять. Эти три слова – «тистиль-мистиль-кистиль». Что означает «чертополох-омела-гроб». Ты понимаешь, при чем тут омела?

– Да. Из омелы была сделана стрела, убившая Бальдра[10] и приведшая его в могилу. И она ядовита. А чертополох означает иссушающую жажду и тоску, тоже ведущую к смерти.

– Начерти мне эти руны. – Рагнора подала ей вощеную дощечку и костяной стрежень.

Дрожащей рукой Ведома вывела три знака.

– А теперь запишем три раза второй знак: «исс». – На дощечке появились три стоячие черточки. – Теперь третий. – Ведома высадила на дощечку три изогнутых «червячка», за которыми скрывалась могучая руна победы.

Так на дощечке появилась запись: три первых знака, составлявших первую часть, были разными, а дальше шли еще пять частей, каждая из трех одинаковых рун. Проклятие было записано, оставалось поместить дощечку в надлежащее место и произнести свою волю вслух.

– Теперь иди и соберись с духом, – велела бабка. – Завтра не ходи на пир и ничего не ешь. Когда пир окончится и все уйдут от могилы, мы с тобой пойдем туда, и ты произнесешь проклятие. Ступай к матери и ночуй сегодня у нее. Мне нужно здесь заняться… кое-чем другим.

Придавленная новым знанием, Ведома ушла. Она привыкла не задаваться вопросом, в чем состоят занятия бабки, в которые та не желает ее посвящать. Но сегодня ей казалось, что эта другая работа имеет какое-то отношение к ней, Ведоме. И эта тоже делает ей намеки насчет замужества! Уж не приняли ли они с отцом некое решение? Но уж точно не то, какого от нее желают Ведьма-рагана и даже мать, хоть и не столь явно.

Второй раз Лютояр и Равдан проделали путь к Березине только вдвоем. Когда Лютояр привел к логову Ведьму-рагану, чтобы помогла проводить на тот свет Ярого, она тоже спросила: а что было в том тюке?

– Вам стоит вернуться туда и выяснить, ради чего погиб Ярый, – сказала она. – Но что бы это ни было, вы должны принести сюда хотя бы часть, и мы дадим ее ему с собой. Он не должен уходить к дедам без добычи, которую взял ценой своей жизни.

С этим спорить было нельзя, даже если бы парни и хотели. Но им самим было до смерти любопытно: что же они такое добыли? Поэтому на другой же день после расставания с младшими побратимами они отправились обратно вдоль верховья Каспли к Березине.

До места добрались к вечеру. Уже спускались прохладные весенние сумерки. Мелькала мысль переночевать и приняться за поиски утром, но уж очень не терпелось. Поэтому принялись прямо сразу, тщательно оглядевшись, нет ли кого. Оба помнили, что Сверкер мог выставить в этих местах дозор. Но у них еще в тот раз хватило ума бросить челны не на том берегу, по которому они уходили, а на противоположном. И на весь лес по Березине у Сверкера людей не хватит.

Они так хорошо спрятали добычу в чужом месте, что теперь искать пришлось долго. Было даже подозрение, что кто-то другой уже нашел… И вот, когда под елями уже настолько стемнело, что искать приходилось почти на ощупь, пальцы Лютояра наткнулись под слоем палой листвы на толстую, холодную промасленную кожу.

Он тихонько свистнул, и вскоре из-за елочек показался Равдан. Вдвоем они выволокли тюк на прогалину, где было посветлее. Лютояр перерезал веревки, толкнул сверток на другой бок, откинул край кожи.

Внутри лежали какие-то длинные прямые тела, серые и пятнистые, будто замершие змеи. Равдан невольно отпрянул, потом засмеялся сам над собой, закрыв рот грязной ладонью.

– Это что? – Он выволок из тюка длинную, локтя в полтора, железную полосу.

С одного конца она была заострена, а с другой кончалась коротким и узким отростком.

– Не трогай! – Лютояр схватил его за руку. – Положи.

Равдан в недоумении взглянул на него.

– А если хочешь брать, то возьми через подол.

– Чего?

– Вот так! – Лютояр взял у него полосу, держа через подол своей серой рубахи.

– Зачем? Они вроде не острые! – Равдан прикоснулся пальцем к краю полосы.

– Ну… Я не помню… – Лютояр и сам выглядел немного озадаченным и будто силился уловить какую-то мысль. – Во сне видел, что ли… Но я верно знаю, что такие клинки нельзя голыми руками брать, они от этого портятся!

При виде добычи в его памяти всплыли какие-то обрывки воспоминаний из детства и вместе с ними убеждение, что подобные пятнистые клинки нельзя трогать голыми руками, и вовсе не потому, что порежешься. Нельзя, и все! Как нельзя совать руки в огонь. Это убеждение сидело в нем так же прочно, как все, что усвоено в раннем детстве, связано с образами отца и деда и потому особенно дорого. Только ранее не было случая эту мудрость применить…

– Это же клинки от мечей! – сообразил и Равдан. – Или для мечей… Вот так богатство!

Он засмеялся, более от недоумения, чем от радости.

– Так и есть! Ты хоть понимаешь, сколько такой стоит? – Лютояр качнул клинком, удерживая его двумя руками за концы.

– Нет, – честно признался Равдан. – А сколько?

– Ну… много. Очень много. Я такие видел… очень давно. Еще пока мальцом был.

– Это где же? – удивился Равдан, точно знавший, что в лесу подобного не водится. А Лютояр никогда не упоминал, чтобы жил где-то, кроме леса.

– Где надо! – отрезал Лютояр и бережно положил клинок к остальным.

Потом задумчиво посвистел:

– Ну, мы попали…

– А что такое?

– Уж лучше б тут были гривны серебра!

– Само собой, лучше.

– Ты не понял. Один такой клинок куда дороже гривны серебра. Я, вот честно скажу, не знаю насколько, но дороже. Только с гривной дело плевое – разобрал по шелягам, шеляги на части порубил, и делись, меняй у купцов на что хочешь. Бронзу варяги в слитках везут – тоже порубил или перелил в нужную вещь, да и пользуйся. А с этим что делать?

– Что?

– Да ничего с ним не сделаешь! Такими мечами князья воюют и самые большие воеводы. На торг у пристани его не понесешь и на части не порубишь – какой с него тогда толк? Это как челядина по частям продавать…

Равдан засмеялся, но Лютояру было не до шуток.

– Чего ржешь, голова твоя кобылячья? У нас в руках такое богатство, что все твои Озеричи в трех поколениях не видели, а делать с ним нечего! Только обратно закопать.

– А продать? – предложил Равдан, который с детства близ волока слышал много разговоров о торговле.

– Купец спросит, где взял. А взять нам такое негде, кроме как там, где и взяли… И князь сразу узнает.

Они посидели молча.

– Ну так чего, в реку спустим да и пойдем? – предложил наконец Равдан, который начал подмерзать на холодной весенней земле.

Лютояр вздохнул и начал снова стягивать сверток обрезанными веревками.

– Себе возьмем. Один отдадим Ярому. А другие…

– Другие что?

– Хрен в решето!

Лицо Лютояра опять приняло то загадочно-решительное выражение, как бывало, если Равдан заводил речь о будущем. И побратим оставил его в покое: раз не хочет говорить, упрямый шиш, из него слова колом не выбьешь.

Наконец все было готово для погребения Биргира. Нарядно одетого мертвеца извлекли из холодного подвала, где он лежал все это время взаперти, в окружении вороха полыни и других пахучих трав, перенесли в смертный покой и водрузили посередине, прихватив незаметно веревкой к спинке сиденья. На поясе у него висел скрамасакс, а меч в ножнах и боевой топор Рагнора велела положить с правой стороны.

В полдень к могиле собралось множество народа. Для князя и старших гостей поставили столы и скамьи, остальные устроились на земле, на разложенных кошмах и шкурах: дружине было не привыкать. Для начала сварили в большом котле теленка – без соли и приправ, ибо мертвые не употребляют соли. Голову и ноги сразу положили в могилу. Каждому из гостей, начиная со старших, поднесли по кусочку мяса и по ложке отвара; остатки тоже поставили в котле возле тела. И пошло веселье: гости пили мед и пиво, свеи рассказывали, какой достойный человек был покойный, все, что могли припомнить про его род и свершения. К сожалению, родичей его здесь не было, только дружина, а хирдманы, особенно подвыпив, путались и спорили. Устроили воинские состязания возле могилы: стучали мечами о щиты в поединках, метали сулицы, стреляли в цель, боролись. Играли на гуслях и рожках, били в бубны, пели и плясали. И каждый, кто проходил мимо могилы, выливал в нее немного из своей чаши или рога.

Иные замечали в руке у покойного что-то вроде небольшой дощечки, но благоразумно не приглядывались. Если это вложила в мертвую ладонь Рагнора, остальным лучше и не знать, в чем дело.

Гуляли до самой темноты: любой покойник остался бы доволен таким прощальным пиром, и можно было надеяться, что Биргир ярл унесет из этого мира самые лучшие воспоминания. Старались не ударить в грязь лицом: ведь уже вскоре он очутится на пиру в самой Валгалле.

Когда начало темнеть, пир завершился: во тьме живым уже не стоит оставаться рядом с мертвым. Могильный дом закрыли досками и слегка присыпали землей. Окончательное его закрытие было делом не одного дня, но со светом живых покойный уже простился.

Альдин-Ингвар сидел на почетном месте возле самого Сверкера, но если он надеялся увидеть на торжестве Ведому, то напрасно: отец не разрешил ей присутствовать. А Гостислава была. Нарядно одетая, она расположилась возле мужа и приглядывала за челядью: чтобы вовремя подносили новые блюда, убирали с глаз объедки, оттаскивали подальше упившихся вусмерть и вообще чтобы все шло достойно.

Княгиня тоже видела, что Биргир держит две деревянные дощечки. Легко было догадаться, что на них: Рагнора составила одно проклинающее заклятье для лиходеев и одно – на разлучение Ведомы и Альдин-Ингвара. Того самого, который сидел неподалеку в нарядном синем кафтане и вежливо улыбался княгине каждый раз, как им случалось встретиться глазами. Но ему, по крайней мере, эти дощечки не грозили безвременной смертью. В отличие от другого человека, о судьбе которого Гостислава не могла не беспокоиться…

Вот пир закончился, все разошлись. Спящих пьяным сном растолкали, подняли и увели под руки: уснувший возле свежей могилы не проснется на этом свете. Челядь собрала посуду, кости и объедки унесли в корзинах – для собак, потом уволокли в городец столы и скамьи. Не считая примятой травы, все следы погребального пира исчезли. И еще осталась выложенная из толстых досок «крыша» могильного дома. Позже здесь поднимется курган.

Вслед холопам, уносившим скамьи, с уровня земли смотрели три пары внимательных глаз. Было похоже, будто трое из погребенных на этом поле когда-то раньше выползли взглянуть, из-за чего шум, – хотя этим-то было бы удобнее посмотреть снизу, кто это вселяется сверху в их мертвый город, для кого поставлены новые подземные палаты. В серо-бурой неприметной одежде, Лютояр, Равдан и Малец почти сливались с землей, и среди старой потемневшей травы их в наступающих сумерках не разглядел бы даже самый приметливый глаз.

Наблюдая, как убирают следы пира, они думали об одном: будут ли выставлены сторожа возле могилы? Но никто не остался, и трое вилькаев вздохнули с облегчением.

– Может, потом подойдут, – шепнул Равдан.

– Мы долго ждать не будем, – ответил Лютояр. – Сейчас еще потемнеет малость, и пойдем. А потом пусть сторожат хоть до зимы.

Едва двое вилькаев перевели дух, притащив к логову добычу и как следует спрятав уже в знакомых местах, как Ведьма-рагана огорошила их «радостной» вестью: старая колдунья-варяжка собирается наложить на них проклятье, которое их обязательно погубит! Ей рассказала об этом княгиня Гостислава, которая заявилась в лес, пока они ходили на Березину за своей добычей.

Парни не показали вида, но сердце обняло холодом. Все знали могущество колдуньи, матери Сверкера. Ее чары считали причиной гибели Велеборовичей не менее, чем мечи хирдманов ее сына. Ее проклятье сгубило прямых потомков Крива. Как можно ему противостоять? Невольно парни думали о грозящем проклятье, даже когда укладывали тело Ярого в яму под корнями ели и устраивали у него под боком серый пятнистый клинок, похожий на заснувшего змея.

И из-за этого они пришли тайком на совсем другие похороны. Защититься от проклятья Рагноры они могли только одним способом – не допустить, чтобы оно вообще было наложено.

Мрак над погребальным полем постепенно густел. Во все стороны, будто земляные волны, разбегались курганы разной величины – было несколько больших, где в лодье отплыли на тот свет вожди, такие как Хринг и Олав, были маленькие, старые, уже едва различимые в высоких пучках желтой прошлогодней травы. На иных виднелись бдыны – столбы, на которых были привязаны поминальные рушники разной свежести. Ветер трепал края рушников, посеревших от дождей и пыли, и казалось, неупокоенный дух машет тебе с вершины. Под столбами темнели горшки с угощением – иные новые, принесенные только этой весной, а иные уже были оплетены стеблями. Были и совсем неухоженные могилы – видать, никого живых из старого рода в этих краях не осталось. Только мертвые…

Иные бы напугались, оказавшись почти ночью в окружении мертвецов, но трое вилькаев только поворачивались с боку на бок, чтобы не очень зябнуть на холодной весенней земле. Они сами считались обитателями того света и на поле мертвых чувствовали себя как дома.

Лютояр окинул поле взглядом. Уже стемнело настолько, что различить удавалось только ближние места. Из города и с берега уже никто не разглядит движения у свежей могилы.

– Пошли, – вполголоса велел он.

Все трое разом приподнялись и, пригнувшись, побежали к могиле. Малец, самый молодой из «отреченных», лет пять назад был пленником из каких-то самых дальних голядских племен, которого варяги везли продавать, но сумел сбежать с ночлега и после блужданий в чужом лесу наткнулся на Ярого. Звали его Малле, но товарищи стали звать его Мальцом. Сейчас он нес горшок, в котором под слоем пепла тлели угли, а Равдан – связку лучин.

У самой могилы вилькаи бросились наземь и замерли. И лежали довольно долго, не шевелясь: если кто-то их все же увидел, то теперь подумает, что померещилось. Прямо перед собой Равдан видел свежий срез новой тесаной доски, замаранной и присыпанной землей. Доска широкая: если ее вынуть, то в щель пролезет любой из них.

Все было тихо. Лютояр первым поднялся в рост, уже не таясь: теперь темнота надежно скрывала их. Вслед за ним вскочили двое других. Равдан бросил Мальцу связку лучин, и тот завозился с горшком, раздувая искры.

– Берись! – Равдан кивнул товарищу на конец доски. – А я там.

Он обошел вокруг могилы, изредка наклоняясь и ощупывая кровлю подземного дома, чтобы понять, где она кончается. Вот и другой край доски.

– Взяли! – полушепотом бросил он в темноту, и невидимый Лютояр потянул свой конец вверх.

Равдан сделал то же; сразу из ямы ударил тяжелый мертвый дух. Парень скривился, хотя не ему, лесному волку, было воротить нос от мертвечины. Все у этой руси не как у людей – спалили бы мертвеца на краде, и сейчас бы тут угольки посверкивали. Нет, даже хоронят не как все – чтобы тебе целая изба под землей, и скамейки, и утварь, и девка! Торговые гости рассказывали, в Киеве русь даже коней с собой на тот свет забирает!

С негромким стуком доска упала наземь возле могилы. Равдан подошел к Лютояру и наткнулся на него в темноте.

– Кто полезет? – спросил он вполголоса.

– Я полезу. Малец, как у тебя?

– Сейчас! – шепнул тот и наконец вынул из горшка лучинку с огоньком на нижнем конце.

Прикрывая собой, чтобы не было видно со стороны, протянул лучину Лютояру.

Тот нашарил дыру в земле, там, где была убранная доска. Помедлил немного и втянул в грудь побольше воздуха: все же это был свежий воздух живых, пусть и отравленный мертвячьим духом. Лезть в вонючую яму не хотелось ужасно. И лишь в самой глубине сердца тлело опасение: все же это не просто яма, а дом мертвого… Он там, внутри, на дне… И к нему нужно подойти вплотную… Кое-что взять у него прямо из рук…

– Хочешь, я пойду? – предложил Равдан, уловив его колебание.

– Нет, я сам. – Лютояр справился с собой.

Он примерился, сев наземь, спустил ноги в яму, чтобы лучше понимать в темноте ее границы. Снова отогнал мысль о могильном жителе, притаившемся во тьме, и ожидание, что вот сейчас схватит за ноги. Да может, умран уже ждет прямо под отверстием… И спрыгнул.

Двое, оставшиеся наверху, услышали глухой стук его ног о доски могильного пола.

– Ну, как? – тут же позвал Равдан, заглядывая в яму и не видя там вовсе ничего.

– Вонища, – глухо ответил голос из-под земли.

Они надеялись, что это им ответил Лютояр.

Равдан взял у Мальца горящую лучину и так же, прикрывая собой, спустил в отверстие.

Какая-то рука взяла ее и тут же отодвинулась. Двое наверху замерли, прислушиваясь.

Лютояр повел перед собой лучиной. Ничего не увидел, кроме самого огонька. Слишком близко. Пошарив свободной рукой по стене, нащупал щель между горбылем, которым были выложены стены могильного дома, и вставил туда лучину, а сам отступил вдоль стены на пару шагов.

Так было лучше. Теперь он разглядел помещение, размером с тесный дом для маленькой семьи. Посередине, в паре шагов от него, сидел мертвый хозяин. На почерневшее лицо Лютояр старался не смотреть. По сторонам два ведра, в которых уложены голова и ноги жертвенного теленка, кувшины с медом и пивом, горшки с кашей, глиняное блюдо с чем-то белым – вареные яйца. Справа лежит меч в ножнах и боевой топор.

О боги! Лютояр даже забыл на миг, зачем сюда пришел. Еще один варяжский меч, но только уже заточенный и с рукоятью – хоть сейчас иди воевать! Такой стоит куда дороже тех клинков, над которыми еще работать и работать, пока они станут годны в дело. И вот он валяется на земле под ногами, будто простая палка. Уже завтра над всем этим сооружением насыплют слой земли, сперва разожгут огромный костер, а потом навалят еще больше земли. Никто не узнает, лежит тут этот меч или нет. Зачем такому сокровищу пропадать? Этому чернорожему в его Валгалле небось другой дадут. У Одина всего много.

– Ты там жив еще? – донесся сверху встревоженный голос Равдана.

Лютояр потряс головой. Он не за тем сюда пришел. Дощечки. Княгиня передала, что колдунья собирается вложить их в руки мертвеца.

Он сделал шаг ближе и вгляделся. Черные руки и правда держали нечто похожее на дощечки. Их две. Нужно их забрать…

Сбоку послышался шум. Вздрогнув с головы до ног, Лютояр отпрянул и прижался к стене, схватился за длинный голядский нож на поясе, готовый защищаться от живых и мертвых. Это оказался Равдан – спрыгнув сверху, уже с ножом наготове, тот озирался, щурясь в полутьме.

– Ты живой, велс[11] недоделанный? – прошипел он. – Чего молчишь? Мы там не знаем, жив ты или тебя уже сожрали. Чего застыл-то, как просватанный?

– Живой я! – Лютояр шумно выдохнул. Пора отсюда вылезать, нет сил дышать этой тяжкой вонью. – Вон они, дощечки.

– Ребята! – донесся сверху быстрый шепот Мальца. – Идет кто-то. Давайте быстрее!

Равдан шагнул к мертвецу, но споткнулся обо что-то на полу и чуть не упал. Присел, опираясь на руки, ощутил под ладонью пронзительный холод остывшего на земле железа и шероховатую деревянную рукоять – боевой топор Биргира. А рядом с ним…

– Меч! – выдохнул он, сидя на земле. – Лютко, ты видел? Тут готовый меч варяжский!

– Двое! Идут! Уже близко! – в испуге шептал сверху Малец. – Сидите, я вас закрою!

Раздался стук – Малец подтащил к щели сперва один конец тяжелой длинной доски, потом другой. Приладил кое-как, закрывая отверстие, потом пал наземь и шустро, будто уж, отполз на несколько шагов, притаился среди неровной груды земли, выбранной из ямы при подготовке могилы. И замер, держа наготове нож и прикрыв его собой, чтобы не выдал блеском.

К могиле подошли двое – его чуткий, обостренный лесной жизнью слух улавливал шорох шагов по траве. Один держал факел. Пришедшие были невысоки ростом… в долгополой одежде… о боги, это, кажется, женщины!

Мальца пробрало морозом. Будь это мужчины, он бы так и ждал, в любой миг готовый на них броситься из темноты, если они заметят сдвинутую доску и попытаются проверить, в чем дело. Но женщины могли прийти на такое место в такой час только ради одного. Колдовства. Он застыл, затаив дыхание и мысленно внушая оставшимся в яме побратимам, чтобы они постарались ни малейшим шевелением не выдать своего присутствия. Иначе в этой яме им и остаться.

Не сказать, чтобы Ведоме было страшно. Весь день она, как и велела Рагнора, не ела и сидела в материнской избе, ни с кем не разговаривая: готовилась. К вечеру чувство голода притупилось, а чувство отчуждения от всего окружающего окутало ее мягким, но почти непроницаемым коконом. Воротясь с погребального пира, Рагнора подала ей миску, где болталось на дне чуть-чуть остывшей похлебки. Ведома через силу засунула в рот ложку с несоленым, жирным, противным варевом и быстро глотнула, стараясь не замечать вкуса – не то вывернет. Пища мертвых – не услада для утробы, хорошо, что вкушать ее живым приходится нечасто. Бабка подала ей другой горшочек – с медом, тоже с пира. Теперь она была готова для встречи с миром мертвых.

От городца до края поля их провожали трое отцовских хирдманов, но у первых могил Рагнора взяла у них факел, и дальше они с внучкой пошли вдвоем. Сделав три десятка шагов, Рагнора остановилась и повернулась к Ведоме:

– Ты уверена, что хочешь туда идти?

– Хочу ли? – удивилась Ведома. Раньше ее не спрашивали, чего она хочет. – Я не боюсь.

– Речь не об этом. Если бы ты вздумала бояться, я бы не признала в тебе свою кровь! В твои годы многие уже замужем и должны сами решать, что им делать. То же скоро будет и с тобой. Ты – из руси, а это значит, что ты живешь на ничейной земле и стоишь двумя ногами в двух разных мирах. Мы, русь, одинаковые в Сюрнесе, и на Бьёрко, и в Хейтабе, и даже в Кенугарде, но совсем не похожи на смолян, или свеев, или ютов и прочих, которые живут вокруг виков, сбывают нам свои товары, покупают наши, не любят, не понимают и опасаются нас. И иногда у них есть для этого основания! Здесь, в Гардах, мы живем слишком далеко от моря – у нас даже нет кораблей! Поэтому мы должны покрепче врастать в землю, пускать глубокие корни, чтобы никакая буря не могла нас свалить! Ингвар, сын Харальда Боезуба, понял это первым и обосновался в Альдейгье сразу после битвы при Бровеллире, в которой боги сошли на землю в последний раз. Его потомок Тородд продвинулся дальше, занял хорошее место на истоке Волхова, и теперь его род повелевает всеми землями вокруг озера Ильмень. Ульв Зверь первым прошел на юг дальше всех и стал править в Кенугарде, потом его место занял Одд Хельги. Анунд конунг и Торкель конунг забрались дальше всех на восток. Мы прокладываем торговые пути, обеспечиваем связи, помогаем всем богатеть, а потом местные начинают считать нас лишними. Поэтому нам приходится брать власть над ними в свои руки. И от союза руси и власти рождаются такие побеги, как ты. А если снова грянет буря, тебе придется выбрать свою сторону.

Ведома застыла, потрясенная. Стоя на краю поля мертвых, бабка будто окидывала взором все далекие и сложные пути руси на земле славян, и казалось, все эти бесчисленные дружины, разноплеменные и разноязыкие, молча смотрят на них из темноты. Все те, кто веками набирал дружину по числу гребцов на боевом корабле, кто уходил на тот свет через ворота самых разных стран, держа в одной руке меч, а в другой – весы для серебра с бронзовыми чашечками, теперь замерли в предчувствии новой бури.

– И вот что я тебе посоветую, – продолжала Рагнора. – Не торопись с выбором, сколько сможешь. Не у всякого хватает твердости потом не корить себя за принятое решение. И если не уверена в своих силах, не торопись. Погляди на свою мать: ее мир погиб, но она ни в чем не виновата. И до того, как пропали ее родные, и после все шло не так, как ей бы хотелось, но ей не в чем себя упрекнуть, потому что за нее все решали другие: родичи, муж, обычай. И когда я умру жуткой смертью, она с легким сердцем вновь наденет цветное платье.

Ведома могла бы сказать, что ее мать уже надела цветное платье, но слова Рагноры о жуткой смерти прозвучали так безоговорочно-грозно, будто это должно было случиться вот прямо сейчас, и девушка была совсем подавлена. В словах бабки смешались прошлое и будущее, точно в речах вёльвы.

Но Рагнора не оставила внучке времени на размышление и зашагала дальше.

Ведома не раз бывала возле Биргировой могилы во время ее подготовки и знала, где именно та находится – оттуда были хорошо видны курганы Хринга и деда Олава, – но сомневалась, что нашла бы это место в кромешной тьме. Было облачно, и свет звезд почти не достигал земли. Под ногами шуршала невидимая трава, и девушка поймала себя на нелепом желании иметь длинные руки, такие, чтобы можно было на ходу ощупывать землю перед собой. От этого ей захотелось рассмеяться, но она с усилием прогнала досужие мысли и постаралась вернуть сосредоточенность. Она ведь идет не гулять, а учиться налагать проклятье! Какой уж тут смех!

Рагнора, шедшая чуть впереди, остановилась, и при свете факела в ее руке Ведома различила чуть присыпанные землей доски. Перед ними был могильный дом Биргира. За время подготовки погребения она бывала здесь не раз, но от мысли, что подземный житель уже вселился и сейчас тут, у них под ногами, ее пробрала дрожь. И они с ним наедине – отделенные от мира живых непроницаемым морем мрака…

– Воткни факел вон там, подальше, – велела Рагнора. – Пригодится на обратном пути, но здесь нам свет не нужен. Темнота быстрее доносит сильные слова по назначению.

Ведома отнесла факел к кучам отвала и воткнула там. Вернулась, осторожно ощупывая ногами неровную землю, чтобы не споткнуться. Когда неразличимая в темноте старуха взяла ее за руку своей холодной сухой рукой, девушка едва не вскрикнула.

– Мы сделаем так, – тихо заговорила Рагнора. – Нужно обойти могилу против солнца, произнося заклинание. Я пойду первой, а ты за мной. Я буду говорить, а ты повторяй. Так мы наложим проклятье вдвое сильнее. Поняла?

Ведома кивнула в темноте, не решаясь подать голос. Рагнора выпустила ее руку, и она испуганно подумала: но как же следовать за бабкой вслепую? Да она сейчас же собьется и уйдет куда-нибудь за Хрингов курган… Фигура старухи еле-еле угадывалась во тьме.

Но тут Рагнора заговорила, и Ведома сообразила, что путь ей будет указывать голос.

Скрылся в лесу

Ярла убийца,

Но голос Рагнвёр

Его там настигнет.

Слушайте, волки,

В чаще засевшие,

Тулу Рагнвёр —

Злодеев погибель.

Голос стал удаляться, потом замолк. Ведома очнулась, вспомнила, что ей же надо повторять, и сделала шаг.

Скрылся в лесу

Ярла убийца…

Не составило труда запомнить простые строки, но, чтобы произнести очередное слово, ей приходилось замирать на месте, а чтобы сделать еще шаг – прерывать тулу. Никогда раньше ей не приходило в голову, что так сложно делать разом два дела – идти и говорить, хотя обычным людям в обычных обстоятельствах это не составляет никакого труда. Поэтому она продвигалась вперед довольно медленно.

В лес коли вступишь —

Ворог навстречу.

Сядешь в лодью —

Дно прохудится.

Пищу возьмешь —

Станет как камень.

Воды отопьешь —

Она горше желчи.

Обходя могилу, Рагнора перечисляла несчастья, которые насылает на своего врага. Дабы избежать их, у него оставалось два способа: разгадать «имена трех мужей», то есть три «сильных слова», начертанных на дощечке, или явиться к Сверкеру с повинной головой. Первое в этом краю, где очень мало кто знал руны и почти никто не знал «сильных слов» из языка древних северных чародеев, было почти невозможно. А о втором лиходеи просто не догадаются и сгинут в чаще, пав жертвой злосчастных обстоятельств на земле, на воде или в собственном жилище.

Рваться одежда

Станет на теле.

Кости твои

Поломает от ветра.

Черви в твоей

Заведутся утробе.

Кровь твоя станет

Пивом гадюке…

Ведома все медленнее делала шаг за шагом и все неувереннее произносила слово за словом. Казалось, она слабела, будто принимала на себя эти несчастья. Темнота сильнее давила на плечи.

Они прошли уже половину пути вокруг могилы и приблизились к другому ее краю. А потом… Раздался стук или скрип – такой резкий, что Ведома содрогнулась с головы до ног и не удержала крика. Часть покрытия могильного дома, плохо видная во тьме, откинулась, будто вздыбилась земля, и могильный житель темным комом прянул со дна ямы вверх!

Ведома завизжала, не помня себя. Ударила волна трупного запаха. Охнула Рагнора и шагнула вперед, протянув руки, будто хотела схватить мертвеца. А тот взмахнул рукой, и старуха упала!

Самообладание отказало Ведоме окончательно; развернувшись, она бросилась бежать во всю мочь, беспрестанно крича. Трава путалась в ногах, цепляла за подол; кажется, она несколько раз споткнулась, даже упала, но ничего этого не заметила. Не чувствуя боли в ушибленных коленях и ладонях, она неслась через неровное поле и вопила, пока не охрипла.

Потом до ее слуха донеслись какие-то крики впереди. В черноте ночи металось пламя трех факелов, и вот она увидела озаренные красноватым светом лица Одо, Стейни и Берси – троих хирдманов, что провожали их сюда. Еще не зная, что там, на поле, произошло, они махали факелами и кричали, будто надеялись отогнать таким образом неведомую опасность. Когда из тьмы показалась княжья дочь, они бросились ей навстречу, обступили, засыпали вопросами, но она не понимала слов. Лишь вцепилась в рубаху на груди Берси и дрожала крупной дрожью, осознавая только то, что находится среди знакомых, живых людей.

– М-мертвец… Ра-рагнора… – стуча зубами и порываясь разрыдаться, кое-как выдавила она. – Вы-вы-выскочил… Наб…бросился…

– Мертвец напал на королеву Рагнвёр?

– Д-да… Из-под земли… прыгнул…

– О боги!

Берси приобнял Ведому за плечи, остальные с вытянутыми лицами взялись одной рукой за оружие, другой за обереги. Ведома вскинула голову.

– Н-надо туда пойти, – сказала девушка, и все трое сделали от нее шаг назад. – Она же… Рагнора! Мертвец!

Ведома хотела сказать, что необходимо попытаться спасти старую королеву, если на ту действительно напал могильный житель. И хирдманы ее понимали. Но они решительно не желали этого делать! Если бы им сказали, что на женщин князевой семьи напало вражеское войско, они бы бросились вперед, не раздумывая; но встречаться с мертвецом им совсем не хотелось.

– Я это… пойду людей позову, – наконец нашелся Одо. – Князю скажу. Пусть он… ему лучше…

Всем кажется, что люди королевского рода менее уязвимы для разной нежити – их защищает божественная кровь.

– Правильно! – ободрил Стейни. – Пусть наши все подходят. Тогда пойдем. А втроем нельзя. Он нам только шеи свернет и к себе утащит.

– Но бабушка! – со слезами на глазах воскликнула Ведома. Ей уже представилось, как мертвец тащит к себе под землю тело Рагноры со свернутой шеей. – Как же она?

– Если можно спасти, всей дружиной спасем! – Берси, пожилой хирдман, погладил ее по давней памяти по голове. – А если нет, то и зачем людям зря пропадать?

– Идите же быстрее!

Одо и Стейни пустились было к городу, потом остановились:

– Пойдем и ты с нами. Конунг, пожалуй, рассердится, если мы тебя не приведем.

– Я буду ждать здесь! – Ведома даже ногой топнула. – А вы бегите бегом! Там же мать конунга! Он сам вам шеи свернет, если будете медлить!

Осознав эту опасность, хирдманы и правда побежали. Берси остался рядом с Ведомой, почти прыгающей на месте от нетерпения. Ужас схлынул, теперь ее терзала тревога и неизвестность. А вдруг ей все это померещилось? Может, Рагнора всего лишь споткнулась и упала, а теперь не может сама подняться? Она же старуха, ей лет шестьдесят! Ведома даже сделала шагов пять вперед и попробовала позвать, но ее ослабевший голос растаял во тьме без отклика, а Берси уже тянул ее за рукав назад, к факелам.

Но если бы с Рагнорой было все хорошо, она уже пришла бы сама? Или она заканчивает ворожбу – ведь они успели обойти лишь половину могилы?

– Слушай, зашибли мы бабку.

– Точно?

– Да сам погляди. Не дышит.

– Ну… туда ей и дорога.

– Ты чего понял, что она тут завывала?

– Откуда я тебе по-варяжски понимаю? Да уж точно не здоровья нам желала. Договорила бы до конца – мы бы с тобой тут и окочурились.

– Дощечки у тебя?

– Здесь обе.

– Валим отсюда. Сейчас толпа набежит.

– А с ней чего?

– А давай… сюда давай.

– Сдурел?

– Сам дурак! Если поймут, что здесь были люди, начнут нас опять искать! А если это дохляк, то и какой с него спрос?

– Эй, вы, навек там решили остаться? Вылезать думаете?

– Да сейчас!

– Топор оставь.

– Не оставлю! Это теперь мой топор!

– Брось топор, дурень! Если он ее топором порешил, куда потом дел? Опять поймут, что здесь другой кто пошустрил.

– Так они тебе и полезут в могилу добро проверять! Тогда и меч бросай!

– Меч… не брошу. Про меч не догадаются.

– Они как это увидят, ни про что не догадаются!

– Идут сюда люди! Целая дружина! Весь Свинческ идет! Или вылезайте, или я пошел, а вы тухните тут с ним заодно!

– Руку давай, дятел!

– Хрен тебе! – бурчал Малец, поочередно вытаскивая из могильной ямы Лютояра и Равдана.

У каждого одна рука была занята добычей.

Когда встревоженный Сверкер во главе дружины и самых смелых из свинческой руси прибежал к могиле, она выглядела точно так же, как ее оставили сегодня под вечер. Все доски «кровли» были на месте, вокруг ничего особенного. И никого.

– Ищите ее вокруг! – едва не щелкая зубами, приказал Сверкер и сам повел факелом в темноте: – Матушка! Королева Рагнвёр! Где ты? Отзовись?

– Бабушка! – изо всех сил кричала Ведома.

Она дрожала от ночного холода и потрясения, но присутствие отца и десятков людей ее подбадривало.

Хирдманы и помощники рассыпались по полю: везде мелькали огни трех-четырех десятков факелов, и можно было подумать, что мертвые на этом поле вдруг встали и собираются на тинг по особо важному вопросу. Все на разные лады выкрикивали имя старухи, водили факелами над землей, надеясь обнаружить или тело, или следы, или оброненную вещь, или ну хоть что-нибудь. Обшарили поле до самого Хрингова кургана, но ничего не отыскали.

– До утра не найти. – К Сверкеру подошел Альдин-Ингвар и покачал головой. – Здесь курганы, кучи земли, трава – в темноте не обшаришь.

– А что, если… она там? – Сверкер показал подбородком на кровлю могильного дома.

Даже сквозь ночную прохладу пробивался тяжкий трупный запах.

– Уж так несет… – Берси покрутил носом, – похоже, что мертвеца тревожили. Днем не так сильно пахло, а ведь сейчас холоднее.

Все, кто слышал их разговор, содрогнулись. Мертвеца тревожили – это могло лишь означать, что мертвец шевелился.

– Мы же так хорошо его проводили! – горестно воскликнул Ольмар, из богатых торговцев Свинческа. – Если ему этого всего показалось мало… не помню такого привередливого покойника!

– Помолчи! – Брат, Гостина, дернул его за рукав. – А то он и тебя утащит!

– Я ведь говорил, что нужно купить ему рабыню! – с досадой напомнил Альдин-Ингвар. – Такому знатному человеку, посланцу конунгов, нужна рабыня! Вот он и остался недоволен!

– Так что ты хочешь сказать – что он мою мать взял вместо рабыни? – в гневе закричал Сверкер, сорвавшись.

– Я не знаю! И вижу только один способ узнать наверняка! – Альдин-Ингвар выразительно показал большим пальцем в кровлю могилы.

– Да неужели воевода полезет туда? – почтительно усомнился Гостина, всем видом давая понять, что считает это решительно невозможным.

– Стоило бы подождать до утра, – намекнул Ольмар.

– Ночью сильнее становятся все мертвые воины! – произнесла нараспев мрачная Ведома.

Ей было отчаянно жаль бабку, которая ее воспитала, но она уже почти поверила, что живой Рагнору им больше не видать. А коли так, нет смысла жертвовать и молодым ладожским воеводой.

– Так что, – Альдин-Ингвар сверху вниз воззрился на Сверкера, – подождем до утра?

Сверкер вместо ответа сделал пару шагов к могиле.

– Ну, поднимайте, ну! – раздраженно заорал он, будто все должны были сами давно догадаться.

Пара хирдманов дрожащими руками взялись за края доски. Остальные столпились вокруг, от множества факелов стало светло, почти как днем. Человек десять обнажили мечи и держали их клинками к яме; все ждали, что мертвец вот-вот снова выпрыгнет на поверхность, и надеялись, что обилие огней и острого железа его устрашит.

Доску оттащили, и кое-кто отшатнулся, отброшенный волной тяжелого запаха. Но ничего не случилось, из-под земли никто выбраться не пытался.

Сверкер и Альдин-Ингвар переглянулись. Пожалуй, вздумай князь приказать кому-то другому лезть в могилу, мог бы и не дождаться повиновения. Альдин-Ингвар, как более молодой, сильный и гибкий, придвинулся к яме. Взял факел, опустил его вниз, попытался что-то рассмотреть.

– Эй! – позвал он. – Есть кто… живой?

Яма промолчала.

– Снимайте еще доски, – велел Альдин-Ингвар. – Ничего не видно.

Хирдманы уже охотнее отбросили еще три-четыре доски, разобрав половину кровли.

Над ямой пролетел общий крик. Стал виден мертвец, сидящий посреди могильного дома. На коленях у него лежало еще одно тело. Оно было повернуто лицом вверх, и при свете трех десятков факелов все разглядели, что это старая королева Рагнора. Ее открытые глаза смотрели в небо и не дрогнули, когда в них отразилось пламя…

Ее последнее предсказание сбылось.

Ведьма-рагана с подоткнутым подолом стояла по колено в реке и скребла ножом по дощечке, счищая процарапанные и окрашенные чем-то темным варяжские резы. Стружки летели в воду и мгновенно исчезали.

– Зло в воду… зло в землю… зло в пламя… – бормотала Ведьма-рагана по-голядски.

– Как счищаю я злые резы, так очищаю от сглаза и вреда сына моего, и меня, и всех добрых людей.

Отправлять проклятье назад, туда, откуда оно пришло, не было смысла. Наславшая его колдунья погибла. Погибла прямо во время ворожбы, загубила сама себя, будто ядовитая змея, укусившая собственный хвост. В этом, несомненно, был знак богов.

Вот заклинание было счищено. Руны исчезли, растаяли прахом в струях Днепра. Вслед Еглута бросила и сами дощечки. Они уже были безвредны, но хотелось уничтожить малейший след колдовства. Подумав чуть-чуть, она швырнула следом и нож. Умылась, вымыла руки и побрела к берегу. Каждый вздох нес ей блаженство: старой варяжской колдуньи, трудами которой погублено семейство Велеборовичей, больше нет. Словно ушла с неба темная туча, висевшая там сорок лет! Об этом уже знали в округе, и вся волость ходила веселая. Силу Сверкеру давали не только чары матери, но людям казалось, что теперь, лишившись своей опоры, князь-чужак скоро падет.

Еглута вернулась в избушку. Жилище ее, в котором обитали по очереди уже четыре Ведьмы-раганы, было очень тесным, и сейчас по нему было трудно пройти: прямо на полу крепко спали три парня. Утомленные и вымотанные своим ночным приключением, они не просыпались, хотя рассвело давным-давно. Под рукой у Лютояра лежал варяжский меч, а у Равдана – топор с узорами на обухе. Показаться на люди с этими вещами ни в коем случае нельзя – свинческие русины сразу узнают, откуда это.

Хозяйство у Ведьмы-раганы было не сложное: четыре курицы и две козы. Коз она уже выгнала спозаранку пастись на опушку, собрала яйца и стала печь в золе. Муки или хлеба в эту пору не было почти ни у кого, разве что у князя.

Но вот парни проснулись, лениво сходили умыться, уселись на бревне у порога: за столом в избушке вчетвером не поместиться. Лютояр все поглаживал потертые ножны меча. А меч был богатейший: тоже с непонятными резами на пестром клинке, с серебряной рукоятью, с навершием, похожим на треугольный шлем, отделанным ярко начищенной серебряной проволокой. Даже перекрестье и ножны из красной кожи были на устье и на конце одеты узорным литым серебром. Это не клинок, это готовое оружие, которое так и просится в ладонь! И оно – его собственное, он почти в одиночку добыл его там, куда никто другой залезть бы не посмел. Подумать бы не посмел! Лютояр не сводил с меча глаз, будто ребенок с долгожданной игрушки. Равдан с Мальцом ухмылялись, переглядываясь и подмигивая друг другу на побратима.

Иногда Равдан косился на свой варяжский топор и вздыхал: ему-то со своей новой игрушкой придется расстаться. И прямо сегодня.

– Ну, что? – начал Лютояр, когда они доели яйца и затоптали скорлупу.

– Ну, я пошел, – с непринужденным видом отозвался Равдан и взял из-под лавки приготовленный заплечный мешок. Совсем легкий.

Ибо пришло и ему время возвращаться в человеческий мир. Он надеялся, что теперь, когда мысли князя заняты жуткой смертью матери, ему не до поиска лиходеев. Намереваясь при жизни принести вред, старуха принесла им большую пользу – своей смертью.

– Проваливай! – сердечно пожелал Лютояр. – Нет, постой. А ты вторую-то хоть малость разглядел?

– Колдунью вторую? Да я и первую-то не разглядел. Но та вроде не старуха была – голос девчачий, да и убежала вон как резво!

– Понятно, не старуха. Это ее внучка была, князева дочь.

– А эта не примется за бабкины дела?

– Бабка ее дурному учила, да бабки больше нет. А она – князя Ведомила внучка. Так что ей… ее беречь надо.

– А мне что? – Равдан зевнул. – Я ее и не увижу никогда. А тебе какое дело?

– Так, ничего. – Лютояр пожал плечами. – Ну, теперь совсем проваливай.

Равдан по очереди обнялся с обоими вилькаями и, поклонившись Ведьме-рагане, пустился в путь. Идти было не очень далеко: можно за день добраться. Равдану не хотелось уходить из леса, где он всегда чувствовал себя привольно среди побратимов, но утешало любопытство: хотелось узнать, что там «у людей» говорят обо всех последних событиях? Да и мать соскучилась. Мысль о том, как она обрадуется, немного его утешала.

За самое короткое время смолянскому князю пришлось готовиться уже ко вторым похоронам.

– Недолго я в цветном платье покрасовалась… – вздохнула Гостислава, доставая из укладки недавно убранную «горевую сряду».

Вновь увидев жену «в печали», Сверкер удивился так же, как в тот день, когда впервые за двенадцать лет увидел ее в цветном платье.

– Не думал я, что ты это сделаешь! – воскликнул он, окинув Гостиславу взглядом с головы до ног.

– Почему же не думал? – отчасти язвительно отозвалась она. – Как же еще мне поступить, если умерла старшая женщина моей семьи?

– Но не уверяй меня, будто скорбишь о ней! – горестно махнул рукой Сверкер. – Я знаю, ты рада ее смерти. Ты ведь думаешь, будто это она загубила двух твоих женихов и вынудила выйти за меня.

– А разве это не так? – выразительно удивилась Гостислава. – Она сама не скрывала, и все знали…

– Не скрывала! Все знали! – передразнил Сверкер. – Вы не знали, что эти слухи о ее причастности распускала она сама! Разве кто-то мог доказать ее вину? Никто ведь не видел, чтобы она творила волшбу, у тех людей не находили рунических палочек. У вас было одно доказательство – ненависть и страх. И то и другое она сама внушила всем! Ведь мы с отцом давали клятву не поднимать оружие против мирных жителей и не могли выступить первыми! И мать сделала так, что они сами подняли оружие на нас, да еще и по вздорному поводу. Дивно ли, что пьяный заблудился в метель и замерз? Но она была отважной женщиной и смело сама себя сделала целью их ненависти, чтобы дать мне возможность…

Гостислава помолчала, обдумывая эту вновь ей открывшуюся сторону дела.

– Ну, так что же… Значит, тем более я должна носить «печаль» по столь отважной и мудрой родственнице.

Но Сверкер лишь махнул рукой и пошел прочь. После смерти матери он остался одинок на свете.

Княгиня исполняла все положенные обряды, но делала скорбное лицо больше из сочувствия к старшей дочери, которая искренне горевала по бабке: ведь та ее вырастила и многому научила.

– Ты доброе-то крепко помни, – сказала ей мать, – а дурное выбрось из головы вон. С мертвецами круги водить – сама видишь, что вышло!

Ведома только всхлипывала. В округе радовались, а домашняя челядь горевала по старухе. Та была умна, мудра, отважна и решительна, к обеим внучкам всегда проявляла доброту, к челяди щедрость. Через нее родственные узы соединяли Ведому и Прияну ни много ни мало как с самим Одином. И вот Рагнвёр дочь Харальда, родившаяся на далеком Северном пути, ляжет в землю кривичей – как и многие, многие из разноязыкого племени русь.

Никого, начиная с самого Сверкера, не удивило то, каким образом Рагнора нашла свой конец. Если всю жизнь призывать темные силы, рано или поздно они сами призовут тебя. Сверкер не мог вообразить, чтобы Биргир, никогда раньше здесь не бывавший и с Рагнорой не знавшийся, мог что-то против нее иметь. Его руками ее забрали из этого мира сами боги. Отец Колдовства послал за своей любимой дочерью. И теперь для нее будет выстроен такой же подземный дом и убран еще лучше: мехами, коврами, цветными одеждами. И Рагнора получит свою рабыню, которая при жизни ей прислуживала. Сверкер все же не хотел, чтобы его мать, недовольная проводами, встала из могилы и пришла забрать недостающее.

Неожиданно для себя в эти дни Ведома стала чуть ли не старшей в семье. Сверкер был так убит горем, что к нему не решались подступиться. Все уже знали, что в миг гибели Рагноры княжна была рядом с ней и они творили вместе нечто ужасное. Теперь на Ведому смотрели так, будто старуха передала ей всю свою многолетнюю мудрость и силу. А она старалась восстановить в памяти и получше закрепить каждое слово прощальной речи, которую произнесла Рагнора на краю поля мертвых. Старуха знала, куда идет, и хотела напоследок передать внучке самое главное.

Между тем Альдин-Ингвар собрался уезжать.

– Я хотел бы остаться и проводить твою мать, – сказал он Сверкеру, – но мне нужно безотлагательно пускаться в путь, чтобы поспеть к уходу второго летнего обоза.

Сверкер лишь махнул рукой: поезжай куда хочешь. Сейчас ему хотелось избавиться от всех гостей и вообще никого не видеть. Рагнора была ему не просто матерью, но и верным товарищем, главным соратником, и лишиться ее ему было куда тяжелее, чем любой из жен или даже всех их сразу.

Альдин-Ингвар бросил взгляд на Ведому: сейчас Сверкеру было не до того, чтобы гонять ее из гридницы. Она отвела заплаканные глаза. Ладожский воевода был достаточно учтив, чтобы не заговаривать о свадьбе, когда совсем рядом лежит тело невестиной бабки. Но кое-что было у него на уме. Ведь своей смертью Рагнора выполнила собственное же условие. И больше она уже ничему не научит Ведому, а значит, нет причин откладывать замужество внучки. Кроме приличного срока печали, разумеется. Альдин-Ингвар надеялся, что к осени, когда он вернется, этот срок уже пройдет.

– Я бы пожелал тебе удачной дороги, но у меня сейчас не так много удачи, чтобы я мог ее раздавать. – Сверкер уныло махнул рукой. – Однако я бы посоветовал тебе поскорее… оставить эти несчастные места. Сам понимаешь… случиться может все что угодно.

И Альдин-Ингвар незамедлительно последовал этому совету. Он даже не застал слухов, которые немедленно расползлись по округе. А говорили, будто мертвая старуха каждую ночь колотится изнутри погреба, в котором держали тело. Иные даже уверяли, будто видели ее в темные ночи бродящей по двору, по пристани, по берегу Днепра. Гостислава усмехалась тайком, Ведома негодовала и даже пригрозила, что того отправит с бабкой в могилу, от кого услышит подобные бредни.

Опасаясь, что отец был недостаточно учтив со знатным гостем, Гостислава и Ведома пришли на пристань проводить его.

– Желаю тебе здоровья и удачи! – сказал девушке на прощание Альдин-Ингвар. – Надеюсь, когда я буду здесь в следующий раз, наша встреча получится более радостной.

Ведома лишь поклонилась в благодарность. Зная о его намерениях, она почему-то не могла увидеть в Ингваре ладожском своего будущего мужа. Не так чтобы он ей не нравился – красавец хоть куда, отважен, учтив, богат, тоже ведет род от северных богов и владеет не менее завидным виком, чем ее отец. Но мысли ее от всего этого – загадочных встреч с Ведьмой-раганой, смерти бабки – находились в таком беспорядке, что сперва нужно было привести жизнь в мирное русло. К любовным помыслам ее сердце не лежало.

«Не торопись с выбором, сколько сможешь», – сказала ей Рагнора той страшной ночью. Она имела в виду, что если человек подчиняется чужим решениям, то может не корить себя за последствия. Значит, Ведома может ни о чем не думать и ждать, что решит для нее отец. Как и полагается послушной дочери. Как поступила в свое время мать…

С младенчества Ведома привыкла жить по воле старших родичей – и главным образом Рагноры, которая правила в доме всем, в том числе и сыном. Но теперь, когда бабка навек закрыла глаза, Ведома вдруг со всей ясностью ощутила, что у нее может быть совершенно иная цель, нежели у бабки и даже у отца. «В твои годы многие уже замужем и должны сами решать, что им делать. То же скоро будет и с тобой…»

Сама мысль о том, чтобы решать самой, и пугала, и воодушевляла. Но понимание должно было созреть, и Ведома предпочитала не торопить события.

Часть вторая

Киев, 10-й год правления Ингоря сына Улеба (6-й год по Второму походу на ромеев)

Альдин-Ингвар давно уже привык сам принимать решения, но приключения в земле смолян лишь укрепили его в желании посоветоваться с родичем, Ингваром киевским. Он был в полном праве сам распоряжаться своей судьбой, но ради благополучия Пути серебра имело смысл заключать союзы лишь с одобрения всех его владык. Ведь гораздо умнее уладить все возможные разногласия заранее, чем потом разгребать последствия ошибочных решений.

Путь вниз по Днепру до Киева не представлял больших сложностей: порогов на нем не было, лодьи несло течением, а при попутном ветре ставили и парус. За пару последних поколений, когда поток торговых гостей увеличился, он был хорошо изучен и освоен: через каждый дневной переход находились селения и гостиные дворы, где можно было за полногаты получить ночлег и пищу для дружины из тридцати человек. С запада к Днепру здесь прилегали земли племени березничей, с востока – радимичей. После Любичевска на западе началась Деревлянь, а с другой стороны – Саварянь. Альдин-Ингвара здесь все знали, а ныне он мог поведать столь занятные новости, что его по нескольку дней не хотели отпускать. Он только тем и отговаривался, что должен спешить к отходу второго обоза. Это все понимали и уважительно кивали: «А, ну как же, само собой. Что везете?» Здесь была уже собственно «Русская земля», при Олеге Вещем объединившая киевские, черниговские и переяславские владения. И сейчас все эти просторы, населенные полянами, деревлянами, саварами, саварянами, остатками и потомками хазар, а также частично моровлянами и варягами, принадлежали дяде Альдин-Ингвара.

В Киеве молодой ладожский ярл не чувствовал себя гостем: у него здесь был собственный двор. Когда лет пять назад умер Лидульв – из последних старых хирдманов Олега Вещего, – оказалось, что у него нет законных наследников. Все знали, что в дружине Лидульва человек десять – его кровные отпрыски от челядинок, но он так и не признал никого из них своим законным сыном и наследником. Поэтому все оставшееся после него добро, включая двор и дружину, получил князь и почти сразу подарил племяннику. Тогда Ингвару была очень нужна поддержка ладожской родни: удалой киевский князь извлек урок из неудачного первого похода на ромеев. В бывшей усадьбе Лидульва Альдин-Ингвар останавливался со своими людьми и товарами по пути из Ладоги в Царьград и обратно.

Своего дядю, Ингвара киевского, Альдин-Ингвар встретил сразу, едва успев сойти с лодьи. Когда на глади Днепра показался приближающийся обоз, тот вышел из скопления клетей, где был занят просмотром дани со своих северных владений, предназначенной на продажу в Романии. Племянник еще издалека увидел знакомую фигуру: невысокую, плечистую. Киевскому князю сейчас было тридцать лет или чуть больше: за время их знакомства на простоватом, но привлекательном лице Ингвара сына Ульва прибавилось морщин и шрамов, а зубов стало еще на два меньше. Рыжеватые волосы он стриг совсем коротко – под шлем, в левом ухе носил хазарскую серебряную серьгу в виде длинной капли, а на шее – варяжский «молот Тора» на узорной цепи. Точно такой же был и у самого Альдин-Ингвара.

Соскочив с лодьи, племянник подошел к дяде и почтительно поклонился. Потом они обнялись. Альдин-Ингвар был выше Ингвара более чем на голову, и на первый взгляд – белокурый, красивый, нарядно одетый – казалось, он куда больше похож на князя. Но только на первый взгляд. За прошедшие годы Ингвар киевский избавился от отроческих замашек, и теперь это был уверенный в себе, своей силе и своей дружине вождь. Каждый взгляд его, каждое движение дышали убежденностью в своем праве повелевать, и этому не мешали ни средний рост, ни простая одежда. Охотником до ромейских шелков он так и не стал, пусть и ходил ради них в несколько дальних походов. Только ради больших пиров княгине удавалось надеть на него хороший кафтан.

– Ну, я уж тебя заждался! – приговаривал Ингвар, похлопывая рослого племянника по плечу и спине. – Думал, без тебя пойдут. Ну, ты как – женился? От молодой жены оторваться не мог? Так сидел бы дома этот год, Ивор бы за нас обоих все продал.

Все знали, что Альдин-Ингвар обручен с внучкой Бьёрна свейского и что около этого времени она должна к нему приехать.

Альдин-Ингвар подавил вздох. Не хотелось начинать долгий рассказ о своих обстоятельствах прямо на причале, среди скрипа лодей и сходен, криков грузчиков, шума ветра, суеты с мешками и бочками.

– Не женился пока, – улыбнулся он. – Видать, еще годок-другой холостой похожу.

Ингвар посмотрел ему в лицо.

– Пойдем. – Он кивнул в сторону длинного ряда клетей. – Или домой сразу?

– Я не спешу.

Альдин-Ингвар махнул рукой своему управителю, чтобы принимался сам сгружать привезенное, и пошел следом за дядей.

Киевскому князю из Волховца, его отцовского наследия, привезли то же, что доставил из Ладоги его племянник: собранные в качестве дани и выменянные у чуди меха, бочки меда, головы воска. Челяди в этот раз никто не привез: обоим было не до походов. Одну треть собранного Тородд, младший брат Ингвара, оставлял себе на содержание дома и дружины в Волховце, две трети отправлял истинному хозяину, и вырученные за них деньги шли на содержание киевской дружины. Это была основная и наиболее важная часть дохода самого Ингвара: дань с Деревляни получал Свенгельд, а поступления с прочих «русских» земель приходилось делить с полянской и русской знатью – то есть «старшей дружиной». Ближнюю же дружину Ингвар содержал в основном за счет привезенного из Волховца, и этого всегда казалось мало.

Ингвар уже второй день осматривал свою долю: пересчитывал, проверял качество выделки шкурок, чистоту меда. При нем суетились старый Стемир – его здешний ключник – и Асгрим Росомаха, человек Тородда, привезший дань. Стемир был последним оставшимся в живых участником еще Олеговых походов на Царьград; к походам он по старости был давно уже не годен, но, как человек опытный и толковый, следил за дружинными средствами.

– Присаживайся. – Ингвар указал племяннику на бочонок, такой же, какой служил сидением ему самому.

Вокруг них висели целые гроздья куньих хвостов, сорочками и полусорочками нанизанных на кольца из ивовых прутьев. Перед тем как сесть, Альдин-Ингвар безотчетно взял одну шкурку, помял в пальцах, понюхал: в ивовой коре дубили… Ничего так, в Серкланде ногату дадут. Можно было бы восхититься количеством будущих ногат, заполнявших одну только эту клеть, но Альдин-Ингвар, сам содержавший дружину, знал, как быстро это все разлетится.

– У тебя тоже бобра мало в этот раз? – спросил Ингвар, приняв от холопа корчагу с квасом.

– Мало, – кивнул Альдин-Ингвар. – Чудь говорит, ушел бобер, повыбили. Куницы да лисицы…

– Да красные девицы… Правда, что ли, по девице начать брать? Ну, а твоя что же? – Ингвар отвлекся от своих забот и вспомнил о делах племянника. – Старый хрен все жмется, не присылает девку? Мы тебя и не ждали в этот год. Жена говорит: точно дома засядет, как женится.

– Моя невеста умерла, – ровным голосом ответил Альдин-Ингвар, знавший, что дядя любит, когда изъясняются просто и ясно. – Этой зимой. И старый Бьёрн конунг тоже. На Адельсё[12] теперь сидят его сыновья Олав и Эйрик, а их оставшиеся дочери – совсем маленькие девочки. Они могли бы подойти твоему сыну, если вы согласитесь ждать десять лет, а вот я уже…

– Да мы сынку уже подобрали! – хмыкнул Ингвар, будто вспомнив что-то смешное. – Не он будет ждать, а его будут ждать! Да, вот не свезло тебе! Ты-то сколько ее дожидался – лет восемь? Уж мог бы пять лет как на какой-нибудь другой жениться!

– Вместе с этим горестным известием Олав и Эйрик передали мне один совет. Я был бы не прочь ему последовать, и это дело мне нужно обсудить с тобой. Но, может, тебе сейчас не ко времени говорить о моих делах?

– Давай, выкладывай! – серьезно кивнул Ингвар, держа на коленях корчагу, к которой время от времени прикладывался.

Он тоже понимал, что любой брак в его семье – дело общей державной важности.

Альдин-Ингвар принялся рассказывать обо всем, что случилось со дня получения печальной вести. Рассказчиком он был толковым и справился довольно быстро.

– Ого! – На Ингвара его повесть произвела впечатление. – Про мертвеца-то… потом непременно нашим девкам расскажи, им понравится… Вот ведь змей ползучий этот Сверкер! – В досаде он чуть не грохнул корчагу об пол, но холоп вовремя ее подхватил и отставил в сторону. – И он, и смоляне его у меня давно уже вот где! – Князь рубанул ребром ладони по горлу. – Почему я, чтобы свое же добро, – он взмахом обвел висящие кругом шкурки, – из одного своего дома в другой свой дом перевезти, должен еще мыто платить? Каждый десятый хвост!

– Потому что Сверкер живет как раз посередине твоих владений, – сдержанно ухмыльнулся Альдин-Ингвар. – И зато он платит мыто тебе, когда везет продавать свою дань на юг. А если на север – то платит и тебе, и мне. И еще ты берешь с него за прохождение порогов на Днепре.

– А он с меня – за волоки на Ловать! Хорошо хоть, с Ловати на Ильмень всего половину платим…

И на лице Ингвара явственно отразилась уже не раз посещавшая его мысль: как бы устроить, чтобы хоть в Зорин-городке не платить совсем? Нужен новый договор с «пасынком» Зоремиром Дивиславичем, отца которого он, Ингвар, разбил в сражении уже почти двенадцать лет назад.

– Зоряну ж столько не надо! – горячо продолжал Ингвар, уже забывший о делах племянника и говоривший о том, что более всего занимало его самого. – Дружина у него своя – так, на лов съездить, да чтоб девки не заскучали. Воевать ему не с кем: с севера его Волховец прикрывает, с запада – Плесков, а полезет кто – я его обещал оборонить. И на что ему мои деньги? Правильно Мистина говорит: дай ему денег, так он еще того гляди… А тут смотри: вот, каждый год два обоза в Царьград!

Ингвар даже встал на ноги, чтобы вольнее было говорить.

– За пороги проводи, потом встреть. Со своими узкоглазыми у нас ряды заключены, даже девки кое у кого взяты, эти не забалуют. Но их же в степи – что блох на собаке! Не угадаешь, откуда принесет! Керенбей мамой Умай клялся пороги прикрыть – а глядь, нет уже Керенбея, разбит и в булгары продан со всем родом и ордой! Там теперь Баймат-хан заправляет, а с ним у меня договора нету! Вот, прошлый год… А! – Князь в досаде махнул рукой. – Короче, семь десятков дружины, как хочешь, а снаряжай, хоть с жены снизки снимай! Разгонная дружина: одежду, черевьи, оружие, летом – лодьи, паруса, весла, зимой – сани, упряжь, шатры, котлы, прокорм! Ближняя дружина: все то же самое, только еще слышу каждый день со всех сторон: «Княже, в дружинной избе крыша совсем прохудилась, в кашу дождь капает! Княже, твои люди у меня ягненка увели! Вчера какие-то трое орлов лавку на торгу разгромили и жида побили. Княже, а почему у Свенельдовых портки красивше?» Тьфу!

Альдин-Ингвар только улыбнулся. А ведь он не раз принимался высчитывать долгими зимними вечерами: потеряет он или приобретет, если Сверкер не будет взимать с него плату за проход через Смолянскую землю, но и сам не будет платить за провоз своих товаров через Ладогу? А теперь добавился новый вопрос: выгодно ли будет, заключив родственный союз, взаимно снять или хотя бы уполовинить мыто? Ясно было, что в этом вопросе киевский дядя его поддержит.

Гридница на Олеговой горе была построена еще Вещим. Ее бревенчатые стены и резные столбы помнили немало важных событий, и по большим праздникам на стены до сих пор вешали расшитые золотом и цветным шелком алтарные покровы, привезенные из Олегова похода на Романию. В обычные дни они, уже поветшавшие за сорок лет, хранились в больших ларях княгининых клетей, и только сама княгиня время от времени отпирала замки и приказывала проветрить шелковые паволоки.

В последние девять лет во главе стола здесь сидел князь Ингвар с женой, княгиней Эльгой. Там его и увидел Альдин-Ингвар, приглашенный на пир – по случаю своего приезда, и заодно проводов разгонной дружины и второго царьградского обоза. Гридница была велика: человек двести могло усесться в ней за длинными дубовыми столами. К тому же народ постоянно менялся: кто-то выходил на двор подышать, кто-то садился на освободившееся место. Тут были и семь десятков разгонной дружины, и торговые люди, в основном из северных земель, чьи лодьи с товаром входили в состав княжеского обоза, и ближняя дружина, и полянская старейшина. Лодьи южных земель ушли около месяца назад, сопровождаемые первой половиной разгонной дружины. Дружина эта, в отличие от ближней, в Киеве почти не бывала: зимой она ходила в полюдье, а летом провожала и встречала обозы. Провожать их требовалось только до устья Днепра: дальше было море, а от Херсонеса безопасность пути обеспечивали уже ромейские власти. Что тоже было включено в условия договора.

Сейчас Ингвар куда больше походил на князя, чем недавно на причале: на нем был хазарский кафтан с длинными узкими рукавами, золотистого шелка, густо затканного сложным узором красноватых тонов – в виде кругов, в которые были вписаны деревья с сидящими на них птицами и еще чем-то, издалека не разобрать. На узком поясе с золочеными бляшками висела степняцкая же сумка с золоченой узорной накладкой на всю крышку.

Рядом с ним сидела жена, княгиня Эльга – удивительной красоты женщина, тоже в желтом ромейском платье с золотистой и красной отделкой. Альдин-Ингвар уже заходил поклониться ей, но сейчас она вышла встретить его, как родича, к порогу гридницы и поднесла отделанный серебром турий рог с медом. Потом проводила на почетное место. Если ее муж, довольно часто хмурый, напоминал грозного Перуна, то Эльга сияла рядом с ним, будто ясная заря – всегда веселая, приветливая, для любого достойного гостя находящая доброе слово.

На пиру Альдин-Ингвару пришлось снова рассказать о своих приключениях – чтобы знала дружина. Услышав о разбое и пропаже десятка рейнских мечей, бояре и кмети разом зашумели: боль такой потери каждый ощутил, как свою.

– Да этот Сверкер тот еще упырь! – кричал боярин Острогляд, дальний родич княгини. – Он сам этих лиходеев у себя на волоках прикармливает! Как идет обоз с хорошим товаром, что унести легко, а продать дорого – непременно разграбят! Он сам знак подает, а ему доля идет!

– Это прежний князь так делал, Ведомил! – возражал ему Боживек. – Те лиходеи из его же людей были, парни молодые, что зимой в лесу живут. А Сверкер с ними дружбы не водит, на него все смоляне до сих пор за Ведомилов род обижены.

– Эх, нам бы эти мечи! – завистливо вздыхал Ярогость, кметь из ближней дружины. – У нас у каждого десятого разве такой меч, а там целый десяток – каким-то оборотням!

– Им-то куда – с лешим, что ли, воевать в болоте? – смеялись кмети.

– А есть такое предание, что если меч три года в болоте полежит, то великую силу обретет…

– Да что там – предания! – крикнул с того же стола Годима. – У Свенельда в дружине таких мечей-то поболее нашего будет.

Шум поднялся сильнее, в нем яснее зазвучало недовольство.

– А ну хватит! – рявкнул Ингвар и хватил кулаком по столу. Видно было, что он слышит это не в первый раз, и эти речи порядком ему надоели. – Годимка! Опять за свое! Еще раз услышу – пойдешь у меня на валы узкоглазых сторожить! А всем еще раз объясню, – он обвел угрюмым взглядом поутихшую дружину за столами. – Мой кормилец Свенельд землю деревлянскую взял мечом и дань с нее имеет по самую свою смерть. Так было уговорено между ним и князем киевским.

– Да где теперь тот князь? – С места встал Борелют, один из троих братьев Гордизоровичей, из числа киевской старейшины. – Тот ряд со Свенельдом заключал Олег Моровлянин. Когда в Киеве сменился князь, его надлежало пересмотреть.

– Да что теперь говорить? – возразил Хрольв, воевода разгонной дружины. – Не до пересмотра было тогда, и без Свенгельда и сына его еще неведомо… кто тут теперь князем бы сидел.

Он бросил взгляд на почетный край стола, где расположился воевода Мистина Свенельдович. Одетый в не менее роскошный кафтан, тот сидел с непринужденным видом, опираясь ладонью о колено и выставив локоть, будто смотрел на пляски или игры. Это был единственный, по крайней мере, из признанных и живых на эту пору сыновей старого воеводы Свенгельда. Точнее, единственный сын той единственной жены, которой Свенгельд гордился. Его супруга, теперь уже много лет покойная, приходилась младшей дочерью ободритскому князю Драговиту, и в жилах Мистины текла княжеская кровь. В память материнского рода он и получил имя Мстислав. Женился он одновременно с Ингваром-старшим и породнился с ним: воеводша Ута приходилась княгине Эльге двоюродной сестрой. Воевода был рослым мужчиной в самом расцвете сил, с русой бородой и длинными волосами, зачесанными назад от невысокого лба и собранными в хвост. Он был бы хорош собой, если бы не нос, сломанный еще в молодости и заметно свернутый на сторону. Держался он оживленно и независимо. И не диво: мало нашлось бы в Киеве людей богаче и влиятельнее его. И заодно умнее.

Сейчас у него вид был почти насмешливый: никто не сказал бы, что именно к нему и его семье обращены эти нападки. Сам Мистина прекрасно знал – как знал Ингвар и кое-кто из его ближней дружины и киевских бояр, – что без Мистины Ингвару не бывать князем Русской земли. Именно их, Свенгельда и Мистины, руками был устроен тот переворот, после которого Олег Моровлянин с остатками своих людей покинул Киев, уступив стол мужу своей тетки Эльги. И уже поэтому Ингвар никогда не пойдет на пересмотр договора, заключенного изгнанным князем в пользу его, Ингвара, старика воспитателя.

Но сейчас, девять лет спустя, в такие подробности уже не принято было вдаваться. Забылся несчастный священник отец Килан, обвиненный в кровопийстве, погром двора старого князя Предслава, сражение, где сам Олег Моровлянин едва не был убит варягом Сигге Саксом, теперь уже лет пять как исчезнувшим из Киева. Рассказывали, что русь и поляне поднялись и потребовали себе храброго князя, что поведет их на ромеев. Но Ингвар хорошо помнил, кому обязан своим нынешним положением – без кого его права как мужа племянницы Вещего остались бы лишь словами. Честь, наряду с детской еще привязанностью, не позволяла ему покуситься на достояние своего воспитателя. С родным отцом он расстался еще шестилетним мальчиком и больше никогда не видел старого Ульва волховецкого, и с тех пор отцом ему был Свенгельд, а братом – Мистина, с которым он свыкся не в пример сильнее, чем со своими братьями Тороддом и Хаконом. И ради этой преданности Ингвару все чаще приходилось воевать с собственной дружиной. Слава богам, пока что – на словах.

– Годима, тебя что, чарой обнесли? – дружелюбно и лишь чуть-чуть насмешливо окликнул Мистина, когда шум после княжьего окрика поутих. – Возьми мою. – И не шутя протянул в сторону дружинного стола собственный золоченый кубок с самоцветами, тоже из ромейской добычи. Такие подавали только приближенным князя. – Мне не жаль. Хочешь, отдам тебе свой кафтан, – он даже взялся за отворот малинового шелка, будто намереваясь снять, – если ты чувствуешь себя обделенным. Мы ведь братья, у нас одна мать – русская дружина, и один отец – русский князь. Князь Ингвар. И пока мы стоим друг за друга, как братья, все золото и все цветное платье от Бьёрко до Серкланда будет нашим. А вздумаем кусать друг друга – не удержим и холщовых портков на заднице! И много, много людей ждут наших свар, как величайшего для себя счастья. Но, думается мне, за этим столом у них не найдется пособников. Олег Вещий стал тем, кем он стал, потому что объединил русь и славян. Мы все – наследники его славы. Все, кто сидит за этими столами и кто сейчас качается в лодьях по всем русским рекам. Я – человек князя Ингвара и получаю от дани и добычи ровно столько же, сколько любой другой в дружине с теми же заслугами, кто бы он ни был: из варягов, полян, радимичей, саваров, хазар. Мы все здесь – русь, и мы все – братья. Выпьем за наше братство, что делает нас непобедимыми!

С этими словами он поднялся на ноги и высоко вскинул свой кубок; рослый, в ярком кафтане, с драгоценным золоченым кубком в поднятой руке, он был похож на горящий факел.

– За русь! – привычно рявкнул он.

И дружина, в невольном порыве вскочив, так же привычно рявкнула в ответ:

– За русь! Слава!

– За князя Ингвара!

– За князя Ингвара! Слава!

– За княгиню Эльгу!

– За княгиню! Слава!

Поднялся оглушительный шум: все кричали, пили, колотили по непокрытым дубовым столам рогами, чашами, рукоятями ножей. Казалось, кровля старой постройки не выдержит этой бури и рухнет.

Альдин-Ингвар бросил взгляд на верхний край стола: князь смотрел на это буйство, тоже стоя, крепко упираясь широкими кулаками в столешницу, с решительным видом, будто ему прямо сейчас предстояло вести дружину в бой; княгиня рядом с ним прижимала руки к груди. Раскрасневшаяся, с горящими глазами, она тяжело дышала и смотрела куда-то в пространство, точно видела там нечто, доступное ей одной.

Наконец все выпили, снова уселись, поуспокоились. Воеводша Ута сделала знак челяди, отроки и девки побежали вдоль столов с кувшинами и кринками, снова наполняя кубки, рога и чаши. Верхнему краю доставалось красное ромейское вино, ближней дружине – стоялый мед, разгонной – пиво. Внесли новые блюда с жареным мясом и курами, корытца с кислой капустой, солеными грибами, рыбой, хлебом. Еды и питья было вдоволь, только глупец стал бы жаловаться. Глаза горели, сердца стучали, и никто уже не помнил, что предшествовало речи чародея Мистины.

Нет, кое-кто все же помнил.

– Живет он так же, как все живут… – пробормотал сидевший рядом с Альдин-Ингваром старый боярин Ждивой. – А ты поди к нему на двор да погляди, как он живет…

Но в шуме наполняемых чаш и общего движения никто его не услышал.

Застольные разговоры пошли своим чередом.

– Что, Остряга, скоро на ромеев-то пойдем? – окликнул Острогляда Стемир.

Шутка была многолетней давности, однако кмети за столами привычно отозвались смехом.

– Не у меня теперь спрашивать надо! – ухмыльнулся Острогляд. – У сына моего младшего, Буяшки, он в тот год родился.

– И сколько ж твоему сыну? – продолжал подшучивать Стемир.

– Два года как подстригали. Стало быть, пять годочков ему! Пока тридцать исполнится… – Острогляд поболтал рукой в воздухе, обозначая беспредельность этого времени. – Ни тебе, старинушка, ни даже мне на ромеев не ходить больше! Сыновья да внуки мои пойдут.

– Эх, жаль! – Стемир в озорном отчаянии хлопнул себя по коленям. – С двумя князьями ходил я на ромеев, думал, еще схожу!

Все засмеялись: было ясно, что Стемир слишком стар для каких бы то ни было походов.

– До отхожего места сходи, пока ноги носят! – завопили на нижнем краю стола, из среды непочтительной разгонной дружины. – Скоро и того уж не сможет, а все туда же ему – на ромеев!

Но в этих голосах звучала и зависть. Молодые, получившие оружие в последние годы, завидовали старшим, кто сумел поучаствовать в походах и привезти добычу. О том, что из первого похода на ромеев князь Ингвар вернулся разбитый, с малым остатком своей дружины, а горстка уцелевших из прочего войска воротилась в Киев и вовсе три года спустя, сейчас никто не вспоминал. Помнили второй поход, завершившийся более удачно и приведший к возобновлению выгодного для руси договора. Может, ромеям и недорого обходились эти уступки варварам, обеспечивающие империи покой хоть с этой стороны. Но здесь, где каждая шелковая рубаха была сокровищем и пять поколений передавалась по наследству, успех похода считался сказочным. А старый Стемир, успевший сходить за море и с Олегом Вещим, и с Ингваром, хлебнул столько славы, что сейчас мог лишь презирать этих горлодеров. Всякий из числа разгонной дружины спал и видел перейти в ближнюю дружину, где жизнь спокойнее, содержание богаче, к князю ближе, чести больше.

– Да ну неужто будем столько ждать? – кричали оттуда. – Пока тридцать лет пройдет, мы и сами только до отхожего места и дойдем своими ногами!

– Княже, веди нас опять на ромеев! Им-то небось семи лет хватило жирком обрасти!

– Враз бы и мы все в ромейское платье оделись!

– А Свенельдовых не возьмем! Им и так довольно!

– Точно! Свенельд свою добычу на три жизни вперед уж взял!

Дружина снова начала волноваться: пиво и мед ударяли в головы.

– На ромеев! На ромеев, княже! – нестройно голосили на нижних концах столов.

– Да смолкни ты, Гуляйка! – Боярин Боживек, хмуро слушавший этот вой, вдруг метнул обглоданную кость, так что она ударила о стену над головой кого-то с того конца стола; княгиня в ужасе всплеснула руками, испугавшись, что замарают и повредят драгоценную паволоку. – Раззявил жерло и давай реветь! Да кто вас пустит на ромеев? Нарушь мы договор – купцам нашим больше там прокорма не видать, да и на порог не пустят! Все тогда в шкурах ходить будем вместо паволок!

– Княже, уйми ты этих дураков! – поддержали и другие бояре. – Докричатся до беды. Договор у нас, торгуем, все бы хорошо! Паволок им мало!

– Вам-то не мало! – вскочил с места Гуляй, из младших воевод разгонной дружины. – У вас-то вон сколько добра, хоть каждую свинью во дворе в ромейское платье одеть! А мы – как собаки, зимой в полюдье, летом в степь, ни дома, ни бабы, ни сынов, ничего! Так и помрешь где-нибудь – никто не вспомнит, где закопали, да и некому будет вспоминать! Сами живете хорошо, а для других жалко!

– Да поймите вы, дубье березовое – не сможем с ромеями торговать, и вас кормить не на что будет! – втолковывал ему и товарищам старший Гордизорович, Добылют. – Вон, княжьих бобров да куниц из Волховца привезли, теперь ромеям продадим, ногат получим, вас же кормить и одевать. А иначе куда – есть будешь этих бобров, что ли?

– А бобра зажевать – ничего так! – весело крикнул кто-то, размахивая окорочком зажаренного бобра.

Вокруг засмеялись, но Гордизорович только махнул рукой.

Эти разговоры и споры здесь шли так часто, что князю давно надоели, и он не вмешивался. А ведь всего лет десять назад он сам был среди тех, кто жаждал похода на ромеев, и повторял примерно то же самое, что сейчас говорил Гуляй.

– Мы перед тем походом срок выждали и ряда не нарушили! – кричал Острогляд. По его возрасту когда-то считали срок первого договора, и к его окончанию он подошел в расцвете сил. – Клятвы, богам данные, сдержали! И то… – Он запнулся, вспомнив, что богам все же было за что наказывать киевскую дружину неуспехом первого похода. – Коли слово нарушим, нас и боги проклянут, и от людей нам, русам, никакого не будет уважения!

– Мы должны соблюдать договор, если хотим, чтобы нас считали за равных! – крикнула княгиня Эльга.

Все это время она с волнением прислушивалась к бурному спору, и видно было, что она принимает его близко к сердцу. Такой же спор когда-то сделал ее киевской княгиней, но он же столкнул ее мужа с ее родней. Обошлось без пролития родной крови, но Эльга до сих пор ощущала в душе неудобство, изредка вспоминая об этом. Она стремилась к тому, чтобы в дальнейшем русь вела себя достойно, и делала для этого все, что было в ее силах.

Услышав женский голос, неожиданный для этого собрания, крикуны почти утихли и оборотились к княгине.

– Многие до сих пор считают русь разбойниками! – с горячностью продолжала она. – И хазары, и греки, и булгары, и бохмиты, да и все, кто о нас слышал! Но это не так! Мой дядя Олег Вещий пришел на эту землю и собрал многие другие не для того, чтобы сделать из них одну большую разбойничью ватагу! Мы должны жить по чести – соблюдать договора, выполнять все свои обязательства, и тогда нас станут уважать, как другие народы и других князей!

– А можно подумать, нас сейчас очень уважают!

Из-за стола ближней дружины поднялся кметь в ярком красном кафтане и положил руки на хазарский пояс с бронзовыми бляшками. Его звали Карий – по цвету глаз, в котором сказалась небольшая примесь степной крови. За удаль и отвагу он пару лет назад был переведен в ближнюю дружину из разгонной – такое порой случалось ради восполнения потерь, – но он еще хорошо помнил бесприютную жизнь «разгоняев».

– Ты женщина, Эльга, поэтому тебе можно воображать себе разное такое… – Карий насмешливо покрутил рукой в воздухе.

«Разгоняи» притихли, предоставив говорить лучшему из них.

– Но умные люди понимают: нигде и никто нас не уважает! Иные нас боятся, иные с нами считаются, как с зимним холодом, ветром, дождем! С нами считаются, пока мы сильны, это Мистина верно говорит. Но уважать – нет! Мы для них – чужаки, язычники, хуже собак! И собаки могут быть опасны, если они сильны и собьются в стаю. Уважают только силу. Пока у нас есть сила, мы можем делать что хотим. Если ромеям станет удобно нарушить наш договор – они его нарушат без раздумий! Потому что мы для них – язычники, а значит, не люди. Но зато и мы должны помнить, что наше право – в наших мечах, а не в каких-то там докончаниях. И так будет всегда!

– Но почему же всегда… – с отчаянием в голосе начала Эльга.

Дальше никто не услышал: ее слова потонули в общем гуле.

Кмети одобрительно кричали, князь снова грохнул кулаком по столу, пригрозил вышвырнуть самых ярых. И только боярыня Ута, сидевшая рядом с княгиней, расслышала, как Эльга пробормотала почти в отчаянии:

– О боги, ну почему же мы всегда должны оставаться язычниками?

Тем временем Мистина снова заговорил.

– Мы совсем упустили из виду одно очень важное дело! – Он кивнул Альдин-Ингвару. – Ладожский воевода Ингвар сын Хакона лишился невесты – она умерла. Теперь ему нужна другая. У Сверкера смолянского имеется взрослая, вполне достойная дочь, но Сверкер не выразил готовности принять сватовство. А ведь породниться с человеком, чьи земли лежат как раз посередине владений нашего князя, было бы очень полезно. Как вы думаете?

Дружина ответила нестройным гулом. Сверкера смолянского привыкли считать союзником, если речь шла о ромеях, и соперником во всем остальном, и мысль породниться с ним оказалась слишком нова, чтобы прямо так сразу ее оценить.

– А я бы советовал боярам и дружине как следует это дело обдумать! – весомо продолжал Мистина. – Мы ведь не можем допустить, чтобы племянник нашего князя остался без достойной жены. И не можем стерпеть отказа даже от столь знатного человека, как Сверкер. Уж точно, род Ингвара ладожского не хуже, чем у него!

– Это верно! – согласился оживившийся князь. – Если кто вздумает отказать моему племяннику… отказа мы не потерпим! Когда он обещал дать ответ? – Ингвар взглянул на племянника.

– Осенью, когда я поеду обратно.

– И как тебе показалось: он расположен согласиться? – спросила княгиня, при мысли о чьей-то возможной свадьбе забывшая прежний предмет спора.

– Насколько я понимаю… – Альдин-Ингвар ущипнул бородку, – на Сверкера огромное влияние имеет его мать… то есть имела. А она была решительно против этого брака и прямо так мне об этом и сказала. Но ее больше нет, она мертва. Не знаю, что решит Сверкер теперь, когда она больше не сможет настраивать его против нас.

– Короче, вот что! – Повеселевший Ингвар хлопнул ладонью о ладонь. – Мы этого дела так не оставим. Раз уж там есть такая хорошая невеста, что моему племяннику она подходит… Ты, Старый, как поедешь домой, непременно от Сверкера добейся ответа. И если шиш болотный вздумает тебе отказать, ему это с рук не сойдет! Мы этих смолян научим русь уважать! Мы тогда с ребятами сами поедем… свататься. Правда, ребята?

– Слава князю! – заорал Мистина, видя, что его стрела попала в цель и Ингвар понял его именно так, как и было нужно.

– Слава! – заорали «ребята», даже те, кто не успел ухватить суть вопроса.

– Слава руси!

– Слава!

Главное, что суть ухватил сам князь.

На другой же день после пира Ингвар сам отправился к Мистине: обсудить предстоящее сватовство. Воевода жил на дворе, который еще по старой памяти называли Свенельдовым: его поставил лет двадцать назад кормилец будущего князя, тогда еще шестилетнего мальчика, привезенного в Киев в качестве заложника. После того как сын женился, Свенгельд перебрался жить в Деревлянь и наезжал в стольный город Русской земли пару раз в год.

К появлениям здесь князя все давно привыкли и встречали его как своего: хозяйка, боярыня Ута, вышла навстречу, ее дети повисли на «дяде Инги», давно зная, что за его суровой внешностью и грубоватым обращением скрывается, в сущности, доброе сердце.

Только одна из девушек в избе, самая старшая, при появлении князя молча поклонилась и ушла в дальний угол, где уселась на ларь с оскорбленным видом. Ингвар глянул на нее, подмигнул Мистине и ухмыльнулся. Ута вздохнула.

– Девушкам скучно будет. – Мистина посмотрел на жену. – Поди, хозяйка, займи их чем-нибудь.

За эти годы Ута выучилась понимать мужа с полувзгляда.

– Деляна, пойдем со мной!

Она встала, взяла за руку девушку в углу, кивком собрала в кучу всех сыновей и дочерей, своих и приемных, и вышла. Полночи ее муж не спал и все ворочался, думая о чем-то, но с ней не поделился: стало быть, дело было княжеское, не женского ума. И сейчас им нужно это обсудить.

Перед уходом Ута поставила на стол кувшин пива. Хозяин налил себе и гостю. Когда закрылась дверь избы, они привычным движением сдвинули кубки. Эти двое знали друг друга, сколько себя помнили. Дружба их перенесла уже такое, что иных делает врагами на всю жизнь. Причем недолгую – судьба уже не раз подкидывала им весомые поводы убить друг друга. Едва научившись ползать, они делили чурочки и тряпичные мячики и друг другу когда-то поставили по первому синяку под глазом. Повернись когда-то судьба иначе, и не Ингвар, а Мистина, возможно, звался бы сейчас киевским князем. Им приходилось порой делить влияние на дружину и Русскую землю, дань и добычу. Но сейчас они были рады вместе выпить пива: после вчерашнего еще потрескивала голова.

– Эльга хочет, чтобы ты сватом к Сверкеру ехал, – начал Ингвар, приложившись к кубку. – Уж если кому его уломать, так только тебе.

– И не таких уламывали, – усмехнулся Мистина, довольный, что князь сам заговорил об этом.

– Ты ему скажи…

– Да ладно! – Мистина поморщился. – Девку мы высватаем, это не разговор. Тут о другом подумать надо.

– О чем?

– А вот о чем. Я еще со Старым потолковал. Мы за невестой пойдем за непростой…

– У нас простых не бывает, – ухмыльнулся Ингвар.

– У Сверкера законных сыновей нет, а побочные – еще мальцы. Сам он – человек немолодой. Сыновья могут не успеть вырасти.

Мистина выразительно уставился своими серыми глазами в голубые глаза князя. И по взгляду видел, что тот прекрасно его понимает.

– Теперь смотри. Вот там у нас с тобой Варяжское море. – Мистина махнул рукой в сторону края стола. – Вот это Ладога, – он придвинул туда свой кубок, – в ней сидит твой племянник Старый. Дальше Волховец, он твой. Дальше – зоричи, это тоже почти твое. Дальше – Смолянская земля. Как Сверкер под курган переедет, это будет земля его зятя. То есть Старого. Дальше – всякая мелочь и Киев. – Он взял кубок из рук Ингвара и придвинул к другому краю стола. – Что выходит: море – его земля – твоя земля – опять твоя – опять его – опять твоя. Не слишком ли пестро?

– А как надо? – На этот раз Ингвар не понял, к чему клонит побратим.

– А надо, – Мистина улыбнулся ему почти ласково, – чтобы от моря и до моря все было твое – опять твое – еще раз твое. Ну, кроме Ладоги, конечно. Так ведь оно удобнее?

Ингвар кивнул вслед за ним: само собой. Об этом он думал столько раз!

– Так… чего теперь? – Главной мысли он еще не улавливал.

– Того! – Мистина слегка постучал кубком по столу. – Не за племянника эту невесту надо сватать. А за тебя!

– Меня? – Ингвар подскочил, будто ему предложили пришить вторую голову.

Несколько мгновений оба смотрели друг другу в глаза. Им не требовалось обсуждать изумление князя и то, почему он считает такое сватовство невозможным.

– Я ей слово давал… – начал Ингвар.

– Ты слово давал удалить других жен, пока она не родит сына, – перебил Мистина, не хуже самих супругов знавший всю повесть их брака. – Она слово сдержала: родила сына, да такого боевитого, что знай держись! – Он ухмыльнулся. – Но – одного-единственного. А ты ведь слова не давал и после других жен не брать. Сам знаешь, сколь часто дети мрут. Святше через год меч получать, а что наша жизнь дружинная? Стрела просвистела – и прощай! И кто тогда тебе наследует? Племянник Старый? Или я?

Мистина насмешливо посмотрел на побратима, будто предлагая ему самому оценить нелепость такого исхода.

Ингвар помолчал. Мысль взять вторую знатную жену – такую, чтобы сын от нее смог, в случае чего, стать полноправным его наследником, – ранее никогда не приходила ему в голову. За эти годы он настолько сжился с Эльгой, что ощущал ее как часть себя самого. Не всегда между ними все шло гладко, и она была, прямо сказать, слишком умна и бойка для того, чтобы быть хорошей женой. Но он привык и ценил ее такой, какая она есть, хорошо помнил, чем ей обязан, и обзавестись другой женой казалось ему столь же нелепо, как пришить к телу третью руку.

Но он не мог не признать, что побратим во всем прав. Не дело для князя иметь единственного сына. Какая-нибудь нелепая случайность – и он окажется почти в положении Сверкера, который, весьма возможно, будет принужден передать свои земли не сыну, а зятю.

Эльга… Как ей сказать об этом? Но эту мысль он пока отложил в сторону, как слишком сложную.

– А со Старым как быть? – произнес князь наконец, и Мистина мысленно поздравил себя с половиной победы.

– Не вижу трудностей. Он разумный человек и охотно уступит старшему в роду. И мы легко найдем ему невесту не хуже. Князей на свете много.

– Ну, ты сам с ним объясняйся. – Ингвар покрутил головой. – Я при дружине ему пообещал…

– Объяснюсь, – кивнул Мистина.

На том пиру он поспешил увести мысли дружины от своего отца и указать иного возможного врага и способ поживиться. И только после, ночью, сообразил, что сватовство самого Ингвара к дочери Сверкера принесет всем гораздо больше разных выгод.

По дороге через двор Деляна едва сдерживала слезы. Но крепилась: люди же смотрят, кмети, челядь!

– Ну, что ты опять нахмурилась, как туча осенняя? – Боярыня Ута ласково приобняла ее за плечи.

– Я знаю, зачем князь пришел! – горячим шепотом воскликнула Деляна, обернувшись, не слышит ли кто.

– Да ну! – шутливо удивилась Ута. – Расскажи-ка мне, а то я и не ведаю.

– Судьбу мою губить! Княгиня ведь говорила тебе – когда обручение?

– Скоро, – вздохнула Ута. – Сейчас, пока столько людей в Киеве: и отец, и ладожане. При таких свидетелях почета больше.

– Да мне лучше на осину, чем такой почет!

Ута отворила низкую дверь и пропустила Деляну вперед, чтобы их разговор не услышала челядь. Всю жизнь она прожила в окружении подрастающих девушек и привыкла сперва утирать носы и заплетать косы, потом утешать сердечные тревоги по поводу женихов и давать советы в замужней жизни. Ей не исполнилось еще и тридцати, но она уже чувствовала себя многоопытной, будто сама Макошь.

Изба, куда они пришли, называлась девичьей. Когда-то воевода Свенгельд, тогдашний хозяин, отвел ее для вдовы Держаны, свояченицы зоричского князя Дивислава, и его детей. Держана умерла в то самое время, когда Ингвар стал киевским князем, в избе остались жить две ее племянницы с нянькой. Здесь стояли прялки, ткацкий стан, здесь Ута и ее собственные дочери пряли, шили, ткали. Дивуля и Живляна, дочери Дивислава, уже подросли, несколько лет назад были выданы замуж за воевод и усердно умножали многоликое племя русь. Но осенью и зимой редкий вечер они не наведывались сюда, чтобы рукодельничать возле Уты, много лет заменявшей им мать.

Со временем в девичьей избе поселилась и еще одна девочка. После двух войн между Русской землей и Деревлянью был заключен мир, согласно которому ожидался обмен невестами. Единственная дочь Олега Моровлянина, Предслава, была обручена с юным коростеньским княжичем Володиславом, а его младшая сестра Делислава – с Оддом, сыном Олега. И если встреча Предславы и Володислава была отложена до свадьбы, то Деляну привезли в Киев совсем крошкой – лет трех.

Сначала она жила у княгини Малфриды, воспитываясь вместе с ее дочерью. Потом в Киеве сменилась власть, Олег Моровлянин и Малфрида уехали, а обе девочки остались на попечение новой киевской княгини – Эльги, жены Ингвара. Многие ожидали, что Олег Моровлянин, лишившись киевского стола, разорвет обручение и увезет дочь с собой, но он не сделал этого: не столько ради верности слову, сколько из тех соображений, что родство с деревлянскими князьями ему еще пригодится. Перед вторым Ингваровым походом на ромеев Предслава отправилась в Деревлянь и состоялась свадьба.

Но второй из двух брачных союзов осуществиться не мог. Оди, за четыре года до этого уехавшего с отцом из Киева, уже к тому времени не было в живых.

Когда он последний раз видел свою невесту, ему было одиннадцать лет, а ей восемь. Обычно сыны знатных родов в этом возрасте уже живут в дружинном доме, проводят время за воинскими упражнениями и ждут не дождутся, пока получат меч. Но Оди всегда был равнодушен к забавам вроде рубки палкой крапивы под тыном, зато дружил с младшей сестрой и невестой. Он охотнее проводил время с двумя девочками, чем с другими мальчишками, увлеченно мастерил им кукол из деревяшек и даже вырезал им разную утварь. Для кукол Деляны он однажды сделал крохотную прялку – скамеечку, копыл, веретенце, даже малюсенький пряслень из сердоликовой бусины. Деляне завидовали подружки со всей улицы, а она берегла игрушку, как самое главное свое сокровище. И ждала, когда же наступит срок и Оди принесет ей настоящую прялку, тоже сделанную своими руками, – положенный обычаем предсвадебный дар.

На одиннадцатом году правления Олега Моровлянина Киев пережил тревожные и кровавые события. Русь возмутилась, слишком миролюбивый для нее князь был вынужден уступить место Ингвару сыну Ульва и вместе с семьей покинуть Русскую землю. Оди обещал Деляне, что непременно вернется за ней, когда она подрастет и придет пора выходить замуж. Года полтора спустя ей долго не решались сообщить, что ее жених умер. Ни для кого это не было неожиданностью: каждую весну и осень его трепала лихорадка и мучил кашель, было видно, что он чахнет и не доживет до возраста женитьбы.

Когда Предслава уехала в Деревлянь, Деляну забрала к себе боярыня Ута, растившая трех своих дочерей и двух приемных. Когда Ута очутилась на положении матери пятерых чужих детей, унаследованных от погибшего первого мужа, ей самой едва исполнилось шестнадцать. Но тому, кто видел Уту среди выводка растущих дочерей, ничто, кроме возраста, не подсказало бы, что три из них – ей вовсе не родные. Воевода Мистина хоть и не дарил их отцовской любовью – ему было просто недосуг, – никогда не жаловался, что-де выводок слишком дорого обходится, и не вмешивался в дела жены. Так что, хотя Деляна и прожила всю жизнь вдали от собственных родичей и почти не помнила матери, жаловаться в детстве и юности ей было не на что, кроме разлуки с женихом.

Сделанную им игрушечную прялку она берегла до сих пор. Деляна знала, что Оди давно умер, но в самой глубине души не верила в это. Образ мальчика бледнел и расплывался в памяти – она лишь запомнила, что он был светловолос и высок ростом, намного выше ее в тот день, когда ее, плачущую, оторвали от него навсегда. Порой она расспрашивала Уту о его родителях, которых помнила совсем плохо, и пыталась представить, каким был бы Оди, если бы вырос. Высоким – Олег Моровлянин и Малфрида были рослыми людьми. Голубоглазым, как они. Светловолосым, как мать, потому что он был очень на нее похож.

В дни поминания мертвых Деляна сама пекла для него блины и клала самую красивую ложку, а потом напряженно вслушивалась в тишину, пытаясь уловить его присутствие. Ах, если бы ей сейчас умереть! Ее положили бы в могилу в уборе невесты, и она сразу оказалась бы вместе с ним, чтобы дожить недожитое. Она даже порой воображала их совместную жизнь на том свете, среди умерших предков, с его матерью, которой тоже больше не было в живых.

Но порой за бесконечным прядением или вязанием Деляне вдруг являлась мечта о том, как однажды Оди вернется и скажет, что вовсе не умер, а просто ее обманули. И все, что она воображает, будет у них не на том свете, а на этом. Это были глупые мечты, но такие сладкие, что не хватало духу их отбросить.

Возможно, Деляна и забыла бы прежнее, если бы в ее судьбе что-то изменилось. Но прясть и мечтать она продолжала все на том же месте. Несмотря на смену киевского князя, отъезд и смерть жениха, родственники не могли забрать девочку назад. Брак Володислава с княжной Предславой состоялся, а значит, Деляна должна была остаться в Киеве вместо нее. А уж за кем ей быть – решал теперь князь Ингорь. Точнее, княгиня Эльга, потому что все женские дела муж оставил на ее волю.

Самым простым было подобрать для Деляны другого жениха из младших родичей княжеской четы. И у Ингоря, и у Эльги имелись братья. Однако княгиня рассудила, что жена из Деревляни ни к чему воеводам, живущим в Волховце или в Плескове. Зато будущему киевскому князю она подойдет как нельзя лучше. Трудность состояла лишь в том, что этот будущий князь, единственный сын Ингоря и Эльги, был на шесть лет моложе Деляны. Не получившего меч женить нельзя, люди засмеют. Поэтому Эльга много лет ждала, не объявляя своего решения. Неосторожно говорить о свадьбе маленького мальчика – как бы не сглазить, тем более что его родич и предшественник Оди умер, едва войдя в возраст отрока.

Но время идет, дети растут. Княжичу Святославу пошел двенадцатый год, и Эльга решила, что пора объявлять обручение. Брак без обручения, которое длилось бы несколько лет, у знатных людей считается недостаточно почетным, а то и не вполне законным. Если справить свадьбу года через три-четыре, никто не сможет их попрекнуть.

Княгиня сама сообщила будущей невестке свою волю. Деляна выслушала молча, но, придя домой, горько разрыдалась. Молоденькой девушке стыдно выходить за жениха моложе себя, а к тому же юный княжич Святша был ничем не похож на Оди. Крепкий, но невысокий, как отец, он сейчас был на голову ниже Деляны, а все его мечты и мысли вращались вокруг долгожданного получения настоящего меча и участия в настоящем военном походе. Вот уж кто полностью оправдывал отзывы, что «будущий князь растет». Едва научившись ходить, Святша уже подражал кметям и лупил траву прутиком. Теперь он уже целыми днями носился по улицам и оврагам во главе собственной «верной дружины» и возвращался затемно, в порванной рубахе и весь оцарапанный. Предстоящая женитьба значила для него гораздо меньше, чем собственный конь, – отец обещал ему такой подарок к обручению. Да и чего еще ждать от одиннадцатилетнего отрока?

Добрая боярыня Ута пыталась утешать Деляну: когда-нибудь та сделается киевской княгиней, да и Святша ко времени свадьбы изменится, повзрослеет и сумеет ее полюбить. Не всю ведь жизнь ему с крапивой воевать!

– Он будет презирать меня! – сквозь слезы отвечала Деляна. – Я тогда уже буду такой старой! Он тут же наберет себе молодых жен, и буду я среди них сидеть, будто колода трухлявая!

Ута не знала, что сказать: ровесницы Деляны уже почти все были замужем, а года через три у них будет по пятеро детей. Но что поделать?

В скором времени Альдин-Ингвару представился случай исполнить совет и посмотреть, как живет воевода Мистина. Через пару дней после пира тот пригласил его к себе: свойство между ними было весьма отдаленное, но все же обязывало к взаимному вниманию. Выбрав подарки хозяевам и их детям – детей было много, Альдин-Ингвар точно не помнил сколько, – в сопровождении шестерых хирдманов он отправился в путь. Идти было недалеко – пару сотен шагов по Варяжской улице, – но показаться без дружины ему было бы невместно.

Их уже ждали: челядь распахнула ворота, сам Мистина стоял на пороге своей гридницы, приветливо улыбаясь и ожидая гостя. Они обнялись, Мистина пропустил Альдин-Ингвара внутрь, где перед очагом ждали хозяйки: боярыня Ута в коричневато-золотистом ромейском платье с синими узорами и какая-то девушка – в варяжском платье зеленой шерсти с белой вышивкой. Девушка держала приветственный рог, готовясь подать его гостю.

В первый миг Альдин-Ингвар удивился, кто бы это мог быть: он знал, что Мистина женился одновременно с князем, а значит, его и Уты старшей дочери сейчас не может быть больше десяти лет от роду. Возможно, это младшая сестра хозяина, о которой он, Альдин-Ингвар, просто раньше не слышал? Он приветливо улыбнулся и поклонился, ожидая, что сейчас ему скажут, кто это.

Но замер, увидев, как изменилось лицо девушки. Она впилась в него взглядом, в безотчетном порыве шагнула вперед. Руки ее разжались, рог с медом упал, золотистая лужа растеклась по земляному полу. Вокруг раздались возгласы, но девушка не заметила. Потрясенный взгляд ее распахнутых глаз был прикован к Альдин-Ингвару, рот приоткрылся, будто ей было трудно дышать.

Из глаз девушки выкатились две слезы.

– Это… ты… – хрипло прошептала она, не владея голосом. – Ты… вернулся…

Теперь и Альдин-Ингвар переменился в лице. Да, вернулся. Как почти каждую весну уже вот лет пять или шесть. Но он видел эту девушку впервые и не мог даже вообразить, почему вид его так ее потряс.

– Я знала… – Она сделала два-три шага к нему и подошла почти вплотную. – Я верила… что ты… ты жив… ты не мог… умереть… Я ждала, что ты… ты вернулся!

И, будто наконец поверив глазам или сбросив чары, она обхватила его руками, прижалась к груди, стиснув так крепко, будто он хотел вырваться и убежать. А он, ничего такого не ожидая, покачнулся и едва удержался на ногах. Не умер? Она ожидала, что он умер? Разве в Киев приходили слухи о его смерти? Да и почему они должны были так огорчить эту незнакомую девушку?

Все вокруг, не исключая и Мистины, смотрели на них, приоткрыв рты от изумления.

А Деляна сразу его узнала. Теперь это был не мальчик, а взрослый мужчина – высокий ростом, с красиво лежащими полудлинными светлыми волосами, расчесанными на прямой пробор, с мягкой золотистой бородкой. В синем шерстяном кафтане со светлой шелковой отделкой на груди и поперечно нашитыми полосами золотной тесьмы, ее давно пропавший суженый был очень хорош собой. Но тот же остался добрый, приветливый взгляд голубых глаз, то же было лицо, лишь повзрослевшее и возмужавшее, как и должно было произойти за девять лет. Те же волосы, только налившиеся густым золотом. У Деляны кружилась голова и темнело в глазах от потрясения, плохо держали ноги, но она изо всех сил цеплялась за шерсть его кафтана, не в шутку боясь, что все это окажется сном, мороком, что сейчас он растает и она останется обнимать пустоту.

– Ты узнал, да? – Она вскинула голову, и тут, при новом взгляде на его лицо, у нее потекли слезы. Она узнавала полузабытые черты, будто в памяти вдруг встало солнце и ясно озарило каждый уголок. – Ты услышал, что меня выдают за Святшу, и приехал за мной? А я… – Она засмеялась, еще не веря такому счастью, упавшему на нее в последний миг, – я никогда тебя не забывала, ни на день! Я ждала бы тебя сколько надо, хоть всю жизнь! Ты – мой суженый, мне не надо другого. И пусть он будет князем, мне все равно! Я пойду за тебя, кто бы ты ни был теперь.

Слыша эти признания, произносимые с нерушимой убежденностью, видя эти влажные от слез орехово-карие глаза, сияющие восторгом и безграничной любовью, Альдин-Ингвар невольно засмеялся. Ему казалось, он сошел с ума. Или ему это снится? Но ведь только что он не спал: умылся, надел хороший кафтан, отправился в гости к Мистине… неужели заснул по дороге?

И в то же время эта любовь, нежданно ему врученная, тронула сердце. Девушка была не так чтобы очень красива, но мила: среднего роста, так что ее лицо приходилось ему на середине груди, с тонкими чертами и чуть вздернутым носиком. Раньше он думал, что прозрачность неземных красавиц, у которых сквозь тело видно, как мозг переливается в косточках, бывает только в сказаниях. Но кожа на лице Деляны была такой нежной, что он действительно видел синеватые жилки на ее бледных щеках возле носа.

Вот она отпустила его и повернулась к Уте, плача и смеясь одновременно:

– Он вернулся, видишь! Это Оди, и он жив! Я знала, что он вернется! Теперь я выйду за него! Зачем вы говорили, что он умер?

Деляна стояла, прислонившись спиной к его груди, будто к каменной стене. Ее лицо пылало, глаза сияли, и вся она будто светилась.

Ута прикрыла рот краем белого убруса, не находя слов. Она уже сообразила, что случилось, но не знала, как об этом сказать.

– Что это значит? – подал голос Мистина. – Ты разве знаком с ней?

Поверх головы девушки Альдин-Ингвар бросил на хозяина взгляд, выражавший разом веселье и недоумение, и коротко покачал головой. Он был бы очень виноват перед воеводой, если бы без его ведома завел знакомство с девушкой из его дома, но подобной вины за собой не числил.

– Он не виноват, – подала голос Ута. – Деляна… доченька… Прости ее, Ингвар. Ты так похож на Оди, сына Олега Моровлянина, с которым она была когда-то обручена… А она столько думала о нем… особенно в последнее время… что немудрено девушке ошибиться.

– Что? – Деляна шагнула к ней. – Как ты сказала?

Она снова оглянулась на Альдин-Ингвара и несмело положила руку ему на грудь, уже понимая, что это счастье у нее вновь хотят отнять.

– Я – Ингвар сын Хакона, из Ладоги. – Тот дружелюбно и отчасти извиняясь глянул на девушку. Он уже понял, что она приняла его за кого-то другого и будет огорчена обнаружением правды. – Хоть мы и не виделись раньше, надеюсь, я…

Он хотел пообещать ей дружбу не меньше той, которую она ждала от неведомого Оди. И тут в голове будто молния сверкнула: он понял, за кого его приняли. И кто это такая. И чего она ждала от того, кем он вовсе не был…

Каждая сага начинается с перечисления предков и родичей героя. И не потому, что сказитель зануда, а потому что заводить рассказ без этого – все равно что пускаться в долгий путь, не открыв дверь дома. Твои предки – это то, на что ты можешь притязать и куда стремиться; твои родичи – то, на что ты можешь рассчитывать и чего опасаться. Не знать рода своего нового знакомого – значит быть в полном неведении насчет того, чего он желает, на что имеет право и почему идет именно в эту сторону. А уж если делят наследство, то без знания предков в наибольшем числе колен требовать чего-то и вовсе неприлично.

Ингвар сын Хакона свой род знал хорошо. Дед его, Ульв конунг из Волховца, был женат дважды. От первого брака, заключенного довольно рано, у него была дочь Ульвхильд. В семнадцать лет она вышла за дальнего родича и ближайшего соперника Ульва – Хакона ярла из Ладоги. К тому времени ее отец давно овдовел и взял вторую жену, фру Сванхейд, от которой и имел одиннадцать детей. Ингвар, нынешний киевский князь, был старшим из выживших сыновей. У него имелась сестра Мальфрид, выданная замуж за внука Олега Вещего – Олега Моровлянина. Эта пара владела Киевом около десяти лет, и у них за это время родилось всего двое детей. Первенцем был сын по имени Одд-Святожит. Альдин-Ингвар никогда не видел своего двоюродного брата: вместе с родителями тот покинул Киев за несколько лет до того, как Ингвар сын Хакона впервые здесь появился. Тем не менее Альдин-Ингвар помнил, что такой брат у него был, к тому же обрученный с дочерью какого-то из деревлянских князей.

– Ты ведь похож на мать? – уточнила Ута, когда Деляна уже убежала из гридницы в слезах. – Надо думать, они были схожи с ее сестрой Мальфрид. Еще когда ты был отроком, я замечала, что ты очень походишь на Мальфрид, а Оди уродился в нее. Если бы он выжил и вырос, вы были бы с ним на вид почти как близнецы, но при вашем родстве это и не удивительно. Тем более что вы почти ровесники. Вот только бедная Деляна… Я понимаю, почему она… Она всю жизнь мечтала, что Оди к ней вернется, а теперь, когда ее обручают со Святшей…

– Что? – в изумлении воскликнул Альдин-Ингвар, уже усаженный за стол. – Со Святшей? Эту взрослую девушку хотят обручить с ребенком? Но ей давно пора замуж. Неужели княгиня заставит ее ждать еще несколько лет?

– Святша еще подрос, ты давно его не видел, – заступилась за племянника Ута. – Но да, не сказала бы, что он дозрел до женитьбы… Эльга хочет, чтобы у сына была жена из Деревляни. Это было бы уместно – если бы не их возраст.

– Но ведь их еще не обручили?

– Нет. Князь и княгиня хотели пригласить тебя быть свидетелем…

Ута замолчала: по изменившемуся лицу гостя ей стало ясно, что эта честь его ничуть не привлекает.

Она бросила жалобный взгляд на мужа, надеясь на его помощь, и удивилась еще раз.

Мистина улыбался во весь рот.

У него уже мелькала мысль, что Альдин-Ингвар легче уступит невесту – Сверкерову дочь – своему дяде, если ему предложить другую. Но имя Деляны даже не приходило в голову: он слишком привык видеть в ней лишь еще одну малявку из тех, что вечно цепляются за подол жены. И к тому же Эльга уже предназначила ее Святше. Но ошибка Деляны пришлась так кстати, что Мистина не сомневался: это знак богов! Боги не просто одобрили его замысел – они во всю ширь распахнули для него ворота.

К приходу Альдин-Ингвара он велел приготовить мясо, пироги с рыбой и курятиной, выставил ромейское вино, намереваясь постепенно, как положено, подойти к нужному разговору. Но случай все поменял. В голове Мистины зарницами вспыхивали мысли, заготовленный узор складывался по-новому. Даже ему на это требовалось время, и он предоставил говорить жене: Ута заново излагала гостю всю повесть насчет обручения, потери и ожидания Деляны.

Альдин-Ингвар слушал с гораздо большим любопытством, чем когда это все относилось лишь к его давно покойному и незнакомому двоюродному брату. На другом деле ему было бы трудно сосредоточиться. Перед его глазами стояло лицо девушки и ее широко раскрытые глаза, в которых отражался восторг безумной надежды. Альдин-Ингвар чуть не пожалел, что не оказался своим двоюродным братом. Но тут же понял, что жалеть не о чем. Ведь Одд Олегович уже много лет мертв. А он, Ингвар сын Хакона, жив и полон сил, то есть способен принести любой девушке гораздо больше пользы.

– А из каких она деревлян? – задал вопрос Альдин-Ингвар.

– Межибоева дочь.

– Это ведь… младший из деревлянских князей?

– Не совсем! – усмехнулся Мистина. – Младшим они числят князя Кия. И потому со времени смерти последнего полянского князя все норовили Киевскую землю подгрести.

– Но все-таки…

На лице Альдин-Ингвара отражалось колебание. Девушка, пообещавшая любить его, кем бы он ни был, все же происходила из древнего княжеского рода, из потомства дулебских князей. В этих голубых жилках, что он видел сквозь нежную кожу, текла золотая кровь Дажьбога. А старший ее отец или младший – с берегов Волхова не видно.

– Я не там искал невесту! – наконец решившись, объявил он. – Простите меня, я совершенно об этом забыл! Мой двоюродный брат был обручен с этой девушкой, и раз уж его нет в живых, его наследство полагается мне. В то время как он умер, у меня была другая невеста, но когда она умерла, я должен был вспомнить.

– Ты хочешь на самом деле… – ахнула изумленная Ута.

– Моя невеста умерла, ее жених умер, а он был моим братом. Похоже, сами боги указали, что мы суждены друг другу.

– А как же Святша? – весело спросил Мистина, довольный, что Альдин-Ингвар сам так хорошо обо всем рассудил.

– Я старше – он уступит мне. Особенно если я подарю ему того коня, которого обещал князь!

– Да уж! – Мистина расхохотался и хлопнул себя по коленям. – Слава асам, он еще не в тех годах, когда соперничают с братьями из-за женщин! Вот только… ты уверен? К чему тебе на Волхове жена-деревлянка?

– К чему? Здесь скорее надо подумать, не кто она, а какова она.

– И какова же? Ты ведь совсем ее не знаешь!

– Я знаю, что эта девушка продолжает любить жениха, который уже почти десять лет как мертв. Она готова разделить его судьбу, какой бы та ни была. Из нее выйдет на редкость преданная жена. А с прочими делами я управлюсь и сам.

– Отец не разрешил бы тебе такой неразумный брак.

– Я тоже так думаю! – Альдин-Ингвар усмехнулся. – Но раз уж он не успел женить меня, теперь придется устраивать это дело по собственному разумению.

– Ну, что ж, ты меня убедил. Я готов поддержать тебя, когда ты будешь говорить с князем. Ведь право распоряжаться ее судьбой принадлежит ему!

Обрадованный Альдин-Ингвар протянул воеводе руку; они наконец взялись за свои кубки и выпили. Мистина расслабился и завел легкий разговор, веря, что ему удастся дойти до своих целей с наименьшими затратами. Получив Деляну, Альдин-Ингвар будет только рад помочь высватать Сверкерову дочь за старшего родича. Смолянский князь, обложенный с двух сторон, не сможет противиться.

Тяжелое объяснение предстояло только с княгиней. Но это не сегодня…

Ута встала и тихо вышла. Еще нынче утром она всем сердцем жалела бедняжку Деляну, а теперь качала головой, не в силах поверить, что бывает на свете такая везучесть. Мало того, что к Деляне вернулся умерший суженый – живой, в расцвете сил и красоты. Вместо знатного изгнанника той достанется владыка богатого торгового посада и увезет ее в далекие края, где быстро забудутся все печали.

Деляну она нашла в девичьей избе: та рыдала, сидя на полу и припав к укладке со своим приданым. Ута села рядом на укладку, посмотрела на ее затылок со слабо вьющимися прядками тонких рыжевато-русых волос.

– Не плачь, все хорошо.

Ута положила руку на спину Деляны и сказала то единственное, что девушка сейчас и хотела, и могла услышать:

– Это он.

– Что? – Деляна перестала рыдать и подняла к ней мокрое лицо с распухшими веками. – Он?

Удивительно, как легко она вновь была готова поверить в невозможное. Видимо, в душе ее просто не было места для иной судьбы.

– Это он, – подтвердила Ута. – Твой Оди. И он приехал, чтобы жениться на тебе. Но никто ведь не может сходить на тот свет и вернуться таким же, каким был. Поэтому теперь его зовут Ингвар сын Хакона. Но поверь мне: привыкнуть к новому имени жениха – очень низкая плата за такое небывалое счастье.

Недолго воевода Мистина радовался своей удаче. На другой день с Олеговой горы прислали сразу и за ним – от князя, и за женой – от княгини.

– Проболтался! – Мистина, не успевший встать из-за стола, в досаде хлопнул по колену. – Проболтался, дубина березовая! Я ж говорил ему: молчи пока, я устрою так, что не осерчает. Да где ему…

– В чем дело?

Сам-то Мистина был умельцем хранить тайны от жены, и Ута, к тому же занятая делами Деляны, ни о чем не подозревала.

– А вот сейчас пойдем с тобой – все узнаешь.

Уте тоже пришло в голову, что смолянская невеста, о походе за которой было объявлено на пиру перед всей дружиной, осталась теперь без жениха. Но до выхода, предложенного мужем, она могла додуматься не более, чем Ингвар.

– Если бы только он рот себе зашил на один вечерочек! – бормотал Мистина, одеваясь в кафтан светло-коричневой шерсти, затканный красноватыми львами и отделанный более темным шелком и красной тесьмой, опоясываясь тонким хазарским поясом с тремя «хвостами» и множеством накладок. – Тогда все прошло бы, как с горы на саночках! Дескать, жених к другой переметнулся, увидал – полюбил, дело молодое, не принуждать же племянника родного! Да выболтал раньше времени! Теперь получай там по самый киль!

Впрочем, Мистина не был очень удивлен. Эльга почти всегда различала, если у мужа лежало нечто на душе, и Ингвару редко удавалось сохранить тайну, которую жена намеревалась из него вытянуть.

Князь и княгиня были не в гриднице, а у себя в избе, откуда разбежалась даже челядь.

– Это ты придумал! – закричала Эльга, едва завидев рослую фигуру свояка, согнувшегося пополам в низкой двери.

За годы княжения Эльга обучилась держаться сдержанно и величаво, но сейчас вся наука с нее слетела. Раскрасневшаяся, в сдвинутом на затылок убрусе, так что видна была полоска золотистых волос, она пылала негодованием, от которого ей разом хотелось и плакать, и драться.

Она не сомневалась: самому Ингвару так же никогда не пришло бы на ум искать себе другую жену, как другую голову. А источник этой мысли угадать ничего не стоило: он был один и тот же всю Ингварову жизнь. Разом припомнились все обиды, нанесенные ей Свенельдовым сыном, начиная с той давней попытки расстроить их с Ингваром обручение, дабы самому перехватить знатную невесту – наследницу Вещего.

– Ты от меня мужа отвадить задумал! – продолжала Эльга, когда Мистина втиснулся в избу. Кажется, на свояка она сердилась даже больше, чем на супруга. – Двенадцать лет прошло, дети взрослые, а тебе все покоя не дает, что не тебе досталась! Хочешь, чтобы он тебя одного слушал, тебе в рот глядел, как отцу твоему, вот и думаешь, как бы мне напакостить! Я тебя насквозь вижу!

Мистина с самым скромным и покаянным видом застыл у двери, опустив руки и даже ухитряясь казаться меньше ростом. Княгиня была умна. Умнее, чем ему бы хотелось. Порой ей удавалось угадать его задние мысли и истинные побуждения, как бы ловко он их ни прикрывал доводами княжьей пользы. Ему действительно было бы выгодно втиснуть между Ингваром и Эльгой другую жену, посеять между ними раздор и тем вынудить каждого искать опоры в нем же, Мистине. Честолюбивые мечты молодости – самому стать киевским князем – давно уже рассеялись, и его вполне устраивало нынешнее положение.

– Это кому я в рот глядел! – возмущенно рявкнул Ингвар, уже весь красный и уставший от ссоры. – У меня своя голова есть!

– У тебя есть! – Эльга обернулась к нему. – Так ты своей головой это придумал? Вместо меня чужую девку притащить! Или я тебе не хороша стала? Забыл, кто тебя киевским князем сделал?

– Не забыл! Он и сделал! – Ингвар ткнул пальцем в Мистину. – Мечи дружины меня князем сделали! И тебя! Где ты сама была бы без них?

Даже если между ними возникали разногласия, Эльга обычно не доводила дело до громкой ссоры. Но сегодняшний предмет уж слишком задел ее за живое. После всего, что было, сменять ее на какую-то смолянскую девку! Предполагаемая измена Ингвара оскорбила и возмутила ее так же, как если бы от нее попыталась уйти собственная рука.

В спорах Ингвар уступал жене почти всегда, если дело не касалось дружины. Но там, где чувствовал себя в своем праве, стоял как скала. И чем он был не прав теперь? Единственное обязательство, взятое перед свадьбой, он давно выполнил.

– Я обещал не держать других жен, пока ты не родишь сына! Ты родила, Святша – мой старший сын и наследник. Но он у меня один! А князю нельзя иметь только одного сына. Мне нужны еще!

– Родная моя, ты все не так поняла! – Мистина шагнул к Эльге, прижав ладони к торсхаммеру на груди. – Этот… Перун громыхающий тебе плохо объяснил. Никто вас разлучать не собирается. Или вы мне не родня? Или у меня совести нет?

Насчет его совести Эльга и Ута еще двенадцать лет назад составили ясное мнение. Его честью и доблестью было везде и всегда преследовать свои выгоды, любыми способами и средствами. В случае надобности он лгал легко, не краснея, не запинаясь, открыто и честно глядя в глаза, обходил все топкие места находчиво и остроумно.

Но когда Мистина заговорил, сам его голос – звучный, мягкий и в то же время властный – остудил пылающие страсти, как мощный порыв свежего ветра. Не так чтобы они все вдруг вообразили в его душе целое море совести. Зато вспомнили, что именно этот человек гораздо чаще разрешает для них всевозможные трудности, чем создает.

Ингвар переменился в лице, из него ушли ярость и напряжение. Мистина вступил в дело: теперь пусть сам и выкручивается. А уж этот выкрутится! Свенгельдов сын с детства был из тех мальчишек, что уходят невредимыми с лопаты Кощеевой Матери, на которой та норовит засунуть их в печь.

– Ты ведь еще не знаешь, какая у нас забава случилась? – спросил Мистина у Эльги.

Одновременно он метнул вопросительный взгляд на жену и понял по ее лицу, что нет, никакой вести она вчера не посылала.

– Сбежал жених-то!

– Какой жених? – опешила Эльга. – Чей?

– Помнишь, на днях говорили с дружиной, чтобы осенью идти сватать за Старого смолянскую княжну?

– Помню. Разве он уехал? Я не слышала.

– Не уехал, здесь он. Только смолянке Старый больше не жених!

– Как это?

– К Деляне он присватался! Зашел к нам, увидал ее, аж в лице переменился. Люблю, говорит, женюсь!

– На Деляне? – Эльга тоже была так далека от этой мысли, что не верила ушам.

– Вот именно: Ингвар ладожский – на Деляне деревлянской. Говорит, хоть три года буду через леса дремучие идти, на стеклянные горы лезть, караваи железные глодать, а возьму ее за себя! Не отдадите – украдом украду, уводом уведу, войной пойду!

Мистина засмеялся над пылкостью молодецкого сердца. С высоты жизненного опыта его собственных тридцати трех лет чего же было не потешиться?

Эльга вытаращила глаза: от своего вежливого, сдержанного, терпеливого племянника она не ожидала такой решимости на грани дерзости.

– Погоди, но как же… А Святша? – опомнилась она. – Я Святшу… Это наша невеста!

Мистина придал лицу выражение сожаления и при том готовности мириться с неизбежным.

– Первым с ней был обручен кто? Одд-Святожит, Олегов сын. Он еще был сыном Мальфрид дочери Ульва. Ингвар-младший – сын Ульвхильд дочери Ульва, его двоюродный брат.

– Святша тоже ему двоюродный брат!

– Но на девять лет младше, – развел руками Мистина: дескать, это обстоятельство никак не обойти. – Невесту первым получает тот из братьев, кто старше. Не нами сей обычай заведен. Надлежало ему первому и предложить ее, но мы же думали, он уже на внучке Бьёрна женился. А коли не женился и братову невесту хочет – ему и полагается.

Эльга задумалась. Мистина мысленно поздравил себя: во-первых, она успокоилась и снова способна рассуждать. Во-вторых, следует за ним по указанной дороге. Осталось немного.

– И мы не можем ему отказать, – добавил он чуть погодя. – За ним – родовой обычай. И если откажем, обретем врага у выхода в Варяжское море и под боком у Тородда. Нужно нам это? Ради чего? Да и Святша не прогадает. Ему лет через пять только жениться, а Деляне тогда уже за двадцать будет. Задразнят его – на колоду скрипучую, скажут, лазит… Помоложе подберем, как срок подойдет, и родом не хуже. Да и кто знает, где нам родичи через пять лет понадобятся?

Эльга снова задумалась. Мистина говорил так, будто все уже решено, причем к ее же пользе. Мысль женить сына на девушке на шесть лет старше она и сама принимала лишь как необходимость. И сейчас ощутила, что, пожалуй, рада, если можно обойтись без этого.

– Ты… мне зубы не заговаривай! – Она тряхнула головой и вонзила в свояка строгий взгляд. – При чем здесь женитьба моего Ингвара на Сверкеровой дочери?

– Мы при дружине поход за невестой объявили?

Мистина бросил взгляд на Ингвара, и тот кивнул: объявили. При дружине.

– Парням за добычей идти надо?

Ингвар снова кивнул: еще как надо!

– Так и что – ждать, пока Карий с Годимой князя силой на корабль посадят и в Романию погребут?

Эльга переменилась в лице. Этого Мистина и ждал. Он отлично знал, что княгиня – первая сторонница нерушимого мира с ромеями, который позволит новым владыкам едва рождающейся державы если не стать равными, так хоть приблизиться к прочим престолам этой части света. Зваться не просто вождями особенно большой шайки разбойников, «безбожного народа рос», а архонтами, даже, возможно, каганами!

А этого Эльге очень хотелось. Не будучи воином, как ее муж, она не могла утешаться военной славой. Уже двенадцать лет живя на оживленном перекрестке торговых путей, она знала, насколько широко простирается мир во все стороны и столько в нем могущественных держав. Русская земля, полученная ею в наследство от дяди, могла бы стать ничем не хуже. Если Ингвар, по большому счету, видел в подвластных ему землях больших и малых племен нечто вроде огромной чащи, где можно охотиться, то Эльге они казались будущим полем, которое надо расчистить, засеять и ждать урожая.

– Дружине нужна другая цель похода, – просто пояснил Мистина. – Доступная и прибыльная, чтобы стоило ноги трудить. Но такая, чтобы свои же торговые гости не сочли нас «морскими конунгами», которым лишь бы пограбить кого. Сверкер не жаждет с нами породниться… и я его понимаю. Он соображает, чем ему это грозит. Но если мы посватаемся, а он откажет, сами каган хазарский и василевс ромейский сочтут нас вправе обидеться. За хороших невест еще в Дажьбожьи веки ходили войнами и будут ходить всегда. Но свататься мы собирались ради Старого. А он другую нашел. Нужен другой жених. Так кто, кроме князя?

– Святша! – Эльга нахмурилась. Здесь она отказывалась следовать за мыслью хитроумного свояка. – Он ведь без невесты остался!

– Дочери Сверкера шестнадцать лет. Если ее откажутся выдавать за недоросточка, уже Сверкер будет в своем праве, а не мы. Жених должен быть такой, чтобы самая привередливая невеста ахнула от восхищения и побежала перевязывать укладку. И это только он – киевский князь.

Мистина горделиво ткнул пальцем в Ингвара, и тот невольно приосанился.

– Нет! – упрямо твердила Эльга. – Святша – будущий киевский князь, и он ничуть не хуже отца!

– Эле, да успокойся же! – Ута подошла и приобняла ее. – Что ты кипятишься? Никакой свадьбы не будет.

Она сказала это с такой убежденностью в очевидном, что Эльга повернулась к ней.

– Не будет? Я не понимаю – вы все кому голову морочите?

Боевой пыл угас, ее уже тянуло заплакать.

– Чего здесь не понимать? – ласково, как ребенку, пояснила Ута. – Сверкер нам от-ка-жет! Сватайся к нему хоть Святша, хоть Ингвар, хоть сам Дажьбог. Но если женихом будет киевский князь, то смолянам куда больше почета в таком сватовстве, и тем стыднее им будет отказать. Все так и поймут, что они просто хотели нас оскорбить. И представь, с какой радостью вся Русская земля соберется в поход, чтобы отмстить за оскорбление князя!

Эльга отошла и села на лавку. Ингвар украдкой утер лоб и метнул взгляд в сторону кувшина: сгонять бы сейчас кого-нибудь за холодным пивом в погреб!

Наконец княгиня подняла голову и обвела троих близких задумчивым взглядом:

– Ну… а что, если Сверкер нам не откажет?

Альдин-Ингвар был занят изготовлением прялки. Он знал о словенском обычае дарить невесте прялку перед свадьбой, к тому же Ута тайком рассказала ему о детской игрушке, которую Деляна уже лет десять хранит в ожидании новой, настоящей. Молодой ладожский воевода неплохо умел резать по дереву. Будь у него побольше времени, он бы изобразил на лопаске всю сагу о браке Ньёрда и Скади: ведь и его невеста поначалу приняла за другого. Но времени не хватало, и он ограничился простым узором по краю – во вкусе Северных стран. Прялок такого рода немало делалось в Ладоге, и там она никого бы не удивила.

От работы его оторвал отрок княжьего двора с приглашением навестить княгиню. С тех пор как судьба Альдин-Ингвара переменилась, на Олеговой горе он еще не был. Мистина советовал подождать, пока он все уладит и подготовит. Но пренебречь приглашением самой княгини Альдин-Ингвар не мог, поэтому оставил работу и пошел умываться.

Эльга приняла его не в гриднице, а дома, как принимала близких своих гостей. Она сидела на скамье, на шелковой подушке, одетая в сорочку нежно-зеленого цвета, как молодая трава, и красный, будто спелая земляника, хенгерок с багряной шелковой отделкой. На плечах ее сияли две крупные, выпуклые застежки северной работы, позолоченные и покрытые тонким узором.

Обычно в таких случаях вокруг нее сидели приближенные женщины. Во-первых, сестра Ута и ее приемные дочери – молодые воеводши Живляна и Дивуля. Во-вторых, уже пожилая боярыня Ростислава – родственница по князю Олегу Моравскому – и дочери последней. Приходили и другие женщины, жены воевод. Для приема княгининых гостей они одевались в яркое ромейское платье, надевали ожерелья из стеклянных бус и серебряные уборы, головы покрывали шелковыми платами с золотой и серебряной вышивкой. Все это давало понять всякому гостю, как удачлив в походах князь и его дружина.

Но сегодня никого из них не было: княгиня хотела поговорить с глазу на глаз.

– Ну вот, думали искать тебе невесту далеко, а она нашлась близко! – улыбнулась Эльга, когда Альдин-Ингвар поздоровался и сел. – Кто бы мог подумать… Когда хочешь свадьбу справлять?

– На Купалу, если ты и князь не против, – смущенно ухмыльнулся гость.

Он и сам не ожидал от себя этого порыва, в один миг решившего то, о чем люди думают годами. Но в прошлый раз он готовился к свадьбе восемь лет, а судьба так же в один миг его обманула. Теперь и он вправе обмануть ее!

– До осени не хочешь ждать?

– К осени мне бы стоило вернуться домой. Нечестно будет по отношению к ладожанам так долго держать их в неведении, что у них уже есть княгиня, и не дать им взглянуть на нее.

– Я рада за тебя, – немного утомленно сказала Эльга. – Стало быть, когда ты поедешь через смолянские земли, с тобой уже будет молодая жена. Как ты думаешь объясняться со Сверкером?

– Он не дал ответа на мое сватовство, мы ни о чем не договорились. Ну а если он будет настаивать… почему бы мне не взять и его дочь тоже?

Это была шутка: и сам Альдин-Ингвар не собирался размениваться на двух жен равно высокого рода, да и Сверкер – не тот человек, который отдаст свою дочь второй женой.

Но Эльга поморщилась. Вот, и племянник считает подобное вполне возможным!

– Тебе вторую жену просить еще рано. Может быть, от Деляны у тебя родится семь сыновей, и где ты им всем возьмешь земли? Свататься за себя тебе больше не нужно, и поэтому мы хотим, чтобы ты посватался за другого.

– За Святшу?

Альдин-Ингвару еще никто не рассказывал о новом замысле. Мистина лишь успокоил, что со смолянами все будет улажено. Теперь ему предстояло узнать – как.

– Нет, – покачала головой Эльга. – Поскольку ты наш близкий родич и тебе предстоит принимать участие во всех наших делах, я хочу, чтобы мы понимали друг друга.

Мистина предлагал только поручить Альдин-Ингвару это сватовство, ничего не объясняя, и выждать, как дело повернется. Но Эльга возразила. Они тут в Киеве ждали и хотели, чтобы исходом дела стала война. Помощь Альдин-Ингвара им очень пригодится, и глупо было соваться в воду, не выяснив, насколько готов к этому ладожский воевода. Очень многие на его месте, привезя домой молодую жену, и слышать не захотели бы о войне!

– Ты был на пиру и слышал, что дружина жаждет нового похода, – продолжала княгиня. – В этот раз их еще удалось угомонить, а случаются и драки. На Царьград нам не ходить еще двадцать лет с лишком. Я хочу, чтобы нашему слову верили и нас уважали, чтобы князей руси признавали за… нет, не за равных, но хотя бы… за людей, с которыми можно договариваться. Все эти наши саги про Харальда Боезуба и великанов, от которых мы ведем род, здесь уже не ценятся.

Альдин-Ингвар кивнул. Он не раз бывал в Царьграде и знал, что если бы вздумал там хвалиться, что лишь двадцать четыре поколения отделяют его от Одина, там на него посмотрели бы как на сумасшедшего. Если не хуже.

– Поэтому никакого Царьграда! – Эльга хлопнула ладонью по скамье. – Но эти шишиги же так просто не уймутся. И киевскому князю неуместно платить мыто за то, чтобы перевезти свой товар из одного своего дома в другой свой же дом. Поэтому нам нужно родство со Сверкером, и такое, какое позволит…

– Я все понимаю, княгиня, – мягко вставил Альдин-Ингвар, пользуясь ее заминкой. – Если Сверкер отдает нам дочь, мы становимся его наследниками. А там будет видно, чья удача сильнее и долго ли нам придется ждать наследства. Если же он отказывает – мы добываем невесту силой и получаем Смолянскую землю в приданое прямо сразу. Скажи мне только: я должен попросить жену для моего брата Святши?

– Нет, – с каменным лицом ответила Эльга. – Для твоего дяди Ингвара!

И вскинула голову, будто решаясь на подвиг.

– Вот как? – Альдин-Ингвар был изумлен не менее прочих, кто впервые об этом слышал. – Но у него же есть…

Голос его упал: глупо было объяснять жене Ингвара, что у Ингвара есть жена.

– Я знаю. – Эльга оценила шутку, но даже не улыбнулась. – И Сверкер тоже об этом знает! – Она наклонилась вперед и выразительно взглянула племяннику в глаза. – Он знает, что у князя Ингвара есть княгиня, племянница и наследница Олега Вещего, благодаря женитьбе на которой Ингвар и занял киевский стол. У меня есть сын, уже почти взрослый. Он – старший сын и полноправный наследник Ингвара, это условие входило в наш брачный договор. Но поскольку он всего один, князю нужна жена, которая родит ему еще несколько сыновей. Дочь Сверкера мы сочли достойной. Но пусть она не рассчитывает на сколько-то почетное положение в Русской земле. Княгиня в Киеве может быть только одна, и рядом с моим мужем всегда буду только я. Это владение – мое наследство, и здесь никогда не будет другой хозяйки. Киев знает, что лишь во мне заключена удача Вещего, и не потерпит иной на этом месте.

– И ты хочешь, чтобы я все это Сверкеру рассказал? – помолчав, уточнил Альдин-Ингвар.

Он начинал смекать, чего от него хотят.

– Разумеется! – Эльга подняла брови. – Ведь все это – чистейшая правда. Можешь ему поклясться на мече, что каждое слово – правда!

– Короче, я должен посвататься так… чтобы мне уж верно отказали? – Альдин-Ингвар взглянул ей в глаза.

– Ты должен передать все, что я сейчас сказала.

– Не сомневайся, я так и сделаю. Это все справедливо – насчет необходимости собрать весь Путь серебра в руках одного рода, да и то, что пара запасных сыновей никакому князю не помешают… Но тем не менее я буду вовсе не рад, если мне придется привезти сюда дочь Сверкера.

– А что с ней не так? – Эльга снова наклонилась вперед.

– Ее бабка, мать Сверкера, была могущественной колдуньей. И не хотела отдавать внучку замуж, пока не обучит ее всему, что знает сама. Старуха Рагнора погибла, когда они с внучкой вдвоем творили какую-то черную волшбу возле едва закрытой могилы. Как знать, не сказалось ли это все на девушке… Если честно, она мне даже понравилась: она умна, хорошо воспитана, умеет владеть собой, вести хозяйство, встречать гостей… И даже… весьма красива, – поколебавшись, признал Альдин-Ингвар.

Он понимал, что неучтиво перед знатной хозяйкой дома хвалить красоту другой женщины, да еще ее соперницы, но любовь к справедливости на этот раз одолела учтивость.

– И я совсем не хотел бы, чтобы внучка и выученица старой Рагноры приехала сюда и стала оспаривать твое место рядом с Ингваром! – закончил он. – Поэтому я надеюсь, что Сверкер пожелает свято исполнять волю своей матери и откажет нам!

– А если вдруг Сверкер испугается войны, попытается оттянуть неизбежное и даст согласие… – Эльга застыла с многозначительно-удивленным лицом, будто предлагала собеседнику самому сообразить, что будет дальше. – То тебе придется-таки прямо сразу взять вторую жену!

И она решительно ткнула пальцем с эмалевым ромейским перстнем в сторону Альдин-Ингвара, будто целясь в серебряный торсхаммер на его груди.

Миновали Купалии, но чуть ли не до самых зажинок в Киеве продолжались пиры в честь женитьбы княжеского племянника Ингвара на княжне Делиславе. Приехала ее деревлянская родня, в том числе молодая княгиня Предслава, подруга ее детства, со своим мужем. Жених и впрямь так походил на покойного братца Оди, что Предслава клялась: она на месте Деляны тоже обозналась бы!

Но вот пришла пора трогаться в путь. Весь Киев явился на пристань Подола провожать молодых. Кмети и молодые бояре, как водится, затеяли возню: киевские будто пытались отбить новобрачную, не отпустить, а ладожане и прочие отъезжающие на север гнали их прочь от лодей.

Взяв супругу на руки, Альдин-Ингвар перенес ее на лодью и усадил на носу. Здесь начинался ее долгий путь – сперва мимо полянских и родных деревлянских земель, а потом через владения иных племен, за днепровские волока, на самый край света близ Варяжского моря. Но немало знатных дев и юных жен проделали этот самый путь до нее, сшивая, будто нитками, огромную, рыхлую державу, которая пока лишь виделась самым прозорливым глазам в тумане будущих времен.

На коленях у Деляны лежал холщовый мешочек. Она придерживала его одной рукой, другой помахивая Уте и названым сестрам, что стояли на пристани, плача и причитая. Мужчинам хорошо – они чуть не всякий год могут ездить из Ладоги в Киев, а им, женщинам, не увидеться больше в этой жизни! Останутся лишь в памяти долгие совместные вечера, песни, сказки, мечты о будущем за бесконечной пряжей…

Вот убрали сходни, лодьи одна за другой стали отходить от пристани, выбираясь на широкий простор. У Деляны екнуло сердце – хоть она нередко каталась по Днепру, сейчас показалось, что река и впрямь уносит ее на тот свет. Дружно взлетали мокрые лопасти весел, покачивались перед глазами спины гребцов – она и оглянуться не успела, как отодвинулась пристань, и не разобрать уже лиц.

Дрожащими руками Деляна развязала мешочек на коленях и вынула детскую игрушку – маленькую прялочку. Все как у больших: донце, лопаска с тонким узором «девичьего поля», веретенце, даже сердоликовая бусина вместо прясленя. Сколько слез она пролила на эту игрушку, где каждая черточка в резьбе была проведена любящей рукой…

– Прощай… – еле слышно прошептала Деляна: перехватило горло.

Плохо видя от слез, она вытянула руку над бортом лодьи и быстро разжала пальцы. Прялочка упала в воду и стала быстро удаляться: лодья шла вверх по течению, игрушку несло вниз. Так неумолимо расходятся дороги прошлого и будущего, и поделать с этим ничего нельзя. Миг – и прялочка пропала из вида, сгинула в белой пене под веслами. Понесет ее теперь в Ромейское море, а Ингварова княгиня Делислава с новой, настоящей прялкой поедет на море Варяжское – прясть свою новую судьбу.

– У тебя все хорошо? – Муж от мачты, держась за снасть, помахал ей рукой.

Деляна помахала в ответ. Она думала, что будет жалеть, расставшись с памятной игрушкой, но сейчас чувствовала себя легко, будто сбросила старую душную шкуру и стала новым человеком.

– У меня все хорошо! – крикнула она и улыбнулась Альдин-Ингвару.

Даже в мыслях ей больше не хотелось называть его Оди.

Часть третья

– Поговорила бы ты с батюшкой, – однажды на Кривой неделе сказала Ведоме мать. – Сколько ж такое терпеть можно? Уж и на пристанях, на торгу болтают, будто князь умом повредился.

Ведома вздохнула. Нельзя сказать, чтобы Сверкер действительно повредился. Он вел себя как всегда, не путался в словах, не совершал странных поступков. Лишь постарел разом лет на десять, осунулся, погас и стал бояться темноты. Хорошо, что сейчас шли самые длинные дни в году: тьма сгущалась совсем ненадолго, а потом вновь таяла, обращаясь в предрассветные сумерки. Но князь приказывал держать жировые светильники зажженными с вечера до утра, и чтобы непременно кто-то бодрствовал возле его лежанки. Сам он спал очень беспокойно, часто приподнимался и озирался дикими глазами.

Ему являлась мать. Старая королева Рагнора ничего не говорила: просто стояла и смотрела на него из самого темного угла. Смотрела закрытыми глазами. Удивительное дело: веки ее были опущены, но Сверкер чувствовал устремленный прямо на него пристальный взгляд мертвой.

– Но почему, почему? – иногда восклицал он, набравшись смелости обратиться к ней. – Почему он так поступил с тобой? Чем мы ему не угодили? Мы ведь даже не знали этого Биргира, мы ничем не могли его обидеть! Или сыновья Бьёрна послали его сюда, чтобы погубить нас? Или мы плохо проводили его на тот свет? Или он требовал мести?

Но Рагнора не отвечала ни слова. Не делала ни малейшего знака. А слухи об этом расходились все шире.

– Я попробую, – пообещала Ведома.

День ото дня ее тревога возрастала. Отец, который столь многого добился и так крепко держал в руках дружину и Смолянскую землю, был явно нездоров. Мертвые не ходят просто так: уж не желает ли старая Рагнора увести сына с собой? И что тогда будет? Братья – мальчишки, старшему из них едва десять лет. В дружине надежные люди, но кто-то должен сказать им, что делать! Большинство дел теперь решала, по совету Грима, княгиня Гостислава. Благодаря необходимости поддерживать семью, Свинческ и Смолянскую землю она совсем ожила, и Ведоме не верилось, что полгода назад это была погасшая, ко всему равнодушная, тускло одетая женщина, почти не встававшая от прялки.

К ней, Ведоме, мертвая бабка ни разу не являлась.

Вечером, когда наползли сумерки, Ведома отправилась к отцу. Сейчас он жил там один: после смерти Рагноры Иногостица перебралась в другую избу, не желая, чтобы на ее четверых детей «пялила глаза» мертвая старуха. Изба самой Рагноры стояла прибранная и пустая, к ней даже приближаться никто не хотел.

– Ступай! – Ведома махнула рукой Вайше, которая уже устроилась «сторожить князя» и сидела на укладке нахохленная, будто курица в дождь. – Я сама побуду.

Челядинка с явным облегчением сползла с укладки, поклонилась и вышла; Ведома села на ее место и посмотрела в темный угол. Она и боялась, и в глубине души хотела увидеть Рагнору. Может быть, ей бабка все же ответит? Подаст знак? Ведь не в сыне, а во внучке та видела свою преемницу! С ней последней говорила перед смертью!

– Хорошо, что ты пришла, – вдруг нарушил ее мысли голос отца с лежанки. Он звучал спокойно, только слабо. – Я и сам хотел за тобой послать, только все забывал. Может быть, тебе мать скажет, чего она хочет? Почему не уходит? Может быть, она желает больше почета… или жертв?

– Мы можем устроить в ее честь новый поминальный пир и позвать знатных гостей, – заметила Ведома. – Всех малых кривичских князей. Даже тех, с кем у тебя нет докончаний. Это будет неплохой способ наладить дружбу.

– Это тебе подсказала она? – Князь сел на лежанке и уставился на дочь. – Позвать князей! Со всех окрестных земель! Как я сам не понял? – Он даже вцепился в растрепанную бороду. – Я думал… Наверное, мать приходит, чтобы напомнить мне… то, что мы с ней решили насчет тебя…

– Решили насчет меня?

Для Ведомы это было новостью. Отец и бабка о ней что-то решили? Рагнора об этом и словом не обмолвилась.

– И чтобы это сделать, я должен позвать князей! Поди скажи, пусть ко мне зайдет Грим! И Берси! Сейчас же!

Князь оживился, даже в чертах лица проглянула прежняя сметливость. Удивленная Ведома вышла и послала отрока в грид за Берси и Гримом. И вскоре услышала, как Сверкер приказывает завтра же на заре отправить гонцов за окрестными малыми князьями: угренским, оршанским, березническим – и даже зоричским, хотя тот смолянам никогда не подчинялся.

– Мы устроим новый поминальный пир! – Сверкер радостно потирал руки. – Мы воздадим матери честь, которая ее успокоит. И она увидит, что я нашел способ исполнить ее волю!

Ведоме он так ничего и не объяснил. Но с того дня князь вновь принялся за дела, и даже Рагнора ему больше не являлась.

Не очень-то князьям было удобно пускаться в путь перед самыми Купалиями, оставляя свой народ без старшего жреца в один из главнейших праздников годового круга. Поэтому многие послали младших братьев или старших сыновей. Тем более, что прошел слух, будто теперь будет назначено состязание, на котором князь выберет будущего зятя.

Но Зоремир из Зорин-городка приехал сам. Недаром же за ним ездил лично Грим, не простой гонец, а воевода и доверенный человек смолянского князя. Зоремир был далеко не юн: у иных в этом возрасте старшие сыновья готовятся получать меч. Двенадцать лет назад, когда его отец, князь Дивислав, погиб в сражении с Ингваром киевским, Зоряше было четырнадцать. С тех пор он звался князем зоричей, но на деле всем правили Сорогость и Гудя – люди Ингвара. Их дружина жила в Зорин-городке, держа в руках устье Ловати – ворота с Днепра на Ильмень-озеро и дальше к Варяжскому морю. Именно за эти ворота, а вовсе не за укладки с приданым невесты, Ингвар сын Ульва когда-то пошел в поход…

Прибыл зоричский гость одним из первых. Услышав об этом, Ведома велела открывать укладки, уже привыкнув, что без нее не обойдется. Но Грим, зашедший поклониться княгине, заодно и передал приказ Сверкера: встречать гостя идти княгине, а дочери даже из избы носа не высовывать.

– Выздоровел батюшка-свет, слава чурам! – Гостислава насмешливо всплеснула руками. – За старое принялся: сокровище свое в ларе хоронить, на свет белый не пускать!

Ведома засмеялась, но не без удивления. За эту весну она почти отвыкла прятаться от гостей. И правда: с чего бы отцу приняться за старое?

– Уж и правда – не задумал ли сватать? – предположил Норима. – Вот и прячет невесту до сроку.

Княгиня сама отправилась подносить гостю приветственный рог. Когда тот вошел, Гостислава окинула его пристальным взглядом, оценивая возможного зятя. Среднего роста, жилистый, с острым носом и рыжеватой бородкой, тот был не красавец, но приятен на вид. Его глаза цвета едва созревшего ореха выражали вызов, но и глубоко спрятанную под ним доброту, и этим он напоминал своего отца, князя Дивислава. Ради такого случая Зорян оделся в красный кафтан с нашитым на всю грудь синим шелком; Гостислава сразу приметила серебряный торсхаммер, такой же, как носил ее муж и многие другие северные русы. Зоремир Дивиславич к ним по рождению не принадлежал, но, воспитанный варягами, невольно перенял многое из обычаев киевской дружины.

Когда было покончено с приветствиями и стол накрыли блюдами и кувшинами, Сверкер кивнул княгине, давая понять, что она может идти.

– Ничего так, на вид парень бойкий, – сообщила она дочери и любопытным челядинкам, вернувшись к себе. – Росточком чуть тебя повыше, живой такой.

– Поглядеть бы! – волновалась Нежанка. – А вдруг и правда – жених наш?

Она имела в виду «жених княжны», но поскольку сама входила в число приданого Ведомы, судьба княжны была и ее судьбой. Мать Нежанки, Доброведа, была среди пленных, доставшихся Сверкеру в ходе последней схватки с Ведомилом. Доброведа отличалась редкой красотой и потому попала в служанки Рагноры. При полонянке была пятилетняя дочь Нежанка. На год старше Ведомы, она стала подругой княжны, и они выросли вместе. Доброведа несколько лет назад умерла, а Нежанка так и состояла при Ведоме. За нее уже не раз сватались, предлагая князю выкуп, – и окрестные жители, и собственные его хирдманы, и даже проезжие торговые гости. Нежанка выросла не менее красивой, чем мать: с округлым румяным лицом, пышного сложения, бойкая, с длинной золотистой косой, она всегда привлекала восхищенные взгляды. Будь Ведома хоть немного завистлива, давно бы уже сбыла ее с рук долой.

– А вот он назад пойдет – и поглядите, – предложила Гостислава.

Ведома небрежно пожала плечами: вот была забота! Но любопытная Нежанка убежала к двери и стала сторожить: не зазвучит ли говор у княжьей избы?

Ждать пришлось довольно долго, но вот там стукнула дверь, кто-то вышел. Нежанка глянула в щель приоткрытой двери и суматошно замахала рукой Ведоме: идет! Ведома будто нехотя приподнялась, глянула в оконце. Нежанка пошире открыла дверь и высунула голову. И тут же ойкнула.

– Ух ты! – Она отпрянула и захлопнула дверь. – Как глянул на меня, так насквозь и прожег! Взгляд прямо соколиный!

– То есть глаза желтые и круглые? – усмехнулась Ведома.

– Ну, ты как хочешь! – Нежанка выразительно округлила собственные голубые глаза и покачала головой. – А по мне – так жених славный!

Сверкер услал жену, потому что даже ей не стоило до времени знать о его замысле. Первоначально замысел этот принадлежал Рагноре. Но осуществить его мешала одна трудность. Сорога и Гудя, старые драчуны и пьяницы, тем не менее хорошо понимали, зачем князь Ингвар отправил их с дружиной жить в Зорин-городок. Не только собирать дань с зоричей, а с торговых гостей – мыто, половину отсылая в Киев, а оставшееся деля пополам между собой и Зоремиром. В их задачи входило и приглядывать за ним, не допуская попыток вырваться из-под власти Киева.

Ингвар не по злобе запретил Зоре жениться без его позволения. Женитьба – способ обрести союзника, привязанного ближайшим родством. Поэтому Ингвар мог позволить Зоре обзавестись лишь такой княгиней, чья родня не грозила бы Киеву неприятностями. До прочего ему не было дела, и Зоря уже приобрел с пяток мальцов, носившихся по лугу с другой детворой Зорин-городка. Но освободить землю зоричей они ему помочь никак не могли.

Вздумай Зоремир вдруг встретиться со смолянским князем, Сорога и Гудя этого бы не пропустили. Едва ли они стали бы ему запрещать, но не спустили бы глаз и ожидали подвоха. А теперь старая Рагнора своей смертью помогла и исполнить замысел – дала достойный повод для встречи. Зоремир был одним из многих приглашенных в Свинческ гостей, и оба варяга не сочли нужным оставить Зорин-городок без присмотра в самый разгар торговых разъездов.

Если Зорян и слышал о безумии смолянского князя, то ничего подобного в нем не находил. Сверкер даже не выглядел больным, лишь немного усталым.

– Как твоя семья? – расспрашивал он гостя. – Давно ли у тебя были вести от братьев и сестер?

Двенадцать лет назад Ингвар взял с собой в Киев четверых младших детей Дивислава, и никто из них более никогда не возвращался в родные места. Благодаря оживленному сообщению между Киевом и Волховцом Зорян получал вести от них часто: по два раза всякий год. Проезжие передавали поклоны и подарки от родни: обычно это были ромейские шелка, перстни и браслеты, кубки, кувшины, светильники, ковры, вино. Зорян в ответ посылал сорочка бобров и куниц. Оторванная от дома родня стремительно разрасталась: у сестер, выданных за киевских воевод, было уже по двое-трое детей, двое у брата Соломира. В последний раз гости сообщали, что боярыня Ута приискала невесту и для младшего, Вестимки – парню девятнадцатый год! И эти двое, и двоюродный брат Коломир, сын Держаны, служили в ближней дружине Ингвара и на жизнь не жаловались: каждый имел свой двор, хозяйство, семью и собственных кметей. И только Зорян, слушая эти радостные вести, тайком скрипел зубами. Старший в семье, наследник отца, хранитель дедовых могил, он оставался на положении отрока, которому нельзя иметь ни семьи, ни дружины! Если же он заводил об этом разговор, ему передавали, что-де князь Ингвар и княгиня Эльга о его нужде помнят и немедленно все устроят, как только появится хорошая невеста.

– Сдается мне, князь Ингвар считает твой род выше рода ромейских кейсаров! – улыбнулся Сверкер. – Ты ведь мог жениться уже в то время, когда погиб твой отец. И за двенадцать лет киевские князья не приискали тебе достойной девушки!

– Любой дурак догадается! – с досадой ответил Зорян. – Такой девушки они никогда в жизни не найдут, сойди к ним хоть сами Солонь и Денница с неба! Они хотят, чтобы после меня одни холопкины ребята остались и род наш на мне окончился.

– Но у тебя ведь есть братья, а у них дети…

– Мои братья уже не зоричи! – В голосе Зоряна прорезалась настоящая злость. – Они – русь, йотуна мать! Знал он, Ингвар, что делал, когда их мальцами увозил отсюда.

– Но ты еще совсем молод, – утешил его Сверкер. – А за хорошей невестой дело не станет, если за дело возьмутся твои настоящие друзья. А не те, что в Киеве… Ты не обращался за помощью к родичам в Полоцке?

Зорян покрутил головой, имея в виду, что обращался, но напрасно. Полоцкой княжной была его мать, но ее брат, княживший там теперь, тоже отлично понимал причину, по которой его молодой родич так незадачлив. И не решался сунуться между Киевом и Плесковом, где сидела родня княгини Эльги, как между молотом и наковальней.

– Ну, что ж, иной раз найдешь дружбу у чужих людей скорее, чем у близких, – заметил Сверкер. – Не хочу говорить плохо о твоей родне, но иной раз и умные люди бывают подслеповаты. Я живу в середине мира, и мне отсюда видно все от края до края. По примеру Ивара Широкие Объятия и Харальда Боезуба, киевские князья хотят владеть всеми странами, которые им известны. Одд Хельги завоевывал земли, лежащие по соседству с его державой, и тем расширял ее пределы. Ингвар сын Ульва хитрее своего предшественника, хоть на вид и простоват. Он взял жену из Плескова и тем накинул петлю на все земли, лежащие между ним и Киевом. Твой отец пал его первой жертвой. А я был бы глупцом, если бы не понял, что мне готовят ту же участь. Но мы – мужчины и воины, а не жертвенные телята. Если мы с тобой объединимся, наши земли станут камнем в глотке Ингвара, которым он подавится.

– Ты хочешь… – Зорян широко раскрыл глаза и поставил на стол кубок.

– Если мы объединим наши силы, то никому не будет подступа к волокам ни с юга, ни с севера. Тогда и твои полоцкие родичи станут посмелее и удивятся, почему так долго на собственной земле боялись чужаков.

Зорян расправил плечи. В глазах его вспыхнуло пламя: то, о чем он уже двенадцать лет бесплодно мечтал, само шло в руки.

– У нас один враг – киевский князь, как бы его ни звали, – продолжал Сверкер. – Уже одно это делает нас ближе родичей. И есть средство…

– Ты отдашь мне свою дочь? – в нетерпении перебил его Зорян. – От княгини?

У него аж дух захватило. По-настоящему знатная жена, сильный тесть, продолжение рода, честь, уважение! То, что отроку на блюде с рушником подносят родители, едва пробьется первый ус, он ждал долгих двенадцать лет и уже не чаял дождаться. И вдруг счастье само свалилось с неба!

– Если мне не суждено дожить до того времени, когда мои сыновья возьмутся за оружие, я предпочел бы видеть своим наследником тебя, а не Ингвара киевского, – кивнул Сверкер. – Но ты должен будешь дать мне клятву, что не станешь покушаться на их наследственные права, когда они подрастут.

Сейчас Зорян готов был дать какие угодно клятвы. Но главная прежняя трудность никуда не делась.

– Но как быть… с Ингваром? – угрюмо спросил он. Ему было стыдно, что он все же должен считаться с запретом покровителя. – Когда он узнает, мне придется идти на войну прямо со свадьбы. Почти как отец ушел…

Зорян окончательно насупился, вспомнив, что его отец погиб всего через пару месяцев после свадьбы. А молодую княгиню увез Ингвар киевский.

– Только глупец будет ломиться в стену, а умный человек поищет дверь, – усмехнулся Сверкер. – Ведь Ингвар не запрещал тебе брать вообще каких-либо женщин в дом?

– Вот бы еще! – запальчиво возмутился Зорян.

– Не запрещал тебе участвовать в игрищах и праздниках?

Зорян пожал плечами: да кому же запрещают?

– В том числе и таких, с каких отроки приводят в дом жен?

– Ты к чему клонишь-то?

– Я тоже не запрещаю моей дочери участвовать в игрищах, – будто не слыша вопроса, продолжал рассуждать Сверкер. – Она взрослая девушка, давно невеста. Моя мать не желала отдавать ее замуж, но мать умерла… – Он невольно сник, коснувшись своей едва закрывшейся раны. – Теперь я просто обязан поскорее дать дочери мужа, дабы моя мать получила возможность возродиться. Ты ведь знаешь, в старину верили, что люди рождаются вновь?

Зорян опять пожал плечами: он еще не уловил сути дела.

– Совсем скоро будут Купалии. В это время отроки и девы находят себе пару во время игрищ и становятся мужем и женой без сватовства, приданого и застолья. И хотя для знатных людей этот способ не принят, он освящен богами и предками. Ты ведь можешь пойти к купальским кострам наряду с другими отроками и молодцами? И если тебе там повстречается красивая девушка, ты имеешь право позвать ее с собой? Думается мне, если такой удалой молодец, как ты, увидит по-настоящему красивую девушку, он не станет допытываться, кто ее отец и кто мать. И если лишь много дней спустя окажется, что это моя дочь… все увидят в этом лишь знак, волю и благословение богов. Я не решусь разлучить супругов, которых соединили боги в купальскую ночь, пусть даже киевский князь не позволял этого! И даже Ингвар не посмеет этого сделать, если не захочет, чтобы его возненавидел собственный народ!

– Йотуна… – Зорян восхищенно хлопнул по столу.

Способ обойти давний запрет был прост и действенен, как удар веслом по голове.

– Ты привезешь жену домой, – наставлял Сверкер, будто предвидя будущее. – Устроишь пир для своей знати. И лишь какое-то время спустя торговые гости случайно узнают в твоей жене мою дочь и поспешат ко мне с радостной вестью, что она нашлась. Надеюсь, к тому времени она уже родит тебе сына. И тогда я отправлю вам ее приданое и мы заключим обычный договор. Весь Путь серебра будет знать, что это вышло без нашего ведома, по воле богов! Ведь всем известно: я никогда не позволяю дочери видеться с теми мужчинами, за кого не намерен ее отдавать. Даже Ингвар поймет, что разлучить супругов, соединенных таким образом, значит оскорбить и их, и самих богов. Ты сможешь хоть на мече поклясться, что не знал рода этой девушки. Именно поэтому она не вышла сегодня встречать тебя: тебе не следует видеть ее раньше времени. А когда все будет позади, Ингвару придется это принять. Твои братья и сестры будут в восхищении и уговорят его смириться. Вот увидишь: он еще пришлет тебе подарки по поводу свадьбы. Ну, а потом…

Сверкер многозначительно поднял брови, предлагая собеседнику самому угадать последствия.

Но Зоряна сейчас более всего занимало другое.

– А твоя дочь… – он сглотнул, – и правда так красива?

Равдан лежал среди травы на краю полузаросшей лядины, притаившись и стараясь ничем не выдать своего присутствия. Коротко обрезанные волосы лезли в глаза и мешались. Хотя и не доставали до глаз – все равно мешались. Равдан то и дело отводил их назад и приглаживал мокрой ладонью, чтобы лежали смирно. Но волосы были все в хозяина и жить смирно не желали.

Однако делать было нечего. Каждую весну, когда Велес Затвори-Пасть выгонял вилькаев из чащи, по прибытии домой они первым делом шли в баню, а потом большухи обрезали им волосы, отросшие за полгода. Косматыми только нечисть лесная ходит. Добрые люди стригутся коротко. Равдану требовалась вся сила воли, чтобы покорно подставить голову под руки матери и молча терпеть, когда она будет кромсать его влажные после бани русые пряди. Длинные волосы знаменовали лесную волю «молодых волков», стрижка – то, что парень вновь поступает в подчинение роду.

В поле перекликались перепела. «Подь полоть! – раздавалось сразу со всех сторон. – Подь полоть!»

И эти полоть посылают! Равдан усмехнулся про себя. Жить дома было не то, что в лесу. В конце весны, когда он возвращался, для всех находилось множество работы. Миновали сев и посадки, все бурно шло в рост, наступили «полольники» – пора прополки гряд и посевов. Женщины и дети, отроки и девки – все с утра до ночи гнули спины, дергая хвощ, дедовник, одуванчик, лютик, сныть и прочее.

Возили незём на озимые поля. Область смолян была давно уже густо заселена, свободных лесов под пал почти не осталось: только брошенные двадцать лет назад участки, но на них урожай был не сравнить меньше. Поэтому на отдыхающее и озимое поле возили навоз: мужики грузили вилами в большущий ящик на повозке, дети погоняли волов, бабы на поле опорожняли ящик, а отроки в деревянных ведрах растаскивали, равномерно разбрасывая по земле. И все это иной раз под палящим солнцем, а то под моросящим дождем. Равдан ходил купаться два раза в день: в полдень и вечером. Тем не менее от волос и ночью исходил запах навоза – тот самый, презираемый всеми лесовиками-вилькаями запах домашнего хозяйства.

Труды эти сами по себе не приносили Равдану никакой радости, хотя, сильный и выносливый, он за день делал больше, чем иные двое. И все же ходил хмурый. Этой весной оказалось, что из своих ровесников он один остался «в отроках», а иные братья на пару лет его моложе уже обзавелись женами и даже детьми! Двоюродный брат Творила был моложе Равдана на год, однако к Перунову дню ожидал первенца. Равдан и стыдился своего положения, и не был уверен, что хочет его сменить. Баба и дети окончательно привяжут к печи и закроют путь в лес. А только там он и чувствовал себя хорошо.

Единственное, что его радовало, так это охота на перепелов, и сегодня ему наконец разрешили денек передохнуть от полотья. Перепелиная ловля не требовала большого напряжения, зато была азартной, и здесь Равдан будто вновь натягивал родную шкуру. Еще семь лет назад дед Полевка научил его, как сделать перепелиную дудочку: из косточки крыла взрослого гуся, в которой один конец залит воском, посередине прорезано отверстие, а к другому концу прикреплен мех для воздуха. Мех делался из куска кожи, который снимали «чулком» с хвоста теленка не старше двух месяцев и высушивали на особым образом вырезанной деревянной основе. Растягивая и отпуская мех за веревочную петельку, можно было извлекать из дудочки переливы нежных трелей – точь-в-точь как призывает петушка перепелиная курочка. Тю-тю… тю-рю… тюр-тюр…

Сеть Равдан тоже плел сам, еще зимой в лесу, когда вечерами нечего делать. Из прочных конопляных нитей, крапивой и хвощом подкрашенная в тусклый серо-зеленый цвет, будто вялая трава, она имела ячейки такого размера, чтобы туда пролезали голова и плечи перепела, но не тушка. Оставалось раскинуть ее поверх луговой или полевой поросли, залечь позади, затаиться и посвистывать манком.

Уже было жарко, земля источала тепло, одуряюще пахло разогретыми солнцем травами. Вилась мошкара, липла к коже, но Равдан не обращал внимания.

– Подь полоть! – кричал один справа.

– Ва-вва! – тут же раздавалось в другой стороне. – Ва-вва!

Этот не пойдет: он уже нашел себе подружку. А вон тот, что справа…

– Тю-рю! – нежно пискнула дудочка в руке Равдана. – Тю-рю!

Издав две трели, он отпустил мех, чтобы тот мог петь снова.

– Тю-рю!

– Подь полоть! Ва-вва! – уже ближе откликнулся полевой певец.

Поверил! Равдан усмехнулся про себя и продолжал манить. Сердце замирало, будто к нему шло из густых ростков невидимое, самое дорогое счастье.

А спроси его сейчас – в чем счастье? – он и сам не знал. При этой мысли ему вспоминался варяжский топор с серебряным узором на обухе. Живут же обычные люди: взрослеют, женятся, пашут и жнут, тем уже рады, что детей народилось много и всех есть чем покормить. Только Равдана вечно тянуло куда-то. А куда? Ему нравилось видеть новые, чужие места, новых людей. Нравилось, когда жизнь – как река: плывешь и не знаешь, что будет за поворотом. Нравилась лесная дружина, где свое первенство нужно было отстаивать силой воли, а иной раз и кулаками, но не длиной бороды.

Никому во всем роду, даже матери и немногим своим друзьям среди братьев он не рассказывал о том, как они с Лютояром лазили в могилу свея и что там нашли. Достаточно того, что Краян не получил обещанной ему доли добычи с волока. Услышав, что эта добыча – варяжские клинки, старейшина схватился за голову и замахал руками: где зарыли, пусть там и лежат, от беды подальше.

Хотя, пожалуй, старики Озеричей в душе одобрили бы, что вилькаи невольно укокошили Сверкерову мать-колдунью. Варяжский топор Равдан оставил на сохранение Ведьме-рагане, но мысль, что у него есть такая вещь, грела душу даже сейчас. Будто напоминала, что бывает на свете другая жизнь, и обещала, что когда-нибудь и он найдет к ней дорогу.

– Ва-вва! Ва-вва!

Перепел был уже близко. Дудочка звучала раз от раза все тише. Только бы не передумал, не испугался перепел, тогда его не вернуть. Трава шевелилась уже возле самой сети. Равдан свистнул в последний раз – тихонько, коротко. Вдруг подумалось, что ведь и перепел стремится к своему счастью – и сейчас будет своей перепелиной судьбой обманут.

Полевой петушок замолчал. Равдан его не видел среди травы, но верхушки шевелились уже под самой сетью. Ну, пора!

В двух шагах слева с земли вскочил Нечуй – двоюродный брат Равдана, четырнадцатилетний отрок. Он тоже мечтал зимой жить в лесу с вилькаями, но родители не пускали. Зато все лето он почти хвостом ходил на Равданом, и на перепелов они обычно охотились вдвоем – так сподручнее.

Напуганный перепел подпрыгнул – и его голова и плечи вошли в ячейку растянутой поверху сети. Нечуй тут же кинулся на добычу.

– Наш! – радостно закричал он. Сколько бы это ни повторялось, не надоедало никогда. – Не ушел!

Равдан встал и потянулся, рукавом смахнул со лба пот и налипшую мошкару. Взялся за мешок, где перепелов шевелилось уже с полтора десятка. Нечуй тем временем осторожно выпутывал добычу из сети.

И вдруг ахнул, будто увидел диво.

Равдан обернулся.

– Ты посмотри! – Брат в изумлении протягивал ему птицу, держа обеими руками.

Между загорелых, грубых, уже по-мужски широких ладоней отрока, среди оборванных травинок, был зажат белый перепел. Не серовато-желтый, рябенький, почти невидный среди травы, а белый, лишь чуть желтоватый. Чудо, мечта любого охотника!

– Ну, вот подвалило! – Нечуй поднял на Равдана восхищенный взгляд. – Теперь вся удача наша!

Поймавший белого перепела будет удачлив на охоте. Равдан усмехнулся и подошел к брату, взял птицу в руки. В груди зрело ликование. Мало того что добыча – еще такая, что обзавидуется все гнездо. И больше не будут говорить, что Краянов последыш удачи не принесет.

Впрочем, до старушечьей болтовни Равдану было мало дела. Он по жизни чувствовал себя охотником, и судьба подтвердила, что готова пойти ему навстречу.

Они возвращались домой уже под вечер, довольные, утомленные, но не спешили. Пару перепелов запекли на углях, разведя костерок на опушке, поэтому были не слишком голодны и не спешили. Все уже ушли: на поле не мелькали белые платки и пятна рубах на склоненных спинах, только на обочинах и в бороздах репища и льняника лежала грудами выполотая трава.

Вечерело, и хотя в длинный день перед Купалиями до темноты было еще далеко, в низких местах уже скапливались тени, будто серая вода. Над зарослями воспарял легкий туман, и казалось, будто под ветвями кто-то крадется. Нечуй боязливо озирался: наскочишь еще на русалок!

– Смотри! – Равдан показал брату на небо.

Тот повернулся. Солнце садилось, лучи его пробивались сквозь облака длинными золотыми полосами, и все вместе образовывало как бы женскую фигуру, вытянувшуюся от земли к небу – в серовато-белом облачном платье, с распущенными по голубизне прядями золотых волос, с распростертыми, будто для объятий, руками.

– Лада… – зачарованно пробормотал Нечуй. – Это она к тебе навстречу вышла.

– Почему это ко мне? – усмехнулся Равдан. – Ты тоже совсем жених!

– Что я? – Нечуй засмущался. – Ты же старший… Пока ты не женишься, и мне нельзя.

– Творила вон женился, меня не подождал.

– Я так не буду! – сурово сдвинул брови Нечуй, твердо решивший соблюсти обычай.

Равдан медленно кивнул. Так легко было увидеть и лицо в самой середине золотого сияния: приветливое, ласковое, с очами небесной синевы и румянцем заката. Сердце замерло. Возникло чувство, будто в этот миг что-то важное меняется в жизни. Белый перепел, а теперь – и сама богиня, вышедшая навстречу, будто жена-молодуха, встречающая вечером с поля… Ведь скоро Купалии – то время, когда приводят жен.

– Эй, орлы! – Вдруг кто-то встал на ополье и замахал руками. – Сюда летите, живее!

Оба парня обернулись и увидели тетку Тужилиху. Рядом с ней на грудах привядшего за день полотья виднелось что-то длинное, светлое. Кто-то лежал.

– Чуры вас послали! – кричала она. – Уж я ждала, ждала, хоть бы кто подошел, как вымерли все! Хотела уж сама идти, да как ее одну бросить в поле на ночь глядя!

Парни торопливо подошли. На кучах сорняков лежала Творилина молодуха – бледная, вспотевшая, с застывшим в неподвижных глазах испугом. Под рабочим передником-завеской из небеленого льна топорщился живот. По бабьим подсчетам, ее срок должен был подойти только через месяц, и она, как и другие женщины, продолжала ходить на все работы.

При взгляде на нее у Равдана сердце дрогнуло от жалости. Убор молодухи – высокий, расшитый, с белыми шариками из гусиного пуха на висках и красными «мохрами» из шерстяной пряжи, всякое лицо делает взрослым. Но сейчас он вдруг разглядел, что молодуха – моложе некуда, едва не ровесница Нечуя.

Мельком он заметил у нее на подоле мокрое пятно с расплывшейся кровью и быстро отвернулся.

– А ее, вон, прихватило! – Тужилиха размахивала руками, и на ее коричневом от давнего загара, морщинистом, но бодром лице отражалось беспокойство. – Идти не может, я ей говорю, приляг, передохни, пойдем потихоньку. А ей куда идти! Ноги не держат. А я ж ее на себе не дотащу! Послать бы кого домой, да кто тут? А самой пойти – как ее оставить, русалки враз утащат!

На бледном лице молодухи был начертан безмолвный ужас. Ей было больно и страшно, она понимала, что у нее начинаются преждевременные родины, – посреди поля, на исходе Кривой недели! Она и так встала на грань Нави, а еще и в поле, в такое время – она и ребенок были готовой добычей для русалок, разозленных необходимостью покидать земной мир.

Равдан только глянул на Нечуя, как тот уже бросил мешок с перепелами и стрелой рванул по тропе в сторону гнезда.

– Была б хоть второй раз, тут бы и родила, ничего! – продолжала разоряться Тужилиха. – Моя сестра как-то на теплой еще жарыни рожала, и ничего! Сынка Пепелюшкой так и кличут весь век.

– А этот будет Выполоток, – хмыкнул Равдан. – Или Полынька.

– Тебе бы смеяться! – нахмурилась Тужилиха. – Своя баба будет – тогда вот посмеешься! Да где тебе!

Равдан посмотрел на невестку и вздохнул.

– Может, я отнесу ее? – предложил он. – Не так уж тут далеко.

– Не трогай пока, пусть лежит. А там в баню свезем. Она мелкая – такие по два дня, бывает, в первый раз…

– Ну, хоть за водой схожу. – Равдан бросил взгляд на кринку, уже пустую, которую бабы брали в поле.

В это время у молодухи расширились глаза, а потом она испустила пронзительный тонкий крик…

Наконец приехал кол – повозка о двух больших колесах, тот же, на котором недавно возили навоз. С него только сняли грязный ящик и выстлали дно чистой травой. Молодуха к тому времени уже вопила не переставая. С колом пришел сам Творила: он весь день ходил с отцом, поправляя прясла, чтобы скотина не залезла в поля, и только теперь узнал, что жена не вернулась с прополки. С ним прибыли еще две бабы: Уксиня, мать Равдана, и Любочадица, ее четвертая по старшинству невестка. Но везти молодуху было уже нельзя. Младенец решил появиться на свет прямо здесь. Парней и Творилу бабы отослали подальше, велели развести три костра по сторонам, чтобы отгонять русалок, а сами стали смотреть, как идет дело.

Изредка поглядывая на них, озаренных светом костра, Равдан думал, что так же, должно быть, сидят тут, незримые, три суденицы со своими орудиями: веретеном и ножницами. То ли прясть начнут новую нить, то ли старую обрежут?

– А я всем им говорю: покрупнее девок-то берите! – долетал до него голос Тужилихи. – Вон она, ваша порода, вымахала!

Творила сидел бледный и несчастный. Дед Честислав, произведший на свет пятнадцать детей, был настоящим волотом, и все его потомки отличались высоким ростом. Бабы поумнее выбирали сыновьям таких же здоровых невест – мелкие уже не раз умирали родами, не в силах вытолкнуть крупных младенцев. Творила на прошлых Купалиях выбрал, какая глянулась. И вот… Крики роженицы сначала резали парням уши, они бы вовсе ушли, если бы не необходимость поддерживать огонь и отгонять русалок. Потом стало тихо.

– Слушай, – зашептал вдруг Равдану Нечуй. – Мы вот перепела нынче взяли белого. А что, если это… русалка была? Да еще самая главная?

Равдан посмотрел на него.

– А мы ее поймали, вот она и… – Нечуй кивнул в сторону женских фигур. – Отомстить хочет…

Равдан задумался. То, что утром было знаком удачи, могло обернуться предвестьем несчастья. Все, что ей принадлежит, Та Сторона окрашивает в белый цвет. Удача и беда – два конца одной палки, и не угадаешь, за какой схватился.

Творила вскинул голову. Про белого перепела он уже знал.

– Ты бы не… поговорил с ними? – Он умоляюще взглянул на Равдана. – Вызнай, правда ли русалки сердятся, чего хотят? Может, как-то можно помочь… – Он снова посмотрел в сторону костра. – Я тебе… сорочку новую отдам мою, на Купалии ж-жена приготовила.

Он даже с трудом выговорил слово «жена», будто боялся, что и этим навлечет беду.

– Куда мне твоя сорочка! – напомнил Равдан, который, будучи «отроком», не мог надеть рубаху женатого «молодца». – Ну, пойду…

Он тихо встал, отошел от людей и огней подальше в темноту луга и прилег на траву. Уже близилось утро, тьма была не полной, полупрозрачной: именно такой, сквозь которую проглядывает Навь.

Равдан закрыл глаза, вдохнул травяной дух земли. Про русалок всякое рассказывают: одни говорят, будто это пригожие девки с волосами до земли, другие – что жуткого вида старухи. И все это неправда. Русалки – это смутные белые пятнышки во тьме, живые облачка, сгустившиеся выдохи самой земли. И да, Творила и бабы правы. Русалки очень даже могут поживиться молодой женщиной и нерожденным ребенком, подкрепить силы, растраченные на процветание полей и лугов.

Они были где-то рядом.

Неподвижно лежа лицом вверх, Равдан стал подманивать их, как утром перепелов. Только дудочкой была сама его душа. Его учила этому искусству Ведьма-рагана – еще та, прежняя, умершая осенью. Это было все равно что нырнуть в темную воду и там, под поверхностью, открыть глаза и вглядываться во влажную шевелящуюся темноту. Но здесь нельзя выныривать, чтобы вздохнуть.

Вон они. Подползают. Беловатые, полупрозрачные, расплывчатые пятна боязливо приближались: и надеялись на добычу, и опасались сами ею стать. Русалка боится волка, а Равдан и летом, среди людей, сохранял часть лесной сущности вилькаев, будто клок волчьей шерсти где-то на теле под одеждой.

Мелькнула мысль поймать одну и потребовать помощи для молодухи и младенца. Мысль была невольная – привычка охотника, – но белые пятнышки мигом отшатнулись и почти исчезли.

Подавив досаду, чтобы не сделать хуже, Равдан снова стал ждать. Вспоминался белый перепел… потом богиня Лада с солнечным лицом и в облачной одежде… Перехватило дыхание: всемирье переживало миг расцвета, свадьбу земли и неба, каждая травинка вокруг ликовала. И он, Равдан, будто застыл на самой вершине мировой горы, не зная, куда сделать шаг: вперед – на солнечный луг, или назад – в дремучий лес.

Белое пятно встало прямо перед ним – смутно похожее на женщину, закутанную в покрывало.

«Чего вы хотите? – мысленно спросил Равдан. – Зачем молодуху губите?»

«Ты сестру нашу погубил, – без звука ответило белое пятно. – Отнял ее у нас. Мы теперь другую уведем за собою, дабы роду нашего не убывало, круги наши не умалялись».

«Может, другой какой выкуп возьмете?»

«Другой не возьмем. А хочешь – обмен сделаем».

«Какой обмен?»

«Мы одну заберем, одну дадим».

«Дадите?»

«Скоро Купалии. Одну жену мы у вас увели, одну взамен пришлем. Пойдешь в круги – найдешь девку, что лучше всех. Она будет твоя».

«Как же я узнаю – которая лучше всех?»

Ответом был только смех, похожий на журчанье ручья.

И вдруг что-то помешало: русалки исчезли, а Равдан очнулся и ощутил себя лежащим на траве. Будто с высоты упал.

– Где ты там? – надрывались на два голоса Нечуй и Тужилиха. – И тебя, что ли, ржаницы-сестрицы унесли? Радошка-а!

– Здесь я! – Равдан поднялся, провел ладонями по лицу, чувствуя себя немного ошалевшим. – Чего орете?

– Поднимай – повезем. Померла она…

* * *

Кривая неделя концом упиралась в Купалии. Никогда, сколько себя помнил, Равдан не волновался так из-за главного праздника теплой половины года. Назавтра бессловесный разговор с русалками уже помнился ему очень смутно, и он не мог восстановить самого важного. Что они сказали – пообещали или пригрозили? Они посулили ему какую-то встречу, это он помнил точно. Но дальше? Ему сказали «Она пойдет с тобой» или «Она уведет тебя за собой»? А ведь это важно. Поймать русалку и стать ее добычей – не одно и то же. Равдан верил в себя, но при мысли о поединке с русалкой екало сердце и холодело в груди.

А тут еще мать его огорошила. Перед Купалиями старшие всегда посмеиваются над молодежью: дескать, парни, пойдете невест искать, на русалку не наткнитесь.

– Чего же и не русалку? – вызывающе воскликнул Равдан. – Неужели с ней никак не совладать?

– Можно и с русалкой совладать, – засмеялся Краян. – Я от моей бабки слышал, у нее в роду такое предание было. Будто когда первый прадед их пришел сюда, тут еще людей было мало, невест негде взять. Вот он и ходил неженатый. Пошел раз на Кривой неделе в лес лыки драть, а там на него русалки и набросились: хохочут, щекочут, волосы рвут. Он изловчился, отскочил, быстро на земле круг ножом начертил, встал туда и кричит: «Перун со мной, гром на вас!» Они забоялись, отступили. Только одна все приставала, лезла к нему. Он схватил ее за руку и втащил в круг, а там пояс с себя снял и на нее набросил. И стала она смирная, пошла с ним домой. Взял он ее в жены. Она всю работу женскую справляла ловко, одна за троих работала. Только ела мало, все больше не кашей, а паром от каши питалась. Родились у них дети… И вот года через три-четыре настала опять Кривая неделя. А пояс тот за время истлел на ней, возьми и порвись. Русалка и убежала в лес…

– Покрепче, знать, пояс надо! – Равдан усмехнулся.

– А вот…

Уксиня встала, открыла свою внушительную укладку из старого темного дуба и вручила младшему сыну нарядную «жениховскую» рубаху из беленого льна с красной вышивкой на вороте:

– Вот тебе вместо пояса. За женой пойдешь.

– Что? – Равдан вытаращил глаза.

– А и то! Творилина молодуха померла, на покосе работать некому, а потом ведь жать. Ему рано за новой женой идти, а тебе давно уж пора! Лоб здоровый вымахал, мне перед людьми стыдно. Сынок как дубок, а все в отроках! Двоих мы потеряли, хоть ты роду послужишь на умноженье! Все равно в лес тебе больше не ходить.

– Это мы еще поглядим, ходить или не ходить! – запальчиво воскликнул Равдан.

– А ну молчать! – прикрикнул отец. – Я тебе пасть разевать не приказывал! После Купалий чтоб привел матери невестку – да не такую, как Творила, а крепкую, как сосна бортевая! А не приведешь – и сам мне на глаза не кажись! Знать тебя не пожелаю!

Равдан опустил голову. Ссориться с родителями всерьез он не смел.

– Пора же тебе повзрослеть, – уже мягче сказала Уксиня Равдану. – Пока отрок – зверь ты лесной, полчеловека только. А истинно человеком мужчину только женитьба делает.

Равдан смотрел вниз, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не спорить с матерью. За такую наглость он сам бы себя уважать не смог. Но только ему казалось, что человеком он был только в лесу, среди товарищей. Обзавестись женой означало навсегда отказаться от этого. Но жить в роду и дальше ходить в отроках уже стало невозможно, все сроки вышли. Или жена – или в лес насовсем. Перед ним лежала вышитая купальская рубаха, и ему предстояло сделать выбор.

«Пойдешь в круги – найдешь девку, что лучше всех…» – шепнул прямо в уши тихий голос, похожий на шелест травы.

Равдан невольно вздрогнул, вскинул голову и огляделся. Да нет, как русалка может попасть в дом?

– Одна жена у нас ушла, другая придет, – сказала Уксиня, пристально глядя на него. – Справишься ли, дитятко?

И вдруг Равдану стало до смерти любопытно: а какая же это девка, что лучше всех? То, что исход завтрашней попытки ее изловить был отнюдь не ясен, вкупе с любопытством почти примирило его с необходимостью подчиниться матери и обычаю. Ведь может, ему и не придется вернуться завтра домой!

– Справлюсь! – Он засмеялся. – Или найду девку, что лучше всех, или не свидимся в этой жизни больше!

Он узнал ее сразу. Даже сам не ожидал. Думал, придется ждать поздних летних сумерек, бродить по опушке леса, ожидая, пока выйдет к нему из гущи ветвей… кто? Равдан силился представить себе девушку, которую счел бы лучше всех, но не мог. Виделась статная фигура, чем-то похожая на то видение богини Лады: в белой облачной одежде, с золотыми волосами, с сиянием на месте лица.

Лица ее Равдан и правда не увидел, но странным образом это укрепило его уверенность. Обещанная ему русалка явилась в облике… русалки. В рубахе с рукавами до земли, в берестяной личине, где были намалеваны углем огромные круглые глазищи, она плясала в кругу девок, взмахивая рукавами, как лебедь крыльями. На голове ее был венок из каких-то длинных стеблей – крапивы, кажется. Со стороны лица они были короткими, а по бокам и на спине – длинными, так что казались гривой густых и жестких зеленых волос.

Больше ничего и не было видно. Однако Равдана будто что-то толкнуло: она! Даже смешными показались прошлые сомнения, сумеет ли он ее узнать.

Стоя в середине девичьего круга, русалка то прыгала, то вертелась, то взмахивала руками. Девки со всех окрестных весей, в пышных венках из чародейных зелий – полыни, чистеца, любистока, черемухи, березы, – повторяли за ней, напитываясь животворящим духом расцветшей земли, чтобы потом нести дальше. Равдан следил за ней со смесью восхищения и жути: ни у одной девки, даже у самых бойких, не было такого проворства и точности в движениях. А ведь здесь, на Ярилином лугу над Днепром, собрались сотни людей со всей округи.

Мелькали и незнакомые лица. Бывает же так, что в ближней округе, где одни и те же роды живут поколениями, все невесты уже – сестры женихам в третьем-четвертом колене. А жениться можно от седьмого начиная: вот и едут женихи подальше, где нет родни, любую выбирай. Равдан приметил с десяток незнакомых отроков, судя по выговору, с Ловати, если не с самого Ильменя. Возглавлял их парень уже далеко не юный: по обычаю ему бы полагалось жениться лет семь-восемь назад, но, судя по узорам пояса и сорочки, он еще женат не был. А сорочка была богатая: на всю грудь нашит кусок красного шелка, пуговки из серебра! Равдан окинул щеголя пристальным взглядом. И варяжский молоточек еще на шее!

– Откуда ж к нам варягов-то занесло? – осведомился он, шагнув поближе.

– Не твое дело. – Щеголь лишь бросил на него небрежный взгляд, а сам все скользил глазами по девичьему кругу, будто искал там кого.

– Что-то я не слышал, чтобы наших к вашим приглашали. И выкупа от тебя не видал. Так что ты наших девок глазами не щупай, – предостерег Равдан. – Попробуешь руками – руки оторвем под самый корень.

Он не шутил, и по его спокойному голосу это было ясно. Можно ездить искать невест далеко в чужую волость. Но чтобы участвовать в этих играх, чужаки обязаны сперва выкупить право. Либо старейшины договариваются заранее, и тогда парни двух волостей на время игрищ меняются местами, чтобы таким образом обменяться невестами, или пришлые платят местным выкуп за возможность увести отсюда жен. Как самый родовитый из неженатых парней волости, Равдан признавался среди них старшим, и мимо него такое дело пройти никак не могло. Судя по виду, чужаки не бедствовали, но про выкуп никто и не заикался.

– Свои ручонки побереги! – Чужак окинул его еще одним презрительным взглядом. – Что мне нужно, до того тебе вовек не дотянуться! Сгинь с глаз, не зли меня.

Это уже была наглость. На его же земле ему какое-то чучело разряженное предлагало сгинуть!

Равдан свистнул и взмахнул рукой. Услышав этот свист, все парни, что с разинутым ртом таращились на русалочью пляску, мигом очнулись и устремились к нему.

– Зоричи, ко мне! – одновременно заорал щеголь.

Из толпы возле девичьего круга к нему устремилось с десяток отроков. Так и есть – зоричи с Ловати. Это ж надо наглости набраться: в чужое племя явиться по невест, а местным и головкой не кивнуть!

– Это на каком же репище вас сыскали, таких невежливых? – Равдан встал перед щеголем, уже держа кулаки наготове и тем открыто показывая свои намерения. – Из какой же поленницы вас вытащили?

– В поленницу мы вас будем складывать, мужичье запечное! – небрежно ответил щеголь.

Был он не слишком высок ростом и на вид скорее жилист, чем могуч, но явно не привык сталкиваться с непочтительностью.

Не тратя больше времени на разговоры, Равдан с размаху ударил его в грудь. Тот пошатнулся, но устоял и ударил в ответ, целя в скулу. Смоляне и зоричи одновременно кинулись друг на друга. Смолян было больше, и все больше сбегалось со всех сторон, привлеченных боевым кличем всех времен «Наших бьют!», от которого не дрогнет только каменное сердце. Но большинство в драку пока не лезло, так что с обеих сторон участвовало примерно равное количество.

Девичий круг встал, потом девки прыснули в разные стороны, чтобы не попасть под раздачу. Русалка остановилась последней; увлеченная пляской, она далеко не сразу заметила, что происходит в десятке шагов от нее. Но вот и она замерла, обернулась, застыла, прижав к быстро дышащей груди руки в длиннющих рукавах. И стала смотреть туда, где в середине уже другого, мужского круга, мелькала рослая длиннорукая фигура в нарядной сорочке. Это тоже было похоже на пляску…

А на лугу по-прежнему гудели рожки, били бубны, и каждый удар гулко отдавался в груди. Возбуждение стремительно росло, всем существом завладевала шальная дикая сила. Драка под гудьбу шла весело; азартные и негодующие крики сменяли купальские песни. Народ придвинулся ближе, бабы вопили, мужики орали.

Кто-то уже выполз из-под ног, утирая кровь с разбитой брови, из-за которой ничего не видать. Кого-то родичи подняли, повели, охая, к реке умываться, но все оглядывались на ходу, пытаясь досмотреть.

Постепенно все больше смолян, увлеченных и захваченных побоищем, втягивалось в драку. Среди зоричей большинство было уже взрослых парней, так же задержавшихся с женитьбой, как и их предводитель. Но смоляне стали давить числом и теснить чужаков к реке.

– А ну в воду их! – орал голос Равдана из самой гущи.

Кто-то первым упал с невысокого обрыва на мелководье. Изловчившись, Равдан подсек ногу щеголя, опрокинул, наклонился, схватил за ворот одной рукой, за пояс – другой и пихнул вниз. Вокруг с торжеством завопили, засвистели. Хватая зоричей в две-три пары рук, их стали швырять в воду. К воплям прибавился плеск. Под обрывом глубины было по колено, утонуть не вышло бы, а вот остыть – вполне.

– Сопли смойте! – кричал вслед Равдан, стоя над обрывом. – И плывите к лешему искать себе водяниц в жены, а наших девок не видать вам!

Но и победителям было бы не вредно умыться. Какой вид имели их нарядные купальские рубахи! Матери и сестры могли бы зарыдать, увидев, во что превратились плоды долгих зимних трудов. Рваные, извалянные в песке и земле, в зеленых пятнах травы и красных – свежей крови, теперь это были дрянные тряпки. Но рукодельницы сейчас об этом не думали, а так же, как и все прочие, вопили от радости, что «наши побили пришлых».

Побежденные выбирались на берег где-то поодаль. Победители пошли умываться, попытались как-то пригладить растрепанные волосы. Кто-то из девок уже надрал на опушке подорожника и раздавал, поплевав на каждый лист: прикладывать к ссадинам и будущим синякам. Быстро распухали красные пятна на скулах и под глазами, начинали саднить ободранные кулаки. Кто-то, сунув палец в рот, проверял прочность зубов. Но упоение победы переполняло каждого, не давая замечать этих мелочей. Они отстояли честь своей волости перед девками, старшими, перед самим богами, что низко склоняются над землей в этот велик-день!

Русалка отвернулась от берега и призывно взмахнула рукавами. Девушки, то и дело оглядываясь на парней, вновь встали в круг. Пляска возобновилась, но теперь это было медленное кружение, и длинные рукава русалочьей сорочки двигались плавно, напоминая пласты тумана над водой.

Когда Равдан вернулся от реки, куда ходил умыться, девки уже вновь двигались по кругу, а в середине вздымались белые рукава-крылья. Увидев это, он перевел дух: вдруг испугался, что пока он разбирался с наглецами, русалка упорхнула. А она будто тоже устала и утратила резвость. Глядя на ее плавные движения, он чувствовал, как успокаивается дыхание, утихает напряженное биение сердца.

Русалочка-душечка, серая кукушечка! —

запела Величава, последняя из дочерей Дебряна, остававшаяся в невестах.

Мы тебя встречали, всяко угощали!

Мы тебя рубашкой беленькой дарили,

Мы тебе веночки счетом подносили!

На скуле вспухал кровоподтек. Казалось, кулак щеголя рассадил кожу, но, осторожно ощупывая больное место, Равдан не находил крови. Губа тоже была разбита и болела все сильнее. Оглянувшись, он взял лист подорожника, который протянула тетка Тужилиха.

– Пусть русалка плюнет – враз все заживет! – засмеялась та.

Равдан не ответил, вновь устремив глаза на середину круга. Эти мягкие движения белых крыльев будто гладили его по сердцу. Иногда перед ним мелькала берестяная личина русалки – страшная, белесая, с черными рябинами на щеках и огромными красно-черными кругами глаз. Удивительное дело – она казалась ему красивой. Нет, не совсем так: он будто обрел способность видеть сквозь бересту и заглядывал в самую суть этого существа. И она была прекрасна.

Сколько это продолжалось? Вдруг он опомнился с чувством, будто стоит так долго, очень долго. Заморочила… А ведь его давно ждут. Девки в третий раз запели ту же песню: русалку пора провожать.

Равдан с усилием отвел глаза от белой птицы на зеленой траве и оглянулся на свое отважное воинство. С красными следами ушибов и зелеными пятнами подорожниковых листьев на лицах, с мокрыми головами, в кое-как оправленных сорочках, они были готовы продолжать игрище.

– Ну, хватит глаза пялить! – Равдан призывно махнул рукой. – Пошли!

У берега, на песке, их ждали сваленные в кучу деревянные ведра, кувшины, стояла даже бочка, которую Нечуй и Зажит загодя налили водой из реки. Равдан свистнул – и парни побежали разбирать емкости, несколько разметанные в ходе «спуска на воду» вражеского войска, а потом наполнять их водой.

Взяв ведро, с которого капало на ноги, Равдан двинулся к русалочьему кругу. Кто-то из девушек заметил его и вскрикнул: пляска прекратилась, девки обернулись и встали стеной, стараясь не подпустить его к русалке. Громко засвистев, он поднял ведро – благо высокий рост и длинные руки позволяли ему обойти преграду сверху – и плеснул водой через головы девок, норовя облить русалку.

Но до нее долетело лишь несколько брызг. Большая часть воды попала на девок, и те завизжали еще пуще. Тут и прочие парни с криком и свистом бросились на них и тоже стали плескать водой из ведер, кувшинов, кружек, у кого что.

У каждой девки был на этот случай припасен рушник, до поры обвязанный вокруг пояса. На конце длинного рушника загодя был сделан узел, а в том узле – девять или двенадцать особых девичьих трав, помогающих поиску суженого. Взявшись за свободный конец, девки хлестали полотном противников, отвечая на удары водяных струй. Рушники, как и вся одежда, быстро намокли, так что получалось весьма чувствительно.

На лугу возле реки второй раз вспыхнула битва, но теперь – между парнями и девками. Вылив воду, парни со всех ног кидались к реке за новой, девки преследовали обидчиков и колотили мокрыми рушниками. Одни бежали за парнями, другие – прочь, пытаясь уйти от обливания, но везде их настигали холодные водяные языки и облизывали с головы до ног. Кто-то из парней забежал в воду, но не мог зачерпнуть кувшином, отбиваясь от разгневанной преследовательницы; кто-то упал и был рад, что удалось выйти из воды живым. Над берегом стоял визг и вопль десятков голосов, а на опушках раздавался смех старших поколений, забавлявшихся этим зрелищем. Бабы подбадривали девок, мужики – парней.

– Гоните русалок прочь, ребята! – Иные мужики, невзирая на возраст, аж подпрыгивали от азарта, размахивая руками и жалея, что им уже не годится в этом бою участвовать. – Во ржи вгоните! В леса! Чтоб духу их не было!

Русалки в растрепанных венках, все обсыпанные ломаной зеленью, уже были мокрыми с головы до ног: влажные сорочки прилипли к телу, так что всю красоту было видно насквозь. Возбужденные этим зрелищем, бегом и борьбой парни, тоже мокрые, наконец оттерли русалок от берега и погнали прочь с луговины.

Бежали в сторону ржаных полей – наиболее любимого, как известно, земного обиталища русалок. Оттого и буянят они особенно сильно, пока рожь цветет. С визгом девки неслись по тропке меж борозд, размахивая своими рушниками. С их насквозь мокрых подолов, с распущенных волос капала вода, дождем сыпалась на отцветшую рожь. Девки вопили в полном упоении: сейчас они творили самую главную ворожбу перелома с весны на лето, подкрепляя русалочьей силой будущий урожай. То одна, то другая срывала с растрепанной головы помятый венок и бросала в посевы. А лучшим из них, которые будут выходить замуж по осени, на снопах этой же ржи постелят брачную постель.

Парни со свистом мчались за ними. Русалка, высоко подхватив подол, бежала впереди подруг. Равдан не мог отвести глаз от ее мелькающих белых ног. Его тянула за ней темная сила: кровь бурлила, перед глазами плыли пятна, что-то горячее и болезненное разрывало изнутри. Его будто на веревке тянуло за нею – не за девкой, за расплывчатым белым пятном, что говорит шелестом трав, журчанием ручья.

Уже на краю поля русалка обернулась и издала дичайший вопль – кровь застыла в жилах. Это был первый раз, как она сегодня подала голос. Каждого продрало морозом – иной, темный мир, о близости которого все знали, обнаружил себя. Она уже не могла скрыть своей природы. И у каждого слышавшего ее переворачивалась душа, как всемирье этой ночью оборачивается со светлой стороны на темную.

Не в силах оторвать от нее глаз, Равдан сделал еще пару торопливых шагов. Нога запнулась обо что-то, он полетел лицом прямо в землю, покрытую ростками. А когда встал на колени, белого пятна уже не было на опушке.

Молодой князь Зоремир вылез из реки злой, как леший. Никогда эти местные шишиги не одолели бы зоричей, если бы не навалились всей толпой! Он не ожидал, что к нему кто-то привяжется, поскольку явился на игрище с одобрения князя Сверкера. Зоряну не приходило в голову, что раз их со Сверкером уговор держится в глубокой тайне, то местные даже не знают, кто он такой! И уж тем более не признают за ним права посягать на здешних девок.

Ему до крови рассадили лоб, и передний зуб, кажется, шатался. Вот ведь гад ползучий! Он посчитался бы с этим долговязым наглецом, но сейчас надо было думать о другом. Русалочью пляску всегда исполняет старшая родом девка, то есть в середине круга под личиной вертелась дочь Сверкера. Как тот и обещал. Плохо, что Зорян не сумел увидеть ее лица.

– Во ржи погнали! – крикнул кметь, с ветвей старой ивы наблюдавший за игрищем. – Вон, в рощу бегут!

– Пошли! – Зорян махнул рукой. – Мы с теми лешими еще посчитаемся, будет срок. А сейчас девку бы не упустить!

У них уже были приготовлены в тайном месте лодки, засыпанные до поры травой и ветками. Трое пошли туда, чтобы быть наготове, а Зорян с остальными семерыми обходным путем, по колено в воде, прячась под берегом, направился к опушке. Пришлось лезть по крутому обрыву, цепляясь за траву и корни, и их мокрые рубахи стали еще грязнее, чем были после драки.

Уже темнело, и Зорян беспокоился все сильнее. Разглядеть лица было еще можно, но солнце скрылось, и он с тревогой думал, как будет искать девушку в сумраке чужого леса.

Если бы он знал ее в лицо! К нему все время возвращалось одно воспоминание, и от него екало сердце. После того памятного разговора Зорян шел от Сверкера к гостевой избе, как вдруг где-то поблизости раздался скрип дерева. Он обернулся и увидел, что из приоткрытой двери княгининой избы на него пристально смотрит, пригнувшись, молодая девка. Он только и успел разглядеть, что она довольно высока ростом, круглое белое лицо имеет вид живой и приятный, а светлая коса падает до земли. Встретив его взгляд, девка ойкнула и спряталась. Но ясно было: именно ради того, чтобы на него посмотреть, она и высунулась. Не зря же она так впилась в него глазами, а потом так испугалась ответного взгляда!

И сейчас Зорян беспокоился сразу о двух вещах, хотя вторую не вполне осознавал. О том, как найти дочь Сверкера, и о том, чтобы это оказалась именно та светлокосая румяная красавица, которую он видел в избе княгини. Именно такую он легко мог представить своей женой и княгиней зоричей! Свои будут рады, чужие обзавидуются.

Вот зоричи выбрались наверх обрыва. Вокруг никого не было, только поднявшийся ветер шумел в листве близкой опушки. Вечернее солнце спряталось за тучи, небо потемнело, как не бывает в долгие ясные вечера макушки лета, когда ночь словно не смеет опустить свой черный взор на веселую зеленую землю.

– Эй, смотри! – вдруг крикнул кто-то из кметей за спиной Зоряна.

В голосе слышался испуг. Князь обернулся: кметь показывал вниз, на воду. Зорян наклонился и вытянул шею, пытаясь рассмотреть, что там такое.

Вон плывет венок, еще какие-то пучки травы… вон что-то серо-белое… Рыбина дохлая, что ли? И лишь потом Зорян разглядел, что среди сорванной травы по Днепру плывет берестяная личина русалки. Та самая, с огромными угольными глазищами. Сердце дрогнуло: девушка где-то рядом! Где-то за этими деревьями! Выгоняя из себя русалочий дух, личины бросают в огонь или в воду. Если личина плывет здесь, значит, и снявшая ее не могла далеко уйти. И она в той стороне, выше по реке.

Со стороны луговины послышались крики, потом визг. Кто-то из парней рычал, будто медведь, и явно пытался кого-то покусать. Видно, ошалел от плясок, песен, беготни и тревожного завывания ветра в вершинах.

Соперники тоже не дремали. Зорян взмахнул рукой, призывая своих кметей скрытно рассыпаться вдоль опушки. Заходить в лес не имело смысла – если он разминется с невестой, то и не увидит, где она выйдет из чащи. А так была надежда ее перехватить.

Прячась за ветвями и постоянно вертя головой, чтобы не пропустить свою дичь или ловцов-соперников, Зорян осторожно двинулся по краю леса. Игры кончились: если ему сейчас попадется тот долговязый или еще кто-то из смолянских парней, кулачной потасовкой дело не кончится и поражения он более не потерпит. У него уговор со Сверкером, от которого зависит все его, Зоряна, будущее. С таким тестем он сбросит власть Киева. А потом унаследует Смолянскую землю. Смоляне примут его, поскольку в нем тоже есть кровь Велеборовичей. А объединенные в одних руках земли зоричей и смолян – это сила. Еще посмотрим, не будут ли когда-нибудь сыновья Ингвара киевского платить ему дань, как он платит сейчас!

О боги, только бы ее не упустить! Зорян знал, как упрям Сверкер и как хитроумен в достижении задуманного: если жених не сумеет отыскать невесту, ему ее под утро тайком вручат княжьи люди. Но не хотелось так опозориться с самого начала, показать тебя растяпой перед тестем! Потом всю жизнь смеяться будет!

О чуры, только бы она вышла из лесу где-то здесь! Ведь наверняка же ей отец велел искать Зоряна, как он ищет ее. И она-то знает его в лицо!

А где девки шли,

Подолами трясли! —

запел где-то в отдалении разухабистый мужской голос.

Там и рожь густа,

Умоло-тис-та!

Зорян невольно ускорил шаг, опасаясь, что соперники догонят.

Среди стволов мелькнуло что-то белое. Зорян бросился вперед и сразу увидел то самое лицо – округлое, румяное, с бойкими глазами. Девушка с испуганным видом прижалась к березе, держа перед собой большой сверток полотна. Мокрый. При виде чужих парней она пошевелилась, будто норовя убежать, сверток развернулся, и на траву упал длинный рукав русалочьей рубахи.

– Это ты!

У Зоряна камень пал с души. Он метнулся к девушке и схватил за руку. Она смотрела на него вытаращенными голубыми глазами и даже вроде хотела закричать, но почему-то не решилась.

– Тихо! Это же я! – втолковывал он ей. – Помнишь, ты меня видела, ну! У вас на дворе! Помнишь?

Она неуверенно кивнула. По глазам было видно, что она его помнит.

– Да не бойся ты! Я за тобой! Так князь велел. А всем скажем, что случайно тебя увидел на игрищах. Кто же усомнится? – Зорян придвинулся к ней ближе, приобнял округлый теплый стан и наконец улыбнулся. – Красота такая! Я и не знал бы тебя – все равно бы полюбил! Мне как раз такую и нужно. Ну, пойдем!

Он потянул девушку за руку.

– Но я… – начала было она.

– Молчи! – остановил ее Зорян. – Ничего не говори! Я ничего про тебя не знаю, поняла! Ты девка красивая, а я парень холостой. Увидел – полюбил. Знать не знаю, какого ты отца дочь! Вот, и ребята подтвердят!

Он оглянулся на кметей, которые уже все собрались вокруг, тараща глаза на будущую княгиню.

– Не знаю, парни, кто эта девка и чья дочь, какого роду! – объявил им Зорян. – А только вижу, что красоты такой более на свете нет, хочу ее себе в жены. А с родней, какая бы ни была, все потом уладим! Выкуп пришлю и все такое. А сейчас недосуг разговоры разговаривать, не увидел бы кто! Надо до утра подальше уйти. Да брось ты это! Больше не понадобится.

Зорян вынул из рук девушки влажную русалочью сорочку-долгорукавку и швырнул на траву. И потянул невесту за собой – бегом через лес, к берегу и спрятанным лодкам. Сверкер убедится, что ему не раззява какой в родню достался! Пока эти местные песни кричали, он белу лебедь и изловил!

Где-то вдали глухо пророкотал гром…

Это было точно как в сказании. «Шел один парень по лесу и вдруг видит – девка волосы чешет…» Сквозь ветви Равдан видел поляну, будто через оконце в зеленых косяках: трава, березы… и девушка, сидящая на низкой толстой ветке, будто на скамье. На ней была обычная девичья сорочка и белая шушка, отделанная тонкой черной тесьмой, и рядом с белыми, в черных пятнах березовыми стволами она казалась их родной сестрой. Будто только что вышла из-под коры и теперь приводит себя в порядок, перед тем как показаться людям на глаза.

В руке она держала гребень и тщательно расчесывала густую волну светло-русых волос, которые через ее плечо свешивались почти до травы. Кажется, они еще были немного влажны. Равдан опустил взгляд, ожидая увидеть, как с концов этих прядей стекают наземь потоки воды. Но не увидел – уже было сумеречно. Однако и сквозь сумерки он видел самое красивое лицо, какое ему только встречалось в жизни. На сердце повеяло отрадой, будто из темного леса вышел на луг, усыпанный бело-золотыми нивяницами.

И чего тут удивляться? Русалка всегда принимает облик красивой девушки, если благосклонна в человеку… или хочет заманить.

В другой раз и другой парень, наверное, постарался бы уйти так же, как пришел, не показываясь ей на глаза. Но только не Равдан и не сейчас. Он ведь и явился сюда ради того, чтобы встретиться с ней. Ему обещали эту встречу. Бросили вызов. И не для того он мял бока зоричским наглецам, чтобы пройти мимо самой лучшей девки Смолянской земли.

– Иди сюда, не бойся! – Русалка придержала руку с гребнем. – Я щекотать не буду!

Оказывается, глядя на нее, Равдан незаметно для себя делал вперед шаг за шагом, пока не вышел из-под ветвей. Ее чары уже завладели им, но вместо тревоги он ощущал нечто близкое к блаженству. Она была будто белый цветок-нивянка, обрызганный летним дождем. Хотелось пойти к ней поближе, прикоснуться… Доставать нож и чертить обережный круг казалось как-то глупо.

Равдан сделал еще несколько шагов и оказался прямо перед ней.

– Я и не боюсь, – хрипло выговорил он. – Я же тебя искал…

Никогда раньше он не затруднялся беседовать с девками, но сейчас находчивость его покинула. Зато отвага осталась.

– Искал меня? – многозначительно повторила русалка и, опустив гребень на колени, внимательно вгляделась в его лицо. Она не так чтобы удивилась. – А почему?

От ее взгляда кружилась голова. Серые, ясные глаза блестели, как звезды, и затягивали, увлекали куда-то, от чего пробирала дрожь и Равдан забывал, где находится.

– Мать велела! – Он с усилием усмехнулся, пытаясь преодолеть смущение. – Всех по невест на Купалии посылают, и меня тоже. Иди, сказала, приведи девку, которая лучше всех…

Это ему сказала не Уксиня, а русалка на ржаном поле, но он сейчас не помнил: обещания, надежды и предчувствия смешались в голове. Сохранилась лишь твердая убежденность, что он должен был прийти сюда и найти ее.

– А твоя мать… меня знает? Ах да… – Русалка сама как будто что-то вспомнила. – Так это… ты и есть?

– Я и есть… к кому тебя послали, – сказал он, имея в виду ее сестер-русалок.

Ведома осторожно встала со своей березовой скамьи, чтобы лучше видеть его лицо. У нее сильно билось сердце. Этого парня она приметила еще на луговине, когда началась драка. Он сам бросил вызов князю Зоряну с Ловати. И благополучно скинул его в реку. Наблюдая за ними из-под берестяной личины, она еще тогда подумала: если Еглута и правда хочет раздобыть ее, Ведому, в жены сыну, сейчас последняя возможность это устроить. Потому что другой жених уже здесь.

Отец, по своему обычаю, ничего не сказал ей прямо. Лишь намекал, что князю Зоряну давно пора жениться, но Ингвар киевский не позволяет ему найти достойную пару, вот ему и приходится участвовать в игрищах, положась на судьбу и надеясь на милость богов… И так выразительно смотрел на нее, что и последняя дура поняла бы, чего он хочет. Ведома ответила, что, уж конечно, такой удалец без милости богов не останется. Отец, казалось, был доволен ее ответом и позволил идти.

Ведома не могла бы точно сказать, чего хочется ей самой. Раз уж ее хитроумный и предусмотрительный отец решил положиться на богов, то и для нее это – самое подходящее. На Купалиях боги каждому судьбу пошлют, кто их об этом попросит. Не было больше бабки Рагноры, по воле которой «судьба» Ведомы так задержалась.

И только когда Ведома увидела на луговине рядом с Зоряном рослого красивого парня, весьма решительно настроенного, у нее вдруг екнуло сердце от мысли, что боги могут послать ей вовсе не ту судьбу, какую хочет отец! И эта мысль внезапно так ее обрадовала, что она сама удивилась. Всем сердцем она желала победы рослому парню, радуясь, что под русалочьей личиной никто не видит ее лица.

И вот: он прогнал соперника и пошел ее искать.

Все указывало на то, что она не ошибается. По его лицу было видно, что в нем голядская кровь, а по речи слышно, что мать его – голядка. Дети голядок перенимают от матерей иноязычный выговор, даже если с рождения слышат от них только словенскую речь. И мать, которая послала его искать ее, Ведому, – это могла быть только Еглута. Какая еще мать во всей земле смолян вот так отправит своего сына на игрище за княжьей дочерью!

– Ведь твоя мать – Ве… ведунья? – спросила она, не решившись назвать Ведьму-рагану.

– Еще какая.

– А как… тебя зовут?

– Равдан, – ответил он, не успев сообразить, можно ли называть русалке настоящее имя.

Но ничего страшного не случилось: она не захохотала дико, не обернулась уродливой старухой или медведицей. Только кивнула, будто этого и ждала.

Разумеется, он носит голядское имя. Разве он смог бы под своим княжеским, родовым именем якобы истребленных Велеборовичей преспокойно расхаживать под самым носом у могущественного кровного врага!

И чем крепче Ведома утверждалась в этой мысли, тем больше росла в душе гордость за этот, последний отросток ее материнского рода. Парень казался частью ее самой, которая где-то заблудилась, а теперь вернулась. О его существовании она раньше думала с тревогой, видя в нем угрозу своему дому, а теперь ее тянуло предаться ему всей душой и навсегда принять его сторону. Парень был красив, неглуп, судя по глазам, а его удаль она уже видела на лугу. И даже следы драки на лице его не портили.

– У тебя глаз разбит.

Ведома посмотрела на его левый глаз, где виднелось пятно запекшейся крови. Когда глаз был открыт, от пятна был заметен только верхний край, будто приставший лепесток.

– Нет. – Равдан прикоснулся к верхнему веку. – Это всегда. Родимое пятно. Суденица пометила, чтобы не потерять!

– Да ты если и потеряешься, то сам найдешься! – Ведома усмехнулась. – По всему видать, ты парень бойкий!

– А как же!

Им уже приходилось почти кричать: порывы ветра все усиливались, шум листвы сделался таким громким, что было трудно разобрать слова.

– Выпросили! – Ведома указала на небо, где сомкнулись тяжелые дождевые тучи.

– Что?

– Дождя выпросили!

– Что за Купалии без дождя! – прокричал в ответ Равдан. – Было бы сухо – знать, просили плохо!

Сделалось сумрачно, будто вечером пасмурной осени. Оглушительно шелестящая зеленая тьма сомкнулась вокруг пары уже так густо, что становилось страшно. Вот-вот по листьям над головой защелкают первые крупные капли.

Где-то в отдалении в небесах раздалось грозное рычание, будто исполинский медведь выбирался из берлоги. Оба они, стоявшие будто в оцепенении с задранными к небу головами, разом опомнились. Ясно было, что сейчас ливанет как из ведра, ни под каким деревом от такого потока не укрыться. А до жилья было ох как далеко.

– Бежим! – не успев даже подумать, Равдан схватил русалку за руку. Запоздало испугался, но рука ее была как обычная человеческая, мягкая и прохладная. – А то опять косу выжимать!

Мелькнула мысль, что надо снять пояс и набросить на нее, но было некогда, да русалка и так вела себя смирно. Равдан потянул ее за собой, и они пустились бежать через лес. На бегу Ведома даже не могла спросить, куда он ее тащит, – только успевала свободной рукой то отводить от лица ветки, то подбирать подол, то придерживать волосы, чтобы не цеплялись за кусты. Она даже не успела их прибрать, да и гребень выронила!

Со всех ног, будто пытаясь обогнать дождь, они промчались через рощу, потом через молодой кочковатый сосняк. Все окрестные леса Равдан знал прекрасно, да и Ведома неплохо. По ее представлениям, дальше начинались лядины, но никакого жилья она там не знала. Может, у вилькаев есть какое-то тайное убежище, о котором никому и не полагается знать?

Так и оказалось. Продравшись сквозь кустарник и крапиву, они попали на тоненькую тропку – скорее небольшую вмятину в зарослях. Прикрывая лицо рукой от первых дождевых капель и хлещущих стеблей, Ведома увидела бревенчатую стену тогда, когда почти в нее уткнулась. Здесь стояли две или три давно заброшенные избы – одна совсем покосилась, у другой дверь висела полуотворенная.

Прямо над головами раздался оглушительный грохот. Продолжительная бело-золотая молния одела весь небосклон, и сделалось жутко: сейчас огонь прольется вниз! Но сияние погасло, и припустивший со всей силы дождь охладил раскаленное небо.

Порывы ветра несли густые облака водяных брызг сквозь листву, перемешивая воду и зелень. Острый, тревожный запах грозы мешался с духом влажной листвы и будоражил еще сильнее. Между порывами ветра бесчисленные капли летели вниз с тревожным напором, будто торопясь достичь земли, пока никто не помешал.

Равдан и Ведома зачарованно наблюдали за этим, стоя под навесом у двери в избу. Мелкие брызги, разбиваясь о землю, оседали на их одежде и коже; Равдан все еще держал девушку за руку, но оба не замечали этого, не в силах освободиться от чар стихии.

Но вот напор ливня чуть ослабел, сквозь острый запах грозы пробился пряный, насыщенный соками запах цветущей зелени.

– П-пойдем. – Равдан потянул русалку в избу. – Это еще, видать, надолго.

Она последовала за ним. В избе было совсем темно, несмотря на раскрытую настежь дверь и оконце, с которого вовсе пропала заслонка.

– Здесь можно сесть! – объявил Равдан, пошарив по полу где-то возле очага. – Трава сухая.

Сухая трава осталась здесь со времен тайного вече Краяна с родичами, после которого Честомил поведал вилькаям о приближении богатого обоза…

Ведома подошла, осмотрела груду старого сена и тоже села, подтянув ноги. Собрала влажные волосы и стала заплетать косу, жалея о потере гребня.

У нее захватывало дух от этого приключения, которое невесть к чему могло привести. Вот они наконец-то и встретились – два последних отпрыска старинного родового дерева Велеборовичей. Случилось то, чего хотела Ведьма-рагана. Даже, как Ведома подозревала, в глубине сердца желала ее мать. Зато для отца эта встреча была как нож острый. Ведома понимала, что свидание в купальский вечер может привести к важным, трудно предсказуемым и, вероятно, очень тяжелым событиям в земле смолян. Смерть бабки Рагноры и впрямь дала ей свободу, открыла дорогу тому, что при старой колдунье случиться не могло.

Но почему-то на сердце было так радостно, будто последствия могли быть только самые счастливые. Цветок с цветком соплетается, лепесток с лепестком слипается… Разве она могла представить, что ее неведомый лесной родич, сын Еглуты, так хорош собой и удал? Если бы она знала… если бы Еглута догадалась ей его показать, она бы совсем с другими чувствами слушала рассуждения о долге перед материнским родом!

А гроза вновь развернулась во всю мочь: резкий треск разрываемого небесного полотна раздавался прямо над ветхой крышей, сопровождаемый гулким хлопком и острой белой вспышкой, коловшей глаза. Дождь за раскрытой дверью стоял стеной, от него воздух сделался белым, словно все стихии сговорились навек запереть их здесь.

Равдан, сидевший с девушкой плечо к плечу, покосился на нее. По глазам его было видно, что он тоже давно ждал этой встречи и много о ней думал.

– Ну, что? – осведомилась Ведома. – Нравлюсь я тебе?

Она почти не сомневалась в ответе – кому же она не нравилась-то? – и все же сердце замерло.

– Еще как! – Равдан повернулся так, чтобы сидеть к ней лицом, и оперся ладонью о травяную подстилку. – Как обещали, так и дали – самую лучшую девку на свете. Только я раньше не знал, какой она должна быть, а теперь знаю. И ты что же – на самом деле пойдешь со мной? Будешь моей… женой?

Он с трудом выговорил это слово, которое никогда еще раньше даже в мыслях не имело к нему отношения. Чем дольше он смотрел на русалку, тем красивее она ему казалась. Упустить такую никак нельзя!

Даже снова подумал про пояс: хотелось привязать ее к себе покрепче, чтобы не упорхнула.

Ведома помолчала. Что-то в ней хотело ответить «да», но она еще помнила, какое важное решение ей предстоит принять. От этого ее решения зависит судьба земли смолян, а может, и более того.

– А ты не побоишься меня женой назвать?

– Я? – Равдан был изумлен, что его подозревают в подобной трусости. – Побоюсь?

– Ты хоть знаешь, кого в реку метнул?

– В реку? – Казалось, он уже обо всем этом забыл. – А! Шиша какого-то не здешнего.

– Это же был князь зоричей, Зорян с Ловати!

– То-то он гордый такой был! – Равдан осмыслил это известие и ухмыльнулся. – А ну и пусть теперь гребет на свою Ловать! Это я перепела белого поймал, мне и обещали русалку в жены! И никакому князю я свою судьбу не отдам!

– Белый… перепел? – Ведома перестала его понимать.

– Ну да. Во ржах. Мы с братом перепелов ловили и белого поймали. А потом… – Равдан нахмурился. – Невестка моя, младшего брата молодуха, стала помирать. Вздумала рожать прямо на полотье, да… не справилась. А брат и говорит: видать, мы не перепела, а русалку поймали. Поди, просит, поговори с ними. Я и поговорил. А русалки сказали: одну мы забрали у вас, другую дадим. Которая на Купалиях лучше всех, та и будет твоя. И мать мне говорит: иди жену искать, а то некому жать.

– Жать?..

– Ну, косить еще.

Ведома помолчала. Совсем не этого она ожидала. Чтобы Ведьма-рагана посылала сына за ней, Сверкеровой наследницей, потому что некому жать? Да что ей жать-то – крапиву в лесу?

В груди пробежал холодок. Уж не обозналась ли она?

– Расскажи еще… как вы живете? – попросила Ведома. – Все расскажи.

В этой просьбе Равдан не увидел ничего особенного: понятно, что русалка не знает обычаев человеческой жизни. И даже, пожалуй, не умеет работать на сенокосе! И он принялся рассказывать: про род Озеричей, про волок, которым они в последние двенадцать лет уже не владеют, хотя путь пролегает прямо мимо дедовых могил, про отца-старейшину и мать-ведунью, про четверых старших братьев и про вилькаев, которые всегда были ему ближе родных.

Особенно его увлек рассказ о матери. Уксиню почитали, и не зря. Эта женщина была совсем небольшого роста, сухощавая, и трудно было поверить, видя ее рядом с пятерыми рослыми сыновьями, что это она их родила. Травничеству и прочим премудростям она научилась от матери, Рамуни. Та славилась знанием зелий и заговоров, а особенно отличилась в самый тяжелый для рода час.

Род из Лиджи был старинным, многочисленным и считался сильным. Платить дань воеводе Хрингу или князю Станиславу он не желал. Тогда те двое пошли на него войной, и голядь была разбита. Женщин, детей и уцелевших мужчин захватили в плен и погнали к Свинческу. В числе пленных была и только что овдовевшая Рамуня с одиннадцатью детьми. Уксиня, на то время новорожденная девочка, еще лежала у материнской груди. Идти было далеко, и ночь застала Хрингову дружину с добычей в пути. Тогда Рамуня подошла к кому-то из Хринговых хирдманов и сказала:

– Здесь рядом в лесу – дом моих родных, откуда я сама. Мы хотим пойти туда переночевать. А утром вернемся.

Вспоминая впоследствии это происшествие, сами хирдманы не могли объяснить, как вышло, что они совершенно спокойно восприняли это заявление и согласно закивали: хорошо, идите. Их будто околдовали, они точно утратили способность понимать, что происходит, пока женщина с одиннадцатью детьми шла к лесу и исчезала за ветвями.

Хватились ее только утром. Варяги чуть не подрались, пытаясь выяснить, кто же из них отпустил в лес двенадцать пленников и почему остальные не помешали. Сошлись на том, что женщина была колдунья, а значит, от нее еще дешево отделались.

Рамуня не совсем обманула: в известном ей месте неподалеку находились маленькие брошенные выселки возле давно заросшей лядины. И женщина с одиннадцатью детьми полгода жила в двух полуразрушенных избах, питаясь травами, кореньями, ягодами, грибами, орехами, рыбой и мелкой дичью, которую ловили силками ее старшие мальчики – тринадцати, двенадцати, десяти лет. Только перед наступлением зимы, опасаясь не справиться, они ушли еще дальше от Свинческа, к самой дальней родне, куда смолянские князья и воеводы еще не добирались. Там Рамуня вырастила почти всех детей, раздала дочерей замуж, и никогда до самой смерти больше за ней не водилось никакой особой силы. В Лиджу так никто и не вернулся, и сожженное селение скоро заросло травой и бузиной[13].

И, как ни удивительно, чем дальше Равдан говорил, тем легче становилось у Ведомы на душе. Ей очень скоро стало ясно, что парень не тот! Это не сын Еглуты! Это сын Краяна из Озеричей и его жены Уксини. Она тоже голядка, вот и все. Мало ли среди смолян таких парней, голядинов по матери?

– И ты… ты не знаешь… Ведьму-рагану? – на всякий случай уточнила она.

– Почему нет? – Равдан повел плечом. – Знаю. Каждый год с ней вижусь. И с прежней, и с новой. С русалками говорить меня Ведьма-рагана выучила. Мой побратим ей сыном приходится.

Вот так вот. Сын Еглуты – его побратим, а не он.

Ведома закусила губу, лихорадочно пытаясь понять, что делать. Не бежать ли отсюда со всех ног?

Но никуда бежать не хотелось. А потом она вдруг расхохоталась.

Затейница-судьба обманула всех! Обманула отца, который хотел выдать дочь за Зоряна ради борьбы с киевскими и волховецкими варягами. Обманула Еглуту, которая хотела видеть ее женой сына ради борьбы со Сверкером. Ей, Ведоме, нужно было сделать выбор. А она не будет его делать! Судьба предложила ей не того, не другого, а третьего! У нее было чувство, будто ее заставляли выбирать между двумя ямами, но в последний миг она вдруг увидела тропку, которая уводила прочь от обеих. И раз уж бабка Рагнора перед смертью советовала ей избегать выбора, то теперь сама судьба прямо в руки дала средство последовать совету.

Равдан уже закончил рассказ и молча наблюдал за лицом задумавшейся русалки. А она так глубоко ушла в свои мысли, что и не заметила, как он замолчал.

– А звать тебя как? – нарушил он тишину. – У тебя вообще имя есть?

Она устремила долгий взгляд ему в глаза.

Гроза тем временем отдалялась: грохот грома перешел в треск, потом в шум, будто сыпалась где-то огромная куча камней, и казалось, что завтра непременно найдешь эту кучу где-то неподалеку. Шум дождя, еще сильного, уже не будоражил, а успокаивал. Тьма сгустилась сильнее, громады зелени за открытой дверью совсем потемнели и стали непроглядны. Уже в отдалении вспыхивали молнии, будто бог за облаками на миг поднимал веки и бросал пламенный взгляд вниз, на землю. И сердце отзывалось радостью на эту вспышку – в этот день, когда оборот колеса ненадолго накладывает тот и этот свет друг на друга, и смертные могут взглянуть в глаза божествам, как равные.

– А как бы ты хотел… меня назвать?

Если она сейчас откроет свое настоящее имя, он сразу поймет, что нашел в лесу не русалку, а княжью дочь. И, может быть, отведет ее к своему побратиму, вождю вилькаев и сыну Еглуты.

Равдан подумал. Ему пришло в голову множество нежных и красивых имен, он не мог выбрать лучший из тех образов, которые вспыхивали в мыслях. Бело-золотая нивянка, розовый шиповник, голубой лен… Он уже не помнил, что лишь на днях необходимость жениться причиняла ему такую досаду. Сейчас казалось, что все последние годы он только и мечтал о ней, русалке с русой косой и строго сложенными алыми губами, которые так хотелось поцеловать. Сквозь тьму в избушке он видел ее лицо лишь мельком, при вспышках молнии, и оттого казалось, что судьба дразнит, показывает счастье и прячет, манит: не сплошай!

– Может, Нивянка… или Малинка… или Перепелка, – усмехнулся он. – Раз уже я перепела ловил, а поймал… тебя. Поймал ведь?

Он взял ее руку и сжал. Ей хотелось сказать «да». Хотелось остаться – потому что рядом с ним она ощущала такую отраду, как никогда в жизни. Покой и одновременно воодушевление, убежденность, что так и должно быть. Глядя ему в глаза, она словно смотрелась в реку, где отражается зелень, солнце, облака… Вдруг показалось, что всю жизнь перед этим она ковыляла на одной ноге, а сейчас вдруг впервые уверенно встала на обе. Даже теперь, когда Ведома узнала, что перед ней вовсе не сын Еглуты, гордое и радостное чувство обретенной судьбы никуда не делось.

Но это сейчас. А что будет завтра?

– Поймать не трудно… Но ты должен понимать… – продолжала Ведома, сквозь тьму пытаясь увидеть его глаза. – Очень может быть, что люди… не захотят со мной знаться.

Не всякий род осмелится принять в невестки княжью дочь, взятую уводом.

– А мне плевать! – Равдан ясно понимал, что уговорить родичей взять в дом русалку будет нелегко, если вообще возможно. – Меня суденица от рождения пометила, у меня все не как у людей! Но я от своей судьбы не отказчик. Пойдешь со мной – я ни за что от тебя не откажусь. Пусть бы хоть все племя смолянское возмутилось! Будешь со мной – мы свою долю найдем, где бы ни была.

За дверью снова блеснула молния, но уже мягко, будто взгляд Перуна, утомленного собственным буйством, сделался сонным. По-прежнему сильный шум дождя убаюкивал. Было ясно, что сегодня отсюда не уйти – почти в темноте, через насыщенный водой густой лес. И казалось, что этот дождь будет идти вечно, встав стеной между избушкой и прочим белым светом.

– Пусть будет Перепелка, – согласилась девушка.

Равдан улыбнулся, наклонился и осторожно поцеловал ее – разбитая губа болела.

Гром рокотал почти беспрерывно, но уже очень далеко…

Все долгие дни, пока вдоль бортов лодьи убегали назад зеленые берега Днепра, постепенно сближаясь, Альдин-Ингвар думал о предстоящем деле. Был он человеком отважным и решительным, но мирным, и прежде чем взяться за меч, готов был перепробовать хоть десять способов уладить раздор без кровопролития. Но сейчас от него требовалось нечто иное. Он действительно не хотел, чтобы Сверкер решился отдать свою дочь второй женой Ингвару киевскому. Если внучка старой Рагноры, правнучка Харальда Прекрасноволосого, очутится в Киеве и попытается если не отнять, то хотя бы поделить мужа с Эльгой, племянницей Вещего… Ингвар и думать не хотел, что из этого может выйти. Даже самыми лучшими рейнскими клинками не стоит бить друг об друга. Так что если Сверкер откажет, он был готов его понять и даже горячо одобрить в душе.

Именно отказ ему и требовался, так что свою задачу он заранее мог считать исполненной. Но исход этого дела к миру привести уже не мог никак. А значит, и ему, Альдин-Ингвару, снова придется воевать под стягом киевского дяди. Возможно, уже грядущей зимой! Браться за весло прямо от брачного стола…

При этой мысли Альдин-Ингвар переводил взгляд на молодую жену, и у него светлело на душе. Встретившись с ним глазами, Деляна не просто улыбалась – все лицо ее озарялось радостью, будто на него упал солнечный луч. Обычно молодухи ревут в три ручья, навек уезжая из родных краев с почти незнакомым суженым. Но Деляна радовалась, будто потерянное дитя, вновь обретшее родную семью. Она была с тем, кого ждала, без преувеличения, всю жизнь. И ей было все равно, куда он ее везет – хоть в Закрадье.

При взгляде на нее в груди Альдин-Ингвара теплом разливалась нежность. Он готов был втайне благодарить судьбу за то, что все сложилось так, как сложилось: что он понапрасну восемь лет ждал первую невесту, что Деляна тоже ждала много лет того, кто так и не смог к ней вернуться… И всю сбереженную и накопленную любовь она теперь обратила на него. Чего бы он не сделал, лишь бы радость никогда больше ее не покинула! И он знал, что важнее всех сокровищ для Деляны одно – чтобы он, ее долгожданный муж, был цел и невредим.

Альдин-Ингвар предпочел бы спрятать свое сокровище под паволокой от жадных и завистливых глаз, но нельзя. Прячут невесту, а молодую – показывают. С последнего ночлега они выехали, одетые в лучшее цветное платье, Деляна надела на голову шелковое покрывало, вышитое серебром, – подарок Эльги.

Помогая жене перебраться с лодьи на причал, Альдин-Ингвар невольно светился от гордости. За последнее время Деляна так расцвела, что ее нежное лицо под шитым покрывалом казалось жемчужиной в драгоценной оправе. Ромейское платье из желтого шелка, накидка из тонкой шерсти легких желто-коричневых оттенков с золотной тесьмой, ожерелье из красных и желтых стеклянных бусин с множеством серебряных подвесок – казалось, в этот теплый летний день сама богиня Солонь спустилась с неба на свинческий причал.

Встречать их сбежались толпы народа, так что по причалу было невозможно пройти и кого-то даже в давке столкнули в воду. Альдин-Ингвар сразу приметил на лицах какое-то нездоровое оживление: жгучее любопытство, недоумение. Недоумения, пожалуй, было больше всего. Это он мог себе объяснить: ведь он уехал отсюда охотником на руку Сверкеровой дочери, а вернулся мужем другой!

Столь знатному гостю Сверкер немедленно прислал приглашение побыть у себя, пока дружина не устроится в гостевом доме, и Альдин-Ингвар об руку с Деляной пошел в городец. На княжьем дворе даже челядь толпилась, почти запрудив проход: кто с живой курицей вверх ногами, бьющей крыльями, кто с ножом, кто с корытцем, кто с кринкой. Видимо, был отдан приказ готовить стол для гостей, но люди не могли одолеть искушения сперва на этих гостей поглазеть. Альдин-Ингвар даже удивился: в прошлый раз, когда он приехал чуть ли не из боя, и то было меньше внимания. Уж не решил ли Сверкер за время его отсутствия принять его в зятья?

Вот они вошли в гридницу, и Альдин-Ингвар сразу увидел впереди столь же роскошно одетую пару: Сверкера и его жену. Быстрый взгляд по сторонам не обнаружил Ведомы, но это могло означать что угодно.

Зато на лице Сверкера при виде вошедших отразилось истинное изумление. Как ни хорошо Сверкер умел владеть собой, сейчас у него земляной пол покачнулся под ногами. Заранее заготовленные сетования на пропажу дочери оказались ни к чему, вместо них на язык рвались вопросы. Он уже слышал от челяди, прибежавшей с пристани, что ладожский воевода привез «какую-то бабу молодую». Но теперь, когда он увидел, что Альдин-Ингвар входит об руку с молодой красивой женщиной, богато одетой и смущенной общим вниманием, стало ясно: она не может быть никем иным, кроме как его законной женой! Так неужели посягательства Ингвара ладожского на близкое родство отпали сами собой?

– Я приветствую тебя, Ингвар сын Хакона… – начал Сверкер, едва ворочая языком и не веря в такую блистательную удачу. – И…

Он перевел взгляд на Деляну и умолк.

– Это моя жена, – подтвердил его подозрения Альдин-Ингвар. – Делислава, дочь Межибоя. – Я понимаю твое удивление, но судьба приготовила для меня невесту без моего ведома. Однако…

Он хотел сказать, что его женитьба вовсе не отменяет возможности породниться со Сверкером, но тот перебил.

– Судьба! – с воодушевлением воскликнул он. – Судьба сильнее и мудрее человека, и я еще раз в этом убедился! Но мы еще успеем обо все поговорить, а пока я хочу приветствовать в моем доме и тебя и твою супругу!

Улыбающаяся Гостислава поднесла гостям рог, потом проводила Деляну на место за женским столом, где уже были выставлены блюда и кувшины. С одной стороны гридницы уселись спутники Альдин-Ингвара, с другой – лучшие люди Свинческа, и хозяин в прекрасном настроении принялся поднимать кубки за богов, предков, родичей и судьбу.

Альдин-Ингвар не переставал украдкой озираться и бросал взгляд на дверь всякий раз, как еще кто-то входил. Он помнил, что Сверкер имеет привычку прятать дочь от нежеланных женихов, но теперь-то она может выйти! Однако ее не было, и сами хозяева, похоже, никого больше не ждали.

– Но расскажи же нам, как тебе удалось раздобыть столь прекрасную женщину! – попросил Сверкер, когда обязательные кубки были подняты, а гости утолили первый голод.

Его грызло любопытство. Ладожский воевода привез жену из Киева – надо думать, взяв ее с согласия своего дяди Ингвара. А что означает это согласие? Куда теперь нацелился наследник Вещего? А если Альдин-Ингвар женился без согласия дяди… то подобный поворот открывал перед Сверкером такие возможности, что от радости захватывало дух.

– Как я уже сказал, судьба решила за меня, – улыбнулся Альдин-Ингвар. – Возможно, тебе известно, что у меня был двоюродный брат по имени Одд, сын Олега Предславича, по прозвищу Моровлянин, и его жены Мальфрид, сводной сестры моей матери…

– Я знал этих людей! – поспешно кивнул Сверкер.

– Еще в детстве мой брат Одд был обручен с Делиславой, деревлянской княжной. Но я не знал, что и после его смерти она остается в Киеве на попечении моих родичей Ингвара и Эльги. Когда же я приехал этой весной в Киев и узнал об этом… – Альдин-Ингвар бросил взгляд на румяную от смущения супругу, которая сидела, опустив глаза, – то понял, что наиболее уместным для меня было бы взять в жены избранницу моего покойного брата.

– Весьма достойное решение! – одобрил Сверкер. – Конечно, твой родич Ингвар тоже так думал?

– Да, он признал за мной права на наследство Одда. Но это вовсе не значит, что мы утратили желание породниться с тобой! Дело в том, что…

Пора было переходить к заранее заготовленной речи. Но Сверкер не дал гостю этого сделать.

– Я еще раз убеждаюсь в мудрости судьбы! – Он даже склонил голову в знак уважения к невидимым силам. – И вдвойне рад, что ты нашел достойную супругу, потому что у меня… – он развел руками, – в доме больше нет невесты!

Альдин-Ингвар замер с открытым ртом. Сверкер заметил, как гость переменился в лице, и продолжал:

– Моя старшая дочь не вернулась домой после купальской ночи. В последний раз ее видели во время русалочьей пляски, а потом она бесследно исчезла. В лесу нашли ее гребень, но мне до сих пор неизвестно, что стало с ней самой.

– Прямо как русалки увели, – вздохнула Гостислава.

– Возможно, она нашла себе мужа, как это случается с девами во время Купалий. Я пытался отыскать ее, рассылал людей по всем окрестным селениям, но никто не слышал о ней и не видел ее.

Сверкер и правда в последующие недели рассылал хирманов по окрестностям, но почему-то только вверх по Днепру и на волок в сторону Сожа. Искать вниз по течению и в сторону Каспли он не решался, опасаясь, что кто-то из тамошних жителей мог увидеть и узнать девушку в лодке с Зоряном.

– Исчезла? – в изумлении повторил Альдин-Ингвар. – Твоя дочь Ведомила… исчезла?

– Это так! – Сверкер развел руками. – Мне было бы весьма неловко перед тобой, если бы ты вернулся, рассчитывая найти жену здесь, но счастливая судьба наградила тебя супругой без моего участия.

– Но ведь… – Альдин-Ингвар в тревоге посмотрел на Гостиславу. – С ней же могло случиться что угодно!

И не решился продолжать перед матерью пропавшей девушки, которая, надо думать, и так уже истерзалась. Княжна могла просто-напросто утонуть во время буйных игрищ: оступилась в воде, судорога сковала разгоряченное плясками тело, и все! Ее могли похитить против воли. И не в жены, а для продажи на Восток. Ее могли увести русалки, лешии, нави! Бабка Рагнора могла явиться с того света и забрать любимую внучку – доучивать… Ведь всем им в эту ночь открыт легкий доступ в земной мир.

Гостислава отвела взгляд, но Альдин-Ингвар мельком прочел в ее глазах скорее досаду, чем горе. И это тоже его удивило.

– Похоже, твоя жена утомлена с дороги, – подал голос Сверкер, поняв, что гость не способен продолжать приятную беседу. – Если вы хотите пойти отдохнуть, я больше не стану вас задерживать. В гостевом доме уже все готово. И мы еще поговорим завтра.

Растерянный Альдин-Ингвар поднялся и подошел к жене, чтобы помочь выйти из-за стола. Она тоже смотрела на Гостиславу с жалостью и хотела что-то сказать, но не решалась.

Только очутившись в гостевом доме и раздеваясь, Альдин-Ингвар сообразил: он так ничего и не успел объявить о том, что к пропавшей Ведоме сватается его дядя Ингвар киевский.

В гостевом доме было темно и тихо: благо, топить в летнюю пору без надобности, в приоткрытую дверь и оконца влетало свежее дуновение теплой ночи. На двух широких помостах вдоль длинных стен лежали ногами к проходу спящие хирдманы и челядины ладожского воеводы; сам он с женой занимал почетные места возле темного и вычищенного очага. Раздавалось разнообразное сопение и похрапывание. Тормод Гнездо, чьим храпом можно было отпугивать диких зверей, по походному обычаю спал на пристани в лодье.

И только Альдин-Ингвар, несмотря на дорожную усталость, никак не мог заснуть. Он старался не ворочаться, чтобы не тревожить лежащую рядом жену, однако мысли жужжали в голове, будто пчелиный рой, держа дремоту на расстоянии. Поначалу его лишь поразила невозможность выполнить то, ради чего он сюда приехал. Он был готов к тому, что Сверкер решительно отвергнет сватовство и тем даст Ингвару киевскому законный повод для войны. Но кто же мог знать, что невеста просто исчезнет? А вместе с ней как повод к вражде, так и возможность породниться. Это напоминало какую-то игру. Или хитрый обман. Альдин-Ингвар чувствовал себя одураченным. Здесь что-то не так! Снова и снова он восстанавливал в памяти сегодняшний вечер и беседу в гриднице.

И довольно быстро понял, что его зацепило. С самого начала их встречи Сверкер вовсе не выглядел человеком, у которого бесследно исчезла дочь. Удивление при виде молодой жены ладожанина быстро заставило его «забыть» о своем горе, да так прочно, будто у него никогда и не было никакой дочери! В такую бесчувственность смолянского князя Альдин-Ингвар не верил – он ведь помнил, как сокрушен был Сверкер смертью матери. Вторая подобная потеря за столь короткое время должна была вовсе его подкосить. А он, напротив, оправился за эти три месяца, повеселел и приободрился. Будто нашел способ вернуть удачу. Вновь «скорбеть» он начал лишь после того, как разговор зашел о Ведоме. И будто опомнился, осознал свою ошибку и спровадил гостей отдыхать.

Выстроив все это в голове, Альдин-Ингвар сел. Совершенно ясно вырисовывалась мысль: Сверкер обманывает его. Свою дочь он попросту спрятал. Нашел способ уклониться от боя: не принять сватовство и не отказать.

Что теперь делать? Глупее всего было бы обнаружить свои подозрения. И какая удача, что он не успел брякнуть про желание Ингвара киевского взять за себя Сверкерову дочь! Как будто благосклонная диса в последний миг невидимой ладошкой закрыла ему рот, поймав опасные слова уже на губах. Ведь Сверкер спрятал дочь, поскольку думал, что Альдин-Ингвар возобновит свое сватовство. Теперь, когда тот явился с молодой женой, Сверкер должен решить, что опасность миновала. И ничто ему не мешает внезапно «найти» драгоценную пропажу. Теперь важны две вещи: чтобы Сверкер ничего не узнал о замыслах киевлян и чтобы у него было время вернуть дочь домой.

– Что ты все не спишь? – шепнула вдруг Деляна.

Оказывается, она тоже не спала, но не подавала вида, не мешая мужу думать. Однако он думал что-то слишком долго, так себя и уморить можно!

– Знаешь что, сокровище мое… – Альдин-Ингвар снова лег, чтобы приблизить лицо к самому ее уху. – Завтра мы скажем, что ты нездорова и тебе нужно несколько дней отдохнуть…

Лето было в разгаре, с севера не приходило никаких дурных вестей, и Альдин-Ингвар расположился в гостях у Сверкера, будто любимый родич. При его осведомленности и любезности ничего не стоило проводить в приятных беседах с хозяином и местными нарочитыми мужами целые дни. Сверкер, гордясь своими владениями, возил его на лов, показывал многочисленные мастерские Свинческа: кузни, литейни, кожевни. Весной Альдин-Ингвару некогда было знакомиться со всем этим, но теперь он извлек много поучительного.

Деляну он доверил заботам княгини. Гостислава, похоже, была даже рада найти замену дочери. Вот она и в самом деле тревожилась: это заметила даже простодушная Деляна. То и дело княгиня устремляла на нее пытливый и тоскующий взор, будто пыталась через эту молодку увидеть другую – ту, о которой почти ничего не знала.

Молодая гостья жаловалась на слабость, дурноту, головную боль, якобы мешавшие ей продолжать путь.

– Ты не тяжела ли? – сразу шепнула Гостислава, едва ей доложили, что Деляна захворала и не может встать.

Конечно, это было первое, что приходило в голову, когда речь шла о недомогании новобрачной.

– Н-не знаю, – пробормотала Деляна, которую поразила эту мысль.

– А «краски» давно ли были?

– Еще в Киеве…

Из-за всех переживаний до и после свадьбы Деляна сбилась со счета и теперь окоченела от мысли, что ведь Сверкерова княгиня может быть права!

– Ну, так оно законное дело! – Гостислава улыбнулась. – Знать, Лада благословила.

Потом вздохнула из самой глубины души. Что теперь ее-то дочь? Может, тоже… Но нет рядом с нею ни заботливой матушки, ни доброй свекрови. Вместо всей мужниной родни – старые упыри Гудя да Сорога. Может быть, только Нежанка с ней. То, что обе девушки исчезли одновременно, немного утешало княгиню. Если Ведома смогла взять челядинку с собой, при ней есть хоть один свой человек.

Гостислава знала о замысле мужа: под предлогом похищения с купальского игрища выдать Ведому за Зоряна и таким образом обойти запрет Ингвара. Об этом ей рассказала сама Ведома. Отец не велел ей этого, но она никак не могла позволить, чтобы родная мать оставалась в неведении о ее судьбе! Гостислава, за двенадцать лет привыкшая молчать и таить свои чувства от мужа и всего света, и виду не подала, будто что-то знает. Грядущий брак ей не нравился: и тем, что губил надежды последнего из Велеборовичей, а еще больше тем, что делал ее родную дочь костью, из-за которой будут драться злые сильные псы. Сверкер отлично знал, что киевский князь придет в ярость из-за этого брака. А Ведома таким образом вступала в тот самый род, который находился под властью Ингвара. Тот мог предпринять что угодно.

Княгиня помнила события осени двенадцатилетней давности, о которых тогда много говорили. Как Ингвар пришел с войском в низовья Ловати, вызвал на бой князя Дивислава, разбил его, разграбил городок, забрал в полон юную вдову-княгиню и пятерых детей Дивислава от первой жены. Зоряну он позволил стать наследником отца, но при условии, что тот будет во всем ему повиноваться. Женившись на княжьей дочери без позволения, Зорян нарушил это условие. Было вполне вероятно, что Ингвар киевский в ответ повторит поход. Но только теперь вдовой и пленницей станет Ведома! И случится именно то, чего хитроумный Сверкер пытается избежать. Но только уже безо всякого закона и почета.

Все это очень не нравилось Гостиславе. Но спорить она не могла. Поскольку весь замысел был тайным и держался на одних намеках, муж просто высмеял бы ее, но не послушал. Ей ли надеяться на него повлиять – после того как он перебил всю ее родню! Но не раз с тех пор Гостислава по полночи сидела над укладкой, на которой спала ее младшая дочь. Ее последнее утешение. Прияне всего восемь лет, но у Гостиславы уже болело о ней сердце. Что с ней станется? Какую судьбу уготовали Прияне эти войны за власть над Путем серебра?

– Не нужно пока никому говорить, – с трудом выбравшись из своих мыслей, сказала Гостислава Деляне. – Даже мужу пока не говори. Чем позже люди узнают, тем лучше. Оно всегда так – чем меньше толков, тем надежнее.

И снова вздохнула.

На самом деле Деляна, хоть и морщила лоб, пытаясь высчитать дни, которых и впрямь набегало как-то много, чувствовала себя хорошо. Но, зная, что Альдин-Ингвару это нужно, покорно лежала целыми днями в углу помоста гостевого дома, отгороженная занавесом. Пила отвары нивяницы, мяты и мяун-травы, которые ей готовила сама княгиня, ела кашу, которую княгиня присылала ей сразу как проснется и перед сном.

Муж заходил проведать Деляну очень часто, и ей стоило труда не выболтать ему столь важную новость. Но она крепилась, зная, что мысли его сейчас заняты другим. Доверенным людям в дружине Альдин-Ингвар наказал исподволь, чтобы в разговорах со смолянами постарались вызнать, не известно ли на самом деле чего-нибудь о пропавшей княжне. Он и сам при случае задавал вопросы. Никого это не удивляло: все знали, что он сватался к Ведоме, потому и таращились на него так в день приезда. Всем было любопытно, как ладожанин примет новости.

– На Ярилины дни княжна круги заводила, – охотно рассказывали ему. – Этак ловко: и туда, и сюда! А на Купалии русалочью пляску плясала, потом русалок во ржи погнали, она и убежала. А потом дождь как ливанул, да гроза была. Перун-батюшка ох как разгулялся! Девки разбежались, все по домам с луговины пустились, где там было уследить! До полуночи дождь шел. Назавтра тихо было, пасмурно. К вечеру, кто где заночевал, домой воротились, а княжны так и нет!

Разные люди повторяли одно и то же: про русалочью пляску и начавшийся вскоре ливень с грозой. Под прикрытием грозы могло произойти все что угодно. Услышав, что на Купалиях было немало знатных гостей, Альдин-Ингвар насторожился. Вскоре он уже знал этих гостей поименно. Коригайло сын Скалманта из Кискуши, молодой князь Зорян, потом Истигнев, младший брат порошанского князя, с ним еще несколько молодцов хорошего рода, потом Верхуслав, старший сын угренского князя. Тогда Альдин-Ингвар стал расспрашивать, видел ли кто-нибудь их уже после ливня. И вскоре выяснил, что видели всех, кроме Зоряна. Все прочие раньше или позже прибежали, насквозь промокшие, к тем местам, где остановились. Только зоричи исчезли.

Правда, этому было объяснение. За несколько дней до Купалий, когда приехали угряне, Зорян заявил, что освободит гостевую избу и поживет в шатрах возле Ярилина луга. Понятно было желание иметь пристанище рядом с местом игрищ, чтобы потом не тащиться на рассвете, цепляя ногу за ногу от медовухи и плясок, в такую даль. На следующий день, тихий и пасмурный, шатров на прежнем месте не было. И не требовалось иметь такой опыт в походах, как у Альдин-Ингвара, чтобы задаться вопросом: как и зачем зоричи свернули шатры под дождем, чтобы немедленно уплыть? Что их гнало прочь? Сворачивать стан под ливнем – само по себе нелегкое дело, а потом плыть ночью, насквозь мокрыми, с промокшей тяжеленной поклажей? Шатры после дождя нельзя держать свернутыми, иначе начнут плесневеть и гнить. Что заставило зоричей поступить так, будто их тут подстерегал коварный враг? Что мешало укрыться от дождя, а потом остаться еще пару дней, пока шатры просохнут?

Дураку было ясно: Зорян и его люди бежали. Но почему? От чего? От кого?

– Да от сраму, – пояснил Альдин-Ингвару свинческий кузнец Вигот, уроженец далекой Хейтабы.

Его обширный двор стоял на перемычке между двумя озерцами, на подступах к городу. В земле смолян он жил уже лет пятнадцать и говорил по-словенски не хуже самого Альдин-Ингвара.

– У них драка вышла с местными парнями. Они зоричей и того… побили да в реку метнули.

– Князя?

– А что? На Купалиях князей нет, – ухмыльнулся кузнец. – Он ведь приехал глаза пялить на девок, а выкупа нашим парням не заплатил. Может, думал, ему тут и задаром будут рады!

Кузнец презрительно сплюнул. Двенадцать лет назад сам он присмотрел себе жену как раз на Купалиях, но сперва принес тогдашнему вожаку парней бочонок меду и свиной окорок. Если уважать местные обычаи, где хочешь приживешься!

– И Сверкер не вмешался?

– Да кто ж его будет ждать? Их, зоричей, после того никто и не видал.

– Но это было до того, как русалок прогнали?

– А вот как зоричей в реку метнули, тогда начали и русалок гнать.

Концы не сходились. Зорян со своими людьми исчез еще тогда, когда Ведома оставалась у всех на глазах. Прочие знатные молодцы, судя по их удрученным лицам, были ни при чем. Будто и впрямь княжну русалки унесли!

Но Альдин-Ингвар хорошо помнил лицо Сверкера в вечер своего приезда. Без следа истинной отцовской тревоги и скорби. Так хорошо спрятать девушку, чтобы никто ничего не видел и не знал, мог только ее собственный отец!

Прошло дней десять. Уже пора было ехать: Деляна истомилась лежать целыми днями, да и Альдин-Ингвар не знал, чего бы еще такого предпринять. Но все же не мог смириться с поражением. Уехать и оставить Сверкера торжествовать победу над потомками Ульва волховецкого? Чтобы он «нашел» свою дочь на следующий день после отъезда Альдин-Ингвара и уже близкой осенью приискал ей жениха по своему вкусу? Ведь Рагноры, которая мешала этому, больше не было, а держать дома такую взрослую девушку становилось неприлично: подумают, что испорчена.

Помог ему случай, которого Альдин-Ингвар никак не предвидел. Однажды он перед закатом вышел пройтись по причалу. До чего жаль, что Деляна не может этим чудным летним вечером прогуляться вместе с ним! Пожалуй, пора выпустить ее на волю: от ее мнимой хвори нет никакого толку, так зачем мучить бедняжку? Он уже совсем решил, что завтра ей «станет лучше» и они начнут гулять, а денька через три можно будет отплывать восвояси.

Альдин-Ингвар обернулся, чтобы отдать кому-нибудь из своих людей распоряжения насчет отъезда, но вдруг увидел рядом невысокую женщину средних лет, голядку, судя по одежде. Ничего удивительного: голяди, чистой и в разных степенях ославяненной, в этих местах было немало. Как в Ладоге чуди. Но эта женщина пристально смотрела на него, и от ее взгляда Альдин-Ингвара пробрала дрожь. Ничего угрожающего не было в ее блекло-серых глазах, но от нее исходило ощущение силы, от которого на миг перехватило дыхание. Оно было настолько плотным, что его, казалось, можно потрогать.

– Здравствуй, князь! – Голядка поклонилась. – Я искала тебя.

– Искала? Зачем?

– Слышала, что твоя молодая жена занемогла и ей не становится лучше.

– Это правда, – сказал Альдин-Ингвар и тут же пожалел об этом.

Не стоило говорить такие вещи ведунье. Как бы его ложь не обернулась правдой, а этого он вовсе не хотел.

– Но она скоро поправится, я уверен! – поспешно добавил он.

– Позволь мне повидать ее. Я знаю особые травы. Моя мать передала мне сильные заговоры, которые многих больных поставили на ноги.

Альдин-Ингвар молчал: ему не хотелось подпускать эту женщину к Деляне, пусть та и не была больна.

– Не тревожься! – Голядка успокаивающе подняла руку. – Клянусь здоровьем моего единственного сына: я не причиню никакого зла твоей жене или тебе. Быть может, мне удастся помочь… в очень важном деле.

– О чем ты? – Альдин-Ингвар насторожился.

Возможно, эта женщина что-то знает о том, о чем он все это время думает? Найти след человеческого участия в исчезновении Ведомы ему не удалось. Оставались силы нечеловеческие. А значит, пора обращаться за помощью к «знающим людям».

– Я приду завтра. – Голядка будто читала его мысли. – Прикажи, пусть меня пропустят к твоей жене. Я должна посмотреть, нет ли на ней сглазу. Ведь ты понимаешь, иные люди недовольны твоим счастьем…

И она пошла прочь – в сторону от города. Альдин-Ингвар смотрел ей вслед, пока она не скрылась среди могильных холмиков. «Будто на тот свет ушла», – кольнула пугающая мысль.

И не только эта. Альдин-Ингвар с беспокойством подумал о сглазе, который почти так же опасен для молодух, как для невест: не случайно убор молодухи, ожидающей первенца, насыщен защитными средствами, будто боевой доспех воеводы. И нетрудно понять, кому противно благополучие потомков Ульва волховецкого – могущественному хозяину этих мест…

– Все-то ты, голубок мой, проворонил!

Лютояр в досаде отвернулся. Мать была права. Вечером накануне Купалий он тоже ходил на Ярилин луг и принимал участие в изгнании зоричей. Хотел повидаться наконец со Сверкеровой дочерью. Но пока она не закончит с обрядами, это было нельзя, а потом полил дождь, сделав невозможным продолжение праздника – костры, круги, игры и прочие «совещания», после которых умыкают невест.

Зато он стал единственным в волости человеком, который видел княжну после изгнания русалок. Мельком. Уже под ливнем выбравшись к берегу, он заметил две лодьи, стремительно уходящие вниз по течению Днепра. На корме первой сидел Зорян – с непокрытой головой, обнимая какую-то девушку, завернутую в плащ. А когда через три-четыре дня до Ведьмы-раганы дошли слухи, что князь ищет пропавшую дочь, стало ясно, что за девушка была в лодье с Зоряном.

Лютояр был готов сам себе надавать затрещин. Куда он раньше смотрел? Уж можно было как-то через мать исхитриться с ней повидаться. Если дочери Сверкера суждено исчезнуть, пусть бы он, Лютояр, был виновником этого. Даже если никто не признает ее замужества, то хоть и другим не досталась бы. А теперь первым наследником ненавистного варяга становился князь зоричей! И вместо одного кровного врага Лютояр приобрел двух! Что перед их соединенной мощью его лесная дружина из трех вилькаев!

Но раньше он еще не чувствовал себя в силах начинать борьбу, да и старой Рагноры опасались и его мать, и бабка. И вот, едва варяжской колдуньи не стало, ее внучка исчезла, будто рассеялись чары!

От стыда и негодования Лютояр не находил себе места. Побранилсяся с побратимами, три дня провел в глуши, никого не желая видеть. Потом отправился к угодьям Озеричей и целый день бродил между покосов, пока не высмотрел Равдана. На удачу, тот был на поляне один, лишь с молодой бабой, ворошившей неподалеку скошенное сено. Подобравшись поближе и не показываясь из зарослей, Лютояр свистнул условным образом. Оглядевшись, Равдан отложил косу и юркнул под ветви. И очень обрадовался встрече: в летнюю половину года они почти не видались.

– Слышал: княжья дочь пропала? – спросил Лютояр.

– Шумил в Свинческе был, рассказывал, – кивнул Равдан. – Говорят, ее мертвая бабка с собой в курган увела. Вроде даже кто-то видел.

– Брехня собачья!

– Почему брехня? Эта бабка могла! Она бы и нас с тобой в той могиле закопала, если б мы ее не…

– Да слушай, что я говорю! – оборвал его Лютояр. – Я сам видел, куда девка делась! Ее зоричский этот хрен увез!

– Чего? – Равдан вытаращил глаза.

Такой подлости от побитого соперника он не ожидал.

– Я сам видел. Уже когда ливень начался, видел его в лодке и девку с ним.

– Но это верно она была? Ты ее разве в лицо знаешь?

– Она вся была под вотолой, говорю же, дождь! Я только по стати и разглядел, что девка, и зорич ее еще обнимал так. – Лютояр округлил руки в воздухе, показывая, как обнимал. – И рожа довольная. А теперь говорят, будто княжна пропала. Больше-то никто не пропал, какие девки потерялись было, уже все нашлись.

В это время взгляд Лютояра упал на пояс и покосную нарядную рубаху побратима, на вороте которой виднелся какой-то новый, непривычный узор.

– Ты чего это вырядился?

– Все как надо! – Равдан ухмыльнулся. – Я теперь это… женатый мужик.

– Чего? – Теперь Лютояр удивился.

– А того! Чего глазами хлопаешь? Мне уж давно пора было. У нас перед самыми Купалиями Творилина молодуха померла. Мать сказала: поди за невестой, некому жать. Ну, я и привел.

Он кивнул в сторону луга. Сквозь ветви опушки приятелям было видно, как на залитом солнцем лугу движется высокая, гибкая фигура молодой женщины в белой сорочке, красной поневе и ярком уборе молодухи, с белыми «пушками» на висках и красной бахромой. Жарко под ним, а что поделать? Иначе нельзя!

Лютояр стиснул зубы и негромко зарычал от досады. Эта нарядная фигура и довольное лицо Равдана означали, что прежнего его товарища и побратима больше нет. Все, обабился!

– Тебе бы тоже… – начал Равдан.

– За моей невестой теперь ехать далеко!

– Куда? – Равдан еще не понял.

– На Ловать, к самому Ильменю! В Зорин-городок!

Равдан протяжно просвистел.

– Княжну хочешь?

– Поедешь со мной? – Лютояр требовательно глянул ему в глаза. – Или все, бабий подол весь свет заслонил?

– Не, ну ты чего? – Равдан почесал затылок.

Прежней охоты к приключениям у него сейчас не было. По дороге домой после Купалий он настраивался на настоящий бой с родней, который, возможно, завершится уходом из веси и началом новой жизни где-нибудь подальше. Однако к утру он уже готов был лучше в одиночку валить и корчевать лес, чем расстаться с Перепелкой.

– Вот моя жена! – заявил он матери, которая встречала их на пороге избы под изумленными и любопытными взглядами прочих Озеричей. – Другой не будет. Куда она, туда и я!

Пару мгновений тянулось молчание. Уксиня глянула в лицо новой невестке, потом посмотрела на сына. Тот сверлил мать упрямым взглядом, а на лице его красовались выразительные следы вчерашней драки. Девку себе он добыл с боем, и уж теперь ее у него из рук не вырвешь, как добычу у волка из зубов.

– Ну, слава Лайме! – сказала Уксиня наконец. – Всех сынов женила, можно и помирать!

Все отмерли, загудели, загалдели. Бабы подошли поближе и стали жадно рассматривать новую товарку, мужики хлопали Равдана по плечам. Уксиня посторонилась; Равдан взял новобрачную на руки и понес через порог. Мать постелила на пол родовой рушник, и на него он поставил свою добычу. Уксиня разломила над их головами свежий хлеб – испекла, знала, что понадобится. Перепелка откусила кусочек, часть вернула свекрови, часть бросила в печь. Равдан обвел ее вокруг печи – и она стала членом рода Озеричей. Уксиня расплела ей косу и заплела две, уложила вокруг головы и покрыла повоем, вводя в круг замужних женщин.

Позже, когда шум улегся, Равдан отозвал мать в огород и сделал последнее признание. Его жена – бывшая русалка. Та, что ее сородичи прислали Озеричам взамен отнятой Творилиной молодухи.

– Помнишь, отец рассказывал, что в роду уже было такое, – добавил он. – Прадед справился, и я справлюсь.

– От кого и было ожидать, как не от тебя… – помолчав, усмехнулась Уксиня. – Ты ведь, выходит, сам той старой русалки правнук. Вот тебя и потянуло… к своим. Не зря, знать, тебя суденица от рождения пометила!

Равдан молча ждал ее решения, но по его решительному лицу было видно: вы как знаете, а я не отступлюсь!

– Эх, дитятко! – Уксиня потрепала по плечу свое последнее «роженое дитя», которое вымахало на голову ее выше. – Всегда я чуяла, что тебе особая удача понадобится – теперь знаю почему… Она хоть умеет говорить?

– Лучше всех наших. Она совсем как человек, и ничего такого у нее нет – ни хвоста, и вода с косы не течет! – Равдан ухмыльнулся. – Только не знаю, как она по дому… того. Стряпать, там, жать, косить…

– Жать никакая девка не умеет, а прочему – научу. Русалки – они сильные, еще за троих работать будет. Но ты пока не болтай. Пусть наши к ней попривыкнут.

В глубине души Уксиня всегда питала особую слабость к младшему сыну. Из пятерых он единственный был похож на нее, в нем она видела черты своего отцовского рода. И сейчас склонялась к тому, что не стоит гневить богов и надо принять ту невестку, которую они дали сыну на Купалиях.

Пожалеть не пришлось. За троих или нет, но русалка оказалась очень толковой невесткой. Она умела стряпать, прясть, шить, вязать, вышивать и ткать. Косить тоже умела, хотя видно было, что это дело ей не привычно, а заниматься скотиной не умела вовсе. Понятно – какая у русалок скотина? Уксиня сама обучала ее всем премудростям и была довольна: русалка все понимала сразу, на руку оказалась ловка, сильна и вынослива. Видно было, что среди Озеричей она чувствует себя более чужой, чем обычная молодуха. Но им с Равданом отдали избу, где раньше жил Творила, и там, ведя свое пока простое маленькое хозяйство (за молоком и яйцами она ходила к Уксине), русалка понемногу привыкала к человеческой жизни. Только она была малоразговорчива и в кругу молодух и баб держалась тихо.

Но это только на людях, а наедине с мужем она всегда была веселой и разговорчивой. Равдан уже не понимал, как раньше жил без нее и не помер с тоски. Даже за время недолгой беседы с побратимом он успел соскучиться по жене и вытянул шею, стараясь рассмотреть ее сквозь ветки. Вот она бросила грабли, потерла ладони, подошла к дереву, под которым оставила кринку, сняла ветошку, отпила пару глотков, огляделась – муж-то куда подевался? Но звать не стала. Под женским убором ее лицо приобрело величавость, уверенность, и Равдан гордился: лучше бабы не будет в округе! Мысленно он уже видел себя главой большого семейства, не хуже самого Краяна. И от важности этих, обычных для рода, однако новых для него ожиданий захватывало дух.

А намерения Лютояра его смущали, и не только тем, что требовали разлуки с женой.

– Зачем тебе княжна? – наконец прямо спросил Равдан, подняв глаза на побратима. – Ну, умыкнул ее Зорян. Он, конечно, пес переодетый, и челядинки не заслужил, поскольку выкупа не платил. Но выкуп и после взять можно. А чего уж – пусть после Сверкера у нас кривичского корня князь будет. А то Сверкер еще выдал бы ее за варяга какого…

– Не нужен вам Зорян в князья! – Лютояр жестко глянул ему в глаза. – У вас есть настоящий князь смолян!

– Ты про кого это? – осторожно спросил Равдан, понимая, что товарищ имеет в виду уж точно не Сверкера.

– Это я!

Повисло молчание.

– Ты голову не зашиб? – осторожно осведомился Равдан чуть погодя.

– А ты и не догадывался?

– О чем?

– Я – из рода Велеборовичей. Когда их убивали, меня мать спасла, вытащила из города. Мы брели через лес, мокрые, замерзшие… и на Ярого наткнулись.

Голос Лютояра стал тише, взгляд переменился, устремленный в далекое прошлое.

– Он нас сначала в Кувшиновичи отвел, а потом – к Ведьме-рагане, той, старой. Я там и вырос, потом к вилькаям ушел. А когда он… Ярый… погиб… я и понял, что это мне знак. Хватит по лесам шариться, пора дедово наследство возвращать. Будет Сверкерова дочь мне женой – хорошо, не будет – обойдусь. Но другому я ее не отдам. Вот тебе отдал бы, ты товарищ надежный! – Лютояр усмехнулся. – Да ты…

– Я себе получше нашел! – с задорной надменностью перебил Равдан. – Против моей Перепелки никакая княжна… Так ты что же – не шутишь?

– Приходи да у матери моей спроси. Как по-твоему: если твои родичи узнают, признают они меня?

– Не знаю… – Равдан, еще ошарашенный, почесал в затылке. Он не так чтобы не верил побратиму, но с такой мыслью надо было свыкнуться. – Я попробую при случае разговор завести и посмотрю, как примут. Дескать, а вот если бы сыскался родич Ведомила…

– Поговори. Ну а сам-то – поедешь со мной на Ловать за невестой?

– Поеду! – наконец решился Равдан. – Только надо побольше наших собрать. И время выбрать, когда покос и жатва кончатся. А еще лучше… – Он еще раз огляделся и понизил голос совсем до шепота: – Надо того… подумать, как бы варяжским клинкам рукояти сделать. Если у наших такие мечи будут, то нам и зоричи не страшны.

– Это ты молодец! – Лютояр ткнул его в грудь кулаком. Он почти забыл про тюк, упрятанный в овраге под буреломом. – Это надо к Бересте идти. У них есть кузня, и живут они на отшибе – там лишний глаз не увидит.

– Ну, давай! – Равдан поднялся с травы. – Косить пойду.

За последующие дни Лютояр обошел еще несколько окрестных гнезд, где жили самые надежные его товарищи из числа «зимних волков». Иные из них уже были женаты. Вызволять похищенную княжну готовы были многие, но не ранее начала зимы: кто же из дому отпустит до окончания жатвы и своза снопов? Приходилось запастись терпением. Самому Лютояру не надо было косить и жать. Он и летом целые дни проводил в лесу и на реке, ловя рыбу, подстерегая зверя и птицу.

Раньше Равдан всегда завидовал ему. В последнюю встречу Лютояр в нем прежней зависти не заметил. Друг отрочества будто разом ушел куда-то далеко, стал другим человеком, лишь внешне похожим на прежнего. И правда говорят, что свадьба хоронит прежнего человека и рождает нового. Лютояр чувствовал, что их пути отныне разошлись. Его грызла досада, ощущение потери… и еще тоска, будто зеленый лес внезапно опротивел. Ему тоже хотелось перемен. Но он не мог просто так взять и стать хозяином на своем дворе и мечтать о курочках и телушке для жены. Его «хозяйство» – вся земля смолян. На меньшем он не примирится. Он знал об этом всегда, но теперь он давно взрослый и оттягивать больше нельзя.

А потом в Свинческ опять приехал ладожский воевода.

– Его тебе боги послали! – сказала мать, которую Лютояр нередко навещал в ее избушке.

– Зачем он мне сдался? – угрюмо отозвался Лютояр.

Его не радовал приезд еще одного охотника взять за себя Сверкерову дочь.

– Мужики говорят, что жену привез.

– Какую? – воскликнул Лютояр, у которого вновь мелькнула мысль о Ведомиле.

Уж не успел ли прыткий варяг вызволить ее раньше?

– Из Полянской земли какую-то… а может, Деревлянской.

– А! И что тогда нам до нее?

– Он всех расспрашивает, не видел ли кто княжну. Если она у Зоряна, то киевский князь Ингорь будет этим очень обозлен.

– И что?

– Боги мои! – Еглута всплеснула руками. – Тебе напекло голову? Если Зорян взял Сверкерову дочь, то они оба поссорятся с Ингорем. Уже поссорились, только тот еще об этом не знает. И нужно, чтобы он узнал! А если у Сверкера выйдет ссора с Ингорем, то для нас это будет подарок судьбы! Я могу погадать и попробовать узнать, кто из них более угоден богам и удаче. Но это и неважно. Открытая вражда ослабит их обоих. Один из них одолеет другого. Но и сам будет слаб после победы. Если накрыть их вовремя, ты сядешь на скамью твоих предков, даже не слишком измаравшись в крови. Пусть варяги истребят друг друга и очистят место для тебя!

Лютояр посмотрел на мать с надеждой. То, что она говорила, было очень умно.

– Сверкер скрывает от ладожан, где его дочь…

– Он говорит, что сам не знает. Когда ладожане поедут через Ловать…

– Они сами увидят в Зорин-городке Сверкерову дочь!

– Или не увидят, если у Зоряна хватит ума ее спрятать. Поэтому Ингорь-младший должен точно знать, что Сверкерова дочь именно там, а Зорян нарушил обеты и взял знатную жену против воли Ингоря киевского.

– Как он узнает? – Лютояр подался вперед.

– Кто-нибудь ему расскажет. Но сейчас об этом знаем только мы с тобой.

– Я пойду… – Лютояр с готовностью вскочил.

Но мать остановила его движением руки:

– Нет. Ты не должен рисковать собой из-за такой мелочи. Ты – последний из Велеборовичей, ты должен остаться невредим до часа своей судьбы. Я сама пойду к нему. Нужно сперва понять, что он за человек. И правда ли он любит свою молодую жену.

– При чем здесь это?

– Потому что если он не любит ее, то, найдя дочь Сверкера, он возьмет ее себе, и наши дела станут куда хуже, чем сейчас!

Когда назавтра после полудня Еглута пришла к гостевым домам, возле тропы ее уж ждал Тормод Гнездо. Первоначально Альдин-Ингвар хотел послать отрока, но взглянул на его вытянутое, враз побледневшее от испуга лицо и понял, что придется искать человека поопытнее и посмелее.

– Я пойду! – объявил Тормод. – Не очень-то хотелось знаться с разными колдуньями, но ради нашей молодой княгини я готов встретить хоть Фенрира Волка!

Ведунья явилась в том же обычном платье, что и вчера: простая бурая юбка, такое же покрывало на плечах, белый льняной повой. Ни шкур, ни личин, ни амулетов – если бы не тяжелый взгляд, и не догадаешься, что перед тобой не простая женщина. За плечами у нее была маленькая плетеная котомка. Шла она уверенно, будто хорошо знала Свинческ и окрестности, хотя местные, заметив ее рядом с Тормодом, оглядывались с недоумением, как на незнакомую.

Альдин-Ингвар ждал гостью, сидя возле Деляны. Узнав, что к ней придет ведунья, молодая княгиня так испугалась, что и впрямь почувствовала себя нехорошо. Дружина по большей части в это время слонялась по причалам, но даже любопытные предпочли посмотреть на ведунью издалека, а в покой Альдин-Ингвар велел никого лишнего не пускать.

На краю помоста было приготовлено угощение: хлеб, творог, мед, молоко.

– Ты, должно быть, шла издалека и устала, – сказал Альдин-Ингвар, когда Тормод ввел голядку. – Не хочешь ли подкрепиться?

– Благодарю тебя, князь. – Голядка села и отломила кусочек хлеба. – Ты очень добр, боги наградят тебя.

Она поднесла хлеб к лицу и сразу учуяла на нем маленький заговор: кто-то нашептал, чтобы нечисти, нежити и носителю злых помыслов этот хлеб встал поперек горла. Усмехнувшись, Еглута прожевала хлеб, отпила молока; при этом хозяева, пристально следившие за ней, отчасти расслабились.

Потом Еглута подошла к больной. Молодая женщина невысокого роста и хрупкого сложения была бледна и следила за гостьей испуганными глазами. А хозяин, рослый и крепкий мужчина, тоже смотрел на ведунью с беспокойством и пересел поближе, когда та придвинулась к его жене.

– Почему же ты, такая молодая и красивая, лежишь здесь, будто немощная старуха? – Еглута наклонилась к ней и взяла за руку. – Что мешает тебе радовать мужа, который так печется о тебе?

– Я… – Деляна сглотнула, – я так слаба… меня мутит и болит голова…

– Но тебе хочется есть?

Еглута еще немного поговорила с ней и легко пришла к тем же выводам, что и Гостислава. Потом бросила веселый взгляд на Альдин-Ингвара:

– Недуг твоей жены, князь, пройдет еще не скоро…

– Что? – Альдин-Ингвар переменился в лице и встал. – Как это – не скоро?

– Может пройти еще месяцев семь, прежде чем она избавится от причины своей нынешней болезни. Но лечить ее не требуется – это как раз то, что нужно молодой жене. Однако я могу помочь тебе советом. Не стоит вам задерживаться здесь. Сверкер так плохо оберегал свою собственную дочь, что я могла бы предсказать ей самую печальную судьбу…

– Что ты хочешь сказать? – Альдин-Ингвар невольно придвинулся еще ближе и пристально всмотрелся в ее невозмутимое лицо. – Ты что-то знаешь о дочери Сверкера?

– Лишь птицы небесные и звери лесные видели, что случилось с ней в ночь Купалий. Они поведали мне: в ту ночь, когда русалки уходят из земного мира, дочь Сверкера покинула отцовский дом и свой род. Это случается раньше или позже со всякой девушкой. Но волки лесные видели: ее увез тот самый человек, который никак не сможет сделать ее счастливой. Этот человек не имеет права распоряжаться собой и брать знатную жену без ведома старшего над ним… твоего родича Ингоря киевского.

– Ты говоришь о… Зоряне? – шепнул Альдин-Ингвар. – Сыне Дивислава?

– Да. Лишь звери лесные видели, как Зорян посадил девушку в свою лодью и увез, завернув в плащ, чтобы никто по дороге не мог ее узнать. И теперь у него есть столь знатная жена, что и ты сам не погнушался бы ввести ее в свой дом!

При этом намеке на лице Альдин-Ингвара ничего не отразилось, и Еглута убедилась, что сам он на Ведому больше не посягает.

– Тебе лучше знать: не сочтет ли Ингорь киевский себя оскорбленным, узнав, что его волей так явно пренебрегли, а обеты нарушили? – добавила она.

– Но почему… Почему ты не сказала об этом Сверкеру?

– Почему? – усмехнулась ведунья. – Разве трудно догадаться?

Альдин-Ингвар пытливо смотрел на нее, давая понять, что хочет услышать ответ.

– Не нужно кормить сытого и приносить вести тому, кто сам их знает. Сверкер многое сделал для того, чтобы стать князем смолян. Нет такого зла, какого он не смог бы совершить ради своей цели. Он переступил через обеты и пролил кровь родичей своей жены. Истребил целый род, которому клялся в дружбе. – Лицо ведуньи застыло и стало жестким. – Так неужели ты поверишь, что он так прост и «потерял» родную дочь, будто булавку? Позволил кому-то отнять у него самое дорогое и лишь разводит руками, будто глупая баба, пролившая молоко?

Ладожский воевода молча покачал головой. Речи ведуньи хорошо смыкались со всеми его собственными выводами, кроме одного. Он думал, что Сверкер всего лишь спрятал дочь, чтобы найти ей мужа в будущем. А оказалось, что все еще хуже. Уже нашел! Причем такого мужа, что этот брак иначе как изменой назвать было нельзя.

– Больше волки и птицы ничего не сказали тебе? – Он поднял глаза на ведунью.

– А разве этого мало?

Альдин-Ингвар промолчал. Того, что рассказала эта женщина, уже хватит для войны. Он приехал в Смолянскую землю именно за этим, но сердце обняло холодом, и пальцы его невольно дрожали, когда он доставал из кошеля на поясе блестящий новый шеляг для ведуньи.

Проводив голядку, Альдин-Ингвар принялся лихорадочно мерить шагами гостевой дом. Больше всего ему хотелось немедленно отправиться к Сверкеру и спросить ответа. Отдав дочь за другого после того, как за нее сватался Альдин-Ингвар, тот нанес оскорбление и самому ладожскому воеводе, и его знатным родичам.

– Умоляю тебя, не торопись! – взывала к нему Деляна. – Подумай как следует! Ведь здесь мы на чужой земле, и у нас не так уж много дружины!

Встреча с ведуньей дала ей давно желанный предлог «выздороветь», поэтому теперь она уже сидела одетая на лежанке и очень хотела пойти прогуляться, но не решалась отойти от мужа. После жизни под крылом у заботливой Уты и всемогущего Мистины, где все бури пролетали высоко над ее головой, она вдруг очутилась будто в открытом поле, где ветра приходится встречать грудью.

– Но Сверкер оскорбил меня! – восклицал Альдин-Ингвар, однако же вполголоса. – Он не посмел весной отвергнуть мое сватовство, а сам выдал дочь за другого! Все равно что украл ее у меня!

Деляна надулась: ей показалось, что муж жалеет о другой невесте.

– Но как ты его обвинишь? – напомнил Тормод. – Потому что тебе сказала какая-то голядская баба? Со слов волков лесных и птиц небесных? Да Сверкер только посмеется! Уж если он решил нас обмануть, припереть его к стенке при таких «свидетелях» не выйдет! Нужно что-то поувесистей!

Альдин-Ингвар остановился. Его старый воспитатель был прав. Обвинять князя в обмане со слов неведомой бабы, которая пришла и ушла, – только выставить себя на посмешище. Он даже не спросил ее имени. Но и она не видела похищения княжны своими глазами! А те, кто видел, уж точно не придут свидетельствовать.

– Но я не могу этого так оставить! – Альдин-Ингвар повернулся к Тормоду. – Если Сверкер и правда сделал это, то сейчас он смеется у меня за спиной. Лжет мне в глаза, а за спиной насмехается. Радуется, как ловко он меня провел. Нет, я должен поговорить с ним!

И он стал застегивать кафтан, до пояса расстегнутый из-за летней жары. Кафтан светло-серого шелка с серебряной нитью и отделкой золотистого шелка ему подарила к свадьбе княгиня Эльга, в нем Альдин-Ингвар был вылитый месяц ясный, жених Денницы-Зари.

– Будь осторожен! – Напуганная Деляна перестала обижаться и подбежала к нему. – Он разозлится, если узнает, что ты раскрыл его обман! А для этого человека нет законов – ведь он перебил всю семью своей жены!

– Ну, со мной ему не так легко будет справиться! Тормод! – Альдин-Ингвар повернулся к воспитателю. – Созови всех наших. Скажи, что госпожа поправилась и я намерен завтра же уехать. И хочу сейчас же видеть всех здесь.

Тормод вышел; слышно было, как он свистом подозвал отроков, слонявшихся перед дверями. Услышав хорошие новости, отроки побежали собирать ладожан. Альдин-Ингвар сел на спальный помост и сцепил руки перед собой. Он понимал, что вынудить у Сверкера признание в обмане едва ли выйдет, но не мог позволить и дальше делать из себя дурака. Но прежде чем идти разбираться, следовало привести в готовность дружину.

Дружина не понадобилась. К тому времени как люди собрались, поздравили госпожу с выздоровлением и принялись укладывать вещи – многие и здесь обросли новым имуществом, – Альдин-Ингвар уже почти успокоился. Спускать обиды он был не намерен, но негодование улеглось, и перед Сверкером он предстал с самым веселым лицом.

– Рад сообщить тебе, что жена моя наконец поправилась и завтра мы можем тронуться в путь! – объявил он. – Меня заждались дома, а доехать до Ладоги быстро не получится. Когда едешь с молодой женой, каждый желает устроить пир в твою честь! – Он рассмеялся. – Думаю, и твой родич Зорян так быстро нас не отпустит.

– Почему ты сказал «твой родич»?

Сверкер переменился в лице, его взгляд стал жестким. Альдин-Ингвар отметил это и с трудом сохранил беззаботный вид. Похоже, звери лесные не обманули!

– А разве это не так? Я слышал, что его мать была… короче, из рода прежних здешних князей, Велеборовичей. А поскольку из них же твоя жена, то и твои дочери, выходит, в родстве с Зоряном.

Смолянский князь несколько расслабился, острая тревога ушла из его глаз.

– Да, это правда. Но это уже довольно отдаленное родство. Я даже не помню… моя жена может точно назвать, кем ей приходится Зорян.

– Не нужно. Довольно того, что он приемный сын моего дяди Ингвара, а значит, и мне тоже кто-то вроде свата! – засмеялся Альдин-Ингвар. – Думаю, мне придется и у него остановиться на несколько дней. Боюсь лишь, что ему досадно будет видеть, как мне повезло. Он ведь так и не нашел себе подходящей жены?

– Об этом тебе стоит спросить у твоего родича Ингвара, – усмехнулся Сверкер, но по глазам его Альдин-Ингвар видел, что тот знает об этом куда больше, чем говорит. – Ведь это он не позволяет Зоряну… Как бы ему не пришлось пожалеть!

– О чем? – Перестав улыбаться, Альдин-Ингвар пристально взглянул ему в лицо.

– О своей строгости. Мужчина не будет бесконечно ждать позволений на то, что является его законным правом!

– Тебе что-то известно? – с видимым спокойствием осведомился Альдин-Ингвар, будто бы из одного любопытства. – Ведь Зорян был у тебя в гостях совсем недавно… на Купалии. Возможно, он что-то рассказал тебе… о своих замыслах насчет женитьбы?

– Зачем он стал бы со мной делиться? – Сверкер улыбался, но улыбка плохо вязалась с выражением глаз. Он был близок к убеждению, что обман раскрыт. – Мы все же не настолько близкие родичи. Я бы скорее посоветовал ему дождаться, пока зимой Ингвар будет здесь поблизости, и поговорить с ним. Возможно, твой дядя забыл, сколько лет прошло с тех пор, как он взял под свою руку юного князя зоричей.

– Думаю, для дяди время летело незаметно, – усмехнулся Альдин-Ингвар. – У него такая прекрасная жена – она красива, умна, мудра… Кстати, я еще вот о чем подумал. А что, если твоя дочь на купальских игрищах нашла себе мужа? Ведь так случается со многими девушками, хотя обычно не с теми, кто княжеского рода.

– Судьбе повинуются все, даже князья! – Сверкер усмехнулся почти весело. – И если боги решили, что моя дочь слишком долго ждет своей судьбы, они могли и помочь ей.

– И что же ты будешь делать, когда твой неведомый зять пришлет вино и подарки? Примешь их? Или скажешь, что это беззаконное похищение и ты не признаешь такой брак?

– Разве я хочу, чтобы меня прокляли боги? А это непременно случится, если я вздумаю разлучить супругов, которых подарила друг другу священная ночь Купалий. В ночь свадьбы богов любой брак законен, пусть даже без одобрения родичей. И я не возьму на себя так много, чтобы спорить с судьбой. Вот ты на моем месте решился бы на это?

Альдин-Ингвар в замешательстве промолчал.

– Я не решусь, – окончил Сверкер. – И если боги и правда послали моей дочери мужа, я не стану противиться их воле!

Князь Зоремир Дивиславич остался без матери отроком одиннадцати лет. И за минувшие с тех пор пятнадцать лет в племени зоричей Дожинки всего однажды справляли как положено – в ту осень, когда Дивислав после многолетнего ожидания взял наконец вторую жену. И пусть не ту, которую ждал, однако в том году было кому командовать жницами, освященным серпом срезать первые пучки колосьев, а потом вязать последний сноп, заплетать «велесову бороду» на краю поля и возглавлять дожиночные жертвоприношения и пиры. Но та же осень принесла зоричам величайшую беду – набег Ингвара киевского, сражение, гибель князя Дивислава, разорение городка, пленение молодой княгини и детей. На берегах Ловати до сих пор считали года «от Ингварова набега» и «по смерти Дивислава».

Годов этих набежало ровно двенадцать, когда боги вновь повернулись к племени зоричей лицом. Многие были недовольны тем, что на время Купалий князь покинул родные края, однако все изменилось, когда он вернулся. Князь Зоремир привез молодую жену, которую объявил своей княгиней! Откуда она взялась, он не отвечал, только смеялся. Тем не менее был устроен свадебный пир, на котором молодая была провозглашена законной женой князя и матерью племени. По обычаю, исполнялась песнь о князе Зоре, прародителе зоричей, который добыл себе в жены берегиню Ловатицу. Все видели, как смущена была молодая княгиня, и пошел слух, будто она тоже нечеловеческого рода.

– Да она того… не из русалок? – будто бы в шутку спросил Славигость, один из старейшин.

– Может, и так! – весело отвечал Зорян. – В лесу нашел, а там, кроме русалок, в ту пору никого не было. Боги мне ее послали, устав на мое злосчастие глядеть.

В жену-русалку не все хотели верить, но княгине дали имя Миловида, напоминающее имя матери Зоряна, Всевиды. И это подкрепило убеждение, что до этого у нее вовсе никакого человеческого имени не было.

Впрочем, кроме этого, попрекнуть княгиню было нечем. Все сходились на том, что она приветлива и очень хороша собой – круглолицая, румяная. На свадьбе и на зажиночных обрядах князь сиял, будто солнце, глядя на жену с неподдельной гордостью и восхищением. Она не принесла никакого приданого: как настоящую русалку, жених привез ее в одной купальской сорочке, – и ту, как видно, с березки снял. Но теперь ей достались все паволоки и уборы, накопленные Зоряном на этот случай за многие годы. Бабы Зорин-городка немедленно были посажены шить, и скоро у молодой княгини появились сорочки с шелковой отделкой, вершники, поневы, сороки и прочие уборы, а еще яркие ромейские платья и белые шелковые убрусы.

В Зорин-городке и округе царило ликование. Князь без княгини – все равно что ночь без дня, зима без лета. За пятнадцать лет люди привыкли к этому несчастью, которому не предвиделось конца, но теперь все ходили веселые, будто новобрачная пара появилась в каждой избе. Хромающее племя вдруг встало на две ноги. Все знали, что в последние двенадцать лет им мешал обрести это счастье киевский князь; теперь везде говорили, что сами боги помогли Зоряну, а значит, судьба отныне на нашей стороне. Зорян не сватался к дочерям знатных людей, а значит, не нарушил уговора с Ингваром киевским, однако теперь у него есть жена, достойная быть матерью будущих зоричских князей.

Лето пролетело незаметно. Приближались Велесовы дни – окончание жатвы. И в один из тех дней, когда на полях вдоль реки уже стояли «велесовы бороды», украшенные цветами и яркими лентами, с верховий Ловати в Зорин-городок прибыл ладожский воевода Альдин-Ингвар.

Его здесь видели неоднократно и знали довольно хорошо. Тем сильнее зоричей удивило его поведение.

Впрочем, первый приступ удивления они испытали, когда увидели, что князь Зорян вышел встречать знатного гостя один – без жены. Вместо нее возле Зоряна стояли на причале две нарядные бабы, одна молодая, вторая постарше, – жены Сороги и Гуди, взятые уже здесь, из местных родов. Одна держала на вышитом рушнике корец меда, другая свежий каравай из нового зерна.

Вот лодьи подошли, с княжьей бросили на причал канат. Сам Альдин-Ингвар стоял на носу, поставив ногу на борт и держась за штевень. В светлом кафтане с золотистой отделкой, в красном плаще, затканном узорами, в шапке желтого шелка он был хорош, будто Месяц Месяцович. Однако на встречающего его хозяина он посмотрел без улыбки и внимательным взглядом окинул обеих женщин по сторонам от Зоряна.

Вот он соскочил на причал, вслед за ним сошли его люди. Зорян вышел вперед и протянул руку, готовый приветствовать гостя. Две женщины тоже подошли, собираясь предложить ему меда и хлеба, однако он окинул их выразительно-удивленным взглядом и даже слегка попятился.

– Что такое, Ингорь Акунович? – спросил озадаченный Зорян, все еще держа перед собой руку для приветствия. – Ты не хочешь со мной поздороваться?

– Не очень-то ты любезно встречаешь меня, – ответил Альдин-Ингвар.

– Не очень-то любезно? – Зорян переменился в лице и положил руки на пояс. – Чем ты недоволен?

Далеко не каждому гостю он оказывал честь встретить его прямо при сходе с лодьи. Альдин-Ингвара он знал как человека не высокомерного и не мог вообразить, в чем тот сейчас увидел нелюбезность. Но екнуло сердце, подсказывая: Альдин-Ингвар знает за ним вину.

– Я не приму приветственную чашу от этих женщин, – Альдин-Ингвар кивнул на двух баб, – в то время как у тебя имеется жена! Почему ты не попросил твою княгиню встретить меня? Я достаточно в славе, чтобы меня встречала хозяйка дома. Может быть, у тебя есть причины ее от меня прятать?

Зорян перестал улыбаться и стиснул зубы. Проклятый варяг смотрел в корень: причина была. Сверкер рассказал, что весной Альдин-Ингвар несколько раз видел Ведому в Свинческе и сразу узнает ее, если она попадется ему на глаза. И хотя рано или поздно родичам Ингвара киевского предстояло узнать о новом родстве Сверкера и Зоряна, оба надеялись, что это случится попозже.

О том, кто такая на самом деле княгиня, Зорян рассказал только самым знатным из гостей на свадьбе: старшему словенскому князю Требогостю и малым ильменским князьям – Селимиру из Люботежа и Своегостю из Житобужа. Даже для Видогостя из Будогоща происхождение молодой осталось тайной: его жена приходилась сводной сестрой самой Эльге киевской, и никто не мог предсказать, на чью сторону встанет Видята.

Князья понимали, что означает женитьба Зоряна. Родственный союз соединил зоричей на Ловати и Сверкера на верхнем Днепре – владык, чьи земли лежали между южными и северными владениями Ингвара киевского. Если бы к союзу этих двоих присоединились ильменские словене, то образовался бы кулак, которым можно было бы вышибить прочь сперва полуночных варягов – волховецких и ладожских, – а потом и самого Ингвара. Но это было слишком большое дело, чтобы решить его так сразу. Князья пообещали подумать, поговорить со старейшиной.

Полностью поддерживал замысел совместного похода на варягов только Гостомысл, младший брат Требогость, но его старшие братья так сразу решиться не могли. Зорян и Гостомысл много говорили о будущем: о войне, которая избавит их земли от варягов и принесет им самим славу в веках. Оба сходились на том, что поход можно назначить уже на эту зиму. До ближайшей его цели – Волховца за устьем Волхова – было рукой подать: лишь озеро перейти. Оттуда на свадьбу зван никто не был, но Зоряна и не связывала дружба с Тороддом сыном Ульва, который замещал там своего старшего брата, живущего в Киеве.

Но теперь гости давно разъехались, и принять первую битву Зоряну предстояло самому.

– А какое тебе дело до моей жены? – с вызовом спросил он. – Я вижу, у тебя своя есть – или ее тебе мало?

– Дело мое такое. Весной я сватался к дочери Сверкера смолянского. Он обещал дать мне ответ осенью. Но за лето его дочь исчезла. И есть свидетели, которые видели, как ее увозил ты! Если это правда, значит, ты похитил у нас невесту и к тому же нарушил уговор с моим родичем Ингваром киевским. Все это так и есть?

– Кто твои свидетели?

– Птицы небесные! – небрежно ответил Альдин-Ингвар. – Но ты легко можешь опровергнуть эти обвинения, если позволишь мне увидеться с твоей женой. Я знаю дочь Сверкера в лицо и не раз говорил с ней.

Вокруг стояла тишина. Потрясенные зоричи сами только сейчас узнали, что их княгиня – не русалка никакая (что за бабьи бредни!), а дочь Сверкера смолянского. С одной стороны, такой брак князя принес бы им почет, но с другой… Последствия с другой стороны уже стояли с Зоряном лицом к лицу. Рослый варяг в дорогом кафтане и с рейнским мечом у пояса воплощал собой те грозные силы, что уже двенадцать лет держали зоричей в подчинении и сейчас явились покарать за попытку сбросить их власть. Так скоро…

– Что тебе за дело? – гневно повторил Зорян. – У тебя есть жена, и ты женился еще до того, как узнал, что Сверкер тебе свою дочь не отдаст. Уж не собирался ли ты взять его дочь второй женой? Это, по-твоему, не оскорбление?

– Его дочь собирался взять второй женой мой родич Ингвар, киевский князь, – объявил Альдин-Ингвар, тоже держа руки на поясе – пока пустые, но вблизи рукояти меча. – По всему Пути серебра стало известно, что эта дева не только знатна, но еще и мудра, и красива. Ты отнял невесту моего старшего родича, который и тебе стал названым отцом. Ты обязан был во всем повиноваться ему и не брать знатной жены без его позволения. Ты нарушил уговор. И это не сойдет тебе с рук. Ты можешь сейчас же передать мне эту женщину, и я отвезу ее в Киев. Иначе…

– Йотуну мать ты возьмешь, а не мою жену! – грубо ответил Зорян.

– Значит, поединок, – спокойно сказал Альдин-Ингвар. – И кто из нас уцелеет, тому она и достанется.

– Значит, скоро у меня будет две жены! – Зорян насмешливо кивнул на лодью, где стояла бледная от испуга Деляна, прикрывая рот краем белого убруса.

Альдин-Ингвар и бровью не повел. Он не сомневался в своей способности справиться с Зоряном, гораздо больше его беспокоило другое. Непрочному миру в северной части Пути серебра, похоже, пришел конец.

Ни в город, ни в гостиные избы ладожане не пошли. Альдин-Ингвар велел раскинуть стан на скошенном лугу вблизи святилища. Деляне впервые в жизни пришлось жить в шатре, хотя муж и челядь сделали все возможное, чтобы ей там было удобно. За пару месяцев замужества Деляна перенесла уже больше приключений, чем за все семнадцать лет жизни, и понимала, что это только начало!

Сжимая зубы, Деляна крепилась и старалась не показывать своих чувств. Но, когда она смотрела на мужа, вопрос «А тебя не убьют?» был совершенно ясно написан у нее на лице.

– Не бойся, я одолею! – снова и снова пытался Альдин-Ингвар передать жене свою уверенность. – Я моложе, крупнее, сильнее. И опытнее, что очень важно. Зорян тоже это понимает, но у него не остается иного выхода. Он был слишком юн, когда все это затевалось, изначально у него не было выбора. Но теперь он вырос и больше склоняться не хочет. Он намерен выйти на почти безнадежную битву и погибнуть, но не уступить. Точно как его отец когда-то! Они отстаивают свои родовые права и дедовы могилы, и я готов их за это уважать, но на Пути серебра не должно быть много маленьких князей. Много маленьких хозяев разорвут на кусочки все блага и богатства, которые здесь можно обрести, разменяют на беличьи хвосты, продадут по дешевке и сами останутся ни с чем. Они будут проводить жизнь в раздорах между собой, делить вики и волоки, только разоряя себя и других. Здесь должен быть один хозяин, способный видеть сразу и Варяжское море, и Ромейское. Тогда боги не скажут, что мы… прочихали все их щедрые дары.

– Не неужели нельзя как-то иначе…

– Нельзя. Я не могу просто пройти мимо, когда у нашего рода украли невесту и нарушили уговор. Обман и неповиновение должны быть наказаны немедленно. Торговцы уже на будущий год разнесут эти новости по всем землям, от Белоозера до Пересечена, чтобы все, от чуди до уличей, знали: русских князей обманывать нельзя! Иначе мы не удержим ничего, все наши владения расползутся, как гнилая тряпка.

Палило зноем, от сенной подстилки под кошмой исходил густой сладковатый запах сухой травы. Деляна смотрела на Альдин-Ингвара со смесью боли и восхищения. Она вышла замуж за человека, который лично себя считал ответственным за равновесие мира и сохранение порядка, созданного трудами предков и родичей. Она восторгалась им, но в то же время отчаянно жалела, что его приходится делить со всем миром и на ее долю остается не так уж много.

– Чему ты удивляешься? – Альдин-Ингвар засмеялся и сжал ее руку. – Мы – русь, за нами боги.

– Но почему именно мы должны…

– Потому что такая наша судьба! – Альдин-Ингвар похлопал ее по руке и встал с кошмы, на которой они сидели под пологом шатра. – Боги так много нам дали, что и спрашивают с нас много. Выбора нам все равно никто не предлагает, а значит, принять свою судьбу легче, чем пытаться от нее уйти.

– Нет… боги… нет…

В ушах стоял звон, перед глазами плыли черные пятна. Крепко зажмурившись, молодая княгиня зоричей Миловида сжимала руками голову в пышном уборе молодухи и всем сердцем жаждала, чтобы это оказалось жутким сном.

– Да ладно тебе, погоди причитать! – Зорян взял ее за плечи и шутливо потряс, будто пытаясь разбудить. – Наши чуры помогут, одолею я варяга. Еще увидишь, завтра его жена тебе будет умываться подавать!

– Нет… – Миловида вцепилась в его рукав, не находя слов.

Все складывалось так ужасно, что княгиня, бывшая Нежанка со свинческого княжьего двора, не находила слов. Да разве она в чем виновата? Ей бы и в голову не пришло выдавать себя за княжну. Она всего лишь принесла Ведомиле сухую сряду для гуляний после русалочьих плясок и ждала ту на поляне, в условленном месте. А когда княжна пришла и стала переодеваться, Нежанка забрала ее рубаху-долгорукавку и понесла домой, чтобы там и самой нарядиться и идти плясать. Она и не поняла сперва, что из-за этой рубахи зоричи приняли ее за Ведомилу! Пыталась объяснить – но Зорян не слушал, запрещал ей говорить и твердил, что ничего не хочет знать! А как ей было угадать, к чему приведет эта его ошибка? Что Зорян объявит ее княгиней, задумает войну с варягами, считая, будто породнился со Сверкером!

И вот ладожский варяг явился наказать его за то, в чем он на самом деле неповинен.

– Сокол ты мой! – Нежанка наконец отмерла и обеими руками вцепилась в мужа. – Беда! Не ходи… Не надо тебе с ним драться!

– Как же не надо? – Зорян даже опешил. – Он тебя отобрать хочет. А я не отдам! Или тебе варяг больше нравится?

– Да к лешему его, варяга! – в отчаянии воскликнула Нежанка. – Я же… Он вовсе не за мной пришел!

– А за кем? – Зорян поднял темные брови, пушистые и широкие на внутреннем конце и тонкие на внешнем, красиво оттенявшие его ореховые глаза.

Нежанка вздохнула, заламывая руки. Не было сил сознаться – подумает, что она нарочно его обманула! Но она и правда полюбила своего нежданного суженого и не могла вынести, что он погибнет из-за нее.

– Он… он думает… он ждет… Ах, позволь мне к нему пойти! – вдруг пришло ей в голову. – Повидаться! Одним глазком! Если он только меня увидит, как сразу отступится!

– Это еще почему? – Зорян ничего не понимал. – Он тебя отбить хочет. Я думал, для себя, а он для дяди, но все один леший!

– Потому что я… Я – не Сверкерова дочь! – в отчаянии крикнула Нежанка.

Зорян молча смотрел на нее изумленными глазами.

– Это… я не виновата… я же хотела тебе сказать! Ты же меня не слушал! Сам твердил: молчи, я не должен знать! Я и молчала! Но как мне было догадаться, что ты меня в княгини хочешь… И что он из-за меня придет за твоей головой! Делай со мной что хочешь, прогони, в Ловать брось – только не губи себя понапрасну! Пусть он меня увидит – тогда и драться будет незачем.

То, что она сказала, не укладывалось у Зоряна в голове. Как если бы нес мешок добра и вдруг обнаружил в руках пустоту. И вся добыча померещилась. Красавица жена, которой он с самого начала восхищался и успел полюбить, оказалась… Не она?

– А к-кто же ты? – наконец вымолвил он. – Да нет, постой! Я же тебя видел! – Он схватил ее за руку и встряхнул. – Видел на Сверкеровом дворе, ты в княгининой избе была! Мне Сверкер обещал, что я увижу ее… тебя… Он меня обманул?

– Он всех обманул, князюшка наш премудрый! – Нежанка закрыла лицо руками. – Нам княгиня рассказала про тебя… мы хотели посмотреть… Ведома в оконце глядела, а я в дверь… Он же ей запрещал женихам на глаза показываться…

– Так ты кто?

– Я… – Нежанке не шутя хотелось провалиться сквозь землю. – Я – челядинка ее… княжны… Ведомилы. Выросла при ней… А ее князь от всех прятал. И от ладожского этого прятал, да когда бабка Рагнора померла, ему не до того было, она и вышла…

Зорян отчаянно пытался извлечь зерно смысла из этих путаных речей и сообразить, как так получилось. Что-то не сходилось. Он-то мог обмануться, но не Сверкер же!

– Но он же прислал ко мне сказать, что Ингвар ладожский к нему приехал! – сообразил Зорян. – Помнишь, приезжали от Сверкера, сказали: прибыл Ингвар ладожский, живет в Свинческе, ждет, пока жена поправится. Мы еще радовались, что он в Киеве женился и тебя ему больше не надо. Зачем же Сверкер стал бы меня предупреждать, если его дочь дома!

Зорян требовательно взглянул на молодую жену, будто пытался уличить ее в обмане. И сам понимал: будь она на самом деле Сверкеровой дочерью, зачем сейчас стала бы перед ним отпираться от родства с собственным отцом?

Выходило, что Сверкер и правда считал его своим зятем. Значит, тоже думал, что его дочь – у Зоряна.

– Так где же Сверкерова-то дочь? – Зорян снова посмотрел на Нежанку.

На это у нее не было ответа.

– Но это не я, – повторила она, надеясь, что он наконец поверит. – Незачем тебе за меня погибать. Скажи ему…

Зорян невольно представил, как пойдет и скажет… И помотал головой.

– Нет. Не буду я себя на посмешище выставлять. По всему свету ославят: вместо княжьей дочери холопку взял! В княгини посадил! Да лучше сразу в омут головой!

Он вскочил и стал расхаживать по избе. Пока ему предстоял только поединок, возбуждение предстоящей схватки бодрило и радовало, но теперь перед глазами замаячил позор. Судьба, так долго мучившая ожиданием, обманула его, провела, как дурачка! Подсунула серый камушек, а он обрадовался, думал, самоцвет.

Но тут он поднял взгляд на жену и обо всем этом забыл. Миловида смотрела на него несчастными глазами, но все равно была красивее всех на свете. Не укладывалось в голове, что эта красота может принадлежать какой-то… челядинке? Он был так счастлив, получив ее в жены… было дело, думал, что это из-за Сверкера… Но сейчас понял, что изменилось не так уж много. Эта молодуха по-прежнему была его женой, и он ее любил.

Перестав ходить взвд-вперед, Зорян сел на лавку и сжал руки между колен. Нет, он не признается. Это невозможно. После такого позора Ингвару ладожскому даже не понадобится его убивать – зоричский князь превратится в посмешище для всего белого света. Допустим, он откроет Ингвару, что его молодая княгиня – не дочь Сверкера. И даже позволит лично в этом убедиться, раз уж ладожанин знает ту в лицо. Но как он объяснит своим людям, что посадил им в княгини челядинку? Мало ли у него раньше было жен, найденных в том числе и на купальских игрищах. Привез бы еще одну – никто бы не удивился, на то оно дело молодое. Но княгиня!

Однако много думать сейчас не хотелось. Зоряну был брошен вызов, причем кровным врагом его рода. Племянником и союзником того, кто убил его отца. Этого достаточно. Всю свою взрослую жизнь он мечтал о мести и освобождении из-под власти Киева. Так в жене ли дело? Они с Альдин-Ингваром собирались драться вовсе не из-за жен, и оба это понимали. Зачем откладывать то, что все равно случится рано или поздно? Ну да, можно было еще потянуть, сговориться со словенами ильменскими, подготовиться… Хрен тебе. Вызов брошен и принят. И если ему удастся убить Ингвара ладожского, племянника Ингвара киевского, это будет достойной местью и широким шагом к свободе. Зачем откладывать?

Зорян встал и подошел к Нежанке, которая смотрела на него с болью и ожиданием. Она ждала, что он убьет ее на месте за обман, будет кричать, бранить, попрекать, прогонит со двора… Но, судя по его глазам, он уже думал о другом.

– Драться мы будем все равно. – Он положил ей руку на плечо. – Если я одолею, значит, боги с нами и ты – моя княгиня. А если не одолею… мне нужды не будет, кто ты родом.

– Но ведь не надо… – умоляюще начала она и робко положила руки ему на грудь.

– Надо! – Зорян сжал ее плечи. – Тесно нам с варягами на этой земле. Отец мой с ними бился, теперь мое время пришло.

На рассвете к ладожским шатрам явился Гудя – из двоих варягов, которых Ингорь киевский когда-то оставил присматривать за Зорин-городком и его юным князем, этот был помоложе. Вид у него был пристыженный и хмурый. Еще бы – парень у них под носом приволок себе жену, дочь другого Ингорева соперника, а они и не почесались! И вот теперь прямо у них тут произойдет поединок, с которого кто-то не вернется живым: или племянник их вождя, или их собственный воспитанник.

– Место покажу, – угрюмо буркнул он, поздоровавшись лишь кивком.

Все ладожане были уже готовы. Выходить на бой предстояло только вождю, но, поскольку последствия поединка на чужой земле предсказать никто не брался, вся дружина изготовилась к возможному сражению. Деляна, не спавшая всю ночь и судорожно цеплявшаяся за локоть лежащего рядом мужа, теперь была бледна и вид имела истомленный. «Посмотрим, у кого завтра будет две жены!» – сказал вчера Зорян. Значит, если… – она мысленно перескочила через страшный для нее исход поединка, – тогда Зорян ее, Деляну, заберет себе! Она замужем всего два месяца, а уже ее судьба стала ставкой в игре князей-соперников. Впрочем… Деляна хорошо помнила рассказы боярыни Уты о ее молодости. Двенадцать лет назад с ней случилось то же самое, и тогда Ута была даже моложе, чем Деляна сейчас.

Гудя привел ладожан к берегу Ловати, где раскинулся зеленый луг, по весне заливаемый паводком. Сейчас, в конце лета, вода стояла низко, и это место на грани стихий могло служить удобной площадкой для поединка. Здесь уже провели круговую борозду, обозначавшую место схватки. На дальнем краю ждал Зорян, опираясь на копье.

На ближнем краю ждало Альдин-Ингвара другое такое же копье, воткнутое в землю. С ратовищем в пять локтей и широким длинным наконечником. В первый миг Альдин-Ингвар удивился выбору оружия: когда сходятся двое знатных мужчин, естественно взяться за мечи. Но тут же понял. Часто ли Зоряну приходилось биться с настоящим врагом на мечах? Разумеется, он был обучен всему, что полагается уметь в его происхождении и положении, но противниками его были Гудя, Сорога и их кмети. А вот выходить с копьем против медведя или вепря, без шуток рискуя жизнью, ему приходилось множество раз. И он выбрал то оружие, с которым действительно умел обращаться.

А еще копье делало почти несущественным преимущество Альдин-Ингвара в росте. Так что выбор Зорян сделал вовсе не глупый.

И виду не показав, будто что-то ему не нравится, Альдин-Ингвар спокойно снял с плеча перевязь, вынул из-за пояса топор с серебряной насечкой на лезвии и вместе с мечом передал Миряте. Отрок взамен подал ему шлем с полумаской и позолоченными «бровями». Альдин-Ингвар в последний раз повел плечами, будто стараясь половчее посадить кольчугу, взял копье и подкинул, примеряясь к весу. И сделал шаг за черту. Теперь он находился вне мира живых, вернуться в который сможет либо победителем, либо мертвецом.

Зорян, тоже в кольчуге и похожем варяжском шлеме, шагнул ему навстречу. На блюде зеленой травы их было только двое, но по окружности его плотно обступила толпа; те, кому было плохо видно, даже зашли со стороны реки и наблюдали за началом поединка, стоя по колено в воде. Повисла тишина, как будто все эти сотни людей, ладожан, зоричей и проезжих, затаили дыхание. Совсем не так, как в тот день двенадцать лет назад, когда судьбу племени в шуме яростной битвы решали дружины Дивислава и Ингоря киевского.

Женщина в первом ряду толпы была только одна – Деляна. Среди дорожных плащей, прикрывающих кольчуги, она выделялась ярким красным платьем и белым шелковым убрусом с серебряной вышивкой, будто цветок, брошенный на серые камни. Зорянова княгиня не пришла, и это показалось ладожанам странным. Теперь-то ей зачем прятаться?

Противники сближались не торопясь, зорко следя за каждым движением друг друга. Перед лицом богов неуместны были бы насмешки, которыми в таких случаях пытаются вывести соперника из себя и подтолкнуть на опрометчивый выпад. Десять шагов… пять… три… Имея возможность выбрать сторону, Зорян встал так, чтобы восходящее солнце светило ему в спину, а сопернику – в глаза. «Это ему Сорога подсказал», – мельком отметил про себя Альдин-Ингвар.

Зорян внезапно сделал выпад, якобы целя под вздох, но тут же отдернул руки и ударил в ключицу – уже по-настоящему. Альдин-Ингвар отшатнулся, так что наконечник лишь скользнул по плечу и выдрал два-три кольца из кольчуги, и ответил мощным ударом в живот. Зорян тоже уклонился. Его новый удар Альдин-Ингвар принял на древко, отводя в сторону, и противники сошлись накоротке. Теперь они видели глаза друг друга в кольцах полумасок, слышали дыхание. Альдин-Ингвар отшвырнул Зоряна и тут же устремился на него, но тот устоял и длинным выпадом попытался достать его бедро ниже подола кольчуги.

Яркое утреннее солнце било Альдин-Ингвару в глаза, позволяя различать лишь темный силуэт врага и блеск шлема. Он не увидел опасность, а только почуял – подсказала кровь двадцати четырех поколений потомков Одина. Попади Зорян туда, куда метил – в крупную жилу на внутренней стороне бедра, – ему не пришлось бы даже добивать противника. Подождать немного – и тот сам истечет кровью, быстрее, чем его смогут перевязать.

Но Альдин-Ингвар почти увернулся, и наконечник копья задел бедро с внешней стороны. Пока не смертельно, но опасно. С такой раной он не сможет перемещаться и сделается легкой жертвой. Счет пошел на мгновения.

Перехватить копье для колющего удара Альдин-Ингвар не успевал. Однако раньше, чем Зорян успел отскочить, Альдин-Ингвар огрел его по голове древком, будто дубиной.

От мощного удара Зоряна, более легкого сложением, повело, и он упал на колени.

Вскрикнула толпа, будто впервые осознала, что вот-вот все это кончится чьей-то смертью.

Однако оружия Зорян не выпустил и даже, ошалело мотая гудящей от удара головой, попытался встать. Но Альдин-Ингвар не дал ему на это времени. Боясь, что раненая нога подведет, он не стал двигаться с места сам. Перехватив копье, он мощным броском метнул его, будто сулицу.

Слишком невелико было расстояние, чтобы не успевший подняться на ноги Зорян мог увернуться. Стальной наконечник ударил под ворот кольчуги, пробил ее и кожаный поддоспешник и вошел в тело прямо над сердцем.

Толпа вскрикнула снова и покачнулась. А ладожский воевода шагнул вперед, вырвал копье, вскинул его над головой обеими руками и со всей мощи, в нерассуждающем порыве боевой ярости и жажды победы, нанес последний удар, пригвоздивший противника к земле.

На миг все замерло – люди, земля, река. Солнце запнулось на своем пути вверх по небосклону, будто на миг испугалось идти дальше. А потом все это разом закричало, завопило, застонало, запричитало. Будто сама земля зоричей сотней и тысячей глоток рыдала над последним из своих князей. Кровь берегини Ловатицы текла в их жилах, и сейчас она возвращалась в породившую их землю.

Альдин-Ингвар снова поднял копье и отступил. Сознание медленно возвращалось к нему: только что он был не человеком, а воплощенным духом борьбы, великаном, готовым смести все препятствия на пути к торжеству. Но вот он опомнился, снял шлем, не глядя передал его кому-то, утер лоб, посмотрел на руку, будто проверяя, мокра она от пота или от крови. Вопль толпы казался шумом волн или криком птиц. Потом посмотрел вниз, на бедро, где по серой шерсти штанов уже растеклось широкое и длинное пятно крови.

Кто-то из своих побежал к нему с полотном для перевязки, приготовленным заранее. Гудя, Сорога, старшие из местных мужчин вышли в круг, дрожащими руками перевернули тело Зоряна. Проверили, не дышит ли, но лишь на всякий случай: и так было видно, что с такими ранами не живут. Кровь больше не текла и начала подсыхать на колечках кольчуги.

Толпа колебалась и бурлила: задние ряды напирали, желая увидеть побольше, выдавливали передних вперед, а те упирались, не смея подходить ближе к мертвецу. Кто-то уже протискивался на волю, торопясь разнести горькую весть.

Кто-то подал Альдин-Ингвару кувшин воды, блестящий мокрыми боками. Он наклонился; ему полили на руки, он умылся. Немного опомнившись, сообразил, что ему осталось сделать.

– Пусть приведут его княгиню. – Альдин-Ингвар взглянул на Гудю и Сорогу. – Я хочу ее видеть.

Два варяга не сразу обернулись, услышав его голос. Будто два резных столба, они стояли, не сводя глаз с тела Зоряна. Как бы там ни было, они прожили с ним в тесном соседстве двенадцать лет, вырастили его и невольно считали кем-то вроде общего им обоим приемного сына.

Будто разбуженные, они вздрогнули и переглянулись. Гудя сдвинулся с места и направился к городу. Их жены первыми подошли к телу и начали причитать; за ними подхватили и прочие бабы. Постепенно до всех доходило, что произошло. Молодой князь зоричей погиб, не оставив наследников. Когда пал их прежний князь Дивислав, у него было трое сыновей. А у Зоряна… Сыновья-то у него были, но все «холопкины робята». Если придется назвать князем кого-то из этих малолеток, это будет означать, что племя зоричей еще глубже окунется в неудачу и бесчестье.

Толпа волновалась все сильнее. Сквозь горестные женские крики стали побиваться негодующие мужские. Альдин-Ингвар отошел от площадки поединка и встал перед своей дружиной. Он знал, что находится на чужой земле, где сохнет политая им кровь последнего князя, но сохранял спокойствие. Без князя зоричи не посмеют возмутиться. Это все равно что лезть в бой, не имея оружия. И как безоружный не выстоит против воина с мечом, так толпа без вождя беспомощна перед дружиной с князем во главе.

– Вот оно как… повторилось… – пробормотал Сорога. – Кто же теперь… – Он поднял глаза на Альдин-Ингвара. – Кого же мы теперь…

– А никого. Что здесь будет дальше, решит мой родич Ингвар. А до тех пор, думаю, его брат Тородд станет здесь распоряжаться от его имени. Я посоветую ему оставить вас с Гудей на месте. Полагаю, вы справитесь. Вы ведь хорошо знаете все местные дела и здешних людей.

Этим Альдин-Ингвар напомнил Сороге, по чьей воле они с Гудей здесь оказались. Тот безучастно кивнул. Стало быть, холопкиных робят в князьях не будет. За два поколения княжеский род Зоричей у него на глазах ушел в Закрадье. Казалось бы, ему-то что? Он родился в Киеве, от матери – радимичской полонянки и отца – хирдмана Олега Вещего. По воле Ингвара Улебовича двенадцать лет назад очутился здесь, на Ловати, здесь женился, прижился, обзавелся детьми и родней… Кто он теперь был – радимич, варяг, зорич? Русь – одно слово. И эта русь, которой требовался весь простор между Варяжским морем и Ромейским, безжалостно выдавливала всех тех, кто торчал из земли, будто старый корень, и попадался ей под ноги. Когда готовят ниву, корни рвут из земли, чтобы не мешали пахать…

– Идет! Идет! – загомонили вокруг. – Вон она! Княгиня…

При виде женской фигуры возле Гуди бабы заголосили громче. Княгиня шла медленно и молчала. На ней был нарядный убор молодухи – веселая игра белого и красного цвета. Лицо ее под убрусом было таким же белым. Она не поднимала глаз, будто боялась взглянуть прямо перед собой.

Завидев ее издалека, Альдин-Ингвар медленно двинулся ей навстречу. Он еще не знал, что скажет ей. И даже что сделает. Уезжая из Киева после разговора с Эльгой, он рассчитывал, что ему поручено лишь заварить кашу, а расхлебывать ее будет Ингвар-старший. Но вышло так, что киевляне с ложками были за тридевять земель, а он уже выполнил поручение своего киевского родича и очутился перед полным котлом. Он расправился с соперником и добыл невесту, за которой его посылали. Но… отвезти дочь Сверкера в Киев? Именно этого Эльга стремилась избежать, да и сам он считал это неразумным. Но не брать же ее себе, в самом-то деле!

До женщины оставалось несколько шагов, а он не мог подобрать ни одного слова. Наверное, было бы проще, если бы он не знал ее раньше. Но Ведома и ее мать были добры к нему весной…

Знал раньше?

Альдин-Ингвар вдруг охнул, шагнул вперед и резким движением поднял подбородок потупившейся женщины. По толпе пролетел возмущенный крик.

– Ты кто? – сипло выдохнул Альдин-Ингвар и бросил быстрый взгляд на Гудю. – Ты кого мне привел, йотуна мать? Я тебя за княгиней посылал!

– Это княгиня! – растерянно, с обидой отозвался Гудя. – Чего, не нравится?

– Какая, йотуна мать, княгиня?

– Молчи! – Женщина протянула к нему сложенные ладони. – Я – жена его, Зо… Зоряна. Молчи, прошу тебя! Что хочешь делай со мной, только молчи! Не срами мертвого…

Она с трудом владела собой, у нее тряслись губы, ее била дрожь. Видно было, что она не плачет лишь от сильного потрясения – поначалу оно запирает слезы. А заодно и не дает дышать.

– Постой… – Альдин-Ингвар вгляделся ей в лицо. – Да я же тебя вроде видел…

– Видел, княже, видел! – Женщина быстро закивала. – У нас там… в Свинческе. Я там была, у… у княжны… Ведоми…лы.

– Но где княжна?

– Не зна…ю.

Взгляд поддельной княгини шарил по сторонам, она невольно дергала головой в ту сторону, где лежало тело Зоряна. Она больше не могла думать о чем-то другом.

От растерянности Альдин-Ингвар не сообразил, что еще сказать, и она отошла к телу. Постояла над ним, потом рухнула – молча. Обхватила изо всех сил стынущее тело, не боясь замараться в липкой крови, издала сдавленный звук, будто поперхнулась. Она хотела закричать, но не могла. Небо обрушилось и всей тяжестью лежало у нее на плечах, не давая вздохнуть.

Опираясь на копье, Альдин-Ингвар прихромал в княжью избу. Там ему промыли рану, наложили примочки с отварами трав, потом Тормод Гнездо взял иглу и шелковую нитку и стал шить.

Тело Зоряна перенесли в город, уложили в бане и предоставили заботам вдовы и прочих баб, а дружина победителя заняла его жилище. Гудя и Сорога взялись позаботиться, чтобы все шло тихо, к Тородду в Волховец спешно послали гонца с новостями.

Чуть не вся волость собралась к Зорин-городку, но внутрь почти никого не пускали. Только старейшин – они должны были засвидетельствовать, что князь действительно мертв. Тело, уже обмытое и одетое в нарядный красный кафтан, лежало в бане, рядом сидела юная вдова в вывороченной наизнанку одежде – «печальной сряды» она не успела приготовить. Старейшины, приходившие взглянуть на мертвого князя, на нее косились странно. Уже прошел слух, что княгиня «не настоящая», хотя в чем толком дело, никто пока не знал. Люди поняли, что Альдин-Ингвар не признал в Зоряновой вдове Сверкерову дочь, и слух о «русалке» обрел новую жизнь. Только теперь бабы запричитали, вспоминая сказания, в которых парень, женившийся на русалке, оказывался не жилец. Многие смотрели на «русалку» с неприкрытой злобой, виня ее в смерти князя; если бы не варяжские дружины, Нежанке пришлось бы плохо.

А победитель последними словами ругал хитроумного Сверкера, который перехитрил не только половину Пути серебра, но и самого себя.

– Обманула нас голядка! – воскликнул Тормод Гнездо, убедившись, что глаза его не подвели и в женах у Зоряна жила вовсе не та девушка, которую они рассчитывали здесь найти. – Вот, троллиха проклятая!

– Это что же получается – Зорян ни в чем не виноват? – заметил Добровой. – Если он не брал Сверкерову дочь, стало быть, за что его…

– Ты говоришь, она челядинка княжья! – подхватил Мирята. – А челядинок ему Ингвар брать не запрещал.

На лицах ладожской дружины отражалась растерянность. По дороге сюда ладожане готовились к битве, зная, что их вождь обязан покарать за обиду своего старшего родича. На месте оказалось, что обиды-то не было. Но выяснилось это слишком поздно.

– Помолчите! – хмурясь, прикрикнул Альдин-Ингвар. – Не путайте меня! Ну, обманула бы нас голядка. Но Сверкера она тоже обманула? И Зоряна? Почему Зорян от меня жену прятал, если она вовсе не Сверкерова дочь? Если она челядинка, почему боялся мне ее показать? Она же сказала – он не знал. До вчерашнего дня Зорян сам думал, что женат на Сверкеровой дочери.

– Уж не думает ли Сверкер, будто его дочь у Зоряна в женах живет? – хмыкнул Хранята.

Все загомонили.

– Он же клялся, будто не знает, где его дочь! – закричал Тормод. – Уж не правду ли сказал, хрен хитромордый?

Дружина засмеялась, а Альдин-Ингвар выразительно посмотрел на бывшего воспитателя:

– Как бы ты не оказался прав, мой мудрый друг!

– Я одного не уразумею – настоящая-то Сверкерова дочь где? – спросил Добробой.

– Хотел бы я это знать! – Прояснившийся лицом Альдин-Ингвар снова нахмурился.

– Если девка домой с Купалий не воротилась, стало быть… – начал Хранимир.

– Что? – Альдин-Ингвар выжидающе посмотрел на него.

– То, что у Сверкера и правда зять завелся. Но кто он такой – похоже, даже сам Сверкер не ведает!

После поединка и всех этих открытий у Альдин-Ингвара гудела голова. И только поздно вечером, улегшись наконец спать, он сообразил, чего же все-таки добился. Племенное княжение зоричей кончилось, на пути к объединению южных и северных владений Ингвара киевского стало еще одним препятствием меньше. И этим дядя полностью обязан ему. Между тем Сверкер таки дал повод Ингвару счесть себя оскорбленным, что тому и требовалось. Но невесты нет, и доставить ее в Киев невозможно. Тем выполнена воля Эльги, хотя это Альдин-Ингвар не мог зачислить себе в заслуги.

На ближайшее время вполне достаточно. И теперь он имеет полное право, отослав в Киев гонцов с новостями, вернуться домой и позаботиться о собственных делах.

– Княже! Там на причале варяг один, с Ловати приехал. Говорит, девку нашу привез.

В ответ раздался глухой стук – княгиня Гостислава уронила кринку на земляной пол гридницы.

– К-какую девку? – в один голос воскликнули она и Сверкер.

Смолянский князь только что сел за ужин и поднял первую чашу за богов и предков. За столами с двух сторон сидели его хирдманы и торговые гости, оказавшиеся сегодня в Свинческе. Еду уже подали, но все перестали жевать и уставились на князя. Даже приезжие знали, что не так давно у Сверкера бесследно пропала дочь-невеста.

– Сказал, какую украли у вас, – пояснил хмурый мужик, присланный с причала.

– Ты ее видел? – Сверкер даже привстал из-за стола.

– Видел мельком. Вроде с вашего двора девка.

Сверкер переглянулся с женой. У обоих были вытянутые лица. С Ловати? Уже два месяца они думали, что на Ловати живет их старшая дочь. Оба ждали вестей, особенно с тех пор как в том направлении уехал Ингвар ладожский. Но поверить, что об их дочери, смолянской княжне, кто-то может говорить вот так!

– Я… – Сверкер невольно шагнул вперед, будто хотел бежать на причал, но сообразил, что это никак невместно. – Что за варяг? Ведите сюда.

Он снова сел и постарался принять невозмутимый вид. Но даже не знал, как держаться, потому что совершенно не понимал, о чем и о ком идет речь.

Гостислава тоже лишь усилием воли удержалась на месте. В мыслях билось: воротилась Ведома! Княгиня не понимала, что означает это возвращение, не знала, как это вышло, но стремилась поскорее увидеть дочь. Все это время она была сама не своя. Княжьи дочери убегом замуж не выходят, и Гостислава была уверена, что хитроумие мужа доведет всех до беды.

Скрывая волнение, Сверкер пытался продолжать есть, но, взяв в рот кусочек жареной свинины, забыл, что надо его прожевать. Стремительно крепло предчувствие: что-то пошло не так. Мгновения тянулись, будто месяцы.

– Нежанка! – послышался где-то на дворе удивленный женский голос. – Нежанка, ты ли это?

– Она, правда! – загомонили там.

– Воротилась!

– А мы думали, тебя с княжною вместе лешии унесли!

– Откуда ж ты взялась! Будто с дерева слетела!

– Княжна-то наша где?

Гостислава вновь невольно встала и стояла, пока хмурый мужик средних лет с рыжей кудлатой головой – Гудя из Зорин-городка – вводил в гридницу молодую женщину во вдовьем уборе. Белый повой, синяя понева – даже Гостислава, знавшая Нежанку всю жизнь, с трудом признала бывшую свою челядинку.

– Здоров будь, княже! – Гудя поклонился, подойдя ближе. – И тебе, княгиня!

– Кто ты, добрый человек? – осведомился Сверкер.

То, что перед ним вместо дочери стояла челядинка, пока не проясняло дела. Гостислава побледнела еще сильнее, прижала руку к сердцу и наконец села – навалившаяся слабость не позволяла стоять. Убитый вид Нежанки навел ее на мысль, от которой в груди стало холодно, а по членам пробежала дрожь предчувствия страшной беды. Хотелось закричать, но крик колом стоял в горле.

– Гудмунд я, из Зорин-городка, Ингоря киевского человек. Вот, послание вам привез от Ингвара Акуновича, ладожского воеводы. – Гудя кивнул на женщину. – Была эта девка… Князь наш… ну, зоричей князь Зоремир Дивиславич эту девку… умыкнул с игрищ у вас тут… на Купалиях, как в гости ездил… и к нам привез. А теперь… как, стало быть, мы его схоронили… велел воевода Ингвар везти девку к вам назад, потому как ваша она…

Сверкер вцепился в подлокотники своего резного сиденья – это был давний подарок от Бёрна из Бьёрко еще его отцу, Олаву, – и встал во весь рост. Пристальным взором впился в опущенное, бледное лицо Нежанки, будто надеялся разглядеть-таки на нем черты своей собственной дочери.

– Умык… – начал он.

– Эту девку? – одновременно воскликнула княгиня. – Нежанка! Где княжна? Ты же с ней была!

– Нет, матушка. – Нежанка наконец бегло глянула на княгиню и снова отвела глаза. – Я не с ней была. Я ее на поляне оставила, где она сряду меняла. И больше я не видела ее.

– Где моя дочь? – обратился к ней теперь уже Сверкер, думая, будто чего-то не разобрал в ее ответе.

– Не знаю, княже. Не гневайся… – прошептала Нежанка, не смея взглянуть на него.

Поскольку Зорян умыкнул девушку не свободную, а челядинку, и никакого выкупа за нее не пересылал, Нежана по-прежнему принадлежала Сверкеру. Никто не мог распоряжаться ею без его воли, а главное, Альдин-Ингвару было важно показать Сверкеру: хитрый замысел провалился и принес одно унижение. Поэтому Зоряна сопровождала на тот свет другая молодая жена, такого же низкого происхождения, но принадлежащая только ему.

– Эту девку Зорян привез с Купалий? – слабым голосом спросила Гостислава у Гуди.

– Эту самую. – Гудя хмуро глянул на нее. – Сказал, жена его…

– Но где моя дочь? – повторил Сверкер, которому все казалось, что Ведома обязана быть где-то рядом и просто он почему-то ее не может разглядеть.

– Да он думал – эта! – Гудя потерял терпение.

Он сам уже после смерти Зоряна узнал, кого, по мнению покойного, тот раздобыл в жены. Зорян оказался не так виноват перед своим племенем, как теперь думали: он-то был убежден, что привез княжну старинного рода и наилучшую княгиню, какую только можно найти. Сорога с Гудей и негодовали, что у них под носом молодой князь пытался провести Ингвара киевского, и горько смеялись над тем, как судьба провела его самого. Они сами оказались обмануты дважды, и Гуде было очень стыдно.

– Постой, ты сказал, вы его схоронили? – вспомнил Ольмар. – Его – это… Зоряна?

– Так ведь убит он, – мрачно ответил Гудя. – А воевода Ингвар передать велел: Зорян, дескать, челядинку у вас украл, а он ее назад посылает, чтобы все было по закону…

По лицу Нежанки снова потекли слезы. Она было сжилась со своим горем, но теперь, попав в привычную с детства обстановку, ощутила его с новой силой. Была она желанной невестой, молодой женой, любимой мужем, была княгиней, а теперь – вдова горькая и челядинка безродная. Будто приснилось ей это все.

– Убит? – Сверкер едва верил своим ушам. – Кем?

– Сказал же я. Ладожским… Ингваром.

– Но почему, мары его возьми!

– Он знал. – Гудя бросил на Сверкера пристальный взгляд. – Ну, думал, что у Зоряна твоя дочь в женах.

Сверкер побледнел еще сильнее, на его высоком лбу выступил пот. За эти два месяца он сжился с мыслью, что его дочь – княгиня зоричей, ее муж – его союзник, и вместе они – сила, способная потеснить даже Ингвара киевского. И вот это все растаяло, как сон! Ни зятя, ни союзника, ни… Будто лез на высокую гору, уже почти уцепился за вершину – но сорвался и пребольно ударился задницей.

– К-как он мог это узнать? Зорян сказал ему?

– Зорян ничего не говорил.

– Ингвар видел ее? – спросил Сверкер, все еще думая про Ведому.

– Не видел. А Ингвар как приехал, едва с лодьи сошел, а уже начал бычить. Дескать, не возьму чашу от этих баб, позови твою жену, пусть она поднесет. А Зорян не хотел ее показывать. Мы тогда-то сами не ведали почему, а потом уж узнали, когда он Зоряна уложил, а она вышла… Он сам ее велел привести.

– Кого – ее? – Сверкер ничего не понимал. – Какой-такой он?

– Да княгиню нашу! – сорвался Гудя. – Вот эту девку, перед тобой стоит!

Постепенно Сверкер разобрался в положении дел. Да, Зорян привез с Купалий Нежану, и никакой Ведомы, никакой другой девушки при нем не было. Да, он назвал Нежанку княгиней. И прятал от Ингвара ладожского – понятно почему, раз считал ее дочерью Сверкера. А ладожане, приехав в Зорин-городок, ожидали найти там Ведому. И Альдин-Ингвар при виде Нежанки удивился, почти как сам Сверкер.

Сверкер сел и запустил пальцы в редеющие волосы.

Убит! Ингвар ладожский убил Зоряна – его, Сверкера, предполагаемого зятя! И то, что родство оказалось ложным, вовсе не оправдывало Ингвара в глазах Сверкера.

– Чтоб его мары придушили! – простонал Сверкер. – Негодяй! Мерзавец! Он стоял здесь передо мной, вел любезные беседы, а сам собирался убить моего родича, захватить мою дочь! Мне повезло, а не ему, только потому и не удалось…

– Сильно свезло, нечего сказать! – сквозь слезы отчаяния причитала Гостислава. – Где дочь-то наша? Где, батюшка? Куда ты ее-то подевал? Не мучь меня, скажи! И так два месяца себе места не знаю! Не сплю, не ем! Где она?

– Откуда он мог узнать? – Не слушая ее, Сверкер говорил сам с собой. – Кто мог ему сказать?

Он окинул взглядом людей за столом. Но лица и его хирдманов, и приезжих, и свинческих старейшин выражали одинаковое недоумение. Только у приезжих оно было приправлено любопытством, а у местных – тревогой.

Оглядывая эти лица, Сверкер осознал: никто не мог сказать. Никто не знал. Никто, кроме него и Зоряна. И Ведомы…

Подумав еще немного, он повернулся к жене:

– Это ты ему сказала?

– Кому?

– Ингвару, мара его возьми!

– Что я могла сказать? – в гневе закричала Гостислава. Тревога за дочь, которая вот именно сейчас будто провалилась сквозь землю, заглушила почтение к мужу. – Что я знала? Ты мне что-то рассказал? О судьбе моей дочери родной со мной посоветовался?

– Ты знала! Она сама рассказала тебе!

– И рассказала! Она-то мать уважает! Иначе я бы уж в петлю полезла от тоски! От тебя-то не дождешься слова доброго!

– И ты сказала Ингвару, где она? – Сверкер схватил жену за руку.

– Нет! С ним я и словом не перемолвилась. Да разве я хотела, чтобы… это вот! – Княгиня кивнула на Нежанку, с потерянным видом стоявшую возле стола. – Чтобы дочь моя овдовела, не успев приданое получить! Не зря же ты от Ингвара таился! Знал, что беда будет! А она тут как тут! Не знаю я, кто ему сказал! А знала бы – спросила б, где дочь моя! Может, хоть этот чародей ведает!

Сверкер снова сел и сжал голову руками. Ему сейчас не было дела до того, что на него смотрят десятки своих и чужих людей. С каждым мгновением ему становился яснее размер беды, и от этого сознания холодели руки и ноги. Ингвар ладожский вызнал о его замыслах побороться с киевским дядей и уже помешал, как смог. Зорян убит. Где дочь – неизвестно.

Может, она все же у Ингвара? Сверкер вскинул глаза на Гудю и вспомнил: тот уже заверил, что другой девушки Зорян не привозил. Значит, и в руки Ингвара Ведома попасть не могла.

Сверкер смотрел на молодую женщину, невольно разрушившую его замыслы. Накатило желание немедленно удавить ее своими руками. Но не было сил ни шевельнуться, ни сказать хоть слово.

– Подойди сюда, – слабым голосом позвал он наконец, отдышавшись, так что Нежанка даже не сразу расслышала. – Ты знала о том, что Зорян должен был увезти княжну?

– Нет, княже! Кабы знала, я бы сказала ему тогда… что это не я.

– А почему не сказала? – Тут Сверкер немного пришел в себя и закричал, так что она в испуге отшатнулась: – Почему ты, стерва, не сказала ему, кто ты такая!

– Он не спрашивал! – Нежанка с трудом говорила от слез. – Я хотела… он не давал. Твердил: молчи, я не должен знать… И людям своим сказал: я, дескать, не знаю и знать не хочу, какого она отца-матери дочь, я ее по… полюбил…

Больше она не могла говорить от рыданий, вспоминая свое внезапно свалившееся на голову и так же внезапно разбитое счастье. Но Сверкер уже все понял. И со всей силы хватил кулаком по столу. Сам виноват! Он сам велел Зоряну не расспрашивать девушку, чтобы потом тот мог подтвердить случайность их союза. Но как этот чурбан березовый мог перепутать княжну с ее служанкой?

Впрочем, теперь уже не важно. У Зоряна больше не спросишь, упущенного не вернуть. На Ловати водворится Тородд из Волховца, вместо верного союзника на северных рубежах теперь будет сидеть соперник и враг.

Важным оставался только один вопрос.

Где Ведома?

Часть четвертая

В начале осени сильно занемогла Уксиня. Ее с молодости мучила злая грызь в животе, или «голодная грызь», как она это называла. По весне и осени в ее тело вселялся злобный, жадный до еды и причудливый дух: он вечно хотел есть, иначе терзал верхнюю часть живота жестокой болью. Часто он по ночам заставлял женщину вставать и искать, чем перекусить. Эти ночные поиски нагоняли жуть на домочадцев: дети и даже муж натягивали одеяла на головы, заслышав в темной избе знакомые уже шаги «голодной грызи». Ее не раз уже пробовали гнать, и она уходила, оставляла жертву в покое на все лето или зиму, а то и на пару лет. Особенно грызь не любила свиной нутряной жир и барсучий жир: Краян, а потом его сыновья постоянно выискивали в лесу барсучьи норы. Глотая в день по ложке вонючего жира, Уксиня делала свое тело таким неприятным обиталищем для грызи, что та с отвращением покидала его. Но каждый раз, проветрившись, упорно возвращалась.

Зная травы, Уксиня делала себе отвары подорожника и шиповника. Краянова мать, пока была жива, поила невестку разведенной в воде глиной «с шепотком», но у самой Уксини так нашептать глину после смерти свекрови не получалось.

С годами грызь томила все сильнее, а последняя жатва подорвала силы большухи. Свиной жир, мед с простоквашей, отвар подорожника уже не помогали. По обычаю, Уксиня первой выходила на каждую делянку и сжинала первый рядок, а дальше уступала место невесткам. Обычно большуха ложилась на кошму, расстеленную на краю поля, и следила за их работой, то и дело отхлебывая молока из кринки или съедая комок творога.

Крайний ряд, ближний к себе, Уксиня выделяла Перепелке и давала ей наставления. Равданова молодуха была сильной, гибкой и выносливой, но это была первая в ее жизни жатва, и ей приходилось учиться этой женской премудрости – принимать роды матушки-земли. Когда вечером отправлялись домой, Уксиня шла, опираясь одной рукой о клюку, а другой на Перепелку. Невесть откуда взявшаяся молодуха пользовалась ее расположением, на что старшие невестки смотрели косо. «И тощая-то, будто щепка! – негодовала вторая невестка, Шумилиха, сама баба весьма дородная. – Сама как грызь – что ни съест, куда девается?»

С середины жатвы Равдан с женой жил у матери: той уже требовалась постоянная женская помощь по хозяйству. Прочие невестки часто забегали по вечерам, приносили готовую еду, занимались скотиной, но Перепелка ходила за свекровью по ночам, и этой чести никто у нее не оспаривал. Трудно было после жатвы не высыпаться, а вместо этого кормить «голодную грызь». Причем жадность к еде злобного духа сопровождалась рвотой – этим боль в животе Уксини облегчалась, так что порой она просила невестку заварить ей корень копытня.

Перепелка оказалась ловка в обращении с травами: она разбиралась в них немногим хуже самой Уксини и прекрасно умела делать отвары и настои. В такие юные годы это редкость, и по гнезду Озеричей пополз слушок, что Равданова молодуха – русалка. От работы днем и недосыпа ночью она сделалась бледна и похудела, но не жаловалась. Равдан жалел ее, утешал, уверяя, что после Дожинок злая грызь уйдет, как уходила уже не раз. И обещал привести Ведьму-рагану, чтобы та выгнала злобный дух прочь, если к началу павечерниц тот не уйдет сам.

Однако в этот раз грызь вцепилась в жертву крепко. С каждым днем Уксиня все больше слабела. Ей все время хотелось есть, ибо еда была первым средством от боли; однако злая грызь вскоре извергала съеденное и все начиналось с начала. Уксиня худела на глазах, лицо ее сохло, кожа туго обтягивала скулы, «прямо покойница», как шептались невестки. Недавно еще весьма бодрая женщина, она за время жатвы постарела лет на десять.

Ведома очень жалела, что по возрасту не может заговаривать свекровь. Уксиня относилась к ней лучше, чем другие женщины, и Ведома ожидала, что без свекрови ей придется труднее.

А еще ей очень хотелось сделать для Уксини руническую палочку. Это она, благодаря бабке Рагноре, умела делать не хуже, чем травяные отвары. Но боялась. Если что-то подобное найдут… даже не хотелось думать, что тогда будет. Варяжской ворожбе славяне и голядь не доверяли, а к тому же этим она выдала бы себя. Верит Уксиня на самом деле в русалку или нет, но варяжские руны та уж никак знать не может!

Впрочем, все это – руны, заклятья, бабка Рагнора, даже мать и отец – теперь, всего пару месяцев спустя, вспоминались Ведоме так смутно, словно чья-то чужая жизнь. Будто не сама она пережила все это не так давно, а только слышала в каком-то пересказе о какой-то другой девке, дочери князя и внучке колдуньи. Очутившись нежданно-негаданно замужем, Ведома почувствовала себя другим человеком. А еще вернее, лишь половиной существа, в котором целое она составляла вместе с Равданом. Чем дальше, тем больше он ей нравился, и даже за полдня она успевала по нему соскучиться. Под вечер она то и дело норовила выглянуть, посмотреть на тропу со стороны полей – не идут ли? Его рослая фигура издалека бросалась ей в глаза, и внутри пробегала теплая дрожь, в груди вспыхивала радость. Ее радовало наступление ночи, дававшей возможность провести вдвоем с мужем так много времени, и даже тяжкая обязанность вставать к свекрови делалась легче благодаря его присутствию. Ведома старалась не разбудить мужа: ей достаточно было знать, что он здесь, рядом. А когда оглядывалась на него, это придавало ей сил. Не так уж страшно, что приходится ходить за его матерью, если теперь у нее есть он. И Ведома вовсе не скучала по прежней жизни.

Только при мысли о собственной матери на нее накатывала грусть. Обычные молодухи хоть иногда к матерям в гости бегают, а ей и того не суждено. Не так здесь и далеко – за день добраться можно. Но она понимала, что показываться в Свинческ, как и попадаться на глаза кому-то из отцовых людей, в ближайшие годы ей не стоит. Вот когда у нее будет уже двое-трое детей и она станет уже совсем не годна как невеста, может быть, ей удастся повидаться с матерью и добиться хоть какого-то прощения от отца. Хотя отец наверняка сочтет, что она его опозорила, и отречется от нее.

Но так ли она виновата, что не захотела стать зернышком между двух жерновов: отцом и Ингорем киевским? Или она должна была принять свою судьбу, раз уж родилась таким зернышком, и позволить играть собой?

Закончилась жатва, начали возить снопы. Именно муж, как ни странно, принес Ведоме первые вести о ее собственной матери.

– Видели на реке мужиков одних, – рассказывал Равдан как-то вечером, вернувшись с поля. – Из Свинческа.

– И что? – Ведома, собравшись взять горшок с печи, поспешно обернулась.

– Говорят, у князя в доме кутерьма какая-то.

Ведома покосилась на Краяна. Сердце гулко забилось. Она волновалась, не случилось ли в родном доме чего худого, и боялась, не скажет ли муж сейчас что-нибудь такое, что ее разоблачит.

– Какая же кутерьма? – хмыкнул Краян, берясь за ложку, и со значением взглянул на сына: – Опять ограбили его, что ли?

– Да вроде того! Только уже не… Ну, привезли с Ловати челядинку с его двора, говорят, зоричский князь весной ее украл. А мы-то думали, он княжью дочь умыкнул!

Ведома уронила горшочек, в который собиралась набрать воды для отвара. Хорошо хоть, кашу успела поставить на стол! Равдан не рассказал ей о том, что услышал от Лютояра во время сенокоса. Ведь если он скажет, что товарищ зовет его отбивать похищенную княжну, жена огорчится и будет отговаривать. Еще не зная, придется ли куда ехать – до становления зимнего пути еще далеко! – Равдан предпочел избежать ненужных разговоров.

– Кто это – вы думали? – Краян нахмурился и перестал есть. – Откуда вам такое знать?

– Побрательники мои лесные рассказали. Кто-то из них видел будто, как зоричи девку увозили. Вроде, думали, княжна.

– Так что же ты молчал? Князь с ног сбился, искамши…

– Да не она же оказалась! Я, батя, про что говорю? Приехал варяг с Ловати, привез челядинку с княжьего двора. Говорит, ее зоричи украли. А теперь ладожане их князя убили и девку назад прислали. А княжна так и не объявилась. Говорят, княгиня захворала с тоски.

Ведома стояла спиной к домочадцам, черпая воду из ведра. Хорошо, что сейчас никто не видел ее лица. Челядинка с княжьего двора – кто это? Выходит, Зорян и правда увез кого-то, кого посчитал дочерью Сверкера? Именно поэтому ее и не искали? Озеричи жили вблизи волока, и хотя сама весь стояла поодаль, новости от проезжающих доходили сюда довольно быстро. Были слухи, будто князь ищет свою дочь, но к Озеричам никто из его людей не приближался. Это показалось Ведоме странным, но тут же она сообразила, в чем дело. Ведь отец думал, будто ее увез Зорян, и нарочно не велел искать на том пути, где ее и правда могли видеть.

Княгиня захворала! Наверное, думала, что Ведома уехала на Ловать, как и предполагалось. И захворала теперь, когда выяснила, что Зорян увез вовсе не ее.

Весь день Ведома была сама не своя, не зная, что делать. Хотелось повидать мать, но как она отпросится из дома – от больной, неходячей свекрови, в самую горячую пору жатвы? И думать нечего. И как бы она пришла в Свинческ, где только ее и ждут? Была надежда увидеть Гостиславу хоть издали на пирах Дожинок, затерявшись в толпе молодух, но придет ли княгиня, больная?

Равдан тоже ходил хмурый и ничего не заметил: у него появились свои заботы. Выходит, ехать отбивать у Зоряна княжну не придется: Зорян убит, да и не было у него княжны. Но где теперь Лютояр думает ее искать? И думает ли? Может, теперь она и не нужна ему, раз Зорян не будет наследником Сверкера?

Домашние дела тоже радости не добавляли. Жатва шла хорошо, с погодой везло, но Уксине день ото дня становилось хуже. Приступы боли и рвоты учащались. Ведома уже не ходила на поля: Уксиню нельзя был оставлять одну. Боль отдавалась в пояснице, то под одной лопаткой, то под другой, то между ними. Ведома только и делала, что готовила для нее кисели из овсяной муки и свежих ягод, творог, вареную рыбу и курятину, однако после еды Уксиню тошнило, и приходилось выносить лохани. Ведома поила ее молоком, отваром подорожника и шиповника. Но видно было, что эти две травы, по-своему очень сильные, не справляются с вконец озлобившейся грызью. Надо было звать товарищей им на подмогу.

– Есть отвар двенадцати трав от такой грызи, меня бабка научила, – решилась предложить Ведома. – У тебя зелия много запасено, я там почти все нашла.

– И что там? – спросила Уксиня, отметив, что у русалки тоже есть бабка.

Грустно было домочадцам слышать, как слабо звучит голос этой женщины, когда-то двумя словами остановившей драку здоровых мужиков!

– Хвощ, нивянка, ужалец, сушеница, полынь, покраинка, шиповник, подорожник, зверобой, русальница, тысячелистник, волчье ушко.

– Русальница? – удивилась Уксиня. – Я не ведаю такой травы.

– Она здесь есть, за Толимовым логом растет. Собирать ее нынче поздно, но можно к Ведьме-рагане сходить, может, у нее запасено.

Это был первый раз, когда Перепелка упомянула хоть кого-то из собственной родни. Уксиня привыкла считать, что человеческая жизнь невестки началась той купальской ночью, и старалась не задумываться: когда невесток в роду два десятка, о каждой думать – голова распухнет. Порой, когда она ночью не могла заснуть от боли, неслышно ступающая белая фигура невестки казалась ей посланницей из Нави, пришедшей забрать ее туда. А с другой стороны, было спокойнее: если хоть кому-то под силу уговорить судьбу еще немного продлить нить ее жизни, то разве что невестке-русалке. Глядя на то, как стойко молодуха переносит свои заботы, как преданно ходит за ней, будто за родной матерью, не выказывая досады и стараясь скрывать усталость, Уксиня и правда порой думала, что в Перепелке есть нечто нечеловеческое. А может, ей просто хотелось в это верить, зная, что человеческие силы ей уже не помогут.

Уже потом Ведома сообразила, что пошла на риск, упомянув Ведьму-рагану. Если ее саму и послали бы туда… как знать, к чему бы это привело? Ведь Еглута с ней знакома! И станет единственным на свете человеком, точно знающим, где находится пропавшая княжна. За это Сверкер отвалит гривну серебра. Но ведь Еглута имела свои замыслы насчет ее судьбы, и теперь они стали несколько доступнее.

Однако волновалась Ведома напрасно: Уксиня не собиралась отпускать от себя невестку, а Равдан, услышав, что есть дело до Ведьмы-раганы, охотно вызвался к ней сходить. Уже возили снопы, и в этот раз он вернулся злой, в порванной рубахе и с большим кровоподтеком на скуле. А за ним пришел стрый Немига – жаловаться. Оказалось, прямо перед овином Равдан побил его сына Боряна и еще отвесил лещей Чурине с Овсенцом, которые полезли вступиться за старшего брата.

– Вдарил я ему в глаз и еще вдарю! – Злой Равдан и не думал отпираться. – Если еще худое слово про мою молодуху скажет! За своей пусть последит!

– Про Перепелку? – удивилась Уксиня. Ей было легче, и она сидела на своей лавке. – Да она тут весь день, у меня на глазах. И ночью тоже. Где ей шалить? Что они там придумали?

– То-то и дело! – горячился обиженный за сыновей Немига. – Весь день она с тобой! И сколько живем, никогда еще грызь тебя так люто не терзала, как в этот год! А какая тому причина?

– Какая? – слабым голосом спросила Уксиня. – Ты ведун знатный, ведаешь, поди?

– А вот она и есть! – Немига кивнул на Перепелку, застывшую у печки с горшочком для отвара подорожника в руках. – Она пришла из лесу – кто она такая, какого роду? Никто не весть! Спрашивают – молчит. Правильно бабы говорят: русалка она, нежить! Вот и из тебя жизнь твою тянет!

– Да мать с той поры грызь грызет, как она сама замуж вышла! – возразил Лепеня, третий сын Уксини. Вечером после поля все сыновья приходили ее проведать. – Радохиной молодки в те поры на свете не было!

– Не было? А ты почем знаешь? Они, русалки, тыщу лет живут! Она молодой только прикинулась! А сама небось…

Невестка молча стояла в углу, сжимая в руках горшочек. Рослая, худая, с тонкими руками, в полутьме избы она и правда казалась гостьей издалека. На лице ее отражалось только утомление. И все же нельзя было не признать: что-то трудноуловимое отличало ее от прочих Озеричей.

– Да, это бабы говорили… – неохотно подтвердил старший, Честомил.

– Бабы ваши смерти моей желают, – проговорила Уксиня. – На укладку мою зарятся. Боятся, что я все мои поневы одной Перепелке отдам. Вот и наговаривают на нее. А вы им скажите, чтоб умолкли. Я бы сама сказала, да видеть не хочу никого. Мне бы только покою…

– Конечно, укладка… – проворчал хозяйственный Честомил. – Она в чем из лесу пришла? Да почти ни в чем! И если она ничего в приданое не принесла, какое же ей наследство?

– Не торопись, сыночек, пожитки покойного на сороковой день делят, а я еще не померла, – Уксиня усмехнулась и продолжала, движением руки велев сыну замолчать. – Она от меня смерть наглую отгоняет, и я ее в обиду не дам. Так и скажите своим бабам. Твоя, Честеня, баба умеет отвар двенадцати трав от грызи делать? Вот то-то же. Киселя сварить толком не умела, как ее привезли.

– Так чего же – мои парни так и останутся побиты? – возмутился Немига.

– А ты чего хотел? – засмеялся Краян. – Их было трое? А Радоха один? Если он один троих поколотил, мне его наказывать за это? Твоим еще добавить надо, чтобы ртами не хлопали!

Когда обиженный Немига ушел, Уксиня подозвала Равдана и слабо потрепала по руке:

– Молодец, сынок! Коли выбрал себе жену, так не отступайся, что бы там злыдни ни брехали про нее. А завтра на поле не поедешь – пойдешь к Ведьме-рагане траву-русальницу просить.

Прикосновение ее вялых пальцев было едва заметно. Равдан, без колебаний выходивший один на троих, метнул на жену испуганный и молящий взгляд. Против злой грызи его сила и храбрость были бесполезны, и спасти его мать могла только она – неведомо откуда взявшаяся жена. Он любил ее саму по себе, но ради ее заботы о матери был готов подраться хоть со всеми братьями рода Озеричей, сколько их расселось в шести гнездах близ волока.

Ведома подавила вздох. Выходило, что не в добрый час они с Равданом встретились: ее мать больна от тоски разлуки, его мать помирает у нее на руках из-за «голодной грызи». А что будет, когда помрет? Она не верила, что Уксиня поднимется, хотя и молчала об этом. Если бабью болтовню о ее вине поддержат мужики, изгнание – это еще самое мягкое, что ее может ожидать. А то ведь в реку бросят – вернут обратно, откуда взята. Спасибо, батюшка водяной, нам твоя дочь не пригодится…

– Не бойся! – Равдан обнял ее. – Я мою жену никому не отдам. Не хотят с нами жить – уйдем, без них обойдемся. А от тебя я никогда не откажусь.

В его серых глазах отражалась непреклонная уверенность и решимость стоять за свое до конца. Родимого пятна, давшего ему имя, при открытых глазах было почти не видно; но вот он моргнул, и словно мигнул еще один глаз – цвета запекшейся крови. Это производило зловещее впечатление, и не зря бабы в последние месяцы чаще говорили, что, мол, Краянов меньшой сынок от рождения злой судьбой мечен, вот и привел злую судьбу. Но Ведома почему-то верила, что этой меткой судьба указала ей именно того, кому она предназначена. И даже эта метка нравилась ей, казалась красивой, а так бывает, только если встретишь настоящего суженого. А что родичи мужа молодуху не привечают – эка невидаль! Это еще с тех времен идет, когда перестали на сестрах жениться, а всякая девка, взятая со стороны, казалась русалкой, лешачихой, навкой…

Нет, Ведома не жалела о той купальской ночи! Когда она видела Ингвара ладожского, голядина Коригайлу, Зоряна или прочих охотников взять ее замуж, с ней не происходило ничего подобного – не делалось тепло на душе, не возникало ощущения близости, общности с этим парнем, которого она знает так недолго, но уже так хорошо. Стоило ей обнять его, как тревога и страх уходили. Появлялось чувство уверенности: вдвоем они справятся с чем угодно! Пусть даже придется жить отдельно от рода – Ведома была готова к любым трудностям, лишь бы оставаться с Равданом. Никогда раньше, будучи дочерью смолянского князя и ученицей могучей колдуньи Рагноры, не чувствовала она себя такой сильной, как теперь, когда стала женой всего лишь младшего сына озерского старейшины. И ни тяготы ухода за свекровью, ни даже недоброжелательность других женщин и косые взгляды мужчин не могли заставить ее пожалеть о своем выборе.

Поручение к Ведьме-рагане пришлось Равдану очень кстати. Он давно жаждал повидаться с Лютояром – с тех пор как узнал, что Зорян увез не дочь Сверкера и отбивать ее не нужно. Отпущенный отцом на пару дней, он зашагал прямо в лес: сперва знакомыми угодьями, где Озеричи брали грибы-ягоды, потом более дикими местами, куда бабы и детишки не забирались, а только мужчины ездили за дровами.

К концу дня он тайными тропами добрался до Волчьей поляны на краю оврага, где стояли две избушки стаи – так хорошо ему знакомые и такие непривычные среди летней зелени. Но Лютояра на месте не оказалось, лишь Ворона сидел «на хозяйстве», ожидая возвращения побратимов с лова. Тогда Равдан отправился к избушке Ведьмы-раганы.

Пока добрался, почти стемнело. Зато здесь же обнаружился Лютояр и очень ему обрадовался.

– Давно хотел к тебе идти! Слышал, что в Свинческе творится?

– Ты про что?

– Ну, что у зоричей не Сверкерова дочь была?

– Слышали на волоке. Так это правда?

– К моей матери княгиня приходила.

– Княгиня? – удивился Равдан. – Приходила к твоей матери?

– Они давно знаются, еще с тех пор как мы с матерью в Ольшанске жили.

– А! – Равдан вспомнил, что его друг родился в семье Велеборовичей, а значит, в давнем знакомстве его матери с княгиней ничего удивительного нет: они свойственницы. – Слышно, княгиня захворала.

– Она еще до того приходила. Сразу, как им девку привезли.

– Какую девку-то?

– Нежанку, челядинку, что княжне служила. И где княжна – она тоже не знает! Видела ее в последний раз на поляне, как сухую сряду ей принесла. А сама ушла и на Зоряна наскочила. Он и решил, что княжна – она.

– Нежанка! Вроде помню ее, красивая была девка. Немудрено обознаться! – Равдан усмехнулся. – Стало быть, и она не знает, где княжна-то?

– И она не знает. Потому княгиня к моей матери и ходила – может, хоть Ведьма-рагана проведала.

– И что?

– А ей откуда? И про Зоряна ведь я ей сказал, – мрачно сообщил Лютояр. – Гадать пробовала: говорит, близко где-то Сверкера дочь, родная земля ее носит. Да и все.

– И что теперь?

– Что «что»? Вы там у себя на волоке не слышали чего?

Равдан покачал головой:

– Уж если Ведьма-рагана не знает, нам-то откуда? Мы в воду глядеть не умеем.

– Твоя мать умеет.

– Помирает моя мать, – с досадой ответил Равдан. – Не до того ей, чтоб княжьих дочерей в воде глядеть. Я ради нее и пришел. Нет ли у тебя такой травы – русалицей зовется? – обратился он к самой Еглуте. – Моей матери от злой грызи заваривать.

– Русальницей, – поправила Ведьма-рагана и кивнула: – Есть немного. – Только я не слыхала, чтобы от «голодной грызи» ее пили.

– Ее не одну, а двенадцать трав с нею вместе.

– Пойду посмотрю.

Еглута ушла. Всю весну и лето собирая зелия, она набирала так много, что хранить их в избе становилось невозможно. Под них была отведена особая «травяная клеть» – избушка без печи, где все балки были сплошь увешаны связанными высушенными пучками. На полках тесно стояли перевязанные лоскутами горшки, берестяные туеса и лыковые короба, где хранились истолченные или резаные коренья. В больших дощатых укладках лежали льняные мешки, помеченные для памяти шерстяными тесемками разного цвета. Только сама Еглута могла в них разобраться – или такая же умелица, способная различать сухие травы по запаху.

– Я еще у Рыси был на днях, – добавил Лютояр, когда мать вышла. – У них в гнезде еще хуже того говорят…

– Чего – хуже? – Равдан очнулся от тяжелых мыслей о матери.

– Его отец недавно в Свинческе был. Там говорят, что княгиня не просто так хворает.

– По дочери тоскует?

– Да еще хуже того! Говорят, Сверкерова старуха покойная ходит к ней.

– Чего? – Равдан вытаращил глаза.

– Помнишь старуху? Ну, в могиле…

– Еще бы не помнить! – откликнулся Равдан, хотя в мыслях его мелькнул при этом образ не столько Рагноры, сколько варяжского топора с узорным обухом.

– Вот, она. Говорят, каждую ночь приходит и возле постели стоит. И так еще рукой показывает – пойдем, мол. Хочет невестку с собой увести. А зачем ей, чего надобно – никто не ведает. Сам князь пробовал с ней говорить – она ему не отвечает. Князь сказал: была бы его дочь, бабкина любимая выученица – с той бы она стала говорить. А так пропадет и княгиня наша! Жалко, все же она мне родня, – вздохнул Лютояр.

– Чудные дела! Как померла эта бабка проклятая, так никому с тех пор покою нет!

– Померла! Мы же с тобой руки приложили.

– Да ну тебя!

Пока Ведьма-рагана искала траву-русальницу, окончательно спустилась ночь, пошел сильный дождь. Дико завывал ветер, ломал ветки, нес тучи палой листвы. Несмотря на всю тревогу, идти сквозь бурную ночь, и без того усталому после целодневного пути, было нельзя, и Равдан завалился спать.

Утром он отправился в путь на самой заре, едва стало видно, куда ступаешь. Но до дому добрался только к концу дня.

– Да где же тебя носит! – воскликнула выбежавшая ему навстречу Толинежица, Шумилова баба, будто родичи и не знали, куда его посылали.

– Чего там?

– Мать плохая совсем! Еще вчера как затеяла помирать! А дождь дождит, ветер воет, страх! Скрючило ее совсем, все хуже и хуже, уж не ест, не пьет, слова не молвит! Только тебя зовет!

Когда Равдан бегом ворвался в родительскую избу, та оказалась битком набита родней. Здесь были все четверо братьев с женами, два отцовых брата и сестра со старшим сыном. Уксиня лежала, скрючившись и часто дыша. Вчера злая грызь вдруг взъярилась и вцепилась в верхнюю часть живота. «Будто ножом ударила», – как успела она прошептать Перепелке.

Ведома заварила ей ивовую кору и прострел-траву, чтобы облегчить боль, но помогали они мало, да и то Уксиня едва могла глотать. Боль быстро распространялась по всему животу, ставшему твердым, будто дерево. Бледный лоб Уксини был залит холодным потом, Перепелка то и дело его вытирала.

Прошел слух, что большуха помирает. Все близко живущие родичи сбежались к Краяну, благо снопы уже свезли и можно было позволить себе передышку. Но что толку от них? Уксиня уже никого не видела и не узнавала. Только полувнятно прошептала несколько раз имя младшего сына. То ли надеялась, что он принесет ей от Ведьма-раганы чудодейственную траву-русальницу, то ли хотела попрощаться.

К ночи, как загуляла непогода, ей стало полегче: боль поутихла, она смогла немного расслабиться и от облегчения даже чуток повеселела. Родичи тоже перевели дух, разошлись по избам ужинать и спать. Теперь Уксиня хотела пить, и Ведома опять поила ее отваром ивовой коры. Боль почти совсем ушла, будто сама грызь устала терзать свою жертву, только сердце билось, словно сумасшедшее. Тем не менее Уксиня заснула, и Ведома задремала, сидя на дальнем конце лавки и прислушиваясь к оконцу, не идет ли Равдан. Но нет – стемнело, полил дождь. Уж лучше ему переночевать у Еглуты, не мокнуть осенней ночью… Но так тоскливо было сидеть одной рядом с умирающей, слушая холодный вой ветра за оконцем и думая, что, быть может, и ее собственной матери сейчас так же худо…

Утром, вопреки надеждам, Уксине вновь стало хуже. Ее мучила страшная жажда, но выпитое немедленно извергалось назад. Навалился жар, кожа сделалась влажной и липкой. Когда началась тяжкая икота, бабы принялись подвывать: все, помирает большуха!

Потом Уксиня впала в беспамятство. Родичи подходили прощаться, но она не отвечала. Поставили рядом лохань с водой – умыться отходящей душе, – положили «дедово» полотенце. Не раз думали, что больная наконец отошла – но нет, она все еще дышала, холодными слабыми пальцами держась за руку Перепелки. Стонала из последних сил, всхлипывала, почти не шевелясь, чтобы не усилилась и без того нестерпимая боль, но никак не могла умереть.

Открыли настежь дверь, отволокли все оконца. Бабы ревели вполголоса. Никто уже не верил, что большухе полегчает, хотели только, чтобы поскорее отмучилась. Мужики меж собой толковали вполголоса, пора ли проделывать прореху в крыше и где это лучше сделать.

– Равдан… – шептала иногда умирающая, но Ведома скорее угадывала это имя по движению ее запекшихся губ, чем слышала.

Бледная, как сама смерть, Уксиня лежала на боку, все так же скрючившись. Глаза ее запали, черты заострились – Марена уже набросила на нее свою темную пелену, никакой надежды не осталось.

На скрип двери все обернулись и при виде Равдана переменились в лице. Перепелка привстала и наклонилась к Уксине:

– Он пришел!

Иди! – Она кивнула Равдану на мать. – Звала тебя.

Равдан подошел, взял выпущенную Перепелкой руку Уксини и наклонился. От вида ее лица пробрала дрожь: так выглядят покойники, но не живые люди. И рука с тонкими, высохшими пальцами была холодна, будто у мертвой. Даже мелькнула жуткая мысль: она уже умерла, и душа лишь бьется внутри мертвого тела, не находя пути наружу…

– М-матушка! – севшим голосом окликнул он. – Вот он я, пришел. Ты меня звала?

Уксиня вдруг повернула голову и распахнула глаза. И этот тусклый взгляд с полумертвого лица показался таким жутким, что Равдан едва не отшатнулся. Холодные пальцы с неожиданной силой стиснули его руку, и тут ему стало страшно. Казалось, сейчас она утянет его за собой туда, за ту черту, до которой оставался всего шаг.

– Тебе… – прошептала она.

– Что? – Не расслышав, Равдан наклонился ниже. – Что – теперь?

– Тебе отдаю…

И вдруг хватка ослабла. Веки дрогнули и застыли.

– Померла, – выдохнул кто-то рядом.

Краян протянул дрожащую руку и попытался закрыть жене глаза. Но не получилось, тогда он махнул рукой двум старшим, чтобы помогли выпрямить тело и уложить как следует, на спину. Обадевший Равдан не принимал в этом участия: его рука все еще была соединена с мертвой рукой матери, как будто он не мог освободиться.

Бабы вокруг принялись за причитание. Беседица, жена Честомила и старшая невестка Уксини, пролезла к самой лавке, припала и начала заливаться:

Ты моя ли родная свекровушка!

Ты куда да сподобляешься?

Ты куда да снаряжаешься?

Ты не в гости да не к праздничку,

А в безвестную сторонушку,

Во неузнанну окраинку…

Равдан отошел в угол и там наткнулся на Перепелку.

– Что она тебе отдала? – шепнула та.

– Ничего… – обалдело прошептал Равдан, еще не веря в непоправимость случившегося.

– Ты ничего не приметил?

– Нет… Только будто… ветерком повеяло, да и все. Что ты так смотришь на меня?

– Она могла отдать тебе одно из двух. Или удачу рода, и тогда это хорошо. А если…

– Что – если?

– Если у нее были духи в услужении и она отдала их тебе…

– Какие, к лешему, духи? И что тогда?

– Тогда нам здесь, с людьми, точно не жить!

Тело Уксини перенесли в баню, там обмыли, одели в смертную сряду и положили на лавку. Женщины по очереди сидели при ней и причитали, мужчины готовили краду. Отроков разослали звать дальних родичей на поминальные трапезы. В том числе звали родителей и братьев взятых к Озеричам невесток.

– Ну, а за твоими куда посылать? – спросила Беседица у Перепелки. – Все же свекровь твоя померла, надо ее уважить.

Ведома молчала. Она не могла сказать, что за ее родными надо посылать в Свинческ, на княжий двор.

– У меня… никого нет, – тихо ответила она. – Была бабка, она рано весной умерла.

– Была бабка? – Беседица взглянула на нее с подозрением. – А чьих вы были-то?

Опять молчание. Велеборовичи мы по матери, а еще из рода Харальда Прекрасноволосого и Инглингов по отцу. Но этого Ведома не могла сказать Беседице, которая никогда в жизни не слышала этих имен.

– Не знаю, – сказала она наконец. – В лесу жили. Никого больше я не видела. бабка не говорила.

– Уж не лешачиха ли твоя бабка? – сурово нахмурилась Беседица. – Добрые люди без родни не бывают.

– Оставь ее! – поморщился Краян. Только ему сейчас не хватало бабьих свар. – Почему – не бывают? Укся во младенчестве осталась почти без родни, когда всех их варяги угнали, ее мать одна с детьми осталась. Может, и здесь угнали. Или померли все. Не бывает, что ли? Чего ты впилась в нее клещом? За поневы материны переживаешь? Так ей они велики, ее в одну поневу Уксину всю три раза умотать можно.

Беседица отстала, но смотрела все так же недобро. А теперь она сделалась большухой, и Ведоме приходилось от нее получать работу и выполнять поручения. И сидеть без дела ей не пришлось: войдя во вкус, Беседица только знай распоряжалась. Десять лет она кланялась Уксине, теперь пришел ее черед принимать поклоны.

– Если есть у тебя, девка, родня какая, ты бы лучше сказала, – заметил как-то Краян. Он был человеком не злым и против младшей невестки ничего не имел, к тому же был ей благодарен за заботы об Уксине. – Я так разумею, тебя родные за кого другого по осени ладили отдать, а тут мой парень подвернулся… – Отец глянул на Равдана. – Он и того… Парень-то видный. Немудрено, что девка ума лишилась.

– Меня хотели в другое племя отдать, – неохотно ответила Ведома, вспомнив Зоряна.

– Ну, на Купалии всякая свадьба – богами благословлена, тут разговору нет. Женились – живите. А все же послать бы к твоим, а то бабы не уймутся. Пусть увидят, что не русалка ты никакая, тогда и утихнут.

– Нет, батюшка, прости! – Ведома покачала головой. – Мои… не примирятся, что я у вас живу. Зачем вам свара? И так беды хватает.

– Новых свар нам не надо, – вздохнул Краян. – Ну, как знаешь. Только ведь без приданого – никакой тебе чести среди баб. Тут уж и я не помогу. Так и будут шпынять…

Уксиню проводили: тело в нарядном уборе сожгли на краде, на другой день собрали прах в горшок и погребли на жальнике, набросав сверху битых горшков. Долго горевать было некогда: хватало работы. Пахали озимые поля, сеяли рожь; женщины мыли и правили кадки для запасов, убирали с гряд лук и чеснок. Зачастили дожди. В ясные дни по утрам уже холодало, но днем еще выпадала жара. Дети и молодежь целые дни проводили в лесу: собирали поспевшие орехи, ягоды, грибы.

С ними Беседица почти всякий день отправляла младшую невестку: дескать, в лесу ей лучше, а к скотине лучше не пускать, а то еще чего… Ведома была и рада. Она с детства привыкла бродить по лесу, и там ей всегда было хорошо и спокойно. Все печали оставались на опушке, словно не смели войти с ней сюда. Однако нынешние оказались привязчивы. Пробираясь между молодыми елками и выискивая среди хвои головки грибов, Ведома окидывала мысленным взором события последних месяцев и ясно видела: жизнь завернула куда-то не туда. Сперва она потеряла бабку Рагнору. Потом Уксиню, и свекровь было жаль ничуть не менее. Из-за хвори Равдановой матери замужняя жизнь Ведомы началась, пожалуй, тяжелее, чем обычно выпадает молодухам, но она не держала обиды. «Голодная грызь» Уксини принесла ей много забот и беспокойства, но свекровь была мудрой и доброй женщиной. Из любви к младшему сыну она приняла его жену, не пытаясь вызнать, где тот ее взял, и защищала, пока была в силах. Без нее в избе казалось пусто. Ведома до сих пор просыпалась по ночам в испуге: заснула, оставила хворую без присмотра! И вспоминала, что этой заботы у нее больше нет.

А как там ее собственная мать? Из ельника Ведома перешла на лядину, где тесно стояли среди высокой травы небольшие, в человеческий рост, березки, а среди них красовался целый полк крупных подберезовиков. Корзина, хоть и была немаленькой, скоро наполнилась; добычу больше некуда было девать, и Ведома села на поваленное дерево, подпирая ладонями голову. Равдан рассказал ей то, что услышал от Лютояра, и Ведому пробирала дрожь от мыслей о Рагноре, которая каждую ночь является, чтобы позвать Гостиславу за собой. Зачем старуха ходит? Чего ей нужно?

Если бы только можно было войти в родительский дом, остаться на ночь, самой увидеть бабку! Любимой внучке та не отказалась бы открыть, что не дает ей покоя и заставляет возвращаться с того света. Об этом нечего было и думать, но Ведома терзалась мыслью, что из-за нее родная мать, быть может, умрет безвременной смертью.

Не раз уже она думала: не вернуться ли? Может быть, она поможет матери, а отец потом отпустит ее назад, раз уж она нашла себе мужа… Но эта последняя мысль казалась нелепой, и Ведома вздыхала в отчаянии. Ведь этим она только себя погубит, показавшись отцу. Ну, хоть с матерью повидается…

Однако она не могла на это решиться без согласия Равдана. Она выбрала его себе в мужья, и теперь только он мог решать, что ей делать и как быть. Она не могла уйти, рискуя не вернуться, не открыв ему всего. А для этого надо было рассказать, что она вовсе не русалка, а пропавшая дочь князя Сверкера. На это у нее не хватало духа.

Вздохнув, Ведома поднялась и пошла к Краяновой веси. Тяжелая корзина оттягивала руку, в ней под листьями папороти горой высилась добыча. Теперь это все разбирать, чистить, сушить на зиму…

До веси оставалось недалеко, когда Ведома увидела близ тропы серое пятно чьего-то свита. Ей навстречу поднялся Нечуй. Будучи дружен с Равданом, он был одним из немногих, кто улыбался Ведоме, если старшие не видели.

– Не ходи туда! – вместо приветствия сказал отрок и заступил ей тропу.

– Что? – Ведома поставила корзину наземь. – Что случилось?

– У Шумиловой бабы дочка заболела. Тошнит ее… ну, как тетку Уксю. – Нечуй опустил глаза. – Я-то думаю… она, Мышатка, лопает что попало, оттого и пухлая, как колобок. А Шумилова разоралась. Будто ты ее дитя сглазила, и она теперь как тетка…

– О боги! – Ведома схватилась за голову.

Шумил был старшим братом Равдана, вторым сыном Краяна и Уксини. Жена его была очень крупная, грузная, хотя молодая еще баба с округлым, свежим, довольно миловидным лицом. У нее росло трое сыновей, и она везде таскала с собой младшее дитя – шестилетнюю дочку. Завидя их, Ведома всегда невольно улыбалась: девочка была точным, лишь уменьшенным раза в три слепком с матери. Такое же округлое личико, голубые глаза, светлые прямые брови, даже линия волос точно такая же.

Несмотря на такую стать, Шумилова баба отличалась робостью: за дверь собственной избы в темноте старалась не выходить. Она пуще всех боялась «русалку» и всегда гнала своих детей прочь от тех мест, где они могли наткнуться на Ведому.

– И Беседица с ней, и Любочадица, Борянова баба, и Немигина старуха, и другие еще, – угрюмо продолжал Нечуй. – Кричат, что русалка у них всех детей перепортит, что они тебя сгонят из веси… Разбушевались очень. Не ходи – поколотят еще.

Ведома переменилась в лице от гнева. Это кого хотят поколотить дурные бабы? Она сама кого хочешь поколотит!

– Много их. – Нечуй, кажется, угадал ее мысли. – Ты бы лучше переждала где… пока они не уймутся. Или Краян вернется. Я Сопелку за Радохой послал.

При мысли о муже Ведома поняла, что ее юный деверь прав. Если она сейчас пойдет в весь и затеет драку с бабами, выйдет большая свара, к которой и мужики окажутся причастны. А если пойдет большой шум, о нем проведают соседи. А ей никак не стоит поднимать вокруг себя шум. Лучше переждать.

– Возьми корзину. – Она кивнула Нечую на свою добычу. – Спасибо, что встретил.

Развернувшись, она быстро пошла по тропе назад в лес. Нечуй взялся за ручку корзины, разогнулся, вздохнул. Смотрел вслед, пока рослая худощавая фигура не скрылась за елями.

По пути через ближний ельник Ведома колебалась: не зря ли ушла? Может, надо было взять жердь и показать этим глупым бабам… чтобы отвязались раз и навсегда… Но потом вспомнила: здесь не Свинческ. Они – старшие невестки, она – младшая. Драться с ними – показать полное свое невежество. Даже если они не побьют, потом муж побьет. Ну, или будет обязан побить, чтобы знала свое место и не обижала чуров непокорством.

Пройдя ельник и уткнувшись в ручей, Ведома немного поостыла и на том берегу задумалась: а куда я иду? Куда пойти? Она не знала никого, кто мог бы ее приютить, да и на какой срок? Может, ее вовсе больше не пустят к Озеричам?

Она подумала о Ведьме-рагане. Та знает, кто она такая. И знает, что Ведома – не русалка. Можно попросить, чтобы засвидетельствовала перед Озеричами человеческое происхождение младшей невестки, не вдаваясь в подробности.

Ведома даже повернула, чтобы выйти к Днепру и поискать дорогу к избушке. Но остановилась: она ведь там никогда не была. Это мать знает, как туда идти, а ей самой Ведьма-рагана когда-то назначала встречу на поляне, где плясали медведи, за Толимовым оврагом…

Теперь Ведома уже знала, что одним из тех «медведей» был Равдан, и она, получается, впервые увидела его еще тогда, только под шкурой. А потом он, будто в сказании, сбросил звериную шкуру и стал удалой молодец, ее жених…

Вздохнув, Ведома обернулась кругом, будто ждала, что желтеющие березы, зеленые кусты или небо в серых тучах подскажут ей, как теперь быть. Но лишь ветер прошелестел в вершинах, затрепетали красноватые листья осины. Повеяло влагой. Тучи обещали дождь. На Ведоме был чупрун из толстой плотной шерсти, но все же мокнуть не хотелось.

И тогда она вспомнила о той избушке на лядине, где они с Равданом прятались от грозы в купальскую ночь. Ее потянуло туда. Ведома нередко вспоминала эту странную ночь, и казалось, та избушка-развалюшка сможет ее утешить.

Идти пришлось довольно долго. И она ведь не сказала Нечую, где ее искать – да и как, если сама еще не знала? Наверное, Равдан тоже вспомнит про избушку и догадается, что его жене больше некуда идти.

Когда она добрела, был уже почти вечер. Ведома проголодалась: по пути сорвала горсть орехов, обобрала куст последней лесной малины да нашла три белых грибочка и съела их прямо так, сырыми. Ничего другого все равно не будет, а как знать, когда теперь…

В избушке ничего не изменилось: похоже, после Купалий никто сюда и не заходил. Ведома плотно прикрыла дверь и села на охапку подопревшей травы. Печка развалилась: не затопишь. Поэтому она поплотнее перевязала платок поверх повоя и стала ждать.

Стояла тишина, только лес шумел за оконцем без заслонки. Ведома сидела, ожидая неведомо чего, и чем дальше, тем сильнее ей казалось, что она так не дождется никогда. Ни одна душа не знает, что она здесь. Кроме Равдана, помощи было ждать не от кого. Если он не придет… Она не верила, что он сможет бросить ее одну, но когда он ее отыщет? Чтобы не пропасть в лесу, у нее остается один путь – в Свинческ. Там ее мать, которая уже третий месяц, как не видела дочь, и месяц, как не знает, где она. Раньше Гостислава думала, что Ведома стала княгиней зоричей. Но с неких пор она знает, что это не так, и хворает от тоски. И к ней ходит покойная Рагнора…

«Чего тебе надо?» – мысленно обращалась к старухе Ведома. Вспоминалась та ночь, когда погибла бабка, потом погребение…

Так ведь можно пойти на жальник и попробовать поговорить с ней! Ведома даже встала при этой мысли, но потом снова села. Жальник слишком близко от Свинческа. Если ее там заметят, уйти не получится.

Ее тянуло к матери, но останавливала мысль о Равдане. Уйти к родителям – потерять мужа. Насколько Ведома знала своего отца, он никогда не смирится с тем, что к нему в зятья набился младший сын озерского старейшины. Не вышло с Зоряном Дивиславичем – он другого найдет по своему вкусу, князей на свете много.

А покинуть Равдана Ведома вовсе не хотела. Она уже не была прежней девушкой, она стала другим существом – частью того особого существа, что состоит из двоих. Потерять вторую половину этого целого для нее было все равно что умереть. И она продолжала сидеть в пустой холодной избе, где даже не пахло жильем, дожидаясь сама не зная чего.

От голода подвело живот, и это привело на ум Уксиню. В избе уже было почти темно, и Ведоме так ясно вспомнились недавние ночи, когда она ходила за свекровью, пытаясь накормить, напоить и усмирить хоть на время «голодную грызь». Но не сумела: злобный дух пресытился человеческой пищей и в конце концов впился зубами во внутренности старухи. И убил ее. Но Уксиня не смогла умереть, пока не дождалась младшего сына. Что она ему передала?

Темнота сгущалась. Дождь не шел, но ветер срывал капли влаги с веток и забрасывал в оконца. Ведома всем существом ощущала, как далеко забралась от теплых человеческих домов и живых голосов. Никогда раньше она не боялась ни леса, ни темноты, но тут у нее вдруг возникло ощущение, что она подошла слишком близко к опасному краю. Даже старые, сильные, опытные волхвы порой испытывают этот ужас перед Навью, ибо она неисчерпаема: сколько ни осваивай ее тропы, сколько ни запасайся помощниками, она всегда найдет силу, превосходящую твою, и выроет яму на уже хоженой дороге. Так близко, как и не ждешь.

Ведома снова поднялась – сидеть дальше было невозможно. Казалось, неведомая опасность приближается из темноты – из этих углов покинутого жилья, что уже много-много лет не видели огня. Даже снаружи, в мокром лесу, было не так страшно. Сбежав из собственного рода, но не сумев найти места в другом, она оказалась выброшена из людского мира и теперь представляла легкую добычу для Нави.

Она торопливо пробежала избу, толкнула дверь, выскочила наружу. В лицо ударил влажный ветер, но все же ужас отступил, остался позади, в черном провале избушки. И Ведома пошла через полянку, через пустошь, покрытую уже вялыми метелками травы, что когда-то поднимались до ее плеч. Она помнила дорогу отсюда на Ярилин луг, а уж оттуда пройти к Свинческу не составит труда. Она шла все быстрее, понимая, что не успеет до ночи. В Навь она не хотела, а пути назад не было. Оставалась последняя дорога – домой.

Выйдя к берегу Днепра, дальше Ведома пошла не спеша. Сумерки сгущались, она плохо видела землю под ногами, а к тому же чувствовала слабость – целый день почти ничего не ела. Было больно от мысли, что ее недолгая замужняя жизнь и Равдан остаются за спиной, но она старалась думать о матери. Как та ей обрадуется!

Вдруг кто-то окликнул ее:

– Перепелка!

Она остановилась, обернулась: ее нагоняла знакомая рослая фигура.

– Слава чурам! – Равдан подбежал к ней и схватил за плечи. – Уж я бежал, бежал за тобой… Только с поля вернулся, не умылся даже, а там…

– Что – там? – с тревогой, но и надеждой спросила Ведома.

Равдан вместо ответа обнял ее и прижал к груди, и она прильнула к нему, закрыв глаза. Его присутствие уже принесло ей облегчение, его объятия согрели, она чуть не заплакала. К тому же Равдан был явно рад, что нашел ее. Если муж от нее не отказался, остальное сейчас казалось неважным.

– Дуры бабы ополчились! – с досадой сказал Равдан. – Орут, что все дети у них перемрут. Мышатка гороху объелась, а они все будто с ума посходили.

– Им за детей страшно, – вздохнула Ведома.

Все помнили, как тяжело болела и умирала Уксиня, и никому не хотелось увидеть в том же состоянии свое дитя.

– А отец что?

– Отец сказал, чтобы мы пока не возвращались, – ответил Равдан, и это «мы» согрело сердце Ведомы, хотя радоваться было нечему. – Сказал, чтобы шли к его сестре, тетке Упряме, она замужем в Белодедичах живет. Это далековато, правда, зато туда слухов этих дурацких не доходило. А потом, коли бабы уймутся, он за нами пришлет. Сказал, я сам виноват – привел девку…

– Неведомо чью, – закончила за него Ведома.

– Хорошо, я догнал тебя. Бежал, как лось. Нечуйка не догадался спросить, где ты будешь. Я уже по дороге про Кувшиновичи вспомнил. Но чего же ты ушла оттуда? – Равдан наклонился и заглянул ей в лицо. – Какая-никакая, а крыша над головой. Того гляди, дождь пойдет.

– Я… Страшно там, – прошептала Ведома. – Будто Навь изо всех углов смотрит. Я и подумала…

– Что ты подумала?

– Может, не надо… Взял бы ты хорошую девку, чтобы род был в доброй славе… А я пойду назад…

– Куда – назад?

– Ну… к матери…

Равдан немного помолчал, потом взял ее за плечи и потащил прочь от реки:

– Э, э, осади назад! К матери она пойдет! Твоя мать спит давно и не узнает тебя!

– Откуда ты знаешь? – изумилась Ведома.

Неужели, пока она тут бродит, пришли дурные вести из Свинческа? Ведома рванулась, будто хотела высвободиться из его рук и бежать через ночь к городу, но Равдан сжал крепче и снова подтолкнул к лесу.

– А чего тут знать? Велика мудрость – все знают, что водяной к ледоставу засыпает.

– Чего?

– Ну, еще река не встала, но батюшка твой уже там лягушек наелся до отвала, в мягком иле гнездо свил и думает укладываться. А матушка ему подушки свежей осокой набила…

В первый момент Ведома ничего не поняла: князь Сверкер наелся лягушек и вьет себе гнездо в иле?

А потом начала смеяться. Да ведь Равдан говорит о водяном! Он же думает, что его жена – русалка, а значит, ее отец и мать – в реке!

– Нет! – От безумного хохота она едва могла говорить, сгибалась пополам и хваталась за рукав Равдана, чтобы не упасть. – Я не в реку шла… Моя мать… не там…

– Тогда где же твоя мать?

Равдан тоже устал от этой неизвестности, которая уже навлекла на него изгнание из родной веси. Он не собирался отрекаться от жены, кем бы она ни оказалась, но пришло время узнать правду.

Наконец Ведома перестала смеяться, вытерла слезы, поправила сбившийся платок. Потом взяла Равдана за обе руки и сквозь густеющие сумерки снизу вверх вгляделась в его лицо.

– Мой отец – не водяной. Мой отец – князь Сверкер.

Равдан молча смотрел ей в глаза, стараясь осмыслить это открытие. И когда он его осознал, первая его ясная мысль была такая: слава чурам, что он так и не рассказал жене о том, как лазил с Лютояром в могилу Биргира и чем это кончилось…

Никогда еще у Сверкера сына Олава не было так тяжело на сердце. Ему случалось знавать поражения, не так давно он пережил смерть матери. Но никогда еще он не испытывал такого тайного стыда, зная, что одурачен судьбой. Девы Ясеня прямо-таки щелкнули его по носу, весело хохоча. Он забылся: посчитал себя умнее всех, пытался перехитрить соперников, а вышло, что перехитрил сам себя. Он клялся Ингвару ладожскому, что не знает, где дочь, сам не ведая, насколько прав! Больше месяца он изображал перед людьми отцовскую тревогу и поиски пропажи, мысленно жмурил глаза, как в игре, чтобы не смотреть в ту единственную сторону, в которой нельзя было искать. И вот миновал такой же срок, как он раскрыл глаза во всю ширь, напрягал зрение изо всех сил, пытаясь увидеть пропажу, – и не мог. Теперь он действительно не знал, где его дочь, и это выводило Сверкера из себя. Он уже не играл в тревогу и негодование, но Ведомы по-прежнему не было. Не удавалось напасть даже на остывший след.

Но мало того, что над ним потешались норны. Замысел провалился, а к тому же был раскрыт Ингваром ладожским, племянником Ингоря киевского. Уж наверное, племянник послал дяде весточку о цене, которую подвластный Ингвару князь зоричей заплатил за попытку его обмануть. А заодно и о том, как участвовал в этом он, Сверкер смолянский. Хитрый замысел не принес ожидаемой пользы, зато выдал его врагам с головой! У Сверкера холодело в груди от предчувствия, что смерть матери окончательно отняла его удачу. А без удачи нечего и рассчитывать на успехи и победы.

Если бы удалось найти Ведому! Вернув дочь, он уже не чувствовал бы себя таким дураком, а главное, появилось бы средство поправить дело. Можно поискать союзников на Западной Двине. Покойный Зорян был родичем полоцким князьям. Едва ли они соберутся с духом мстить за его смерть внукам Ульва волховецкого, но если он, смолянский князь, предложит им союз… Для этого требовалась невеста, а она была невесть где!

Дул холодный осенний ветер, гоня серую рябь по днепровской воде. Небо нахмурилось так сурово, что мелькала мысль о скором снеге. У причала стоял обоз каких-то варягов: лодей пять-шесть. Привезли рабов, судя по виду, каких-то эстов. Сверкер оглянулся и мигнул Берси; тот кивнул и неспешно направился к старшим обоза. Возле них уже стоял Хаук, обсуждая пошлину; он кивнул кому-то из своих, те побежали пересчитывать рабов по головам. Берси остановился поблизости, положив руки на пояс и выжидая время, когда можно будет вступить в беседу.

Сверкер уже не надеялся, что торговые гости принесут ему вести о дочери. Теперь у него была другая цель. Месяц назад он завел привычку каждый день прогуливаться по причалу, разглядывая торговцев и через своих людей выспрашивая, не известно ли им чего. Поскольку все знали о его беде, такое поведение прежде надменного князя никого не удивляло. Самых верных людей он тайком послал к тем нарочитым людям, которые были здесь на Купалиях: к порошанам, угрянам и прочим. Не привез ли все же кто из них молодой жены? У угрянского наследника посланные действительно попали на свадьбу, но молодая, когда с нее сняли покрывало, не обнаружила ни малейшего сходства с Ведомой. К другим тоже ездили напрасно.

Раньше Сверкер только так говорил, но теперь и впрямь заподозрил, что дочь увели русалки. Или тролли унесли! Но кого прикажете за ней посылать? И куда? Это только в преданиях пастух едет мимо горы и вдруг видит, что внутри ее празднуется свадьба, за столами сидят мерзкие тролли, а невеста – красивая девушка печального вида. В окрестностях Свинческа не было известно ни одной горы, где тролли могут жить.

Доверенные люди, с которыми князь советовался, сходились на двух возможностях. Либо Ведому увезли очень далеко, либо она исчезла и скрывается по доброй воле. Последнее очень удивило Сверкера: он привык, как всякий глава дома, что домочадцы полностью в его воле и будут делать то, что он скажет. Он намекнул Ведоме о своем желании и ждал, что она его выполнит. Только теперь он сообразил, что не спросил, нравится ли это все ей самой. А от внучки королевы Рагноры, чье сердце было выковано из крепчайшей стали, едва ли стоило ожидать безропотного повиновения в таком важном для женщины деле.

И вот Хаук отошел распорядиться, а Берси приблизился к торговцам, начал разговор. Конечно, пока он лишь дает советы по устройству и возобновлению припасов, обещает отвести к хорошему кузнецу… Беседа пойдет после, за столом в гриднице, когда придет пора обмениваться новостями.

Сразу после приезда Нежанки Гостислава куда-то ходила. Сверкер не стал мешать: а вдруг ей удастся чего-то узнать? Но жена вернулась такая же расстроенная, какой уходила. Тогда Сверкер велел ей не показываться из избы и распустил слух, будто княгиня заболела от тоски по дочери.

Если дочь не получается найти, оставалось попробовать ее выманить. На слух о болезни матери она должна прийти сама. Важно, чтобы она об этом узнала. И как раз поэтому…

– Да где же ты об этом услышал? – донесся до Сверкера нарочито удивленный голос Берси. – Князь не хочет, чтобы об этом говорили. – Хирдман наклонился к собеседнику и заговорил потише, доверительно: – Ведь, понимаешь, когда его родная мать приходит из могилы и хочет забрать с собой жену… это неприятная вещь. Мы стараемся поменьше об этом распространяться. Но только тебе я расскажу, ты сведущий человек и все поймешь. Ты ведь слышал, что у князя пропала дочь? Она была ученицей его матери, королевы Рагноры, могущественной колдуньи. Наверное, Рагнора хотела передать ей что-то еще. Но ее нет, поэтому она теперь ходит к его жене. Мы опасаемся, что она вовсе уведет княгиню с собой! Но что поделать – старуха не желает разговаривать ни с кем, кроме внучки!

Нечто подобное слышали все торговые гости, уезжающие отсюда во всех направлениях: на средний Днепр и к ромеям, на Западную Двину ко всяким ливам и латгалам, на Волгу и Сейм – к хазарам и южным славянским племенам, на север – к Ладоге. Где бы ни была Ведома, рано или поздно она узнает, что мертвая бабка хочет погубить ее мать! Вот только у ромеев или свеев она узнает об этом еще не скоро…

А что, если она уже знает, но не верит? Сверкера приводило в бешенство собственное бессилие, ум лихорадочно выискивал более действенные средства. Он готов был на все, никакие приличия или опасения его не сдерживали, но что тут можно сделать? Он даже готов был объявить свою жену умершей, но ведь тогда дочери будет незачем приходить!

Что же еще сделать, как выманить ее из той тролльей норы, куда она забилась? Могла бы уже услышать, что Ингвар ладожский женат, а Зорян убит, и ей больше не грозит скорое замужество!

С лодей выводили рабов. Все это была молодежь: девушки на одной лодье, парни на другой, крепкие мужчины на третьей. Все шли молча, уже смирившись со своей участью, да и куда они денутся? Их родина далеко. Даже связан никто не был, кроме одного мужика.

Из молчаливой толпы раздался плач, и Сверкер невольно повернул голову. Мимо него вели пять-шесть молодых женщин с маленькими детьми. Какая-то несла на руках ребенка лет семи, с усилием удерживая тело, слишком тяжелое для ее слабых рук, но не желая почему-то поставить его наземь. Сверкер заметил безвольно свесившуюся головку, тонкую светлую косичку, давно не чесанную, бледное бесстрастное лицо с опущенными лиловыми веками и сообразил: ребенок мертв.

Он отвернулся и снова посмотрел на Берси. И тут его будто мешком ударило. Сглотнув, он подозвал Хаука и кивнул на уходящую женщину:

– Быстро! Пусть у нее заберут этого ребенка. Скажи, что таких у нас хоронят отдельно. Он мне нужен.

– Он же мертвый! – изумился Хаук.

– Делай, что говорю, пока его не увидел весь причал! И накройте чем-нибудь, чтобы никто не знал! Спрячь где-нибудь. И без шума!

В первые дни после изгнания русалки Озеричи ходили хмурые. Женщины дергали лен, мужчины вечерами приходили с поля мрачные, молча садились за стол и так же угрюмо отправлялись спать. Русалка даже не показалась в веси – ушла обратно в лес, откуда явилась, и растворилась в нем. Можно было бы подумать, что она всем примерещилась – если бы не отсутствие Уксини и ее младшего сына. Поскольку в последний месяц жизни Краяновой большухи русалка от нее почти не отходила, болезнь и смерть Уксини для всех связывались с нею. Было впечатление, что та пришла за жертвой и унесла двоих.

А Мышатка через день совсем поправилась, и Шумилова баба ходила довольная, всем рассказывала: вот, прогнали русалку, хвори и ушли вместе с ней.

Впрочем, Равдан еще несколько раз возвращался, впервые – прямо на следующий день после бегства русалки. Он объявил, что, раз уж род не желает принять его жену, он уйдет и будет жить сам по себе. И требует своей доли добра.

Родичи крутили носами, но Краян не нашел поводов возразить. Он и Уксиня сами послали сына на Купалии за невестой и никак не обговаривали его выбор. Невозможно нарушить волю богов, пославших парню суженую, только из-за того, что она не нравится родне. Но не мог Краян и пренебречь нежеланием остальных жить вместе с «русалкой». А значит, нужно было выделить Равдану его долю имущества. В первый раз, что ли? Такие случаи тянутся уже тысячи лет – с тех самых пор, как жен стали брать со стороны.

– Где жить-то будешь? – спрашивали Равдана братья и сам Краян. – Тебе же избу надо ладить? Зимой бревна вырубим, свезем. А эту-то зиму где будешь перебиваться?

– Найду где, – уклончиво отвечал Равдан. – А за помощь – спасибо, братья. Зимой пригодится.

Узнав, что за «русалка» ему досталась, он решил жить первые годы как можно дальше от людей. Чтобы кто не увидел его молодуху и не признал в ней пропавшую княжну. Уж потом, как дети пойдут… А пока можно было подновить старую избу в Кувшиновичах, чтобы пережить первую зиму. Там никто их зимой не отыщет, а к весне видно будет. Хорошо, Краян выделил ему нужные орудия, домашнюю утварь, кое-что из полотен и шкур. Насчет скотины расщедрился на козу и пяток кур, но Равдан и тому был рад. Да велел приходить на обмолот, обещая выделить часть зерна. Остальное Равдан надеялся добыть у реки и леса – навык есть, слава Велесу.

Позволить русалке участвовать в обработке льна Беседица отказалась. Тогда Краян вытащил всю укладку покойной Уксини к волокуше, куда Равдан складывал свое добро:

– Забирай! Бери жене своей материны сряды, она на себя перешьет. Из одной поневы себе три сделает… А весной, как ягнята будут, я вам парочку подарю.

И вот Равдан исчез, обещая, что русалка, так напугавшая родню, больше не вернется. Но Озеричи не повеселели. Над гнездом повисло тягостное чувство утраты. И через несколько дней Честомил и Шумил придумали, как поправить дело.

– Жениться тебе надо снова, батюшка! – объявили сыновья Краяну, явившись в избу, где хозяйство пока вела Беседица. – Не век же по матушке горевать. Ты наш голова, тебе без жены нельзя. А пора сейчас самая подходящая. Род наш в доброй славе, куда посватаемся, там и возьмем невесту, да самую лучшую!

– Пока дурные разговоры не пошли, а то не дадут нигде, – намекнул Горян, четвертый из братьев.

Краяну не хотелось торопиться с новой женитьбой – слишком долго он прожил с Уксиней, слишком сжился с ней и слишком недавно потерял. Ему и сейчас еще мерещилось, будто жена где-то рядом – днем и ночью. Но сыновья были правы. Главе рода не к лицу быть одиноким, нужна новая хозяйка. Нужно опять приманить в семью счастье, которое отпугнули смерть большухи, появление русалки и уход младшего сына.

– Ну, сорок дней выждем, – вздохнул Краян. – Мать проводим, тогда и невесту…

– Невесту надо сейчас высватывать, а то к Марениным дням лучших уже разберут!

Теперь по вечерам находился предмет для оживленной беседы: перебирали роды, у которых можно брать невест. Первыми на ум приходили те, откуда взяли жен для четверых старших Краяновичей, но те возражали: ни Беседица, ни Шумилова не желали увидеть большухой над собой какую-то из собственных младших сестер! До позднего вечера то в одной избе, то в другой стоял шум и бурный говор.

Наконец порешили: свататься к Былиничам. Это был такой же старый род, уважаемый и многочисленный. Сватами выбрали самого старшего среди Озеричей – деда Домана, приходившегося Краяну дядей, и двух его сыновей – Перегостя и Русилу. Запасшись кое-какими подарками, они на заре тронулись в путь.

«Эх, сынок, сынок! – глядя вслед уходящим к Днепру родичам, мысленно Краян обращался в Равдану. – Не гнали бы мы с матерью лошадей, потерпели бы с твоей женитьбой до осени. И какая шишига нас укусила? Глядишь, сейчас не мне, а тебе бы невесту у Былиничей искали, и не было бы всей этой кутерьмы…»

Полетел с деревьев желтый лист. В весях топили овины и начинали обмолачивать жито. Бабы мяли и трепали лен, а Ведома только и делала, что таскала с болота охапки пышного долгоногого мха, сушила у огня и конопатила старую избу. Равдан залатал худую крышу, переложил печку, и хотя при топке всю избу затягивало дымом, уже можно было не бояться холодов. Целыми днями он тюкал топором, зато в избе постепенно появились стол и лавки. Сколько-то горшков и мисок он привез из дома, а весной Ведома собиралась наделать новых: она лишь в детстве ради забавы училась лепить посуду, а теперь понимала, что пригодится.

Почти целые дни она проводила в лесу, запасая все, что можно есть: орехи, грибы, ягоды, корневища «медвежьей лапки», которые им придется всю зиму добавлять в свои небогатые запасы муки.

Несмотря на одиночество и неустроенность, им было весело. Молодая пара оказалась предоставлена самой себе, могла не бояться недобрых глаз и осуждающих речей. Зима предстояла непростая, но они верили, что справятся. Главное было дотянуть до весны. За зиму Равдан рассчитывал настрелять куниц, белок и прочего пушного зверья, наготовить шкурок и весной выменять их в Свинческе на все, чего им будет не хватать.

Конечно, всегда так жить нельзя. Сейчас им помогут запасы нынешнего года, которые они заработали наравне с прочими Озеричами, но на будущий год нужно будет уже рассчитывать только на себя. Искать кусок земли, который можно выжечь и засеять, а для этого придется уходить куда-то в неведомую даль: поблизости от торгового пути свободными оставались только много раз паханные лядины, на которых уже ничего не росло, кроме сорного кустарника.

– Может, по зиме мы с побрательниками сходим, поищем нам с тобой земли, – обещал Равдан. – Ее, говорят, много боги сотворили, на всех хватит.

Ведома не возражала против того, чтобы уйти подальше. Туда, где и не слыхали про князя Сверкера и где никто не разлучит ее с мужем. Если этой зимой Равдан найдет участок и пометит его, будущим летом, когда лист в полной силе, его нужно будет вырубить и оставить сохнуть. И лишь следующей весной после этого можно будет жечь и сеять. Зато первый урожай нового пала обеспечит их хлебом на два-три года, и это время можно будет посвятить налаживанию прочего хозяйства.

Но вдвоем, конечно, тяжело. Лучше всего прибиться к небольшому поселению, которое пока не ощущает недостатка земли. Таких селений, составленных из соседей, а не кровных родичей, было уже много на землях, куда постепенно наступали славяне, вытесняя исконных жителей – голядь, разнообразную чудь, саваров.

Одно огорчало Ведому: невозможность повидаться с матерью. Узнав, что больная княгиня и есть ее мать, Равдан решительно запретил ей и думать о том, чтобы сходить в Свинческ.

– Князь затем тебя ищет, чтобы замуж отдать! И попади только ты ему в руки – про меня можешь сразу забыть.

Ведома молча вздыхала. Она сама выбрала Равдана и не могла теперь от него уйти с риском не вернуться.

«А вот если убегом уйдешь, тогда, значит, за свою жизнь сама и ответчица, – вспоминались ей слова матери. – Тогда тебе и нужды нет: как там твоя родня, жива ли? Но и ей о тебе – тоже». Будто Гостислава уже весной знала, что ее дочь уйдет замуж убегом, а потом будет мучиться от невозможности повидаться. И советовала оставить все как есть…

Иной раз Равдан на три-четыре дня уходил к родичам, работал на обмолоте, возвращался с мешком зерна и новостями. Так они узнали, что после первого снега Краяну должны привезти невесту.

– Дед Доманя говорит, добрую девку высватали: рослую, здоровую, что копна! – рассказывал он. – Все довольные ходят, будто к ним само солнце красное явится.

– И скоро ты будешь у батюшки уже не младший сын! – усмехнулась Ведома.

– Да. Но уж у матушки я навек младшим останусь…

По лицу его Ведома видела, что он думает о том же, о чем и она. Почему Уксиня не могла умереть, не дождавшись его? Почему лишь прикосновение его руки наконец отпустило душу прочь от измученного «голодной грызью» тела? Никто из родичей, похоже, этого обстоятельства не заметил. А говорили – русалка виновата…

В трудах незаметно миновал листопад. Грязь на тропинках теперь замерзала не только ночью, но и днем, Ведома ходила в овчинном кожухе покойной свекрови. Он был ей широк, но коротковат, однако она не грустила по куньей шубке, крытой шелком, что осталась в Свинческе, и была рада тому, что есть. Полуоблетевший лес светился насквозь, желто-бурый от листвы и обнажившихся ветвей, с примесью бодрой влажной зелени елей. Порой она, поставив наземь тяжелую корзину, поднимала голову к серому небу и любовалась журавлиным или гусиным клином. Равдан уже не раз ходил на охоту с побрательниками и принес трех гусей.

Когда пошел первый снег, Равдан отправился к Озеричам. Настал срок Краяновой свадьбы, и младший сын должен был повидать родных по этому поводу. Задержался он дольше обычного, но Ведома не беспокоилась: осенние свадьбы – дело не быстрое, это же не Купалии. А вернулся муж с вытянутым лицом и ужасными новостями…

Былиничи исполнили уговор: после первого снега привезли невесту. Будущая новая большуха очень понравилась всем бабам, да и правда была хороша: уже зрелая девушка, лет шестнадцати, крупная, пышного сложения, коса в руку толщиной, румянец во всю щеку. Ее мать родила четырнадцать детей и потеряла только двоих, ввиду чего девушки из ее потомства считались особо удачливыми как будущие матери.

Доставили невесту – по имени рода ее уже с ласковой насмешкой прозвали у Озеричей Былинкой – трое братьев ее отца: Брага, Корчага и Коряга. Над их прозвищами потешались с молодых лет, они давно привыкли и сами сыпали прибаутками. Обрадовавшись забаве, мужики Озеричей пили с ними три дня, пока бабы готовили красный стол. Разослали отроков во все концы: звать родню и соседей на свадьбу. Урожай был хорош, убрали без потерь, поэтому гулянки ожидались долгие и веселые.

В тот самый день, когда назначен был обряд, к Озеричам приехали княжьи люди: пятеро хирдманов, возглавляемых Сальгардом Заразой. Смоляне звали его Сальга. Он родился в Свинческе, сам был смолянин по матери, поэтому отлично говорил по-словенски. Еще молодой, он был хорошим воином, преданным князю Сверкеру, потому пользовался доверием вождя и почетом среди товарищей. Только заносчивый нрав дал ему не самое приятное прозвище.

Озеричи, как раз успевшие похмелиться со вчерашнего и облить головы холодной водой, вышли ему навстречу с чарой.

– Прими, мил-человек, за счастье старейшины нашего! – пригласил Дебрян, не вполне твердо стоя на ногах. – Нынче обведем жену молодую вокруг печи, появится у нас с братьями новая матушка…

– Рад за вас, – холодновато-любезно ответил Сальга. Рыжеволосый, с окладистой бородкой того же цвета, с продолговатым лицом, с твердым взглядом серых глаз, он выглядел сурово и высокомерно. – Но прежде, чем вы обведете невесту вокруг печи, я должен ее увидеть.

– Это еще почему? – удивился дед Доман. – Какая тебе печаль до нашей невесты?

Озеричи перестали ухмыляться, нахмурились и загудели. Требование варяга было неучтиво, даже грубо. До обряда введения в род невесту не показывают никому – даже жениху! Паволоку с лица молодой снимают только за красным столом, а иной раз лишь наутро, когда она предстает перед людьми в женском уборе. Со стороны совершенно постороннего человека, молодого мужчины, желание увидеть чужую невесту было так же нагло, как попытка заглянуть под подолы всем бабам веси.

– Разве вы не слышали, что у князя пропала дочь? – Сальга так и не сошел с коня и теперь возвышался над толпой Озеричей и их гостей.

– Так это когда было! – воскликнул Шумил. – На Купалиях еще, а теперь уж снег пошел!

– Но ее до сих пор не нашли. Князь приказал искать ее по всем весям и гнездам. Он не может позволить, чтобы кто-то взял новую жену, пока сам не убедится, что это не его дочь.

– Но у нас-то ей откуда взяться? – изумился Краян. – Мы княжьей дочери и в глаза не видали никогда! Наша невеста – из Былиничей. Эй, Гнездилка! Дуй за Корягой с братьями!

– Когда я увижу эту девушку, я буду точно знать, что это не она, – отрезал Сальга. – Князь приказал мне верить только свидетельству собственных глаз и никому более!

– Это ты чего-то хочешь… не по обычаю! – Честомил покачал головой.

– Не делают так! – загомонили вокруг.

– Будь нашим гостем, садись за стол, а как выведут молодую показывать – смотри, как все смотрят.

– А раньше нельзя!

– Чурам обида!

– Не водится так!

– А знаете вы, что у князя умерла младшая дочь! – Сальга тряхнул кулаком с зажатой плетью, зазвенели железные колечки в ее рукояти. – Умерла на днях, ее увела с собой его покойная мать! Та, что хотела уморить княгиню, но погубила ее последнюю дочь! Ей было всего восемь лет, а теперь она лежит мертвая, готовая для могилы, и женщины рыдают над ней! У князя больше нет детей! Его последнего ребенка завтра погребут в могилу бабки! И он должен любой ценой найти свою старшую дочь! Я увижу эту вашу девку, даже если мне придется выломать дверь!

– Экий прыткий! – в негодовании закричал Шумил. – Дверь он выломает! Нам-то что до ваших мертвецов! Князь своих детей загубил, теперь за наших приняться думает!

Князь Сверкер не пользовался ни любовью подвластных ему смолян, ни даже почтением. Когда-то он принудил их повиноваться силой, и лишь малая часть его власти держалась на родстве с Велеборовичами через жену. Но никогда исконные князья не посмели бы так грубо попрать древнейший обычай. На благополучие женщины, будущей матери Озеричей, посягал чужой человек, варяг. Словно змей, подгрызающий сам корень племени смолян.

– А ну иди! – Шумил тут же выхватил жердь из-под поленницы и встал, загораживая дверь избы. – Пойди, попробуй, варяжская твоя морда! Баб наших он захотел!

Бледный от ярости Сальга направил коня на Шумила; мужики опомнились и кинулись к нему, пытаясь остановить. Пятеро хирдманов, все тоже верхом, устремились за вождем. Сперва Сальга выхватил сулицу и отбивался ею, молотя мужиков по головам; но когда чей-то удар жердью обрушился ему на плечо и едва не попал по лбу, он выхватил топор.

Перед бывшей Творилиной избой, где в ожидании свадьбы жила невеста с родичами, разыгралось сражение. Озеричи били варягов палками, кидали поленья; те в ответ охаживали их сулицами и обухами секир. Поднялся крик, на землю закапала кровь. Кто-то уже упал, рухнул с проломленной головой сам Шумил, лежал на холодной земле зашибленный дед Доманя.

Бабы, сперва сбежавшиеся посмотреть, с визгом кинулись в разные стороны. Только Беседица, выглянувшая на шум с ухватом в руке, так с этим ухватом и побежала к драку и даже успешно оттеснила было косматого варяга Хадди от Краяна: старейшине так ушибли плечо, что левая рука повисла и он бессильно прислонился к стене избы.

Приезжие Былиничи, конечно, быстро услышали, что происходит. Брага с двумя братьями выскочили за дверь и вмешались в драку, даже не разобрав, в чем суть. Перепуганная невеста глядела в щель приоткрытой двери. Когда Шумил рухнул прямо на пороге, она отворила дверь и попыталась затянуть бесчувственное тело внутрь.

Кто-то соскочил с коня прямо возле нее. Кто-то схватил ее за руку, оторвал от Шумила и заставил выпрямиться.

– Сальга, это не она! – закричал Одо.

Оставив девушку, он снова вскочил в седло. Прикрываясь древками сулиц, варяги выбрались из свалки. Поле боя удручало: человек восемь остались лежать, постанывая, держась за разбитые головы и другие ушибленные места. Те, кто жался поодаль, выглядели не лучше.

– Поделом вам, дуракам! – кричал разозленный Сальга. Ему тоже досталось: глаз заплыл, из носа в рыжую бороду стекала кровь, и он все время отплевывался. – Это не она, так чего вы подняли бучу! Так вам и надо! Будете знать: когда князь чего-то хочет, надо выполнять его волю! Захочет всех ваших баб – отдадите всех ваших баб! Радуйтесь, что живы остались. Поехали!

Он кивнул своим людям и поскакал прочь.

Равдан, ничего об этом не знавший, пришел только на следующий день. Свадьба была отложена: у Краяна оказалась вывихнута рука, да и прочие мужики были в синяках и кровоподтеках. Шумил, которому досталось по голове обухом топора, сутки пролежал без памяти. Вошедшего в родную весь Равдана встретили бабьи вопли: утром оказалось, что за ночь Шумил перестал дышать, так и не придя в себя.

В этом несчастье никто уже не винил русалку – под градом новых бед все о ней забыли.

Ведома выслушала Равдана, бледная от потрясения. Жаль было Озеричей, среди которых она прожила пару месяцев, но сильнее всего ее поразило то, на что они сами едва обратили внимание.

– Сальга сказал, что умерла младшая дочь… – Ведома обеими руками схватилась за грудь. – Прияна… Не может быть. Я не верю!

И тут же она разрыдалась. Прияна, ее маленькая сестра! Ей было всего восемь лет! Последнее утешение матери!

– Нет, он точно так сказал? – снова допытывалась она у Равдана, который мог повторить лишь то, что передали ему родичи.

– Точно, – хмуро подтвердил он. – Что, мол, у князя последняя дочь померла, завтра к бабке в могилу положат. А он без детей вовсе остался, потому и хочет найти… тебя, даже если ему придется заглянуть под подолы всем смолянским бабам. Под подолами-то он, шиш его люби, чего хочет найти?

– Сестренка моя! – рыдала тем временем Ведома. – Матушка моя бедная!

Сердце ее разрывалось от жалости к себе и к матери – мало им было бед! Прияна! Ее маленькая сестра, нежная и пушистая, будто котеночек! Как давно она ее не видела и теперь уже не увидит никогда, пока сама не попадет в Закрадье!

– Бабка Рагнора! Она-то зачем… Что ей в Приянке нашей… – бессвязно восклицала Ведома. – Она-то в чем виновата…

Весь остаток дня они пытались заниматься делами, но все валилось из рук. Ведома беспрестанно плакала, вытирая глаза уже совершенно мокрым рукавом, а нос – сухим мхом, оставшимся от конопачения стен.

Наверное, Прияну уже похоронили. Сальга сказал «завтра», а это было дней пять назад. Раскопали край бабкиной могилы, подняли бревна над ямой, где в коробе от повозки, снятой с колес, с весны лежит тело старой Рагноры, а в ногах у нее – челядинка Бельша. Опустили в темноту тело девочки – в лучшей одежде, с любимыми игрушками, с вещами взрослой девушки-невесты. На том свете она вырастет, и все это ей пригодится. Иные богатые семьи маленьким умершим девочкам целого коня под седлом дают в посмертное приданое.

И теперь она лежит там, такая маленькая, холодная, как земля, на которую ее опустили. Сердце разрывалось; эти мысли били в грудь, будто холодный обух, исторгая новые потоки слез.

За что норны или суденицы так ополчились на семью Сверкера? Неужели догнала месть за Велеборовичей? Но ведь страдает не Сверкер, а те последние, в ком течет кровь Велеборовичей: Гостислава и ее дочь.

Равдан утешал Ведому, но и сам хмурился. Оба они одновременно понесли одинаковую утрату: Ведома потеряла сестру, а Равдан – брата. И если она в смерти маленькой Прияны могла винить только призрак покойной бабки, то у Равдана имелся более достижимый виновник беды. Сам князь руками Сальги загубил его родного брата, и его кровь взывала о мести. От родичей он уже слышал кое-что об этом, и Честомил с Лепеней пытались вызнать: с ними ли младший брат, или теперь так, сам по себе? Тогда он уклонился от ответа…

Потому что знал то, чего не знали братья: Равдан должен будет мстить своему собственному тестю! И это было еще одно осложнение, которое ему принесла найденная на Купалиях «русалка».

Наконец стемнело, пора было ложиться спать. Они улеглись, накрывшись теплой одеждой: печка не слишком хорошо держала тепло, под утро изба остывала. Ведома лежала, не шевелясь, выжидая, пока Равдан заснет. Она замечала это в тот же миг, уже зная, как он дышит во сне.

Вот он задышал размеренно, как спящий. Ведома подождала еще немного. Потом осторожно выскользнула из-под кожуха. Подобрала с пола черевьи, отошла к укладке, обулась, обернула вокруг себя поневу. Понева Уксини оборачивалась вокруг ее худого стана чуть не в два раза, но зимой так было теплее. Вязаные высокие чулки и шерстяной навершник и так были на ней. Оставалось только повязать платок и натянуть кожух.

Ведома еще подождала, чтобы убедиться, что муж во сне не заметил ее отсутствия. Потом осторожно приоткрыла дверь и выскользнула в густую влажную тьму осенней ночи.

Моросил мелкий дождь. Хорошо, что в укладке Уксини нашелся большой платок из бурой шерсти, который Ведома теперь накинула поверх повоя. Странное дело: от платка будто бы веяло теплом, казалось, не шерсть обнимает ее плечи, а теплая дружеская рука. Мерещилось, будто сама Уксиня идет рядом, чтобы поддержать юную невестку на этом трудном и жутком пути.

За прошедшее время Ведома хорошо выучила окрестный лес и легко находила в нем дорогу. Темноты и зарослей она не боялась. Беспокоило другое: до свинческого жальника довольно далеко, она дойдет туда только к утру, а захочет ли Рагнора говорить с ней перед самым рассветом? Или придется прятаться где-нибудь и ждать следующей ночи? Но что, если Равдан, обнаружив исчезновение жены, поймет, куда она пошла, и пустится следом?

Он будет прав, если рассердится. Но Ведома знала: он не позволил бы ей того, что она задумала. А оставаться на месте больше не было сил. Ее сердце разорвется от мыслей о матери, если она не придумает средства уберечь хотя бы ее. Что бы там ни говорили – Ведома не могла остаться равнодушной к бедам родной семьи, пусть и ушла оттуда «убегом», разорвав связи. И, может быть, сострадание мучило ее так сильно именно потому, что она так нехорошо ушла от родных.

Если она, Ведома, так нужна бабке, то пусть заберет! Как она будет жить, зная, что загубила и Прияну, и мать? Только бы Рагнора согласилась ей ответить!

Скользя по мерзлой грязи кожаными подошвами черевьев, Ведома торопилась через лес. Дождь не мешал ей – напротив, помогал настроиться на нужный лад. В темноте Закрадный мир казался ближе, и она ощущала его дыхание совсем рядом. Иной раз чудилось, будто она уже вошла в него и теперь ей так же просто позвать умершую бабку, как любой женщине легко окликнуть другую через оконце избы. Ноги уже закоченели, Ведома мерзла, но не обращала внимания. Душа ее была в таком напряжении, что нужды тела ее не задевали.

Конечно, Рагнора будет с ней говорить! Ведь она уже не первый месяц постоянно приходит в избу к живым родичам. Ее видит мать, отец, наверняка и другие люди тоже. Округа уже была полна разговоров об этом, и создавалось впечатление, что мертвую старуху видел чуть ли не весь Свинческ. И уж само собой, Рагнора ответит той, с кем на самом деле хотела поговорить все это время!

Два или три раза, когда уже не держали ноги, Ведома присаживалась отдохнуть на поваленные стволы. А посидев немного, поправляла повой, отряхивала верхний платок от капель влаги и продолжала путь. Мысленно она разговаривала то с Рагнорой, то с матерью, то с Прияной, то с Уксиней. Безотчетно переставляла ноги, уже гудящие от ходьбы по комьям мерзлой грязи, и ей казалось, что эти призрачные женщины кружат вокруг нее хороводом, каждая внушает что-то свое, но их голоса сливаются с шумом ветра.

Вот наконец и знакомые шапки курганов. Ведома видела их почти отчетливо, потому что тусклый осенний рассвет уже стоял на пороге. Но ей мерещилось, будто она видит их каким-то иным зрением – тем самым, которым северные кудесницы-сейдконы видят призванных духов. И каждый темный бугор земли казался домом, в котором кто-то живет, и сквозь толщу склона она словно бы различала мерцающий внутри огонек.

Вот она – могила колдуньи Рагноры. Ведома хорошо помнила это место – ведь она участвовала во всех обрядах при погребении бабки. Они здесь, обе под одним земляным одеялом – Рагнора и Прияна…

Медленно Ведома подошла и остановилась с того края, где видна была недавно перекопанная земля. Сестра совсем близко. Ведома наклонилась и погладила озябшей ладонью покрытую изморозью землю – будто светловолосую головку своей сестры.

– Приянка! – шепнула она пересохшим горлом. – Слышишь меня? Я пришла!

– Йотуна мать! Она пришла!

Дагмунд вгляделся сквозь полутьму, потер глаза, потом отчаянно пихнул локтем задремавшего Головню. И одновременно зажал ему рот.

– Тише! Не вякай! Она здесь!

Головня приподнялся и выпучил глаза: чего ты, дескать? Но послушно смолчал.

– Пришла она, говорю! – горячо зашептал Дагмунд. – Клянусь тебе, вон она!

– Йотуна мать пришла? – опасливо уточнил Головня.

Ничего удивительного. Ночное поле погребений – самое подходящее место для всякой нечисти.

Головня высунулся из овражка. Уже дней сорок, почти с тех пор как пошли слухи о болезни княгини, каждую ночь пять хирдманов Сверкера всю ночь несли дозор на погребальном поле. Отсюда хорошо была видна могила Рагноры, но овражек не привлекал внимания. А в темноте и вовсе не разглядишь. Ночь за ночью хирдманы, проклиная судьбу, мерзли и мокли осенними ночами в открытом поле среди могил, дожидаясь, пока княжна-беглянка придет навестить покойную бабку. А Грим даже шалашик не разрешил соорудить: если «дичь», которую они сторожат, увидит что-то необычное, то ускользнет уже навсегда. Покрыть овражек жердями и листвой и то не дал, старый йотун!

Здесь, в овражке, Хадди с Кучерявым встретили первый снег. Князь обещал гривну серебра тому дозору, который дождется и поймает наконец его дочь, поэтому парни глядели в оба и дремали по очереди, прикрывшись толстыми шерстяными плащами от осенней сырости и промозглого холода. А днем гуляли по причалу, рассказывая всякие ужасы про мертвую колдунью. Ведь чем шире эти слухи разойдутся, тем вероятнее, что они достигнут княжны, и тем быстрее она придет.

– А точно она? – Головня толкнул Одо, но тот уже и сам приподнялся, расслышав их горячий шепот.

– Кому еще здесь быть в такую пору?

– Может, мара какая… Или эта… сама… вылезла…

Головня был здоровый мужик, храбрый в сражении, но трусоватый по части всякой нежити.

– Это она! – подтвердил и Одо. – Слава асам! И Велесу тоже! Только не упустите, парни! – взмолился он. – Я больше не могу тут сидеть по ночам, все на свете уже чуть не отморозил!

– Не упустим! – заверил Дагмунд. – Давай, вы вдвоем справа, я слева, Гери – с той стороны, а Брюхо пусть тут ждет. Гривна наша! О добрые асы! С меня ягненок, если этот мрак закончится!

Женщина на могиле Рагноры смотрела только в землю и, кажется, разговаривала с ней. Хирдманы приближались ползком, уже не замечая сырости, холода и грязи. Долгожданный успех был так близко – руку протяни. Изредка они поднимали головы, чтобы не сбиться, и каждый раз видели темную фигуру, склоненную над краем могилы. По сторонам она совсем не смотрела.

Когда из густых сумерек в трех шагах впереди вдруг, будто из-под земли, кто-то выскочил, Ведома вздрогнула, но не испугалась. Скорее даже обрадовалась – ради этого она и пришла.

И тут же поняла, что это не Рагнора. Вместо бабки к ней устремился какой-то мужчина. Ведома вскочила, метнулась в сторону и налетела еще на кого-то. Этот кто-то крепко ухватил ее за плечи и заорал:

– Держу!

Ведома рванулась, но этот кто-то обхватил ее сильными руками и притиснул к груди, будто в порыве любовной страсти. Тут же их окружили еще три или четыре темные фигуры. Чьи-то руки трогали ее, кто-то тяжело дышал, кто-то заливался хриплым смехом, в котором слышалась сумасшедшая радость.

– Да точно она?

– Поверни ее, чего вцепился!

– Гери, выбей огня!

– К троллям огонь, что я, княжну нашу не узнаю?

– Отпусти ее, что облапил, будто жену свою!

– Да как бы того…

Наконец Ведому выпустили, и она повернулась. Вокруг нее плотным кольцом стояли четверо или пятеро мужчин. Несколько рук держали ее за плечи и края одежды, будто она в любой миг могла провалиться под землю и они готовились ее удержать. Именно так они это и понимали. Даже внезапная поимка жар-птицы едва ли обрадовала бы их больше.

– Княжна! Это ты! А это мы! – наперебой восклицали они. – Да ты нас не узнаешь! Это же я, Одо! А это Брюхо! Помнишь Брюхо! Он все жрет, что поймает!

– А это я, Дагмунд! – Кто-то с ликующим хохотом бил себя по груди. – Мы уже два месяца тебя здесь поджидаем! Уж и помучила ты нас! Одо себе все яйца отморозил!

– Ничего я не отморозил! Свои побереги!

Ведома водила глазами от одного к другому. Она слышала голоса, даже понимала слова – каждое в отдельности, – но общий смысл от нее ускользал. Она так глубоко ушла духом в Закрадье, что теперь не могла сосредоточиться на происходящем в Яви.

Достучаться до бабки оказалось так же трудно, как руками раскопать всю эту смерзшуюся землю. Рагнора молчала, как молчит всякий мертвец. Это нападение вырвало сознание Ведомы из-под земли так внезапно, что она никак не могла сообразить, где находится и что вообще творится.

– Ну, пойдем! Замерзла?

Тот, кто заговорил с ней первым, сорвал с плеч тяжелый плащ и накрыл им Ведому с головой. Одо был так счастлив – княжна нашлась, теперь кончатся эти мерзкие ночные дозоры на жальнике! – что разом забыл про холод и слякоть. К тому же теперь его ждет пятая часть гривны серебра! Жаль, лишний шеляг «первому, кто заметит» достанется Дагмунду.

От плаща на Ведому повеяло теплом и запахом мужчины, и она немного пришла в себя. И осознала, что случилось.

Она попалась. Сбылось именно то, от чего ее предостерегал Равдан. Но кто же мог подумать, что глухой осенней ночью на жальнике найдутся люди, способные ее узнать! В непривычной чужой одежде, в женском уборе, в темноте! Да и она, пока шла сюда, ни о чем таком думать была не способна.

Ведома беспомощно огляделась. Ускользнуть не было никакой возможности. Ее плотно окружили пятеро отцовских хирдманов – кто угодно, но только не раззявы.

– Одо… – Наконец она узнала голос и смутно видную в полутьме фигуру.

– Я, княжна! – радостно подтвердил тот. – Я самый! Мы тебя и поджидали, так давно, что все тролли лопнули бы от злости! Пойдем домой! Я так замерз, хуже собаки! Да и ты тоже! Князь так по тебе… скучал.

– Но я… я не могу… – До Ведомы дошло, что случилось. – Мне нужно…

– Пойдем домой, и ты князю все расскажешь! – будто ребенку, сказал ей Дагмунд.

– Тут рядом нет каких-нибудь негодяев, которые тебя похитили и нам надо вступить с ними в бой? – Арни Брюхо запоздало огляделся.

– Каких еще негодяев? – опять не поняла Ведома.

– Которые тебя похитили?

– Меня никто…

– Пойдемте уже! – взвыл Гери, самый молодой из пятерых, приплясывая на месте от холода и нетерпения. – В тепле поговорим!

И, несмотря на тихие протесты Ведомы, хирдманы потащили ее к городу. Лишь мелкий дождь продолжал слабыми руками стучаться в запертые двери земли.

Когда Равдан проснулся, Ведомы рядом не было. Ее одежды тоже. Пропал и материн старый платок, в котором жена выходила из дому в дурную погоду. Подождав немного, Равдан выскочил наружу, обошел вокруг избы, потом позвал. Тишина. Только крупные прозрачные капли срываются с черных голых ветвей. И как-то сразу стало ясно, что нигде поблизости Ведомы нет.

Вернувшись в избу, Равдан пошарил под лавкой в сухой траве, где сидели пять их кур. Четыре сегодняшних яйца были на месте. Даже раньше Ведома никогда не уходила на раздобытки, не приготовив поесть, а сейчас ей уже нечего было делать в лесу: грибы и орехи сошли. Коза не доена. Ведра для воды – вон они. И не пропало ничего из их немудрящих припасов.

Равдан заглянул в две другие избы маленькой веси: одна – совсем развалюха, вторую, самую тесную, он тоже подновил и назначил под баню. Потом еще походил вокруг жилья, постепенно расширяя круги и выискивая следы. Но что разглядишь на мокрой палой листве? Покричал, пытаясь отогнать дурные предчувствия. Обычной молодой женщине незачем идти в лес одной, на заре – или ночью? – в самом начале зимы. Но ему досталась не обычная жена.

Где ее искать? Если отбросить предположения, что лешии увели или волки съели, то вокруг не так много мест, куда Ведома могла бы отправиться. Озеричи? Туда она не пойдет, особенно без него. Ведьма-рагана? Это может быть, хотя почему не сказала? В окрестностях есть еще поселения, но зачем ей идти туда ночью и в одиночестве?

По-всякому имело смысл начать с дороги. Если она куда и пошла, то не через лес же напрямую! Сперва по тропам к Ярилиному лугу у Днепра, а оттуда вдоль реки к Свинческу…

Свинческ… У нее умерла сестра и тяжело больна мать. Может быть, Ведома наконец не выдержала тоски и ушла к родным. От этой мысли у Равдана холодело в груди, в жилах закипала ярость. Неужели она бросила его? Нет, Ведома сносила все трудности их жизни, не жалуясь, и ни разу не дала ему понять, что жалеет о своем выборе. Да если бы она захотела вернуться к отцу, разве он, Равдан, стал бы ее удерживать силой?

Волшебные невесты, пойманные весной, всегда улетают лебедями, когда лето кончается… Неужели так быстро истлел тот пояс, которым он думал привязать к себе жену-русалку?

Нет! Равдан решительно потряс головой и встал. Ведома – не русалка. Она выбрала его по доброй воле и не могла просто бросить, ничего не сказав. У нее имелся случай вернуться к своим еще тогда, когда на нее напали бабы Озеричей. Но она ждала его, надеясь, что он наладит их жизнь и они смогут остаться вместе. Почему же ушла сейчас, когда жизнь почти совсем наладилась?

И только когда он уже шел по тропе к дороге, в голове всплыла еще одна мысль.

По доброй ли воле жена ушла?

Чем дальше Ведома в окружении хирдманов уходила от жальника, тем лучше осознавала, что произошло. Ее ведут домой. Уже сейчас она, считай, больше не жена Равдана из Озеричей, а вновь лишь дочь князя Сверкера. Потому что Сверкер никогда не признает подобный брак.

Но ничего нельзя поделать. Она не умела обернуться лебедью, чтобы улететь обратно в свою лесную избенку, к своим пяти курам, козе и запасам на зиму, в которых каждый кусочек был памятен и любим. О хлебе и яйцах можно больше не беспокоиться, голод зимой ей не грозит. Но Равдан…

О Равдане нужно молчать. Если Сверкер узнает, что какой-то младший сын Озеричей самовольно взял за себя его дочь, то непременно обвинит в похищении. На род Озеричей будет возложена вира, а самого Равдана Сверкер изгонит с земли смолян под угрозой смерти. Понимая, что ей больше не вырваться на волю, Ведома все свои внутренние силы сосредоточила на том, чтобы удержать при себе свою тайну.

Она думала, что ее сразу поставят перед отцом, но тот еще спал, и Дагмунд решил отвести ее к княгине. Гостислава уже поднялась. И тут Ведому поджидало хоть одно утешение: вместе с изумленной матерью ей навстречу выбежала заспанная Прияна! Живая и здоровая!

Ведома ахнула при виде сестры и застыла, не в силах даже обернуться к матери.

– Она жива! – закричала Ведома. – О боги, или это морок!

– Ты-то жива ли? – Гостислава обняла ее и заплакала. – Доченька моя! Я уж думала, никогда тебя не увижу! Где же ты была?

– Она жива? – Ведома почти бессознательно стала вырываться из объятий матери и тянуться к Прияне. – Это правда?

– Я живая! – Сестра побежала и обняла ее; Ведома наклонилась к ней, подхватила в объятия и ощутила живое, теплое и мягкое тельце девочки. – Это только говорили, что я умерла! Всем рассказывали, будто я умерла, а мне только не велели гулять ходить! Теперь-то можно? – Она в надежде обернулась к матери. – Можно опять гулять?

– Говорили? – Ведома тоже посмотрела на княгиню. – Говорили, что она умерла?

– Это все князюшка, – вздохнула Гостислава. – Она у него умерла, я у него хвораю чуть не с самых Купалий…

– А ты не хвораешь? – Опомнившись немного, Ведома пристальным взглядом окинула мать и не нашла в ней особых перемен.

– Только вот по тебе печалилась…

– А Рагнора? Разве она… Я слышала… Да все знали!

– Что? А, ты про слухи эти, будто она ходит? Не ходит к нам никто, слава чурам! – Гостислава поклонилась в сторону чурова кута. – Это все батюшка наш хитромудрый. Так что – он тебя уже видел? Откуда же ты взялась? Такая…

Гостислава наконец обратила внимание на одежду дочери. Явно с чужого плеча поношенный овчинный кожух, «печальная» синяя понева, повой…

– Ты все-таки вышла замуж! – Гостислава взяла ее за плечо. – Хоть и не за Зоряна… или за него?

– Нет. – Ведома отвела глаза.

– За кого же тогда?

Ведома промолчала.

– Но… кого же тогда похоронили? – спросила она потом.

Хоть она и видела сестру живой, у нее не укладывалось в голове, что она пришла и попалась напрасно.

– В бабкину могилу – кого? Я слышала, что похоронили Приянку… и сама видела, там копали недавно…

– Ох! – Гостислава прижала руки к груди. – Я день и ночь у чуров прощения прошу, да разве он меня спрашивал!

– Кого похоронили? – Ведома схватила мать за руки.

– Чужую девочку какую-то, из челяди. Кто-то вез челядь на юг продавать, а она умерла в дороге, ее и принесли. Отец придумал: велел нарядить в Приянкино, в нашей бане положить, причитать над ней! Я-то не стала, не до того я еще из ума выжила, чтобы родную дочь живую оплакивать как мертвую, а он каких-то баб привез, они и причитали. Дескать, княгиня от горя без ума лежит! Три дня плакали, люди ходили на нее смотреть, да что там под платком разглядишь! А потом бабкину могилу разрыли и положили ее.

– Зачем?

Ведома не могла поверить, что ее отец пошел на такое кощунство. Объявил умершей родную дочь, осквернил могилу родной матери – ради чего?

– Затем! – Гостислава похлопала ее по плечу. – Чтобы ты пришла туда над ней плакать. А у него парни едва не с Дожинок там дозор несли каждую ночь. Ждали тебя. Он ведь знал, что ты придешь! Придешь к бабке, чтоб спросить, зачем она к нам ходит. Ты и пришла…

Ведома взялась за голову обеими руками. Только сейчас разные события связались у нее в голове, и она сообразила, что отцовы хирдманы оказались ночью на жальнике вовсе не случайно. Ее ждали там, как перепела возле сетки. А вместо манка послужила ложная весть о смерти родной сестры…

– Где же ты была? – Мать обняла ее за плечи. – Скажи, не томи. Все ли с тобой ладно? Тебя кто-то в неволе держал? Мы сперва-то думали, Зорян увел, а потом нам Ингвар ладожский Нежанку прислал – мы и поняли, что Зорян умыкнул не тебя. А куда ты делась – одно солнце красное да месяц ясный ведают.

– Нежанку?

И в это время в избу ворвался Сверкер. Гостислава и Ведома разом вздрогнули и обернулись к нему, и его вдруг поразило сходство этих двух женщин: одна была в ромейском платье синей шерсти, другая в белом навершнике и поневе. Разница их лет в полутьме была почти незаметна, и ему вдруг померещилось, что перед ним две доли одного и того же человека – добрая и злая…

Моросил дождь, но Равдан, поглубже надвинув шапку, его не замечал. Его несла вперед могучая сила: жажда если не найти, то хоть узнать что-нибудь о волшебной жене, которая вышла к нему будто из березы, а потом так же внезапно пропала. Но если уж тебе досталась в жены княжья дочь и ведунья, то неожиданностям дивиться нечего. Томило беспокойство. Ведома знала, что мертвая бабка уже утащила ее младшую сестру и давно угрожает матери. А что, если она пошла к бабкиной могиле… и старая шишимора уволокла ее под землю? При мысли об этом Равдан чувствовал дикую ярость. Если Рагнора и правда виновата в пропаже Ведомы, он вытащит старуху из ее ямы и размечет косточки по чисту полю!

Вот только вернет ли это Ведому? В мыслях вертелись сказы о молодцах, которые ходили на тот свет за похищенной женой. Но это в сказах все просто: шел-шел целых три года и пришел на тот свет… Нет, если так, можно спросить у Ведьмы-раганы, где дорога на тот свет. И он готов идти хоть три года!

Сама тропа из лесу к Днепру, а потом вдоль Днепра казалась незнакомой, будто под этим дождем он и правда забрел в Закрадье. И не обычные облетевшие рощи простираются по сторонам, а те чащи, где каждое дерево – жилище умершего предка. Вот-вот выйдет навстречу зверь и заговорит человеческим голосом…

Когда Равдан наконец вышел к Свинческу, полубредовые мысли отступили. За трудностями незачем ходить так далеко.

Да стоит ли, здраво рассуждая, ему вообще здесь показываться? Во-первых, он родной брат человека, совсем недавно убитого княжьими людьми. То есть их кровный враг. Во-вторых, если Ведому все же забрала не мертвая бабка, а как-то обнаружил отец, – выяснил ли Сверкер, где дочь провела это время? Если его, Равдана Краяновича из Озеричей, здесь уже знают как похитителя княжны… Он живым отсюда не выйдет. Да еще и на родню навлечет новые беды.

Равдан даже приостановился, глядя издали на первые дворы предградья. Сейчас еще не поздно развернуться и уйти назад, под сень знакомого леса. Было тихо, лишь дымили оконца. Поселение будто вымерло: ни людей, ни скотины, собаки и те попрятались от мороси и холода. Оживленный летом причал бы пуст: лодьи уже вытащили на берег и укрыли просмоленными шкурами, а сани ждут, пока замерзнут реки. Торговые гости и новости иных земель появятся лишь после солоноворота.

Может, не ходить самому, а послать кого-нибудь? Кого? Ведьма-рагана однажды ходила сюда, но не в город, а к стоящим поодаль гостиным дворам, и видел ее только ладожский воевода, не знавший в лицо. В город даже она сунуться не посмеет. Попросить о помощи Рыся или еще кого-то из бывших вилькаев? Можно, но до них идти еще целый день, да и отпустят ли их старшие?

А, леший с ним! Мысленно махнув рукой, Равдан зашагал по грязной дороге к предградью. Беспокойство за Ведому, нетерпение что-то узнать и гнев на виновных были куда сильнее опасений за себя.

Немного пораздумав, он направился к урочищу Кузнецы – куску земли между двумя озерцами, где жили свинческие кузнецы. Через него пролегала дорога к самому городцу. Поскольку у кузнецов нередки пожары, им самое место там, где от другого жилья их с двух сторон отделяет вода. Из кузнецов Равдан кое-кого знал: Озеричи, как и другие окрестные жители, покупали у них хорошие ножи, топоры и прочие орудия из свейского железа.

Людей попадалось мало: каждый, надвинув шапку пониже, спешил вернуться под крышу, где хоть душно, да тепло. Проходили изредка бабы с ведрами. Иные бросали любопытные взгляды на Равданов пояс с «дедами» – в знак печали по недавней смерти кого-то из близкой родни.

Медленно Равдан шел меж дворов, оглядывая ворота. К кому толкнуться?

– Эй, парень! – кто-то вдруг окликнул сзади.

Он обернулся: у своих ворот стоял кузнец Вигот.

– Иди сюда! – Кузнец махал рукой. – Заходи, погрейся.

Равдан подошел. С Виготом он был знаком и знал его как хорошего мастера и дружелюбного человека.

– А я ищу, к кому зайти, – сказал Равдан, поздоровавшись. – Тихо тут у вас, не знаешь, куда стучаться.

– Топоров хочешь прикупить? – усмехнулся Вигот, заводя его в кузню.

Погреться здесь не вышло бы: работа сегодня не велась, горн не горел, в кузне было немногим теплее, чем снаружи.

– Топоров? – удивился Равдан. – А ты откуда знаешь?

Он успел подумать, что топоры и правда хороший предлог: ведь зимой отец собирался рубить лес ему на избу… Которая уже не нужна, ведь ему не с кем жить в той избе!

– Ну, воевать с княжьей дружиной. – Хозяин снова усмехнулся, но в лице его ясно читалось беспокойство. – Мы уже тут знаем, что у вас вышло. Сальга убил кого-то из ваших, когда пытался посмотреть невесту твоего отца. Или даже не одного?

У Равдана отлегло от сердца. При словах «воевать с княжьей дружиной» его мало не пробил холодный пот, но оказалось, что Вигот имеет в виду тот раздор и смерть Шумила, о которой он в это утро совсем забыл.

– Слава чурам, остальные живы. – Равдан помрачнел. – Только брат Шумил мой…

– Жаль мне его, добрый был мужик! – вздохнул Вигот. – И к тому ж все это было напрасно.

– То есть как – напрасно?

– Та ваша невеста была вовсе не княжья дочь. А княжья дочь почти сразу и нашлась! Ты еще не знаешь об этом, а у нас вот какие новости! – добавил Вигот, заметив, как переменился в лице его гость. – А это было только вот нынче! На заре ее привели Дагмунд с его ребятами.

– Привели? – хрипло повторил Равдан.

– С жальника! Будто из-под земли достали!

– Из-под земли?

– Я сам не знаю, как такое могло случиться! Но теперь князь хотя бы перестанет посылать людей на все свадьбы в округе, чтобы убедиться, что невеста – не его дочь.

– А он и к другим посылал?

– Конечно. Ты думаешь, он только на вас и смотрит? Были в Рославлях, у Ельничей, в Велиже, у Стожаровичей… А свадьба – сам знаешь, питие и разгул! Уже три-четыре драки случилось.

– Погоди! Но ты уверен, что княжья дочь нашлась? Как-то это все… на басни похоже.

– Да я сам ее видел!

– Ты видел?

– Да, видел, как Дагмунд и ребята вели ее в город. Она была одета, как обычная смолянская молодуха, но я же ее знаю всю жизнь, я уверен, что это была она. А потом к Велине прибегал из Свинческа Тандри, его зять, и тоже рассказал: Дагмунд привел княжну домой! Так что это правда, можешь передать своим, чтобы не беспокоились: больше князь не будет искать свою дочь на чужих свадьбах! Да, но ты так и не сказал, зачем пришел, – вспомнил кузнец. – Что ваши думают теперь делать? Знаешь, если вам нужны советы, я бы сказал…

– Отец! – В кузню заглянула жена Вигота. – Там княжьи люди!

Мужчины обернулись к ней, а она бросила тревожный взгляд на Равдана.

– Княжьи люди? – только переспросил Вигот.

Женщина исчезла, а в дверь пролез Тенгиль – из числа Сверкеровых старших хирдманов. И тоже посмотрел на Равдана, держа наготове боевой топор.

– Это ведь ты – из Озеричей?

Равдан кивнул, безотчетно оглядевшись в поисках чего-нибудь, чем можно отбиваться. Всякого увесистого железа тут хватает… Хотя куда он денется? Выход преградил Тенгиль, и наверняка там его люди позади. Вот и попался…

– Князь послал за тобой, – сказал тем временем варяг. – Не бойся. Нам не велено тебя убивать, а только отвести к князю. Он хочет поговорить.

Равдан помедлил, потом кивнул и направился к выходу. Что толку устраивать драку? В тесной кузне хирдманы – сколько их там, четверо, пятеро? – все равно одолеют безоружного, а если он и чудом вырвется, то ничего не узнает. С чем бы это ни было связано – с убийством Шумила или поимкой Ведомы, – стоит выяснить, что знает и что собирается делать Сверкер. За этим и пришел.

Во дворе ждали пятеро хирдманов, двое держали копья. Равдана повели к городцу. По пути варяги переговаривались между собой. Их языка Равдан почти не понимал, но уловил имя Дагмунда. Судя по тоскливым и завистливым голосам, хирдманы обсуждали награду, которая причиталась их соратнику.

Равдан шел, бросая короткие взгляды по сторонам, насколько позволяли фигуры окруживших его хирдманов. Сердце бешено билось. Увидит ли он Ведому? Этот вопрос волновал его даже больше, чем тот, выйдет ли он из ворот живым. И сам он сейчас не знал, что хуже: если Сверкеровы люди поймали и увели ее силой или если она сама решила вернуться к отцу. Он не верил в это, но холодело в груди от мысли: не слишком ли он переоценил ее любовь? Она ведь княжья дочь и ведунья, а он…

Внутри городка, не в пример селищу, царило оживление. Перед дружинными и хозяйскими избами толпился народ – хирдманы, челядь, обитатели окрестных дворов. Гудели голоса, и по пути Равдан много раз слышал упоминание о Ведоме.

– Завтра, завтра! – долетел до него чей-то раздраженный голос. – Куда прете, тут вам не торг! Сказано же: завтра допустят. А потом пир будет, и там обеих их увидите – и старшую, и младшую. Сегодня отдыхают они.

– Оно понятно: с того света идти – устанешь! – согласились из толпы.

Видимо, все жаждали увидеть вернувшихся с того света Сверкеровых дочерей. И особенно, пожалуй, младшую, которую у всех на глазах несколько дней назад погребли в бабкиной могиле. А теперь княжьи люди говорят, что старшая сестра привела ее домой живую!

Равдан лишь мельком отметил, что Вигот не упоминал о девочке – младшей княжне, хотя сам видел, как хирдманы доставили с жальника Ведому. Если бы она привела с собой сестру, которую перед этим похоронили, кузнец уж точно сказал бы об этом! Неужели она правда повстречала где-то младшую княжну, и ей пришлось вести ее домой? Да нет, бред какой-то. Где она могла найти Приянку – мертвую и похороненную? Тут рехнуться можно!

Его провели в гридницу, где уже накрывали на столы к ужину. Сам князь сидел на своем месте, скамьи были заняты людьми его дружины и старейшинами предградья: Ольма с Гостиной, Пересвет и Домамер томились от любопытства не меньше прочих и надеялись, что поближе к князю удастся разузнать побольше. Всякий помнил былички о том, как мертвые родичи незримо приходят в прежний дом и дают о себе знать звуком – то стуком, то вздохом. Иной раз передвинут скамью или уронят ложку со стола. Но никто не слыхал, чтобы похороненного мертвеца приводили назад домой живым!

Равдан и хирдманы остановились у двери, а Тенгиль прошел вперед.

– Вот этот парень! – сказал он Сверкеру. – Из Озеричей.

– Подведите его поближе.

По пути через гридницу Равдан невольно обшаривал взглядом скамьи, хотя и понимал, что Ведома не будет сидеть здесь, у всех на виду, даже если она и правда дома. Но вот его придержали, чтобы остановился, кто-то шепнул:

– Поклонись, чащоба! Перед князем стоишь!

Равдан бросил взгляд на своего тестя: тот смотрел на него пристально, но без враждебности. На губах Сверкера блуждала непривычная улыбка, будто он пьян.

– Я слышал, ты из рода Озеричей?

Равдан еще раз поклонился, сглатывая: пересохло в горле.

– Чей ты сын?

– Краяна, – хрипло ответил Равдан. – Старейшины младший сын.

– А, значит, это был твой брат?

– Мой старший брат Шумил Краянович, если ты говоришь о том, кого безвинно убили твои люди. – Равдан овладел собой и с вызовом взглянул на хозяина дома.

– Я думал послать к вам кого-нибудь, но раз ты сам пришел, я хочу, чтобы ты передал мои слова вашим старшим. – Сверкер развалился на сиденье, как не делал раньше, и говорил довольно небрежно. – Не думаю, что твой брат пострадал так уж безвинно, однако его смерть – большая неприятность, и я очень о ней сожалею. Но теперь, когда моя дочь вернулась… когда обе мои дочери вернулись с того света, я хочу быть со всеми в мире, чтобы раздоры не омрачали радость смолян. Я предлагаю Озеричам мир. Пусть ваши старшие приходят ко мне без страха, им не причинят вреда, и мы обсудим размер виры. Нарочитые мужи Свинческа поддерживают меня, ведь правда?

– Точно! – заговорили на скамьях. – В мире-то жить лучше. Пусть Краян приходит. Не обидим!

Равдан молчал. Никакого ответа он дать и не мог: решение, мириться или нет, примут только общим советом всех Озеричей. Да от него и не ждали ответа.

И выходит, об его участии в судьбе Ведомы Сверкер ничего не знает. Ведома смолчала об этом, оберегая мужа и всех Озеричей. А это значит, что ее увели к отцу силой!

Равдан напрягся, сдерживая порыв немедленно броситься на сидевшего перед ним пожилого варяга с залысым лбом, схватить за горло и потребовать: «Верни мою жену!» Но едва ли это привело бы к успеху в гриднице, где сидит с полсотни княжьих людей. Сейчас главное – не выдать себя самому, раз уж его не выдала Ведома.

– Не бойся! – Сверкер так понял его потрясенно-замкнутый вид. – Я никому не собираюсь причинять вреда в этот радостный день! Боги услышали мои мольбы! Моя дочь вернулась… мои дочери вернулись! Боги вновь обратились ко мне лицом! Теперь нам нечего бояться! Мы повергнем всех наших врагов! Сейчас мы еще раз выпьем за это! Я предложил бы пива и тебе, но ты же не станешь со мной пить, пока мы не заключили мир?

Равдан помотал головой. Пить со Сверкером он не станет.

– Вот что, – продолжал тот, протянув руку за новым кубком, – пусть ваши старейшины через три дня приходят на пир, они тоже смогут увидеть моих дочерей, и мы заодно поговорим о размере виры. Это будет хорошо. Пусть они знают, что я уважаю ваш род, хоть у нас и вышла такая неприятность!

Неприятность! Равдан стиснул зубы, чтобы не наговорить лишнего. Убийство Краянова сына для князя всего лишь неприятность!

Ему пришлось смотреть на башмаки Сверкера, не поднимая глаз выше, чтобы тот не увидел ненависти в его глазах. Для Равдана князь смолян сейчас был как то чудище-змеище из преданий, которое губит людей целыми поселениями и уносит молодых жен.

– Или ты пришел нас всех убить? – Сверкер увидел, как переменилось его лицо, и засмеялся. – Не стоит так огорчаться! Достойно погибшему человеку и на том свете уготована достойная жизнь! Вы его еще не похоронили? Я пришлю погребальные дары, и покойный не будет держать на меня зла.

Он махнул рукой, отпуская Равдана. Те же двое хирдманов вывели его из гридницы и проводили за ворота городка. По пути он еще несколько раз оглядывался на избу, где, по его представлению, могла быть Ведома, но, конечно, ничего не увидел. Да и не знал он, в которой избе живет княгиня, и мог судить лишь по тому, где толпилось больше любопытного народу.

А Ведома и не знает, что он, ее муж, сейчас так близко!

Но ведь Сверкер сказал «приходите на пир». Сам позвал и пообещал, что Ведому можно будет увидеть. Равдан понимал, что ему самому едва ли найдется место за столом, но отец…

О боги! Ведь если Краян, дед Доманя, Немига и другие явятся на этот пир и увидят княжью дочь Ведомилу… Что с ними будет, когда они признают в ней ту самую Перепелку, свою младшую невестку-русалку!

Ведома узнала, что младший сын Краяна приходил в Свинческ и говорил с князем, лишь на следующее утро, когда и след гостя давно простыл на осенней слякотной дороге. И это, пожалуй, было к лучшему. Едва ли они оба сумели бы совладать с собой, столкнувшись лицом к лицу. Чудо уже то, что никто не связал ее внезапное возвращение и столь же неожиданное появление в городе младшего сына озерского старейшины. Уж слишком они в мыслях окружающих были далеки друг от друга.

После возвращения дочери ссора с Озеричами показалась Сверкеру мелочью, едва стоящей внимания. И Равдан, будучи дважды врагом князю, стоял перед ним, говорил с ним и ушел вольным и невредимым. В то время как его брат Шумил погиб ни за что, обороняя девушку, на которую княжьим людям вовсе и незачем было смотреть…

Впервые увидев Ведому в избе княгини, Сверкер вздрогнул. Бедная одежда замужней женщины так изменила ее, что поначалу в его голове мелькнуло: уж не вернулась ли она и правда с того света! Она похудела, побледнела, вид имела несколько изможденный, но при этом в ней появилась новая сила и уверенность, будто она разом повзрослела на много лет. Среди чужих, когда приходится самому за себя отвечать, люди взрослеют быстро.

– Ты обманул меня! – вместо приветствия с негодованием воскликнула Ведома. Именно в этот миг она окончательно все поняла. – Ты сам распускал слухи, будто Рагнора ходит к матери и уморила Приянку, – чтобы заманить меня на ее могилу! А на самом деле она не ходила ни к кому и все были здоровы! Неужели ты посмел так оскорбить память твоей матери! Я не верю, что мой отец на такое оказался способен!

– А что мне оставалось делать? – с таким же негодованием закричал Сверкер. В этот самый миг он понял, что его дочь никто не держал в неволе и она как ушла, так и вернулась сама. – Если ты сбежала, как сквозь землю провалилась, и даже я не знал, где ты и у кого! Почему ты не уехала с Зоряном? Я же ясно велел тебе сделать это!

– Я даже не видела Зоряна! Не знаю, где он бродил. А мне боги послали другого суженого.

– Ты вышла замуж? – Сверкер еще раз окинул взглядом ее сряду, которая сама за себя говорила.

– Как видишь.

– Но за кого, йотуна мать?

На лице Сверкера отражалось такое же изумление, как если бы дочь отыскала жениха в собственной укладке. В обозримой округе он не знал никого равного ей и себе, а в домах малых кривичских князей ее уже искали…

Ведома не ответила. Несколько мгновений висела тишина. Сквозь отволоченные оконца был слышен приглушенный гомон со двора. Перед избой княгини собирался народ: стрелой пролетел слух, что обе княжны вернулись домой живыми! Никто не верил, но все хотели быть поближе к делу.

Сверкер беспокойно оглянулся, осознав, что их разговор могут услышать.

– Закрой оконца! – рявкнул он на Нежанку. Та сидела в углу, не смея даже подойти к княжне, чье место невольно заняла возле Зоряна. – И уведи ребенка! Ничего там во дворе не говори, я сам все скажу!

– Куда ж ее! – Гостислава придержала младшую дочь. – Она же у нас умерла и похоронена! А так вот взять и на двор выставить!

– Ну, сама уходи! Так что случилось? – Когда челядинка торопливо ушла, задвинув заслонки, князь снова обратился к Ведоме. – Кого ты нашла? Я поддерживал эту глупую игру, потому что бы уверен, что ты уехала с Зоряном и теперь называешься княгиней зоричей! Только поэтому тебя так неусердно искали – и только потому не нашли! Если бы я только знал, что он увез эту глупую девку, а ты… Так где ты была все это время, йотуна мать!

Ведома молчала. По лицу ее Гостислава кое-что поняла.

– А теперь-то что пытаешь, батюшка? – со сдержанным гневом спросила она. – Вспомни, что ты людям говорил? Дескать, какого мужа боги дочери на Купалиях послали, тот мне и зять! Божьей воли не нарушу, коли послали суженого, так тому и быть, а я, дескать, не разлучу… Чего теперь-то буйствуешь? Кого послали, того и возьмем. И так уж девка засиделась.

– Засиделась! Она сидела бы еще десять лет, пока я не найду того, кто мне нужен! И я его нашел! И если уж этот клятый дурень вцепился в челядинку, она-то хотя бы могла вернуться домой!

– Я тоже нашла мужа, – подала голос Ведома. – На Купалиях мне его послали боги. И я приняла волю богов. Ты теперь хочешь, чтобы я ее нарушила?

– Я хочу знать, кто этот мой йотунов зять! То есть кто воображает себя моим йотуновым зятем, потому что я еще посмотрю… Да нет, я… Отвечай!

– Нет.

– Что?

– Я не скажу тебе! Ты довольно разгневал богов и чуров тем, что объявил умершей родную дочь и осквернил могилу своей матери!

Этот упрек попал в цель и оказался болезненным. Сверкер шагнул вперед и с размаху ударил Ведому по щеке, так что она отлетела к стене и ударилась об нее спиной. Гостислава кинулась к дочери, норовя встать между нею и мужем.

– Это все из-за тебя! – в ярости закричал Сверкер. – Это ты, троллева коза, вынудила меня все это сделать! Почему ты не пришла домой? Как ты посмела обмануть меня и уйти?

– Я вышла… замуж… – Ведома выпрямилась, держась за щеку и глядя на отца с чувством, очень близким к ненависти. – Боги… послали мне… суженого. И я не скажу тебе, кто он, хоть ты поленом меня бей! Я не хочу, чтобы в придачу ко всему ты еще оскорбил богов враждой со своим же зятем! Разве не хватит…

Она хотела напомнить, что Сверкер когда-то загубил тестя со всей семьей, и вражды еще и с зятем ему боги уж точно не простят. Есть же какой-то предел терпения даже у судьбы!

Но запнулась, вспомнив: на руках Сверкера уже есть кровь сватьев. Только он не знает о том, что Озеричи – его сватья. И не узнает, насколько это зависит от нее.

– Никуда не выходить, – отрывисто бросил женщинам Сверкер. Его трясло. – Ни с кем не говорить. Людям я сам все скажу. Чтобы прикрыть этот позор… И больше… ты шагу не ступишь за ворота без моего разрешения.

Он вышел, стукнув дверью. Ведома и Гостислава медленно сели рядом на лавку, глядя перед собой.

У двери что-то зашуршало. Зашевелились висевшие на колышке княгинины шубы, и из-под них вылезла Приянка, спрятавшаяся от разгневанного отца. Посмотрев на мать и сестру, она вздохнула, как взрослая, и жалобно проговорила:

– Ну, вот! Теперь нам обеим нельзя гулять!

* * *

Давно гридница старого Хринга не видела такого многолюдства. За столами тесно сидели нарочитые мужи, а те, кто не поместился, толпились в дверях и слушали под оконцами. Сверкер давал богатый пир – будто свадьба. Наварили пива, достали бочонки меда, зарезали трех свиней и трех телят, подавали множество рыбы, похлебок, каш, пирогов.

Но не ради угощения собрались сюда лучшие люди смолянских родов. За три дня будоражащие новости успели разнестись по всем окрестным гнездам, весям и городцам, и собралось множество народу – званых и незваных.

Еще пока отроки рассаживали гостей, людям представилась первая неожиданность. Среди прочих в гридницу вошли и трое старших Озеричей: Краян с братьями Дебряном и Немигой. На всех троих были «печальные» сорочки и пояса: в последнее время они похоронили уже двоих.

Все знали, что Краянов сын Шумил погиб от руки княжьих людей, а пировать с кровным врагом не ходят. Но Озеричи сегодня уже виделись с князем в этой самой гриднице. При свидетельстве старшей дружины, уважаемых людей Свинческа и своих родичей они предъявили обвинение в убийстве, и Сверкер его принял. Не отрицая вины своих хирдманов и не пытаясь переложить ее всю на Шумила и прочих буянов, он раскрыл свое сердце – как тосковал он, утратив за короткое время и мать, и обеих дочерей, и как был готов на все, лишь бы вернуть хотя бы ту из них, которую не хоронил своими руками.

– Да разве бы вы не сделали того же, томись ваша дочь в неволе невесть где? – восклицал он.

В конце концов сошлись на том, что князь обязан выплатить виру, но поскольку Шумил все же первым схватился за оружие – коим послужила жердь – и бросил Сальге вызов, то и вира будет на треть уменьшена. На том ударили по рукам и признали мир восстановленным.

Люди нашли, что обе стороны вели себя честно и вышли из сложного дела, не потеряв славы.

Чтобы передать родичам приглашение в Свинческ, Равдану потребовалось не меньше смелости, чем для того, чтобы тем памятным утром явиться туда самому. Когда прошла первая радость и прилив надежды от мысли, что можно будет увидеть Ведому, он сообразил, что сложности только начинаются. Родичи ведь ее узнают. Смогут ли они не подать вида, что это их собственная невестка? И захотят ли молчать?

Однако деваться было некуда, и он в точности передал отцу слова Сверкера. Приглашение князя явиться на пир и заодно обсудить виру Озеричи приняли прохладно. Лишь сегодня на закате предстояло возложение тела Шумила на краду, бабы голосили. Не порадовала даже новость, что нашлась княжья дочь, из-за которой все это случилось.

– Вот так – дочь свою он, вишь, нашел, а нам брата не воскресить! – горестно воскликнул Честомил. – Искал бы получше – и незачем было бы добрых людей бить!

– Так что вы – пойдете на пир? – спросил Равдан, стараясь держаться невозмутимо.

– Погребем сына – тогда подумаем, – ответил Краян. – Сейчас не до пиров нам.

Для Равдана это означало небольшую передышку. Он уже и сам не знал, желает ли, чтобы родичи приняли приглашение Сверкера. Теперь, когда князь так явно показал себя врагом Озеричей, ему сразу припомнили отнятый волок, пошли старые толки про оскорбление дедовых могил. Равдан пока молчал, ожидая, какое решение примут старшие. Если они положат не ходить на пир, ему будет незачем признаваться, что привел им княжну в невестки. А если надумают идти и ему придется сделать это признание…

В голове царил сумбур. Шаг за шагом Равдан все глубже увязал в этом болоте несчастливых обстоятельств и даже вообразить не мог такого чуда, которое помогло бы все наладить.

На погребение Шумила собрались все Озеричи, родичи, сватья. Тело в лучшей одежде положили на краду, зарезали петуха и пса. В скоро пришедшей осенней тьме издалека было видно рыжее пламя над крадой, а причитания женщин казались воплями навий.

На другой день, когда кострище остыло, самые старые бабки собрали обгорелые остатки костей в горшок и погребли в родовом кургане. На поминальном пиру полагалось говорить о покойном, но разговоры шли все больше о том, что привело к этому печальному исходу. Без устали бранили Сверкера:

– Варяг он, разбойник и убийца! В князья пролез, Велеборовичей загубил, думает, теперь ему что хочешь можно творить!

– Все наши исконные обычаи попирать, земли наши отнимать, сыновей и братьев убивать!

– Так он князь-то не настоящий! Не нашего корня!

– Что ему наши обычаи!

– Ему человека убить – что плюнуть. А теперь на пир приглашает, мириться хочет!

– Не будем мириться! – кричали подвыпившие братья. – Не продадим кровь брата нашего за горсть ногат!

– Кровью возьмем!

– Кровью!

Равдан молчал, пока старшие его мнения не спросили, но чувствовал, что его устроил бы и такой исход. Если Сверкер не отдаст ему Ведому добром, он готов был отбивать ее силой. И хорошо, что Озеричи настроены так решительно, а сватья поддерживают их. Если собрать всех мужиков Озеричей, Былиничей, Протичей, Толинежичей, Любочадичей, получится дружина не меньше княжьей. Нужно быстрее сообщить Лютояру. Пусть собирает вилькаев. Может быть, получится даже избавить землю смолян от чужого князя и вновь отдать потомку Велеборовичей!

Вот только вооружать их чем… Мелькнула мысль о варяжских клинках. Сделал ли Лютояр из них настоящие мечи, как собирался? В последнюю их встречу Равдану было не до того.

Толком заговорили о деле лишь за день до княжьего пира. И теперь, когда гости и хозяева протрезвели, послышались другие речи.

– У него вон какая дружина, да все в бронях, с мечами да с топорами! А мы что? Мужиков соберем, да чем воевать?

– Погубят нас всех, как Лиджичей загубили, да Волотичей, да Горошичей. Нас перебьют, баб и детишек варягам же продадут, и все, сгинет род Озеричей.

– Свирьке-князю только повод дай! Все боится, мы опять свой волок отобьем.

– Может, сходишь, брате, вызнаешь, чего предлагает?

– Может, он с тоски было ума лишился, а теперь очувствовался?

Все понимали: невозможно, имея своего же князя кровным врагом, жить как прежде. Или мир – или война. Но как воевать с князем? Все равно что телу со своей головой, какая бы дурная она ни была. Даже и победа означает крушение нынешнего порядка. Без князя нельзя, а где другого брать?

Порешили все же пойти узнать, чем князь предлагает искупить свою вину. И уже после этого Равдан сказал, что ему нужно поговорить с отцом и его братьями без лишних ушей.

Отступать было некуда. Он не мог отпустить их в Свинческ, так и не открыв им, что они этому самому Сверкеру – сватья. Это меняло дело. Да и как отцы себя поведут, если внезапно столкнутся с пропавшей и возвращенной княжьей дочерью и узнают в ней свою изгнанную невестку-русалку?

От этой новости Краян онемел. Поначалу он сидел, выпучив глаза, и открывал рот – то ли не находя слов, то ли будучи не в силах их выдавить из пересохшего горла. Равдан стоял перед ним бледный, но спокойный. Его уже удалили из рода. Хуже с ним уже ничего не могли сделать – разве что убить сгоряча на месте.

– Все-таки правильно бабы говорили – она во всем виновата! – Немига первым обрел голос и хлопнул себя по колену.

Краян в недоумении повернулся к брату, и тот пояснил:

– Ее искали-то! Княжну искали, потому и полезли к твоей девке, за то и Шумилку… Сидела бы дома – ничего бы не было!

– Ну ты, дядька, придумал! – возмутился Равдан. Ему было не по званию спорить со старшим родичем, но он не мог стерпеть такой напраслины. – Девка-то чем виновата? Испокон веков убегом замуж идут, и если до утра не нашли – у отца уже прав нет.

– Это правда, – согласился Дебрян. – До утра не поймали – девка уже твоя. Я сам старуху мою так брал. А мириться мы поехали к Жирковичам уже с дитем на руках. И деды так делали. Так что здесь ты, Немига, парня не вини. Нельзя винить…

– Так разбирать надо, кого берешь!

– Ха! – Дебрян даже развеселился. – Сразу видать, что ты, брате, давненько молодым не был! Где там разбирать, на Купалиях? Увидишь девку хорошую – бери да волоки за куст, куда там разбирать! Пока разбирать будешь да выспрашивать, кто ей мать-отец, ни с чем останешься! То-то твои лопухи который год все разбирают!

– Меня мать послала за женой и без жены наказала не возвращаться, – добавил осмелевший от поддержки Равдан. – Верно, говорю, отец? Ты ведь сам грозил меня в лес к вилькаям насовсем согнать, если не приведу жену с Купалий? Грозил?

– Грозил, – наконец выдавил из себя Краян. – Ох ты, сыне… ну ты мне и дал леща… Опомниться не могу… Это вот… Эта у нас… за матерью ходила… кисель варила… блины пекла… которой я материну рухлядь отдал… это была княжья дочь?

– Где ж тебя подобрали такого? – продолжал негодовать на братанича Немига. – С самого детства от тебя покою нет! То одно учудишь, то другое! Лучше бы навек в лесу остался! Лучше б ты… и правда русалку мокрохвостую из реки проволок, чем княжну!

– Ты на сына моего сноп не роняй! – возмущенно обернулся к нему Краян. – Своих поди поучи! А он чем виноват, что девка не простая оказалась? Она мне хорошей невесткой была. И матери… как за своей ходила. Мать сама велела ей укладку всю отдать. А мать знала в людях толк!

Убежденность, что Уксиня заступилась бы за сына и невестку, подсказала Краяну, как быть. Он унял Немигу, который в досаде хотел найти виноватого поближе, и велел братьям думать, как же теперь быть.

Ясно было, что это нежданное родство с князем ужасно все запутало! Но и выносить это на общий совет родичей Краян не решался. Поднимется шум до небес. И к чему это приведет сейчас, когда они и так находятся в кровной вражде со Сверкером – своим сватом!

– Ох, мать, мать! – едва не со слезами взывал Краян к ушедшей от него Уксини. – Только у тебя мудрости бы хватило эту опару развести… А тут думай, как знаешь!

– Свой-то ум ты с бабой не похоронил, – ответил угрюмый Немига. – Мой при мне, а ты как знаешь…

Поуспокоившись, братья пораскинули умом. Девушка была уведена с игрищ, пошла за женихом по доброй воле, и родичи не вернули ее не только до наступления следующего утра, но аж до зимы. Над ней был проделан обряд вхождения в род Озеричей. По дедовым обычаям, Ведомила дочь Сверкера теперь принадлежала Озеричам, и даже родной отец более не имел на нее никаких прав. Выходило, что беззаконным похитителем молодухи теперь является как раз Сверкер. К внушительному перечню обид на него добавляется еще одна, не менее других весомая.

Но столь же очевидным было то, что Сверкер, доведись ему обо всем этом узнать, обвинит Озеричей в похищении дочери. Прежняя вражда дополнится новой, и война станет единственным выходом.

– Но он ведь правда украл мою жену, – тихо напомнил Равдан. – Неужели мы так оставим?

– А ты хочешь с ним воевать? – спросил отец с безнадежно огорченным видом. – Коли она княжна… а не русалка… если князь отдал бы ее, мы бы ее приняли в род назад. Живите. А не отдаст – воевать за нее мы не в силах.

Равдан досадливо вздохнул. Поводов для раздора с князем накапливалось слишком уж много, а средства помочь беде никто не видел.

И вот трое старших Озеричей отправились в Свинческ и договорились с князем о вире за убийство Шумила, не упоминая о княжне. И в начале пира, когда княгиня наконец ввела в гридницу обеих своих дочерей, трое братьев не переменились в лице. А затем, вместе с прочими гостями на пиру, поднялись и почтительно поклонились той «русалке», что когда-то подавала им на стол, а сама скромно стояла у печи.

Она лишь с достоинством кивнула сразу всем, и взгляд ее не дрогнул, мимоходом коснувшись братьев Озеричей.

Сверкеру это примирение тоже недешево обошлось. После первой встречи Ведома ожидала, что отец и дальше будет браниться. Но вместо этого ей вскоре принесли два новых платья ромейского шелка.

– Князь дарит, чтобы было в чем на пир пойти, – пояснила Вайша.

Вслед за тем пришел пожилой хирдман Берси. Был он уже немного пьян, несмотря на утреннее время, и поведал, что князь на радостях велел выкатить бочку пива и угощает в гриднице всю дружину.

– А как мы рады! – приговаривал Берси, и в глазах его действительно поблескивали слезы. – Княжна! Ты наша лебедь белая! Улетела от нас… а уж мы горевали… Велел бы князь идти отбивать тебя… я пошел бы хоть к лешему, хоть к Фенриру в пасть… Где же ты была? Какой негодяй тебя увел?

– Он не негодяй, и я ушла с ним по доброй воле. У меня теперь есть муж, понимаешь, Берси? Я вышла за него добровольно и по обряду. И меня никто не имеет права держать в неволе, если я хочу вернуться к мужу.

– Но какой же он тебе муж, если князь не давал согласия? – удивился Берси. – Так не водится.

– Я ушла «уводом», на Купалиях это законно. Раньше отец сам говорил, что признает мой брак, раз уж боги послали мне мужа. И ведь я даже не прошу моего приданого. Но я сама теперь уже не отцовская дочь, а мужняя жена. И пусть люди это знают.

Надо думать, Сверкер вовсе не желал, чтобы люди нечто подобное знали, потому как ни старых преданных хирдманов, ни знакомцев из Свинческа и окрестностей к Ведоме больше не допускали. А ведь желающие повидать княжьих дочерей весь день толпились перед избой, сквозь оконца долетал гул разговоров. «Будто в осаде!» – ворчала Норима. Бедняжка уже не знала, чем развлечь в тесноте избы маленькую княжну, которая много дней считалась «мертвой» и поэтому не могла выйти погулять.

На другой день Норима рассказала, что князь говорил в гриднице с «каким-то мужиком молодым из тех самых Озеричей». У Ведомы упало сердце, она не могла вымолвить ни слова, опасаясь себя выдать. К счастью, сама княгиня задала вопрос, что был за мужик и чего хотел.

– Страшный такой! – ответила Норима. – На глазу вот здесь будто кровь!

Ведома сжала зубы, задержала дыхание, потом закашлялась, чтобы сбросить судорогу в горле. Она сумела сохранить невозмутимость только потому, что не решила, заплакать ей или засмеяться. Равдан, ей казалось, очень хорош собой, и рыжевато-русая бородка, отпущенная летом после женитьбы, очень его красила, оттеняя мужественные черты и сметливый взгляд. Даже родимое пятно на веке ей нравилось, потому что отличало его от прочих людей и делало таким, какой он есть! Любимого человека украшают даже недостатки…

Оказалось, что князь передал через Равдана приглашение Озеричам помириться. Ведома понимала, что приходил он вовсе не ради этого. Он искал ее. И теперь знает, куда исчезла жена. Как хорошо, что у него хватило самообладания ничем себя не выдать.

Ведома радовалась, что Равдан ушел невредимым, но ее изводила тревога о будущем. Она не верила, что они разлучены безвозвратно, потому что при мысли о таком жизнь казалась конченной. Весь Озеричей, их с Равданом избушка в заброшенной веси Кувшиновичей лежали не так уж далеко от Свинческа, но теперь вдруг стали недостижимыми, будто сам Царьград. Между Ведомой и ее прежней замужней жизнью пролегла пропасть – леса дремучие, реки бегучие, болота зыбучие. Равдан был на той стороне, и Ведома не видела никакой возможности вернуться к нему. Пока еще казалось, что это досадная случайность и скоро все станет как прежде. Вот только как?

После полудня в княгинину избу пришел Сверкер. Ведома внутренне ощетинилась, приготовившись к борьбе, но отец немного морщился, как от головной боли, и держался с вялой доброжелательностью.

– Понравились платья? – спросил он, слегка кивнув на крышку ларя, где те были разложены. – И Приянке тоже нужно новое платье сшить. Она же у нас на пир пойдет, как большая!

– И платье будет, как у большой? – Младшая княжна высунулась из-за ларя, куда на всякий случай спряталась, опасаясь, что старшие опять начнут кричать друг на друга.

– Как у большой! – Сверкер подозвал девочку и ласково потрепал по голове. – Ты же на том свете побывала, а оттуда все взрослыми возвращаются.

– Послушай, – он обернулся к Ведоме, – нужно придумать, что говорить людям. Не надо упреков! – Он поморщился, хотя Ведома даже не открыла рта. – Хорошо или плохо я придумал… а скорее хорошо, потому что ты уже здесь… у меня не было другого выхода. Нужно было что-то придумать, и та девчонка подвернулась очень кстати. Ее уже достали сегодня ночью и зарыли на краю поля, так что могила моей матери… короче, уже все в порядке, она не держит на нас обиды. Так вот… о чем я говорил… Люди придут посмотреть на вас, вернувшихся с того света, и захотят знать, как это было возможно. Мы посоветовались с Гримом и Берси. Можно сказать вот что: Рагнора с того света гневалась на то, что ты ушла из дома без моего разрешения. Поэтому пыталась забрать с собой других домочадцев. Но ты вернулась, и тогда она ночью выпустила из могилы Приянку. Но запретила рассказывать, что там, на том свете! – Сверкер вновь повернулся к младшей дочери и предостерегающе постучал пальцем по кончику ее носа. – Ничего не выдумывай.

Прияна надула губы. Ей очень хотелось поиграть в «возвращение с того света», но подружек, дочек Вайши и Норимы, к ней в эти дни не пускали.

«И я же еще оказалась во всем виновата», – подумала Ведома.

– Послушай! – Сверкер подался вперед и взял ее за руку. – Ты – моя дочь, внучка моей матери и правнучка Харальда Прекрасноволосого. Я был бы дураком, если бы пытался сломать твою волю. Я уже понял, она у тебя из того же крепчайшего железа, что была у бабки Рагноры. И, клянусь Одином, я был бы огорчен и разочарован, если бы это оказалось иначе! Но мы – родичи, мы члены одной семьи, и нам не надо биться между собой, чтобы выяснить, у кого воля крепче. Мы все должны заботиться о благе нашего рода. А сейчас дела таковы, что само его существование под угрозой. Ты ведь знаешь, что случилось с Зоряном?

Ведома кивнула и впервые подала голос:

– Если бы его женой и правда оказалась я, то сейчас я была бы пленницей в Ладоге!

– Тогда я собрал бы войско и уже стоял бы в поле возле Ладоги, вызвав Ингвара сына Хакона на бой! Ты же не думаешь, что я бросил бы мою родную дочь в таком положении?

Он был прав: захвати Альдин-Ингвар Ведому вместо Нежаны, война была бы неизбежна. И она разразилась бы уже сейчас. Об этом Ведома как-то раньше не думала.

– Да нам повезло, что этот дурень увез не тебя, а твою девку! – продолжал Сверкер. Когда Ведома объявилась, он сразу понял, что судьба обошлась с ним куда милостивее, чем он было думал. – Ингвар-младший первым нанес удар, но угодил в пустоту. Теперь он открылся, и мы можем ударить его мечом по шее, пока он не успевает защититься.

Ведома вообразила, как бьет мечом по шее Альдин-Ингвара, но сочла это неубедительным. И стала слушать дальше.

– Зато теперь мы точно знаем, чего они, эти внуки Ульва волховецкого, от нас хотят, – оживленно продолжал Сверкер, ободренный вниманием в ее глазах. – Ингвар ладожский сватался к тебе. А когда подумал, что тебя отдали другому, то пошел на этого другого с оружием. Они ни перед чем не остановятся, лишь бы захватить наши земли! Мы сидим посередине между их северными и южными владениями и очень сильно им мешаем. И пришла пора нам защитить себя. Если бы у меня был взрослый сын, я поставил бы его во главе войска. Но мои сыновья еще слишком малы. У меня есть только ты.

Теперь Ведома представила себя верхом на коне, с копьем и щитом, а позади – отцовский стяг и ряды войска в блестящих шлемах. И едва не засмеялась.

– Через твой брак с Зоряном я хотел обрести такого сына. У нас был общий враг, и я надеялся, что вдвоем мы его одолеем. Но Зорян оказался слабоват. И теперь нам нужно искать другого союзника. Есть и другие люди, которым стоит опасаться внуков Ульва. Надеюсь, они окажутся поудачливее. Ты понимаешь, что нам пришла пора защищать себя?

– Понимаю.

– И тут многое зависит от тебя. Если мы с тобой будем в ссоре, это все равно как если поссорятся меч и щит воина. Воину тогда конец. Мы с тобой должны быть заодно.

– Чего ты хочешь?

– Я хочу, чтобы ты больше не бегала от родного отца и помогла мне защищать наследие предков. Наш родич Хринг не для того утвердился в этом краю, чтобы уступить все внукам Ульва! Бабка Рагнора сорок лет боролась за то, чтобы укрепить свой род в этой земле. Ее больше нет, теперь все зависит от нас с тобой. Как ты думаешь, весело ей будет смотреть, как мы все пустим псу под хвост?

– И что я должна делать?

– Пока всего лишь быть моей послушной дочерью. Выйти на пир в красивом платье и заверить людей, что ты и твоя сестра обе живы и здоровы.

– Это я могу сделать. – Ведома подавил вздох.

Ей придется не только поддержать этот дикий обман и кощунство, но еще и взять вину на себя. Но это меньшее зло, чем если весь свет узнает, что имел место обман и кощунство.

– А я теперь займусь поисками нового мужа для тебя. И он будет не таким рохлей, как тот, первый.

– Мой муж вовсе не рохля! – вспыхнула Ведома. – Он не знал, что я ушла на жальник!

– Я говорю про Зоряна!

– Зорян был мужем Нежанки.

– К йотунам его! – Сверкер опять начал горячиться. – И я все же хотел бы знать, кого ты зовешь своим мужем!

– Я назову тебе его имя. Но только на пиру, в присутствии дружины и всех нарочитых людей, и после того как ты дашь слово, что признаешь наш брак и не будешь удерживать меня здесь.

Это условие Ведома и Гостислава придумали вместе. Скрыть ее замужество было невозможно: с первого взгляда на ее покрытую голову всякий поймет, что перед ним уже не девушка. Но нельзя же, будучи женой, как ни в чем не бывало жить в родительском доме!

– Никогда! – Сверкер яростно хлопнул ладонью по столу. От его снисходительного дружелюбия не осталось и следа. – Я не знаю, кто этот мерзавец, укравший мою дочь, но я не позволю ему загубить все мои замыслы. Может, он князь или вождь с полусотенной дружиной? Если так, то можешь назвать его имя без боязни. А если нет, то лучше забудь о нем прямо сейчас! Не такое теперь время, когда можно играть в любовные игры и называть их волей богов! Мы должны заботиться о том, чтобы наша держава уцелела! И если ты будешь мешать мне в этом, то знай: бабка Рагнора и правда придет за тобой и утащит в мрачную Хель!

– …И тогда вдруг раскрылась черная земля могилы, и оттуда вышла покойная госпожа Рагнора. Пронзительными очами она взглянула на мою дочь, протянула руку и сказала: «Теперь ты пойдешь со мной!»

Голос Сверкера ясно раздавался в гриднице среди тишины. Закрой глаза – и не поверишь, что здесь собралось человек полтораста: настолько было тихо. Гости забыли о еде, не смели шевельнуться, затаили дыхание, боясь невольно прервать рассказ или пропустить хоть слово.

– Они спустились в подземелье и долго шли во мраке, – увлеченно продолжал Сверкер. – И наконец пришли в большой город, в котором правил подземный князь. Он сидел в огромной, роскошно убранной палате, где на стенах висели звериные шкуры и драгоценные одежды, а золотые чаши сияли так, что не нужно было огня. Там было много людей на скамьях, а на маленькой скамеечке у ног князя сидела Прияна. Рагнора подвела Ведому к его высокому сиденью и сказала: «Вот эта девушка просит, чтобы ты отпустил с ней назад ее младшую сестру». Тогда князь посмотрел на девушку: один глаз у него черный как ночь, а другой – багряно-алый, будто пытающий уголь. Он промолвил: «Уже много веков я правлю подземной страной, но нет у меня достойной жены. Если ты согласишься три года быть моей женой, тогда я отпущу тебя и твою сестру назад в белый свет». Не очень-то ей понравилось такое условие, но делать было нечего, и она согласилась. Она ведь знала, как сильно страдают ее отец и мать и как хотят вновь увидеть своих дочерей.

Даже сама Ведома заслушалась. Невольно ей вспомнилось, как много лет назад, когда она была младше Прияны, отец, бывало, рассказывал ей перед сном подобные же повести. Как она тогда слушала, завороженная, лежа под одеялом и не шевелясь. Память о детстве вдруг оживила в ней любовь к отцу, словно она опять сделалась маленькой девочкой – которая всецело доверяла ему и даже помыслить не могла, что он пожертвует ее счастьем ради своих выгод.

– Три долгих года Ведома вела хозяйство в том огромном подземном доме. Каждый день пастухи пригоняли с пастбищ триста черных коров и триста белых коров, триста черных овец и триста белых овец, триста черных коз и триста белых коз. Служанки доили коров и коз, делали масло, творог и сыр. Дважды в год они стригли триста черных овец и триста белых овец, мыли и чесали шерсть. Каждый день по триста мужей и триста жен садились за столы в доме, и им закалывали по тридцать телят и тридцать ягнят. Нужно было следить, чтобы никто не разрубал и не разламывал кости, а все бы складывали их назад в снятые шкуры, и на другое утро вся скотина вновь оказывалась живой! У молодой госпожи было много забот, и она не знала покоя ни днем, ни ночью, ни летом, ни зимой.

У Ведомы слезы выступили на глазах, когда она сравнивала этот рассказ с тем, что было с ней на самом деле. Как ворошили сено на покосах, метали стога. Как жали спелую рожь, палимые зноем. Однажды она с другими невестками попала под ливень прямо на ниве, и они прятались на опушке леса, прикрыв головы поневами, – плотно сотканная толстая шерсть не пропускала воду. Как она собирала, потом терла ягоды и варила черничный кисель для Уксини, а порой и кормила свекровь с ложки, пытаясь насытить беспощадную «голодную грызь», под конец не принимавшую ничего другого. Как потом тянула деревянными вилами корни «медвежьей лапки» из болота, чтобы высушить ее корешки и припасти на зиму – молоть и добавлять в муку. И все это время с ней был не загадочный князь подземной страны, а Равдан… Ведоме хотелось найти взглядом Краяна, который тоже знал правду, но она не смела.

По щекам ее скатилась слеза, потом другая. Но можно было их не прятать: людям вовсе не казалось удивительным, что она плачет, вспоминая пережитое на том свете.

– И вот прошло три года. Тогда Ведома сказала своему мужу: «Миновал назначенный срок, теперь ты должен нас отпустить». Но он ответил, что не может этого сделать, потому что должен сначала дать своим людям большой пир, иначе они не примирятся с тем, что вновь останутся без княгини. Для этого пира ей нужно было сварить триста бочек пива, испечь триста больших хлебов и зажарить триста телят и ягнят.

Увлекшись, Сверкер не спешил заканчивать свое повествование. Недаром же он был сыном Рагноры, знавшей великое множество преданий. Подготовка пира превратилась в нелегкие испытания: чтобы выполнить свои задачи, жене подземного князя пришлось и потрудиться, и проявить изрядное хитроумие. А в конце все равно спасаться бегством от грозного мужа, для чего Рагнора превратила одну внучку в перышко у себя за пазухой, а другую – в перстень у себя на руке.

– Но наконец перед ними забрезжил свет, и Ведома увидела, что они с сестрой стоят на погребальном поле возле могилы Рагноры. «Вот вы и дома! – сказала им бабка. – Теперь возвращайтесь к родителям и помните: никогда больше не идите наперекор воле вашего отца!»

Сверкер умолк, в гриднице повисла тишина. Все были под таким сильным впечатлением, что никто не решался заговорить, даже громко выдохнуть.

– И теперь пришли к нам радостные дни! – Давящее молчание нарушил сам князь. – Давайте же пить и веселиться, и поднимем первый кубок в честь моей премудрой матери, которая вернула мне моих любимых дочерей!

И тут все разом закричали – не только от радости по поводу возвращения княжон, но и от удовольствия: Сверкер никогда раньше не брал на себя труд забавлять гостей таким образом. Будто знал, что это его дарование пригодится в переломный миг жизни, когда послужит куда более важному делу, чем развлечение.

Ведоме тоже пришлось поднять голову и взять из рук Гостиславы кубок, из которого они пили с матерью вместе. Все встали, и она тоже встала; она окинула взглядом гридницу, и каждый, кого касался ее взгляд, кланялся ей, выражая почтение перед ее подвигами на том свете.

Все ожили, заговорили: одни изумлялись, другие находили подтверждение в случаях, о которых слышали когда-то раньше.

– А как же так вышло, что три года они там провели, когда только на Купалиях княжна еще здесь была?

– Так на том свете время по-иному идет, не знаешь разве, чащоба? Бывает, что там один денечек – а здесь сто лет! Вот, у нас три месяца миновало, а там все три года.

– А что же меньшая княжна не подросла вроде? Если три года, то она тоже бы подросла?

– Так у нас же три месяца прошло? Видать, подземный князь ее опять вернул в такие года, как у нас должны быть.

– Это она помолодела, что ли?

– Помолодела!

– Эх, а нельзя туда мою старуху переправить, чтобы тоже помолодела годков на пятнадцать, а?

– Куда тебе, гусь ты лапчатый! С молодой и не управишься!

– А чего же тогда старшая не помолодела? Так по ней и видно, что на три годочка постарше сделалась.

– Куда ты лезешь – подземного князя дела разбирать? Кто он такой-то, подземный князь? Сообразил? Вот и помалкивай, а то беды накличешь. Сам проснешься завтра – седой и без зубов…

– Правда твоя – не нашего ума дело.

Судя по разговорам, рассказ был принят желательным образом, и Сверкер приободрился. Он понимал, что не сможет воевать одновременно с внуками Ульва волховецкого, с женщинами собственной семьи и с исконными смолянскими родами. С мелкими неприятелями нужно было помириться, дабы всей мощью обрушиться на главного врага. Поэтому Сверкер продолжал искать подходы к Ведоме, взывая к ее родовой чести, и пошел навстречу Озеричам.

Под всеми этими взглядами у Ведомы кусок не пошел бы в горло, но Сверкер настаивал, чтобы она и Прияна побольше ели: люди должны видеть своими глазами, что обе княжьи дочери способны есть пищу живых. Прияну не надо было уговаривать. Девочка, одетая в ромейское платье голубого шелка, впервые за много дней – а ей заключение в полутьме избы показалось еще более долгим, – выпущенная на люди, была возбуждена, весела и охотно хватала то одно, то другое с многочисленных расписных блюд. Ведома же усилием воли принуждала себя время от времени класть что-то в рот.

И чем дальше шел пир, тем тяжелее становилось у нее на сердце. Видя веселые, возбужденные близостью чудес лица, она понимала: отец ее переиграл.

– Э, а нельзя ли нам того… – доносилось среди гула голосов, – брата моего меньшого… такой хороший парень был, на пятнадцатом году помер… а такой бы молодец из него вышел славный!

– А за него кто пойдет в Навь три года служить? Ты, что ли?

– Не встречала ли княжна там в Закрадье батюшку нашего? Может, он передал чего? Может, у него там в чем нужда?

– Да, и сынка моего, Красинюшку! Может, встречала, княжна? Не передал ли он хоть поклона?

Все верили, что Ведома побывала на том свете. Отрицать, настаивать, что она прожила эти три месяца куда ближе и у нее есть обычный земной муж, теперь казалось нелепым.

– Не говорили ли старики там, как нам здесь жить-то будет? Не будет ли с Киевом войны?

– Войны не будет! – заверил Сверкер, расслышав этот вопрос. – А если и будет, то деды наказали нам всем крепче держаться друг за друга и ни в чем не уступать чужакам. И если муж моей дочери остался там, где она еще долго не сможет его увидеть, я постараюсь подобрать ей другого – более подходящего, чем прежний.

– И это кто ж такой будет?

Это сказал Краян. Все посмотрели на него, а он на миг смешался: и сам не ожидал, что вырвется такой вопрос. Но в словах «более подходящий» ему послышалось презрение к прежнему мужу Ведомы – а ведь он хорошо знал, что это за человек.

Ведома вспыхнула: невидимый огонь пробежал по жилам до самых корней волос. Она почувствовала, как у нее запылало лицо, и низко наклонила голову.

– Я подберу такого, кто будет достоин ее высокого рода и поможет нам бороться с нашими врагами, – ответил Сверкер. – Хотя это будет непросто.

– Понятное дело! – крикнули из-за столов. – Все же она за самим Кощеюшкой была, не всякий теперь такую молодуху возьмет. Это какая смелость нужна!

Гости зашумели, молодые мужики переглядывались и поджимали губы. Взять за себя такую женщину было бы великим почетом, но как знать, не проснешься ли мертвым рядом с молодой женой наутро после свадьбы?

– А я знаю, у кого смелости хватит! – крикнул Краян.

Ведома вскинула голову, пронзенная сразу ужасом и безумной надеждой.

Все снова посмотрели на старшего Озерича.

– У кого же? – Сверкер выразительно поднял брови. – Я не слышал, чтобы в нашем краю был человек, не боящийся самого властелина Закрадья!

– Молод он был, вот ты и не слышал! – усмехнулся Краян. – А теперь в возраст вошел. Сын мой младший, Равдан, никогда ничего не боялся – ни волков, ни леших, ни покойников. А теперь он уже в таких годах, что пора ему жениться. Отдай нам твою дочь Ведому. Мой сын ей как раз под стать. Роду мы хорошего, славы доброй, кто хочешь тебе скажет.

Вновь настала полная тишина, будто и не гомонил здесь только что многолюдный пир. И гости, и сам Сверкер опешили от такой смелости, близкой к дерзости. Ведома застыла, будто пронзенная молнией. А Краян стоял, подбоченясь, точно сам вдруг скинул с плеч десяток лет. Он тоже понял, что Сверкер не отдаст назад свою дочь, но смириться с потерей невестки не позволяла родовая честь. Это был безумный порыв, но Краян поддался ему без раздумий. В этой склонности к неразумной отваге они с сыновьями были схожи.

– Вот тогда и помиримся как следует, – продолжал он, пока Сверкер не подобрал ответа. – Одного мы, значит, потеряли, другого получим. Так будет по чести.

Хорошо, что все взгляды в гриднице были сейчас прикованы к Краяну и Сверкеру. На Ведому никто не смотрел. И особенно хорошо, что на нее не смотрел отец, ибо по ее лицу он бы неизбежно догадался, что ее просят в тот самый род, который и так считает ее своей.

Сверкер, подавшийся было вперед, медленно откинулся к спинке сиденья. Он переменился в лице и сжал губы, будто боялся, что наружу вырвется необдуманный резкий ответ. Сразу вспомнилось, каких усилий ему стоило признать себя и своих людей виноватыми в убийстве Шумила, просить о мире, предлагать виру. А эти наглецы теперь вообразили себя кем – князьями подземного мира? Ровней ему, внуку Харальда Прекрасноволосого? И думают, что он бросит в грязь свой драгоценный меч, отдаст им, чтобы ковыряли им свои поля, в то время как он нужен воину для битвы?

– Вы не совсем верно меня поняли, – наконец процедил он. – Мне нужен не просто смелый человек, который не побоится стать ее мужем… после Закрадья. Нужен равный мне, такой, кто сможет дать нам войско и поддержать в борьбе с внуками Ульва волховецкого.

– А чем мы не поддержка? – напористо возразил Краян. – Мы – род старинный, по всей земле смолян знаемый! Испокон веку здесь живем! Наши могилы дедовы стеной стоят! Мы здесь не хуже иных князей! С нами за тобой сама земля будет.

– Мне не нужна земля! – со сдержанным бешенством почти прошипел Сверкер. – Мне нужна дружина, хорошо вооруженная и обученная! Такая, какая есть у князей! А не мужики с топорами, которые, так и быть, пойдут в поход, выбрав одного из десяти, если в это время не нужно будет пахать, сеять, косить, молотить! А наши враги не станут ждать, пока вы все это сделаете! Я поищу поддержки у полоцких князей или у ильменских. У нас с ними общие враги – Ингвар киевский и его племянник Ингвар ладожский. Что вы можете сделать против них…

Он не произнес слова «чащоба», так и просившегося на язык, но все гости легко прочитали его по лицу.

– Нехороши мы тебе? – с гневом ответил Краян. – Ты нашу кровь проливаешь, будто воду наземь, и думаешь серебром откупиться? Что мне твое серебро – оно сына не вернет. Мы на нашей земле, на могилах дедовых, – как дерево на корнях, а ты с твоей дружиной – будто палка гнилая! Придут твои враги – посмотрим еще, как ты без нас управишься! Земля наша до вас была и после вас будет! А земля наша – это мы!

С этими словами он взял со стола расписную глиняную чашу, из которой пил пиво, и с размаху швырнул на пол: дескать, не пьем мы с тобой больше! Потом вышел из-за стола и направился к двери. За ним шли оба брата.

– Вы слишком много думаете о себе! – в запальчивости закричал им вслед Сверкер. – Я хотел с вами по-доброму, а вы возомнили, будто свиньи, которых пустили за стол! Сидите себе на дедовых могилах и не лезьте не в свое дело!

Озеричи ушли, челядинка подобрала осколки чаши. Сверкер взмахом руки велел снова наливать всем пива, но прежнего веселья больше не ладилось. Рука князя, которой он поднес свой золоченый кубок ко рту, дрожала от негодования. Гости переглядывались. Слова Краяна отдавались у каждого в ушах; все смолянские старейшины могли сказать то же о себе и теперь чувствовали, будто князь облил презрением их всех вместе с дедовыми могилами и родной землей. Как говорится, сколько варяга ни корми, а он все равно по-волчьи смотрит.

А ночью Ведоме приснился сон. Будто стоит она в длинном-длинном доме, где на стенах висят шкуры и роскошные одежды, а за столами сидят с одной стороны триста мужчин, а с другой – триста женщин. Все одеты в богатое ромейское платье, но лиц не разглядеть. Ясно она видит только одного человека: выше всех ростом, он идет ей навстречу с другого конца дома. Один глаз у него черный как ночь, другой – багряно-алый, будто пылающий уголь. А лицо его она очень хорошо знает – это лица Равдана, ее мужа…

Видеть свой прежний дом в веси Кувшиновичей, снова покинутый и пустой, для Равдана было что ножом по сердцу. Жить здесь в одиночестве не имело смысла: забрав живность, припасы и что получше из утвари, он вернул это все в отцовскую избу. Первые дни там хозяйничала овдовевшая Шумилова баба, потом все же справили обряд над Былинкой, и теперь у отца была новая молодуха. Не отсылать же девку назад, да и кто ее возьмет после того, как из-за нее человека убили?

Приближался Велес осенний – Велес Отвори-Пасть. Этого дня Равдан дожидался с нетерпением, какого не испытывал с тринадцати лет, но уже по иным причинам. Не было сил видеть ни отцовскую избу, ни свою – каждая мелочь в доме, каждое бревно в стене напоминали о Ведоме. При виде ковшика или горшка он сразу видел тонкие руки своей Перепелки, державшие эту вещь, и на сердце накатывали тоска, гнев и ярость. Окажись перед ним Сверкер – вцепился бы в горло.

Его жена-русалка не убежала обратно в лес – это другое сказание. Его жену похитил сильный чародей, ее родной отец, и держит в неволе. Только он, ее муж, освободит пленницу, пройдя через чащи дремучие и реки бегучие…

Искать злодея было недолго, но Равдан понимал: в схватке со Сверкером у него мало надежды на успех. Старый варяг, несмотря на преклонный возраст, куда лучше владел настоящим боевым оружием. Да и дружина… Нужно было стиснуть зубы и искать другой путь. И суденицы, пусть очень дорогой ценой, этот путь указали.

Вернувшись домой с княжьего пира, Краян созвал в беседу всех мужиков и рассказал все без утайки. Равдан едва не прослезился: ему казалось, никогда в жизни он так не любил своего отца, как в этот час, когда слушал о его попытке – отчаянной, безнадежной, но удалой и гордой – вернуть счастье сына, поймать улетающую лебедь за крыло. Не вышло… ну, так и в сказах ничего не делается сразу.

Немига, своего мнения не изменивший, вновь попытался, уже перед всем родом, обвинить Равдана и его злосчастную жену: княжна принесла Озеричам столько горя, что русалка едва ли смогла бы больше. Но Краян тут же пресек его попытки.

– Все правильно парень сделал! – отрезал старейшина. – Мы – корень земли смолянской, и не Сверкер нам, а мы ему честь оказали, что его дочь взяли к себе. Не ценит чести, ругается на нас, свиньями бранит – пожалеет еще.

Судили, как теперь быть.

– Так будем виру принимать, если пришлет все же? – спросил дед Доманя.

– Будем принимать, – кивнул Краян, успевший обдумать это дело. – Свирька нам все же родич, сват любезный. Мы перед богами с ним длить вражду не станем. А уж если он снова за меч схватится – мы сразу за все ответа спросим и перед чурами будем правы.

Приняли еще одно важное решение: в эту зиму отправить в вилькаи по отроку от каждой семьи. Такого не водилось уже поколения три, но сейчас отцы решили, что это нужно сделать. На будущий случай отроки поучатся владеть оружием и охотиться, а если Сверкер решится сделать набег на Озеричей – наследники уцелеют, спрятанные в лесу.

Равдан оказался в странном положении: ни отрок, ни мужик, ни вдовец. Но все это так близко его касалось, что никто не спрашивал, почему он допущен на совет. Он молчал, и лишь когда все разошлись, сказал отцу:

– На днях позови самых старших в мою избу в Кувшиновичах – поговорить надо, чтобы ни одно лишнее ухо не слышало.

– Неужели еще чем удивишь? – мрачно хмыкнул Краян.

– Еще удивлю! – решительно заверил Равдан. – Зови самых старших, от нас и от сватов, кому доверяешь, как себе. Дело такое, что одно лишнее слово все загубит.

Краян снова хмыкнул, но исполнил просьбу, а сам до времени ни о чем не спрашивал. Так и вышло, что перед тем как вновь уйти в лес на зиму, Равдан еще раз навестил покинутый дом близ старой лядины.

Сколько раз он шел к серой от времени избушке, утомленный, с радостью в сердце, зная, что она ждет его – молодая жена! Она была живой душой самого леса, и дневная усталость отступала, едва он видел ее – возле дома, где паслись куры и коза, или в доме. Она сияла, будто солнце, и сама осень не смела подойти к ней близко: Равдан не замечал тьмы и холода, ему все казалось, что продолжается то лето, которое свело их вместе. Без нее весь белый свет стал пустым и постылым. Теперь все силы и мысли Равдана были сосредоточены на одном: как ее вернуть.

Даже в тот день, когда они с Ведомой впервые пришли сюда, это место не казалась Равдану таким унылым и заброшенным. Каждое посеревшее от времени бревно в стене, каждый вялый стебель трав будто плакали от тоски. Солнцева Дева исчезла, унесенная в подземелье, и осень захватила власть одним решительным наскоком.

Краян с весны пришел сюда впервые и теперь одобрительно оглядывался. Крыша поправлена, щели законопачены, печь цела – протопи да живи. И присесть теперь есть где: лавки, стол. Даже полки на стенах. Видно было, что здесь не так давно имелась хозяйка.

Вскоре подошли и остальные: Немига, Дебрян, Брага, Крутояр. Пришел и Раздор, старейшина Толинежичей – он был отцом Шумиловой вдовы, а значит, смерть Краянова второго сына его тоже касалась. Все рассаживались, озираясь и дивясь про себя, какой жилой вид обрела давно заброшенная изба. Иные ее видели впервые, но по двум другим постройкам было видно, как давно отсюда ушли первые хозяева.

– Все равно этой избе долго не простоять, – заметил Крутояр. – Я помню, мой отец отроком был, когда Кувшиновичи отсюда ушли. А отец мой к дедам отправился прошлой зимой. Изба же стоит, сколько человек живет. Вышел ей срок…

– Нам эта рухлядь уж не понадобится, – ответил Краян. – Вернет Радошка жену – мы ему новую избу поставим.

«А не вернет?» – разом подумали все, кто его слышал, но вслух никто не сказал.

– Ну, сыне, чего поведать хочешь? – обратился Краян к Равдану, когда все уселись. – Говори.

Равдан глубоко вдохнул. Он собирался поведать этим бородатым мужикам, корням земли смолянской, самую важную тайну, которая существовала на этой самой земле в последние двенадцать лет.

– У нашей земли есть другой князь, кроме Свирьки. – Он сразу взял быка за рога. – Настоящий. Из Велеборовичей.

И замолчал, давая слушателям время осмыслить. На лицах отразилось изумление.

– Откуда ж ему взяться такому? – охнул Дебрян. – И этого, что ли, из Закрадья за руку привели? Я теперь поверю! Того гляди, мой дед Осина въяве в дверь постучится!

– Нет, этому на тот свет не дали со всеми уйти. Когда всех загубили, один внук князя Ведомила уцелел. Двоюродный внук, от его младшего брата Велеслава. Мать спасла его и вырастила. Теперь он уже взрослый. Постарше меня. Вы сами видите, друг ли нам, смолянам, варяг Свирька. Захотите – будет у вас настоящий князь, не варяг, а нашего, смолянского корня. Хотите вы его видеть?

– Еще бы не хотеть на такое-то чудо глянуть! – воскликнул Краян. – Где же он?

По лицам было видно, что местонахождение «чуда» предполагается за тридевять земель, как и положено чуду.

– Увидите, если хотите. Только сперва поклянитесь чурами, что никто – ни жена, ни дети, ни брат, ни сват, – от вас раньше времени о нем не узнают.

– Клянемся! – хором закричали мужики, по привычке оглядываясь в угол, где у каждого дома стояли на полочке деревянные чуры.

Здесь полочка была пуста.

Равдан прошел к оконцу, просунул в него голову и заливисто свистнул. Будто сивку-бурку вызывал. Отцы аж вздрогнули и невольно поежились: так и казалось, что «настоящий князь смолян» сейчас прискачет прямо с неба на вороном коне, у которого из ноздрей дым валит, из ушей пламя пышет, а из-под хвоста горящие головни валятся.

Но вместо этого лишь легонько скрипнуло крыльцо, отворилась дверь… Первой вошла женщина средних лет – в голядской юбке-бранче из бурой шерсти, в полинявшей, а когда-то ярко-синей накидке-валянке, с бронзовыми спиральными браслетами на сухих руках. Не успели отцы удивиться, как разом поднялись – узнали Ведьму-рагану. Именно они были теми редкими людьми, кто знал дорогу к ее избушке и порой с ней виделся. Поверх повоя на затылке у нее была личина из высушенной медвежьей морды: она надела ее, чтобы показать важность происходящего события. Того, кто шел за ней, привели сюда сами предки и боги.

Второму гостю пришлось согнуться пополам, чтобы пройти в низкую дверь. Это был рослый, худощавый молодой мужчина с продолговатым костистым лицом и длинными усами, подковой огибавшими рот. Желтовато-серые волчьи глаза смотрели твердо и с вызовом. Этот взгляд, впалые щеки, волчья шкура на плечах, длинный нож на поясе – от всего веяло чем-то чуждым и грозным, будто гость и правда пришел с того света. У пояса его висел варяжский меч с богатой рукоятью и ножнами в серебре; он совсем не вязался с обликом полуоборотня, но удивительным образом усиливал исходящее от него ощущение потусторонности. Окажись тут кто-то из Сверкеровых людей, признали бы меч Биргира, взятый им с собой на тот свет. И добытый новым князем с того света.

Войдя, Ведьма-рагана скользнула в сторону, будто уступая ему дорогу, а он встал посреди избы и, положив руки на пояс, оглядел присутствующих. Тут они все, даже не переглянувшись, в едином порыве встали с мест, поднятые смесью опасения и почтения, которые одним своим присутствием внушал гость из леса.

– Здоровы будьте, отцы, – неспешно проговорил он и почтительно, однако величественно наклонил голову.

– И ты будь здоров… и ты, мать! – ответил за всех Краян и перевел взгляд на Ведьму-рагану. – Кого это ты к нам привела? С чем пожаловали?

– Проведали мы, что есть у смолян большая нужда! – отозвалась Ведьма-рагана, поздоровавшись со всеми и усевшись на скамье со стороны входа.

– Какая же нужда?

– В князе нужда, – спокойно, будто речь шла о безделице, ответила она. – Есть у вас князь из варягов, да одно звание: земли смолянской не уважает, лучшие роды ни во что не ставит, волею богов пренебрегает, дедовы обычаи попирает, только о своей пользе и радеет. Как и быть иначе, если нет в нем крови Крива и не говорят через него предки наши? Терпели боги двенадцать лет, да вышло их терпение. Послали они вам другого князя, истинного. Вот он! – Она показала на своего спутника, тот вновь встал и поклонился. – Перед вами сын Ростимила, внук Станислава, правнук Велеслава, что был сыном Станислава, Велеборова сына.

– А ты откуда его знаешь, мать? – спросил Раздор.

– Я и есть его мать, – так же спокойно ответила Ведьма-рагана.

– Что? – Двое или трое в изумлении вскочили с мест.

– Я была женой Ростимила Станиславича. И дочерью Добуты. Твой отец, – обратилась она к Краяну, – старейшина Честислав, был на нашей свадьбе в числе иных нарочитых мужей смолянских.

Краян помедлил, но кивнул: двадцать лет назад он сам был еще молод, но его отец и правда был зван на эту свадьбу, когда княжий двоюродный внук женился на дочери знатного голядина Добуты. Причем этот Добута приходился дальней родней Уксини, и, вспомнив об этом, Краян с новым оживлением взглянул в лицо лесного молодца.

В потрясенном молчании Еглута рассказала, как бежала из гущи битвы, разыгравшейся в гибнущем Ольшанске, как вытащила сына, как пыталась уплыть с ним на челноке и как тот опрокинулся, дав варягам повод подумать, что беглецы утонули в холодной воде поздней осени. Как их приютила тогдашняя Ведьма-рагана, их и старую княгиню, с которой они и прожили до прошлого года, втайне от всего света. Ведь если бы до Сверкера дошел хоть смутный слух о том, что у Велеборовичей остался истинный наследник, он тогда перевернул бы небо и землю, лишь бы найти его и погубить.

– И вот теперь сын мой вырос. – Еглута указала на него рукой, будто передавая старейшинам. – Теперь он – голова земли смолянской. Признаете ли вы, мужи нарочитые, его своим главой?

Старейшины молчали. Они бы и хотели сказать «да», но понимали, что это слово все изменит. Однажды сказанное, оно приобретет силу судьбы и наверняка будет стоить жизни кому-то из их сыновей и внуков. Они хотели, чтобы земля смолян обрела родного, истинного князя, но не считали себя вправе решить ее участь на этом тайном вече в крошечной заброшенной веси.

– А с чем ты к нам придешь? – наконец нарушил молчание Крутояр, обращаясь к самому лесному молодцу. – Что за тобой есть?

– Воля богов, помощь чуров за мной. – Тот слегка усмехнулся. – Кабы их не было, не выжить бы мне и не вырасти.

– Это мы видим. А если мы тебя своим князем признаем, куда поведешь нас?

– Туда и поведу, куда вы сами идти хотите. Племя – тело, а князь – меч в его руке. Без меча биться нельзя, но и сам он в бой не пойдет. Вам решать, кого мне бить.

Лица прояснились: ответ отцам понравился. Даже Равдан из-за их спин одобрительно подмигнул Лютояру, но тот сделал вид, будто не заметил. Равдан дивился про себя, как изменился вдруг его лесной побратим. Он будто вышел из тени на свет и выпрямился во весь немалый рост. Впервые сказав вслух людям «Я – ваш князь», он и правда ощутил, что через него заговорили многочисленные князья-предки и сам Крив, прародитель кривичей, прямым потомком которого он был.

Однако старейшины задумались. Без князя они оставались беспомощны и безоружны. Сколь ни были смоляне недовольны Сверкером, путь открытого сопротивления им был заказан. Теперь же эта дверь открылась у них на глазах. Только от них зависело, готовы ли они взять в руку этот меч, предлагаемый судьбой и чурами, и отстаивать свои права – на родовые угодья, уважение, жизнь и свободу домочадцев. Шесть пар глаз впивались в Лютояра, будто оценивали оружие – крепко ли, остро ли, по руке ли? И варяжский меч возле его пояса без слов отвечал: да.

– Если вы примете меня, то останется уведомить всех прочих мужей смолянских и подготовить поход, – снова заговорил Лютояр. – Когда мы будем в силе, то предложим Свирьке уйти мирно. Вернув его дочь законному мужу, само собой. – Он мельком оглянулся через то плечо, позади которого стоял Равдан. – А не захочет – прогоним силой.

– Прогоним ли? – вздохнул Дебрян. – Пробовали недавно…

Сражение с шестью княжьими кметями на него произвело удручающее впечатление, и ушибы до сих пор болели.

– А ведь они еще не острым железом нас били, а так…

– Нас врасплох застали! – не сдержался Равдан. – Кто же знал, что они на вас с топорами набросятся? Люди к свадьбе готовились, не к драке! А теперь топоры и у нас найдутся. Даже кое-что получше топоров…

Ему опять вспомнились варяжские клинки. Если приготовить их и обучить отроков ими сражаться – выйдет очень неплохая дружина. При поддержке гнездовых ополчений способная на многое.

Отцы посмотрели на него. В глазах их отражалось понимание: ради возвращения молодой жены парень готов на любое безрассудство. Но было в их взглядах и нечто иное. Одобрение? Надежда? Слишком тяжелый груз висел на их плечах, и им требовался в вожатые кто-то такой – молодой, горячий, уверенный. Не имеющий ничего, кроме надежд на будущее, и ради них готовый решиться на что угодно.

– Ну, вот что… – первым заговорил Краян. – Мы, Озеричи, порешили от каждой семьи по отроку отдать на зиму в лес к вилькаям. Если вы, отцы, – он посмотрел на Брагу, Раздора и Крутояра, – своих тоже отошлете, весной будет видно, выйдет ли из них толковая дружина. И коли выйдет, будет о чем дальше думать.

– Отошлем! – закивали те трое. – Пусть отроки учатся. Видать, пригодится! Зимой им все равно дома дела мало.

– И коли весной будет у тебя дружина настоящая, тогда после Велеса Затвори-Пасть соберем вече уже всех смолян. Если решат, что люб им князь Велеборич, будем уже со Свирькой говорить. А мы тебя поддержим…

– Спасибо, отцы! – облегченно вздохнув, Лютояр встал и низко поклонился – куда почтительнее, чем прежде.

– А звать-то тебя как? – спросил Крутояр.

Все затихли. Было спрошено не о лесном имени, которое им и сейчас было не нужно знать, а о настоящем, княжеском, в котором отражается место человека в роду.

– Князь Ведомил нарек моему сыну имя Станибор, – ответила Ведьма-рагана. – Под ним он и сядет на смолянский стол.

Пожалуй, на протяжении жизни последних трех поколений поляна за Толимовым оврагом не видела такого многолюдства. Обычно в день Велеса Отвори-Пасть Ярый, вождь вилькаев, встречал здесь десяток-полтора отроков и парней. Сегодня их явилось без малого сотня. Могло быть вдвое больше, но брать всех предложенных «волчат» Лютояр отказался: стая не смогла бы ни прокормить их, ни обучить толком. Поэтому было решено, что гнезда сами выберут наиболее пригодных.

Как тогда весной, трое старших вилькаев надели медвежьи шкуры и пустились, приплясывая, вокруг поляны, на которой сгрудились отчасти оробевшие отроки. Прежде чем войти сюда, каждый снял пояс и передал его Ведьме-рагане – в знак разрыва связи с человеческим родом. На выходе с поляны каждый перекувырнулся через голову и снова встал на ноги, уже не человеком, а «волком».

Шкура Белого Волка теперь была на плечах Лютояра, и он теперь носил для «молодых волчат» имя Ярый.

Если кто ожидал, что их немедленно начнут учить превращаться в зверей, то напрасно. Первые дни пришлось тяжеловато. Две старые избушки вилькаев могли вместить лишь одного из десяти, и новонабранным «волчатам» пришлось поначалу спать на земле у костров, а весь день рубить бревна и класть срубы своего будущего жилья. Отапливались новые избушки пока очагом посередине.

Каждый из опытных вилькаев, включая Равдана и Лютояра, получил под начало семь-восемь «волчат». Каждая малая стая занимала свою избу, там же жил и старший. Со смертью Ярого их осталось всего пятеро, и Равдан позвал в стаю своего брата Лепеню и еще четверых молодых мужиков, которые в свое время отличались в «зимних волках», но прекратили походы в лес после женитьбы. Отказался только один, вот-вот ожидавший пятое чадо.

Таким образом «старших волков» набралось девять, и каждый получил под начало семь-восемь «волчат». Каждый поднимал своих на заре и гнал бегом до Днепра, куда и заставлял окунаться несмотря на холод. По пути бегом обратно до «логова» успевали согреться. Там уже ждала горячая каша, потом начиналось обучение.

Для начала каждый отрок вырезал себе несколько палок и стал учиться с ними обращаться: крутить в руках в разных направлениях, развивая связки кисти. Потом пришел черед «бить колоду», то есть колотить палкой по обрубку бревна, подвешенному на дерево. Занятия были скучными, многие оставались недовольны, но роптать не смели: отцы прислали их сюда не веселиться, а учиться защищать род. Для утешения Лютояр позволил отрокам посмотреть на его варяжский меч, не трогая руками, и пообещал: десять самых лучших бойцов, что весной будут выбраны в его ближнюю дружину, получат по точно такому же. За такую награду парни готовы были не есть и не спать.

После упражнений отправлялись на добычу: выслеживать зверя, ловить рыбу. Вечерами рассказывали всякие предания. И не раз Равдану довелось заново выслушать повесть о том, как княжья дочь Ведома ходила на тот свет за сестрой и три года прожила в женах у владыки Закрадья. Будучи совсем новым, это повествование пользовалось большим успехом. И каждый раз «владыка Закрадья» радовался, что тьма в избушке, освещаемой парой лучин, не позволяет отрокам видеть его лицо.

Кроме того, парни усердно кололи доски и сколачивали щиты. Умбоны для них ковали у Крутояра и Раздора, как наиболее далеко живущих от глаз княжьих людей. Заприметь хоть один чужой подобные приготовления – и с тайной, а заодно и с успехом будущей схватки, пришлось бы проститься. Туда же, к Раздору, Дебрян, самый умелый кузнец из них всех, перебрался на время, чтобы делать рукояти для варяжских клинков.

* * *

Шел снег, ложась на прелый лист, и вот он уже не таял. Сам Днепр сперва замедлил бег, потом на серой воде появилась снежная каша, потом наконец заблестела первая, еще тонкая и ненадежная корка льда.

Когда привезли первый мешок готовых умбонов и изготовили первые полтора десятка щитов, отроки начали учиться владеть ими: один держал щит, другой бил по нему палкой, потом менялись.

Когда наконец встал Днепр, лесной князь устроил пир для своей будущей дружины, где каждый мог до отвала наесться обжаренного оленьего мяса. На другой день учебу отменили и позволили спать кто сколько захочет.

Только Равдана Лютояр разбудил рано – как рассвело.

– Пойдем пройдемся, – шепнул он.

Равдан вылез из-под кожуха и волчьей шкуры, под которой спал, сунул руки в рукава, шкуру накинул сверху и вышел. На пороге глубоко вдохнул – после духоты избушки свежий воздух ранней зимы пьянил.

– Раз сегодня не воюем – мыться будем, – решил Равдан, почесываясь. – А то завшивеем тут все… дружина княжья.

– Пойдем. – Лютояр кивнул ему на лес. – Поговорим.

Поскольку за всей этой оравой надо было следить, старшие никогда не уходили из «логова» одновременно. С Велесова дня Лютояр и Равдан ни разу не ходили по лесу вдвоем, как постоянно бывало с ними в ранней юности, пока они сами были «волчатами». Вдруг вспомнив об этом, они первое время брели молча, будто пытаясь осознать перемены в себе и своей жизни. Один из них стал с тех пор князем, пусть и лесным, и готовил дружину для будущего боя, как воин кует меч для битвы. Другой стал мужем отнятой у него жены и все силы сосредоточил на единственной цели – вернуть ее, даже если ради этого придется снести голову старому мошеннику, называемому ее отцом. Перемены отразились и на их внешности: теперь это были не тощие гибкие подростки, а рослые, плечистые, сильные мужчины, один с усами по голядскому обычаю, другой с бородкой. Накидки из волчьих шкур сказали бы всякому, что это полноправные вилькаи, «старшие волки» в своей юной стае.

– Как матушка-то? – нарушил молчание Равдан. – Я вчера не спросил.

Вчера Лютояр вернулся от Ведьмы-раганы, которую часто навещал, чтобы проведать и отнести кое-что из охотничьей добычи.

– Сказала: пора! – ответил Лютояр.

– Что – пора? – Равдан взглянул на него с удивлением.

До того «пора», о котором он все время думал, явно было еще далеко.

– В дорогу мне пора.

– Куда ты собрался?

Равдан остановился и посмотрел ему в лицо. До сих пор ему ничего не было известно о подобных замыслах Лютояра.

Впрочем, он не удивился. Этой зимой все с самого начала шло между ними не по-старому. Они были дружны, как встарь, но оба так изменились, что прежнее единство между ними сохраниться не могло. Они шли вроде бы одной дорогой, но каждый к своей цели. У Лютояра это была власть над племенем смолян, а у Равдана – Ведома. Еще прежде, чем привести товарища к отцу и прочим старейшинам, Равдан взял с него клятву, что Лютояр не станет мешать ему вновь получить Ведому и поможет всем, что будет в его силах. Если их замыслы увенчаются успехом, это будет ему вполне по силам, а без этой клятвы Равдан, пожалуй, и не взял бы на себя должность его лесного воеводы. Каждый из них мечтал и думал о своем и уже не открывал сердце и замыслы, пока не требовалось содействие.

К тому же этой зимой оба были так заняты с утра до ночи, что было не до разговоров. Не было и времени жалеть о прежней братской близости.

– Я собрался… – начал Лютояр. – Матушка моя посоветовала… да я и сам думаю, что надо…

Он отвел глаза, будто не решался что-то сказать.

– Ну?

– Ты сам-то как думаешь, – Лютояр вновь пристально взглянул ему в лицо своими жесткими желтовато-серыми глазами, – одолеем мы с этой стаей княжью дружину?

– Рано еще судить. Парни они неробкие, а будет ли толк – к весне увидим. Божилу сегодня домой отошлю. Кашляет всю ночь, сам не спит и другим не дает. Помрет у меня тут – очень надо.

Из каждого десятка уже одного-двоих пришлось отослать назад к родичам – не все выдерживали такую жизнь. Взамен почти отовсюду пришли другие парни или молодые мужики.

– И даже если будет толк – много из них после той битвы уцелеет? – продолжал Лютояр.

– Ты к чему это? – Равдан положил руки на пояс. – Может, я сам не уцелею! Одолеем, тогда и будем считать.

– А не приходило тебе на ум, что лучше бы Свирьку сперва кто-нибудь другой одолел?

– Чего?

– Слушай! – Лютояр набрался решимости и заговорил уверенно и непререкаемо. – Если так вот взять и на Свирьку идти – одолеем или нет, а слишком дорого нам такая рать обойдется. Да и сам понимаешь – у нас отроки, у него зрелые мужи. Иные мечи в руках держат дольше, чем наши на свете живут.

– Ты что – передумал? – Равдан нахмурился и стал, благодаря волчьей шкуре и багровому пятну на глазу, пугающе похож на властелина Закрадья из преданий.

– Не передумал я! Слушай до конца. Мне мать подсказала. Для нашего дела лучше всего было бы, если бы на Свирьку другой кто ратью пошел – с такой же дружиной, как у него.

– Это где мы такого возьмем?

У Равдана мелькнула смутная мысль о каком-то колдовстве – где же еще взять такую дружину?

– У него есть враг, из-за которого он всю кашу заварил. Ингорь киевский.

Потрясенный, Равдан молчал, и Лютояр продолжал уже обстоятельнее:

– Допустим, придет сюда Ингорь киевский с войском. И вызовет Свирьку на бой. И будут их дружины друг друга бить-колотить, будто колосья на току. Что один победит, что другой – и победитель с этого поля едва ноги унесет, еле кости соберет. А вот тут наша с тобой дружина и выйдет. Может, даже и биться не придется. Главное, появиться вовремя, когда ты во всей силе, а враг еле на ногах стоит. Разобьем любого, а не разобьем, так договоримся. Вот мне мать и посоветовала: поезжай, говорит, к Ингорю киевскому и проси помощи. Скажи, что ты – наследник Велеборовичей. Ему, Ингорю, только повод нужен на Свирьку напасть, вот ты и будешь поводом. Пусть они подерутся. А дальше… там увидим, как дальше быть.

Ошарашенный этим полетом мысли, Равдан промолчал. Потом огляделся и сел на поваленное бревно. Эта мысль так его поразила, что поначалу он не мог сообразить, чем же именно.

– Погоди… Да нет, ты с ума рехнулся. Ингорь киевский! Он не Свирьке враг, ему земля наша нужна! Потому что сидим на полпути между варягами и ромеями, а ему надо, чтобы весь путь у него в руках был.

За тот промежуток, пока Ведома еще была с Равданом, но он уже знал, кто она такая, она успела растолковать ему, почему отец стремился любой ценой избежать родства с внуками Ульва волховецкого и заключить союз с Зоряном. И Равдан был вынужден признать, что его невольный тесть поступал не так уж и глупо.

– Ингорь киевский! – воскликнул он. – Да ему нужна твоя земля и моя жена! Какой он нам союзник? Да он нам обоим глотки перережет, лишь только узнает, кто мы такие. Особенно тебе…

– Я сумею с ним договориться так, что он откажется и от моей земли, и от твоей жены, – упрямо отвечал Лютояр.

– Это как? – Равдан взглянул на него без малейшего доверия.

– А при помощи нашей же дружины молодой. – Лютояр кивнул в ту сторону, где за лесом остались избушки стаи.

В чистом воздухе уже тянуло дымком, что улавливали чуткие ноздри обоих вилькаев.

– Когда он увидит мою дружину, от его собственной уже не много останется. И он поймет, что без меня ему землю смолян в руках не удержать.

– Но чтобы варяги вот так взяли да отступились? Слышал, что с Зоряном было? А ведь Ингорю-младшему Свирька даже ничего не обещал!

– Не отступится – будем биться. Ты – мой брат, я тебе верю, как себе! – Лютояр шагнул ближе и положил руку на покрытое волчьим мехом плечо Равдана. – К весне ведь будет у нас дружина, которую князьям показать не стыдно? И еще… – он усмехнулся, – не один же Свирька через невест союзников ищет?

Они помолчали. Равдан видел, что его побратим все обдумал и твердо стоит на своем.

– Ну… ты – князь, не я, – сказал он наконец. – И как ты думаешь с ним снестись?

– А сам и поеду. – Лютояр повеселел, поняв, что убедил побратима.

– В Киев? – снова изумился Равдан.

– Зачем в Киев? Чащоба! – ласково упрекнул его улыбающийся Лютояр. – Ингорь киевский зимой в Киеве не сидит – в полюдье ходит. И доходит до самых межей, где земли радимичей кончаются, а наши начинаются. Вот там я с ним и повидаюсь. Ярый говорил, киевское полюдье на Корочун к межам приходит.

– А успеешь? – усомнился Равдан, не знавший, далеко ли отсюда радимичи.

– Успею, если прямо сейчас и отправлюсь. То есть завтра.

– Кого с собой возьмешь?

– Пятерых мне хватит, возьму половину своего десятка. Угрюма, Зубца, Бересту, Швейку и Горностая. Больше ни к чему, а так все же малая, а дружина! Остальных ты пока по другим десяткам раскидай.

Они направились назад к стае: нужно было собирать малую дружину в дорогу. За несколько шагов до поляны Равдан снова остановился и придержал Лютояра:

– Только вот что. Ты там с ним договаривайся как хочешь, но про Ведому пусть даже не вспоминает. Нет у нас для варягов невесты!

– Успокойся! – Лютояр снова положил ему руку на плечо. – Я все сделаю так, что твоя жена ему не понадобится.

Назавтра Лютояр объявил вилькаям, что уходит по важному делу, оставляя вместо себя старшим своего побратима Равдана. Вслед за тем он и пятеро его товарищей встали на лыжи и с котомками за плечами пустились через лес. К вечеру опять пошел снег, заметая следы…

Осень – самая заунывная пора года, оживляемая разве что свадьбами. Многолюдная летом, свинческая округа затихла в ожидании санного пути. Кругом в селениях трепали и чесали лен, готовясь к долгим зимним павечерницам.

Когда Днепр встал и установился прочный санный путь, вся округа оживилась. Свинческие торговцы дали обчинный пир в честь Велеса и принесли ему жертвы ради крепости зимнего пути, как делали каждый год. Многие уже собрались в дорогу – те, кто мог достичь цели до начала Корочуна, двенадцатидневных праздников солоноворота. После него, в месяц просинец, придет пора ждать гостей к себе.

Но пока чужих не было, новостей не было, женщины на павечерницах пряли, пели и болтали все об одном и том же. Пересвет Заяц со своей дружиной снарядился в Ладогу… заходил поклониться князю на прощание, тот с ним немало беседовал… Краян озерский, говорят, все-таки женился на той девке из Былиничей, из-за которой у них такой шум вышел осенью… Крапивина жена двойню родила: мальчонка умер, девчонка держится пока… Княжья старшая дочь сильно на челядинку свою ругалась, весь двор слышал. Со скуки, видать… Или не может ей простить, что зоричскому князю покойному не вовремя под руку подвернулась…

В такое время и это была новость. Вся челядь слышала, как старшая княжна вопила в избе:

– Убирайся отсюда, корова неуклюжая! Видеть тебя больше не могу, все глаза мне измозолила! Ни повернуться не можешь, ни подать! Привыкла там княгиней быть у зоричей, теперь толку от тебя, как от дохлой кошки! Думаешь, и здесь будешь посиживать, как там? Дура безголовая! Колода безрукая! Чтоб не пускать ее больше ко мне на глаза, а то другой горшок об голову разобью!

Всего-то горя – подавая княжне молока, Нежанка разбила горшок. Было бы о чем жалеть. Однако княжна, обычно сдержанная и к челяди не злая, раскричалась так, что всем стало страшно.

– Давно она меня не залюбила, – плача, жаловалась Нежанка в избе для челяди, куда убежала, спасаясь от гневной госпожи. – С тех пор как вернулась, так и началось… Одно ей не то, другое не то… Чешешь волосы – гребнем дергаешь, умываться подашь – вода холодна, кашу подашь – миска плохо вымыта, прясть сядешь – что все прохлаждаешься… Все бранит меня, попрекает князем Зоряном, а чем я виновата была? Сживет она со свету меня, горемычную!

– А ты княгине пожалуйся, – подсказывали бабы.

– Да княгиня-матушка ей ни в чем не перечит. Боится, – опасливо оглядевшись и прикрыв рот ладонью, шепнула Нежанка. – Она же того… с Закрадьем зналась. Ей теперь и родная мать возразить не смеет. Ой, бедная моя головушка! – снова заплакала она. – Сглазит, проклянет, исчахну, иссохну, пропаду ни за что-о-о…

Нежанке и правда пришлось тяжело этой осенью: она горевала по погибшему, сторонилась людей, таращивших на нее любопытные глаза. И она, и княжна, обе тосковали, невольно вернувшись в родной дом, где приходилось привыкать жить по-старому. А это так трудно тому, кто уже сам стал другим.

И уже назавтра у бедняжки появился новый повод для слез. За ней прислали девчонку и объявили: княжна ее продала, у избы ждет отрок от купца Пересвета, который отведет ее к новому хозяину.

Собирая свои немудреные пожитки, Нежанка рыдала в три ручья и от слез не видела, что делает. Девки и бабы собрались вокруг нее и ревели заодно, бестолково помогая собираться. Теперь уж все были уверены, что челядинка пострадала из-за ревности княжны.

– Понятно, кабы не Нежанка, достался бы ей зоричский князь, а не тот… ну… у кого она три года жила! – толковали бабы, стараясь не называть властелина Закрадья. – Вот и разобиделась, простить не может.

– Да, видно, и ее-то сглазили там… ну… там! Раньше-то она добрая девка была. А как вернулась – переменилась.

– На том свете всякий тебе переменится!

– Ну, не убивайся так уж, горемычная! Может, у другого хозяина и не плохо тебе будет.

– Увезут меня, бедную, в чужую сторонушку! А я здесь с малолетства выросла, здесь и матушка моя схоронена! Ворочусь ли когда, не знаю, может, на чужбине голову сложить придется…

Отрок увел заплаканную Нежану на Пересветов двор. Сам хозяин ночевал дома последнюю ночь: загруженный обоз уже стоял у причала под охраной дружины. Как рассвело, Пересвет уселся в сани, и обоз тронулся вниз по руслу по Днепру, направляясь к Касплянскому волоку, который теперь, под снегом, можно было преодолеть без обычной летней тягомотины с перегузками и катками. Новую челядинку он увез с собой.

На самом деле бабы не узнали правды: княжна не продала челядинку Пересвету, а отдала для передачи ладожскому ярлу Ингвару сыну Хакона.

– Он за эту «княгиню» на поединке бился, одолел, вот пусть и забирает свою награду! – со сдержанным гневом говорила княжна Пересвету, спешно приглашенному в Свинческ перед самым отъездом. – Нам ее не надо!

Пересвет сдерживал улыбку и тайком переглядывался с хирдманами. Те тоже считали, что княжна не может простить челядинку, которая невольно отбила князя-жениха и заняла место, которое предназначалось Ведоме. Даже Сверкер, узнав об этом, одобрительно усмехнулся. Ему понравилась мысль унизить Альдин-Ингвара, который унизил его, вернув «похищенную челядинку». Нежана же была подарена Ведоме еще в детстве, и та могла ею распоряжаться по своему усмотрению.

В день отъезда Пересвета Ведома проснулась даже раньше обычного – после того как заснула за полночь. Ее томило беспокойство: обойдется ли? Уедет ли Нежанка? Не спохватится ли отец? Она нарочно отложила передачу челядинки на последний день, чтобы оставить Сверкеру поменьше времени усмотреть опасность. Даже когда совсем рассвело и сказали, что обоз ушел, Ведома не посмела перевести дух. Но вот три дня миновали, а об уехавшем Пересвете почти никто не вспоминал, и Ведома наконец успокоилась.

Даже в осеннее распутье Сверкер не терял времени даром. Гибель Зоряна показала ему, как велика опасность прямого столкновения с внуками Ульва уже в ближайшем будущем, и он спешил обезопасить себя всеми возможными способами. Его домочадцы знали, что он посылает гонцов и к полоцким князьям, и к ильменским. С последними требовалась осторожность: нужно было выведать, на чьей стороне они будут в случае войны. Старинные словенские роды не любили варягов, но, живя вблизи старых варяжских городцов в Приильменье, с самого Волховца начиная, слишком от них зависели. В случае благоприятного исхода переговоров к середине зимы ожидались гости.

Ведома поначалу не знала, куда себя деть: она так привыкла иметь работу на весь день, что теперь ей все время казалось, будто она чего-то упускает. Сиди да пряди, остальное – не твоя забота. Но прежние труды все время снились ей. Вроде бы недолго прожила она замужем – всего месяца три, – но каждый день был так насыщен, что теперь эти три месяца вспоминались ей как отдельная целая жизнь.

Казалось бы, здесь, в Свинческе, ничто не могло напомнить ей о Равдане, но она думала о нем постоянно. Порой казалось, будто она и правда вернулась с того света и не узнает ничего вокруг себя. Все утратило вкус, теперь она не жила, а только ждала, когда они снова встретятся. Но и вообразить не могла, как это может случиться, и оттого была лишена даже возможности ждать.

Не сказать чтобы отец теперь держал ее взаперти, но ей не разрешалось выходить из городца без провожатых-хирдманов. К ней не подпускали никого из приходивших в Свинческ по какому-либо делу. Ведоме был ясен замысел отца: Сверкер надеялся вынудить ее забыть прежнего мужа, который так и остался ему неизвестным, а потом выдать за другого, по собственному выбору. И, здраво рассуждая, Ведома понимала, что у него это может получиться.

Все ближе был Корочун, после которого Сверкер ожидал знатных гостей. Среди них он и надеялся найти себе зятя. А что она сможет возразить? Ведома не могла отказаться от нового брака под тем предлогом, что ее прежний муж – вовсе не владыка Закрадья, оставшийся за непреодолимой стеной, а обычный живой человек. Насколько она понимала своего отца, узнав имя зятя, Сверкер постарается оставить ее вдовой. После всего случившегося ему не составит труда вызвать Озеричей на новую ссору.

Из этой ловушки ей было не выбраться без посторонней помощи. От Равдана она помощи не ждала: ему сейчас важно было уберечь самого себя. Как и отцу, ей требовался союзник. И было очевидно, что искать его нужно в стане врагов Сверкера…

Альдин-Ингвар пришел ей на ум довольно быстро. С ним, по крайней мере, она виделась и знала, что он за человек. Ему еще не известно, что она, настоящая дочь смолянского князя, уже нашлась и вернулась домой. И что сейчас, зимой, Сверкер намерен все же добиться своего – того, что не получилось летом, на Купалиях. «И нам обоим было бы лучше, если бы из замыслов моего брака с полоцким или словенским князем ничего не вышло!» – сказала бы она ему, если бы могла…

Но как? Купцы с юга сейчас не ездят и приедут еще не скоро. Здесь, в Свинческе, она мало кому может доверять. И никто из здешних купцов не возьмет на себя такое поручение к ладожскому воеводе, которое может вызвать войну, а гонцу стоить головы.

Ведома могла довериться лишь ближней челяди, которая вся состояла из двух-трех женщин. Но женщине не под силу добраться в такую даль – в Ладогу!

Когда Пересвет пришел к Сверкеру попрощаться, Ведома смотрела на него с мучительным чувством: еще до Корочуна этот человеку увидит того, кого ей нужно увидеть. Но Пересвету она никак не могла доверить своего дела. Если бы с его дружиной можно было послать своего человека… Но кого и под каким предлогом? Отец никогда не позволит ей отправить гонца к его злейшему врагу!

Бессонной ночью перебирая своих верных людей, Ведома жалела, что бабка Рагнора не успела научить ее большему. Может, еще капля мудрости помогла бы ей устроить это дело…

И стоило ей подумать о бабке, как будто со стороны явилась простая мысль. Ведь Альдин-Ингвар выиграл поединок с Зоряном и получил права на жену последнего. То есть на Нежану. Которая здесь. Нужно просто вернуть Альдин-Ингвару его законную собственность. А уж Нежанка, будучи доставлена к ладожскому воеводе, скажет все то, что хотела ему сказать Ведома. Оставалось только объяснить отцу и прочим свое желание расстаться с девушкой, с которой они вместе росли…

Но даже когда стало ясно, что никто ни о чем не догадался и не помешал Нежане уехать, на сердце у Ведомы не стало спокойнее. Пусть все пройдет, как она задумала, но Альдин-Ингвар мог стать ее союзником только в одном: как и она сама, он не хотел ее брака с кем-то из других князей. Но в том, что касалось Равдана, он и не сможет, и не захочет ей помогать. Она лишь надеялась его руками держать подальше прочих женихов. Кто бы ни одолел, эта борьба оставляла хоть какую-то надежду на победу тому, кто в ней вовсе не участвовал.

День за днем мир все глубже проваливался в темноту. Лишь капли тусклого света с осадком сумерек болтались в котле небосклона, и старуха Марена скупо выливала оттуда по полкружки в каждый полдень: будет с вас. Часто шел снег, засыпая дорожки и тропинки, и когда Равдан выгонял по утрам – в глухой тьме, назвать которую утром язык не поворачивался, – своих «волчат» на пробежку, им приходилось заново протаптывать тропу, которую уже сотней ног топтали вчера.

– Терпите, скоро Корочун – в Свинческ пойдем! – подбадривал он их. – Погуляем, развеемся, а там дело к весне повернет.

Равдан не подавал вида, но при словах «в Свинческ пойдем» у него самого обрывалось сердце. Он и надеялся увидеть Ведому хоть мельком, и не разрешал себе мечтать об этом. А что, если Сверкер держит ее взаперти? Или за это время выяснил, кто таков его нежеланный зять? Или… Ведома уже забыла его… Или князь уже нашел ей другого мужа!

При мысли об этом Равдану хотелось схватиться за топор. Неужели тогда все это – зря? Без надежды вернуть Ведому все прочее не имело для него смысла. Но вестей из белого света они здесь, в лесу, почти не получали. Изредка, передавая половину лосиной туши в обмен на пару мешков зерна, удавалось повидаться с кем-то из родичей, но и те мало что знали о делах Свинческа. Оставалось лишь надеяться, что там не случилось ничего особо важного. Но тем сильнее томило нетерпение, тем мучительнее тянулся каждый сумрачный день и нескончаемый темный вечер.

Иногда Равдан спохватывался – не обсчитался ли он тут, в лесу, где время не движется, не пропустил ли срок? Может, уже и весна близится?

И однажды под вечер он увидел, как из леса выходит сама Марена. Одетая в медвежью шкуру, присыпанная снегом, тяжело ступающая на лыжах старуха отделилась от ветвистых сумерек опушки и заскользила к крайней избе стаи. Было жутко смотреть на нее – воплощение мертвого зимнего мира, – но сердце Равдана забилось с радостью и надеждой. Она несла перемены.

– Пришел срок. – Марена, иначе Ведьма-рагана, остановилась в трех шагах от него, устало опираясь на палку. – Готовы ли у вас личины? Завтра пора в путь. За жертвами.

* * *

Однажды Ведома проснулась среди ночи. Ей приснился Равдан, и на грани сна и яви пришла мысль, от которой она даже села на лавке. А ведь скоро он будет здесь!

В избе по-прежнему висела непроглядная тьма, но для Ведомы вокруг будто разлился ясный свет. Она вдруг сообразила, что Равдан в числе прочих волков приходил в ночь солоноворота в Свинческ все прежние годы – лет семь. И она, получается, видела его, но под личиной, как и прочих. И этой зимой он тоже придет! И она снова его увидит! Но теперь уже узнает. Ее пробрала восторженная дрожь: теперь-то уж она его узнает в любом облике!

Наутро она принялась готовить себе личину и всем домашним челядинкам приказала делать то же: Вайше, Нориме и Милуше, четырнадцатилетней девке, купленной Сверкером взамен Нежаны. В избу тащили вороха козьих и овечьих шкур, бересту, паклю и солому. Обе княжны, что старшая, что младшая, с головой погрузились в это дело, то визжа, то хохоча.

За этой суетой Ведома старалась скрыть ликование, боясь, как бы кто не догадался, чему она так радуется и чего ждет от страшного вечера Корочуна. Сама мысль о том, что Равдан будет здесь, в городце, совсем близко, приводила ее в восторг, от которого хотелось прыгать. Даже если она и не узнает его среди шкур и личин, даже если ее не подпустят ближе, – само то, что он будет в городце, казалось ей немыслимым счастьем. Так чувствовали бы себя скорбящие по мертвому близкие, которым владыки Нави пообещали на одну ночь вернуть его живым.

Странно было вспоминать, что когда-то они с Равданом целых три месяца виделись каждый день, были вместе целыми ночами, а порой и днями. Засыпать и просыпаться, чувствуя его рядом, в воспоминаниях было так прекрасно, а теперь ощущение одиночества и пустоты причиняло Ведоме почти телесную боль. Но скоро он придет. И, может быть, им удастся поговорить. Все это время она вела с ним в мыслях долгие беседы, а теперь поняла, что не сможет уложить в несколько слов все то, что хотела бы ему сказать.

И тем не менее все ее существо в эти дни сосредоточилось на ожидании встречи. Увидеть Равдана, поймать его взгляд, услышать его голос, убедиться, что она не придумала его, как Сверкер придумал ее замужество в Закрадье, – иного счастья ей уже и не надо. Потому что – куда уж больше?

Для Приянки Ведома соорудила одежду из белой козьей шкуры, сделала ей личину с маленькими, задорно торчащими рожками. Все это очень нравилось девочке, и та с визгом носилась по избе в личине, не в силах дотерпеть до праздника, и бодала всех, кто подворачивался. Досталось и Сверкеру, когда тот за пару дней до Корочуна зашел к жене, но тот был в хорошем настроении и только хохотал, уворачиваясь.

– Посмотри, что у нас! – с гордостью сказала ему Ведома, указывая на ларь, где были разложены их «наряды». – Вот это – мое! – Она показала на черную козью шкуру и такую же личину с рогами.

К шкуре был пришит белый длинный хвост, сделанный из какой-то другой козы, а рога увиты красными лентами с бубенчиками.

– Вот это – Норимы! – Она предъявила вывернутый бурый кожух из овчины, к нему личину из куска кожи с прорезанными отверстиями для глаз и рта, большой серый платок и толстую соломенную косу.

Вайша собиралась гулять ночью солоноворота в облике рогатой старухи с огромным носом на личине, больше похожим на клюв, а Милуша – старика с бородой из пакли и горбом больше головы. Князь остался доволен: смеялся и хвалил, но Ведома заметила, каким пристальным взглядом он окинул именно ее наряд.

И вот настало утро – самое позднее в году. Все еще спали, в избе было не топлено, поэтому холодно, но душно. Сидя в темноте возле отволоченного оконца и жадно вдыхая свежий холодный воздух, Ведома снова и снова, в сотый раз вспоминала день ровно полгода назад – Купалии. Самый длинный день в году показался ей коротким – пока венки плели, пока круги водили и песни пели, пока она «русалку» плясала… А потом приходило воспоминание, от которого у нее и сейчас замирало сердце, – как она в первый раз заметила Равдана. И как потом увидела его на поляне среди ветвей – он шел к ней, будто завороженный, сам не замечая, как делает шаг за шагом…

Как она хотела знать, что и сейчас он так же делает один шаг за другим, приближаясь к ней из этой безграничной тьмы! Ей было жарко и холодно разом: восторг заливал сердце при мысли, что они увидятся уже сегодня, и невыносимая тоска от страха, что он может не прийти. Мало ли почему… она ведь совсем не знает, что с ним сейчас, где он, как? Нужно было дождаться, пока рассветет, а потом опять стемнеет. Самый короткий день в году показался Ведоме самым долгим, и она лишь с трудом принуждала себя держаться как обычно.

Занятий хватало: нужно было запасти много разной еды, печь пироги, и за делом время шло незаметно. Но вот все было готово: на площади посреди городца пылал огонь, на столах во всех избах было накрыто угощение для чуров, что придут сегодня к живым родичам.

Не исключая и дома покойной Рагноры. Со времени смерти хозяйки изба стояла пустая: Сверкер и думать не мог о том, чтобы позволить кому-то там поселиться или хотя бы переночевать. В обязанности Ведомы входило следить, чтобы там поддерживался порядок: время от времени она приказывала протопить печь, иной раз сама подметала, держа избу в таком виде, будто хозяйка всего лишь в отъезде и может воротиться.

Когда стемнело, городец наполнился народом: сюда собрались все жители предградья и даже ближних весей. Вывели черного бычка – для жертвы Велесу. Сверкер оглушил его, зарезал; жертву стали разделывать, отделяя часть богам, часть предкам и часть добрым людям. Княгиня с дочерями наблюдала за этим из-под навеса своей избы. Ведома, еще в обычной нарядной одежде, стояла прямо, держа руки в рукавах куньей шубы, крытой синим шелком. Ее била дрожь, но сейчас никто не удивился бы, даже если бы и заметил. Она едва замечала суету у костра, крики, песни – не слухом, а всем существом она ловила одну-единственную весть…

И она первой во всем городце услышала далекий волчий вой. Сердце, и так измученное за день, будто оторвалось и покатилось куда-то вниз. Казалось, оно уже должно было достичь пяток и там остановиться, однако все катилось и катилось, словно знало дорогу на самое дно мира.

Не померещилось ли? Но нет – вой раздался снова, уже ближе, и Ведома различала, что воет несколько голосов. Услышали и люди на площади.

– Идут! Волки идут! – загомонили возле костра.

– Вилькаи!

– Ну, девки, прячься! – задорно заорал веселый мужской голос.

Толпа отхлынула от ворот, освобождая проход. Вой становился все ближе, и вот показались они – волки Корочуна.

Их было десятка полтора-два – как обычно. Не собираясь выдавать князю их возросшую численность, Равдан разделил вилькаев на несколько дружин и послал по разным гнездам. В Свинческ отправились стаи Равдана и Рыси – как самые подготовленные и ловкие – на случай, если придется уносить ноги.

Ночные гости все как один были в звериных шкурах, с личинами, полностью закрывавшими лица. За спинами несли плетенные из лыка большие короба: те самые, в которых грозят унести малых ребят, если им не дадут пирогов и свинины. Лыжи они оставили за воротами и лишь опирались на посохи. И выли на два десятка глоток, кружась, приплясывая, прискакивая на ходу, так что только хвосты разлетались. Возглавлял их волк с огромной головой, покрытый шкурой белого цвета, – Белый Князь Волков, воплощение Велеса.

Ведома прислонилась к столбу крыльца и вцепилась в мерзлое дерево обеими руками. Ее взгляд лихорадочно скользил по оскаленным мордам, косматым спинам, будто хотел пронзить шкуру и увидеть знакомое лицо. Вилькаи в пляске шли вокруг костра, подвывали, требовали свою долю жертв; голоса их казались совсем нечеловеческими, тени от огня метались, искажая фигуры, а к тому же они то приседали, то прыгали, и даже рост каждого она не могла оценить.

Трое волков подошли к Сверкеру, поклонились.

– Велес да Ярила нас к тебе послали! – объявил Белый Князь. – Не скупись, господине, давай мяска побольше, тогда не тронем до весны ни белых овечек, ни серых бычков, ни красных девиц!

Все трое скинули с плеч короба и открыли их; Сверкер положил в каждый по куску мяса от жертвенного бычка. А потом те трое впереди своей стаи двинулись к князевой избе, где на крыльце стояли женщины…

Еще пока они были возле костра, Ведома обшаривала взглядом две темные фигуры по бокам от Белого Князя. Один из его спутников был пониже ростом, другой повыше, а при виде третьего у нее замирало сердце. Каждое его движение казалось ей знакомым.

На ходу волки приплясывали и пели: как шли из леса темного, искали князева двора, который «ни мал, ни велик, на семи столбах стоит», а в нем «светел месяц – то хозяин в дому, красно солнышко – то хозяюшка, часты звездочки – малы детушки». Вот они приблизились и встали в двух шагах перед крыльцом.

– Здравствуй, хозяюшка! – Белый Князь пристукнул посохом, на котором зазвенели бубенцы. – Подавай нам пирога – будет полон двор скота!

– Тебе триста коров, полтораста быков! – сказал второй.

– На реку они идут – все помыкивают! – подхватил третий. – А с реки они идут – все поигрывают!

Голос под личиной звучал глухо, неузнаваемо, но Ведоме казалось, что она его узнала. Она не могла оторвать глаз от этого третьего, старалась разглядеть и запомнить каждый клок шерсти в его шкуре, каждый зуб личины.

Перед женщинами стояли корзины с приготовленным угощением. Гостислава взяла кусок жареной свинины и положила в протянутый к ней короб Белого Князя. Второй волк, поменьше ростом, подошел к Прияне, которая прижималась от страха к Нориме, но уже знала, что угощать страшных гостей из леса – ее обязанность.

Третий шагнул к Ведоме, и в его движении ей почудилось то же нетерпение, что держало за горло ее саму. Он ничего не сказал – молча протянул ей короб. Она подала ему большой пирог; у нее дрожали руки. Морда его личины была повернута прямо к ней, и Ведоме казалось, что он смотрит ей в лицо. На угощения он не взглянул, будто ему было все равно, пироги кладут в короб или камни.

Гостислава взяла кувшин и налила в корец свежего пива, с поклоном подала Белому Князю. Тот выпил, вернул корец, княгиня передала его старшей дочери. Ведома тоже налила пива, пролив половину на доски крыльца, и протянула второму волку. Тот подался ей навстречу и, принимая корец, обеими руками коснулся ее рук. Это была большая вольность, к тому же опасная между живыми и теми, кто представлял не живых; но Ведоме разом стало жарко. Приоткрыв рот, точно ей не хватало воздуха, она смотрела, как он пьет пиво, и теперь уже не сомневалась. Это Равдан, и он хотел дать ей понять, что это он!

Внутри разлилось лихорадочное ликование, и от этого Ведома чувствовала себя неловко, будто вдруг стала стеклянной. Хотелось немедленно кинуться к нему, и в то же время она помнила, что должна ничем себя не выдать, не внушить ни малейшего подозрения тем, кто наверняка наблюдает за ней.

Волки переместились к другим избам, где жили своим хозяйством Грим, Берси и Сальга. Толпа провожала вилькаев; у костра уже плясали, где-то пели. Жители округи, тоже наряженные, потянулись к крыльцу – просить угощения в обмен на добрые пожелания. Гостислава осталась угощать гостей – пироги, мясо, яйца и прочее у нее было заготовлено в трех большущих корзинах.

А Ведома с прочими женщинами убежали в избу – переодеваться.

Выходили они все вместе, но снаружи разделились, замешались в бурлящую толпу. Уже почти все был ряжены, и редко человеческое лицо мелькало среди козьих, овечьих, конских, старческих личин, бород из пакли, волос из соломы и всего такого прочего. У костра плясал «медведь», составленный из двух парней, покрытых одной огромной шкурой; исполинский зверь на грани тьмы зимней ночи и огня от священного костра внушал жуть. Большими и малыми стайками народ ходил от дома к дому, веселье уже выплеснулось за пределы городца и бушевало между избами. У костра продолжали разливать пиво, мед, брагу из выставленных князем бочек, так что гуляющие с завидным постоянством возвращались сюда. У князя Сверкера было много недостатков, но в скупости на священных праздниках его никак нельзя было обвинить.

Среди толпы весело прыгали, держась за руки, маленькая белая козочка с задорными рожками и рослая черная коза с длинным белым хвостом. Рядом с ними выплясывали и пели всякую околесицу наряженные стариком и старухой хирдманы Одо и Колога.

На старуху в кожухе из бурой овчины и с толстой соломенной косой никто не обращал внимания, и она быстро замешалась в толпу. Скользя среди веселящихся смолян с вовсе не старушечьим проворством, она сутулилась, стараясь казаться меньше ростом, и сквозь прорези в кожаной личине оглядывала скачущие вокруг косматые фигуры. Ей нередко попадались «волки», но она искала среди них одного-единственного. Его нигде не было видно, но «старуха» знала: он не уйдет из городца. Он где-то здесь.

Обойдя площадь, она вернулась к избе княгини и тут заприметила возле стены погреба что-то темное, косматое. Притаилась и присмотрелась. Да, какой-то из вилькаев стоял у погреба, не сводя глаз с крыльца, где Гостислава продолжала щедро раздавать угощения. Будто чего-то ждал.

«Старуха» скользнула к нему, стараясь не показываться из тени.

– Чего ты здесь ждешь, там ничего больше не дадут! – окликнула она совсем не старческим голосом.

«Волк» резко обернулся и подался к ней. Она поманила его:

– Идем со мной, я покажу, где есть угощение!

«Волк» метнулся к ней, а она кинулась бежать. Им пришлось пробираться сквозь толпу, то и дело их толкали, цепляли, дергали, пытались вовлечь в пляску. Дважды «старуха» останавливалась и принималась плясать, подпевая скрипучим визгливым голосом:

Лошадь с жеребеночком!

Свинью с поросеночком!

«Волк» был менее терпелив: пристававших к нему он отпихивал, больше всего боясь задержаться и потерять «старуху».

Она привела его к дальнему концу площади, куда не доставал свет костра. Здесь стояла просторная изба, но дверь была закрыта, хозяева не ждали на крыльце с пивом и пирогами. И никто из смолян не ломился сюда, даже близко не подходил. Будто все знали, что здесь ничего уже не дадут…

Даже светлым днем в обычное время жители Свинческа старались не приближаться к избе Рагноры. И тем более никто не пошел бы сюда этой ночью, когда мертвые приходят навестить живых. Благодаря как собственным делам, так и изобретальности сына, старая колдунья оставила по себе такую память, что любой предпочел бы повстречать стаю настоящих волков, чем подойти к ее избе в ночь солоноворота.

Но старуха с соломенной косой отличалась удивительной отвагой, а следовавший за ней «волк» и вовсе не знал, чей это дом. «Старуха» уверенно потянула кольцо, скользнула в щель, пропустила гостя за собой и плотно закрыла дверь. Потом заложила засов. Внутри было светло: на столе, уставленном блюдами и мисками, горели два красивых бронзовых светильника. Сверкер сам днем заходил проверить, хорошо ли убран дом и накрыт стол к приходу его матери – ее первому приходу вне земного тела, – и остался доволен трудами дочери.

«Старуха» сбросила личину вместе с платком и косой, открыв молодое лицо под тонким белым повоем. Взгляд серых глаз в окружении красивых черных ресниц был прикован к морде волка. Тот постоял, глядя на нее и будто не веря своим глазам, потом медленно стянул личину. Это было подобно превращению, настоящему «оборачиванию», когда старая вдруг стала молодой, а зверь – человеком.

И они застыли, глядя друг на друга, едва дыша и не находя слов. Они хотели сказать и спросить так много, что не говорили ничего, а лишь впивались глазами друг в друга, надеясь все понять и выразить без слов. Равдан видел, что она по-прежнему носит убор замужней женщины, а значит, считает себя женой. Но если бы муж у нее был другой, она не искала бы его, своего лесного супруга, а наоборот, пряталась бы…

Потом Ведома вдруг ожила, протянула к нему руки.

– Прости меня! – крикнула она, подавляя желание разрыдаться. – Я не должна была идти на жальник… но я себя не помнила от горя, и я не могла подумать, что он обманет меня, что моя сестра жива, а моя мать здорова!

Равдан едва ли услышал и понял ее речь. Только уразумев, что она, кажется, просит прощения за уход из дома, который привел к таким последствиям, он метнулся к ней, обхватил, прижал к себе и стал целовать – со всем пылом, накопленным за два с лишним месяца разлуки. Тяжелые шкуры, надетые поверх кожухов, мешали им, но не было времени оторваться и их снять. Ведома поняла, что он не сердится. Она жаждала рассказать ему, как скучала, как томилась и как хочет снова быть с ним. Но даже если бы он дал ей говорить, не нашла бы слов.

А Равдан даже не задумывался, чей это дом и почему она уверена, что здесь их не застанут. Он понимал, что у них совсем мало времени – единый миг, пока колесо года застыло на нижней точке и не тронулось вверх.

– Пойдем со мной! – Наконец Равдан оторвался от нее и посмотрел в пылающее лицо своей жены. – Пойдем сейчас, пока всем не до нас! Выйдем из городца – никто не заметит. Я в лесу живу, и ты будешь со мной.

Он потянул ее к двери, но она остановилась.

– Нет. Я не могу уйти. Ты не знаешь, как все вышло: отец мою сестру объявил умершей и чужую девочку вместо нее похоронил. Теперь хочет меня замуж выдать. Если я опять исчезну, он выдаст Приянку. А ей восемь лет!

– Так что же, – Равдан выпустил ее руки, – ты пойдешь замуж?

Весь его вид и голос выражали негодование.

– Нет! Я не пойду! – с решимостью крикнула Ведома. – Ты – мой муж, другого не будет! Но не так! Убегу – загублю сестру и мать! Я по-другому сделаю!

– Как?

– Не… не могу сказать… – Ведома с отчаянием понимала, что не сможет в нескольких словах изложить свои смутные надежды на вмешательство Альдин-Ингвара. – Но ты не смей во мне сомневаться! – Она даже топнула в гневе, видя его сердитое лицо. – Я не выйду ни за кого другого!

– До весны обожди! – Равдан снова шагнул к ней и взял за плечи, непривычно большие под шкурой, так что самой женщины и ощутить было нельзя. – Только до весны! А там я вызволю тебя. Ты моей женой уже перед всем светом будешь!

Он тоже не мог так взять и рассказать ей все: про лесную дружину, про договор со старейшинами, про попытку Лютояра найти поддержку аж у самого Ингоря киевского. Все это было где-то далеко, а здесь и сейчас была она, его жена – ее лицо, ее горящие серые глаза, раскрасневшиеся щеки, полуоткрытые губы.

Забыв, что еще собирался сказать, Равдан снова прижал ее к себе. Потом содрал мешающие шкуры, стянул с нее кожух и наконец обнял как следует, чувствуя в руках знакомое стройное тело. Торопливо и горячо Ведома отвечала на его поцелуи, одновременно давая ответ на вопрос, который был сейчас всего важнее: любит ли она его, хочет ли по-прежнему быть с ним?

Сбросив на пол волчью шкуру, Равдан толкнул Ведому к лежанке, где оставался тюфяк без настилальника и большая медведина. Сама Ведома когда-то спала здесь – когда жила у бабки. Если бы у кого-то чудом хватило смелости заглянуть в избу старой колдуньи той священной ночью, когда мертвые возвращаются к живым, он застал бы такое зрелище, какого никак было предвидеть невозможно.

Но вот завыл у костра Рысь – Белый Волк, созывая стаю для возвращения в лес. Равдан предусмотрительно отдал ему на эту ночь белую шкуру и должность вожака, понимая, что во всем этом не сможет ни на миг ускользнуть от людских глаз.

Когда Равдан ушел, на ходу затягивая шкуру и нахлобучивая личину, Ведома не стала вставать, а еще долго лежала, накрывшись своим кожухом и пытаясь как можно дольше сохранить ощущение запаха Равдана, его тепла, его близости. Теперь уже ей было все равно, если хирдманы заметят подмену и обнаружат, что всю ночь «пасли» совсем не ту козочку, которую их послали стеречь. Растворились во тьме лесные волки, и теперь никто уже не угадает, с кем она виделась этой ночью.

Так и заснула. Вся она была полна Равданом и верила, что теперь ей хватит сил дожить до весны.

После Корочуна в Свинческ начали съезжаться гости. Первыми приехали сразу трое сыновей полоцкого князя Всесвята: Держияр, Владивой, Городислав. Старший, семнадцатилетний отрок, держался уже по-взрослому. Покойному Зоряну они приходились двоюродными братьями, поэтому, когда приехавший к ним Берси заявил от имени Сверкера, что смолянский князь намерен искать мести за смерть своего нареченного зятя (о Нежане лучше было умолчать) и позвал их с собой, они никак не могли отказаться от исполнения родового долга.

Еще дней через десять прибыли гости с берегов Ильмень-озера: князь Селимир из Люботежа, Своигость – из Житобужа. Требогость словенский прислал младшего брата Гостомысла: не рискуя открыто ввязываться в это дело, он все же не хотел полностью остаться в стороне. В случае падения Ингвара выиграл бы больше всех.

Свинческ ожил, загудел, как не бывает и летом. Все гостиные дворы были заняты приезжими и их дружинами, что ни день Сверкер устраивал пиры, охоты, то катанье с гор на санях, то борьбу.

Прошли те времена, когда смолянский князь прятал свою дочь от чужих. Ведоме приходилось встречать каждого гостя, подносить рог, обязательно выходить в гридницу по вечерам и разливать им пиво.

– Женихов у нас, что сору! – ворчала Гостислава. – Один в сыновья годится, другой в отцы – любого выбирай!

Она немного преувеличивала: младший из приезжих, полоцкий княжич Городислав, был всего на год моложе Ведомы. Зато старший, князь Селимир, за громкий голос прозванный Велегласом, и правда был почти ровесником Сверкера. Но кто станет считать года, когда речь идет о союзе против общего врага?

Каждый вечер князья толковали о своих делах. Ведоме поневоле приходилось слушать. И она с изумлением узнавала, что в вину внукам Ульва волховецкого ставят именно то, чем бабка Рагнора учила ее гордиться: неустанное стремление расширять свои владения. Пять ильменских князей вместе имели меньше земли, чем один Ингорь киевский, и все сходились на том, что ему этого мало. Не случайно же он из Волховца перескочил в Киев и отнял его у законного наследника Олега Вещего, а жену взял в Плескове. Весь Путь серебра теперь был зажат его землями, будто тройными клещами. Ильменские и верхнеднепровские князья уже чувствовали, как их сжимают эти клещи, и понимали, что с каждым годом внуки Ульва становятся сильнее. Их нужно было остановить, пока не стало поздно.

Князья не сходились только в одном: с какого конца начать. Ильменские, особенно Гостомысл, настаивали на том, что нужно сначала напасть на Волховец, разбить Тородда, младшего Ингорева брата, а затем выступить на Ингвара-младшего, который из Ладоги пойдет ему на помощь. Поскольку от Волховца владения младших словенских князей были отделены только водами озера, это можно было успеть сделать, пока весть о нападении не достигнет родичей Тородда.

Но на это Сверкер не соглашался. Он понимал, что даже если замысел ильменцев удастся, то потом Ингорь киевский пойдет на них через смолянские земли. А придут ли ильменцы ему, Сверкеру, в этом случае на помощь – еще бабкам в решето надо посмотреть. Скорее словены и полоцкие кривичи предоставят двоим варяжским князьям разбираться между собой, а потом уже станут договариваться с тем, кто победит.

– Не очень-то умно нападать на внуков Ульва в их собственных владениях, – говорил Сверкер. – На своей земле всякий стоит крепко. Гораздо лучше нам воспользоваться случаем, когда Ингорь киевский находится далеко от дома. И этот случай – сейчас. Он каждую зиму ходит в полюдье и в эти дни должен быть в земле радимичей. Я давно выслал людей, чтобы наблюдали за его передвижениями, и ближе к делу мы будем точно знать, где его найти. Здесь ему негде укрыться, его дружина утомлена долгим переходом по зиме, а вокруг – чужая земля. Я уж не говорю о том, что все им собранное по дороге достанется нам.

Это соображение князья тоже находили немаловажным. И готовы были прислушаться к доводам Сверкера: одолеть усталую дружину, находящуюся далеко от дома, не казалось таким уж трудным делом.

Заботило их другое, и эту заботу как-то высказал князь Велеглас, как самый старший.

– Допустим, богам поглянется и одолеем мы Ингоря, – сказал он однажды на вечернем пиру в гриднице. – Но дальше-то что? У людей сомнения есть – не сядешь ли ты, Сверкер, всем нам на шею вместо него?

– Сомнения? – Сверкер высоко поднял брови. – Сяду на шею? Да разве я так похож на гривну?

Он постучал по собственной серебряной гривне на груди, где позвякивало три «молоточка Тора». Кое-кто за столами засмеялся.

– Уж больно на хорошем месте ты сесть умудрился…

– Прости, что перебил, Велеглас, но не присваивайте мне чужих заслуг! – Сверкер вытянул ладони вперед, отрекаясь от незаслуженной чести. – Все это – заслуга моих предков. Первым из нашего рода здесь утвердился воевода Хринг, старший родич моей матери. Вслед за ним эту должность взял мой отец, и только после его смерти Свинческ достался мне.

– Вот мы и говорим: уж больно ваш род, варяжский, пролезучий! – крикнул Гостомысл. – Кто был твой Хринг, когда пришел? Да никто, бродяга! А стал, гляди, воевода! А ты и вовсе в князья уселся.

– Судьба и боги были ко мне благосклонны, благодаря моему браку с дочерью Велеборовичей…

– Мы знаем, что это был за брак!

Сверкер обратил на Гостомысла взгляд холодный и твердый, как стальной клинок, – будто к месту пригвоздил. И при всей его нелюбви к варягам Гостомысл невольно подумал, что какие-то боги за этим родом и правда стоят.

– Вас, – выразительно начал Сверкер, – я не обидел ничем. И если мы сейчас начнем попрекать друг друга, это пойдет на пользу только внукам Ульва.

– Мы и хотим, чтобы промеж нас обид не было! – подхватил Своигость. – О том и речь ведем. Уж больно на хорошем месте ты, Сверкер, сидишь. Кто тебе друг, тому на все четыре ветра пути открыты, а кто нет… Не хотелось бы нам, чтобы ты, как Ингоря избудем, сам стал с соседей дань собирать.

– Я не откусываю больше, чем могу проглотить. Лишь хочу, чтобы никто не пытался разинуть рот на мой каравай.

– Вот, о каравае… – Велеглас посмотрел на Ведому, которая сидела за женским столом, изредка отдавая указания челяди. – Чтобы потом без обид, отдай твою дочь в жены… кому-то из нас.

– Я именно так и намереваюсь поступить. – Сверкер бросил такой же твердый взгляд на дочь, опасаясь, не вздумает ли она противиться и позорить его перед людьми.

Ведома молчала и даже не переменилась в лице под множеством взглядов. Но в душе ее плескалось разочарование. Альдин-Ингвар, на которого она надеялась, не подавал вестей. А все эти люди, которых он должен был задержать, уже здесь! Отец не отступится, он силой выдаст ее за кого-то из них!

– Кому же каравай достанется? – спросил Гостомысл. – Я так погляжу, мы тут все не прочь…

Из шестерых знатных гостей жен не было только у юных полоцких княжичей. Но это не значило, что только они годились в женихи. Старшие могли взять еще одну жену, а княгиней станет та, которая выше родом. Заключая этот союз, Сверкер мог поставить условие, что новой княгиней Велегласа или Своигостя станет его дочь. Сейчас они пошли бы на этот уговор: всем хотелось совместно выступить против Киева, а к тому же сама Ведома была так хороша, что не только юные княжичи целыми вечерами не сводили с нее глаз. Высокая, худощавая, она была, пожалуй, слишком уж худа, и щеки ее казались впалыми, зато глаза сияли звездами. Глядя на нее, всякий сказал бы, что эта женщина побывала на том свете. Еще совсем юная, она тем не менее выглядела сдержанной и мудрой. И напоминала дорогой варяжский меч без ножен: рука сама тянется к сокровищу, но того гляди порежешься.

– Я много думал о выборе, – искренне ответил Сверкер, который и правда много думал, как бы не вызвать к себе вражды отвергнутых женихов и тем не повредить делу. – Каждый из вас заслуживает такой жены, и выбрать одного означало бы поступить несправедливо с остальными. Я не беру на себя такого решения. Лучше всего нам будет довериться воле богов и бросить жребий.

Князья зашевелились на скамьях: с одной стороны, каждый испытал облегчение, что не будет унижен отказом и Сверкер не предпочел никого другого. Но решение все еще оставалось делом будущего.

– И я думаю, мы сделаем это в какой-то из ближайших дней, когда боги изъявят согласие отвечать…

– Нет! – вдруг сказала Ведома.

Все обернулись к ней, а Сверкер невольно встал. Он знал! Он все время ждал, что она снова пойдет ему наперекор.

– Мы не станем спрашивать воли богов в ближайшие дни, – продолжала Ведома, тоже поднявшись на ноги.

– Но почему? – с негодованием воскликнул Сверкер и даже грохнул кулаком по столу, будто пытался одним ударом истребить всякое непокорство в собственном доме.

– Все вы, князья, знаете, что было со мной, – продолжала Ведома. – Как я попала в Закрадье и три года прожила в женах у его повелителя.

Слушатели переменились в лице. Сверкер и правда уже поведал, причем не раз, всю эту повесть, объяснявшую, почему его дочь – не девица, не мужняя жена и не вдова, живет в родительском доме и носит женский убрус и навершник с желтой каймой, как супруга, разлученная с мужем.

– Все вы – весьма отважные люди, если не боитесь взять в жены ту, что принадлежит властелину Закрадья, – говорила она, невозмутимым взором касаясь каждого лица по очереди. И каждый невольно ежился под ее взглядом, вдруг осознав, что сватается почти к Марене. – Но я не так отважна. Я не желаю быть обвиненной в том, что из-за меня достойный муж погиб безвременной смертью по вине ревности первого моего супруга… того, что ждет меня в Нави. А так и будет, если для меня изберут мужа сейчас, когда вам еще предстоит война с внуками Ульва. Если кто-то из вас погибнет до того, как будет сделан выбор, это будет его судьба, и на меня не ляжет никакой вины. Но если погибнет тот, кто обручится со мной, обвинят меня. Поэтому я сделаю выбор уже после того, как война будет окончена. Среди тех, кто останется в живых.

Бестрепетно выговорив это, она снова села на место. И в гриднице повисла тишина. Смерть словно глянула в глаза каждому из мужчин, с желанием смотревших на эту молодую женщину – стройную, гордую, чье лицо дышало твердостью и неземным знанием. Но ни один не потерял головы настолько, чтобы решиться на смерть ради счастья обручиться с ней. С ревностью Кощея шутить нельзя.

– Поистине мудра ты. – Велеглас покачал головой, и даже его знаменитый голос сейчас звучал приглушенно. – И впрямь видно, что на том свете побывала. Ну а нам туда спешить незачем. Так что со жребием подождем покуда…

Не только смоляне и их гости, но сами боги, видно, слышали речь Ведомы в тот вечер. Всего через два дня в Свинческ прискакал гонец – один из хирдманов Сверкера, отправленных к истокам Сожа, – со спешной вестью.

На Свинческ идет сам Ингорь киевский с войском!

Часть пятая

Впервые со времен своего замужества княгиня Эльга киевская встречала Коляду в новом месте. Ей стоило немалого труда уговорить мужа взять ее с собой в полюдье: осенью между ними разворачивались по этому поводу настоящие сражения.

– Я должна быть уверена, что ты стремишься захватить землю Сверкера смолянского, а не его дочь! – твердила она Ингвару. – А для этого я должна быть с тобой!

– Но женщины не ходят в полюдье! – Сама эта мысль казалась Ингвару нелепой.

– Другие не ходят, а я пойду. Я – не то, что все, и тебе уже пора это знать!

Ингвар отговаривал ее как мог. Мысль о новой жене, юной, красивой, знатной, способной принести в приданое целую державу и родить еще несколько сыновей, очень его привлекала. А с тех пор как Альдин-Ингвар взял за себя Деляну и перестал числиться в женихах, Ингвар легко убедил себя, что постараться заполучить дочь Сверкера – его долг перед предками и потомками. А Эльга… От этой мысли он отмахивался. Разберется как-нибудь… уже потом, когда дело будет сделано. Бывает у людей по две и по три жены – у того же Вещего были. Им же не обязательно жить в одном доме.

Но Эльга видела эти его помыслы насквозь и потому не отступала. Уговорил Ингвара в конце концов воевода Мистина: намекнул, что княгиню в таком расположении духа не стоит оставлять в Киеве одну.

– Она ведь знает, что ты за другой женой поехал… – Мистина выразительно посмотрел на князя-побратима. – Вернешься – а у нее здесь другой муж!

Это было бы смешно: за десять лет Ингвар привык чувствовать себя полновластным хозяином Киева и всей Русской земли. Но права на наследие Вещего он получил с рукой Эльги, и они до сих пор принадлежали ей и ее сыну.

– Да я удавлю любого… – начал было Ингвар.

Мистина молчал. Удавит, конечно, кто бы сомневался. Но пусть сам сообразит, что воевать за приданое двух жен одновременно даже ему будет не под силу.

– Да уж пожалуй! – Ингвар бросил на побратима хмурый взгляд. – С тобой вдвоем я жену в Киеве не оставлю!

Мистина только ухмыльнулся. За минувшие двенадцать лет он и не вспоминал о своих первоначальных намерениях побороться с Ингваром за руку Эльги, наследницы Вещего. Но если муж оставит ее, ревнующую и злую…

Эльга так и не узнала, почему однажды утром Ингвар сам объявил ей, что она может идти с ним в полюдье, если хочет. Но и не стала допытываться: супруги помирились, и остаток осени прошел в веселии.

Узнав о том, что мать едет, Святша тоже загорелся.

– Ты поедешь на следующий год, – сказала ему Эльга. – К тому времени ты получишь меч, и сопровождать отца в походе будет твоим долгом. А пока останешься в Киеве вместо нас.

– Я не хочу в Киеве! – нахмурился Святша. Он был невысок ростом и коренаст, как отец, но в упрямом и решительном выражении его лица явственно проглядывала мать. – Я хочу завоевывать новые земли!

– Я тоже хочу! – хохотнул Ингвар. – Погоди, сынок, дай батьке отличиться. В последний уж разочек, а на другой год ты уже будешь взрослым – нас, старых пней, побоку!

Он очень гордился удалью сына и сам обучал его, когда находил время. Святша с младенчества понимал, что ему придется еще немало повоевать ради славы своего рода; к радости Ингвара, только к этому отрок и стремился. Но один-единственный сын, сколь ни будь удал, не управится со всеми врагами Русской земли, и в воображении Ингвара невольно теснились еще трое-четверо таких же. И если бы не упрямство Эльги…

Из-за участия княгини обоз полюдья заметно увеличился. Она везла с собой двух родственниц и пять челядинок, а также множество всяких пожитков и припасов. Мысль о бесконечной зимней дороге, порой среди полудиких мест, любой женщине внушила бы ужас, но племянница Вещего отвагой и решимостью превосходила иных мужчин.

В поход выступили и ближняя, и разгонная дружина, что составило около трех сотен человек. Частью верхом, частью пешком двигались вверх по течению вдоль Днепра: мимо земель полян, древлян и дреговичей. В Деревляни основную дань собирал Свенгельд, но за ним оставалась обязанность кормить княжью дружину во время пребывания в его землях. Сам старый воевода сопровождал Ингоря на пути по его землям. Видно было, что он и впрямь живет неплохо, и если бы не надежды киевских кметей вскоре взять свое в другом месте, не обошлось бы без ссор.

На Припяти Ингорь и Эльга с ним распрощались: далее начинались земли дреговичей. Тут продвижение сильно замедлилось: разгонная дружина уходила вглубь каждой волости, и там начинались долгие разбирательства с местным старейшиной. При Олеге Вещем было установлено по шелягу – или кунице – с каждой семьи, но когда-то, после неурожайных годов, условия поменялись и теперь причиталось по десятой части от собранного урожая. Приходилось осматривать овины, оценивать урожай и отсчитывать каждый десятый сноп, а потом пересчитывать в мешки. Но и это не спасло от споров. Эльга, чтобы не умирать от скуки в холодном шатре на берегу Днепра или в чужой бедной избе, часто ездила с разгонными. На княгиню, красивую и ярко одетую, поселяне таращились, будто на сошедшую с небес Денницу. Старейшины и кмети разгонной дружины за много лет привыкли спорить и принимались за дело, едва друг друга увидев. Чтобы поскорее развязаться с очередной волостью, Эльга вмешивалась, старалась примирить противников.

– Зачем считать снопы и мешки? – не раз говорила она Ингорю. – Если год был урожайный, каждая волость платит столько-то, по числу своих дымов. Если какое-то бедствие: вымерзло, вымокло, градом побило, – уменьшаем вдвое. А снопом больше, снопом меньше – это уже насколько они заслужили милость богов. Пусть потом спорят с богами, а не с нами.

Полученное сплавлялось вниз по Днепру до Киева, пока не встал лед.

Близ реки под названием Ржа полюдье покинуло берега Днепра: отсюда предстояла самая сложная часть пути. Здесь кончались земли дреговичей и начинались обширные владения кривичей – и на восток, и на север.

За Днепром, с другой стороны, лежали земли радимичей. Олег Вещий когда-то покорил их и брал с них дань, но после его смерти, пока Ингвар был молод и занят войной в других местах, князь Огневит сумел сплотить радимичей и дать отпор киевским притязаниям. Сейчас между русью и радимичами был заключен мир, и вместо прежней дани князь Огневит лишь разрешал русской дружине полюдья проходить по северной меже своих владений, направляясь на восток, до Саваряни.

Между устьем Ржи и верховьями Десны дружина Ингоря шла с запада на восток по лесам, где со всех сторон лежали чужие владения: с одной стороны – радимичи, с другой – смоляне-кривичи. Желая избежать набегов и раздоров, князь Огневит посылал русам на время этого пути съестные припасы, называя это «дарами ради дружбы»: их привозили к переправе возле устья Ржи. Пока приходилось довольствоваться этим, но Ингорь каждый год выходил из себя, чувствуя опасность и унизительность этого положения. Долгие зимние дни, самые темные и неприятные, киевская дружина шла будто по бревнышку над пропастью. Кмети из словен прозвали эту дорогу «Калинов мост».

Места эти были малонаселенными – леса и леса. Приходилось идти в основном поперек течения замерзших рек, и без проводников сюда было бы нечего и соваться. Здесь существовал зимник, шедший через речушки и болота, непроходимые в теплое время, но малопосещаемый и зарастающий за лето. Опытные хирдманы, уже не раз ходившие этим путем, могли найти дорогу и сами, но дружине постоянно приходилось опасаться чего угодно: непогоды, засады, козней злых местных духов. Впереди шла верховая ближняя дружина, прокладывая дорогу, за ней топала пешая разгонная, и за ней шел обоз. В день удавалось пройти едва ли половину обычного перехода, и то если везло с погодой.

И посреди этих лесов, как в глубинах того света, киевские русы год за годом встречали Коляду.

Этим путем ходил сам Олег Вещий, и еще с тех времен близ устья Вихры, впадавшей в Сож, было устроено становище: несколько больших изб за тыном, гридница, конюшни, клети. На юг от этих мест жили радимичи, на север – смоляне, а киевское становище расположилось на межах, среди почти незаселенных лесов. Те и другие считали этот край началом того света.

Ближе всех жил радимичский род Любудичей. В Олеговы времена существовал ряд, что вся их годовая дань заключается в подвозе припасов и пива для колядного пира княжьей дружины. По тому ряду Олег водил с собой ровно сорок человек. С тех пор как при князе Огневите радимичи избавились от необходимости платить дань, ряд сохранялся, только с тем, что Ингорь платил за припасы. Любудичи же с осени заготавливали дрова для очагов становища и высылали проводников навстречу.

Нетрудно было угадать чувства, с которыми хирдманы и сам князь смотрели по сторонам. Когда-то все это было «наше», а если не совсем наше, то близко к этому. Но теперь от мыслей о потерях прошлого киевских русов отвлекали мысли о возможных будущих приобретениях. Совсем рядом лежала Смолянская земля. Меньше перехода отделяло становище от тех мест, где дань собирали люди князя Сверкера.

– То по Днепру бы и шли, куда лучше, чем тут снег ногами пахать! – бурчали кмети.

Всю долгую дорогу в дружине ходили шутки про жениха и сватовство. Хоть Эльга и знала, что сватовство Ингвара – всего лишь предлог бросить вызов Сверкеру, они причиняли ей огромную досаду. К тому же она слишком хорошо знала мужа и видела, что это далеко не только предлог и что он вовсе бы не отказался обзавестись второй женой. Особенно если дочь Сверкера и правда так хороша, как говорят. Но Эльга не собиралась с этим мириться.

И у нее были основания надеяться, что неприятный исход ее минует. Еще осенью Альдин-Ингвар прислал в Киев гонцов с подробным рассказом, как он пытался посвататься и чем все кончилось. Киевляне знали, что дочь Сверкера исчезла и ожидания найти ее в доме Зоряна не оправдались. Удалось ли Альдин-Ингвару с тех пор выяснить что-то еще, его киевские родичи не знали.

Но Ингвар не собирался сидеть сложа руки и ждать, пока ему, как в сказании, младший брат высватает невесту. Был замысел справить Коляду в Становище, а оттуда отправиться к Сверкеру в Свинческ для переговоров.

– Мы спросим: где твоя дочь? – объяснял Ингвар дружине свой замысел. – Сверкер скажет: не знаю! А мы скажем: да не может быть! Чтобы родной отец да не знал, где дочь, не искал? Видать, прячешь от нас! Ну, и дальше само собой…

– Даже если та девушка не нашлась, – говорила Эльга, в душе надеясь, что так оно и есть, – у Сверкера же две дочери! Есть еще одна, маленькая девочка. Мы посватаем ее за Святшу. Если он откажет… вы знаете, что дальше. А если согласится, потребуем, чтобы она прямо сейчас была нам отдана и уехала с нами. Ведь Межибой деревлянский сразу после обручения отослал дочь в Киев! И тогда Сверкер все-таки откажется! Дальше вы опять знаете…

Она ничуть не боялась того, что ей придется, вероятно, стать свидетельницей битвы. Ингвар и дружина правы: нельзя вечно ходить по «Калинову мосту» между чужими землями, постоянно рискуя стать жертвой нападения. Память Олега Вещего требовала продолжать его дело: расширять пределы Русской земли. И кому было понимать это лучше, чем его прямой наследнице?

При последних проблесках угасающего года дружина кое-как доползла сквозь зимние леса до Становища. Здесь можно было передохнуть: в ближайшие дней пятнадцать, пока не пройдет Коляда, ехать все равно никуда нельзя. Занесенное снегами, промерзшее, нежилое Становище внушало жуть: казалось, здесь-то и живет сама Марена. Но дружина радовалась: все же крыша над головой, печи, возможность поспать в тепле. Прежде чем войти, и ворота, и каждую дверь пришлось откапывать, но киевляне радовались уже тому, что жилье цело. Еще со времен Олега местные жители порой не ленились забраться в эту глушь, чтобы растащить постройки на бревна для своего хозяйства или просто сжечь: а зачем оно стоит?

– Давно тебе говорю: надо здесь челядь посадить, пусть живут. Хоть дорогу расчистят и печи протопят заранее! – сердито твердил Ингвар кому-то сзади, Острогляду или братьям Гордизоровичам.

Вместо ответа до Эльги долетело неразборчивое бурчание.

– Ну и что – пропадут? – рычал замерзший, голодный и злой Ингвар. – Других посадим. Чего им пропасть, за таким-то тыном?

– Не позволит Огневит. Пока пустое Становище стоит – он еще терпит, а будут люди – сожжет и Становище, и прямо с людьми. Опять на пепелище другой год приедем. И ищи виноватого…

Но вот двери отворились, заслонки отодвинулись, наружу повалил дым. Отроки кормили лошадей, варили кашу для дружины. Первое время сидели в кожухах и шапках, привычно кашляя, но к ночи срубы прогрелись, можно было скинуть наконец тяжелые зимние одежды и отогреть уставшие от постоянного холода руки и ноги.

Укладываясь спать на помосте между Ростиславой и ее младшей дочерью Прибыславой, Эльга чувствовала себя почти дома. Долгий путь в холодную пору и закалил, и измотал женщин: вытянувшись под лисьим кожухом, боярыня Ростислава аж застонала от удовольствия. Это была уже не молодая женщина, без малого сорока лет. Она приходилась младшей сестрой прежнему киевскому князю, Олегу Моровлянину, и через него дальней родственницей Эльге. Олег десять лет назад уехал в Моравию, надеясь добыть стол своих предков по отцу, но киевскую семью его сестры Эльга по-прежнему держала в милости. У Олега-младшего осталось на Руси немало могущественной родни, и Эльга приложила немало усилий, чтобы сохранить дружбу с этими людьми. Вслед за Олегом Вещим, она хорошо понимала то, чего не понимали многие варяжские князья: власть не может быть прочной и приносить славу, если не пустить корни в эту землю, не стать своим для ее жителей. На места выбывающих северян в дружину набирали местных уроженцев, глядя не на знатность рода, а только на преданность. И эту преданность следовало поощрять и привлекать всеми средствами: подарками, честью, родством.

Ростиславу и ее дочерей Эльга держала при себе и часто одаривала из тех подношений, что получала от гостей. Когда дочери Ростиславы подросли, Эльга сосватала их за лучших людей дружины, наиболее прославленных и добычливых. Тем самым она еще крепче привязала к Ингварову дому тех, кто мог бы стать его врагом. Сейчас незамужней оставалась только младшая, Прибыслава. Резвая пятнадцатилетняя девушка куда охотнее матери согласилась пуститься вместе с княгиней в этот поход, легко переносила тяготы и всю дорогу пересмеивалась с молодыми кметями, чем и им облегчала невзгоды пути.

Назавтра для всех трех женщин нашлось немало дел. Наступала Коляда, а в эти дни нельзя не почтить богов и предков, где бы ты ни был. В этом обычаи славян и выходцев из Северных стран были едины: нужно было приготовить пир, принести жертвы и как следует угостить и позабавить тени мертвых, чтобы они не вредили и оказывали покровительство своим потомкам.

Едва рассвело, Ингвар с мужчинами отправился на охоту, а Эльга с родственницами и челядинками принялась ставить хлеб и варить пиво – с медом, на можжевеловых ягодах. Припасы частью привезли с собой, частью получили от Любудичей. Приехавшие мужики таращили глаза на красавицу княгиню и ее приближенных женщин, которые даже в самых простых своих нарядах казались в этой глуши какими-то ирийскими птицами.

Целыми днями горел огонь в открытом очаге посреди гридницы, пылали факелы в скобах на стенах, пытаясь разогнать тьму. И все же, несмотря на холод и неустроенность, веселье ощущалось с самого приезда. Кмети, проводящие жизнь в разъездах, радовались тому, что этот дом – их собственный и здесь они в безопасности. К тому же Становище знаменовало половину пути: по завершении праздников полюдье повернет на юг и начнет обратный путь в Киев.

– Мы, княгиня, будто солнышко само! – говорил Гуляй из разгонной дружины. – Весь год едем – с полудня на полуночь и обратно. Вот сейчас солоноворот, мы на полуночи самой дальней. Потом на полдень двинемся, до Киева и далее на пороги, а то и до Херсонеса. Там Купалу встретим – и назад на полуночь. Так жизнь и пройдет. Ездим, будто зиму и лето на плечах таскаем. Что, голубка, похож я на Ярилу? – смеялся он, обращаясь к Прибыславе.

Та лишь хохотала в ответ: не слишком молодой Гуляй в ее глазах был не очень-то похож на юное божество весеннего расцвета.

– Да разве здесь конец? – заметила Эльга. – Здесь до полуночи, считай, только середина пути. До Плескова, до Ладоги еще столько же. Оттуда до Варяжского моря близко – для кого-то там тот свет…

– Больше слушайте этого дурака! – Воевода Хрольв снисходительно похлопал Гуляя по плечу. – Варяжское море – только середина мира. Я знаю, я бывал куда дальше на север! Я ходил по Северному пути до самого Халогаланда. Я забирался в такие места, откуда уже видно страну ледяных великанов. Здесь мы, считай, топчемся у самого порога дома!

– И все это нам тоже надо завоевать? – без особой горячности осведомился отрок Семята, из Гордизоровых внуков.

– А ты уж притомился? – фыркнула Прибыслава.

– Нет, но мне бы сперва жениться… – обстоятельно ответил четырнадцатилетний воитель и покосился на Прибыславу. – А потом, когда у меня будет своя дружина, можно и на Халогаланд.

– Из Халогаланда был родом Олег Вещий, – сказала Эльга. – Нос у тебя, Борятич, не дорос его воевать.

– Будет, будет! – утешила парня Ростислава. – И жена, и дружина – все у тебя будет. Род твой в доброй славе, отрок ты сам не робкий и не дурной. Поглянется богу – сам будешь воевода знатный.

Гуляй и еще кое-кто из «разгонных» подавили вздох. У них едва ли будет нечто подобное. В отличие от Семяты, отец, дядья и дед которого были нарочитыми мужами в Киеве, воеводами и главами семейств, у этих, хоть они давно вышли из возраста отроков, не было ни родни, ни имущества, кроме того что на себе надето и помещается в укладку под спальным местом в гриднице.

– Ничего, сынки! – мягко сказала Эльга, поглядев на них. – У нас с вами род и семья – не всякому чета. У меня вас, сынов, сотни три – кому с нами равняться? Наш род русский был в славе, есть и будет. А невесты – дело наживное.

Хрольв моргнул и с размаху хлопнул Гуляя по плечу:

– А вот сейчас, брат, сходим на смолян, может, и себе по невесте раздобудем!

Окрестные леса по тому же старому уговору считались «Олеговыми ловами». Но здесь, ради безлюдья, не возникало споров об охотничьих угодьях, как бывало на пути вдоль Днепра. Зверя здесь было куда больше, чем ловцов, и Ингвар вернулся к вечеру с целой горой набитой дичи. Мясо обжаривали над углями, сварили похлебку с горохом, все наелись до отвала и были веселы.

Эльга и женщины, утомленные хлопотами, раньше других улеглись спать; возле их ног еще сидели хирдманы, продолжая есть, пить, говорить и петь. Но свет огня, гул знакомых голосов, запах дыма и духота не досаждали княгине: напротив, от всего этого блаженство теплом растекалось по жилам. Она знала: эти люди, будто каменная стена, ограждают ее от каких угодно бед и невзгод. Как у них не было другой семьи, так и Эльге с Ингваром дружина была роднее и ближе, чем кровные родичи, живущие на другом краю света.

Когда-то, впервые покинув родной дом и перебравшись жить в Киев, Эльга довольно долго приживалась на новом месте. Киев она с тех пор покидала нечасто и привыкла считать своим домом его. Но сейчас вдруг осознала, что почти так же хорошо чувствует себя здесь, в этом Становище, затерянном в заснеженных лесах на межах чужих племен. А все потому, что здесь с нею были они, эти люди, составлявшие для нее дом. С ними она дома, куда бы ни забросила судьба. Хоть в страну ледяных великанов…

Но вот настал самый короткий день в году. В глухих сумерках, когда лишь по наитию можно было догадаться, что утро уже пришло, Ингвар вылез из-под кожуха и толстого плаща. Эльга, несмотря на холод и тьму, поднялась вслед за ним, оделась, закуталась в большой платок из грубой серой шерсти. Во дворе дозорные топтались вокруг своего костерка: без дозоров дружина не ложилась, пусть даже здесь вокруг никого и нет, кроме леших, да и те спят.

– Здорово, ребята! – кашлянул Ингвар и махнул рукой. – Кончай старый огонь!

Хирдманы живо набросились на свой костер: расшвыряли головни, забросали снегом. Теперь лишь факел в руке у отрока немного разгонял тьму.

– И это гаси!

Ингвар подошел к куче хвороста, приготовленной с вечера. В полной темноте – не было даже звезд – он присел к будущему костру и стал выбивать искру.

Поскрипывал снег – во двор выбирались хирдманы, неразличимые во тьме. Им не приказывали вставать, но никто не хотел пропустить тот миг, когда сам князь даст начало новому солнечному кругу. И как, наверное, людям каждого рода и каждой общины, творившим тот же обряд всякий у себя, им казалось, что именно они, именно здесь заново запускают годовое колесо. А случись у них неудача – мир навек останется окутан тьмой.

Но Ингорь киевский был не из тех, кто сплошает. От столкновения кремня и огнива снопами сыпались искры. Вот затлел кусочек трута; Ингвар встал на колени в снег и стал осторожно раздувать. Ему казалось, будто огонь нового солнца живет в его груди и он должен лишь выдохнуть его, перенести на эти щепки и бересту. Что именно здесь, под его руками, и происходит та встреча огненных искр Муспелльсхейма и ледяного холода Нифльхейма, давшая толчок к появлению мира. Расстояние от земли до его лица вдруг вытянулось и стало огромным, как черный небосвод. А сам он стал безграничен настолько, что даже не мог окинуть себя взглядом, осознать, где именно в этом беспредельном пространстве зияющей бездны находится.

В эти мгновения перед глазами Ингвара проносились десятки поколений предков, отделявших его от Одина и дальше – от великанов, создавших мир. По наследству от них он получил это право: ежегодно возрождать солнце для мира людей. И неважно, в какой из стран и держав он станет это делать: в Халогаланде, в Киеве или в глухих лесах между радимичами и кривичами. За минувшие века мир людей заметно вырос, но древние великаны по-прежнему держат его на ладони…

И вот языки пламени ярко вспыхнули во тьме, и дружина испустила радостный вопль. Даже Эльга и Прибыслава кричали и прыгали, хлопая в ладоши. Каждый солоноворот они наблюдали, как новый огонь добывают старшие жрецы в киевском святилище, но и там этот обряд не казался таким значительными, как здесь. Должно быть, потому, что вокруг был глухой заснеженный лес – истинный тот свет, который без Ингварова огнива так и остался бы спящим и мертвым во веки веков.

Высокий костер ярко пылал весь день: отроки знай подтаскивали из леса сучья и коряги да раскладывали вокруг пламени, чтобы подсушить. Дружина развлекалась: на утоптанном снегу двора затевались то борьба на поясах, то разные игры. Эльга с детства насмотрелась дружинных забав: например, как парни по очереди пытаются сбить палкой, зажатой между ног, нож, который бывает воткнут в жердь – с каждым разом все выше. И теперь они с Прибыславой сгибались пополам и рыдали от смеха, глядя, как уже новые юные отроки играют в старую игру «день рождения медведя»: когда два «медведя» пытаются наперегонки «родиться на свет», выбираясь из «утробы», которую изображают двое лежащих на снегу товарищей.

Устав от возни на холоде, возвращались в гридницу: здесь все время была наготове обильная горячая еда, поспело пиво. Хирдманы по очереди рассказывали разные повести, кто чему научился в детстве или слышал от товарищей. Отдохнув и обогревшись, снова шли во двор. Лица сияли радостью: это был настоящий праздник для дружины. Тепло, есть мясо и пиво, никуда не надо ехать – иного счастья многие и вообразить не умели. Только вот бы еще девок, но уж чего нет, того нет!

И как в каждом селении в этот вечер накрывали стол в опустевшей избе «для чуров», кладя по ложке для умерших родичей, кого помнили поименно, и еще одну – для ушедших во мрак забвения, так и здесь в одной избе был накрыт длинный стол с ложками: по одной для каждого, кто успел сложить голову в походах Ингвара и Олега Вещего, но кого еще помнил хоть один человек в дружине. Иные из этих ложек были наскоро, грубо вырезаны из подвернувшейся чурочки, и тот, кто хотел почтить давно покойного товарища, рассказывал отрокам о тех, кого они не застали.

– Это тебе, Атли – Пролезь-в-Оконце! – Воевода Ивор положил ложку на стол, взглянув вверх, в кровлю. – Ты был отважным воином, полным неукротимой ярости к врагам, но для друзей – одним из самых добрых и приветливых людей, кого я только знал. Ты помнил всех: и нас, из ближней дружины, и всех этих бродяг из разгонной, помнил их родителей, жен и детей, у кого они были. И о каждом – каждом! – ты умел сказать доброе слово, даже о тех, о ком сам Один не вспомнил бы ничего хорошего. А это уже такой подвиг, что вполне искупает неудачу твоей смерти не в бою, а дома возле твоей ирландской жены, когда раны и болезни стали уж слишком тебя обременять.

– А я хочу вспомнить Ростилу Фенрира, – сказал Сигвальд Злой. – Человек он был веселый, даже слишком, как выпьет лишнего. Язык у него был такой же острый, как нож. Скучно с ним не было никогда – даже когда после пира его приходилось силой запихивать в шатер и заваливать кучей сена, чтобы не выбрался, пока не проспится. Однажды сам Керай-бек вышел из своего шатра, дабы его унять, потому что наш Фенрир пел песни и не желал угомониться, хотя уже занималась заря. Многое можно было бы поставить ему в упрек, но он всегда был предан своим товарищам и погиб в бою, с оружием в руках, а такой смерти не постыдился бы и князь.

– Я помню моего товарища по прозвищу Огнян. – К столу подошел отрок Мураш. – Мы с ним вместе пришли в дружину, и он погиб в первый год, в первом же нашем походе. Утонул на днепровском пороге Ненасытець… Мы не смогли дать ему достойное погребение, но я все время помню его и хотел бы, чтобы он пришел сюда сегодня и взял эту ложку… я сам сделал для него… я старался…

Эльга положила ложку для Олега Вещего – ее родного дяди, а Ингвар – для четверых хирдманов Олега, кого он еще застал, из участников «того самого» первого ромейского похода. Карл, Фарульв, Вермунд, Хродлейв. Стемир, их пятый товарищ, был еще жив, несмотря на преклонные годы, и сидел в Киеве при княжьих клетях.

– Сколько ж тому походу? – спросил Мураш.

Ему в его шестнадцать лет старики Фарлов и товарищи казались примерно ровесниками тех сотворивших мир волотов.

– После него Олег в Киеве сидел еще двадцать лет, – стал вспоминать старший из Гордизоровичей, Борелют. – После него Олег Моровлянин сидел одиннадцать лет. Да после него Ингвар сидит десять лет. Считай!

Мураш помотал головой, не в силах произвести столь сложные подсчеты.

– Хотел бы я, чтобы меня так долго помнили! – воскликнул Собята, или Собигнев, восемнадцатилетний парень из рода Светимовичей. – Я бы для этого… на что хочешь решился!

– А зря! – вдруг сказал Алдан – средних лет, рослый, молчаливый, темноволосый ютландец с густой бородой, в которой было заплетено две-три косички.

Каким ветром его занесло в Киев, никто, кроме него самого, не знал. Но, видимо, на Русь он попал недавно, потому что говорил по-славянски медленно и с усилием, однако понятно.

– Почему это зря? – К нему повернулись сразу несколько голов. – Ты славы не хочешь?

– Нье хочу! – Алдан решительно покачал головой.

– Но почему? – спросила Эльга.

Насколько она понимала Алдана, это был человек решительный и отважный. Другой и не посмел бы признаться, что не желает славы – главного, к чему все здесь стремились.

– Зачем же ты приехал сюда, – продолжала она, – если не за славой?

– Для уехать так далеко могло много причин! – Алдан ухмыльнулся. – Но нет, я никого не убил без закона. Только это все равно. Я скажу, почему я не хочу славы. Многие знают, что умерший со славой будет после в Валгалле. Там он будет пить пиво, есть мясо…

– Заниматься пивосвинством! – вставил Мураш любимое в Ингваровой дружине выражение.

– И снова драться, – продолжал Алдан, перейдя ради столько сложного предмета на северный язык. – Порой с теми же, кого уже однажды убил… или кто убил его. И так до тех пор, пока не наступит Рагнарек. Ты подумай, Эльга, как скучно тысячу лет подряд каждый день рассказывать о прежних своих подвигах все тем же людям! И слушать то, что ты слушал каждый день целую тысячу лет! Да сам бы бросился на свой меч, если бы это помогло – но ведь они и так умирают каждую ночь и возрождаются каждое утро. И ничего с этим не поделать.

Все молчали, внезапно удрученные скукой того существования, о котором положено мечтать каждому, кто носит оружие.

– Но иные знают, – звучал в тишине низкий голос Алдана, – что люди рождаются вновь. И для того чтобы родиться вновь, необходимо одно: чтобы тебя забыли живые. Пока они помнят, скажем, Сигурда Убийцу Дракона или того же Фарульва Рыжую Собаку – их память питает дух в Валгалле, и он крепок, как огонь, в который бросают сухие дрова. И они будут вечно есть все то же мясо, которое уже съели вчера. Но если живые забыли тебя, твой дух на том свете начинает истончаться, пока не угаснет совсем. И вот тогда ему станет можно родиться вновь. И ты вновь выйдешь в мир живых людей, будешь совершать новые подвиги… Вот поэтому я не хочу славы. Дома у меня слишком много родни, и я ушел оттуда, чтобы они меня забыли. А здесь, когда я умру, меня забудут быстро – ведь тут у меня никого нет.

– Ну тогда пусть и меня забудут! – раздался голос Ингвара.

Никто не заметил, что князь тоже вошел со двора и стоял у двери.

– Но кто же тогда будет учить и вдохновлять людей на подвиги? – воскликнула Эльга. – Ради чего люди ищут подвигов и славы, как не ради памяти? Не потому ли, что хотят стать выше и славнее тех, кого помнят?

– Нельзя, госпожа, быть стягом и воином одновременно, – усмехнулся Алдан. – Или драться, или вдохновлять. Только что-то одно. Но ты не беспокойся. Желающие быть стягом всегда найдутся. Многие возродятся поневоле, потому что о них не было саги – было нечего помнить, и им придется выйти в мир, чтобы попробовать еще раз. Но ведь воинов нужно много. А стяг для войска нужен только один. Когда их два – это скорее плохо, чем хорошо.

– Я воин и хочу быть воином! – откликнулся Ингвар. – Ну а ты, Эльга, будешь моим стягом. Тебе это больше подходит. Правда, ребята?

– Правда! Слава княгине! – заорали все в избе – с облегчением, стараясь сбросить уныние и сомнения, навеянные речью Алдана. – Слава нашему стягу!

Когда снова стемнело, Эльга и Прибыслава хотели уйти со двора, но кмети их остановили.

– Не уходи, матушка. Гостей пропустишь.

– Гостей? – изумилась Эльга. – Каких гостей?

Гости в этой глуши казались не менее чудесным явлением, чем сами древние великаны. Даже более того.

– А вот увидишь! – ухмылялись кмети, уже бывавшие здесь.

Ждать долго не пришлось. Вскоре в закрытые ворота раздался стук – размеренный, важный.

– А кто там такой? – закричали дозорные у ворот.

– Какой хрен колотится?

– Какую чуду принесло?

Но в голосах звучало скорее веселье и ожидание, чем удивление.

В ответ из-за ворот раздалось пение.

– Мы ходили, мы ходили! – начал первый голос.

– По зеленым по лесам! – подхватили еще пять-шесть.

– Мы искали, мы искали!

– Государева двора!

Ворота открыли, и во двор вступили человек восемь или десять ряженых: с факелами, с бубенцами, с разными погремушками. С пением они обошли двор, уверяя, будто он «на семи столбах стоит» и все прочее, что поется в таких случаях. Эльга с изумлением поняла, что это пришла «колядная дружина». И дома под Плесковом, и в Киеве она, разумеется, видела этот обряд каждый год, но никак не ждала, что он возможен здесь! Откуда эти… существа, кто они? Конь в полтора человеческих роста, леший с соломенной бородой до колен, старуха с огромной головой, в платке из мешка и с берестяным «лицом»… Неужели… настоящие нави? Только они, казалось, и могли выйти из заснеженной, пустой, мертвой чащи.

– Это от Любудичей! – крикнул ей Карий, видя ее изумленное и испуганное лицо. – Каждый год ходят!

Эльга рассмеялась. Зная, какой обильный пир устраивает киевский князь, которому некого кормить, кроме своей дружины, самые смелые из Любудичей приходили собирать «на богов».

Княгиня сделала знак челядинкам, чтобы принесли из гридницы пирогов и пива. Но не успели те уйти, как у ворот опять раздался стук.

– Мы ходили, мы искали! – долетело снаружи пение громких мужских голосов.

– Князя Ингоря двора!

– Он не мал, не велик!

– Далеко в лесу стоит!

Кмети снова отворили. Во двор вступила новая «колядная» дружина: человек пять или шесть, наряженных волками. На каждом была шкура, личина, короб за спиной, в руках посох. И по топору за поясом сзади. Покрытые снегом, новые пришельцы выглядели истинными детьми зимнего леса.

Коло этого двора да шелковая трава!

Светел месяц в терему – то хозяин во дому!

Едет князь молодой по горам, по долам,

Суды судити, ряды рядити.

Жене везет кунью шубоньку,

Сыновьям-соколам – по добру коню.

Дочкам-зорюшам – по жемчужинке! —

пели они, проходя от ворот к двери гридницы, где стояли в окружении кметей Ингвар и Эльга.

Пышки, лепешки, свиные ножки

На печи сидели, все на нас глядели!

В короб полетели!

Эльга повернула голову и подняла руку, чтобы велеть челядинке положить пирогов и мяса в подставленный короб. Но тут опомнился старшина ватаги, явившейся первой.

– Э, а вы откуда такие взялись? – Он вышел вперед и встал между «волками» и женщинами. – Мы первыми пришли, это наше угощение!

– А ну – кому Велес даст! – весело отозвался рослый старшина «волков» и перехватил свой посох, превращая в дубинку.

Его подручные мигом выстроились стенкой, готовые к драке. Ряженые «навями» заорали и кинулись на них: превосходя числом раза в два, они надеялись легко разогнать чужаков.

Но не тут-то было. «Волки», хоть и уступали числом, оказались ловки, проворны и неплохо выучены драться дубьем: киевские кмети, с хохотом наблюдавшие за дракой, сразу это приметили. Судя по движениям, все «волки» были мужчинами, причем молодыми и сильными. Кметей мигом захватил азарт потасовки: они хлопали, орали, подбадривали:

– Упал – убит!

– Куда побег? Пока стоишь – дерешься!

– Вреж тому, рогатому!

– Эй, баба! Ну кто так дубину держит!

«Нави» уже не раз были повержены в снег, «конь» потерял голову на длинной шее-палке, «коза» уже стала неотличима от «старика». Во все стороны летели личины, носы, рога, хвосты, комья снега. Уже кто-то из кметей кинулся поднимать «старуху», выброшенную ловким «волком» к ногам зрителей; кто-то в неразберихе заехал ему посохом по голове, и вот уже двое кметей ввязались в свалку.

С криком «Так не честно!» с другой стороны двора кто-то пришел на помощь «волкам». И вот уже драка захватила все пространство внутри тына; три женщины визжали, прижимаясь к стенам, но не уходили. Крик, рев и вой разносились далеко по темным лесам окрест, будили спящих леших.

Эльга смотрела, держась за щеки: перед нею во тьме, озаренной пыланием священного костра, разворачивалась настоящая драка синцов и игрецов, злобных зимних духов. Только и мелькали перед глазами косматые спины и загривки, дико выпученные глаза, намалеванные на мертвенно-бледной бересте, оскаленные зубы. Казалось, эта зверовидная рать явилась из Нави погасить костер солоноворота и погубить новорожденное солнце.

Каждый раз, когда перед нею разворачивалось подобное зрелище, Эльга чувствовала холод в груди и пустоту в животе, будто рядом вдруг разверзлась пропасть. Ряженые, шкуры, личины – все это напоминало ей ужас, оставленный далеко позади, который она не хотела вспоминать. И в то же время, когда она смотрела на драку ряженых с ее кметями, ей хотелось самой взять что-нибудь тяжелое и ринуться в схватку, прогнать косматое воинство прочь!

Смелые парни с острым железом в руках – сильнее, чем косматые выходцы из Нави. Она убедилась в этом однажды и запомнила навсегда.

Наконец драка пошла на убыль: с ряженых ободрали шкуры и личины, поломали посохи. Кмети сами стали похожи на ряженых – извалянные в снегу, разгоряченные, шумно дышащие и смеющиеся, в распахнутых кожухах и с лохматыми головами.

– Всем пива! – орал где-то Ингвар, который и сам не утерпел, принял участие в забаве. – Жена! Всем пирогов! Все за стол!

Толпой повалили в гридницу, кмети и гости вперемешку.

– Снег отряхните! – вопили челядинки. – Сейчас в дом нанесете!

Подбросили в очаг новых дров, пламя вспыхнуло, бросив пятна света на бревенчатые стены, столы, лавки. Все шумно рассаживались. Эльга с любопытством оглядывала новые лица. Как она и ожидала, «волки» оказались молодыми мужчинами, скорее даже отроками, но довольно взрослыми. «Нави» из Любудичей были постарше: бородатые отцы семейства да две бабы. Которые, кстати, будучи наряжены «стариками», и не подумали уклониться от драки. Этих киевляне знали в лицо: даже Эльга помнила двоих-троих, которые встречали дружину на межах своих угодий, провожали сюда, а потом привозили солод, сыр, сухие грибы, репу и свежую рыбу.

А вот «волки» оказались новостью не только для киевлян, но и для Любудичей.

– Вы кто ж такие? – Старшина «навей», Вадимер по прозвищу Голова, даже чашу опустил обратно на стол, разглядев лица недавних противников. – Я думал, Богушичи озоруют, не в свой срок за пирогами полезли. Вы откуда взялись?

– Из лесу, отец, – коротко ответил старший из «волков». Это был рослый худощавый парень с изжелта-серыми, истинно волчьими глазами.

– Кто же вы? – не отставали Любудичи.

– Волки мы.

– Да… смолянские, что ли? – настороженно спросил Голова.

– Смолянские. – Парень бросил выразительный взгляд на Ингвара.

Князь тоже перестал есть и пристально посмотрел на гостей.

– Это зачем же вас принесло? – Голова встал. – Если угодья искать, то вы это бросьте! Наши здесь земли, а таких, как вы, мы дубьем погоним!

– Погнал уже, отец, – усмехнулся волчеглазый. – Только что. Кабы не кмети княжьи, до сих пор бы вы из снега выкапывались.

Кмети захохотали, Голова нахмурился:

– Мы тут не где-нибудь, а у князя Ингоря в гостях! Ряд такой у нас положен, от времен Олеговых и старого князя Ратибора. И не позволим всяким…

– Мне до вашего ряда дела нет, – спокойно перебил его волчий вожак. – Мне бы с князем Ингорем свой ряд установить.

– Много бывало, а с волками на Корочун рядиться не случалось, – хмыкнул Ингвар. Он уже понял, что все это было не просто так и не за пирогами пришли к ним гости из зимнего леса. – Чего же вы хотите?

– Хочу предложить тебе союз и дружбу, что нам обоим на пользу пойдет.

– А ну тихо! – рявкнул Ингвар и хлопнул ладонью по столу.

Кмети умолкли. До людей доходило, что «волк» держится не как обычный ряженый, посаженный хозяином за стол.

– Ты мне – союз? – повторил Ингвар, когда настала тишина. – Кто ты такой?

– Я враг твоего врага. И могу быть тебе другом.

– Какого врага?

Ингвар посуровел лицом, впадины на щеках обозначились яснее. Эльга с тревогой переводила взгляд с мужа на странного гостя. У всех мелькнула одна мысль: уж не идет ли к ним сюда неведомое войско? Врагов у киевского князя хватает, и за весь год у тех не бывает более удобного случая напасть, чем Корочун в Становище!

– Смолянского князя Свирьки, – ответил «волк». – Он – мой кровный враг. Он погубил весь мой род и владеет тем, что должно принадлежать нам одним. Я – последний из рода Велеборовичей, князей смолянских, потомков Крива.

– Так их же всех перебили! – воскликнул Ингвар.

– Думали, что всех. Меня одного мать спасла, я тогда еще дитя был. Даже сам Свирька не ведает, что я жив. Думает, всех истребил, может Смолянской землей владеть и еще на иные покушаться. Все знают, что он на тебя зло умышляет, родни себе ищет могучей, чтобы земли у тебя отнимать и твои силы уменьшать. Ты ведь знаешь, что он хотел дочь свою отдать за Зоряна с Ловати?

– Знаю.

– А как не вышло, он, поди, иного зятя уж подыскал, тоже из твоих врагов.

– Но где сама его дочь? – нетерпеливо крикнула Эльга. – Ее нашли?

– Ее нашли, – кивнул лесной гость. – Она у отца. Ты, Ингорь, ведь не будешь ждать, пока Свирька себе зятя найдет и войско на тебя снарядит? Он наш общий враг. Давай вместе на него пойдем: ты от беды избавишься, а я верну стол моих предков. И буду тебе верным другом и меньшим братом вовек.

Ингвар помолчал, пытаясь сообразить, что все это значит.

– Как тебя зовут?

– Станибор, Ростимилов сын. Прадед мой Велеслав был меньшим братом Ведомилу, последнему князю смолянскому. Его с семьей Свирька загубил двенадцать лет назад. Всех, кроме меня и матери моей.

Ингвар помолчал, потом спросил:

– Чем докажешь?

– Лучшие роды земли смолянской знают меня. Я говорил с ними. Озеричи, Былиничи, Толинежичи, Протичи признают мои права и готовы назвать меня своим князем. Если мы с тобой совместно ударим на Свирьку, земля смолянская будет на нашей стороне. Если же ты пойдешь туда один, – Станибор выразительно глянул на Ингвара, – то и биться с ним и его союзниками будешь один.

Ингвар откинулся к стене. Это звучало так, будто помощь этого оборванца могла чего-то стоить. На достойного союзника в глазах Ингвара он не походил. Скорее было похоже на то, что оборванец надеется выехать на чужой шее.

– И ты хочешь, чтобы я помог тебе разбить Свирьку и посадил на дедов стол?

– А ты хочешь сесть туда сам, – так же прямо ответил Станибор. – Но земля смолянская устала от князя-варяга и второго такого не примет. Тебе придется каждый год заново ходить на смолян ратью – а неужели вам больше не с кем воевать? Зато смоляне примут меня. Я – их законный, истинный князь. Они ждут меня. А я готов принести тебе обеты дружбы и назвать своим отцом.

В мыслях Ингвара мгновенно возник уже не раз им обдуманный путь полюдья по Днепру. Через смолянские земли, где идти куда удобнее, выгоднее и почтеннее, чем пахать снег в радимичских лесах.

– Это мы, княже, стало быть, пойдем воевать не за себя, а за его права! – Борелют кивнул Ингвару на Станибора. – Свирька беззаконно его родню загубил и его наследства лишил – мы поможем вернуть, все боги с нами будут.

– А я-то здесь при чем? – Ингвар обернулся к нему. – Мне-то что до его наследства? Опять, скажут, русь в разбой подалась!

Он бросил взгляд на жену: именно Эльга отговаривала его от дальних походов, желая, чтобы князей Русской земли считали за порядочных людей, а не за разбойников.

– Мы можем породниться, – предложил Станибор. – И тогда никто не откажет тебе в праве вступиться за меня.

– Ты отдашь мне Свирькину дочь? – оживился Ингвар.

Эльга переменилась в лице и глянула на гостя уже без прежнего дружелюбия.

– Не советовал бы я никому свататься к его дочери! – усмехнулся пришелец. – Она замужем! И муж ее – сам Кощей! Кто ее за себя возьмет, тот не на ложе брачное, а на краду огненную ляжет!

– Это еще почему? – Ингвар в изумлении подался вперед.

Станибор принялся рассказывать. Он еще дома не раз слышал пересказ этой чудной повести, и она звучала довольно гладко. Если только никто не задастся вопросом, где же дочь Сверкера была те два-три месяца между своим исчезновением и «смертью» младшей сестры.

Что до самого Лютояра, то он охотно отдал бы Ведому замуж за киевского князя, если бы тем мог обеспечить себе его поддержку. Ему, как кровному потомку Велеборовичей, такая жена ради утверждения своих прав не слишком требовалась. Но он понимал две вещи. Первое: отдав Ведому за Ингвара, он очутится в той же ловушке, которой всеми способами пытается избежать Сверкер. И второе: он навсегда потеряет доверие Равдана, если отнимет у него жену. А даже ради княжьего стола Лютояр не мог переступить через дружбу отрочества, которая так скрасила ему нелегкие годы сиротства. Равдан был воеводой того лесного войска, которое он мог предложить Ингвару киевскому, и тем самым стать равноправным союзником, а не убогим просителем.

Это была весьма подходящая повесть для самого темного вечера в году. В набитой людьми гриднице стояла тишина, только отроки порой подбрасывали дров в очаг, стараясь производить как можно меньше шума. Воздух был густ от дыма, несмотря на приоткрытую дверь, от дыхания множества людей. И мерещилось, что на стенах, за спинами слушающих, таким же плотным строем стоят тени умерших – свидетелей тех чудных событий, о которых рассказывал последний потомок смолянских князей.

– И вот теперь Свирька ей нового мужа подбирает, простого, – закончил Лютояр. – Да только сама она твердит, что прежнему будет верна до самой смерти… и после нее, уж само собой. У нас старики говорят, что Кощеюшка-то из Закрадья смотрит за ней, и коли придет к ней иной муж, утром его мертвым найдут. А старики знают.

– Я не хочу, чтобы моего мужа нашли мертвым из-за какой-то… другой женщины! – подала голос Эльга. – Пусть-ка Сверкер возьмет в зятья кого другого – у нас станет на одного недруга меньше.

Дружина одобрительно загудела. Ингвар сидел огорошенный: кто же знал, что обещанная невеста несет в себе смертельный яд!

– И что мешает нам с тобой сделаться родней? – продолжал Лютояр. – Может, у тебя есть дочь, или сестра, или еще какая девушка, и ты мог бы выдать ее за меня.

Ингвар воззрился на него с удивлением. Прежде всего потому, что никаких таких родственниц у него не имелось: единственная его сестра Альдис была уже много лет как замужем.

– Или у княгини. – Лютояр почтительно взглянул на Эльгу. – А родом я не хуже любого из тех, кто называет себя князем в любой из словенских земель.

Эльга повернулась к мужу, быстро перебирая в уме свою женскую родню:

– Мы именно так и должны сделать! Ты подумай! Если он из рода Велеборовичей, то он ровня нам и мы можем принять его в родню. А уж потом… – Эльга вскочила и уперла руки в бока, – вы посмотрите: какой-то… Сверкер перебил всю родню нашего зятя и отнял его земли! Да нас боги проклянут и чуры на нас плюнут, если мы не поможет нашему родичу отомстить и вернуть законное владение!

И не успел Ингвар даже рот открыть, как над столами грянула буря восторженных воплей. Кмети кричали, колотили по столу чашами, рукоятями ножей и кулаками; многие вскочили, будто уже рвались в бой.

– Но где ты возьмешь ему невесту? – с трудом перекричал их Ингвар. – Твои сестры все замужем, племянницы малы еще.

Эльга помедлила. У ее сестры Вояны в Шелонь-городце была дочь, у сестры Уты в Киеве были дочери, но старшей из них едва сравнялось десять лет от роду. Согласятся ли Ута и Мистина обручить незрелую девочку с этим длинным парнем, похожим больше на волка, чем на жениха…

И тут ее взгляд упал на Прибыславу, с вытаращенными глазами наблюдавшую за всем этим.

– Вот! – Эльга указала на девушку. – Вот у меня невеста.

– Ты что это, мать? – ахнула изумленная Ростислава.

Сама Прибыслава только рот открыла.

– Она моя внучка двоюродная! – Эльга перевела взгляд на Ингвара, потом на Лютояра. – Значит, княжьего рода. Чем не невеста ему?

Эльга была еще молода, чтобы иметь родных внучек, но дело обстояло именно так: сорокалетняя Ростислава приходилась ей племянницей, а ее дочь – двоюродной внучкой.

– Может, мать с отцом не рады такому зятю? – нахмурившись, Эльга нашла взглядом воеводу Острогляда, мужа Ростиславы. – Может, им не по нраву, что их дочь смолянской княгиней будет?

Острогляд только открывал рот, не в силах взять в толк, чего от него хотят.

– Может, ты, воевода, не желаешь, чтобы князь со своим врагом разделался, а дружина добычу хорошую взяла?

Кмети загудели, на лицах появилось недовольство. На Острогляда устремилась сотня хмурых глаз: дело повернулось так, будто лишь его упрямство отделяло князя от торжества, а их всех – от добычи.

– Да что же это… зять… будто с дерева слетел! – бормотал ошеломленный Острогляд. – А, мать?

Он посмотрел на жену, ища у нее совета.

– Да вот прямо он уже и князь! – Ростислава опомнилась немного и кинулась на защиту дочери. – Пока что он волк лесной, а не князь смолянский! Будет князем – пусть сватается, только не с этими молодцами, – она кивнула на пятерых вилькаев, составлявших пока ближнюю дружину Лютояра, – а с лучшими мужами земли смолянской! А так, абы как, абы кому, я мою дочь не отдам. Ее ведь не в дровах нашли – она самому Олегу Вещему правнучка!

Лютояр неотрывно смотрел на Прибыславу. Глаза его горели: даже в самых смелых мечтах он не видел, что невеста для него найдется прямо тут, при Ингваре. А такая девушка могла бы прельстить не только того, кто прожил жизнь в лесу и видел женщин два раза в год, больше издали.

Наткнувшись на его взгляд, Прибыслава потупилась.

– А ты, Прибыня, что скажешь? – будто поддразнивая, обратилась к ней Эльга. – Неужели забоишься такого жениха – волка лесного?

– Я… – Девушка посмотрела сперва на княгиню, потом снова на Лютояра: тот тронул ус и улыбнулся.

А не считая волчьей шкуры на плечах, ничего пугающего в нем не имелось: был он высок ростом, хорошо сложен, а лицом если не красив, то и не дурен. Улыбка у него была живая и располагающая, и хотя веяло от него чем-то диким, чуждым, но… род человеческий угас бы еще в дремучие веки, если бы девушки боялись чужих парней. А ведь наоборот: чем непривычнее, тем сильнее влечет.

– Я не боюсь! – Прибыслава расправила плечи и ясным взором глянула на Эльгу. – Если ты, княгиня, прикажешь, отец с матерью повелят, я… пойду за него!

Дружина снова закричала, приветствуя ее смелость. Лютояр встал и низко поклонился в благодарность, а потом подмигнул ей: дескать, не пожалеешь.

Если бы здесь был воевода Мистина, он бы живо придумал удобный для всех выход и взял бы на себя переговоры – брань никогда не висла на скользком вороте его шелковых рубах. Но тут Ингвар и сам сообразил, как поступить.

– Даешь слово твое девичье? – обратился он к Прибыславе, наклонившись вперед.

Та оглянулась на родителей; Острогляд открыл было рот, но Эльга средито махнула на него. Прибыслава глянула на Эльгу: та смотрела выжидательно.

– Даю… – не слишком смело выговорила девушка, боясь не угадать, чего от нее требуется.

– Тогда мы все послухи, да, ребята? – Ингвар окинул дружину взглядом. – Если станет сей… Станибор, Ростимилов сын, смолянским князем, Остроглядова дочь идет за него. А коли так, то он мне родич и я за его права как за свои перед чурами постоять обязан. Да, ребята?

И ребята вновь заорали, вскакивая с мест и поднимая чаши, будто хотели дотянуться до самих богов и с ними тоже выпить.

Получив тревожное известие, Сверкер немедленно разослал гонцов по всем окрестным гнездам, приказав собирать ополчение. И люди шли куда охотнее, чем он мог ожидать: не каждый десятый, а половина взрослых мужчин каждого рода, каждой веси являлись к Свинческу, так что уже через три дня все постройки были забиты, люди спали в клетях для товаров и в кузнях. Сверкер сам объезжал ратников, приказал варить пиво и печь пироги, выставлял съестные припасы. Старейшин что ни вечер звали к нему в гридницу пировать.

– Мы должны защитить нашу землю от этих жадных псов! – говорил он смолянам. – Иначе все вы будете рабами киевлян, вас убьют, ваших жен и детей продадут булгарам, хазарам и ромеям. Я – ваш единственный истинный князь, и мы должны встать друг за друга, как родные братья!

– Мы истинного своего князя не выдадим, в том клянемся перед богами и чурами! – за всех отвечал Краян, поднимая рог с пивом над головой.

– Клянемся! – дружно отвечали смоляне. – За истинного князя нашего, смолянского, горой встанем!

Будь у него время на раздумья, Сверкер мог бы заподозрить неладное и прикинуть, заслужил ли такую преданность со стороны Озеричей, Былиновичей, Толинежичей. Озеричи, имевшие законную причину держать на него обиду, тем не менее на зов явились первыми. Его не насторожило даже то, что среди ополченцев вовсе не было молодых парней – явились крепкие женатые мужики, хотя обычно на рать отправляют отроков.

Князья и старейшины поспорили сперва, стоит ли спешить врагам навстречу. Но склонились к тому, чтобы ждать здесь. Населенные места начинались на северном берегу Днепра, а на южном, вдоль верховий Сожа, кривичей и радимичей разделяли почти необитаемые леса, которые не было никакого смысла оборонять. Ну и пусть киевские русы помесят снег еще дней десять, пока от устья Вихри доберутся сюда. Выгоднее было накопить силы на месте.

В последнюю ночь Сверкер не спал, без устали объезжая свое войско. Князья-гости привели с собой не так уж много кметей: человек по десять-пятнадцать, у полоцких их было три десятка на троих. Ополчение смолян численно даже превосходило объединенные дружины семи князей, хотя вооружением и выучкой, как водится, сильно им уступало.

И только когда дозорый разъезд сообщил, что Ингвар с войском заночевал всего в переходе от Днепра, Сверкер объявил: пора выдвигаться навстречу.

После знакомства с последним законным наследником Велеборовичей киевская дружина не сразу тронулась в путь. Ингвар со старшей дружиной и Лютояр еще долго обсуждали что-то, отрок Горностай был отослан вперед – предупредить верных людей. Только дней через десять дружина покинула Становище. Отныне их путь лежал по замерзшему руслу Сожа на север – так можно было выйти почти к Свинческу, таким путем Лютояр и приехал сюда.

Перед выходом киевское войско неожиданно выросло в числе. Вадимер Голова и его родичи не просто слушали, разинув рот, как выплывший прямо из Нави внук смолянских Велеборовичей просит Ингвара помочь вернуть наследие предков. Ранее они не знали, что киевский князь и собирался отсюда в смолянские пределы, но теперь заприметили здесь удобный случай для себя. Новые угодья под пал и пашню нужны всем и всегда. Именно по зимам малые дружины, состоящие из отроков и свободных в эту пору от работы мужиков, отправляются на разведку, выискивая свободные и пригодные участки. Нередки и столкновения между подобными дружинами, кровавым дождем орошающие снег над будущими пашнями. Соваться же в область чужого племени и вовсе считалось подвигом, о котором потом пели гусляры по зимам.

И теперь Вадимер Голова объявил Ингвару, что готов представить дружину десятков из двух-трех, которая поддержит киевлян в походе, а взамен получит право выбрать любые участки к югу от Днепра. Большую часть этой дружины составляли те же Любудичи и их ближайшие соседи Богушичи, но Вадимер также обещал кликнуть сватьев, на что ему требовалось еще дней семь-восемь.

У Ингвара была мысль оставить Эльгу и женщин в Становище под охраной небольшой дружины, но княгиня решительно воспротивилась. Сидеть в глуши заснеженного леса, посреди чужих земель, не зная, как там складываются дела у ушедшего сражаться мужа, – на такое она согласия никогда бы не дала. Ингвар не настаивал: в чужой земле тын Становища давал не более надежную защиту, чем дружина посреди поля.

– Вот мы с тобой и на войну снарядились! – ворчала на Прибыславу боярыня Ростислава. – Кто бы думал да гадал…

Она досадовала на свою слишком удалую дочь, которая перед всей дружиной обручилась с каким-то лесным оборотнем в заснеженной шкуре! Но и чего было ждать от девушки, которая хоть и не принадлежала к правящему дому, однако вела род от сразу двух княжеских семей?

Пять дней киевское войско пробиралось по заснеженному руслу. На шестой день вернулась разведка, посланная далеко вперед, к самому Днепру. Разведка передала, что смолянское войско вышло навстречу киевлянам и на рассвете перешло реку.

– Там пять стягов насчитали! – доложил Дерило, старший разъезда. – Два стяга и три чура. Полоцкий и смолянский стяги я узнал, а чуров кто же разберет!

Это означало, что в двух дружинах есть варяжский воевода, в остальных – словене, которые в бой шли под покровительством родового или племенного «боевого чура».

Также Сверкер вел весьма многочисленное ополчение. Но ополчений киевляне не боялись, опасность для них представляли только ближние дружины князей – хорошо вооруженные, выученные, сплоченные, приученные к мысли, что гораздо лучше пасть в бою рядом со своим вождем, чем бежать или сдаться. И еще разведчики отмечали небольшое число шлемов и щитов, по которым легко было отличить бывалых воинов.

В тот же день, чуть позже, передовой разъезд, ведомый Боживеком, наткнулся на отряд смолян: пять или шесть конных, пробирающихся по снегу. Здесь были самые истоки Сожа, сузившееся русло исчезло под снегом среди зарослей.

Завидев красные киевские щиты с падающим соколом, смоляне осадили коней и схватились за луки. Старший из них выхватил меч, посылая людей вперед; однако Боживек, не имея приказа ввязываться в бой, предпочел отступить. Смоляне пустили им вслед несколько стрел, после чего и сами развернулись и поскакали к своим.

Услышав, что неприятель совсем рядом, Ингвар приказал остановиться. Обоз на всякий случай приготовили к обороне, а Борелют с пятью кметями был оправлен к Сверкеру на переговоры. С ним поехал и Лютояр со своими отроками. Отроки надели волчьи личины, но Лютояр ехал хоть и с волчьей шкурой на плечах, но с открытым лицом. Время скрываться для него прошло, и даже в случае неудачи он не смог бы продолжать прежнюю жизнь никому неведомого ловца.

Теперь, вновь завидев впереди вооруженных верховых, Борелют замахал зеленой еловой веткой. Убедившись, что ее заметили, один из его кметей двинулся вперед. Ему навстречу поехал кто-то из смолян.

– Воевода Борелют прислан Ингваром, князем киевским, для разговора со Сверкером, князем смолянским, или тем, кого он вышлет! – объявил киевский кметь.

Два дозора ждали на краях большой поляны, не сближаясь, только переглядываясь и стараясь по виду друг друга определить общее состояние противника. Вскоре появился Грим, высланный Сверкером для переговоров. Два воеводы съехались посередине поляны и поздоровались. Они были знакомы еще с тех времен, когда дружина Сверкера под предводительством Грима участвовала в Ингваровом походе на Царьград. Рядом с Борелютом ехал Лютояр.

– С чем прибыли? – насмешливо осведомился Грим. – Вижу, купцы богатые: привезли шеломы железные да мечи острые.

– Было у нас к вам дело торговое, – невозмутимо подтвердил Борелют. – Слышали мы, что есть у вас товар для нашего купца: будто дочь подросла у князя Сверкера – девица красотой красна, ростом высока, да лицо-то у нее будто белый снег, у нее щеки будто маков цвет, очи ясные, как у сокола, брови черные, как два соболя. Хотели мы сватать ее за князя нашего Ингвара, сватом присылали его племянника. Да отказали вы нам, а девицу за другого отдали. Это нам было в обиду. Только хотели мы войско снаряжать да девицу себе добыть, как другое узнали: Сверкер-то – князь не настоящий.

– Что-о?

Пока речь шла о невесте, Грим слушал спокойно: именно этого он и ждал. Но от последних слов Борелюта он невольно вытаращил глаза и дернул повод; конь под ним заплясал.

– Это как – не настоящий?

– Истинные князья земли смолян – Велеборовичи. Разве не так?

– Так, – помедлив, согласился Грим. – Но что о них поминать, когда могилы быльем поросли? Уж больше десяти лет, как нет их на свете, а Сверкер – законный наследник, поскольку женат на дочери Ведомила.

– Ошибаешься, – вдруг подал голос рослый парень, сидевший верхом на лошади пообок от Борелюта. – Ведомилов зять не может быть законным наследником, пока есть мужчины его рода.

Грим с удивлением посмотрел на говорившего. Парень с волчьей шкурой на плечах сам по себе не привлек бы его внимания: такие шкуры носят многие в дружинах. Но лицо его чем-то зацепило взгляд. Мелькнуло нехорошее чувство, будто они уже виделись когда-то очень давно… в те времена, когда Велеборовичи были еще в силе, он видел такое лицо… или похожее…

– А ты кто такой?

– Я – Станибор, сын Ростимила, правнук Велеслава, Ведомилова брата. Я – мужчина из рода Велеборовичей и их законный наследник. Сверкер – разбойник, что чужой род загубил и в чужом дому поселился. Я пришел, чтобы спросить с него ответа за убийство моих родичей.

Грим переменился в лице. Ничего подобного ни он, ни Сверкер не ожидали.

– Врешь! – вырвалось у него более от неожиданности.

– Нет, – уверенно ответил Лютояр. – И жива моя мать, которая спасла меня. Даже княгиня Гостислава сможет подтвердить, что моя мать – Еглута, Добутина дочь, вдова ее племянника Ростимила. Передай это Сверкеру и скажи, что он может искупить свою вину, если добровольно уступит мне Свинческ и выплатит виру за смерть всех моих погубленных родичей. А также передаст мне право найти мужей его дочерям, поскольку они – мои сестры.

– Много захотел! – огрызнулся Грим, сдерживая коня: тот плясал, чувствуя напряжение всадника. – Это каждый волк из лесу выйдет и скажет: я, дескать, князь!

– Но Ингвар киевский – не волк из-под куста, – снова вступил в беседу Борелют. – Передай Сверкеру, что Ингвар с дружиной пришел защитить права своего родича, Станибора смолянского. У Сверкера еще есть выбор: либо выполнить все наши требования, либо назначить место битвы. Если сегодня до вечера не будет сделано ни того, ни другого, мы будем ночевать уже в Свинческе, а вы – на том свете.

– А Ингвару что за дело до этого? Какой он ему родич?

– Станибор смолянский обручен с девой из рода Ингвара и Эльги.

Ничего не ответив, Грим развернулся и ускакал. Он вез своему вождю еще более неприятные вести, чем ожидалось.

Но даже столь неприятная неожиданность, как появление прямиком из Нави наследника Велеборовичей, в существе дела ничего не меняла. Ингвар всего лишь обзавелся законным предлогом для нападения, которое состоялось бы и без того. Настоящий там правнук Ведомила или самозванец – сейчас не время было разбирать. Сверкер лишь приказал Гриму молчать о появлении Станибора, чтобы не смущать ополчение. Он и не знал, что смоляне узнали об этом человеке раньше, чем сам их нынешний князь.

Войско отошло немного назад, где было удобное место для битвы: на заснеженное русло днепровского притока, где один берег, высокий, зарос густым лесом, а другой, пологий, представлял собой лядину с мелкой березой, ольхой и осиной. Сверкер приказал притащить из леса три-четыре толстых ствола с ветками и свалить их поперек русла, а перед ними бросить несколько распряженных саней. Получилось что-то вроде засеки – не крепостная стена, но продвижение врага затруднит.

Почти сразу из-за поворота показалось киевское войско: Ингвар не шутя намеревался ночевать в Свинческе и не хотел затягивать дело. Его люди и так уже, оставив Становище, дней десять спали на снегу, и даже для княгини Эльги и ее женщин избушку с печкой удавалось по пути отыскать не всякий раз.

Впереди алел над белым снегом и темным лесом копий яркий, крашенный дорогим ромейским багрецом, стяг Ингвара. На нем руками Эльги был вышит черный сокол, падающий на добычу. Хрипло ревел рог, ему отвечали нестройные крики позади завала. В тесноте между береговой кручей и лядиной только передние ряды могли друг друга видеть.

Алый стяг двинулся вперед. Позади завала защелкали тетивы смолянских луков. Киевское войско приблизилось к сваленным в кучу саням шагов на двадцать. У киевлян тоже имелись лучники – они открыли стрельбу, прячась за щитами переднего ряда, небольшими ватагами выскакивали с боков. Выпустив стрелу, тут же отходили назад. Бывалые воины метали сулицы – навесом, метя во второй и третий ряды смолян. И не напрасно: на белый снег пала первая кровь, послышались крики.

Продолжал завывать рог. Середина киевского строя подошла к заграждению вплотную. Киевляне и смоляне уже могли отчетливо видеть лица друг друга – их разделяло несколько шагов по смятому снегу, сани и сваленные стволы. Преграда не достигала и пояса, и через нее противники могли доставать друг друга копьями и ростовыми топорами на длинных древках.

Над завалом взвились крики, лязг железа, глухие удары щитов по дереву, боевые кличи и проклятия. За спиной у того и другого воинства были обширнейшие пространства – поля, леса, долины могучих рек, обитаемые десятками племен. Однако сейчас силы этих просторов теснились в узком промежутке между берегами и заснеженными зарослями, и только здесь могло решиться их многолетнее противостояние.

Лучники из-за спин сражающихся высматривали щель, чтобы быстро пустить туда стрелу. Порой кто-то падал под ноги соратников; иной отползал, оставляя на белом снегу алый кровавый след, кого-то оттаскивали, и освободившееся место в строю занимал другой.

– Вперед! – рявкнул Ингвар, сидевший на коне чуть позади.

Крик его подхватили передние ряды, и хирдманы ринулись на прорыв. Кметь по прозвищу Руда – рыжий здоровяк, на чьей белой коже горел девичий нежно-розовый румянец, – перескочил сани, взобрался на бревна, прикрываясь щитом от направленных к нему клинков, и, отмахиваясь мечом, спрыгнул по ту сторону. Длинные рыжие волосы из-под шлема вились за его плечами, будто пламя.

Вслед за ним лезли другие; смоляне навалились на них, пытаясь перебить и отбросить назад. Кто-то падал; был миг, когда Руда остался один, прижатый к завалу, и орудовал мечом, не имея возможности отойти. Но тут длиннорукий Алдан стал через завал так ловко наносить удары копьем, что оттеснил смолян – на пару мгновений, но их хватило, чтобы он перелез преграду, а за ним еще несколько человек. Битва понемногу перетекала на ту сторону завала.

Сверкер видел это, сидя в седле, и беспокойно дергал ногой в стремени. Вот этого прорыва происходить было не должно! Понимая, что нет смысла в этой тесноте держать все силы вместе, он послал ополчение в обход – через лядину, с приказом ударить в правое крыло киевского строя. Пускать вооруженных кто чем мужиков на хирдманов с мечами и щитами означало бы только зря погубить людей. Но внести сумятицу, напугать, отвлечь, развалить строй они были вполне способны. Если не забоятся и сообразят, что к чему.

Чтобы сообразили, Сверкер отправил Берси в качестве воеводы ополчения, с ним Третьяка и Хадди. По времени они уже должны были успеть. Сверкер напряженно прислушивался, надеясь сквозь шум битвы у засеки разобрать позади вражеских рядов крики новой потасовки. Но там было тихо, и киевляне все увереннее лезли через засеку. На снегу позади них оставались тела, но вот уже и завал оказался у них в тылу и новые ватаги киевлян преодолевали его беспрепятственно. А обходного полка Берси все не было слышно!

Чтобы не быть замеченным раньше времени, смолянское ополчение заложило по лесу большой крюк. Толпа мужиков – в овчинных кожухах, валяных шапках, с топорами, пересаженными на более длинную рукоять, с луками и копьями – с трудом продиралась сквозь заросли березок, осинок и ольхи, увязая по колено.

– Шевелитесь, йотуновы дети! – призывал смолян Берси, единственный сидевший верхом. – Вы сюда не грибы искать пришли! На войне надо поворачиваться! Если вас тут заметят, то перестреляют, как кур под тыном!

Глядя на это чащобное воинство, Берси горестно кривился. От мужиков на войне никогда не бывает толка. Воюет вождь со своей дружиной, а все прочие ждут, кто останется победителем и кому им дальше везти свою дань.

Ничего, главное, чтобы заорали погромче, когда выйдут к тылам киевлян. Уж на это они способны.

Это была его последняя в жизни мысль. Берси пристально вглядывался в заросли впереди и не замечал, как смолянские старейшины возле него обменялись взглядами, кто-то махнул рукой кому-то позади…

В спину Берси вонзилась стрела. Пущенная с близкого расстояния сильной рукой, она пробила его насквозь и до половины вышла из груди. Третьяк не успел даже охнуть, когда рогатина вдруг ударила его меж лопаток, выбросив изо рта поток алой крови.

С Хадди так просто не вышло. Это был рослый, угрюмый мужик, пару лет назад отставший от какого-то обоза: не поладил с товарищами – и нанявшийся в дружину Сверкера. Нестриженые и плохо расчесанные волосы вечно свешивались ему на глаза, отчего он и получил свое прозвище[14]. Воином он был хорошим, но близко ни с кем не сходился, никому не доверял, держался всегда особняком, был настороже и ни к кому не поворачивался спиной.

Он был в числе тех, с кем Сальга приезжал к Озеричам в тот злополучный день, когда сорвалась свадьба Краяна и погиб Шумил. А такого приметного человека нетрудно было запомнить. И сейчас, увидев, что знак подан, к Хадди со спины бросился Горян, четвертый Краянов сын. Второпях, увлеченный возможностью отомстить, он не заметил, что Хадди в опущенной руке держит обнаженный меч.

Спиной почуяв опасность и услышав торопливый скрип снега позади, Хадди стремительно развернулся. Одновременно он сделал замах – лезвие меча описало широкую дугу и перечеркнуло Горяну горло. Струей брызнула кровь. Хадди отскочил, быстро огляделся, выискивая, чем бы прикрыть спину, но рядом не было ни одного дерева – только кусты. Тут ему и вошла в спину рогатина.

Вырвав рогатину из тела варяга, Краян бросил ее на снег и кинулся к сыну. Тот лежал лицом вниз, вокруг на белом снегу алели режущие глаз кровавые брызги. Когда его перевернули, вид широкой раны на горле был так ужасен, что люди отшатнулись.

– Сынок… – невольно начал Краян, но умолк.

Стиснул зубы. Это война. Они взялись на оружие, зная, что противник сделает то же. А он – старейшина своего рода и воевода смолянского ополчения, избранный главами родов на вече, о котором Сверкер ничего не знал. Он не имеет права горевать над телом единственного павшего, пусть это его собственный сын. Уже второй за короткое время, погибший от рук ненавистных варягов.

Ну, зачем он полез так близко? Княжьим людям все равно некуда было уйти: втроем против сотни, в лесу, в снегу, где даже не убежишь, а у всех вокруг в руках копья и луки…

К нему подошел Честомил, ведя коня Берси, чей труп уже вытащили из седла.

– Давай, батя, сюда его… – сипло прошептал он, с застывшим лицом глядя на тело брата и судорожно сглатывая. – Повезем…

– Нет! – Подмога положил Краяну руку на плечо. – Ты у нас воевода, тебе и в седле сидеть. Не покойник же нас на рать поведет! Садись, Краян, на коня. А для него сейчас жердей нарубим, носилки сделаем.

Сделали носилки, на них уложили тело Горяна. У мертвых варягов забрали все, что могло пригодиться, тела оставили на месте. Краян сел в седло, и смоляне снова углубились в лес. Но уже в другом направлении.

Ингвар тоже ценил боевые качества ополчения не слишком высоко. Поэтому дружину Вадимера Головы и он послал через лядину в обход, приказав прикрыть свое правое крыло. Обойти слева не позволял высокий и крутой берег, а возможность обхода через лядину он видел не хуже Сверкера. Если будет попытка обхода, радимичи хотя бы поднимут шум и задержат врага на то время, пока дружина развернется.

С радимичами пошел и Лютояр со своими вилькаями. Участвовать в прорыве завала он не стремился, понимая, что здесь нужна сноровка, которой он не обладает. Зато для обхода очень пригодилось его знание местности и умение ходить по зимнему лесу.

И предосторожность оказалась не напрасной. Шедшие впереди отряда вилькаи вскоре заметили толпу в кожухах.

– Ополчение! – Лютояр узнал Краяна и Раздора, с которыми виделся в заброшенной веси Кувшиновичей. – Придержи своих! – велел он Голове.

Если ополчение послано в обход самим Сверкером, то это большая удача. Между Лютояром и Равданом было условлено, что ни ополчение, ни вилькаи не будут принимать участия в сражениях до тех пор, пока не будет разбит хотя бы один из князей-варягов. Вилькаи пока не показывались из своих лесов, а ополчение должно было отойти в тот миг, когда над ним нависнет настоящая опасность. Смоляне намеревались беречь свои силы до последнего, чтобы потом было с чем встать перед тем из князей-варягов, кто уцелеет.

Радимичи приостановились. У них тоже не было большой охоты подставлять головы под клинки. Лютояр с вилькаями наблюдал из-за ветвей и вскоре убедился, что все идет по их уговору: смолянское ополчение шло не в сторону Ингварова войска, а прочь от него.

Вот последние спины в желтовато-белых овчинных кожухах скрылись за ветвями, затих скрип снега и шорох ветвей. Лютояр отошел назад и махнул рукой Голове:

– Пошли по их следу! Посмотрим, куда выйдем.

Радимичи тронулись по широкой полосе вспаханного ногами снега и довольно скоро обнаружили три мертвых тела.

– Это Сверкеровы варяги. – Лютояр не знал этих людей в лицо, но догадался, что здесь произошло. – Ну, что? – Он оглянулся к Вадимеру. – Ударим Свирьке в бок? Или вы только за пироги воевать охотники?

– Нос у тебя не дорос меня пирогами попрекать! Пошли, мужики! – Голова махнул рукой с зажатым топором.

Сверкер уже в десятый раз спрашивал себя, не заблудился ли в лесу этот старый тролль Берси, как вдруг по его шлему с начищенной бронзовой отделкой чиркнула стрела. Одновременно с этим осели на снег двое его телохранителей: один получил стрелу в бедро, другой – прямо в шею и молча упал лицом вниз. Стрелы летели из кустов со стороны лядины.

– Что за тролль! – невольно рявкнул Сверкер, разворачивая коня и прикрываясь щитом.

С той стороны должно быть его ополчение! Эти чащобы перепутали, на кого нападать, обошли по кругу и вышли в крыло собственного войска?!

А стрелы и сулицы продолжали лететь, в зарослях мелькали кожухи и шкуры мехом наружу. Стрелы били десятками, и хотя не все достигали цели, левое крыло смолян дрогнуло и смешалось. Кмети стали оглядываться, пытаясь найти источник новой опасности с неожиданной стороны.

– Это что там такое? – заорал Велеглас, чья дружина стояла дальше всех слева и приняла на себя основной удар. – А ну, ребята, за мной!

И первым поскакал к зарослям, увлекая за собой дружину.

– Куда, тролль тебя дери! – закричал Сверкер, видя, что левое крыло строя рушится и просто перестает существовать.

Но Велеглас его не услышал. Стрела вонзилась ему прямо в середину груди, пробив кожаный доспех: острие угодило в промежуток между нашитыми железными пластинами. Раскинув руки, будто пытаясь обнять весь мир, он проскакал так еще пару шагов, а потом рухнул на шею коню.

Дружина его смешалась: часть людей бросилась к князю, часть залегла в снег, прячась за щитами. Тут уже и Своигость, в свою очередь обнаружив пустоту там, где должна быть дружина Велегласа, стал пятиться. Смолянский строй просел еще.

И этого мгновения Ингвар не упустил.

– Вперед! – снова заорал он и сам устремился к завалу, держа меч над головой.

Снова взвыл рог, кидая людей в бой. Ингвар и его телохранители верхом перескочили уже почти свободный завал и врезались в смешанные ряды Своигостя. Мощным ударом по слабому месту киевляне развернули весь строй противника и стали теснить к заснеженной круче противоположного берега. Битва выходила вязкая и медленная: при каждом шаге пешие воины проваливались по колено, скользили на льду. И тем не менее весьма кровавая. Здесь и там оставались мертвые тела и раненые, истоптанный снег был покрыт красными пятнами, потерянными шапками, рукавицами, щепками и досками от разбитых щитов.

И вот перед киевлянами остался только гладкий снежный обрыв. Сверкер и Своигость с дружинами остались впереди, а дружина юных полоцких княжичей, не имея возможности отступать на обрыв, оказалась оттеснена назад и очутилась в окружении.

От смолянского строя не осталось ничего. Пришла пора отходить. Сверкер махнул рукой отроку, чтобы трубил отступление, и поскакал назад, чтобы не стоять на месте и не смотреть в бессилии, как падают его люди, уже не принося своей смертью никакой пользы.

Красный плащ и золоченый шлем Сверкера был виден издалека. Заметив, что он обратился в бегство, Ингвар в первом порыве устремился в погоню, но его конь еле шел, выискивая дорогу среди тел.

И Ингвар остановился. Нужно было оценить свои потери, собрать дружину, восстановить строй и тогда уже думать, как быть дальше. Но по всему выходило, что земля смолян лежала перед ним беззащитная, и ему оставалось просто пойти по следу разбитого врага.

Из шести женихов не осталось ни одного! Об этом Ведома узнала от кметей, усталых и израненных, пока спешно их перевязывала. Велеглас был убит у них на глазах, трое полоцких княжичей, похоже, попали в плен – если не были перебиты в окружении, – а Своигость и Гостомысл с остатками дружины спешно ушли на Березину, явно направляясь к волоку. Сверкер остался один перед лицом врага. Ведома не хотела слушать, что он об этом говорил. Но ей очень хотелось бы знать, куда все же подевалось ополчение. Там ведь были люди, которых она до сих пор считала своими родичами и сватьями.

И где сейчас Равдан? Об этом она думала и тревожилась более всего. Она знала, что он уж точно не останется в стороне, когда здесь такое творится. Если ополчение не попало в засаду и не было разбито, а просто уклонилось от боя, то он пока цел. А что дальше?

Дружина Сверкера успела вернуться в Свинческ. Даже успели перевязать раны и заменить пострадавшее оружие. Ведома с челядинками занималась ранеными – не раз она помянула бабку Рагнору, чьи мудрость и опыт так бы сейчас пригодились. Гостислава готовила еду, но выходило, что есть кметям будет некогда.

– Они идут! – кричал Одо, придержав измученного коня перед воротами Свинческа. – Идут сюда!

– Надо предупредить Полоцк! – сказал Сверкеру Грим. – Эти трое в плену, пусть отец идет вызволять их.

– Отправь кого-нибудь! – распорядился Сверкер. – И прикажи поджечь все это! – Он кивнул на крыши, теснившиеся на перешейке между озерами на подходе к городцу, на многочисленные строения пристани. – Все сжечь! Чтобы этим псам было негде спать, негде присесть и нечем дышать!

Кмети побежали по улочкам поселения. И тут началось такое, чего не было со времен гибели Велеборовичей.

Жители предградья еще до битвы перенесли самое ценное имущество и загнали скотину в городец. Теперь же туда бежали все и тащили все, что только можно было. Стоял вой и женский плач. Мычала и ревела скотина, плакали дети, лаяли собаки. Хорошо, что торговых гостей сейчас в Свинческе было немного, но и те тащили волокуши с товаром из клетей на пристани в городец. Вскоре тут уже было не протолкнуться: не только все постройки и клети под стеной, но и все пространство внутри стены было заставлено скотиной, завалено волокушами и просто так брошенными пожитками. Во всех строениях, даже в банях, люди сидели чуть не друг на друге.

– Горит, горит! – причитал кто-то снаружи.

Со всех сторон предградья потянулись дымы…

Киевская дружина не сразу сдвинулась с места битвы: пока перевязали раненых, подобрали своих убитых, поправили снаряжение, пересчитали наличные силы. Раненых оставили сторожить пленных, в том числе двоих полоцких княжичей: Держияра и Гордислава. Средний, Владивой, был убит.

К Днепру подошли уже в темноте, но задолго до этого в густеющих сумерках стал виден огонь.

– Предградья подожгли! – заметил Ивор. – Стало быть, Свирька в городце затворился.

– Ну и дурак! – Ингвар сплюнул на снег. – Там и возьмем его, как прогорит.

Разъезд, посланный вперед, доложил, что горит все предградье: пристань и клети, сараи для лодий, кузни на перемычке меж озерами, разбросанные избы. Городец возвышался над ними угрюмой темной громадой: огонь до него не доставал, но и внутри, несомненно, было не продохнуть от дыма.

– Сами скоро выйдут и милости запросят! – Посмотрев на это, Борелют отвернулся и поехал назад. – Но если не выйдут, до утра делать тут нечего.

Острогляд с его ближней дружиной был оставлен наблюдать, не будет ли попыток выйти наружу, а прочая дружина осталась за Днепром. Тут были рассеяны рыбацкие избушки, чьи жители разбежались от вражеского войска, бросив посуду и прочую утварь. В ближайшую из этих избушек водворили Эльгу с женщинами, затопили печь. Даже здесь отчетливо ощущался душный, горький запах гари от предградья. Княгиня и женщины тут же легли, чтобы не глотать дым от печи, накрылись шубами. За этот день они так устали от холода и переживаний, что не помнили себя.

Спутницы сразу уснули, но Эльга долго ворочалась: возбуждение не давало ей покоя. Завтра предстоит еще одна битва. Если к Сверкеру подойдет какое-то подкрепление, он еще может и отбиться: Эльга ведь знала, сколько у Ингвара убитых и раненых, знала, как устали люди. Но нет, нельзя давать врагу времени оправиться! Победа близка. Если удастся подчинить земли днепровских кривичей, это будет такая удача, что сам Олег Вещий возрадуется на том свете. Обширная область может дать огромную дань, а к тому же теперь в руках Киева окажется важнейший перекресток торговых путей, откуда можно ехать хоть к хазарам, хоть к нурманам. Эту удачу нельзя упустить!

Всю ночь Эльга дремала кое-как, одним глазом, постоянно слыша снаружи шум. Кмети ходили туда-сюда, переговаривались, и то и дело она поднимала голову, прислушиваясь и пытаясь понять, не случилось ли какой беды. Ведь и пожар предградья мог быть хитрой ловушкой со стороны Сверкера: он мог вывести дружину из городца заранее, спрятать ее в темноте, а ночью напасть на киевский стан.

Чувствуя, что утро близко, Эльга оделась и вышла. Перед избой горел костер, рядом грелись кмети. Многие спали, завернувшись в плащи с головой: прямо на снегу, подложив какой-то лапник, срубленные ветки днепровских ив, сено. Иные проснулись и расхаживали туда-сюда. Над костром уже висел походный дружинный котел.

Эльга посмотрела в сторону Свинческа. Плямя над предградьем уже опало, но во тьме на невидимой земле реяли сонмы багровых глаз остывающих угольев. Это было похоже на Огненную реку, к которой придет каждая душа после смерти. И где же тот темный перевозчик, что посадит ее в лодку и повезет на ту сторону?

При мысли о нем Эльга каждый раз чувствовала в сердце неприятный холодок. Уж ей-то Властелин Закрадья точно откажет в перевозе, предложи она ему в уплату хоть целый подол серебряных шелягов. Она оскорбила его, разорвала связи с предками-чурами, и после смерти ей будет не на что надеяться. И что тогда делать?

Но Эльга отмахнулась от этой мысли. Она еще не так стара, полжизни впереди. Сейчас важно другое – довершить начатое и привести под руку Киева землю смолян.

Откуда-то из темноты появился зевающий Ингвар.

– Проснулась? Буди своих баб, нам поговорить с мужиками надо.

Эльга ушла поднимать женщин. Вскоре в теплую избу набились воеводы и хирдманы ближней дружины. Стали обсуждать, как быть дальше. Ждать, пока Сверкер сам надумает сдаваться, никто не хотел: люди устали от битвы, от холода, долгих переходов, всем хотелось под крышу. Особенно тепло было необходимо раненым. Они и так уже заняли все избушки на этом берегу, но там могла поместиться едва четверть русской дружины. К тому же нельзя было исключить, что к Сверкеру подойдет подкрепление, хотя Лютояр уверял, что у князя на смолянской земле друзей больше нет.

Решено было готовиться к немедленному приступу.

Из этой же предутренней тьмы еще четыре человека наблюдали за огненной рекой и киевским станом. Вернее, на настоящих людей из них походили только двое: это были зрелые мужики в кожухах и валяных шапках. Двое других были помоложе и носили волчьи шкуры с личинами. Однако именно у них имелось дорогое оружие, чудно смотревшееся на шкурах: у одного – варяжский меч в серебре, в красных ножнах, у второго – боевой топор за поясом сзади, тоже с варяжским серебряным узором на обухе.

Стоя на Хринговой могиле, они смотрели с высоты туда, где еще недавно раскинулось предградье, сейчас ставшее одной огромной крадой. К счастью, обгорелых человечьих костей на ней не было, но все понимали: прежняя жизнь племени смолян снова сгорела дотла. Дальше все пойдет иначе…

Киевский стан за рекой виделся отсюда цепью костров. Костров был довольно много: по всему выходило, что Ингвар сохранил в строю не менее двух сотен человек.

– Они не перешли реку! – горячо убеждал спутников один из «волков» – Равдан. – Не решились. Мы еще успеем. Если сейчас пойдем вперед, встанем между ними и городцом…

– Нет, не пойдем мы туда! – непреклонно возразил Краян. – Ингорь начал, пусть он и заканчивает.

– Пока они оба на ногах стоят, нам нет проку своих людей класть, – поддержал его Раздор. – Пусть дерутся. Свирька отобьется ли, Ингорь ли городец возьмет – уже не две сотни людей у него будет. Пусть бы десятка два! – Он хмыкнул. – Тогда нам и крови проливать не понадобится.

– Что, если городец сгорит? – напомнил Лютояр. – Все добро Свирькино прахом пойдет. А не сгорит – все Киеву достанется. Уж Ингорь не поделится. Он мне уже сказал: хочешь добычу делить, приводи своих людей.

– Это он сейчас хорохорится! – хохотнул Раздор. – Взять-то он добычу возьмет, да удержать уже рук не хватит!

– Но если городец сгорит… или если Ингорь его возьмет… – запальчиво начал Равдан. – Там же все! Там люди! Все предградье!

– Ну и что? – хмыкнул Краян. – Наших родичей там нет, а они, свинческие, все варяги. Даже кто был когда-то смолянского рода.

– Там моя жена! – напомнил Равдан. – Пусть бы все они сгинули, но ее я никому не отдам!

– Это я понимаю, сыне! – Краян похлопал его по плечу, покрытому волчьей шкурой. – Вызволяй жену – это твое дело. Но мы мужиков и парней губить ради нее одной не можем. Чуры не позволят.

Равдан нетерпеливо притоптывал по снегу. Пока все шло хорошо: два варяжских пса сцепились и рвали друг друга в клочья. Отцы были правы: если смолянское ополчение и вилькаи встанут между киевской дружиной и Свинческом, Сверкер, конечно, поддержит их и выйдет со своими кметями на битву. Но даже в случае успеха, даже разбей они киевлян, все останется по-старому. А это не устраивало Равдана точно так же, как Лютояра и стариков. В их глазах варяжский городец Свинческ стоил недорого: пусть Ингорь жжет его и грабит. Но для Равдана в этом наглухо запертом ларце таилась драгоценнейшая в мире жемчужина: Ведома, его жена. При воспоминании о ночи Корочуна его и сейчас окатывало горячей волной. Он готов был в одиночку лезть на стены Свинческа, лишь бы вызволить ее из огненной ловушки. Как она перенесла эту ночь, когда все в Свинческе должны были с ума сходить от жара, дыма, ужаса! А вот-вот над головами зазвенят мечи…

Если она не выживет при осаде, все прочее в его глазах утратит смысл. Но общий замысел требовал не мешать Ингвару погубить Сверкера и ждать конца схватки между ними.

Если вдруг Сверкер одолеет – может ведь быть и такое, – то Ведома останется почти в безопасности. И поскольку из ее женихов-князей ни один не уцелел, Краян, приведя к Свинческу ополчение и вилькаев во главе с Лютояром, может требовать возвращения невестки уже открыто – в обмен на жизнь и свободу самого Сверкера. В этот миг Равдан страстно пожелал победы ненавистному прежде тестю.

Но для такой победы Сверкеровы чуры должны оказаться уж очень сильны. Скорее всего, одолеет Ингвар. Равдан уже мысленно видел, как киевляне входят в разоренный Свинческ, заваленный трупами, возможно, горящий… И все выжившие там станут пленниками.

– Ладно, – сказал он. – Моя жена, я и буду вызволять, как знаю.

И сдвинул волчью личину с затылка на лицо – будто решительно отгородился от человеческого мира.

К утру Ведоме уже нечем было хвалиться перед жителями округи: эту ночь все они провели в Закрадье, причем куда хуже, чем в любом сказании. Вблизи за стеной полыхал огромный костер. Веяло жаром, треск пламени раздавался совсем рядом, на двор городца падали дождем искры и даже мелкие головни. Только зиме и снегу городец был обязан тем, что его стены и постройки не загорелись. Жар огромного костра прогнал зимний холод, так что во двор можно было выйти без кожуха. Нигде в Свинческе не топили печи – было ни к чему, а валивший снаружи дым и так не давал дышать. Все уже изнемогли от этого дыма, от которого некуда было деваться. Плакали дети, терли кулачками воспаленные глазенки.

Люди привезли припасы, но есть никто не хотел. Все хотели пить. Внутри городца имелся колодец, но его живо вычерпали до дна. Тогда Грим поставил возле колодца кметей и приказал никого не пускать. Снег на крышах давно растаял от огня и улетел паром в дымное небо. Стенающие женщины с детьми стояли, сидели и лежали вокруг колодца, держа ковшики и кринки, надеясь хоть на глоток воды для маленьких.

Гостислава и Ведома день и ночь ходили между людьми, утешали, ободряли. Под конец Ведома, почерневшая от копоти и усталости, уже только бормотала что-то вроде «боги смилуются, чуры не выдадут», но сама себя не понимала. Не беда – никто ничего не понимал.

Неизвестно было, на что надеяться. Только на то, что Ингварова дружина сильно пострадала в битве и он не решится осаждать городец.

– Где это троллевы чащобы! – кричал в гриднице Сверкер перед оставшимися из его людей. – Там было две сотни мужиков с топорами! Куда они делись! Не могли они все уйти в лес и пропасть!

– Струсили и домой рванули! – отвечал Грим. – Куда им воевать?

– Но вот теперь им было бы очень хорошо появиться! Если бы у меня были эти две сотни, они напали бы на Ингвара снаружи. А мы бы вышли из городца, и от него бы только перья полетели! Они приносили мне клятвы! Они что, не боятся гнева богов?!

Он так и не понял, что смоляне клялись постоять за совсем другого «истинного князя».

Не было никакой возможности привлечь ополчение на помощь. Выйти из городца нельзя было: когда пожар утих и сквозь последние струи дыма стало что-то видно, оказалось, что Ингварова дружина окружает Свинческ со всех сторон. Городец был не велик, и у Киева осталось достаточно людей, чтобы это сделать.

Сверкер бранил на чем свет Своигостя с Гостомыслом, которые бежали, теряя черевьи, но что было толку? Да и останься они, это увеличило бы смолянское войско десятка на два-три, не более. А полоцкий князь, которому, конечно, придется вызволять сыновей, подойдет не так уж скоро.

Может быть, сейчас Сверкер пожалел о том, что отказался от родства с Озеричами. Князья, на которых он рассчитывал, оказались трусами, а уж Краян привел бы ополчение – у него нет другой земли, кроме этой, бежать некуда. Но было поздно жалеть, и об этом Сверкер никому не сказал.

Ведома тоже думала об этом. Но, в отличие от отца, она верила, что Равдан ее не бросит. И то, что смолянское ополчение под водительством ее тестя не давало о себе знать, ее даже несколько обнадеживало.

Так прошла ночь. К утру огонь утих, но с заборола открывалось жуткое зрелище: сплошная черная гарь на том месте, где еще вчера теснились белые от снега крыши и кипела жизнь. Привычное лицо Свинческа изменилось до неузнаваемости, это было нечто вроде обгорелого трупа прежнего поселения. Над пожарищем поднимался душный дым.

Когда рассвело, дым уже поразвеялся, хотя дышать было по-прежнему тяжело. Тяжкий запах гари источала вся одежда Ведомы, волосы, кожа – а помыться было нечем. Кмети ходили по заборолу, наблюдая за киевлянами. Те сновали туда-сюда, пока не приближаясь к стенам, но уже к полудню Грим принес плохие новости. Киевские кмети таскали тесаные доски, приготовленные для починки лодей: они хранились в клети на самом краю пристани и уцелели в пожаре. Смысл этих приготовлений опытным воинам был ясен…

Киевская дружина пошла на приступ в сумерках – как раз тогда, когда смоляне решили, что до утра уже ничего происходить не будет. С заборола затрубил рог, кмети побежали из гридницы на стены. Беженцы, усталые до отупения, проснулись и вновь запричитали.

Ведома тоже поднялась на стену и глянула вниз. Сначала она не поверила своим глазам: к воротам приближалась… изба. Она видела двускатную крышу из теса, поставленную на столбы и покрытую какими-то кожами. Столбы опирались на двое саней, которые множеством рук тащили и толкали киевские кмети. Слышались крики воеводы и дружные вопли, которыми русы подбадривали себя.

Это был «порок» – приспособление для выламывания ворот. Под крышей висело толстое бревно с заостренным концом. Киевские собрали его из бревен и теса, найденных на пристани и в уцелевших избах дальше по берегу.

Едва «порок» приблизился на расстояние выстрела, смолянские хирдманы взялись за луки. Принесли ведра со смолой и факелы – сверху вниз полетели огненные стрелы, пытаясь поджечь смертоносное сооружение.

Жутко было смотреть, как «порок» подползает все ближе, неуклонно двигаясь сквозь пылающий дождь. В сумерках его было трудно разглядеть, и он казался живым существом, чудовищем, желающим съесть все живое в Свинческе. Пылающие стрелы вонзались в навес и бревна, но мокрое дерево и свежеснятые шкуры упорно не хотели гореть.

И вот, несмотря на все усилия смолян его отогнать, «порок» приблизился вплотную. Раздался первый удар, и показалось, что не только ворота, но весь городец содрогнулся до основания.

Сверху кидали бревна, лили кипящую смолу, но «порок» продолжал бить в ворота, и гулкие удары были слышны даже сквозь общий шум и крик.

Вот раздался раздирающий треск, потом дружный рев – ворота поддались. В щель немедленно полетели стрелы, но киевляне, ободренные успехом, поднажали.

В это время послышались крики с другой стороны. Пользуясь тем, что большинство Сверкеровых кметей собралось над воротами, киевляне подтащили лестницы и собрались карабкаться на стену. Грим спешно повел туда часть дружины, над воротами остался распоряжаться сам Сверкер.

Еще два-три удара – и створка ворот сорвалась и вылетела внутрь городца, придавив защитников.

Однако киевляне отошли, но стояли поодаль, где не доставали стрелы, и держали лестницы наготове, поэтому Грим не мог оттуда уйти. Чтобы предотвратить вторжение с другой стороны, Сверкеру пришлось разделить дружину, хотя он и понимал, что таким образом сам уменьшает свои силы.

Была уже почти ночь, когда киевская дружина ворвалась в Свинческ. У киевских кметей на рукавах белели повязки, благодаря чему они отличали своих. Не было ни стягов, ни строя – все смешалось в одной кровавой каше. Вопили охрипшие беженцы, которым больше некуда было бежать, а единственный выход наружу перекрывало кипящее сражение.

Постепенно битва отползала от ворот в глубь городца. Мирные жители, спасаясь от мелькающего оружия, бежали на заборол, потому что больше прятаться в тесноте было некуда. По всему городцу – на площадке, в промежутках между избами – шла драка: один на один, маленькими ватажками, у кого как получилось. Только при воеводах держалось какое-то количество людей, но и те выискивали себе противников где придется.

Беженцы носились из стороны в сторону, пытаясь куда-нибудь забиться. Иные просто сидели на земле, под стеной, в закоулке, прикрыв голову руками и ни на что не надеясь. Здесь и там лежали тела мертвых и раненых, которых никто не подбирал.

Сверкер сражался среди своих телохранителей, из которых уже двое пали. Он был уже немолод, и хотя силы и проворство в неполных сорок лет не те, что в двадцать пять, за много лет меч стал почти живой частью его тела. Все его предки в десятках поколений сражались и нашли смерть в бою, и он сражался, понимая, что это в последний раз – терять уже нечего.

Сгустилась тьма, начал падать снег, ухудшая и без того плохую видимость. Кожаные подошвы скользили на влажной земле.

Вдруг сквозь шум сражения Сверкер разобрал свое имя.

– Сверкер! – кричали где-то впереди. – Све-е-ркер! Где ты?

И Сверкер сразу понял: это Ингвар. Это зовет его давний соперник, после многих лет противостояния явившийся прямо к порогу его дома. И, как ни странно, эта мысль принесла Сверкеру облегчение. Почти всю жизнь он лавировал, уклонялся от прямого столкновения с превосходящими силами, достигал своих целей обходными путями. Но все его уловки, все обходные пути в конце концов окончились здесь же: у самой двери его дома, в которую стучали вражеские мечи. Больше не надо было думать, прикидывать, рассчитывать и обманываться. Оставалось только драться, и внук Харальда Прекрасноволосого не собирался отступать. К нему пришел такой же, как он, потомок северных вождей, считающий путь войны самым коротким и уставший ждать. Они сражались не за мешок серебра, а лишь за кусок земли, но обладание этим куском давало возможность приобрести гораздо больше серебра, чем поднимет морской корабль. Их толкало в бой одно и то же стремление – бесконечно расширять свои пределы. Победителя могла определить только сила.

– Я здесь! – закричал он. – Иди сюда, я давно тебя жду, йотунов сын!

И сам двинулся вперед, сопровождаемый двумя последними телохранителями.

– Разойдись, троллевы дети! – ревел Ингвар. – Дайте место!

Он тоже был рад, что его давний соперник перестал наконец вилять и пятиться. Сверкер прижат к стене – осталось нанести последний удар, и со всем этим будет покончено.

По прежним годам Ингвар знал Сверкера в лицо и сразу узнал его, когда тот, в шлеме с полумаской и с мечом в руке, шагнул к нему навстречу. Тоже узнав противника, Сверкер с ходу бросился на Ингвара, высоко подняв над головой клинок и словно намереваясь с ходу развалить его пополам.

Ингвар шагнул навстречу, прикрываясь щитом, но вовремя почуял ловушку и поддернул ногу: меч смолянского князя, обозначив верхний удар, со свистом ушел вниз по широкой дуге. Но рассек лишь воздух, и Сверкер проскочил мимо. Не тратя времени, Ингвар мощно ударил назад, через правое плечо, с разворотом, но противник уклонился. Крутнувшись на пятке, Сверкер ответил таким выпадом, что щит Ингвара, и так изрядно пострадавший за время боя, хрустнул. Рука занемела.

Не обращая на это внимания, киевский князь прыгнул вперед и всем весом врезался в противника. Сверкер пошатнулся, а Ингвар мигом припал на колено и рубанул справа налево. Рейнская сталь меча рассекла бедро Сверкера над коленом, под самым подолом кольчуги.

Не издав ни звука, Сверкер ответил таким ударом, что щит Ингвара так и брызнул обломками во все стороны. Опираясь на здоровую ногу, Сверкер качнулся вперед и вновь ударил не успевшего встать Ингвара, широко и мощно.

Удар пришелся по шлему: Ингвар не столько разглядел, сколько почуял направление и успел пригнуть голову. Тем не менее из глаз брызнули искры. Будто разозленный медведь лапой, Ингвар отмахнулся вслепую – и попал!

Раненая нога подвернулась, Сверкер почувствовал, что теряет равновесие, неловко шагнул назад… и тут клинок ударил его прямо в шею, над ключицей, разрубив бармицу, толстую серебряную цепь и шейные позвонки. Смолянский князь умер прежде, чем его падающее тело коснулось земли.

– Сверкер убит! – закричали на площадке городца. – Убит!

Постепенно сражение утихло. К этому времени по городцу уже трудно было пройти, не наступив на тела: здесь лежали киевские и свинческие кмети, мирные жители, люди и скот, вперемешку, мертвые и раненые.

Едва сражение унялось, как беженцы устремились за ворота.

– Стоять! – Ингвар махнул рукой своим, приказывая перекрыть выход.

Все это были его пленники, которыми он теперь мог распоряжаться. А к тому же где-то здесь должны быть и домочадцы самого Сверкера.

Оставшись без вождя, Сверкеровы хирдманы опустили оружие. Из них уцелело меньше половины. Ингвар велел разоружить их и запереть в гриднице, а с ними тех мужчин, кто был тут захвачен.

– Найдите мне его жену! – Он кивнул на тело Сверкера. Оно так и лежало там, где смолянский князь сделал свой последний шаг. – И кто у него там еще был…

Но искать не пришлось. Едва стих звон клинков и треск щитов, едва люди перестали метаться туда-сюда и наскакивать друг друга, как из стенающей и рыдающей толпы возле изб выбрались две женские фигуры. Они прошли к Сверкеру и молча остановились над ним. В темноте и под снегопадом их было трудно разглядеть, и казалось, это две суденицы пришли к смолянскому князю, дабы обрезать нить его жизни.

Ингвар тоже подошел и махнул рукой кметям, чтобы дали огня. При свете он разглядел, что одна из стоящих над телом Сверкера постарше, вторая еще совсем молодая. Эта наклонилась, присела в истоптанный, пропитанный кровью снег, осмотрела тело, проверяя, в самом ли деле князь мертв. На обеих были уборы замужних женщин, и Ингвар не мог понять, которая из них жена Сверкера. Может, обе?

– Кто из вас княгиня?

– Это я, – сказала та, что постарше. – Я Гостислава, Ведомилова дочь.

– А это?

– Это моя дочь Ведомила.

– Разве она замужем?

Ингвар еще не остыл от битвы, и у него вылетел из головы рассказ о путешествии Сверкеровой дочери в Закрадье.

– Подойди сюда! – окликнул он.

Ведома выпрямилась и подошла. От потрясения у нее дрожали руки; тянуло зарыдать, заплакать, закричать, но все чувства будто придавило камнем, она с трудом шла. В сердце своем она могла винить отца, но перед его убийцей надлежало сохранять твердость.

Когда она приблизилась к телу, ей сразу стало ясно, что искать в нем признаки жизни бесполезно. Огромность этой новости мешала ее сразу осознать, но первой пришла мысль: вот оно и настигло его – наказание. Чуры отвернулись от Сверкера, гневаясь за кощунство. Он хотел обмануть судьбу, прикрываясь волей богов, но когда эта воля была ему явлена, он грубо нарушил ее. Он объявил свою живую дочь умершей, он осквернил могилу собственной матери и поплатился за это. Ведома невольно оглянулась, уверенная, что кроме них с Гостиславой где-то рядом должна быть и третья норна – старуха.

Но никого не увидела. Наверное, старая Рагнора так сильно гневалась на сына, что даже не вышла к порогу того света его встретить…

Ингвар сделал знак кметю, чтобы факел поднесли поближе. Ему хотелось рассмотреть ту, о которой было столько разговоров, – невесту, за которой можно было получить в приданое землю смолян, перекресток торговых путей. Девушку, к которой сватался Альдин-Ингвар и он сам. За попытку получить которую сложили головы Зорян, Велеглас, юный Владивой…

Казалось, такая дева должна сиять в ночи: звезда во лбу, на затылке месяц. Но сквозь снег и тьму разглядеть ничего не удавалось. Кроме того, что на ее голове был скрывающий волосы белый повой замужней женщины.

– Ты позволишь нам взять тело моего отца? – сдерживая дрожь, спросила она.

– Куда вы его денете?

– Вон там наша баня.

– Забирайте. И, это! – Он поймал за руку Ведому, которая уже хотела отойти. – Где моей жене поместиться? Сейчас ее привезут.

Ведома огляделась. Все избы городца были разгромлены беженцами, которые теснились там, пытаясь спрятаться. Не исключая и избы Рагноры: народ в ужасе просто не сообразил, что это за дом. Киевские клинки были куда страшнее призраков прошлого.

Гостислава встала на колени возле тела мужа и сняла с него шлем. Она едва соображала, что делает, вокруг нее гудело ощущение пустоты. Когда-то она почти так же стояла над телом своего отца, убитого Сверкером. Теперь он и сам нашел свой конец, столкнувшись с другим охотником за ту же самую награду – более сильным. И в последний ли раз? В эти мгновения она будто видела цепь уходящих в обе стороны поколений – в прошлое и в будущее. Везде лилась кровь, везде власть над этим столь выгодным местом передавалась через мертвую голову. Этому не будет конца. С этой тропы не сойти. Сколько бы ни привелось ей возродиться в своих потомках, на тысячу лет вперед ее дом вновь и вновь будут разорять и сжигать.

Гостислава не слишком-то любила отца, против их общего желания выдавшего ее за варяга Сверкера. Не любила она и мужа, который погубил ее род. Но она всегда помнила свой долг и знала, что к ней не пристанет грязь нарушенных обетов.

– Будь ты проклят! – тихо сказала она, подняв голову и сквозь падающий снег глядя в усталое, осунувшееся лицо Ингвара.

На его впалых щеках залегли тени, и по виду этого утомленного, невысокого ростом мужчины средних лет никто не сказал бы, что именно он только что перевернул вверх дном всю землю смолянских кривичей.

– Будь ты проклят, убийца моего мужа и разоритель моего дома! – продолжала Гостислава. – Да падет на твою голову смерть, которую ты принес сюда!

Все еще стоя на незримой тропе и держась за нить судениц, на которой сияли, будто капли росы на тонком стебле, жемчужные души потомков и предков, Гостислава нашарила на поясе мертвого Сверкера охотничий нож с широким и отчаянно острым лезвием. Вытащила его и твердой рукой полоснула себе по горлу.

Дико вскрикнула Ведома: у нее на глазах мать сделала какое-то странное движение рукой и тут же упала на тело отца. Холодный ветер рванул навстречу и окатил само ее сердце: темная бездна Закрадья услышала Гостиславу, Кощей принял ее жертву. И ее предсмертное проклятье, подкрепленное горячей кровью, обрело силу закона.

Ведома кинулась к матери, попыталась поднять, но в ужасе выронила тяжелое, бьющееся в судорогах тело. Горячая густая кровь заливала ей руки и колени, и она в ужасе затрясла кистями, пыталась отряхнуть подол, будто это был смертельный яд. Ничем помочь было нельзя.

И тогда она закричала изо всех сил, повинуясь тому древнему побуждению, которое внушает, будто криком можно исправить все – лишь бы привлечь внимание судьбы и богов к своему горю, а уж они помогут…

Ее голос сорвался и затих. Ингваровы кмети, привлеченные шумом, поспешно собирались со всех концов городца, толкались, спрашивали друг друга, что случилось… Ведома рыдала, сидя на снегу и зажимая себе рот окровавленными руками. Ингвар стоял над ней, ошеломленный и не знающий, как быть…

– Да пустите же, лешии! – кричал кто-то в задних рядах толпы со стороны ворот.

Потрясенный, Ингвар безотчетно повернулся. Он ожидал увидеть самого властелина Закрадья, пришедшего за Гостиславой или за ним самим. Но увидел собственного кметя – Рунольва, одного из тех, кто был оставлен с Эльгой. Тот выглядел встревоженным и тяжело дышал.

– Княже! – хрипло проговорил Рунольв и сглотнул. – Беда!

– Чего там еще? – спросил кто-то из темноты.

– Княгиня-то… – Рунольв отвечал, глядя на Ингвара, настолько захваченный принесенным известием, что даже не понимал, что здесь произошло. – Наша-то…

– Эльга? – хрипло выговорил наконец Ингвар. – Что?

– Пропала. Нету ее. Ни в избе, ни на берегу. Нигде нету. Карий убитый…

Даже Ведома сдержала рыдания и подняла глаза на говорившего. Неужели проклятие ее матери начало сбываться прямо сейчас и нави унесли у Ингвара собственную жену?

Незадолго перед этим семеро вилькаев, и впрямь похожих на навей в своих заснеженных шкурах и личинах, прятались под ивами на срезе берега Днепра. Напротив них темнела Журавкина изба, в которой разместилась киевская княгиня.

– Ну, что тут? – К ним подошел еще один – в личине, ростом выше остальных. За поясом сзади у него был варяжский боевой топор с серебряным узором на обухе. – Нам на удачу снег пошел, время бы не упустить.

– Вон туда она ходит по нужде, за те кусточки! – показал рукой Творила, который с начала битвы наблюдал за местностью вокруг избы. – Один с ней ходит и стоит с этой стороны, пока она не выйдет. Еще четверо тут, по очереди один в избу греться ходит.

Вожак вгляделся сквозь ветки, рассматривая женскую фигуру. Сейчас она стояла возле самого костра перед избой, и ее было хорошо видно. На женщине была богатая шуба, покрытая какой-то красной тканью, белый убрус на голове, а сверху большой темный платок. Все это уже было густо усеяно хлопьями снега.

– Это точно она?

– Точно. Другая баба сидит в избе, два раза выходила, звала ее туда. Девки давно не видно.

– Вот еще один вернулся! Который греться ходил. Вон, другой вместо него пошел.

– Пора шевелиться! – сказал вожак. – В городце скоро все будет покончено, тогда наше дело пропадет.

– Но как тут подобраться? Вон, они дальше трех шагов ее не отпускают.

Вожак оглядел свое невеликое, но решительное воинство. Самому старшему, кроме него, было семнадцать лет, самому младшему – Нечую, – четырнадцать. И с ними-то он собирался провернуть такое дело: похитить жену самого Ингвара киевского под носом у охранявших ее кметей и в перестреле от всего их войска. Для такого дела нужна немалая удача…

Равдан помедлил. Уже двоим его старшим братьям распря со Сверкером стоила жизни. Из пятерых сыновей мудрой Уксини за короткое время в живых остались только трое: Честомил, Лепеня и он, младший. Помеченный суденицами от рождения. Тот, кого мать держала за руку, умирая, без которого не смогла покинуть мир живых. Теперь становилось ясно, что такое она передала ему, когда шептала «Тебе…». Надо думать, ей нелегко дался этот выбор. Но раз уж она его сделала именно так, Равдан чувствовал себя обязанным с толком распорядиться полученным даром.

– Хорек! – Он посмотрел на отрока, который славился умением точно метать ножи. – Ты ползи туда, к тем кустам, куда она ходит. Приляг, в снег заройся, чтобы тебя не видно было. Кметь всегда на одно место становится?

– На одно. Вон там. Даже видно, снег притоптан.

– Стало быть, приляжешь вон под те кусты. Как она зайдет и кметь встанет, сними его. А мы с тобой, Боженя, – он посмотрел на еще одного товарища, который в свои шестнадцать, однако, был здоровенным, будто лось, – будем ждать под берегом. Давай, Хорек, пошел!

Вилькай кивнул и мигом растворился в снежной пелене.

Когда пошел снег, к Эльге уже в третий раз вышла Ростислава и опять стала уговаривать вернуться в избу.

– Ну чего ты там разглядишь! – убеждала она. – Охота была! На что смотреть? Как все кончится, князь пришлет за нами. А лучше бы нам тут и остаться. Там, в городце, небось мертвецов будет вповалку, а я мертвецов страсть как боюсь!

Однажды Ростислава видела возмущение в Киеве, после которого ее брат Олег утратил княжескую власть, а Ингвар ее получил. Тогда было не слишком много убитых, но переворот стоил жизни ее отцу, Предславу Моровлянину, последнему урожденному князю погибшей Великой Моравии.

– Уйди, мать! – отмахивалась от нее Эльга. – Иди грейся!

Она и пятеро кметей, оставленных Ингваром для ее охраны, не уходили с берега весь вечер и все вглядывались в сумерки. Только неширокая река и участок пожарища отделяли их от того места, где раздавался шум осады и звучали гулкие удары бревна в ворота. Видно было лишь темную громаду городца и мелькание факелов на заборолах; вот и стены растаяли в темноте. Кмети, измученные вынужденным бездействием, куда сильнее хотели быть сейчас там, со всеми.

– Трещат ворота, слышишь!

– А ну наддай!

– Давай, ребята, Перун с нами!

– Ох, я бы там сейчас…

Эльга тоже хотела быть там сейчас – чтобы лучше видеть. Сердце замирало и внутри пробирало холодом при мысли, что ее муж подвергается той же опасности, что и кмети. Сколько раз… Да каждый раз, как дружина возвращалась из полюдья или иного похода, кто-то не возвращался. Порой кто-то, кого она знала. Эльга знала, разумеется, всех кметей ближней Ингваровой дружины, поскольку они каждый день садились за ее стол, и половину разгонной. С этими знакомиться было сложнее, потому что они почти постоянно бывали там – в разгоне. Иные приходили и погибали раньше, чем она успевала хоть раз их увидеть. Но за время этого полюдья Эльга сблизилась и с теми, и с другими: ведь они делили с ним все тяготы и опасности пути. И если раньше в их глазах она видела восхищение ее красотой и почтительность перед ее родом и положением, то в эти зимние месяцы в них засветилась любовь. Раньше она была лишь женой их вождя, а теперь стала почти товарищем.

И теперь ей было тяжело думать, что многих она больше не увидит. Сражение не может обойтись без жертв, и падут многие из тех, с кем она грелась у одного костра и ела кашу из одного котла. Она старалась не вспоминать лиц и имен, чтобы ненароком не сглазить. Но уберечь всех никакие суденицы не сумеют… А Ингвар… Она отгоняла мысль о муже. Он удачливый. Иначе не дожил бы до этого дня.

Перед избой горел костер. Иногда Эльга подходила к нему погреться, потом вновь шла к кромке берега, откуда можно было видеть городец или хотя бы что-то слышать. Ей казалось, что сражение идет очень долго. Пошел снег, засыпал черное пожарище, погасил последние угольки. За рекой стало совсем темно, лишь догорало что-то перед воротами, а вся суматоха переместилась за стены. Эльга напрягала слух, пытаясь понять, что же происходит.

Кмети тоже ходили туда-сюда. Ростислава позвала ужинать, кто-то ушел, но Эльга медлила. А что толку было стоять на берегу? Снег сыпал все гуще, мешая видеть даже то, что происходило в трех шагах.

От долгого стояния на холоде Эльге опять понадобилось отойти. Она и прочие женщины ходили по нужде в одно и то же место – на пятачок над самым берегом, со всех сторон закрытый кустами. Туда они уже проложили узкую тропку, и там им Карий с Городилой растоптали полянку, чтобы снег не лез под подол. С женщинами всегда шел кто-то из кметей и ждал перед кустом.

Пожалуй, и правда пора в избу – греться и ждать гонца от Ингвара. Он обещал, что пришлет к ней кого-нибудь, когда все закончится и ей можно будет пойти к нему. Пока же Эльга махнула рукой Карему, который был к ней ближе всех, и пошла за кусты, а Карий встал на то же место, где стоял уже не раз. Вдруг чуткое ухо дозорного различило, что снег за спиной скрипнул как-то подозрительно. Как-то не по-положенному.

Он обернулся. Летящий в сумерках снег и вершины ив были последним, что он успел в жизни увидеть. Брошенный ловкой рукой Хорька острый метательный нож вонзился точно в горло под челюсть. Не успев даже вскрикнуть, Карий упал.

Не сидеть ему больше в красном хазарском кафтане за столом в княжьей гриднице, не рассуждать о походах и славе… На будущую Коляду и ему положат ложку на дружинный стол мертвых.

Хорек бросился к нему, перевернул теплое еще тело, торопливо стянул тяжелый заснеженный плащ, быстрым движением второго ножа отрезал кусок возле застежки – возиться расстегивать было некогда – и набросил себе на плечи. И встал на то же место, где полагалось быть дозорному.

Почти сразу после этого из-за куста показалась женская фигура. Краем глаза Эльга увидела знакомый плащ на прежнем месте и направилась прямо на него, намереваясь подняться к избе. Дозорный в таком случае всегда пропускал ее мимо себя и шел следом.

Глаза она подняла, когда до мнимого дозорного оставалась пара шагов. Она успела услышать скрип снега и различить за спиной быстрое движение, но было поздно: чужая рука, жесткая и холодная, схватила ее сзади за горло, так что она, полузадушенная, не могла издать даже мышиного писка. Тут же ей в рот ткнулась промерзшая кожаная рукавица, а мнимый Карий сорвал с плеч плащ и набросил ей на голову.

Две пары рук живо подняли ее и понесли куда-то. Она забилась, дрыгая ногами и вертя головой, чтобы избавиться от проклятой рукавицы, но ее держали за плечи и под коленями, так что даже шевелиться особо не получалось. Только повой сдвинулся со лба на глаза.

Потом она вдруг полетела – упала на снег, поехала куда-то вниз, и стало жутко – будто внизу прорубь. Она лихорадочно попыталась выпутаться из ткани, но тут ее снова схватили, сжали, подняли и понесли.

Как же так? Эльга продолжала биться, ждала, что вот-вот раздастся шум борьбы и ее вырвут из этих рук – но ничего такого не происходило, ее все несли и несли. А снег засыпал следы на берегу…

Сражение и добыча были почти забыты. Ингвар оставил лишь часть людей в Свинческе, чтобы не растащили имущество, а всех остальных отправил искать жену. В рыбацкой избе сидели изумленные женщины, Ростислава ждала свою княгиню с ужином, Прибыслава уже залезла на полати спать. Тело Карего с ножом в горле лежало на том месте, где дозорный всегда ждал княгиню из-за куста. Было еще видно, что здесь происходила какая-то борьба с участием двух-трех человек, но следы были почти засыпаны. Товарищи сказали, что Карий был в плаще – плащ исчез.

Из оставшихся троих никто ничего не видел и не слышал никакого шума. Было очевидно, что унесли княгиню по реке, ниже берега, потому что миновать избу и костер похитители никак бы не смогли.

Киевские кмети, держа в одной руке факел, а в другой меч, разбежались по берегам Днепра в обе стороны, сновали вокруг городца, осматривали каждый клочок земли. Но между Днепром и городцом лежала широкая полоса пожарища, уже спрятанная под снежное покрывало, а в самом городце еще сидела толпа пленных. Прочее же пространство берега было пусто – снег да и все.

Впрочем, Ингвар быстро сообразил, что виной всему местные. Отправив часть кметей обыскивать избы поселения, лежащие дальше от пристани, он велел найти и привести к нему Лютояра. Тот со своими пятью вилькаями участвовал в битве за Свинческ и должен был быть где-то под рукой. Но тот лишь вытаращил глаза и стал клясться, что не виновен в исчезновении княгини.

– Ступай ищи ее, йотуна мать! – яростно орал Ингвар. – Если моя жена пропадет, я здесь пустое место сделаю! Править тебе будет негде, никого в живых не оставлю!

Лютояр ушел. И едва косматые спины его соратников растворились в пелене снегопада, Ингвар пожалел, что дал им уйти. Если всему виной местные, то их князя стоило держать при себе – как заложника.

Он уж хотел было приказать вернуть Лютояра, но Ивор его отговорил.

– Никогда так не бывает, чтобы все хотели одного, – сказал старый воевода. – Сколько живу, всяк в свою сторону тянет. А когда война или еще какая свара – особенно. У них, у местных, тут свои свары. Если Станибор правда не виноват, лучше него никто не придумает, где пропажу искать.

Вслед за вилькаями Ингвар вышел за ворота Свинческа. Разбитые в щепки створки валялись перед проемом, а сам проем напоминал беззубый рот старика. «Порок» под своей тесовой крышей еще стоял на дороге: будто чудовище заснуло, не добравшись до своей цели чуть-чуть. Даже сквозь снежное покрывало ощущался запах гари предградья. За спиной у Ингвара валялись мертвецы. Киевских уже подобрали и сложили в стороне, а о местных пока некому было позаботиться, кроме Марены. Снег все падал, и уже не видно было, где лежит закоченевшее тело, а где просто куча обломков.

Ее недолго несли, потом положили в сани и повезли. К счастью, рукавицу изо рта вынули, видимо, опасаясь, что задохнется, и за этот миг Эльга успела увидеть вокруг себя лишь пару темных фигур, одетых в заснеженный мех. Снова завернув в плащ с головой, ее поверх плаща обмотали веревкой: не слишком тесно, но так, что она не могла пошевелиться. Она неудобно лежала на жестком днище саней, в непроглядной тьме и духоте под плащом. Скоро у нее закружилась голова, подступила тошнота, и вот теперь Эльга испугалась: если ее затошнит, она задохнется! Но единственное, что она могла, – это дергать головой, не имея ни малейшей надежды освободиться из-под плотной шерсти. Оставалось одно: постараться успокоиться, не двигаться и дышать осторожно. Не навсегда же ее завернули в этот проклятый плащ, будет же этому когда-нибудь конец!

Плащ не спасал от холода: руки и ноги закоченели в неподвижности. Из носу текло, но вытереть было нельзя, и Эльга делала маленькие вдохи через рот. Занятая всем этим, она почти не думала, кто ее захватил и куда везет. Она привыкла к тому, что представляет собой большую ценность, которой никто не посмеет причинить вреда, и чувствовала больше возмущение, чем страх. А еще досаду, что не успела узнать, чем кончилась битва – да и кончилась ли. В мыслях мелькали разные слова, которыми Ингвар, Мистина, Ивор и прочие им подобные обозначают такие вот внезапные осложнения. И всем им матерью, конечно же, была та самая йотуна мать…

Иногда ей казалось, что она различает голоса, но не могла определить, много ли людей рядом. Ее все везли.

То ли она от духоты на время потеряла сознание, то ли просто задремала, но последнюю часть пути не заметила и очнулась от ощущения, что ее поднимают и несут.

А потом ее куда-то положили, веревки ослабли, и с нее наконец-то сняли этот йотунов плащ! Эльга торопливо втянула воздух, закашлялась, схватилась за голову… руки и ноги были как чужие и едва слушались.

Где-то рядом блестел огонь, но он резал глаза, и она закрыла лицо руками. И все дышала, не в силах надышаться.

Потом сознала, что находится вроде бы в избе и здесь чуть теплее, чем снаружи, но почти так же темно. Стояла полная тишина. Вытерев нос и почти придя в себя, Эльга наконец огляделась.

Да, изба. Тесная, темная, скудно обставленная. Пустая и по виду нежилая. Рядом горела лучина. В дальнем углу темнела какая-то громада. На первый взгляд Эльга решила, что это печка, но потом вдруг осознала: это человек!

Или не человек… В полутьме избушки она разглядела, что кроме нее здесь находится некое существо, одетое в волчью шкуру, и с волчьей личиной, полностью закрывающей лицо.

Существо сидело неподвижно, а Эльга примерзла к месту. Казалось бы, совсем недавно она видела ряженых, далеко не в первый раз в жизни. Но чутье сразу подсказало ей: это совсем другое дело!

От ужаса у нее едва не остановилось сердце. Она всем сердцем ощущала, что находится где-то очень далеко от жилья и людей – в глухом лесу… на том свете. Когда-то она уже видела именно такое существо – получеловека-полузверя. Оборотня… В тот раз она спаслась, вырвалась из его лап, но такой ценой, о которой не хотела вспоминать и пятнадцать лет спустя.

В тот раз ее вызволил Мистина, но он одолел лишь одно воплощение этой темной силы. А их у нее – бесчисленное множество. И вот он вновь пришел за ней – князь-зверь, воплощение Велеса, властелина Закрадья…

Забылось все прежнее: путь полюдья, осада Свинческа, даже похищение. Во всем мире остались они двое: она и Князь-Волк, младший брат Князя-Медведя. Хотелось бежать без оглядки – неважно куда, лишь бы подальше. Но оборотень сидел между нею и дверью, а в оконце пролезет разве что белка. Хотелось обернуться белкой, да хоть мышью, юркнуть под лавку, затаиться под веником, лишь бы уйти от этого взгляда, который пронизывал Эльгу даже несмотря на то, что под личиной она не видела его глаз.

– Ш… ш… что ты хочешь? – дрожащим голосом едва сумела выдавить она. – З… з… зачем?

– Твой муж захватил мою жену, – раздался в ответ низкий голос, глухо звучащий из-под личины. – Потому ты здесь. Когда он вернет мне ее, я верну ему тебя.

– Жену? – в недоумении повторила Эльга.

Такого она не ждала – не была готова к мысли, что речь пойдет о какой-то другой женщине. Тот, прежний властелин Закрадья, известный ей как Князь-Медведь, хотел только ее саму…

– Дочь Сверкера – моя жена. Он отнял ее у меня. Теперь она у Ингоря. Я обменяю ее на тебя.

– Дочь Сверкера… – Эльга смутно вспомнила, что с той женщиной было связано очень многое. – Но ведь…

Вспомнился рассказ Лютояра. Сидя в гриднице в окружении верной дружины, даже приятно было слушать ужасы про Закрадье и встречи с его владыкой, у которого один глаз черен, как бездна, а другой багров, как пекельное пылание… Не сказать чтобы она особенно верила: мало ли баек ей пришлось выслушать за свою жизнь? Но теперь, когда не было рядом дружины, когда она находилась где-то на самом дне тьмы, наедине с ее владыкой… Дух занимался от холодной жути и ощущения безысходности.

Так все это была правда! Дочь Сверкера в самом деле побывала в Закрадье и стала женой Кощея. И теперь он хотел получить ее назад. Уже не казалось удивительным, что его посланцы сумели выкрасть ее, Эльгу, из-под самого носа у кметей. Наверное, они были невидимы. И даже некого просить о помощи. С собственными чурами она поссорилась и разорвала все связи еще тогда, в тот раз…

Мысли лихорадочно метались, она искала спасения, но не находила. Это было похоже на попытки тонущего ухватиться за воду. Мистина далеко, в Киеве, а Ингвар… Как он ее здесь найдет?

Эльга закрыла лицо руками: это детское средство спрятаться было единственное доступное ей сейчас. Показалось, что Кощей пошевелился и идет к ней. Она быстро опустила руки, вскрикнула, вскочила, будто птица, бьющаяся в силке…

И увидела перед собой пустоту. Властелин Закрадья исчез.

– Леший тебя возьми! – Человек-волк со сдвинутой на затылок личиной соскочил с коня возле занесенной снегом избушки. – Я так и знал, что ты здесь!

Кругом был лес, и лишь еще два строения, покинутых и замерзших, едва виднелись из сугробов. Никакой тропы сюда не вело, снегопад засыпал все следы, и сейчас, ночью, никто другой и не смог бы отыскать сюда дорогу, даже знай он о существовании заброшенной веси Кувшиновичей. Даже человек-волк обнаружил сидевших под навесом у двери, лишь подойдя к ним вплотную. В темноте было не видно, люди это, звери или лешие – так, затаилось что-то…

– С чем прибыл? – насмешливо осведомился другой «волк», с закрытым лицом.

Он сидел, привалившись спиной к самой двери, но теперь поднялся на ноги.

– Ты знаешь с чем. Баба у тебя?

– У меня.

– Как она? Цела?

– Что ей будет? Сидит. – «Волк» с закрытым лицом кивнул на дверь в избу.

– Ты умом тронулся! Он обещает всех людей перебить, никого в живых не оставить, если ее не вернут!

– Я и верну. Когда он мне мою отдаст, а ему эту отдам.

– Ты рехнулся со своей бабой! – Лютояр метнулся к Равдану и схватил за грудки. – Ты понимаешь, о чем речь идет? Сверкер убит, его люди перебиты! В Свинческе Ингорь хозяин! Если он сейчас на нас озлобится…

– То передумает тебя князем сажать, да? – Равдан решительно оторвал от себя руки Лютояра и отпихнул его, так что тот отлетел на шаг и едва удержался на ногах.

– Бабу верни! Пусти меня!

– Мою привезешь – эту забирай. – Равдан при его росте не мог выпрямиться под навесом, но тем не менее загораживал собой дверь, готовый к нешуточной драке.

Семеро вилькаев, с которыми он и осуществил это похищение, встали вокруг него. Лютояр был вожаком всей стаи, но преданности собственного десятка у Равдана сам Кощей не смог бы отнять. Тем более что все здесь, кроме Хорька, были его кровными братьями Озеричами: Творила, Нечуй, Русила, Чуриня, Овсенец, Селята. Восьмой, Божаня, на всякий случай сторожил под оконцем.

Теперь Равдан скинул личину, чтобы лучше видеть побратима и не пропустить выпад.

– А ты кроме княжеского стола и думать больше ни о чем не можешь? – продолжал он. – Ради него готов мою жену Ингорю отдать? Не взойдет!

– Вот ты как заговорил! – возмущенно воскликнул Лютояр. – А клялся мне помочь за род отмстить и наследство дедов моих взять!

– А я мало тебе помог? Да и сейчас от слова не отрекаюсь. Но ты, как уезжал на Сож, обещал, что Ингорь и Свинческ тебе отдаст, и мою жену не тронет. С тем я тебя и отпустил…

– Ты отпустил? – с негодованием перебил его Лютояр. – С каких это пор я тебя спрашивать должен? Я – князь смолянский! Я – вожак вилькаев. А ты кто?

– Если бы ты без моего позволения поехал с Ингорем снюхиваться, то мог бы не возвращаться! – насмешливо отозвался Равдан. – Был у нас один варяжский князь, да и ты, я смотрю, таким же думаешь стать, Ингорю в рот смотришь! Ну да ладно, не пропало еще твое дело. Поезжай к нему назад. Скажи, чтобы отдал тебе мою жену. А как привезешь ее сюда – получишь эту и назад к Ингорю отвезешь. Будешь для него брат родной и избавитель.

Тяжело дыша от возбуждения и гнева, Лютояр все же помедлил, обдумывая эти слова. Уже много дней у него было чувство, что его судьба висит на волоске. Он мог погибнуть, когда показался на глаза киевлянам: Ингорю ведь не нужен был еще один князь Смолянской земли. Мог погибнуть в сражении, будучи слишком неопытен в обращении с мечом. Может погибнуть уже сейчас, после драки, когда Ингорь убедился, что победа осталась за ним. Но препятствий со стороны Равдана он никак не ожидал. Вот уж, казалось, на кого он мог положиться, как на собственную правую руку. Но у этой «руки» оказалась своя голова на плечах и своя воля.

– И пока ты еще не князь, запомни, брат мой! – тихо и внушительно произнес Равдан. – Ингорь пришел и ушел. Он будет далеко, а мы – близко. Мы – корень земли смолянской, и без опоры на нас ничего у тебя не выйдет, будь ты хоть всем Велеборовичам сразу родной внук. К рассвету мой батя с ополчением к Свинческу подтянется. И ты сам думай, на чьей стороне будешь: нашей или киевской.

– Подождите!

Вдруг скрипнула дверь и под низкой притолокой мелькнула женская фигура. Равдан быстро обернулся, вилькаи вокруг него сделали движение, будто хотели кинуться на нее. Но Эльга прижалась к стене и замерла. Отсвет лучины из открытой двери лишь чуть освещал ее. Она слышала почти весь их разговор через оконце – в волнении они говорили довольно громко.

– Подождите! – повторила она. – Лютояр… или Станибор, как тебя лучше звать?

– Пока он Лютояр, – ответил ей Равдан, переводя взгляд с пленницы на побратима. – А Станибором станет, когда земля смолянская его князем признает.

Эльга смотрела на Равдана – теперь она могла видеть его лицо, хотя в темноте мало что удавалось разобрать. Да она и не хотела вглядываться – это все же был властелин Закрадья, Князь-Волк.

– Ты поедешь к моему мужу? – обратилась Эльга к Лютояру. Теперь она знала, что он к ее похищению не причастен. – Скажи ему…

Она запнулась. Ей пришлось собрать все силы, чтобы выйти сюда и вмешаться в разговор этих двоих. Лютояр был в ее глазах непризнанным местным князем – одним из многих племенных князей с подвластных Киеву земель. А Равдан – тем же, чем в детстве для нее был Князь-Медведь. Земным божеством, предком среди потомков, обитателем и стражем рубежа между Явью и Навью. Если имелась у земли смолян одна голова, с которой нужно было говорить, то это был он – сейчас, когда один князь смолян уже был убит, а другой еще не взошел на его место.

Однажды она уже совершила ошибку, хоть и поневоле. Попыталась силой разорвать путы, которые накладывал на нее долг перед чурами. И за это понесла наказание: имея всего одного ребенка, она была мало что не бесплодна. Чуры покарали ее бездетностью, и потому она каждый день умирала от страха за своего единственного сына, который, как назло, меньше всего хотел сидеть дома в безопасности. Из-за бесплодия она постоянно боялась, что Ингвар приведет в дом другую жену и ей, Эльге, придется вести непримиримую борьбу в собственной семье, за собственного мужа, который, видят боги, и так ей недешево обошелся!

– Скажи князю Ингвару, что я прошу его вернуть жену… ему, – собравшись с мыслями, обратилась Эльга к Лютояру и несмело кивнула на Равдана. – Скажи… Ему не поможет, если он возьмет ее себе в жены. Ведь она побывала в Закрадье, она – жена… его, он теперь навеки ее муж, а у… него ведь… не может быть живых детей! Она, эта женщина, не родит Ингвару сыновей! Никого не родит! А я… скажи ему…

Голос Эльги упал почти до шепота. Немыслимо было говорить о таком чужим мужчинам, каким-то оборотням лесным, в присутствии самого Кощея, но этот неверный довод сейчас оставался ее единственным средством спасения. В конце концов, она тоже была всего лишь женщиной, и ее мучил страх, что муж, жаждущий иметь много сыновей, отвергнет ее ради другой, лет на десять-двенадцать моложе. Та, другая, сейчас была с ним в Свинческе, а она, Эльга, – не то в глуши леса, не то на том свете. Она была слишком утомлена и сбита с толку последними приключениями, и ей казалось, что муж может предпочесть ту жену, которая находилась рядом.

– А я… я рожу еще… я… в тягости, – шепотом выдавила она. – У Ингвара будет еще один сын, только если я к нему вернусь.

С ужасом она думала, не погубит ли ее будущее дитя само соседство с Кощеем. До сих пор она ничего не говорила Ингвару, потому что сама не была уверена. Она лишь недавно сообразила, что дней набегает как-то много… Причины задержки могли быть и другие: она так устала от долгого пути по холоду, ела кое-как и что придется, постоянно тревожилась. Похудела, вечно досадовала на что-то и лишь усилием воли, по обязанности, сохраняла веселый вид.

Но после двенадцати лет бесплодного брака и сомнение – уже почти счастье. Надежда все же проникла в ее сердце, и сейчас обстоятельства заставили поделиться ею с самим властелином Закрадья.

– Хорошо, я так ему и скажу, – ответил Лютояр.

Он не совсем понимал, что все это значило для киевской княгини. Но если ее просьба к мужу вернуть Ведому повлияет на Ингвара, возможно, удастся выбраться из этого болота без больших потерь.

Утром кто-то тронул Ингвара за плечо и позвал:

– Княже! Там…

Дальше он не разобрал, но поднял голову. Обнаружил, что лежит на спальном помосте в незнакомом доме. Как он сюда попал? Над ним склонился Ивор.

– Я заснул? – Ингвар сел и потряс головой. – Что? Нашли?

Очень хотелось есть, и он вспомнил, что не ел со вчерашнего утра. Потом вспомнил, что пропала Эльга, и удивился, как вообще мог спать. А он просто заснул, сидя в гриднице, куда зашел погреться, и Ивор приказал уложить его. Пусть князь поспит и наберется сил: ходить по двору и заборолу все равно не помогало делу.

– Местные пришли. Ополчение.

Услышав это слово, Ингвар живо встал. Он был полностью одет, так что оставалось только взять шапку и плащ, которым его укрыли. Потерев руками лицо, он пошел вслед за Ивором. Возможно, ополчение, вчера… или позавчера… в общем, в день первого сражения со Сверкером растворившееся в лесу, и принесло ему долгожданные вести о жене.

В сопровождении десятка из ближней дружины он пересек площадку полуразоренного городца и вышел за ворота. И невольно присвистнул. Такого он не ожидал.

Все пространство бывшего предградья было покрыто кострами, возле которых грелись люди. Их было сотни две… или три. В общем, раза в два больше, чем у него осталось в строю после двух сражений. Шлемов и щитов не было ни у кого из местных, но каждый держал или лук, или топор, или охотничью рогатину, или пару сулиц.

Затрубил рог, давая знать о появлении киевского князя. От костров к нему приблизилось несколько человек – зрелые бородатые мужики в овчинных кожухах. У троих обнаружились шлемы, у остальных мечи. Клинков было не видно, но простые рукояти из кожи или кости, обычные железные наборы, кожаные ножны явно изготовили здесь, на месте. Однако само появление мечей у этих людей настораживало. Добыча?

Ингвар ждал, стоя перед воротным проемом захваченного Свинческа. Пообок еще виднелась тесовая крыша «порока» – будто прирученное чудовище, подчиненное воле киевского князя. По сторонам от Ингвара встали кмети: с настороженными лицами, готовые к новой схватке. Они выдержали два сражения подряд и уже считали себя победителями, но за ночь перед ними выросло новое воинство – будто его выслала сама эта земля, не желающая склониться перед чужаками. Чего хочет Смолянская земля, киевляне не знали, но угроза была им ясна.

Среди бородатых мужчин обнаружился один знакомый – рослый парень с длинными усами, то есть Лютояр. А возле него стояла немолодая женщина с усталым морщинистым лицом. Поверх кожуха плечи ее покрывала богатая голядская накидка, выкрашенная в синий цвет и украшенная бронзовыми спиральками. Это еще что за чудо?

– Здравствуй, князь Ингорь! – первой заговорила женщина. По речи ее было слышно, что она действительно голядка. – Все ли у тебя благополучно?

– Кто вы такие? – прямо ответил Ингвар.

У него далеко не все было благополучно, но он сдержал негодование и не стал браниться. Важнее было выяснить, что ему принесли эти нежданные гости – помощь или новые беды?

– Я – Еглута, Добутина дочь. Вдова Ростимила, сына Станиславова, внука Велеславова из рода Велеборовичей. Вот это – сын мой единственный, Станибор, – женщина показала на Лютояра. – Я спасла его, когда Сверкер сын Олава погубил весь род моего мужа. Теперь, я слышала, Сверкер мертв. Мой сын – единственный законный наследник Велеборовичей. Земля смолян хочет видеть его своим князем. Послушай, что тебе скажут эти мужи!

Она оглянулась на своих спутников.

– Здравствуй, Ингорь! – Рослый мужик с длинной полуседой бородой почтительно и с достоинством поклонился. – Я – Краян, Честиславов сын, из рода Озеричей. Вот это все родичи мои и сватья. Мы пришли сказать тебе, что признаем право Станибора, Ростимилова сына, править нами. Хотим видеть его князем смолянским. А тебе будем давать дань – ради дружбы и мира, и потому как ты нас от Сверкера избавил. Хочешь обсудить уговор?

Ингвар помолчал, глубоко дыша и стараясь успокоиться.

– Я ни о чем не буду говорить, пока мне не вернут мою жену! – процедил он, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не заорать.

Ему часто не хватало хладнокровия и благоразумия. Но, будучи вождем из знатного рода, он просто не дожил бы до сего дня, если бы к тридцати с лишним годам не научился владеть собой. Чутье воина подсказывало, что грубость и горячность сейчас могут погубить все: и его, и дружину, и Эльгу. Этих бородачей с топорами слишком много, они свежи и полны сил, находятся у себя дома, и эти «дедовы могилы», о которых он уже не мог слышать, действительно помогали им. А он был далеко от всех своих земель, его поредевшая в боях дружина была изранена и утомлена.

Он нещадно бился со Сверкером ради власти над этой землей, терял людей, рисковал собой – и женой, как оказалось, – а теперь вдруг набежали какие-то пеньки бородатые и говорят: «Мы хотим князем Станибора»! Ингвар чувствовал себя дураком, у которого пытаются нагло отнять честно добытую в бою победу.

Но, к счастью, уже прозвучали волшебные слова «давать дань» и, будто сильное заклятье, внесли луч света в его сумрачные и злые мысли.

– О жене тоже речь пойдет! – кивнул Краян. – Ведь все домочадцы Свирьки-князя были в Свинческе, и теперь они у тебя в руках?

– Да! – рявкнул Ингвар.

– Они живы?

– Нет! Его жена сама лишила себя жизни над трупом мужа. Я не причастен к ее смерти, вся моя дружина тому в свидетелях! Княгиня сама пожелала пойти вслед за ним.

– А что же его дочери?

– Дочери? – озадаченно повторил Ингвар, который совсем забыл, что их должно быть две. – Одну я видел. Говорил с ней. Она обряжает тела родителей в бане. Другую… не знаю, не видел.

– Речь сейчас пойдет о старшей его дочери, Ведомиле. Слышали мы, что ты вроде хотел свататься к ней…

Ингвар молчал, не подтверждая и не опровергая это предположение. Дочь убитого врага была его законной добычей, и взять ее в жены – именно то, что сделал бы на его месте любой победитель. Тем он закрепил бы за собой права на то, за что сражался.

– Мы на это согласия не даем, – продолжал Краян. – И она не девка, у нее уже есть муж. Она должна быть к мужу отпущена, иначе… не будет меж нами согласия.

– Ты хочешь знать, что с твоей женой, – вновь подала голос голядка, обращаясь к Ингвару. – Я скажу тебе.

Он резко повернулся к ней.

– Ее увез муж той женщины – Сверкеровой дочери…

– Кощей? – в изумлении повторил Ингвар.

Он знавал в жизни немало самых разных врагов и соперников, но никогда еще среди них не было выходцев с Той Стороны!

Смолянские старейшины переглядывались, на лицах было недоумение. Ему-то кто мог рассказать про Кощея?

– Ее муж – мой сын и вожак вилькаев, – пояснил Краян. – Он взял Сверкерову дочь в жены на Купалиях, она была введена в наш род по обычаю. Она теперь наша. И мой сын вернет тебе твою жену, едва ты отпустишь к нему его жену.

– Твой сын? – повторил Ингвар, пытаясь сообразить, что это значит.

– Вы не княжеского рода? – Ивор сообразил быстрее.

– Мы – из старших родов земли смолянской! – с важностью ответил Краян. – Но с Велеборовичами ранее в родстве не бывали.

– Отдай им эту молодку! – Ивор толкнул князя локтем. – Если ее муж не княжьего рода, то тебе он не соперник, а дальше… это будет вот его забота!

И он показал на Лютояра.

– И тогда мы, Ингорь, тебе в мире и дружбе поклянемся богами своими, как у нас принято, и на мечах наших, как у вас, русов, делается.

С этими словами Краян вынул из ножен свой меч; Ингвар и кмети тут же заметили, что извлекать клинок старейшина не привычен и делает это чуть ли не впервые в жизни. За ним это повторили и другие смоляне из того десятка, что стоял по бокам.

И тут среди киевлян пролетели изумленные возгласы. Когда клинки покинули ножны, стали видны знаменитые пятна и франкские буквы. Между двух крестов на каждом из десятка клинков чернела надпись: «Ulfberht».

Пожалуй, больше Ингвар удивился бы лишь, если бы Краян вдруг снял валяную серую шапку и на его голове засиял золотой с самоцветами венец кейсара Базилеи Ромайон[15]. Но и так он едва верил глазам; голова кружилась от чудес и с недосыпу.

Еглута сделала шаг и приблизилась к Ингвару. Кмети напряглись и пристально следили за ее руками, но поскольку это была всего лишь старая женщина, вмешиваться не стали.

– И твоя жена просила тебе передать! – вполголоса произнесла Еглута, почти вплотную приблизив лицо к лицу Ингвара, который напряженно наклонился к ней. – У тебя будет еще один сын, если ты вернешь ее. Сын, которого носит твоя жена Эльга!

Близился вечер. Костры еще горели перед городцом, ополчение расхаживало туда-сюда, но десяток старейшин и Лютояр сидели в гриднице, обсуждая с Ингваром и его воеводами условия будущего докончания. Молодой смолянский князь обязался платить дань, поставлять лодьи и паруса для заморских походов Ингвара и сам являться с дружиной по его зову. Взамен он приобретал право ездить или отправлять с киевлянами свои товары за Ромейское море на тех же условиях, что дал руси последний договор с ромеями. Новый союз было решено скрепить двумя свадьбами: Станибор получал в жены Прибыславу Остроглядовну, родственницу княгини Эльги, а Ингваров сын Святослав – Прияславу, младшую дочь Сверкера и родственницу Станибора. Домашнее имущество Сверкера досталось Станибору, его сокровища – Ингвару. Краян пытался вытребовать из того и другого третью часть в приданое своей невестки Ведомилы, но на это Ингвар согласился только с тем условием, что эта третья часть будет поделена поровну между обеими дочерьми Сверкера и свою долю получит его собственная будущая невестка – Прияна.

Ведомы при этих переговорах не было. Она сидела в холодной бане над телами своих родителей, покинувших ее в один день. Еглута помогла ей уложить их, обмыть и одеть в лучшие одежды. Раны прикрыли белыми повязками, и их было почти незаметно на бледной коже мертвецов.

Здесь же сидели Норима с Прияной. Девочка была так напугана, что плохо понимала произошедшее. С ужасом она смотрела на тела родителей и жалась к Ведоме, которая, единственная из семьи, еще говорила с ней, а не лежала вытянувшись, холодная и неподвижная, чужая… Бабка, отец, мать… Белый свет на глазах сыпался в бездну, и казалось, этому уже не будет конца. Так и станет рушиться одно за другим, пока не пропадет все! Прияна изо всех сил цеплялась за руку Ведомы, последнюю, что еще связывала ее с прежней благополучной жизнью, точно боялась, что эта рука внезапно выскользнет и она останется совсем одна на свете.

Обручение с неведомым отроком, живущим в Киеве, сыном этого страшного рыжебородого Ингвара, никак не могло утешить девятилетнюю девочку.

– А я не могла даже обмыть их, причесать им волосы, одеть в погребальные одежды! – приговаривала рядом Еглута. – Всех их: моего мужа, его братьев, его отца… Их вырвали у меня вот так же, в один миг, но мне пришлось бежать, спасая жизнь своего сына.

Еглута заново рассказывала о давнем несчастье, о котором Ведома еще в детстве не раз слышала от матери. Глядя в застывшее лицо Гостиславы, она вспоминала те давние разговоры, и десяти лет будто не было – горе давних лет снова стало близким.

За стенами бани раздавался плач: в эту ночь погибло немало жителей Свинческа. Горе было так велико, что сама Ведома не могла плакать. Не хватит слез на всех. Она даже не повидалась со своим родичем, Станибором. Еглута могла торжествовать: все ее труды оказались не напрасны, спасенный ею последний из Велеборовичей занял свое законное место. Но это случилось ценой гибели всего мира, в котором выросла Ведома.

Своей будущей участи она не представляла. Вчера она была дочерью могущественного и богатого смолянского князя, а теперь стала круглой сиротой и пленницей. Даже Равдан уже был в ее мыслях далек, будто Ярила зимой. Где он? Что с ним? Она вышла к порогу, услышав, что Ингвар ведет в городец старейшин, но не увидела его среди смолян и вернулась к телам родителей. Ее мучило гулкое ощущение пустоты в душе, из-за которого страшно было делать каждый шаг. Пустота была внутри, но казалось, что вокруг пропасть, в которую можно упасть из-за любого неосторожного движения. От холода, неподвижности и потрясения она едва помнила себя, все тело было как чужое. Болела голова, потягивало внизу живота. Очень хотелось есть, но трудно было даже думать о еде.

Она только собралась с мыслями и велела Нориме затопить банную печь, чтобы Прияна не простыла, но тут кто-то пришел и позвал их.

– Иди, приехали за тобой! – сказал кто-то из киевских кметей. – Слышь! Муж приехал!

Ведома встала. Она не могла даже обрадоваться, потому что не ждала хороших новостей. Вместе с Прияной она вышла из бани. На площадке ее ждал Краян, еще кто-то из старейшин и с ними Ингвар. Увидев ее, князь кивнул и первым пошел за ворота. Краян что-то сказал Ведоме, но она не расслышала: лишь по привычке поклонилась свекру-батюшке и двинулась за Ингваром. Лицо у Краяна было веселое, и в ней впервые шевельнулась надежда: а вдруг хоть что-то удастся исправить?

Они вышла за ворота. В воздухе уже серели сумерки, но еще было хорошо видно. По дороге к воротам приближалось шествие. Ведома невольно охнула, увидев это. Не верилось глазам.

Будто волна, снизу к городцу поднималась огромная стая вилькаев – серые волчьи шкуры мехом вверх, волчьи личины, закрывающие лица. У каждого был за поясом топор, у многих в руках рогатины. Их было на вид десятков пять-семь – немалая сила. И ни Ведома, ни кто другой из ныне живущих не видел столько вилькаев одновременно, да еще и в городце.

Возглавлял их рослый «оборотень», при виде которого у Ведомы екнуло сердце. Эту стать, эту походку она узнала бы всегда, под любыми шкурами и личинами.

Вожак вел под уздцы серую лошадь. В седле сидела женщина – молодая, в куньей шубе, покрытой красной шерстью, с белым убрусом на голове, поверх которого был наброшен большой серый платок. Ее лицо выглядело бледным и утомленным, но тем не менее было очень красиво и хранило величавое, гордое выражение. У Ведомы мелькнула мысль: наверное, именно так выглядит богиня Солонь, когда в конце зимы ее освобождают из плена снеговых туч и злые косматые синцы принуждены бывают отдать назад свою добычу…

Шагов за тридцать до ворот «волчий пастух» замедлил шаг и остановил лошадь. Помог женщине в красной шубе сойти и, держа ее за локоть одной рукой, второй поманил Ведому.

И она пошла к нему, едва чуя землю под ногами. Князь волков отпустил княгиню, и она тоже пошла к своему мужу – медленно, устало.

На полпути женщины встретились, но лишь бегло взглянули друг на друга. Их дорогам суждено было слиться лишь на этот краткий миг.

Князь волков двинулся навстречу Ведоме. Она упала к нему на грудь и закрыла глаза. В голове стоял звон, перед глазами плыли пятна. Она еще даже не радовалась, а лишь понимала: весь этот ужас пришел хоть к какому-то завершению, если ее тайный муж, явившийся из лесной глуши, будто из Закрадья, наконец имеет право подойти к ней на глазах всех смолян и даже киевлян.

Не снимая личины, Равдан обнял ее за плечи и повел в другую сторону. Никто из киевлян так и не увидел его лица, и многие остались в убеждении, что повстречались посреди бела дня с самим Кощеем. Или кем-то вроде того…

У них за спиной взвилась буря радостных криков: князь Ингвар обнял свою возвращенную жену. Сейчас он хорошо понимал, что никакая новая невеста ему не заменит ее, Эльгу, его собственную княгиню из чащи. Мать его наследника, и даже, пожалуй, двоих.

Утомленная серая лошадь медленно пробиралась через лес, по колено в снегу. Ведома сидела в седле, а Равдан вел кобылу под уздцы. Они двигались тем же путем, который перед этим, еще осенью, прошли по отдельности, – но теперь в обратном направлении, в глубь леса. В бывшую весь Кувшиновичей, которая стала настоящим домом для внучки смолянских князей.

Не очень-то это был уютный дом: нетопленый, пустой. Усадив Ведому на лавку, Равдан сбросил шкуру и личину, затопил печь, принес воды. Из припасов здесь было лишь немного крупы – в последнее время он пару раз ночевал здесь. Куда умнее было бы везти Ведому к Озеричам: там и бабы, и теплые избы, и всяческие припасы, и хлебы-пироги. Уж теперь никакая молодка и пикнуть не посмеет против Краяновой невестки, ради которой ополчение встало против киевского князя. А когда ей отдадут приданое, истинно княжеское, они заживут богато и никогда не будут ни в чем нуждаться…

Но сейчас Равдан хотел одного: поскорее спрятаться со своим сокровищем от всех глаз, уйти в тайное убежище, где никто их не потревожит. Он еще не привык к тому, что теперь эта молодая женщина принадлежит ему по праву, признанному и своими, и чужими. Ему все хотелось превратить Ведому в перстенек, как в сказке, зажать в кулаке, спрятать за пазуху, чтобы ни князь, ни волк, ни сам Кощей не отнял!

Покончив с первыми делами, Равдан сел рядом с женой и взял ее руки в свои. Уже стемнело, но и при свете огонька лучины он видел, как она изменилась. В последние месяцы ей не приходилось голодать или тяжело работать, но она похудела и побледнела больше, чем осенью.

– Теперь все! – Равдан обнял ее. – Теперь ты только моя. Не жалеешь? Могла бы за киевским князем быть!

Ведома промолчала. Перевернутый мир внутри ее пытался выправиться, но пока не очень получалось. Она в одночасье лишилась обоих родителей. Земля смолян потеряла старого князя и обрела нового. Прежняя жизнь переворошилась, а уложится уже как-то совсем по-другому.

Но ее муж был наконец с нею. В полутьме так легко было увидеть в нем того Кощея, о котором рассказывал Сверкер: один глаз черен как бездна, второй багров, как пекельное пылание… Но никто не мог быть желаннее и роднее его, и Ведома пошла бы за ним даже в Закрадье. Но сейчас ей хотелось только одного: чтобы они вдвоем вечно жили в этой избушке…

Впрочем, нет. Вдвоем уже не получится…

– Но это же не правда? – вдруг сказал Равдан, и Ведома подняла брови, не понимая, о чем он. – Ну, та баба, Ингорева княгиня, сказала, что от Кощея у тебя нутро все омертвело и ты детей не родишь. Дескать, у Кощея живых детей быть не может. Это же неправда? Я ведь твой муж, а не Кощей!

Он усмехнулся, но видно было, что и впрямь тревожится. Во всех этих превратностях он уже не был уверен, что отнятая жена не побывала в самом-то деле во владениях настоящего владыки Закрадья.

Ведома улыбнулась, хотела засмеяться, но только закашлялась. Потом подняла руку и положила ему на щеку.

– Мой муж – ты. А княгиня обманула. Я ведь тяжела! Это с ночи Корочуна… А уж ты постарался, или Кощей в облике твоем ко мне приходил… ты уж с ним сам разбирайся!

Ополчение разошлось по домам, вилькаи, наоборот, заселились в гридницу Свинческа: теперь это будет ближняя дружина нового князя Станибора. Еглута заняла избу Рагноры и руководила наведением порядка: мертвых собрали и положили на краду, раненых лечили. Когда тела сожгли, прах она собрала в горшки и оставила в погребе до весны, когда оттает земля.

В городце по-прежнему было не протолкнуться от погорельцев с предградья. Частью они ушли к родичам, иные ездили по весям и искали, у кого есть заготовленные для строительства бревна. Хотелось верить, что время залечит раны и на берегах Днепра вновь появятся причалы, клети, избы. Застучат кузнечные молоты, забелеют паруса на реке…

Киевская дружина пока отдыхала. Ингвар уже договорился с молодым князем Станибором, что будет теперь ходить в полюдье по Днепру до Свинческа, а оттуда дальше на восток до тех мест, откуда можно перебраться на верховья Десны и по ней уже спускаться назад к Киеву. Старое Становище больше не понадобится и будет забыто в глуши, далеко позади за спиной у неуклонно наступающей киевской руси…

Наступал месяц сечень, и Ингвар уже думал трогаться в путь, как вдруг с касплянского волока явился еще один неожиданный гость – ладожский воевода Ингвар сын Хакона. С собой он привел ближнюю дружину и был очень рад застать своих киевских родичей еще здесь.

– Я давно получил весть о том, что дочь Сверкера вернулась, а он задумал выдать ее за кого-то из ильменских или полоцких князей и найти помощь для войны с тобой! – рассказывал он, проведенный в гридницу. – И я собирал людей для похода, чтобы поддержать тебя…

– Так что же не собрал? – хмуро отозвался Ингвар.

Все эти дни он думал, не продешевил ли, согласившись после долгих торгов на ту же куну с дыма, которой Вещий обкладывал все покоренные племена.

– Мне тоже надо ходить в полюдье, – напомнил Альдин-Ингвар. – А чудь у себя в лесах весьма строптива и неуступчива. К тому же моя жена хворала с самого начала зимы, и я очень о ней тревожился. Она, видите ли, ждала ребенка…

– И что? – с живым любопытством спросила Эльга.

Ей нездоровилось, и еще по этой причине Ингвар затягивал пребывание в Свинческе. Захваченная собственными делами, она с лета почти совсем забыла про Деляну.

– Нам пока не очень повезло. Жена родила прежде времени, и мальчик сразу умер. Сама она тоже долгое время была в опасности, и я не мог оставить ее одну.

Ингвар промолчал, больше его не упрекая. Раньше он сказал бы, что никакая баба и не должна мешать пойти в поход, когда родичу нужна помощь. Но после того как он пережил опасность потерять Эльгу, а потом узнал, что вместе с нею мог лишиться долгожданного второго сына, у него не повернулся язык попрекнуть племянника.

– Ах, бедная! – вздохнула Эльга. – Но она еще совсем молодая, у вас еще будут дети.

– Я надеюсь. Ну так вот, когда она оправилась и я перестал тревожиться за ее жизнь, мне уже было известно, что князья из ильменских городков с ближними дружинами ушли к Свинческу. Легко было понять, чьи они союзники и на кого приготовили мечи. Я уже не успевал им вслед. И тогда я – вернее, мы с твоим братом Тороддом, а также вашими родичами Фасти и Тости – двинули свои дружины на оставленные нашими врагами городки. Мы заняли их и оставили там своих людей. По пути сюда я повстречал Своигостя и Гостомысла, Требогостева брата, с остатками их разбитых дружин. Я вступил с ними в бой, и Своигость был убит, а Гостомысла и прочих уцелевших я взял в плен. Сейчас они, думаю, уже в Волховце, я отправил их туда под охраной твоего брата Хакона. Фасти пока не решается напасть на Словенск, хотя очевидно, что там живут предатели и наши враги. Он ждет твоего знака.

– Ну, слава Одину! – уразумев, что ему рассказали, Ингвар вскочил и обнял племянника. – Вот теперь вижу, что и вы с ребятами даром времени не теряли! А то я уж стал сомневаться: братья у меня дома остались или, йотуна мать, сестры!

– У нас тоже есть пленники – двое полоцких княжичей, – похвасталась Эльга. – И наш Святша наконец-то обручен с невестой, подходящей ему родом и годами.

– Ну, теперь ему осталось только найти землю, где он будет править! – усмехнулся Альдин-Ингвар. – И, знаешь, у меня есть кое-какой замысел на этот счет… Я поделюсь им с вами… когда вы, йотуновы родичи, наконец догадаетесь меня покормить!

Эльга опомнилась, кликнула челядь, велела накрывать на столы. Ей было немного нехорошо с утра, но она крепилась, не подавая вида. Здесь ей было не с кем посоветоваться, но от сестры Уты, матери пятерых детей, она хорошо знала, как чувствуешь себя, когда… Это правда! У нее будет еще один ребенок!

Она не ощущала голода и просто сидела, глядя, как Альдин-Ингвар одной рукой ест, а второй увлеченно рисует что-то на досках стола рядом с миской. Ингвар, Ивор и прочие слушают, склонившись к нему и вытянув шеи. До Эльги долетали обрывки их речей: городцы разрушить, валы раскопать… строптивых выселить… а вот есть хорошее место, почти напротив Волховца, там эти йотуны будут под присмотром… а в городцы посадить верных людей… Да, для Святши это хороший случай: он начнет править вблизи родни, Фасти и Альдин-Ингвар его поддержат в случае чего. И ему, Святославу, придется самому построить себе город и населить его людьми…

Незаметно под столом Эльга положила руку на живот, хотя пока там не замечалось ничего особенного. Хорошо, что у нее появится этот новый ребенок – как раз тогда, когда старший оперяется и вылетает из гнезда. Этой зимой их род сделал огромный шаг вперед: теперь им с Ингваром принадлежит все пространство земель и племен между Киевом и Свинческом, то есть половина пути от Ромейского моря до Варяжского. И то, что их старший сын поселится близ истока Волхова, будет немалым шагом к тому, чтобы окончательно и прочно присоединить к их владениям и вторую половину. Несомненно, ее дядя Олег Вещий был бы доволен, если бы мог все это сейчас видеть. И, наверное, теперь он простит их.

Эльга подняла глаза к темной кровле чужой гридницы, будто надеялась сквозь нее взглянуть прямо в небо, в глаза давно покойному родичу. Они с Ингваром сильно перед ним провинились, когда изгнали с Русской земли его внука Олега-младшего, которого Вещий сам избрал своим наследником. Но теперь он увидит, что отвага и удача отдали его наследие именно тем, кто сумеет им достойно распорядиться. Кому под силу сохранить и расширить Русскую землю – ту державу, ради утверждения которой Вещий когда-то прибил свой изрубленный красный щит к воротам Царьграда.

Апрель – август 2015 г., Санкт-Петербург

Пояснительный словарь

Альдейгья – скандинавское название Ладоги (нынешняя Старая Ладога).

Битва при Бровеллире (при Бравалле) – легендарная битва скандинавских преданий. Состоялась около середины VIII века, по разным оценкам, в 750-м или 770 году. Ученые часто сомневаются в ее историчности, чему способствует и участие в ней мифологических персонажей, например, валькирий, Старкада или самого Одина, который не только сражался, но и получил свою долю добычи. Независимо от того, насколько битва исторична, видимо, в древности предание о ней было весьма популярно. Имя якобы «русского князя» Бравлина, в конце VIII века грабившего с войском Сурож, выводится из прозвища Браваллин, то есть «отличившийся в битве при Бравалле». Харальд Боевой Зуб числится в прямых предках Рерика Фрисландского (Ютландского), в котором многие видят первого русского князя Рюрика.

Бармица – кольчужная сетка, закрывающая шею.

Всесвяча – совр. Усвяча.

Вершник – одежда вроде платья, надеваемая замужней женщиной поверх сорочки и поневы (традиционный славянский костюм).

Вик – торговое место, первоначально не укрепленное. Вики находились, как правило, на стыках племенных территорий, вблизи важнейших торговых магистралей, занимали площадь гораздо большую, чем обычные города, имели нерегулярную застройку. Населены были представителями разных народов, торговцами и ремесленниками, причем в период торговых сезонов численность населения увеличивалось вдвое. К числу виков относились Хедебю (Хейдабьюр) в Дании, Бирка (Бьёрко) в Швеции, Дорестад во Фризии и другие. Многие относят к викам и первоначальное поселение в Старой Ладоге. Расцвет виков приходится на VIII–X века, после чего их сменили королевские или княжеские города.

Восточный путь – общее название стран, расположенных вдоль торговых путей на Восток. Начинался от Западной Прибалтики и проходил в значительной степени по территории Древней Руси.

Восточное море – Балтийское море.

Вотола – грубошерстяной плащ.

Голядь – голядью в русских летописях называлось племя балтского происхождения, жившее на реке Протве еще в XI веке. Назывались ли так же прочие балты, жившие в предыдущих тысячелетиях на притоках Оки и Днепра, – неизвестно, но вполне могли, поскольку само название голяди (галинды, галиндяне) означает «живущие на окраине». То есть они тогда воспринимались как восточный край расселения балтских племен, каковым и являлись. Ближайшие родственники голяди – латгалы, современные латыши. В некоторых местах, в частности, Смоленской области, остатки балтских племен дожили, не теряя национального своеобразия, до XII века.

Гривна (серебра) – счетная единица денежно-весовой системы, выраженная в серебре стоимость арабского золотого (динара): 20 дирхемов, что составляло 58–60 г серебра.

Гривна (шейная) – ожерелье, нагрудное украшение в виде цепи или обруча, могло быть из бронзы, серебра, даже железа.

Денница – славянская богиня, воплощение зари.

Дивинец – высокий холм, сопка, с которой открывается широкий вид на округу, от слова «дивиться», то есть глядеть. Имеется в виду так называемая Олегова могила близ Ладоги, в которой действительно было погребение норманнского вождя, скорее всего, VIII века.

Заушницы – в науке называемые височными кольцами – металлические украшения в виде колец, носимые на висках по обе стороны головы.

Кенугард – скандинавское название Киева.

Кметь – воин из дружины.

Кривая неделя – то же, что Русальная неделя; длится, пока цветет рожь, и заканчивается Купалой.

Ногата – одна двадцатая гривны серебра, то есть дирхем, он же шеляг, 2,7 г серебра.

«Медвежья лапка» – в смоленском диалекте так называлась белокрылка – болотное растение, мучнистые корни которого после особой обработки использовались вместо муки.

Путь серебра – торговые пути поступления на Русь и в Скандинавию арабского серебра, в основном через Хазарию.

Павечерница – посиделки, вечерние собрания женщин в зимний период для совместных занятий шитьем, прядением и прочими такими работами. Были важной частью девичьих инициаций, определявшей саму возможность замужества.

Паволоки – тонкие шелковые ткани византийского производства.

Повой – женский головной убор, скрывавший волосы, нижний, поверх которого еще надевалась украшенная кичка (кика, сорока и так далее).

Понева – набедренная женская одежда вроде юбки. Могла иметь разные формы (из одного, двух, трех кусков ткани). Носилась половозрелыми девушками и замужними женщинами. В позднейшие времена в некоторых областях понева носилась только замужними, но это связано, видимо, с тем, что в ранние периоды половое созревание девушки и замужество практически совпадали.

Пряслень – грузик в виде диска с отверстием, надеваемый на конец веретена.

Романия – Византия. Сами византийцы называли себя римлянами – по-гречески «ромеями», а свою державу – «Римской («Ромейской») империей» или кратко Романией.

Сверкер – персонаж родился из списка русских послов 945 года в Византии, где имеется среди других некий «Гримъ Сфирковъ», то есть «Грим от Сверкера». Можно предположить, что своего посла отправил каждый из самостоятельных вождей, участвовавших в походе, и являвшийся вследствие этого выгодополучателем от договора. Помещение этого Сверкера именно в Смолянскую землю – фантазия автора, основанная на том, что Гнездово является одним из наиболее ярко выраженных скандинавских центров на Руси. Кстати, из этого же списка послов взят «Игорь, племянник Игоря», неизвестный по другим источникам, и Ивор, посол от самого Игоря киевского, и почти все с ними связанные персонажи-родственники.

Свинеческ – древнейшее городище при впадении в Днепр реки Свинки (Свинца), в дальнейшем вокруг него формировался комплекс поселений и погребений, называемый в науке Гнездово, иначе – первоначальный Смоленск. Археологические исследования показывают, что около середины X века часть комплекса погибла в пожаре, после чего поверхность была ыровнена и застроена заново. В слоях выше пожара 950-х годов появляются следы южнорусской дружинной культуры, что и позволяет предполагать, что будущее Смоленское княжество было присоединено к Древнерусскому государству не при Олеге, как в летописи, а позже и в результате войны. Гнездово – один из крупнейших очагов скандинавского присутствия на Руси.

Свита – верхняя одежда.

Словенск – здесь Словенском называется открытое поселение на ручье Прость, возле озера Ильмень, существовавшее в последние века I тысячелетия нашей эры. Кроме него, в Приильменье существовало еще пять-шесть родоплеменных центров, закончивших свое существование около середины X века.

Смоляне – предположительно существовавшее одно из малых племен, проживавшее на верхнем Днепре и давшее название Смоленску.

Солонь – богиня Солнца. Солнце, как и другие светила и небесные явления, в народной культуре могут представать персонажами как мужского, так и женского пола; по мнению А.Н. Афанасьева, древнерусские книжные формы «слъньце» и «сълъньце» образованы при помощи суффикса уменьшительно-ласкательной формы «-це», а если его отбросить, то получим первообразные женские формы «слънь» и «сълънь», то есть «слонь» и «солонь». Эти же формы сохранились в словах «посолонь», «противусолонь», «солоноворот».

Сорок (сорочок) – набор на шубу из сорока шкурок, сам по себе мог служить крупной денежной единицей. Существовала также единица «полсорочка».

Сорока – головной убор замужних женщин, скрывающий волосы и нарядно украшенный. Название получил, вероятно, оттого, что в его отделке использовались сорочьи перья, что уводит нас в самую глубину древних тотемистических представлений.

Сряда – наряд, костюм как комплекс предметов. «Горевая» (от слова «горе»), «печальная» сряда – траурная, носившаяся в случае смерти кого-то из родни. По этнографическим данным, горевая сряда имела несколько степеней, в зависимости от близости родства, давности потери и так далее.

Старший род – понятие из этнографии, обозначавшее потомков первопоселенцев какой-либо местности. Считался носителем особых прав на данную территорию.

Страна Рубашек, см. Серкланд.

Суденицы – богини судьбы, небесные пряхи, по разным представлениям их две или три.

Сулица – короткое копье.

Северный путь – Норвегия.

Свитень – спираль, частый элемент украшения одежды у балтских племен.

Склеранд – «Страна Рубашек», общее название стран арабского Востока, откуда привозили шелка.

«Торсхаммер» – «молоточек Тора», украшение – подвеска в виде молоточка, широко распространенное у скандинавов во всех местах их проживания.

Тула – «перечень», форма заклинания-проклятия в виде перечня несчастий, навлекаемых на недруга.

Убрус – головной убор замужних женщин, длинный кусок полотна, обернутый вокруг головы и скрывающий волосы.

Умбон – железная выпуклая бляха в середине щита. Нужна была для удобства держать щит и для защиты кисти руки.

Хазарское море – Каспийское.

Хель – страна мертвых в скандинавской мифологии.

Хирдман – воин из дружины знатного вождя.

Черевьи – башмаки, сшитые из кожи, обычно с брюха (черева), отсюда и название.

Чудь – общее обозначение древних финноязычных племен, живших на севере и северо-востоке Руси.

Чуры – духи предков (обычно отдаленных).

Шеляг – так звучало на русской почве скандинавское название серебряной монеты – «скиллинг». Сама эта монета – арабский дирхем, примерно 2,7 г серебра.

Примечания

1

Бьёрко, иначе Бирка – крупнейший торговый центр раннесредневековой Швеции, находился вблизи современного Стокгольма. (Здесь и далее прим. авт.)

2

Волховцом называется «Рюриково городище», которое существовало уже в IX веке, в то время как легенда о Рюрике появилась позднее; таким образом, в первые века своего существования этот пункт должен был носить какое-то иное, неизвестное название.

3

Сюрнес («свиной мыс») – предположительное скандинавское название Гнездовского городища, предшественника Смоленска. Расположен при впадении в Днепр ручья Свинка (иначе Свинец), поэтому его древнеславянское название могло звучать как Свинческ.

4

Набор – гарда, рукоять. Они часто делались для привозных клинков местными мастерами, знавшими вкусы заказчика.

5

Ведьма-рагана (точнее, ведзьма-рагана) – устойчивое двуязычное наименование персонажа белорусского фольклора, то же, что просто «ведьма». «Рагана» – собственно, «ведьма» в литовском языке. Такой персонаж мог существовать у смоленских кривичей, на землях которых жили славянские и балтские племена.

6

Дроттнинг (др. – исландск. drottning) – королева. От drottinn – «господин», «князь», а оно от drott – «дружина», «народ».

7

Убегом, уводом, украдом – архаичный способ заключения брака, когда невесту похищают (обычно с игрищ). Брак считается состоявшимся, если пару не настигнут до следующего утра.

8

«Старшая Эдда», Песнь о Хлёде, пер. А. Корсуна.

9

«Вторая песнь о Хельги Убийце Хундинга». Пер. А. Корсуна.

10

Бальдр – бог весны и света, убитый благодаря коварству Локи.

11

Велсы – духи мертвецов в балтских верованиях.

12

Адельсё – остров в Стокгольмском архипелаге, возле Бирки, где находилась усадьба конунга.

13

Такая фантастическая история произошла на самом деле и примерно в этих же местах: в Смоленской области, где сейчас территория Белоруссии. Только не в X веке, а во время Великой Отечественной войны.

14

Хадди – древнескандинавское мужское имя, образованное от слова haddr – «волосы» (женские).

15

Basileía Romaíon в латинском написании – Римская империя, как называла себя Византия.

Content

Елизавета Дворецкая
Ольга, княгиня зимних волков

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Пояснительный словарь

Примечания