Семён Светлов

Алексей Лукшин

© Алексей Лукшин, 2015

© Галина Крылова, дизайн обложки, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Часть первая

Глава I

Чистый, прозрачный после дождя воздух, как увеличительное стекло, выдавливал два новых здания на середине улицы. Около этих зданий, в ярком свете солнца, на фоне старых городских домов, сияла искусственная чистота.

Ровный гладкий асфальт, зелёные проплешины на взбухшей земле газона, вздувшиеся почки немногих деревьев создавали иллюзию прекрасного мира.

Поодаль узкие вонючие улочки разбегались своими кривыми коридорами между старыми покосившимися домами.

На огромной территории, огороженной забором из металлических прутьев, ровными рядами припарковались с десяток машин.

Открылся шлагбаум, и под ним на площадку въехал дорогой автомобиль. Тихо двигаясь, водитель искал, где припарковаться.

Когда водитель выбрал свободное место, автомобиль слегка ускорился и двинулся уверенней, но тут же затормозил. Место было занято стаей расхаживающих по парковке голубей.

Голуби вперевалку ходили, встряхивали головами и вытягивали сизые шеи. Сквозь беззвучный шелест автомобильного мотора, если поднапрячь слух, можно было услышать, как громко стучат птицы своими клювами по асфальту, собирая разные песчинки.

Автомобиль медленно приближался, но птицы не хотели его замечать и мерно разгуливали. Попеременно они вздрагивали, изгибали шеи, не боясь свернуть себе голову.

Железный монстр подъехал вплотную к голубям. Вместо того, чтобы привычно улететь, они лишь нехотя, то один, то другой подпрыгивали и, взмахнув крылами, отступали, уступив натиску непонятного для них существа, не выказывая ни малейшего страха или боязни.

Машина остановилась. Из неё вышел Семён Светлов. Он встал и посмотрел на переместившихся всего на один метр птиц. По очереди переводил взгляд с одной птицы на другую, пока не оглядел всех.

Птицам не помешало соседство автомобиля, так же равнодушно они отнеслись и к нему, человеку, удостоившему их своим вниманием. Они продолжали мирно клевать и тихо поцокивать коготками по асфальту.

В окне второго этажа, в кабинета Семёна, вырисовывался неподвижный силуэт человека, скрестившего на груди руки, который, видимо, тоже рассматривал голубей. Его заворожила эта картина.

Порой взор некоторых наблюдателей невольно приковывает вода или огонь. Так и его взгляд притягивали голуби.

«Стальные нервы, а может, самая непосредственная глупость», – подумал он про птиц.

У него за спиной, в кабинете, стояла сплошная стена табачной дымки. Время от времени сквозняк из открытой форточки шевелил уже не голубое, а мутновато-серое нависшее облако. Спёртый воздух, как призрак, выделывал кренделя, шевелился.

В кабинете кто где сидели несколько человек.

Один из них – краснолицый и упитанный – Алексей Рязанцев. Его налитые щёки, словно половинки спелых томатов, готовые в любой момент лопнуть, ярко горели. Они чем-то напоминали титечки маленькой девушки, выставляющей свои прелести напоказ для подтверждения их присутствия и зрелости.

Когда-то он, бывший компаньон, состоял в одном деле с Семёном. Разногласия, связанные с желанием свободы Рязанцева, увели их от совместного сотрудничества. Необходимость руководства совместными действиями, по соображениям Семёна, являлась потребностью рынка, и нужно было работать не как раньше, по старинке.

Ныне продолжавший работать бок о бок Рязанцев являлся одним из мелких поставщиков работавших у Семёна. В остальном же отношения оставались прежними.

Офис Рязанцева находился в соседнем кабинете. На правах старого друга, долгих отношений и многолетней дружбы Семён с него не брал арендной платы за пользование помещением.

Впрочем, и в работе ничего сильно не изменилось, кроме того, что ушла зависимость и подчинённость первого и пришла ответственность и обязательность второго.

Никаких «завтра» по возврату денег Рязанцев, будучи мелким поставщиком, для Семёна не предполагал, как это бывало раньше. Желаешь дешевле – деньги вперёд. Друзей вполне устраивали сложившиеся взаимоотношения. Теперь они шуточно называли их рабочими моментами.

Тарас, рыжий и коренастый очкарик, на сегодняшний день был компаньоном Семёна. В компании ему принадлежали тридцать процентов акций.

В руководство компанией он не лез, а лишь чётко, как умелый исполнитель, выполнял поставленную задачу. Никаких интриг, закулисных обсуждений Тарас себе не позволял, скорее пресекал всякую возможность обойти шефа с чьей бы то ни было стороны. Ни в какие заговоры со стороны конкурентов не лез, на чужие предложения не покупался. Он хорошо знал дело и, по всей вероятности, считал себя на редкость довольным жизнью человеком, дружественно настроенным ко всему вокруг.

Крупная, массивная челюсть и тонкие губы во время серьёзных разговоров играли определённую роль, придавая ему властный вид, что порой, требовалось в отстаивании общих интересов компании.

Сейчас он просматривал документы, выстукивал карандашом по столу мелодию, иногда вкрапляя меткую фразу своим чётким выговором в общую беседу.

Эдик Светлов, младший родной брат Семёна. Светловолосый и голубоглазый модник. Без вкуса и чёткого понимания краёв дозволенного и недозволенного, чем-то напоминающий Муху-цокотуху из известной сказки.

Его искусственность в поведении воспринималась уже не как порок, а лишь как чрезмерная приветливость и желание угодить даже без повода, если только это не касалось посторонних людей. С ними он менялся до неузнаваемости. Но как любой человек низкого пошиба, он был составлен из мелочей, что и составляло его суть. По признанию деловых людей, подобные вещи быстро распознаются и отвергаются вместе с их обладателем.

По настоянию родителей самоуверенный и бездарный разгильдяй работал в компании брата.

Семён, не споривший с родителями, после долгих уговоров пошёл на уступку в этом вопросе. Взял он на работу и отца-пенсионера, назначив его хоть и маленьким, но директором, который воровал по мелочам на своём же складе, но имел лицо человека высшей порядочности. Зато он мог работать с утра до вечера. Вероятно, что был в этом для него какой-то вполне понятный резон.

Пока на работе в офисе не появился брат, Эдик восседал в большом кресле главы компании, как бы примеряя своё тело с конечностями к той обстановке, которую ему уготовило сиюминутное положение.

Возле окна, как старый холостяк, горевал стул. Возле него стоял Андрей Философ, прозванный так за глаза. Вслух его так не называли. Хотя изредка пользовались для уточнения: «Какой Андрюха?» – «А, Философ!»

Андрей Филосов был закадычным другом детства Семёна Светлова. Ранее судимый, но никогда и никому не рассказывающий об этом. Сейчас он стоял спиной ко всем и смотрел в окно.

К компании, как и к бизнесу, он никоим образом не относился. Кредо этого на вид успешного человека (хотя на самом деле истинное его положение оставалось загадкой) – любая работа, лишь бы не работать. И он с этой задачей справлялся успешно.

В этот самый момент все внимательно, с улыбками развалившись на своих стульях, слушали историю Рязанцева о том как он в составе профессионального коллектива выступал в Греции на Международном фестивале народного танца, на котором собралось около сорока коллективов из разных стран Европы.

– Туристы с острова Левкада и с ближайших окраин стекались вечерами на зрелище, разнообразя собственный отдых созерцанием привлекательных участниц многочисленных коллективах из разных стран.

А ближе к полуночи все участники и участницы, так же, как и все, вытекали на променад вдоль моря и так же шлялись из одного переполненного клуба в другой, сливаясь с местными жителями. Но иногда они одевались в национальные костюмы и были радостно узнаваемы приезжими островитянами.

Рязанцев расположился ко всем слушателям лицом и старательно делился воспоминаниями словно на сцене Театра одного актёра.

– Фестиваль, – словно включил он слушающих вступительным словом и замолчал, представляя в уме ту самую минуту, о которой собирался рассказать. – Вечерние сумерки. Площадь заполнена людьми. Софиты ярче солнца. За кулисами нависло то самое напряжение, когда чувствуешь нутром, как воздух сотрясается от ожидания, от нервов – всё, выход. Следующий. Следующий. – Он закачал головой сожалея, демонстрируя упадок сил. – А мы, – набрал он воздуха в рот, – так напились ночью, – громко, чуть ли не со свистом, выдохнул фразу, – плавно перешли в утро, похмелились, дотянули до обеда и, – он закрыл глаза, словно поставил точку той пьянке, – только после этого легли спать.

Как и положено рассказчику, он приостановил свой рассказ, чтобы сосредоточиться.

– Через несколько часов вставать на концерт, – как заправский актёр, он сделал испуганное лицо, – а у меня словно кости от мяса отделились. Печень, почки, селезёнка, как холодец-дрожалка, внутри меня сотрясаются. Работают сами по себе, в автономном режиме. Как заправский водитель скажу: двигатель троит.

Разыгрывал или так получилось, но создалось впечатление, что он побледнел.

– Я как подумаю о танцах, меня в пот бросает. А на сцену выходить надо. Моё выступление же никто не отменит. Всё, думаю, пропало. И вот наш выход. Все разминаются, начинают к кулисам ближе сходиться. Стою ни жив ни мёртв. Удары сердца считаю. – Рязанцев приложил руку к груди. Рука волнительно вздрагивала, словно она действительно резонировала от сердечных ударов. – Тук, – его рука вздрогнула. – Жду следующего. Тук-тук, – комментировал он. – Волосы дыбом. Сознанием понимаю: умру. Умру на сцене, а ведь не хочу. – Лицо рассказчика приобрело мученическое выражение. – Цепляюсь за жизнь, – он замер на миг. – Всё, слышу, нас объявляют. Только и понял отчётливо из того: «Ансамбль народного танца „Калинка“». Да ещё «Россия».

Оглядевшись, Рязанцев сделал такое лицо, словно он что-то выискивал. Ни у кого не возникало сомнений, что он пересказывает историю правдиво, в той последовательности, как он и переживал её.

– Смотрю, передо мной со сцены объявитель вышел, в руках – плакат на тонкой палке. Небольшой такой. И надпись: Russia. Я все силы собрал и к нему: спаситель мой, иди-ка сюда, да-да подойди, – пальчиком его подманиваю.

Указательный палец по-свидетельски повторил то же самое движение.

– Он не поймёт. – Вытаращил глаза на мой палец. – А мне то что. Я у него из рук хвать плакатик. И говорю ему: – Всё иди, иди. Разберёмся. Потом тебе отдам. Станцуем только.

Вышли на сцену, а я краешком, краешком, да и в сторонку. Встал на сцене, с краешка, перед зрителями. Истекаю потом. Сырой, хоть выжимай. Перед собой плакатик выставил, лицо кирпичом сделал, никого не слышу, не вижу, знать не хочу. В безоблачное греческое небо закатное впёрся и думаю: «Пусть что хотят делают, не сойду с места».

А мне так потихоньку из группы покрикивают, взывают к совести. Наглецом назвали. А всё равно, хороводы водить, гурьбой скакать – пожалуйте без меня. Я сделал всё возможное. И за жизнь уцепился. Я потом ни с одним из нашей группы двое суток не разговаривал. Как тяжело мне было!

Послышался вздох человека, изнемогавшего от тяжёлого похмелья. Рязанцев воспроизвёл его так, что никаких сомнений быть не могло: настолько глубоко он его запомнил и повторил.

Стоявший у окна Андрей Философ, наблюдавший картину с голубями, повернулся в пол-оборота и вклинился в рассказ, не обращая ни на кого внимания и перебивая:

– Хорошего человека сразу видно! Его, можно сказать, чувствуешь. Так природа устроена.

Все перевели взгляд на него. Он же сказав это, как будто отстранился от них.

«К чему бы это!» – промелькнула у всех присутствующих мысль.

Андрей отошёл от окна, налил в чашку кипятка из кулера, бросил в него пакетик чая. Медленно помешивая сахар, обратился к Эдику Светлову:

– Не засиживайся. Вот главное твоё достоинство на сегодняшний день. Тогда и будущее разглядишь, и развитие получишь.

Тарас поднял глаза и согласно кивнул. Он перелистнул страницу в бумажной папке и добавил:

– Кто понял жизнь, тот не торопится, – и заулыбался, взглянув на Андрея. Сказанная фраза принадлежала тому. И они об этом знали. Но как умело и своевременно Тарас воспользовался ею. Его глаза блеснули хитро, заговорщицки.

Эдик Светлов, самый молодой из присутствующих, прилежно дослушал. Возражать он не стал. Лишь сунул тонкую сигарету «Вирджинию Слимз» в рот и вытянул губы, чтобы прикурить. Имея меньше опыта, чем остальные, но желая идти в ногу с товарищами, Эдик сказал, придавая разговору некоторую деловитость:

– Всё же удача должна быть. Без неё никуда. Везенье, удача и фарт, как хочешь назови, есть обязательное условие успеха. Андрюх, ты как считаешь? – он повернулся к Андрею, чтобы адресовать ему свой вопрос, как бы ища поддержки. – Ведь в жизни каждого человека хоть раз, но шанс даётся, – он сделал паузу. – Вот понять его, разглядеть этот шанс – самое трудное. Без ума тут не обойтись.

Он сказал это таким тоном, что словно ум, который он имеет в виду, у него-то как раз имелся.

В последовавшем молчании Эдик медленно дунул струёй дыма из вытянутых губ, считая, что фраза ему удалась. Теперь он ждал, как задумчивый шахматист, что ответит Андрей.

Тот не торопился с ответом, но, обведя всех по очереди взглядом, увидел физиономии, находящиеся в некоем ожидании. И тогда он принялся обдумывать сказанные Эдиком слова с таким видом, словно знает цену своим размышлениям не хуже остальных.

– Да, без сомнения, – начал Андрей, – удача должна быть. Но тот редкий шанс, когда удача непременно снизойдёт, всё-таки даётся тому, кто использует большее количество попыток в своём ремесле, предпринимает шаги к действию. Чем больше попыток, тем чаще неудачи. С ними приобретается опыт. А везенье – это всё-таки фактор. Наверное, удел энергичных людей. Или с первой попытки, или с десятой. Только хватит ли сил и терпения до неё? До десятой!

В коридоре послышались шаги. Под чьими-то ногами заскрипел ламинированный пол.

Андрей Философ подошёл к Эдику Светлову и, потрепав, несильно надавил на плечо.

– Мух не ловишь, не будет тебе везенья.

С этими словами в кабинет, поскрипывая паркетом, вошёл, прихрамывая на ногу, Семён Светлов.

Он выглядел активным и свежим. По очереди поздоровался со всеми. Наступило оживление, словно на раскалённую каменку плеснули ковш воды. Возможно, из-за того, что всем пришлось приподняться и поприветствовать друга.

Эдик Светлов в волнении подорвался с места, которое принадлежало боссу.

Увидев единственный стул, Эдик сдвинул его в сторонку и бережно уселся на краешек, выпрямив спину. Неловкость заиграла на его лице чем-то девичьим, покусившимся на взрослое.

Удивлённый Тарас, сухо и деловито указывая на хромоту, спросил:

– Что хромаешь?

Все замолчали, чтобы потом не переспрашивать. Семён уселся поудобнее в нагретое братом кресло, отрегулировал его, показывая всем своим видом недовольство тем, что приходится тратить время на такой пустяк по чужой вине. Создавшаяся пауза послужила дополнительным аргументом, которым он и воспользовался в это мгновение.

– В футбол играл, – сказал он спокойно, но, все-таки сожалея о случившемся, добавил: – Опять мениск. С армии меня мучает. Никак не соберусь к хирургу. Всё, в последний раз. Надо вырезать.

Он посмотрел на Андрея Философа, пытаясь убедить его в своей решимости. Мол, не вру! Действительно в последний раз.

Глава II

Прошло немного времени. Семён настраивался на рабочий лад. После выходного дня он притрагивался к предметам на столе. Поправлял их, сдвигал, хотя и ставил вроде в то же самое положение. Скорее это было ритуальное и привычное действие хозяина. Наконец он закончил, после чего негромко сказал, убедившись, что его слушают:

– Зачем я просил всех собраться? – Он посмотрел на каждого. – Произошёл инцидент. Сейчас расскажу, вот только мысли настрою на работу.

Он выложил из портфеля толстую папку и ещё пару ненужных в данный момент предметов. Снова поперекладывал что-то на столе. Поводил по нему руками, подвигал локтями. Видно, для того, чтобы успокоиться. Продолжил:

– Через полчаса Жора Казино подъедет.

Он протянул руку за чашкой, чтобы налить себе чаю. Эдик Светлов, заметив неуклюжие движения брата, догадался и подскочил, сделав подобострастное лицо.

– Сиди, сиди, я сделаю. Сколько сахара?

Семён Светлов, не обращая внимания на него ответил:

– Положи четыре.

Тарас, не дожидаясь, пока договорит Семён, подогнал ему свой вопрос:

– Сень, я не вижу ноутбуков. Куда делись? Ни моего, ни твоего.

На что тот ему согласно ответил:

– Я по этому поводу и попросил собраться, – недобрая гримаса искривила его лицо. – Мы здесь все знаем друг друга. Жора же, которого между нами зовём Казино, вчера вечером пришёл, снял с охраны здание, зашёл в кабинет и взял ноутбуки, из салона красоты вынес телевизор. Позвонил мне поздно вечером, рассказал об этом, мотивируя свой поступок тем, что взял вещи вместо не выданной ему зарплаты, – он остановил свою речь, размышляя, все ли важное по существу он изложил. Обдумав, что все существенное сказано, добавил: – Через полчаса Жора приедет объясниться.

Вызванное словами Семёна, Тарас в недоумении прорезал искусственное затишье:

– Стоп! А мой зачем взял, если у него претензии к тебе?

Он вопрошающе посмотрел на Семёна Светлова. И, как бы открещиваясь от общей проблемы (на пацанском языке, включил бычку), запричитал:

– Я недоволен его поступком. Мне по барабану, что он думает. Также наплевать на всё, что он скажет. Я не принимаю никаких объяснений. У этого человека, для меня постороннего, есть ключ от здания и от офиса в частности. Ему оказано доверие без моего согласия.

Тут же он вспомнил он все мелкие детали тех событий.

– Сем, ты с ним на дружеской ноге. Я на веру, от тебя, – он сделал ударение на этих словах, – принял условия его порядочности.

Он глядел куда-то в потолок и говорил так, словно у него накипело и вот представился случай высказаться. Высказаться заслуженно.

– Если у него что-то произошло, меня это не должно касаться. Увы! Он свалил свою несостоятельность в кучу перед нами, чтобы мы её разгребали. Если Жора задумал при решении своих проблем всполошить всё вокруг, чтобы обратить на себя внимание, то зря. Его ребяческий проступок смердит. И зловоние попахивает преступным умыслом. Не иначе. На языке жизни – он крыса.

Тарас так торопился, что даже захлёбывался, настолько спешил он высказать наболевшее, созревшее так быстро.

Семён Светлов поспешил его остановить:

– Тарас, подожди! Сейчас он придёт, и всё ему скажешь.

Тарас, неодобрительно ухмыльнулся возразил:

– Больше всего не хочу с ним вступать в диалог, с этим моральным уродом! Лёх, Рязанцев! – обратился он к Рязанцеву. – Ты его давно знаешь. Он что, оборзел? От хорошего отношения к себе.

С этими словами Тарас повернулся к нему. Его нижняя губа тряслась от волнения.

Рязанцев не торопился. Давние отношения с упомянутым Жорой заставляли его проявлять сдержанность в высказываниях.

– Нет, так, конечно, нельзя, – начал он потихоньку. – Он перепутал вход с выходом. Не по-приятельски, точно, – но тут же изменил тон: – Но понять его можно. Проигрался он в тотализатор. Пришёл домой. Нашёл женой спрятанные дома золотые украшения, по-быстрому снёс их в ломбард. Жена вскоре вернулась и обнаружила пропажу. Истерику закатила. Жора признался и указал ей, куда снёс безделушки. Она побежала в ломбард, скандал устроила. Вызвала милицию. Там до вечера была разбираловка.

Тут вставил словцо внимательно слушавший Андрей Философ:

– И чем закончилось? Вернули?

По инерции Рязанцев договаривал:

– Под расписку. Ломбард у нас во дворе, все знакомы между собой.

Развалившись на стуле, Андрей удивлённо усмехнулся:

– Повезло!

По всей видимости, Рязанцев сочувствовал и переживал о человеке о котором рассказывал, пытаясь таким образом вызвать понимание у слушателей.

– В казино не пускают. Везде, где можно, задолжал. На игровые аппаратики потом присел, – Рязанцев перечислял, видно, для того, чтобы смягчить отношение к знакомому или другу. В такой ситуации уже не слишком хотелось назвать того своим другом. – Жена взвыла. Вещи подтаскивать стал. Никто не знает об этой его страсти. Жена втайне всё происходящее хранит, от знакомых, от родных, уж от соседей и подавно. Она всех предупредила: в долг у кого Жора берёт, у знакомых занимает – чтобы сразу к ней. Она возвращает. Она врач, известный специалист. Зарплата, видимо, достойная. Но в последнее время её схрон опустел. Выпотрошил он её безжалостно. Кредиты за него гасила. А тут, когда золото, видать, последнее запрятанное вытащил, кольца обручальные, не выдержала.

Чутко вслушиваясь в историю, Андрей Философ о чём-то вспоминал.

– По нему не скажешь, что так болен. На вид – без странностей. Речь последовательная, – было непонятно, смеётся или серьёзно говорит Андрей, потому как в тоне его звучала некая звуковая имитация из комического произведения. – Что касается денег, у меня не спрашивал, да я взаймы и не даю. После того, как Шекспира прочёл. По-гамлетовски поступаю, – он засмеялся. – Тяжёлый случай.

Тут же Рязанцев переключился, ему надоело выклянчивать у друзей понимание, и он обрадовался возможности отклониться от возбухающей темы.

– Послушай, – перебил Рязанцев, – мне же давал, да ещё некоторых знаю, кому не отказывал деньгами, – он утверждающе оглядел окружающих. – Андрей, не прибедняйся. О тебе втихомолку молвят, что у тебя можно деньгами перебиться.

Шутливым тоном Андрей Философ ответил, пытаясь говорить назидательно:

– Каждый раз, давая взаймы, я прощаюсь с деньгами. Когда у меня просят в долг определённую сумму, я всегда взвешиваю: жалко ли мне отдать эту сумму именно этому человеку навсегда, чтобы уже никогда ему не давать. Ох! Секрет перед вами сейчас открываю.

После этих слов не выдержал Тарас:

– Хорошая перспектива. И задача! Сколько я готов дать денег, чтобы вычеркнуть человека из своей жизни.

Андрей расстроенно и задумчиво сказал:

– Почему же! – и другим тоном, уже оптимистично: – В таких историях всегда один прекрасный конец. Какой герой, каков его замысел, да-да, такой и конец! Когда возвращают деньги, всегда создаётся ощущение, что я их нашёл на дороге. Шёл, шёл и нашёл. Или в лотерею выиграл. В общем, возврат денег – всегда приятная неожиданность. А когда понимаешь, что возвращены твои деньги, с которыми распрощался, то испытываешь двойную радость. И человек вдвойне ближе становиться. Вот уж проверка на вшивость. Но зачастую люди хотят одолжить сумму большую, чем я мог бы им подарить.

Поняв, что Андрей закончил, Тарас приземлённо вернулся к своим баранам:

– Может, Жора и нас отправит в ломбард? Выкупать наши вещи. Я не в восторге. Но надо поскорее решить. В компьютере много разной информация, восстановить всё со временем можно. Но вот так, из-за паршивца… Я сегодня уже не смог с людьми связаться. Из Литвы, из Калининграда. Словно выпал с поверхности жизни в осадок. Люди обзвонились, не поймут, почему я ничего не знаю. Почту не смотрел. Скайп вырублен. Моя пунктуальность захромала, как Семён сегодня, – он также постарался перевести беседу в шуточное направление.

– Тарас, не кипятись, – успокоил его Семён Светлов. – Думаю, всё решится. Давай дождёмся. Андрюх, в общем из-за него и просил тебя приехать. Жора Казино тебя считает справедливым. Я ему пообещал, что приглашу тебя обязательно. После этого он согласился приехать на разговор.

– Удивительный чудак, – удивился Андрей Философ. – Тогда он должен меня считать не справедливым, а мягким и добрым. Святошей без памяти. Семён! А что с ногой?

– О, отлично. Напомнил, – Семён взял мобильник и набрал номер.

– Ирин, привет! А, ты здесь. Хорошо, сейчас спущусь, – он аккуратно встал и прихрамывая вышел.

На первом этаже здания располагались салон красоты и стоматологическая клиника. Салоном красоты управляла Маша Светлова, жена Семёна, до этого всю жизнь просидевшая дома. Второй половиной, в которой располагалась стоматологическая клиника, руководила Ирина, жена Дениса, армейского приятеля Семёна Светлова. По обоюдному соглашению они как бы вложились совместно. Семён предоставил помещение, а его друг Денис с женой закупили всё необходимое для стоматологической практики. Денис по основному месту работы занимал должность главного врача в городской больнице в хирургическом отделении.

Глава III

Постучавшись, Семён зашёл в кабинет Ирины.

– Да, слушаю вас, – не глядя спросила вошедшего Ирина.

Она сосредоточенно просматривала бумаги стремительным, пронизывающим взглядом. Минимум косметики, тонкие губы на гладком, словно каменном лице, без складок, образующихся часто как следствие эмоциональных проявлений.

Семён Светлов стоял и рассматривал, как она внимательно что-то изучала и записывала.

– Ещё раз доброе утро.

Услышав знакомый голос, Ирина подняла глаза. На лице, словно со дна могучего, но спокойного в эту минуту океана появилась улыбка. Хотя она и была красивая, но плавала, словно нефтяное пятно, на ровной поверхности.

– Здравствуй, Семён. Что с ногой? – сразу подметила она.

– Вот именно. Из-за неё, – подтвердил Семён, – до Дениса дозвониться не могу. Мобильный выключен.

– Может, занят, – она оторвалась от своего дела. – Операция или обход. Он обычно выключает телефон. Я ему на рабочий перезвоню или коллегам передам. Как только освободится – перезвонит. Привычное дело.

Семён не стал задерживаться.

– Хорошо. Пока.

Глава IV

В кабинете, где собрались друзья, стояла тишина. Каждый думал о своём. По времени должен был прийти Жора Казино.

Послышались шаги. Жора вошёл с деланным деловитым выражением. Обходя всех и пожимая всем по очереди руку, он произносил имена с гонором, отчётливо, создавая тем дистанцию в отношениях, подчёркивая сухостью фразы, что говорить намерен официальным. Поздоровавшись, Жора Казино из кабинета крикнул в коридор, чтобы было слышно в холле:

– Майя, принеси стул.

В голосе проскользнули звонкие дребезжащие горловые нотки, что выдало сильное внутреннее напряжение и волнение. Это напоминало чем-то истеричную натуру.

Жора постоял. Прошла минута. Ещё одна. Состояние нелепого положения Жоры становилось очевидным. Тишина. Все молча ждали. Жора снова подошёл к двери и крикнул повторно, но уже со злостью:

– Май, ты что, не слышишь? Стул принеси.

Повторилось то же самое. Момент истины настал – пора смеяться, комичность ситуации созрела.

Жора, раздувая ноздри, вышел из кабинета прояснить сложившееся недоразумение.

Ребята, оставшись без виновника, улыбнулись, но старались сдерживать смех, сохраняя серьёзность для предстоящего разговора. Из глубины холла, из коридора, отчётливо бы слышный разговор.

– Май, ты что, не слышала, я просил стул принести.

– Зашибись! – парировала Майя. – Жор, ты спятил? С таким же успехом ты мог бы у водителя маршрутки попроситься переночевать.

– Ты мне зубы не заговаривай, – нажимал на неё Жора. – Трудно, что ли? Я же нормально попросил.

– Я не секретарша.

В кабинете внимательно слушали, как реактивно Майя отбивала выпады Жоры.

– Ты об этом знаешь.

Жора сдался, не зная, что сказать.

– Я, – проканючил он, – по-человечески. Нормально. Попросил. Чего ещё надо?

Майя точно залезла на гору.

– Ты с женой в магазин ходишь за продуктами? Тоже просишь её сумки донести? И вообще! Не видишь – стульев нет.

Андрей Философ обвёл всех взглядом.

– Как нет стульев? А куда они делись?

Он снова обвёл всех взглядом.

У всех был отрешённый вид, словно никто ничего не знал. Андрей осматривал поочерёдно присутствующих. Лицо Семёна Светлова ничем не отличалось от лица Рязанцева или Эдика Светлова. Когда Андрей посмотрел на Тараса, тот недоумённо, вкрадчиво пожал плечами. Немного склонив голову, произнёс:

– Чтоб не казалось, что он в раю. С этой минуты он выпал из нашей лодки. И поплыл против течения.

Теперь Андрей Философ догадался.

– Да нет! Наоборот, он давно плывёт по течению, изображает из себя пловца или туриста. Но с берега не видно. А ведь если присмотреться: утопленник. Брошенный и никому не нужный утопленник, – он выдержал паузу. – И всё-таки, стулья убрали от него специально?

Ему не успели ответить. Снова послышались шаги. Вошёл Жора, что-то негромко бубнивший. В кабинете он заговорил громче, чтобы все слышали:

– Соска. Голодными зенками смотрит на всех мужиков. Знает, что я без денег, вот и разговаривает так со мной. Ей в голову дать бы, – он с вожделением цыкнул.

Андрей Философ сдержал его нападки и заметил:

– Жор, ты разгорелся, как бикфордов шнур. Насколько я знаю, там её рабочее место, и она никакого отношения не имеет ни к одному из нас.

Тот попытался оправдаться за слова сказанные минуту назад.

– Андрюх, я с ней нормально. Её похоже, – он указал на сидящих вокруг, – эти подговорили. – Он заговорщически подтрунил над всеми, как бы объединяя свои замыслы с Андреем заодно.

– Они тебе рассказали?

Не показывая вида, Андрей Философ спросил:

– Не знаю. Смотря о чём.

Тут же Жора подправил:

– В угол загнали.

– Кто?

Жора ткнул пальцем на Семёна Светлова.

– Вот он.

После этого не замедлил вставить своё замечание Тарас:

– Жор, пока не забыли. Ключи от офиса положи на стол.

Жора как будто ожидал такую просьбу. Достал из кармана связку, положил со стуком на стол и добавил:

– Ключи, да на хрена мне эти ключи нужны. Это для вас они значат что-то. Давай поговорим. Вы все свидетели. У меня к нему есть пара вопросов.

Он снова показал на Семёна Светлова.

– Большего наглеца я в жизни не встречал. Как лоха меня развёл. Порядочным прикидывался, предложил мне в бизнесе поучаствовать, а как бабло пошло – решил съехать. Я ему, как старшему брату, доверял.

Голос его дрожал, волнение и любопытство возросло у всех слушателей.

– Он моё я человеческое растоптал. Попрал святое. Две вещи в нашей жизни есть, которые неискупимым грехом считаются. Ты хоть понимаешь, что ты сделал? – он обратился к Семёну. – Ты хоть понимаешь?

Семён Светлов посмотрел на него:

– Ты о чём, Жора?

Удивлённое выражение на лице Семёна сменилось идиотским выражением. Обескураженный, он приоткрыл рот, но глаза выдавали непонятный отблеск догадки, хотя он и боялся её показать, всё-таки считая, что всякое может быть. Где же он так подвёл его?

Жора продолжал речь, похоже вступив в борьбу с самим собой за приз слушательских симпатий.

– Две вещи, о которых я говорю, – это любовь и дружба. Любовь, это женщин касается. Здесь это ни при чём. Ты, – он сделал ударение и кинул осуждающий взгляд на Семёна Светлова, – перечеркнул все нити дружбы. Ты, как паук, затянул меня в свои сети. Я жене рассказал, какой ты человек! Всё! О твоих предложениях. Наконец-то у меня просвет в жизни появился. Что же я плохого тебе сделал? За что ты со мной так? Ну за что?

Жора захлёбывался, слова повторялись, на его глазах появились слёзы.

– Мне что, посторонних людей привлекать, чтобы разобраться?

Андрей Философ встрепенулся:

– Нет! Это хорошо, что ты сюда пришёл.

Андрея выходка Жоры ошарашила:

– Да. И по-другому нельзя.

Глава V

Жора повернулся к Андрею.

– Я почему сразу согласился? Если ты присутствовать будешь, то я обязательно хочу, чтобы все слышали.

Андрей одобрительно кивнул.

– Я сколько раз пытался до тебя донести!

Он снова встал перед Семёном.

– Но ты меня не слышал. Да и не хотел слышать. Не велика потеря. Какой-то Жора.

Перебивая его, Семён Светлов попытался встрять в торопливый спич:

– Послушай, Жора. Ты о чём говоришь? Я тебя не понимаю. А вокруг кто слушает – тем более не разберут, что ты несёшь. Какие предложения? Что я тебе предложил? Очнись.

Жора задал ему вопрос:

– Семён, у тебя есть деньги? У тебя дети сытые?

Семён Светлов пожал плечами:

– Причём тут мои дети? Что тебе до моих детей, до денег? До моих денег?

Жора воодушевился, как лиса, словно поймал его на слове.

– Ага. Сразу до моих. А до моих детей, до моих денег тебе дела нет. Да! Ты богатый! У тебя бизнес. Здесь доля. Там доля. Понемножку из разных мест денежки текут. А у меня нет. Так зачем ты обещал? Зачем ты меня в бизнес затянул?

– Какой ты бизнесмен? – злился Семён. – Ты неудачник. И уж точно я тебя, лентяя, никуда не затягивал. Это бред. В твоём воображении произошёл взрыв. Тебя контузило.

Семён постучал по столу.

– Двадцать первый век на улице. Ты понимаешь? Двадцатый прошёл, закончился. А ты остался в нём. Ты забыл. И остался в нём. А твоя плоть с нами. И блуждает. А сейчас она вдобавок и говорит. И всплыли ужасные вещи, о которых никто не догадывается. Между тем, что ты сказал, и тем, что происходит в реальности, всякая связь отсутствует.

На лицах – смятенье. Все скучали и ждали объяснений. За брехнёй и пустословием могли скрываться любопытные факты.

Андрей Философ шёпотом про себя произнёс:

– Интрига – прикормка алчущих зла. Пушкин, кажется. Или не Пушкин. Всё может только повторяться.

Глава VI

Волнуясь, Жора искал, куда присесть или облокотиться. Минута замешательства. Он полез в карман и достал тетрадный листок. Взглянул, сверяясь, не забыл ли чего. Как бы оправдываясь, но всё-таки имея на руках доказательства, положил на стол перед Семёном Светловым.

Тот в свою очередь смотрел на него, стараясь понять. Потом взглянул на него.

– Что это?

– Список людей, с которыми ты встречался. По нашей договорённости ты должен за каждого деньги. Сумму я указал.

Семён мягко уклонялся от оскорблений в адрес Жоры.

– Ты болен! Это бред.

Тарас протянул руку:

– Дай взгляну.

Он посмотрел и передал листок дальше. На нём каракулями, небрежным почерком, в столбик было написано: имя, во что одет и сумма цифрой 20000 со знаком вопроса. Потом следовала сумма десять тысяч.

После просмотра, общее недоумение возросло. Общая цифра составила двести двадцать тысяч. Плюс пятьдесят тысяч разделённых помесячно, по десять тысяч рублей. Было очевидно, что Семён Светлов что-то недоговаривает.

Вполне серьёзным, деловым тоном Семён Светлов сказал:

– Объясни свои записи.

Жора ожидал этого вопроса и продолжил:

– По нашей договорённости ты взял меня на работу директором, назначил зарплату десять тысяч, о чём в конце листа есть соответствующая запись. Исправно платил, но перестал. Так ты мне задолжал за пять месяцев.

Семён Светлов медленно, как бы обдумывая, сказал:

– Значит, я должен тебе платить. Но ведь хочу плачу, хочу не плачу. Это моя прихоть: помогать тебе или нет. А это что? Где ты взял двести тысяч рублей?

Расклад в Жорином представлении последовал тут же.

– Люди в списке – твои поставщики. За каждого, по нашей опять же договорённости, ты должен двадцать тысяч рублей. Но я согласен на десять – пойду тебе на уступку.

Семёна разрывало, он чертил ручкой по чистому листу линии. По маленьким чёрточкам можно было догадаться, что в этот момент он вышел из себя.

– Не знаю, чем считать твою наглость и бесцеремонность. Больше нет слов.

Андрей Философ взял Жорин листок.

– Жор, подробней о деньгах расскажи. Похоже, твоя легенда непроста. Хотелось бы знать, как ты стал директором, какой фирмой ты своим чутьём руководишь.

Он обратился к остальным:

– Он что, правда, директор здесь?

Никто не возражал, и, судя по лицам, действительно оное имело место.

– Жор, ты клоун, и здесь ты не директор, – перекрыл Жорины карты, как козырем, Семён, – а директор отдела продаж и связей, если быть точным. Формально. Хотя и на бумаге. Расскажи сначала. С той аварии под Питером.

– Авария при чём? – недовольно усмехнулся Жора.

– Так ты директором стал после неё, чтоб избежать тюрьмы и получить условный срок. В той истории много занимательных деталей.

Становилось всё интереснее. Любопытство разгоралось.

Жора смотрел в потолок не отрываясь. И туда же ответил:

– Та история не имеет отношения к делу. Семён, вот такой ты всегда. Плюсы зарабатываешь. Нет бы долг отдать, и дело с концом. Что, у тебя денег нет? Скажи, у тебя нет денег? Мои заработанные отдай. А потом можешь рассказывать, какой ты хороший. Ты хочешь уступку. Ладно. И это я предусмотрел. Знал, что ты о ней заговоришь, потому сделал пометку и вместо двадцати указал десять тысяч.

– Всё написанное – полная ерунда, – Семёна потихоньку успокаивался. – Ты верни вещи, взятые тобой. Я не хочу больше тебя видеть.

– Стоп! Как не хочешь видеть? – мигом закипел Жора, подбоченясь. – Я не слезу с тебя, приду с людьми. Они вытрясут из тебя деньги. Нет, ты чего-то не понимаешь. Ты денег должен мне, – он сжал кулаки, подтверждая таким образом намерения. – Не имея способа воздействия на тебя, не нашёл ничего иного, как взять вещи. Нажать на тебя надо, вот и нажал. А то, что сейчас нормально с тобой говорю, это лишь благодаря Андрюхе. Хорошо, он согласился рассудить нас. Мы одинаково предпочитаем не вредить сложившимся за столько лет отношениям.

Вмешался Андрей Философ:

– Жор, так расскажешь?

Жора даже не посмотрел на него.

– Да зачем мне чего-то рассказывать? Я уж не помню. Мне это не так важно было.

Но Андрей Философ не отставал:

– Понятно. Но за всё время я ни разу тебя не видел при исполнении обязанностей. Странный ты директор. Потому и спрашиваю.

Жора думал, стоит ли ему участвовать в дальнейшем разговоре. Вместо него заговорил Семён Светлов:

– Год назад он погнал машину в Питер – решил заработать.

Высвободив кисть из-под подбородка, он направил указательный палец в сторону Жоры и удерживал так, припоминая.

– Сбил мужика и уехал. Через сотню километров его остановили. Дэпээсник сразу всё понял: так характерно выглядели все вмятины и разбитое стекло. Развернул его назад, чтобы он уладил всё на месте, а сотрудников, в чьё дежурство посты проехал, не подставлял. Он же того мужика в лесу бросил и решил укатить.

Припоминая историю, на секунду задумался и продолжил.

– В ту ночь Жора позвонил мне. Описал, что да как. Я ему пообещал денег, если понадобятся. На адвоката, да мало ли на что могут в такой ситуации потребоваться деньги.

В таких подробностях никто этой истории не знал. Все внимательно слушали.

– Уладили всё. Возместили родственникам материальные издержки. Старику было девяносто два года. Оказался пьяный. В половине третьего утра на магистраль, ограждённую забором, выскочил. Машина «Волга», на которой Жора ехал, сделана на заказ, в тюнинге, под клиента. Ему выплатили неустойку за разбитую машину да ещё уговорили такую машину забрать. Адвокату заплатили. Тот ещё пройдоха, грамотный. Постарался, чтобы Жору к условному сроку приговорили. Жоре необходимо было устроиться на работу с хорошей зарплатой, чтобы выплачивать компенсации всякие. Если куда требовались деньги – я ему давал.

Андрей Философ уточнил:

– Одолжил? Или что значит дал? Дать по-разному можно. Сколько денег-то?

– Андрюх, у человека беда. К тому же известный факт, у Жо… у не… у человека и гроша за душой нет. Разве поехал бы он за копейки перегонять эту «Волгу», за полторы тысячи вёрст.

Жора слушал, скосив голову набок. Верхняя губа насмешливо приподнялась.

Молчавший до сих пор Тарас добавил:

– Хорошее начало. Лиха беда беде придти, а пабедки с ног собьют, – и подчеркнул в дополнение: – Если бы не Сеня!

На него уставился Рязанцев.

– Это что такое?

– Вспомнилась поговорка старая.

Семён Светлов ответил Андрею Философу:

– Да не в деньгах дело.

– Уж точно.

Все странно улыбались.

– Легче стало? – глаза Жоры наполнились ядовитым смыслом. – Рассказал. Под сплав меня пускаешь. Я ведь, если можно так сказать, человека убил. Ты меня притыкаешь тем самым. Напоминаешь. Я с того дня места не нахожу. Тебе ли понять, что там происходит…

Он ткнул себя кулаком в грудь.

– Меня это обстоятельство в корне изменило. Другим человеком стал. Вся моя сущность наружу всплыла. Я теперь перед Богом как на ладони. И вера укрепилась. Только в людях разочаровываться с каждым днём всё больше начал.

Раздражённый Тарас, проговаривая каждое слово, в ответ на это Жорино ортодоксальное заявление сказал:

– О, как тебя понесло. Похоже, когда ночью вещи крал, вера твоя принципами поступилась. Может, спала твоя вера? Или задремала на время, пока ты разногласия с другом ночью урегулировал. Нет. Впрочем, современная гибкая вера более убедительна.

Жора не спасовал, постращав его:

– Пожалеешь, Тарас. Ой, как пожалеешь. Я ведь серьёзно.

– Не зли меня, Жора, – спокойно ответил Тарас, – похоже ты комедию ломаешь.

– Тарас, подожди, всё интересное только начинается, – сказал Андрей Философ пытаясь прояснить историю.

Жора не выдержал.

– Дай я расскажу. А то сейчас Семён вам расскажет.

Он сделал паузу, собираясь с мыслями. Подошёл к столу, взял у кого-то недопитый бокал с чаем. Выплеснул в обычную корзину с мусором. Ополоснул в кулере, снова выплеснул, после чего налил кипятка и сунул в бокал пакетик с чаем.

– Так-то он рассказал верно, но к делу моему это не относится.

– Времени нет, Жор, – торопил Андрей Философ. – Ты человек скорый, быстрый, моментальный. Давай по-существу да разойдёмся.

Жора сбивчиво расставлял точки над i, как ему казалось.

– После всего Семён предложил мне стать директором. Открыл фирму. Назначил меня. Я согласился. Но я же за просто так не буду работать. Вот договорились, что он будет платить десять тысяч.

– Семён, это правда? – Андрей обратился к нему.

– Правда. Суд же впереди. Иначе нельзя.

– А деньги? Деньги за что?! – удивился Андрей.

– Он же гол, как сокол, ребёнка нечем кормить. Да беда навалилась: тогда он в казино сильно проигрался. Я решил: с меня не убудет. Подкину. Кто в церковь несёт, кто в детский дом. Разве мало способов десятину свою отдавать. Благое дело. А здесь особенно: с детства знакомы. Вдвойне приятно. Ну подкидывал ему.

Андрей остолбенел на миг, потом сказал с сожаленьем:

– Память – вещь коварная, потому что у дружбы руки короткие. И что, Жора, договорились? В чём хоть работа заключалась твоя? – он обратился к Жоре.

– От работы кони дохнут, – важно произнёс Жора, – а я директор, лицо компании. Встретиться с кем. Обсудить. Право подписи я Семёну отдал. Всё равно ничего в бумагах и цифрах не понимаю.

Андрей пристально разглядывал собеседника.

– Ты хоть что-нибудь делал? На работу, сюда, в офис, приезжал? За прошедший год я тебя здесь встретил один раз, когда ты машину свою разбил и помогал командирским голосом с эвакуатора её сгружать. Скорее, мужика-водителя пугал и стращал, чтобы меньше денег ему заплатить. А больше я тебя здесь не видел. Потом не знали, что с машиной делать: людям парковаться мешала, глаза мозолила. Вот и всё, что помню. Про аварию тоже слышал, но не так подробно.

Оставаясь на своей волне, Жора навязывал фантазии, в которые он верил:

– Ещё договорённость о том, – он взял листок со стола, тот самый, который разглядывали, – что за каждого поставщика, привлечённого в компанию, мне полагается двадцать тысяч рублей.

Помолчал и заключил:

– Вот так и набежало, – для убедительности потряс листком.

Андрей Философ снова с интересом взял у него листок и стал вдумываться в писанину.

– Десять тысяч зарплата, правильно? – обстоятельно расспрашивал он его.

– Да.

– За двенадцать месяцев, так?

– Верно, – тот согласился.

– За пять не уплачено, – и, не дожидаясь ответа, добавил: – Похоже, что так. А почему сразу не сказал, когда не уплатили? Зачем ждал? И работать ты не работал, а так – числился.

Он уставился на Жору.

– Мне без разницы. Хочет человек платить за то, чтобы я числился, пусть платит. Не насильно же его заставляют. Это его собственное желание. У человека есть деньги. Я не против денег, если они идут мне. Возражать не буду. Меня всё устраивает. Дальше слушай.

– А это что? – перебил Жору снова Андрей. – «Ваня – жёлтая куртка, – он процитировал написанное. – Примерно середина мая. Кажется, нормально. Так и написать: „кажется, Олег – с лодочной станции. Через два дня после Вани“». Это что?

– За каждого из них двадцать тысяч, – моментально вставил Жора, —Согласен на десять.

Андрей Философ обернулся к Семёну Светлову:

– Сень, тут такие кренделя, что зубы обломаешь. Так закручено. Нога Остапа Бендера здесь не ступала.

– Не усложняй, Андрюх. Всё гораздо проще, – попытался сгладить возмущение Андрея Жора.

Но тот его не слушал.

– Я вижу, но всё равно плохо понимаю. Можно сказать, есть соображения, – посмотрел пристально и недружелюбно на Семёна Светлова. – В этой истории есть человек: видимо – честный и порядочный, а невидимо – мерзавец.

Тон был грубый, презрительный. Комната наполнилась напряжением, стало душно, сигаретный дым уже с пылью поднимался в лучах солнца.

– А жёлтая куртка, лодочная станция, и очень интересный типаж, кажется, Гена, в бейсболке, без передних зубов? Так и написано: «кажется, Гена». Что за пассажиры-попутчики?

– Поставщики, – не сдавался Жора.

Не выдержав и перебив, Семён спросил:

– Это за них ты денег хочешь?

– Как договаривались, – в надежде выговорил тот.

– Бомжи. Ты нашёл их, этих людей, на улице и привёл. Они толком не могли сказать, чего им нужно. Называли несуществующие цены, не видели разницы между нержавейкой и алюминием, крышу ржавого «Запорожца» называли листовым железом. Эти обиженные на жизнь субъекты и есть те самые поставщики, за которых у тебя хватает наглости просить деньги? Нет, это уже чересчур. Они предлагали купить за четыре тысячи то, что стоит восемьсот рублей.

– Так что? Тебе одному зарабатывать? – сопротивлялся Жора. – Я же не виноват, что ты не согласился на их условия. Твои жадность и самодурство помешали провести сделки. Здесь нет моей вины. По нашей договорённости ты мне должен деньги. Если бы ты знал, скольких трудов стоило найти их, договориться с ними, чтобы они приехали на переговоры с тобой. Многие вокруг, Семён, считают тебя предсказуемым человеком. Ты с ними не соглашался, сейчас – со мной. Потому мне пришлось прихватить вещи. Больше никак тебя не пронять. Богатых и жадных, чем можно пронять. Взять у них, присвоить, а потом выяснять, имея на руках козыри.

– Сомневаюсь, – засмеялся Андрей Философ. – Только разозлишь. Пронять их можно только угождая, задабривая и соглашаясь. А вот если хочешь, чтобы долго помнили, не забывали, попроси взаймы, причини ущерб либо после совместного предприятия не предлагай принять участия в распределении прибыли.

Он посмотрел Жоре в лицо.

– Скажу: ты не такой глупый, каким кажешься.

– Разве я говорил, что я глупый? – съязвил довольный Жора.

– Страшный человек ты!

– И я о том. Просто так не оставлю. С живого не слезу.

Андрей наплевательски перебил его, рассчитывая, что тот поймёт иронию, но не тут то было. Взбесившись, сказал всё же спокойно:

– Я не о том. Телеграфный столб лбом не напугаешь даже с разбега. Чудак счастливый, не понимаешь, что детей бить нельзя, а то привыкнут. А потом окружающие недоумевают, почему взрослый человек капризничает, настаивает на глупости. А всё потому, что детей бить нельзя. Они вырастут – и без этого уже не смогут. Часто подобный аргумент приводит в сознание, являясь убедительным доводом в сложившемся споре.

Андрей Философ встал, расправил плечи, переминаясь. К нему обратился Семён Светлов, дополняя, сказанное Андреем:

– Битая машина, которую ты вспомнил, мёртвый груз простаивавший около офиса, числилась за фирмой. Я отдал её Жоре. Пользуйся как своей на здоровье и во благо. Через две недели он её разбил. Ремонтировать отказался. Просил выкупить за двадцатку, аргументируя тем, что в таком состоянии она больше не стоит. Через пять месяцев я не выдержал. Решил сам продать. Приехали и забрали за сто десять тысяч. Самовывозом.

Он повернулся к Жоре:

– Ты людей за дураков считаешь?

Собираясь уходить Андрей Философ в сердцах негромко проговорил:

– Не надо, – и, подумав добавил: – Всё ясно. Пойду. Ехать надо. Через пару часов мимо буду проезжать, забегу. Кого не увижу, тем пока.

Расстроенный Жора терял оптимизм. И с досадой окликнул Андрея:

– Ты уезжаешь?

– Да.

– Ты скажи, как считаешь в данной ситуации.

В голосе его слышалась надежда. Но только на что?

– Всё очень просто. Если ты своё поведение считаешь правильным, оставаясь его другом, – он показал на Семёна Светлова, – то, вероятно, ты перешагнул грань, после которой дружба теряет свой смысл. Друзья – это когда смотришь вперёд и избегаешь серьёзных спорных моментов. Предусматривая интересы товарища, ты не теряешь надежды на ответное расположение.

Андрей внимательно посмотрел на Жору, как на использованный материал.

– У меня с Семёном хорошие отношения. У тебя с ним такие же. Были. Я не стал бы с тобой разговаривать. Хочу сказать, что я тебя не знал. А теперь и знать не хочу. Когда человек крадёт, он рискует быть пойманным и наказанным. По закону. Там одно: тюрьма или штраф. Или не знаю, что там ещё бывает. Быть пойманным хозяином вещи – совсем другое. Могут побить, а могут и очень сильно измордовать. Можно отделаться просто разговором. Всё зависит от обстоятельств. Интересно, что в случае удачного исхода для злоумышленника он победитель. А ты чем рисковал, придя ночью сюда? В твоём случае гораздо очевидней умысел. Твои ценности и взгляды на жизнь так просто наружу выплыли. Если ты осознанно пошёл на этот шаг, значит, ты решил проверить прочность и настоящесть людей. Ты её проверил. Тебе удалось. До встречи.

Жора поник, дослушав до конца.

Уходя, Андрей Философ остановился около двери. Оглянулся. Жора на него не смотрел. Андрей Философ с силой бросил свою сумку плашмя на паркетный пол. Кто видел – удивились непонятной выходке. Для тех, кто не видел, это стало неожиданностью, и они вздрогнули. Жора быстро присел, прикрыл голову руками, словно испугавшись. Через мгновение он бросился к двери, но через метр остановился увидев, что ему ничего не угрожает.

Андрей Философ спокойно, не глядя, будто уронил случайно, поднял свою сумку и стал отряхивать её, не обращая ни на кого внимания.

– В умывальнике ототру. Попачкаюсь только.

И пошёл восвояси. На первом этаже приостановился. Сверху доносились крики.

– Ой-ой, за что, братцы? Убьёте же, вы что?

Тишина.

Потом отчётливый голос Жоры прорезался вновь:

– Я так не оставлю, вы оборзели.

Снова послышались шорохи и тычки, затем – истошные вопли Жоры, скорее надуманные, чем по какой-то причине, чтобы привлечь хоть чьё-то внимание.

– Я сегодня же вам припомню.

Раздался звук то ли щелчка, то ли шлепка, после чего наступило затишье. Вдруг заиграла музыка: МТВ или другой канал по телевизору. Громкость увеличивалась. Её регулировали, подыскивая подходящий уровень.

Глава VII

Во второй половине дня Андрей Философ вернулся в офис. Он поднялся в кабинет. За своим столом сидел Семён Светлов. Ни слова не говоря, Андрей налил себе чая и сел за ближний к нему стол.

Семён Светлов прервал молчание:

– Мразь. Таких поискать ещё надо.

– Вопрос, как рядом оказался! – отозвался друг, словно не обращая внимания на его слова. Сделал глоток и принялся с искренним любопытством разглядывать чашку.

– Сущность разве можно сразу понять, – уже сдержанней выразил сожаление Семён.

– Наверно, можно. Если слушать себя, свой внутренний голос, то почему нельзя, – рассуждал Андрей. – Сейчас люди руководствуются иными принципами – он смолк, про себя давая жизнь своим мыслям и сравнениям. – Три водоёма. Болото, океан и озеро. Болото сразу вызывает отвращение. Океан… Окинешь его взглядом, постоишь, оценишь силы. Взвесишь: надо тебе или не надо. Зайдёшь в воду, а волна тебя сносит. Выбор наступил. Рассчитываешь только на себя. Кто решился, у них-то и получится поплыть. Сил нет – не полезешь, уверенности нет – вызов не бросишь. А вот озеро – самое то, нечто среднее, внутреннее спокойствие. Душа не клокочет. Стихия как явление невозможна, предсказуемая вода от берега до берега. А с человеком, с отношением к нему – разве не так? Если некто просит займы и регулярно отдаёт, вовсе не значит, что его можно в постель с собственной женой уложить, надеяться, что он паинька или импотент. Почему-то люди не допускают этого. Здравого смысла хватает сомневаться в его порядочности.

– В моём случае проще. Разве об этом думаешь? Нельзя же думать о ком-то плохо беспричинно.

Андрей Философ перешёл на медленный тон:

– Я вот что думаю. Когда человек что-нибудь произносит вслух, он совсем не то имеет в виду, что говорит, а там, в глубине слов, примешан свой интерес, и своя позиция, даже шаг к отступлению на всякий случай, чтобы сказать: а я не о том говорил о чём ты подумал. И начинается новая версия. Что Жора?

– Избили. Всё вернул. При условии, – Семён вздохнул, – что считает себя правым.

Андрей подхватил:

– А по-другому нельзя. Он для того и начинал игру.

– Думаешь, изначально им так всё и планировалось? – Семён заинтересовался мнением товарища.

– Даже думать не хочу. На многих посмотреть, так у всех по прошествии лет образуется круг знакомых и близких. И круг со временем расширяется. А у него? Ты решил собою возместить этот пробел. Вспомнил, что столько лет знакомы. Что, его душа отзовётся на твой порыв? Нет, Сень, мир безжалостен! Ты дал слабину. Проницательность – редкое качество. Чаще можно встретить благодарных людей. А люди ошибочно принимают благодарность за проницательность. Чушь.

Раздалась трель мобильного телефона Семёна, прерывая разговор, как петушиное кукареку в знойный день на тихом хуторе.

– Да, слушаю. Привет-привет, Денис, – он приложил руку к груди извиняющимся жестом и показал Андрею: два слова. – Мениск достал, не мог бы почистить? Да хоть сейчас! Ладно, в понедельник, к восьми утра. Всё, спасибо, до встречи.

Он положил телефон. Откинулся в кресле, расслабился.

– Извини. Наконец-то. Колено достало. Чуть что, при игре в волейбол, в футбол оступлюсь, недели на две из строя выхожу, – он постучал с обидой по ноге. – Времени нет. Понимаешь, а всё равно на свои болячки сквозь пальцы смотришь. Так устроено большинство людей. Двадцать лет покоя не даёт. А в больницу только сейчас собираюсь, и то случайно. Смотри, символично как. В армии служил вместе с Денисом. Там первый раз у меня колено и защемило. А теперь он мне его и поправит.

– А я бы сразу. Болячки, они выплывают в самый неподходящий момент, – Андрей взглянул на Семёна пристально и, сменив интонацию, спросил: – Как на личном фронте? Скандалы?

– Нет, рассосалось, – равнодушно ответил Семён, словно об ушедшем вчерашнем дне. – Из дома ушёл как бы, – нехотя выдавил он ироничную улыбку, – от большой Машки. По вечерам езжу домой. С детьми, с женой нахожусь до семи, до восьми вечера. Потом еду к Маньке маленькой. Так каждый день. Вроде нормализовалось. Все смирились. А ты что думаешь?

– Я за семью. Встречаться, гулять, изменять – думаю, безнравственно.

Он умышленно отстранился от чёткой формулировки, чтобы не обидеть друга, если ответ придётся ему не по душе. В кабинете, где и так было тихо, воцарилось молчание.

Безмолвие искусственно затянулось.

– Тебе легко говорить, – наконец выдавил из себя задетый нравственным уколом Семён, – ты не оброс достатком. Хотя может, деньги для тебя другую ценность представляют. А может, – он ещё поразмышлял, – раньше нагулялся, когда мы были молодые. Впрочем, сложно предположить, откуда в нас берётся то или иное убеждение. В тебе, несмотря на серьёзность, присутствуют пыл, азарт, страсть, но опять же – непорочная. Мне, по крайней мере, так видится. Скажи, как можно сочетать непринуждённость и лёгкость, словно ты в детстве задержался? Как бы выразиться точней, доступней, грамотней? С силой твоих убеждений, с жизненной твёрдостью, что ли! Так, к-кажется?

Он выдержал паузу, отстранился, как будто и не собирался говорить дальше.

– Люблю с тобой беседу держать, – его глаза радостно сверкнули. – Я даже умней становлюсь в собственных глазах. А ты на моём месте как бы поступил?

Андрей Философ пропустил мимо ушей фразу о достоинстве совместной беседы.

– Почему легко? Нелегко. Вся простота в сложности. Избегая или предугадывая непростой момент, лавируешь, как лиса. А достаток, как ты сейчас заметил, в этой самой форме, получается, развращает сознание. Возьми, например, любовницу, которой ты помогаешь. Или Жору-засранца. Не будь твоего достатка, твоя помощь не извратила бы этих людей. Считай, что твой достаток мешает им жить. Потому лишь, что в детстве их, да и многих из нас, не учили, как следует вести себя при условии, что у человека как у гражданина, как у члена общества, есть деньги, достаток.

– Не уходи от ответа. Ты бы как поступил?

Андрей всё понял и опередил мысль друга:

– Ты всю жизнь только и воспитывал свою порядочность. Влюбился. А теперь мечешься. Ты продолжаешь к тому же, очень сильно любить некую порядочность в себе. Крестьяне без достатка, людишки вокруг называют это совестью.

Но Семён настойчиво впился в него и не уступал:

– Ты бы как поступил?

Андрею не нравился прямой и открытый разговор. Он говорил не то, что хотел услышать друг.

– Советы, советы. Я вот на тебя смотрю и думаю, чем всё это закончится. Тебя ведёт твоя неординарность. Она же примет за тебя решение, когда зайдёшь в тупик.

Семён перебил:

– Не хочешь говорить!

– Почему не хочу? Ты хочешь услышать? – он взглянул на него тяжёлым, как будто скопировал с известной картины молниеносный взгляд Ивана Грозного. – Если хочешь услышать, пожалуйста. Слушай моралиста. Что ещё я могу сказать, в защиту общепринятых ценностей. Семья превыше всего. Всё остальное за бортом. У тебя же полноценная семья!

– Нет. Про мораль не хочу. По-человечески скажи.

Андрей тут же неожиданно остыл:

– Так. Да, конечно, сложнее.

Он принялся разглядывать картину на стене: парусник в борьбе с громадной волной, с издалека, вдоль горизонта, пробивающимся лучом. То ли солнце, то ли береговой маяк. Написанная яркими вызывающими красками, она возбуждала интерес лишь неестественностью цветов и странным виденьем автора. Искусственный тайм-аут мерно уложился между вопросом и ответом, как трафарет, наложенный на оригинал.

– Влюбиться в женщину, помимо жены, ужасно. Пока жена не знает, терпимо. Топтать святое каждый раз, когда влюбишься, – невтерпёж. Знаешь, личность она ведь в постоянстве. Если твоё постоянство – менять женщин на стороне, тогда не позволяй вмешиваться им в ту жизнь, где у тебя дети, жена, семья. Не давай собой управлять. Чья сила – и в чьей слабости?

Понимая сказанное Андреем как-то по-своему, особо, Семён Светлов согласился:

– Маленькая Маша всё понимает. Потому не хочет меня с семьёй разлучать. Даёт возможность и там быть. «Нет, – говорит, – ты не должен уходить от жены, от детей». Сильно меня любит. Понимает мою проблему.

Андрей скептически заметил:

– Со стороны это самое видится, твоей жене, например, так как будто она противопоставляет себя ей. Доказывает, что и она что-то значит. Раз ты всё-таки поддался. Ты же потакаешь её желанию. В ущерб жене, матери твоих детей. В этой ситуации, что у тебя я всецело на стороне твоей жены. Ты мой друг, потому я молчу. На одной чаше весов – порядочность тире совесть, на другой – любовь с её возвышенной песней, начало которой в твоём достатке, в похотливой струнке твоей сущности, безбожности, но… Ты не мусульманин. Там, напротив, ты являл бы собой почтенного господина.

Семён критически возразил:

– Недолюбливаешь маленькую Машку? Она тоже сразу внутренне поняла твою идейность. В этом она схожа с тобой. Любая её идея проходит обязательно через наши с тобой отношения. Как-то она даже сказала: «Будь поменьше таких, как ты, мир принадлежал бы таким, как она». Я ей раз и навсегда, пять лет назад, запретил хоть каким-то образом пытаться влиять на нашу дружбу. Она тебя боится после этого. Всякий раз, когда она видит тебя, её выворачивает наизнанку. Я вижу, слышу в её интонации, чувствую её ложь при тебе. Но кто из вас лакмусовая бумажка, не пойму.

– Она правильно боится, – безмятежно заключил Андрей, – не хочет, чтобы её вывели на чистую воду. Ты скажи ей, пусть не боится меня. Я ей плохого не желаю. Она сама всё испортит, – пространно предсказал друг.

– Оставь её. Я всё понял. Представь! С этой минуты ты на моём месте. Ты ушёл бы из семьи или нет?

Андрей крепко призадумался, мысленно представляя вопрошаемое действие.

– Ты ей не веришь. Иначе бросил бы семью. Оправдываешься сам перед собой навязанной себе порядочностью. Тебе предстоит мучиться и мучить других. Зачем? Раз выбрал такой путь – мучайся. Мучайся. Наверно твой статус мужчины от того выше. Мучайся-мучайся. Других мучай.

Семён показал рукой на дверь.

– Тише. Может, слушает.

Андрей согласился:

– Что-то понесло. Забыл, что Майка там. А ведь слушает!

Поднял указательный палец вверх и мягким баритоном иронично продекламировал:

– Точно слушает. Глубокие вещи обсуждаем, – и нормальным голосом сказал: – А ты не думал, что и я нахожусь в решение и внутренней борьбе? Что у меня вертится – похлеще твоего. Но я понимаю, что лучше женщину вряд ли найду, а приобрести то же самое ценой предательства и жертвоприношения, – он многозначительно из стороны в сторону покачал головой, – нужен смысл, а его нет, – и, со всей серьёзностью кидая последний штрих к своей мысли, добавил: – Его, смысл, нужно выдумать.

Семён Светлов поймал суть, словно голыми руками рыбу в прозрачной воде.

– У тебя? – он крайне удивился. – Жёстко. Ты, – он уставился на друга, – учишься у меня, – он искренне смеялся. – Нет, Андрюх! Я ещё, ещё раз повторяю: надо тебя копировать. В этом случае можно избежать лишних издержек.

Он встал и хромая подошёл к окну. Присел на подоконник. Свесил больную ногу и, поглаживая, обратился к ней:

– Тебя в понедельник отремонтируют.

Уставший сидеть за столом Андрей спросил:

– Разъезжаемся? Целый день пробежал. Так мало успели. Покатили, что ли? Всегда есть места, где в нас нуждаются чуточку больше. Он улыбнулся загадочно и состроил хитрую гримасу.

– Я Маньку дождусь. Должна на минуту заглянуть. Да ещё люди должны заехать. В принципе, тебя надо попросить поприсутствовать. Светка приедет с мужем. Она не хочет при посторонних разговаривать. Непонятно, почему. Особенно при тебе. Хочет со мной посекретничать, а берёт мужа, – озадачился Семён, – говорит, разговор деловой и мне выгодно.

Светка Цезари – утончённая и умная женщина, брюнетка с короткой чёлкой, некогда любовница Семёна. Она была без ума от него. Вообще-то в прошлом проститутка. Познакомившись с Семёном, с его помощью изменила образ жизни. Сейчас имела двух детей. Поговаривали, что один из них от Семёна. Но злые языки утверждали, что оба.

– До встречи. Позвони в понедельник после больницы.

Андрей вышел из кабинета.

«Как в душегубке», – подумал он.

Глава VIII

В кабинет зашли муж с женой: Саша и Света. Саша, несмотря на презентабельный вид, услужливость и показное благородство, выдавал в себе человека ведомого. Здесь – женщиной. Обычно такие люди, дойдя до определённой грани, будь то достаток или положение, предают всех вокруг себя. Особенно достаётся самым близким. Да ещё, когда надо и не надо некстати любят вставлять, что сделали себя сами. Чужое мнение, если оппонент не на более высоком уровне, для них ничтожно и пусто.

Семён Светлов приветливо начал разговор, разглядывая по-новому зачёсанные и прилизанные с помощью дешёвого геля Сашины волосы. Он угадал, ему что-то подсказало, что дешёвого. Был бы стоящий – он не заметил бы. Не знающие хорошего, не видят разницу с плохим.

Света жизнерадостно делилась своими соображениями:

– Семён, дело выгорает. Не мог бы нам помочь?

– Чем? – он, зная Светку, деловито пошутил: – Всё зависит от полноты предлагаемой мне выгоды.

Семён, вполне доверяя ей, заглотил наживку, как сытый карп, который ухватил тучный бойл.

Светка хладнокровно разбрасывала прикормку:

– Нашли, кто нам кредит даст. Появилась возможность расшириться, несколько аптек превратить в целую сеть. Ты выступишь поручителем в банке, под залог своего имущества – например, здания. Мы берём деньги, продолжаем развивать бизнес, как положено, платим.

Не придавая значения её словам, Семён Светлов играл, как кошка с мышкой, и шутил:

– Я лишь нужен как поручитель, правильно? Сколько мне предлагаете за мою веру в вас? Верно я понял?

– Как обычно, – согласилась Света, – лучше, чем ты, меня никто не понимал.

Она взглянула на мужа. Нужды пояснять не возникало. Посмотрев на Семёна, приподняла брови: «мол так надо».

– Начну со ста тысяч зелёных.

– Отлично. Без торга. Мне эти деньги кстати. Все наличные, какие есть, сгребаю – сделка века. Весь лом с области скупаю и немцам. Контракт подписал. Не верится. Дело моей жизни в этой сделке. А может, только начало нового этапа. Если на бирже удержится цена, пока скупаю, железо чуть не в золото превратится. Договорились. В понедельник после больницы – в банк. Юриста с утра пришлю с документами.

В подтверждение слов, что сделка совершилась, он громко хлопнул папкой.

Глава IX

Тёплый ветерок задувал в открытое окно. Не сговорившись с застеклённым проёмом, не найдя простора, он откатил, словно облизываясь, по подоконнику вниз, к земле.

Вечером в совместной квартире Семёна и любовницы Маши она докучно просила рассказать во всех подробностях о разговоре, состоявшемся днём. Страстно вникая в детали, торопилась внести свои поправки.

Мужчины обычно не любят, когда женщины вмешиваются. Неуместный вопрос или замечание, по мнению женщины, всегда разоблачает мотивы человека. А это чистой воды самолюбование узость мышления. Этим женщина только злит оппонента. Ей всегда кажется, что мотивом поступка мужчины является непременно она. А завершиться что бы то ни было обязательно должно в её пользу и для её благополучию, даже если она к этому не имела буквально никакого отношения.

Как настоящая женщина, Маша, по молодости лет, во всём происходящем видела себя.

– Как на работе? С Жорой разобрались?

– Да, он всё вернул. Непутёвый человек оказался. Растоптал бы.

Семён курил и смотрел куда-то в потолок. Верно, представил себя в действии: Вот он топчет, кругом пыль. Он втаптывает с силой, до боли в ногах… А что он втаптывает? Ах да, он представил змею, она извивалась меж ног. Он наступал на неё, давил, а ей хоть бы хны. Ей ничего не делалось. «Вот зараза», – окрестил он её. А ведь это он. Он.

– А что, твой Андрей Философ не мог тебе это устроить? Ты на него надежды возлагаешь, а он не оправдал их опять. Я считаю и всегда говорю только об этом: его надо исключить из своего круга. Ты же, наоборот, приглашаешь его повсюду, при первой возможности спешишь поделиться, посоветоваться с ним, а ведь, если правде в глаза взглянуть, то я самый первый и самый последний друг. Кто ещё тебе нужен? Я люблю тебя – этим всё сказано. Больше того, именно я заинтересован в том, чтобы у тебя всё хорошо было. А эти люди, они тебе завидуют и ждут, когда споткнёшься. Тарас – финансист отличный, а смотри, как часто со мной спорит, а я твой бухгалтер. Его надо осаживать почаще. Твой брат – порядочная скотина, деньжат просто ему подкидывай, он тебе расскажет, кто что замышляет в компании. Свой человек в стане врагов.

Семён перебил Машу со знанием дела:

– Я лучше везде ввёл бы в курс Андрюху. Знаю его давно. И вместо того, чтобы замышлять что-то, люди бы честней работали.

Она испуганно возразила:

– Да ты совсем свихнулся. Он подговорит всех. Ни в коем случае. Держись от него подальше. Лишнего слова не говори. Его по глазам определить можно. Злой он. Глаза злые. И говорит со злостью. С иронией. Словно смеётся над всеми.

– Нет. Он за иронией прячется. Ирония – маска искренних и порядочных людей.

Она не слушала и быстро доносила свои соображения.

– Чувствую я, что-то он готовит против тебя. Всё равно он себя проявит. Был бы другом – Жору побил, забрал вещи, и дело с концом.

– Молчи. Решили раз и навсегда. О нём плохо не говорим. Как бы он не выглядел, подлецом он не был никогда. Предателем тоже. В офисе он поступил красиво. Я тоже хорош. Ни для кого ни секрет: Андрюху подвинул ради Жоры. Жору ввёл в дела компании. Только ему неинтересно было. Кстати, ты и посоветовала приблизить Жору вместо Андрея. Кстати, он меня осуждает, что я с женой так обхожусь.

Маша подковырнула:

– У него случайно с этой старухой ничего нет? Ты покопайся.

И без того бледное лицо Семёна побледнело ещё больше.

– Замолчи.

– Ну ты что, зай, – умильно гримасничая, затянула певучим голоском. – Давай о другом. Разволновался? Я же о тебе пекусь. А Жору посоветовала с твоих слов. Ты его пожалел. Ты добрый. Я тебе подыграла. Ласковый мой, давай погрей меня. Подыши на меня, как ты умеешь.

Глава X

Семён открыл глаза. Состояние невесомости прервалось.

«Странно! Почему есть ощущение, что летишь, а может, зависаешь? Рассматриваешь ноги, которые уходят из-под тебя выше и выше, и нисколечко не страшно? Будто поскальзываешься и ждёшь, заворожённый, затаив дыхание, когда упадёшь, но этого не происходит».

Всякий раз он ловил это ощущение, но оно было нечастым. Он всегда старался контролировать каждый миг, каждое мгновение, но в тот самый момент, когда ему казалось, что вот сейчас он его запомнит, во всех деталях и мелочах, оно странным образом исчезало. Чем отчётливей он осознавал это, тем неожиданней оно ускользало. Уже потом, перебирая во всех подробностях ход своих мыслей, он не мог понять, как он уклонился от запоминания ощущения. Он объяснял себе, что неведомое воздействие увело его в параллельный мир, откуда он и мог видеть и чувствовать всё, словно со стороны, что с ним произошло.

– Поужинаем?

Он очнулся, покрутил глазами: «Сон не сон, провал в небытие, а глаза открыл – тут же всё исчезло».

– В понедельник Денис обещал меня починить. Послушай, на следующей недели в деревню на выходные детей повезу. Тебе придётся потерпеть и провести выходные без меня. К бане приучить маленького Даньку хочу. Дочь хоть взрослая, но тоже к деревне привлечь надо. Своим примером. Так пройдёт десятилетие – от деревень не останется и следа. Слава предков в нас самих.

– Заныл старую песню. Меня одну оставить хочешь? Я насытиться тобой не могу. Даже когда с тобой рядом слышу такие слова, уже скучать начинаю. Мне грустно от того, как я одинока.

Мечтательно запрокинув голову, она добавила:

– А давай дом построй. Большой. Недалеко от города. Или в городе. Рядом с парком, чтобы с своим отпрыском гулять уходил ненадолго. Мне же не нравится одной оставаться.

Мягко улыбаясь, он прикоснулся к ней рукой.

– Дом – идея хорошая.

Скользнул быстро ладонью верх-вниз, резко остановил руку.

– Подумать можно. Ближе к старости.

Маша вздрогнула, грудь нелепо колыхнулась.

– Какая старость? Сейчас! Я вот как мечтаю: дом на две половины. В одной мы с тобой. А в другой – жена с детьми.

Семён посмотрел на неё внимательно. Она увлечённо продолжала:

– Жене твоей – раздолье. Появится возможность пищу готовить для тебя. Мне легче. Посуду намоет – она же привыкла. Стирать нам будет. Гладить. А что ей делать? Она привыкла не работать. Хоть польза от неё какая-то будет. Мы как бы её наймём за твоими детьми ухаживать. Дети всегда смогут тебя видеть. Ты к ним будешь заглядывать, когда вздумается.

Семён вникнул и ответил:

– Думаю, ей неприятно будет в таком положении.

На что Маша скороговоркой выпалила, словно только и ждала удобного случая:

– Женщина-старуха должна принимать с радостью все предложения от мужчины. А кому она нужна с двумя детьми? Ей за счастье такое. Моя доброта и отзывчивость находят ей место – рядом с нами.

Глава XI

Андрей Философ за рулём автомобиля ехал по средней полосе, высматривая торопливых автомобилистов в зеркало заднего вида и тут же уступая им дорогу, посмеивался над гонщиками на «Жигулях»: «Почему самые отъявленные гонщики на „Жигулях“? Может, к тому времени, когда у них появятся машины более дорогие и мощные, с них спесь пройдёт? Как можно на „Жигулях“ седьмой или первой модели выделываться, чтобы тебя заметили? Да никак. Только разогнаться и выставить напоказ свою безбашенность».

Его размышления прервал телефонный звонок от их общего с Жорой Казино знакомого.

– Да, слушаю. Привет, Коль, – он усмехнулся, – Жору обидели? А где он? – Андрей посмотрел на указатели и дорожные знаки, чтобы совершить незапланированный манёвр. – Сейчас приеду. Минут через тридцать. Если бы со мной он обошёлся так, иначе как крысой я бы не назвал этого Жору. Следовательно, сам понимаешь. И говорить – только время тратить. У тех людей совсем другие принципы. Ладно, еду. Поговорим.

Прошло несколько минут. Снова звонок от того же человека. Андрей с любопытством посмотрел на экран мобильника. Телефон горланил.

– Да. Узнал, что еду, и тотчас исчез? – проговорил то же самое, что услышал в трубку, Андрей. – Красавец. Поделом ему. Ладно, не поеду. Обнимаю. До встречи.

Глава XII

Вечером после разговора в офисе с Жорой Казино приятели собрались в сауне. Отсутствовал только Семён Светлов.

Тарас поднял рюмку и предложил тост. Его невыразительное лицо без очков выглядело пустым и немым, точно рыба? брошенная на берег, ещё живая, но без права на жизнь. Только копна влажных волос вызывающе горела на голове.

– Выпьем. Выпьем за то, что вот так нечаянно мы вновь обрели свои вещи.

Эдик Светлов изобразил голосом весёленькую музычку, которую обычно исполняют при вручении наград.

– Мало мы ему. Будто понарошку. Да и хрен с ним. Давай за брата, за Семёна. Чтобы у него всё получилось. Похоже, идёт так, что получится. Человек всю жизнь оказывается в нужный момент в нужном месте.

Уже махнувший несколько рюмок и давший волю своему языку Тарас выдохнул фразу:

– Есть у него плохая черта. Но она же как бы и хорошая. Пиявок вокруг него много. И он всякий раз обнаруживает их, избавляется от них. При этом всегда материально страдает. Я разогнал бы всех к чёрту.

Рязанцев не согласился. Очень искренне веря в то, что говорит, правдивым тоном выдал:

– Это не пиявки.

Лицо его приобрело твёрдость. По всему было видно, что он не собирался спорить, а говорил как убеждённый в своей правоте человек:

– Они лекарство. Нездоровую кровь сосут. А ему только лучше. Оздоравливается с их помощью.

После этого он расслабился и пьяно склонил голову, потом на рюмку, вскинул голову и мотнул ею.

– Выпьем. За пиявок, – он выдержал паузу, вздохнул, выдохнул, – в здоровом теле.

Глава XIII

В понедельник Семён пунктуально, с вежливостью королей, переминался с больной ноги на здоровую у кабинета Дениса. Ещё не было восьми утра.

С Денисом, сослуживцем, их, восемнадцатилетних парней, свёл случай. Они оказались земляками. С тех пор они общались, и обстоятельства так, что дружеские отношения переплелись с деловыми.

Денис, переодетый в лазоревого цвета комбинезон, накинул поверх него халат. Он шёл, засунув руки в карманы. От этого халат обтянул поясницу, а спереди было, что он поигрывает пальцами.

– Рад видеть, – он обнял Семёна, – рад видеть.

Улыбка оголила зубы, не знавшие никотина, их естественный цвет и умные глаза вызывали симпатию.

Семён ответил взаимной улыбкой. Похрамывая он двинулся ему навстречу.

– Привет. Да уж радости мало. Больница не место для встреч. Я с детства их не терплю.

Денис махнул рукой.

– В нашем случае, надеемся, всё хорошо. Проходи. Мениск в таком возрасте уже покоя не даст, если вести активный образ жизни. А ты ведь, скажем, даже чересчур гиперактивный, – он похлопал друга по плечу.

– Нет, – настраивался на дружеский лад Семён, – я только стараюсь примерам следовать. А примеров вокруг довольно. Мне до здорового образа жизни так далеко.

Ему хотелось поскорее закончить и уехать отсюда. Денис почувствовал это и предложил:

– У меня операция назначена на половину девятого. Поторопимся.

Они ушли в операционную.

Через некоторое время неторопливыми шагами они вышли из операционной. Денис провожал Семёна.

– Спасибо, – благодарил его приятель, – удружил. Замучился я с ней, – он погрозил кулаком прооперированной ноге. – Денис, всё хорошо, пока. Дальше не провожай. Одежда врача стерильность любит, – предостерёг он, чтобы поскорее отделаться от него и остаться наедине со своими мыслями. – Двадцать минут всей работы. До встречи!

Глава XIV

Два дня спустя у себя дома на вечерней побывке Семён, полулежа на диване, поглаживал прооперированную ногу. Лёгкое нытьё в колене побудило взять телефон и позвонить Денису.

– Денис, привет. Болит. Да, сильно. Греть?

В трубке отчётливо был слышен слегка раздражённый голос Дениса:

– Спиртовыми компрессами грей. По-другому быть не должно, конечно, будет болеть. И должна болеть.

– Хорошо-хорошо, – согласился Семён, – никого не слушаю. Делаю, как ты велишь. Ну всё. На связи.

Он положил трубку и, отвергнув сомнения, окликнул:

– Маш.

По неизвестной причине злость едкой желчью охватила сознание. Он не понимал, то ли из-за боли, то ли злился на жену.

Жена подошла и, тонко чувствуя внутреннее недовольство мужа, вопросительно посмотрела на него.

– Делай повязку, – он не желал произносить лишних слов.

Его бесили понятливость и смиренность жены. Он посмотрел, как она вышла.

«Нормальный человек, порядочная женщина, заботливая мать, внешностью не обделена. Декабристка, одним словом. Всё терпит и молчит. Молчание. Может, этим молчанием и бесит. Может, это молчание есть красноречивее самих слов».

Больше, чем её, он пожалел себя.

Ложный, неизвестного происхождения страх не давал ей покоя. Она мягко подошла к двери, остановилась перед ней и послушала на всякий случай, чтобы не помешать: не разговаривает ли муж по телефону. Её присутствие, она замечала не раз, смущало его, он сжимался и сковывался внутренне. Тихо подошла и склонилась к ноге, протягивая повязку, чтобы обмотать болевший сустав. Она ловила каждый его взгляд. Если он изменялся, значит, она сделала что-то не так. Глаза его стрельнули. «Чем же сейчас не угодила»? Она застыла.

Он обвёл её взглядом.

«Ничего нового! Подслушивала», – подумал он, – подслушивала за дверью. Знает ведь всё от начала до конца, а всё неймётся».

– Давай обвяжу.

Лилейный голосок жены подействовал, как чужак на дворовую собаку.

Семён сердито отнял её руку от ноги.

– Отойди, я сам.

Перематывая самостоятельно ногу, он поднял голову и зыркнул на неё:

– Что смотришь?

Она с виноватым видом вышла.

Глава XV

В деревне Семён любил бывать. Он взял за правило отключать мобильник и оставлять на пару дней суету там, за спиной, в городе. Не думать о ней, не вспоминать.

«К чёрту всё и всех», – охарактеризовал он своё отношение к душевному отдыху.

Близкие – какая-никакая жена, дети. Кто ещё мог быть ближе? На порог этой границы он никогда и никого не пускал.

«Надо – всё равно отыщут, через брата, через родителей. Найдут способ. А нет – значит и нужен».

Маленькая Маша пыталась ласкающими глазками и миленькими коготками сюда проникнуть, но он как отрезал. Место это, как оберег, на всякий случай держалось им вдали посторонних глаз. Здесь он даже сохранял видимость семейственности и порядочности перед лицом соседей. Здесь он дорожил нерушимой репутацией мягкого, заботливого мужа и безукоризненного главы семейства.

Мать жены стояла и переживала, глядя, как дочь перевязывает любимому зятю ногу. Любуясь покладистостью и умением дочери, мать нахваливала отвар из ромашки и мать-и-мачехи.

– Мне моя мать рецепты оставила. Мне бы записать, а я на память понадеялась. Чем пользовалась, то помню. Ох, много наговаривала разного. Время от времени подумаешь, вроде всё помнишь. А как понадобится – хлоп, и вылетело из головы. А утруждаться шевелить в мозгах недосуг. Сколько советов полезных ушло безвозвратно.

Маша старательно бинтовала ногу и слушала мать.

– Хуже не будет. Трава – она и есть трава. Ей всегда как заживляющей и обезболивающей пользовались. А мать моя от бабушки вынесла. Хорошее народное средство. Примеров тому не счесть.

Семён терпеливо выносил наполненные любовью речи. Избрав манеру миролюбиво проводить выходные, он любезно гримасничал. За столько лет он привык. Сначала это было правдой, потом казалось, что это была правда, а сейчас он искусственно играл в правду, чем приносил жертву самого себя. Он честно оправдывал свою ложь перед окружающими. Он не мог разрушить сложившееся мнение, чтобы не расстроить их и не вызвать сожаление. Он не выказывал совсем обычной злости в ответ на чрезмерную ласковость жены, отчего по приезде его покорность сменялась бешенством. Он раздражался ещё сильнее и изо всех сил старался сохранить спокойствие.

Но когда нога успокаивалась, он становился весел и даже прощал жену за эти два дня хорошего расположении и бодрого настроения.

Глава XVI

В понедельник, беседуя с Денисом в фойе больницы, Семён делился своими соображениями.

Тот слушал внимательно, не перебивая, но тактично заметил:

– Семён, со всякими отварами, советами, народными средствами надо быть аккуратнее. Нельзя сказать утвердительно об отрицательном воздействии, но как врач убеждён: надо бежать прочь от лекарей и разных целителей.

Семён недоумённо спросил:

– Разве отвар может навредить?

Теперь Денис как врач сел на своего конька:

– Может, ещё как может. От заражения никто не застрахован. Берегись неквалифицированного вмешательства. Ничего нет хуже, чем потом ошибки исправлять. Не нам, успешным, прогрессирующим людям, старушечьими методами хворь от себя гнать.

После успешного экспромта он почувствовал воодушевление и улыбнулся с некой толикой цинизма.

– Я грею, мне хуже. И заметно.

Денис настаивал:

– Побаливает – это последствия травмы. Затем сразу хирургическое вмешательство. Ты что хотел? Травма и, как говорится, по живому резали. Семён, грей-грей. Заживает.

Они походили по коридору, беседуя, около десяти минут. Денис приподнял руку Семёна перед собой и посмотрел на часы.

– Всё, Семён. Мне пора.

Улыбнувшись друг другу, они попрощались.

Глава XVII

Неуклюже, с помощью Семёна, Маша приложила спиртовой компресс и перевязала ему ногу. Оба расположились на диване. Она лежала спиной на его груди, а он спутывал её мягкие волосы в своих пальцах. Редкое вздрагивание её тела приводило его в восторг. На время он забыл о ноге.

Она напомнила ему:

– Болит?

Он нежно сжал её плечи пальцами и шёпотом произнёс:

– Болит, очень болит. Особенно после перевязки. Через эту боль уходит болезнь. Чем больней, тем лучше.

Он закатил глаза и собрался с силами. Ему было легче от того, что она не видела выражения его лица. Впрочем, ему казалось, что она не обращает внимания на такие пустяки. «Я выше этого», – любила она повторять.

– Я думаю, зря ты доверяешь жене. Она специально мучит тебя, прикрываясь травами и разными непонятными средствами, – мелодично и тихо голос разливался по комнате. – Может они с матерью заговаривают эти травы и через этот отвар порчу наводят. С ней нельзя по-хорошему, – она запрокинула голову и посмотрела на него сверху. – Ты другой, если вот так на тебя смотреть, – после чего стала развивать мысль дальше: – После всего от неё только неприятности можно ждать. Она тебя ненавидит. Она с подругами разговаривает часто. Вот и сглазили тебя. Надо к одной знахарке тебя свозить. Она хоть и берёт дорого – зато помогает. Ведь без причины люди разве будут платить?

– Денис, да и я тоже считаем: глупо наведываться к разным там заговорщицам. Андрюха Философ так их вообще всех шарлатанами считает.

– Андрей Философ, Андрей Философ! – пронзительно воскликнула она. – Да что он знает и понимает?!

– Зря ты так. Надо с ним пообщаться, и сразу поймёшь. Простота и лёгкость суждений у него, наоборот, от глубины познания и долгого размышления. Более того, всякий раз создаётся ощущение, что он когда-то думал о том, о чём говорит.

– Он сам первый шарлатан, – безоговорочно выпалила она. – Денис хоть врач. Институт закончил, образование высшее. У меня два высших. А у него? Я слышала, он сам про себя шутил: два класса церковно-приходской школы. Да словарь Даля каждый день просматривает, чтобы не забывать, что обозначают слова, которыми он пользуется. – Она подумала и добавила: – Вообще-то видно, что он дурачком прикидывается. Но он не настолько умный, чтобы догадаться, что мы его разгадали. Он даже сам не понимает истинного смысла того, что он говорит.

– Не знаешь ты его. Его совсем мало кто знает. Но я как-то внутри горжусь, что мне доводится с ним общаться и дружить. За ним, или в нём, есть сила. Если он в одночасье станет большим человеком, я не удивлюсь.

– Ты ему много внимания уделяешь. Я договорюсь с той бабушкой, она с тебя порчу снимет. И с ногой как быть посоветует. Она будущее предсказывает. Это ведь она мне помогла с тобой. Сказала: «Твой мужчина, держись за него, вокруг тебя объединятся люди, они-то и будут твоими врагами на пути к личному счастью. Биться с ними и биться. Пока бьёшься, твоё счастье в твоих руках». И сейчас помогает»

Семён застыл в удивлении:

– А сейчас чем помогает?

– Чем-чем?? Указывает твоих врагов. Я в меру сил стараюсь оградить тебя от них.

– И кто же мой враг? – полушутя-полусерьёзно спросил он.

– Бабушка Антонина неоспоримо доказывает, что твой главный враг есть самый близкий тебе человек, которого ты чаще всего слушаешь. Тот, что льстит, и на которого ты меньше всего злишься. Особенно много прощаешь ему ошибок. Я думаю, это жена.

Она растягивала слова, выражая тем самым незаслуженную обиду.

– Ты же мне много чего не рассказываешь. А я же только и хочу тебе помочь. Заставь её отвар выпить. И посмотришь.

– Нога болит. Ложимся. Ерунда, конечно, но доля истины в твоих словах есть. Зерно сомнения взрастает в истину. Снимем повязку. Только хуже от неё.

Она перевернулась на бок.

– У кошечки болит, – подула на ногу, – у Семёна не болит. У собачки болит, – снова подула на ногу, – у Семёна не болит. Доктор Сёме говорил: надо Машу слушаться, – она быстро и многократно поцеловала ногу. Свет погас. В темноте послышался шорох одежды.

Глава XVIII

На следующий день Семён был дома, в своей семье. Ближе вечеру, не выдержав, к нему подошла жена:

– Брось греть, тебе только хуже.

Она решительно стояла и с укоризной смотрела на мученическое лицо мужа. С ненавистью покосилась на спиртовой компресс, который он то и дело беспричинно поправлял. Скорее даже не поправлял, а не снимал с компресса руки, почёсывая, чтобы в определённый момент подвигать, чем по всей вероятности ослаблял неприятное ощущение.

Он смотрел на неё испытующе. Она не поддавалась.

– Разве сам не видишь?

Она подошла ближе, рассчитывая, что так надавит на него, и смысл сказанного лучше дойдёт до мужа.

– Что? – не отступала она. – Давай Денису сама позвоню, попытаюсь ему объяснить. Ты что, стесняешься признаться, что тебя боли мучают?

Она ждала, чем он ответит ей.

– Видать, он плохой врач, раз ты не хочешь с ним говорить. Или хороший друг, что ты не можешь указать ему на ошибку.

Семён разозлился:

– Отвали. Без тебя тошно.

Он отвернулся и прошипел, чтобы она слышала:

– Вот привязалась.

Услышав его реплику и расценив её по-своему, она предложила ему:

– Я от матери отвар привезла. Давай им обвяжу. Тебе с него всё равно лучше. Лицо добрее делается. И голос нормальный. Он точно помогает.

Семён оставил мнение жены без внимания. Взял телефон и позвонил Денису. В ожидании ответа он боковым зрением следил за ней. «Не ушла ли? Пусть послушает!»

Поговорив с Денисом ни о чём, он перешёл к сути вопроса:

– Денис, жена отвар хочет на ногу положить, между прочим. Как думаешь – хуже не будет?

В телефоне, который он повернул к жене динамиком, было слышно:

– Не слушай никого. Врач я или не врач? Я – твой врач! Ответственность на мне. С женой спорить тяжело. Боль утихает, и этот момент совпадает с наложением повязки из отвара. Вы ошибочно принимаете это за улучшение. Не дурите.

Семён люто сверкнул глазами на жену и цыкнул: «А я что говорил?!» и спокойно договорил в трубку:

– Ладно, успокоил. До встречи.

Недовольный пустым разговором, он кинул телефон сбоку от себя.

Глава XIX

Спустя несколько дней Семён Светлов, претерпевая ноющую боль в колене, решил позвонить Денису и объясниться с ним.

Жена была права: боль отступала после перевязки с тёщиным отваром. Он не мог не согласиться с ней. Зачем упорствовал её желанию помочь, он сам не пытался себе объяснить. Просто не соглашался, и всё. А может, по привычке с некоторых пор. Есть резон: «врач сказал, с ним не поспоришь, он что, во вред рекомендовать станет».

Оставшись наедине, он почувствовал возросшее намерение отбросить ложный стыд и неудобство перед уважительным отношением к другу. И высказать своё мнение о состоянии здоровья.

Денис насторожился после приветствия. Разговор не клеился. Никто не заговаривал первым о больной ноге. Денис – в расчёте на то, что, может, наконец-то друг избавился от беспокойства. Семён же выжидал момент заговорить и с ходу засомневаться в правильности лечения, давая понять, что байка о согревающем компрессе не действует, пора принимать другие меры. После обмена двумя-тремя общими фразами Семён голосом, похожий на трубный звук фагота, выдал:

– Сил нет. Нога опухает. Мозги набекрень, голова от боли не соображает. Уколами спасаюсь. Тебе не говорил. Считал, что отпустит.

Денис переспросил:

– Греешь, а боль усиливается?

Он замолчал, чётко осознав, что это и было настоящей причиной звонка. В свою очередь заметил:

– А почему не говорил о боли, почему молчал?

Семён в трубке услышал, как собеседник чем-то барабанит по столу от волнения.

– Молчал ты, конечно, зря, – Денис соображал, чем помочь другу, – приезжай. Завтра почистим. Решено – на операцию. На неделю рассчитывай, на две. Посмотрим, что не так.

Положив телефонную трубку, Денис подумал: «А как бы я поступил»? Но утруждать себя ответом не стал. В первую минуту ответ не пришёл сам собой. Дольше думать не имело смысла.

Глава XX

В больнице.

Прошло несколько часов после операции. Денис зашёл в отдельную одноместную палату к Семёну. Мысль, что Семён будет оплачивать палату, странным образом внесла коррективы в сложившиеся за столько лет отношения. По-приятельски ему неудобно было заговаривать об этом, а тем более принимать деньги. Он посмотрел, как обустроился товарищ. Вспомнил двух– и трёхъярусные койки в казарме. Нет. Не койки, не постели, а шконки. Откуда слово это пришло в обиход, никогда не думал. Потом вспомнил их с Семёном (Каким Семёном? Сёмой!) шконари, стоявшие в большом углу перед окном. О время! Первый год службы он не вспоминал. Он с отвращением оттолкнул от себя эту мысль и оценивающе глянул на массивную нижнюю челюсть Семёна – память того времени. Про себя опять не стал вспоминать, лишь подумав, что тогда они достойно дали отпор. Он обратился к больному:

– Греешь?

Тот вместо ответа кивнул и, поморщившись, плотно сжал губы, сдвинув концы вниз. Денис понял.

– А боли усиливаются. Вроде уже должны пройти.

Он присел возле кровати, открыл бинт, посмотрел. Ничего, что могла насторожить не заметил.

– Всё отлично. Но боли… – он заводил пальцами руки по подбородку, – к тому же продолжительные… Н-да, призадумаешься…

Открыто признаваясь, Семён рассказывал о том, как он чувствовал себя в те дни.

– После перевязки ныло так, что стук в висках появлялся. Сейчас вот отпустило, но, знаешь, уже в глубине вот-вот, – Семён сделал рукой непонятно-странный, но всё-таки живо говорящий и объясняющий жест, – подступает. Вроде наркоз общий. Сейчас подкатит, жду. Никак не отделаюсь от этого чувства – настолько привык.

Он смутился снова – ложный стыд не оставлял его.

Испытывая боль и рассказывая сейчас о своих ощущениях другу, он тем самым, сам того не желая, возлагал на него вину за эту боль, за ошибку, даже за своё молчание. Это была видимая грань долгих человеческих взаимоотношений. Но что каждый из них об этом думал – оставалось за занавесом произносимых слов и фраз. Настоянных, как хороший коньяк, на пережитых годах, взорвавшихся и не вырвавшихся эмоциях, на чувствах с их множеством мозаических переплетений и рисунков. И каждый из них имел на этот счёт два мнения. Одно исходило от сердца – именно им руководствуется человек, когда принимает решения, касающиеся близких ему людей. А второе – от разума. Здесь здравый смысл – и ничто иное – ведёт и побуждает поступать часто хладнокровно, бездушно и – что больше всего противоречит поступку – безнравственно с точки зрения принятых догм и правил, где милосердие и добросердечие есть верный признак и знак доброй души и благородства зрелого гражданина.

Где есть правильно? Кто ответит, как правильно? На миг секундное помешательство в процессе. Кто ответит на этот вопрос: «как надо»? Только потом раздвинется ширма. И предстанет ответ. А человечество – всё-таки неблагодарный зритель – осыплет аплодисментами под восторженные «о-о-о!» или взвоют с вскинутыми кулаками под угрюмое «у-у-у!» Но если… Нет никаких если в том времени, в котором мы живём!

Денис как друг остался во вчерашнем дне. В эту минуту уже как врач он решал привычную задачу.

– Проверим. Не переживай.

В его глазах появилась сосредоточенность, которой не было до этого.

Семён, заговорив, уже не мог остановиться, продляя удовольствие больного: говорить и говорить о своих мучениях и болезни.

– Боль нестерпимая. Никогда в жизни не испытывал такую. Руку ломал в трёх местах, лодыжку. Челюсть после аварии вставлял на дороге сам. Помнишь, в армии лепила в санчасти научил? – он потрогал и потеребил с улыбкой подбородок. – Сознание потерял тут же. Смеялся потом. Сейчас боль другая. Думать не могу. Раздражает тем, что отключиться не могу, забыть о ней. Боль обычно приходит, усиливается, гнетёт, а потом плавно, как вода от берега, отливает. А эта боль и во сне не уходит. Но не сильная. Сон снится, а во сне то же: боль и боль.

Внимательно слушая Семёна, но думая о чём-то своём, Денис развернулся, чтобы уйти. Жена Маша поспешила за ним.

Семён в след ей сказал:

– Куда пошла? Сиди.

Она взглянула на него, но не послушалась и вышла за Денисом, бросив как бы невзначай:

– Мне надо. О другом спросить.

В коридоре она подошла к Денису, но он не видел её позади себя.

– Денис.

Он оглянулся и остановился, чтобы выслушать.

– Надо анализы взять. Рентген. Всё, что можно. Наверно, всё сложнее? Он страдает невыносимо. А сказать боится. Стесняется будто. Если ты сам не изменишь ситуацию, он так и будет молчать. Я не выдерживаю. Хочу кричать. Сделайте что-нибудь! Вы же врачи! Пока он притворяется, уходит время. Дело не в мениске.

Строго, но достаточно просто Денис ответил:

– Не усложняй. Всё идёт поэтапно.

– Я понимаю. Только кто же оперирует, не взяв даже кровь из пальца?

Денис уставился на неё. Его лицо стало неприступным.

– Не твоё дело. Разберёмся.

Глава XXI

Кабинет Дениса располагался на теневой стороне улицы. Сюда проникали только самые ранние лучи солнца. Аскетическая обстановка была продолжением традиций известного невропатолога Авербуха Э. М., который считал, что содержание тела, организма и ума в целом зависит от наполнения. В его кабинете в углу, за шторой, располагалась шведская стенка с турником. Более того, она использовалась по назначению не просто время от времени, а в некотором роде даже с завидной регулярностью для его возраста. Денис не чурался хороших подражаний.

В кабинете вместе с Денисом собрались его собственная жена Ирина и жена Семёна Светлова Маша.

Возмущённая Ирина, не стесняясь в выражениях, говорила так, как думала. От волнения, выражалась, преследуя одну цель – пока не поздно, избавиться от неприятностей. Понятие ответственности отошло на задний план. Клятва Гиппократа, данная ею после окончания института, уже преобразовалась в кузницу собственного благополучия. Бывший врач, а ныне хозяйка сети клиник пришла в выводу: спасение утопающих – дело рук самих утопающих.

– Так всегда. Бесплатно две операции. Хотели, как лучше. Сейчас хвостом потянется, и виноват ещё останешься.

Обратившись непосредственно к Денису, она сказала:

– Ты куда смотришь? Говорено сколько раз – со своими не связывайся. Чужих режь, потроши, с ними ничего не станет. Только спасибо скажут. Деньгами отблагодарят при любом раскладе.

Маша старалась оставаться безучастной.

– Ты не о том. Сейчас какие меры принимать? – спросила она. – Что сделано, то сделано. Я вот о чём.

Вмешался Денис:

– Анализы, прямо скажем, никудышные. На кости я видел образование, потыкал, понажимал. Надрезать, конечно, не стал. Аккуратно так.

«Зачем сказал?», – подумал про себя Денис.

Он задумался о том, что было ему известно о чём. Мысль затронула его где-то глубоко.

– Всё, что могу я сказать, – подвёл он итог, – это не моя компетенция! Онкология. Даже не могу как врач продолжать лечить из-за боязни навредить.

Маша помрачнела, но ей отступать было некуда.

– Денис. Семён не будет со мной разговаривать. Сильнее разозлится только. Тебе поверит. Поговори с ним. Так безболезненнее для него.

Ирина поняла в силу своих способностей.

– Лиса ты, Маша.

Маша не возражала:

– Что ж, может, и лиса, – и настаивала: – Пусть лиса, но я своего мужа знаю, как никто другой. Поговори с ним, Денис. Не жалей. Иначе он несерьёзно отнесётся.

Миссия, выпавшая Денису, пришлась ему не по нраву. Но он прислушался к просьбе жены Семёна. «Она лучше знать мужа, да и с моей стороны нравственнее как-то!»

– Куда уж. Ладно. Вот не повезло так не повезло. Послушал Семёна – мениск.

Он обхватил голову руками, как тисками, и мучительно-тяжело, не обращая внимания ни на свою жену, ни на жену старого друга, признавая собственное бессилие, издал грудной звук, лебединую песню:

– М-м-м.

Глава XXII

В том же кабинете друг напротив друга сидели врач и пациент. Денис, тысячу раз переводивший пациентам историю болезни на общий человеческий язык, избрал этот самый лёгкий для себя способ. «Не думай о том, что творится в душе человека, который перед тобой. Роль каждого человека в жизни многогранна, многолика и многоязычна. И как талантливо она укладывается в своём единстве. Необъяснимые вещи в самом себе, но вдуматься если, порой личность не имеет возможности распоряжаться своим поведением, хотя сама так не считает».

– У тебя образование на кости. Во время операции видел.

Он смотрел в глаза Семёну. Он дал зарок не отводить взгляд, как бы невыносимо это ни было.

– Анализы подтвердили мои опасения: недоброкачественная опухоль. Что с ней делать – думать тебе. Принимать решение остаётся за тобой. Затягивать нельзя.

– Насколько серьёзно?

– Серьёзней некуда. Мы взрослые люди. Что в моих силах – я сделал. Здесь же советовать не могу. Не моя область. В данном случае могу советом навредить.

Но Семён задавая вопрос, словно кидал спасительную верёвку с предложением: спаси меня.

– Тогда скажи, куда в первую очередь обратиться, чему следовать.

Денис проявлял жёсткость. Немилосердную, как во время войны, когда раненому отказывали в воде, чтобы тот не мог напиться… и умереть.

– Я тебе дам направление. Это всё, что могу сделать. Специалисты посмотрят, взвесят, они каждый день с подобным дело имеют. Их опыт предполагает знания. Они все возможные последствия постараются учесть, – Он подумал немного. – У тебя утончение костной ткани, вероятно. С моей точки зрения, немаловажное обстоятельство.

Семён настороженно спросил:

– У меня не рак ли?

Денис без промедления, не обдумывая, ответил:

– Врачи такого термина избегают. Диагноз придёт позже. Анализы отправили. Дальше тебя обследуют в другой клинике. Главное – не затягивай.

Семён задумчиво разглядывал друга. Он уже стеснялся того, что он здесь, сидит перед ним; что вот он, больной, перед ним, здоровым, со своей проблемой, а тому по-человечески нет дела до неё, а он тратит своё время; что ему надо о чём-то его спрашивать. А как при этом он, Семён Светлов, выглядит, он не знает. И как и что нужно спрашивать и отвечать в подобной ситуации – всего этого он не знал. И это создавало некую искусственность и натянутость в их разговоре.

– А вы как называете?

Денис по-щенячьи потряс головой, словно очнулся от сна.

– А-а-а, саркома.

Семён отчётливо разобрал это слово. Очень быстро взял себя в руки, как ни в чём не бывало встал, чтобы наглядно поставить точку в разговоре. Они оба чувствовали себя так, будто ухаживают за одной девушкой, знают об этом, но друг дружке не говорят, иначе одному из них придётся бросить бесполезное, бесперспективное занятие.

– Хорошо. Понятно. Знаешь, – доверительно, как раньше, сказал он, – повязку спиртовую не накладываю, болеть перестало. Мне так кажется. И вовсе перестало болеть. Да, перестало. Он радостно попрощался и пошёл в палату.

В дверях обернулся и махнул рукой:

– Плохо быть не может. До завтра.

Семён шёл по коридору, но прежде чем скрыться с глаз, оглянулся. Дверь в кабинет была слегка приоткрыта. Без сомнения, он закрыл её. В узкой щели мелькнула тень. Может, показалось? Да, может.

Глава XXIII

Последние несколько дней Семён Светлов с братом Эдиком разъезжали по разным медицинским учреждениям. Семён собирал справки, выписки врачей, рекомендации и много всяких бумаг. Некоторые из них могли не понадобиться, но их наличие не помешает. Собственная щепетильность и советы знающих людей, что лишнего не бывает, ещё никому не помешали. Предусмотрительные люди листки с печатями и с гербами не выбрасывают, даже самые ветхие и старые, от прабабушек и дедушек, а, наоборот, хранят от света и людей в защищённом месте. Власть – субстанция неустойчивая. Как только уверенная железная рука «папы» находиться на штурвале или, ещё хуже, задремлет рука, всякие бумаги с клеймом государственности всплывут и приобретут некую силу. Имея предпринимательскую жилку (а именно такая склонна связывать несвязываемые, по мнению обывателя, путы), Семён через Департамент здравоохранения выяснил, какие распространяются льготы именно на него. И закинул удочку: на что есть шанс рассчитывать.

Семён сидел в автомобиле на пассажирском месте. Он свободно крутил головой (преимущество пассажира перед водителем), смотрел на знакомые улицы, где, как он думал, не был уже тысячу лет. Решив вести переговоры одновременно с двумя клиниками, в Германии и в Санкт-Петербурге, принял решение ехать за границу и по дороге попутно предложил брату:

– Я вот что думаю. Не поехать ли тебе со мной к немцам? Составишь мне компанию. Познакомлю с человеком, с которым я контракт заключил. Пусть знает тебя в лицо.

– Что мне это даст? – не обращая внимания на предложение, возразил брат. – Знакомство – дело хорошее. Только зачем? Лучше Тараса сведи. Он грамотней, деловитей меня будет.

Семён прищурил глаза проницая лицо брата.

– Тараса нельзя. Я руководитель компании. Мне виднее, что ему следует знать и выполнять, пускай и на пять с плюсом. Но как человек он ненадёжен. В бизнесе торговаться можно на каждом этапе предстоящей сделки, приноравливаясь к условиям. Но нельзя торговаться, когда все решено. Он делает обратное. День настал ставить подпись – начинает торговаться. Это манёвр одной сделки, вторая не пройдёт. Нерегулярный человек! Такого вытеснят из игры.

– А мне нравится его жизненная позиция, – спокойно рассуждал брат. – Трудяга – таких поискать.

– Трудяга и предприимчивый человек – разные понятия, – пытался разграничить форму и содержание Семён. – Партнёр задерживает оплату, он тут же поставку притормаживает, нелепо поясняя, что сломался ломовоз. Наивно полагать, что человек не позвонит в другую компанию, конкуренту, и не спросит, везёт ли Тарас тому лом. На что получит открытый ответ: «Да, везёт, за наличные». А ты его считаешь порядочным?

Эдик отстаивал свою позицию:

– Очень. Он ради компании – не ради своей выгоды.

Семён возмутился:

– А как проверить? – и более спокойно, включив мыслительный процесс, добавил: – Но я учту. Я не привык доверять.

Он снова погрузился в размышления, но при этом, не теряя нить разговора, проговорил вслух больше для себя, чем для брата:

– Ему можно доверять? Хорошо! Доверие берёт начало от чувств. Расчётливость – от разума. Это уже математика. Всё равно, Эдик, ты плохой счетовод. Что моё предложение насчёт Германии?

– Думаю.

Семён уточнил, чтобы прекратить ломания брата:

– За мой счёт. Думаешь!

– Нет, постой. Я здесь зарабатываю! А там? На сколько дней мы поедем?

Эдик, повернув голову, мельком глянул на старшего брата.

– Не можешь сказать. Я машину собираюсь покупать. Так может, вместо зарплаты, – смолк и, была не была, сказал, – ты мне машину купишь? На ней вернёмся.

– Неплохо твой умственный калькулятор шарит, – Семён даже не взглянул на брата.

– Когда надо, не хуже твоего.

– Я понял. Когда надо, когда надо, – певуче подражая повторил Семён. – А когда надо? – его голос мгновенно стал серьёзным.

– Я дорогую не прошу, – обиделся Эдик. – Ты, что ли, деньги солишь? Их тратить нужно. Вот как я.

– Как ты, я знаю. Ты подсчитывал когда-нибудь, во сколько обходится мне твой бизнес? Каждое твоё начинание – нервно перебирал Семён, – и последствия?

– Мораль снова читать?

– Нет. Всё равно бесполезно. Если ты не понимаешь, что, открывая дорогой ресторан, в нём нельзя торговать бодяжной водкой и наркотиками, о чём можно говорить?

Воспоминания, как накрытый стол, уставленный чрезмерными кушаньями, всплыли перед младшим братом.

– Ты что вспомнил? Договорились же.

Семён хоть и со злостью, но всё таки закончил речь.

– За какие-то сраные копейки уехать на шесть лет жить за границу, работать поломойкой, прошу прощения, поломойщиком. Жену на панель отправить, потому что жрать хочется. Вернуться в Россию, подать на развод, попрекая её за проституцию. Ты выживешь в любых условиях.

Эдик, заикаясь, попросил:

– Сень, Сень, перестань. Ты что разошёлся? Ну действительно, спасибо. Ты хороший человек. Что бы я делал без тебя?

– Ты болван, понимаешь?

Желая скорее пойти на мировую, Эдик снова попросил брата:

– Ладно, успокойся. Когда ехать собираемся? Просто если на месяц, хотел у тебя денег попросить. Полгода без машины – устал!

Часть вторая

Глава I

Подходя к зданию аэропорта, Андрей Философ с завистью смотрел на взлетающие самолёты. Он не мог объяснить себе происхождение этой зависти, зависти-радости, которая не съедает и не разъедает нервы, не мешает спать, а наоборот, будит застоявшийся нерв, заставляет его приятно волноваться, тукает молоточком по мозжечку: «Ты опоздаешь, ты не успеешь. А пройдёт ещё немного времени, и вовсе не успеть никогда. Куда? Это второе – не главное».

Зависть сродни воодушевлению, подъёму эмоциональных сил, когда вдруг, ни с того ни с сего, хочется петь, испытывать и переживать ликование. Мысли, изливаясь неповторимыми псалмами, одновременно наполняют душу глотками свободы.

«Странно, – отмечал про себя Андрей, – заходившие на посадку лайнеры, напротив, не вызывали никаких эмоций».

Он вспомнил Кобзона, человека-легенду, человека-песню, человека-эпоху; вспомнил, как повстречал его в аэропорту. Андрей пил коньяк, а он – Иосиф Кобзон – в окружении свиты был тоже чем-то занят. Наверно, своими мыслями. А ещё он играл. Играл как артист, как актёр. Но только в жизни. Профессионально. Выдающиеся люди всегда играют, каждую минуту, каждое мгновение.

«Я жил с ним в одно время. А кто-то, вот так, как я с ним, жил с Карузо, с Шаляпиным. Расскажу детям, они – внукам. Это уже будет наша семейная легенда. Пускай мой внук вспомни в кругу знакомых, что его дед знавал прославленного человека». Ведь с годами силой детского воображения истории перерождаются в другую форму, обрастают мелкими деталями, отчётливой росписью. И нежно хранимый вымысел имеет возможность стать документальным рассказом со слов очевидца.

Жена Маша и Андрей Философ провожали в Германию братьев: Семёна и Эдика Светловых.

Андрей отозвал в сторону Эдика.

– Не знаю, чем закончится, дай Бог, чтобы всё получилось. У Семёна настрой верный, это главное. Непредвиденное… Мало ли что! Трактуй так: главное – жизнь! За неё надо бороться. Маша мне шепнула, что он на нервах, сильно переживает. Спокойствие показное. Я, впрочем, не вижу, ей лучше знать. Скрывать чувства значит больше. Потом отступать некуда. Назвался героем – дерзай. Ты не показывай, что переживаешь не меньше. Иначе расслабишь его. Я разговаривал с людьми, они рекомендуют, если там доктора настаивать станут, пусть выполняет всё беспрекословно. Это намёк тебе. Резать ногу – пускай. К чёрту.

Он замолчал, словно недосказал чего, хотя и сказал всё, что хотел.

– Он такой, в голову вобьёт, не переубедишь. Я попробую.

– Ладно, пойдём.

Они подошли, Семён обещающим тоном заговорил:

– Протез поставлю. Как новенький буду.

Его оптимизм выглядел, как навязчивое действие. Он сам понимал это. Но продолжал играть.

– Болит? – Андрей показал глазами, чтобы не произносить слово «нога».

Тот неохотно скривил половину лица. Уклонившись от ответа, сказал:

– Так. Эдику машину для покупки выберем. Проедемся на машине по Германии. Забыть не могу твои рассказы про Европу – на машине. Жди, не меньше твоего расскажем.

– Не об этом думаешь, – вскользь заметил Андрей. – Будь готов правильное решение принять. Быстро, без сожаления. В Германии врачи циничные, да они повсюду такие, кроме России. Скажут – слушай. Предложат – делай.

– Я решение давно принял. Потому и лечу.

– Дай Бог, дай Бог. С женой поговорите. Отойду.

Андрей вместе с Эдиком переместились на десяток шагов.

Объявили посадку. Маша подошла к Андрею. Эдик двинулся к брату.

Андрей вскинул руку. У Маши потекли слёзы, она улыбнулась. Все разошлись по своим делам.

Глава II

Германия встретила Семёна непонятной и безликой пустотой. Всё вокруг ему показалось искусственным, кроме них двоих. Он потерял чувство реальности, словно бы всё это происходило не с ним. А он был наблюдателем со стороны. Речь, раздававшаяся тут и там, произвела на него двоякое впечатление.

Два немца, стоявшие поодаль и внезапно заговорившие на непонятном ему языке, заставили его шарахнуться. Резкая и обрывистая речь летела с их языка, как комья грязи. Семён вздрогнул, отпрянул и обернулся, внутренне готовый защищаться, как в детстве. Но те вместо скандала или горлопанства улыбчиво, в расслабленных позах обменивались фразами. По всей вероятности – долго не виделись. Они прошли немного, до его слуха доносился балаган новых речистых туристов и пассажиров. Объявление по селекторной связи напомнило фильм (он не мог вспомнить) о каком-то концентрационном лагере, в котором по динамику с гулким эхом объявляли построение, а потом под гогот и смех расстреливали пленных, стараясь одним сквозным выстрелом повалить двоих. Заморачиваться и напрягать память, чтобы вспомнить, какой это кинофильм, он не стал.

На стоянке их поджидало такси. Усевшись, они с братом молча поехали. Водитель заговорить с ними не пытался.

Эдик спросил, не перекинуться ли ему словечком с водителем, на что Семён неодобрительно прожестикулировал: «Да брось ты!»

Через три часа в огромном кабинете два русских и два немца пытались найти общее словарное пространство.

Два врача ненавязчиво что-то объясняли. Семён, ничего не понимая, хлопая глазами, держал русско-немецкий разговорник, даже не пытаясь разобраться. Он сделал несколько попыток, чем только затруднил беседу. Эдик понимал врачей с большим трудом. Перед братом он оправдывался тем, что врачи говорят терминами.

– Сём, надо переводчика. Мы не сможем правильно выразить даже минимум того, что хотим.

Послышалась немецкая речь. Эдик отмахнулся от врача. Он не умел воспринимать два языка, смешивая их, как колоду карт.

– Дурдом. Я не справляюсь. Понимаю только – резать, ампутировать, удалять.

Врач, вместо того чтобы замолчать и дать сосредоточиться, предложил говорить на английском или, он показал на пальцах – совсем немножко, на французском.

– Это и я понимаю. Полиглоты, мать их! Без переводчика ясно. А почему не хотят протез поставить?

– Для того и нужен кто-то, кто сможет с немецкого доступно перевести.

Семён, делая соображения на этот счёт, махнул: «Хватит!»

– Скажи, позже, – он направился к двери. – Мишу вызвонить попробую. Партнёра. Не хотел. Дела личные и бизнес не должно смешивать.

Эдик догнал его и одобрил предложение:

– Скажи – заплатим ему.

– Помолчи. Какие деньги? В этом случае пришлёт переводчика. Андрей Философ как-то сказал: «Поверяя партнёру личное, теряешь выгоду. Но есть вероятность обрести друга». Правда, только вероятность, он именно так и говорил. Вероятность. Он имеет привычку не говорить как о свершившимся факте.

Эдик поддакнул:

– Он умеет красиво говорить. С ним не поспоришь.

– Как порой хочется ему в голову залезть! Посмотреть, а как он на самом деле думает. Или как поступил бы, случись с ним подобное. Ладно, пойду в палату. Иди скажи: Будет переводчик – продолжим».

Расстроенный, впадая в лихорадочное состояние, Семён медленно направлялся в палату. Желая одного – уединения.

Глава III

Семён в палате слушал тишину. Один он пробыл недолго. Вернулся Эдик. Несколько минут не мог найти себе место. Он осторожно поглядывал на молчавшего брата и не решался заговорить. Но эгоизм сильнее развит и проявляется в среде близких людей. Чужие и посторонние неизвестно, как отреагируют. Людская натура же касаемо их воспитанности и тактичности склонна вводить окружающих в заблуждение на этот счёт. Лёгкий способ: несколько раз проявить себя, и мнение сколочено – не выбьешь. Зарекомендовав себя таковым, спустя время много проще извлекать выгоду. В современной скорости жизни и нынешних объёмах информативности граждане принуждены казаться, а не быть. Легче подстроиться под ситуацию, под человека, если необходимо и выгодно. В непостоянном мире характер, как вода. Или зададут направление, или куда придётся – под горку.

Наконец Эдик непринуждённо и проникновенно, якобы желая занять себя, сказал:

– Пока ждём Мишу, я могу съездить авто присмотреть. Чтобы время зря не терять. Тоже с бухты-барахты нельзя. Дело такое, выбрать с вниманием надобно. Рынок промониторить, цены прикинуть. Лучше от немцев приобретать. А то здесь авторынки заполонены турками и армянами. Битьём торгуют восстановленным. Советовали не связываться.

Семён недружелюбно отрезал:

– Давай к одному приступим. Потом обсудим, что дальше. Не торопись. Остынь.

Эдик согласился:

– Ты неправильно понял. Я собирался, если у нас время свободное. Скажешь Мишу ждать, будем ждать. Как лучше хотел. Чтоб без дела не высиживать.

Он уселся на кровать, положил подушку под спину и уставился в потолок.

Тишина надоела Семёну, желание действовать подталкивало его. Он заговорил, чтобы не лежать впустую:

– Ты обратил внимание, сколько здесь народу с ампутированными конечностями? И мне навязывают отхряпать. Не нравится мне подход местных профессоров. Если бы речь шла об ихней ноге – так же хладнокровно бы рассуждали? Вряд ли.

Эдик, не задумываясь, помня наставления ответил:

– Им видней. Андрюха Философ советовал прислушаться. Он как чувствовал, что разговор о том и пойдёт. Мишка приедет, всё встанет на свои места. Может, денег вымораживают. Кто денег не хочет? Немецкий врач, русский – всё одно. Лишь бы деньги платили. Скажешь ему заплачу, и сделает, как велели. Дождёмся Мишу. Он сказал ждать вечером.

– А вечером врачей не будет, – предположил Семён, – что толку он приедет. Спроси, узнай., кто из них будет вечером.

Эдик подорвался выполнять просьбу.

Он вернулся быстро, с ходу объявив:

– У них всегда кто-то есть. Даже ночью. Причём советуются, как пояснил мне врач, со специалистами лучших практикующих клиник мира. С ними не поспоришь.

Проанализировав услышанное, Семён заступился за своё отечество:

– Я в наших Кулибиных верю не меньше. Хорошо, ждём вечера.

Он переключился на другую тему.

– Обратил внимание на улицы. Словно выстирали и высушили, и продолжают пылесосить. Как из пластмассы деревья, асфальт; так чисто выглядят. Как неживое. Плюнуть стыдно. Немцы – они не видели наших лесов, полей. Не дышали воздухом морозным, чтобы дыхание обжигало. Не вдыхали весенней свежести, когда вдыхаешь полной грудью и ещё хочется, а некуда. А слышали ли, как в лесу сучки под ногами трещат? Думаю, что и девки у них по-другому стонут, не как наши. Поэтому они для меня чужие, а я для них. Не верю им. Хоть и есть у них, и немало, великие, но думаю, что они исключения. А эти все искусственные. И понимаю, почему «Мерседес» и БМВ такие. Других машин они просто не могут создать. Они знают, что будет завтра. Знают, что колдобин на дороге просто не может быть. Знают, что машина не может попасть в колею или канаву. Она не может сломаться за тысячу вёрст, где нет ни души, где не проехать, или заглохнуть, потому что заправщица напутала с кранами. А выскажешь, так она тебе матерно так разложит и выложит. И вообще ты кто такой, чтобы указывать. Любить нежней Россию надо.

Запал Семёна прошёл. Он откинулся на подушку и раньше, чем закрыл глаза, провалился в сон.

Глава IV

Вечером в кабинете врача снова состоялась беседа. Миша-компаньон, свободно владеющий немецким, переводил медицинские термины на человеческий, общедоступный язык Семёна. Не вмешиваясь, Эдик напряжённо следил за братом.

Врач что-то сказал. Семён и Эдик разом посмотрели на него, потом, не имея и малейшего предположения, о чём речь, переглянулись и опять вместе уставились на Мишу. Слабый немецкий Эдика не помог угадать ни слова. Видно – оба не поняли. Миша, слушая внимательно, поднял руку, как бы притормаживая, приостанавливая речь, чтобы уточнить и допонять. Лицо его сделалось недовольным. Но он согласился с говорившим врачом. Переводить стал медленно, желая заострить внимание на сути.

– Сём, говорит, дела плохи. Анализы и всё, что он видит, обязывают следовать одному: ампутировать ногу. Совет учёных проявляет солидарность. Гарантированно: десять или двенадцать лет жизни. При условии, если бы операция прошла вчера. Остальное – нецелесообразно.

Не раздумывая, Семён спросил:

– А заменить коленную часть протезом? По всему миру практикуют.

Он посмотрел на них и заподозрил, что они, все присутствующие, смотрят на его ногу и умственно уже отняли её. Семён тоже взглянул и положил руку на ногу, чтобы чувствовать под рукой этот близкий и родной ему объект дискуссии.

– Ты не гражданин страны, – услышал он снова Мишу, – в случае неудачного исхода слишком большие расходы понесёт клиника. Если бы ты был гражданином Германии, то бремя покрылось бы страховым учреждением. В противном случае ответственность на нём. Он представляет интересы своей клиники. Так он говорит. – Миша показал на врача.

Поразмыслив, Семён допытывал:

– Неудачный исход – это что?

Его планы, мысли, так удачно выстроенные, лопались мыльными пузырями, то есть бесследно и безвозвратно. Звёзды, благосклонно ложившиеся на всём пути его жизни, вот так, одним разом, исчезли с небосклона, не желая сопутствовать ему, человеку, всегда полагавшемуся на них.

Миша был готов. Педантичный немец подробно описал сложившуюся ситуацию.

– Если тебе поставят протез, а он по какой-то причине не приживётся, то тебе дадут статус инвалида. А это около двух миллионов евро единовременно на покупку дома в любом месте страны. Назначат пенсион в размере трёх тысяч евро ежемесячно. Два раза в год на курорты, которые ты предпочитаешь. За счёт клиники. Инвалиды в этой стране пользуются приоритетом по отношению к здоровым гражданам, которые сами себя обеспечивают. Он, – Миша указал на врача, – даже не будет рисковать.

Миша замолчал, чтобы сформулировать мысль.

– Как врач он считает, что если ты изыщешь всё-таки способ документированно обосновать отказ от гарантий и сделать подобную операцию… – он подумал, – впрочем, это теория. После вживления протеза необходимо следить за ним тщательней. Есть вероятность возобновления процесса. Потому, – он произнёс ещё что-то по-немецки, и потом снова по-русски, – удалять немедленно.

Миша сделал паузу и продолжил:

– Чтобы сохранить жизнь. По личному опыту рекомендует не ждать. Ампутировать.

Миша опять сказал фразу по-немецки в сторону врача. Тот согласился. Провёл рукой перед собой, якобы согласен, других вариантов у него нет.

Семён устал слушать, устал сидеть перед ними. Говорённое тысячью слов сводилось к одному. «Чушь. Они несут чушь. А Миша с ними согласился – не о его же ноге идёт речь». Он встал, бледный, не говоря ни слова, стараясь не выказывать внутреннюю лихорадку и злость, направился к двери.

– Я всё понял. Посмотрим. Пойдём в палату. Врач нам не нужен.

Они пошли в палату без врача.

Глава V

В палате Семён без причины оправдывался. Готовый впасть на истерику, он убеждал компаньона:

– Миш, он гонит, – большим пальцем показал за спину, словно там стоял врач, – я думаю, со здешними законами он в проблему даже не вникает.

Миша несогласно завертел головой:

– Не думаю. Известный, очень известный врач на всю Европу. Он говорит, что видит и понимает – ты не осознаёшь всей серьёзности положения. А дело нешуточное. Твоя жизнь в опасности! Уже сегодня тебе необходимо новое обследование, анализы. Вводить препараты, быстро оперировать. Они пациентам не дают думать. Им, врачам, видней!

Семён, упрямо считая разговор законченным, усмехнулся:

– Ладно, не кипятись. Я же и в Питере с клиникой вёл переговоры. Считал, здесь солидней. Буду звонить.

Он стал набирать номер клиники Санкт-Петербурга. Лёг на постель и начал разговаривать.

Во время разговора по телефону Семён обратился к Мише:

– Можно их попросить?

Миша, желая от всей души помочь, смутился от вопроса:

– Почему нет?

– Пускай отправят по телефаксу всю мою историю болезни. Там будут готовиться к операции. Они согласились поставить протез. Всего за тридцать тысяч долларов.

Тот, не веря, посмотрел сначала на Семёна, потом на Эдика. Рассчитывая, что, может, тот что скажет.

– Какие гарантии? – спросил Миша.

– Те же, что и здесь.

– Это какие?

Сомнение, человека уехавшего из России, переросло в ожидание чуда. «Не может быть. Насколько ему известно, там, в России, любые предпринимаемые шаги опираются только на веру и страх».

– Никакие. Ты считаешь, – он посмотрел на Мишу так, словно придавил увесистым предметом, – десять лет жизни, о которых он сказал в кабинете, – это гарантия?

Миша не верил своим ушам и глазам. «Спор на пустом месте. Как они, русские, могут не слышать собеседника». Но он сказал:

– Врач бумагу даст. Через суд востребовать можно.

Миша воочию наблюдал русского человека: тот закрывал глаза и пускался на авось.

– Что? Что через суд можно? С того света человека суд вернёт?

Зрачки его приобрели нежелательный блеск. Миша убеждался в агрессивности Семёна и не понимал, почему этот, доселе, как он считал, редкий адекватный русский накидывается на него, словно возлагая вину на него и на врачей. «Странные эти русские»! Он как можно спокойнее закончил:

– Близкие: жена, дети – в случае потери кормильца ни в чём не будут нуждаться. Им могут на этом основании гражданство этой страны дать. Пособие платить будут. Включится целый механизм.

Семён уже не слышал.

– В Питер поеду. Надо поторапливаться. С утра зайду, отправим документы, днём улечу.

Вмешался брат Эдик:

– А машина как же?

Не обращая на его вопрос внимания, Семён равнодушно брякнул:

– В России куплю.

Миша засобирался уходить, понимая, что он здесь некстати. Эдик вышел за ним как бы побеседовать, подальше от конфликта.

Семён сел на стул, посмотрел в спину уходящим. Вполголоса просипел:

– Вот гнида!

Глава VI

Солнце вечерними лучами растеклось по палате, окрашенные в белый цвет предметы словно добавили света. Семён приоткрыл окно.

Ветер, потрёпывая листья на деревьях, ласково пошёптывал, сквозя тёплым дыханием.

Семён облокотился на подоконник. Долго всматривался вдаль. Ему почудились ясность ума и выразительность дум, которые пластами налегли в его голове за эти дни. «Насколько люди отстают в своих видах на жизнь отсутствием понимания. Они объединяются лишь для того, чтобы не брать на себя ответственности. Пошло! Абсурдно!» Он медленно отошёл от окна, взял с маленького столика телефон и мысленно представил, чем занимается его маленькая Маша. Он набрал нестираемые цифры, написанные тонкой паутиной по воздуху в его голове. После долгих гудков там откликнулись:

– Привет.

Он подошёл к окну и снова оперся на него локтями. В нём пробудилась поэзия.

– Привет, маленький мой, как твои дела?

– Никак. Ты же знаешь. Мои дела – это твои дела. Ты с врачами говорил?

Он ответил не сразу.

– Поговорил, – опять помолчал, – да здесь люди другие. Предлагают ногу ампутировать. Считают, что дела критически обстоят. Как мы с тобой и предполагали.

В трубке Маша старательно затараторила:

– Не слушай никого. Бабка Антонина сказала, что у тебя всё хорошо. По диаграмме тебе жить не меньше восьмидесяти семи лет. Если курить бросишь. Они там вообще ничего не понимают и не разбираются.

– Послушай! Миша, мой компаньон с ними согласен. Вроде аргументированно, обстоятельно раскладывает. Простой смертный поддался бы уже.

Из трубки настойчивым голосом скандировали:

– Сёмочка, делай всё возможное, но ногу сохрани. Без ноги они, все твои друзья, от тебя отвернутся. Кто тебя, инвалида, признает? Сгнобят пересудами, за спиной будет вечный шёпот. Тебе это нужно? Борись! Я, мой миленький, верю в твоё благоразумие. Да и пляж… Как мы, если ты без ноги? Эстетику нашу не порти. Мы гляди как с тобой смотримся. Нам все завидуют. И сейчас от зависти советы глупые дают. Не слушай. Моё мнение – ты сильный. Ты мне с ногой нужен.

Её тон, словно бурная речка, перевалившись через валун, полился нежненьким ручейком-голоском.

– Постарайся, крохотулечка моя. Крошечка! Я соскучилась. Как мой дружок поживает? Я вас целую. Дырочка зарубцовываться начинает. Под животиком ноет.

Семён упоённо застыл на мгновение, но приостановил любовную трель.

– Маняш, всё, цветочек мой, всё. Созвонимся. Позвоню завтра из Питера. Чмок-чмок.

Он положил трубку.

«Как всегда всё идёт своим чередом. Ничего не произошло. Прекрасный день. Что за силы вмешались? Ведь я могу думать, что ничего не случилось. Необходимо принимать решения, решаться на такие вещи, как операция например, которые я не могу себе объяснить. Зачем?! Люди, разговаривая со мной, по моему мнению, даже не дают себе отчёт, о чём идёт речь. Им только кажется, что они понимают и разделяют мои мысли, мою тревогу, мою беду. Да уж. Беда – это точно. Нет! Они не могут вникнуть в чужую боль. Большинство из них за всю свою жизнь и рядом не оказываются бок о бок с ней. Тогда у них везенья больше. Ну уж ладно! Посмотрим, кто кого!

Глава VII

Маленькая Маша, воодушевлённая звонком, решила часть сил немедля кинуть в атаку на соперницу. Она позвонила Маше Светловой, жене Семёна.

– Здравствуй! Узнала?

Услышав противный грубоватый голос в трубке, Маша Светлова его тут же узнала. Этот голос вызывал в ней ассоциацию с мужчиной. Казалось, он имел оттенок хрипотцы, единственный в своём роде и во всём мире.

– Ты куда звонишь? – парировала она без промедления. – Ты понимаешь, в этом доме никто не хочет тебя слышать? Отстань от меня и от моей семьи.

Она разошлась, и её голос сорвался, приобретая чем-то схожие с оппонентом нотки.

– Ты когда-нибудь успокоишься? Не звони больше. Его дома нет. Хочется, звони ему. Она замолчала, чтобы успокоиться.

В телефоне тоже молчали.

– Успокоилась? Выговорилась? Я к тебе по делу.

Маша Светлова в сердцах терпеливо спросила:

– По какому ещё делу?

Маленькая же Маша не гнушалась сперва уколоть больно, а потом несильно, но продолжительно докалывать. Так она была устроена. Тем жила и питалась. Этим смыслом и наполняла свою жизнь. В подобном отношении она видела равноценность или добивалась её с законной женой.

– Он мне из Германии звонил. Скучает. Но мне сейчас важно в городе оставаться. Думаю, – она сделала многозначительную паузу, – ехать в Питер надо тебе. И быть рядом с ним.

Она по-деловому принялась объяснять:

– Во-первых, я не могу компанию твоего мужа бросить, – тут же осеклась, – и моего любимого и любящего меня мужчины. – При этом победоносно подумала: «Вот так! На тебе!» – Надо следить, кругом люди чужие. Деньги забирать у них. Не буду тебя посвящать в наши дела. Не твоё дело. Во-вторых, – глаза её сузились, мысли трепетали: – Достаточно оставить только держись. Если стоишь – упадёшь.

Ещё ничего не сказав, она уже ликовала:

– Он мне машину купил перед отъездом, на учёт пока поставлю, застрахую. Он обещал, что всё сделает сам. Знаешь, как он обещает? Теперь, – сказала она, – придётся самой. К его приезду успеть бы. Так я решила, – подытожила она, – ехать тебе. Следи за ним. Чтобы он там медсестёр не обкруживал, смотри, – напутствовала она, войдя в роль, – ты хоть не подруга, но я тебе доверяю. Присмотри за ним. Он мне ещё нужен. Так что передаю тебе его в хорошие руки твои. Я всё.

Маша не успела слова вымолвить, как послышались гудки. Хоть и поздно, но, как кочегар в топку с лопаты кидает уголь, она со злостью подкинула:

– Эх, и бесстыжая. Прошмандовка.

Через двадцать минут она уже не злилась на неё. Злость появилась на другого человека, того, кто позволял, кто смотрел сквозь пальцы на все эти беспардонные выходки.

Глава VIII

В Питере после операции к Семёну с визитом приехал Андрей Философ. Он радостно зашёл в палату и воскликнул:

– Всем привет!

На него смотрели десять пар жалостливых глаз. В больнице странным образом происходит градация по личностям. Деление происходит сперва на имущих и неимущих, далее следует шкала по количеству и качеству продуктов. Последняя, самая неприметная и значительная, отметка ставится на тех, кого не забывают друзья. Если вы желаете потрафить человеческому честолюбию и чтобы вас помнили, считали хорошим другом, не забывайте навещать больных. Самый любезный интеллектуал в больничной палате, владеющий ораторским искусством, ничто по сравнению с человеком, которого навещают друзья в больнице, основываясь только на дружбе. Такому человеку, хорошему другу, могут простить недостаток продуктов, дырявые носки, неимение спортивного костюма. Соседи по палате выделят его придавая этому обстоятельству некую ценность. Значит, есть за что к нему идти – потому люди идут к нему. И не понимая, не осознавая пока ещё настоящую причину, окружающие такого человека люди так же потянутся к нему. Именно поэтому в умах лежащих на койках пробудилось некое сожаление, что в их жизни чего-то не так. Хотя и друзья, как у всех, у них были.

Андрей принялся взглядом скользить по кроватям. На лучших местах, около окна, друга не оказалось. Он опустил глаза и наткнулся на смотревшего в упор прямо на него Семёна.

– Ого! – белые, только издалека казавшиеся ровными зубы Андрея внесли шарм в его искреннюю улыбку.

Закрывая за собой широченную тяжёлую дверь, Андрей увидел стоявшую за ней жену Семёна. Он передал ей для Семёна пачку дисков с фильмами, поставил пакет с продуктами.

– Маш, разберёшь?

И громко обратился к Семёну:

– Ну как прошло?

– Отлично. Признаться, я в Германии вспотел. Тамошние врачи, может, и хорошие, но до наших им далеко, – весело выражал свои чувства Семён.

Дверь вторично распахнулась до предела, небольшого прибитого на полу куска обрезиненной деревяшки. Маша успела вжаться и растечься по стене. В жизни у неё вряд ли получилось бы это повторить.

Зашёл врач, вероятно, оперирующий. Его уверенность в движениях, словом, привычка быть хозяином, подчинять своей воле и желанию, по разумению тех, кто избрал его на это место, проявлялась наглядно. Во благо! Во благо!

– Как самочувствие? Температура есть?

Он увидел посетителя. Замешкался. Кому-то из них необходимо было уступить.

Андрей почувствовал себя лишним:

– Ваши дела важней.

Врач продолжал своё дело.

Андрей вышел в коридор. За ним последовала Маша. Не спеша они пошагали в курилку на лестничную площадку. Оба закурили.

Андрей, не притворяясь и не скрывая радости, спросил:

– Как успехи? – и кивнул в сторону, откуда они пришли, намекая на мужа.

– Вырезали сустав. Вставили дорогой американский протез. Сказали, две недели под наблюдением. Температуру мерить каждый час.

Она положила ладонь на предплечье и заводила ею в волнении вверх-вниз.

– Не могли немцев понять. Пригласили того, кто свободно владеет немецким. Звонили в клинику, расспрашивали, долго изучали каждую бумагу.

Маша, пуская дым к верху сильной струёй, закатывала глаза, будто долго не курила, и тщательно смаковала.

– Очень удивились позиции немецких врачей. Они якобы даже попыток не делают спасти конечность. Эдик, брат, сюда в больницу не зашёл. Доехал с Семёном на такси, помог сумку до приёмной донести и на вокзал. Непутёвый есть непутёвый.

Она напряжённо и неотрывно смотрела взгляд на Андрея. Глаза в глаза, пытаясь прочесть ответ на загадку.

– Эта его молодая сучка звонила. Нервы тоже трепала. Выматывает своими звонками.

Андрей внимательно выслушал.

– Маш, каждый на своём месте. И делает то, что должен делать. Он тебе муж?

Та кивнула.

– Тогда о чём говорить? Ты здесь. Я здесь. Приспичит – говно убирать станем. Деньги будут – наймём. Пенять на кого-то или на что-то – пустое.

Он отвернулся. Затянулся сигаретой. Небрежно выдохнул дым. Не глядя на собеседницу, словно он говорил не ей, предложил:

– Как в этой жизни дурное запретить? Принять всё, как есть? Научиться не обращать внимания? В жизни эти плохие люди нам не попадутся, они нас избегают. И бегут от нас. Они только в присутствии порядочного человека могут быть порядочными. Тогда у них спесь улетучивается, инициатива засыпает, они заядлыми поборниками морали и совести выступают. С ними тогда ещё тяжелей. Камнями закидают за то, о чём и подумать не успел.

– Про Семёна – расскажи! Духом он как?

Их разговор продолжился, как будто не было предыдущего вступления.

– Приехала, плохой был. Германия из под ног почву выбила. Эдик словно понял, что дела плохи, и убежал. Скинул с плеч – мол, сам разбирайся. Сейчас Семён, конечно, живчик. Глаза блестят, как было раньше. Ожил. С каждой часом к жизни возвращается.

Она потушила сигарету. Закурила новую. С некой лёгкой и сдерживаемой злостью продолжила:

– С этой сучонкой молодой эсэмэсками перекидывается.

Захлебнувшись дымом от затяжки, она выпустила густую голубоватую массу. Дым попал в глаза, они заслезились. Указательным и большим пальцами она свезла слёзы к переносице.

– Ты бы на застенчивость его посмотрел. Как он глазки строит, когда меня просит выйти, чтобы с ней поболтать.

По лицу пробежала ещё слеза. Другого происхождения.

– Детям два раза всего позвонил. С ней, пожалуй, каждый час созванивается. Она, видите ли, деньги экономит, просит, чтобы он ей перезвонил. Дьявол в него вселился, что ли?! А, Андрюш? Что делать? Не знаю!

Она вытерла ещё слёзы. Закрыла глаза. Как собака, тряхнула лицом и превратилась в твёрдую, стойкую женщину.

Андрей заметил существенную перемену: «Внутри она сильная женщина».

– Маш, всё в твоих руках. Зачем терпишь?

Он не хотел орошать ростки её женского сомнения, переубеждать или сочувствовать. Слабость была в её манере. Но не говорить и не рассуждать он не мог.

– Эдик считает, что брат должен для него больше делать, а не делает. Потому испытывает его отношение к себе. Сиповка молодая решила: много ему даёт, что вправе себя так вести и не уважать окружающих его людей. Мне, например, довольно в жизни того, что для меня сделал Семён. До конца жизни не смогу его отблагодарить. Уж кажется, жизни не хватит заплатить за поступок, совершённый им однажды по отношению ко мне. А почему, знать хочешь? – ей искренне хотелось открыть новое в сущности мужа.

Андрей открестился от откровений жены друга, готовой рассказать тайну.

– Нет. Не хочу. Даже мотив неинтересен. Пусть случайно, пусть он и страшный тиран. Может, потому он мне и интересен. Я не видел его ни разу таким, которым все описывают его.

– Да, это правда! При тебе он другой.

Она желала что-то сказать, но благоразумие Андрея остановило её. Он сильно зажмурил веки, чтобы она видела, что он солидарен с ней и как бы говорит: «Терпи».

– Пойдём, накурились уж.

– Всяко, – согласилась Маша.

Немного выговорившись, она словно сняла накипь с долго варившегося бульона. Ей полегчало. А лицо Андрея засветилось странной наивностью к этим стенам, длинным коридорам-лабиринтам, новому миру, ещё неизведанному им.

Глава IX

В палате Андрей вёл себя так, как обычно ведут себя старожилы или аборигены в местах, где прошла их жизнь.

Маша присела на кромку стула, готовая при надобности оказаться снова рядом. После разговора в курилке она слегка оживилась и приосанилась как-то по-женски. До прихода Андрея она только прислуживала больному и была рада, если хоть кто-то отвлекал её каким-нибудь вопросом от монотонности, от плоского мышления, парившего низенько, недалеко, совсем-совсем рядом с ней. Уйти в своих мыслях дальше этой палаты она тоже не могла.

Один из соседей, лежащий в дальнем углу, с синюшным лицом с расширенными кровеносными сосудами, кончик носа которого свисал, как породистая, увесистая мочка уха того неизвестного сапожника-еврея с картины также неизвестного художника, как бы удивляясь заранее спрашивал: «Сколь сейчас времени»? И так несколько раз за день. Не спится ему, видите ли, всё проваливается куда-то. А потом, спросив время, добавлял: «Хм. Целый день прошёл. Незаметно так».

Двое других соседей одинаково радовались операциям. Один – что ему успели оторванную ногу пришить, и она у него останется, хоть он и будет слегка прихрамывать. Другой – «что ему очень удачно отхряпали» (именно так называл он это действие, подчёркнуто), «отхряпали, что даже не заметно, что её нет».

– Я помню, как на взрывах подорвавшимся молодым пацанам полковой лепила отсекал руки и ноги без сожаленья как можно выше. Многие шутили: «На холодец».

Повторял он эту историю два раз в день, чтобы не забывали, что он служил в Афганистане.

Третий пациент, паренёк лет шестнадцати, всё время сидел на кровати по-турецки, одним коленом вверх, положив на него подбородок и сунув одну руку под одеяло. Он чаще всего молчал.

Андрей по-дружески и осторожно спросил его:

– Дружище, ты чем хвор?

Тот застенчиво поднял одеяло и показал кисть руки, прибинтованную к ступне.

– Палец ноги приживляют. Вместо оторванного на руке.

Андрей захлопал глазами. Слов не было. После паузы он похвалил:

– Диковинно! Потрясающий мастер с вами здесь упражняется. Как фамилия врача?

Все молчали.

Андрей оглядел каждого. Он глазами попросил Семёна промолчать, когда увидел, что тот хочет что-то сказать.

– Да, друзья. Это серьёзно! Ладно. Бог с вами!

Он вмиг забыл о них и повернулся к другу. Припомнив прежний опыт вылёживания в больнице, сопоставил, что интересно больному, какие события у них считаются заглавными. В эту минуту вспомнил, как было у него. Многие после операции, в реанимационной палате, отходя от наркоза, ведут себя неадекватно. Он, по рассказу медсестёр, открыл глаза и, словно боясь опоздать («скорей, скорей!»), начал звать хирурга: «Татьяна Матвевна! Татьяна Матвевна!» Её позвали. Она спешила к нему. «Что, Андрей? Что, говори!» «Ручку мне и листок. Скорей. Скорей». В тот же миг у в него руке оказалась ручка. Он еле сжал её. Татьяна Матвеевна удерживала на ладони листок. Он с трудом что-то писал, всё медленней и медленней. И наконец силы оставили его. Тогда ему думалось: важное, откровенное, гениальное, в конце концов. Потом он забыл об этом, а когда выписывался, она сделала ему сюрприз: дала на память этот листок. Он взглянул. Ничего не понимая, взял. Прочёл. Каракули, не детский почерк, а такие удлинённые и пьяно-изогнутые буквы, когда человек знает, как писать, или видел, но не делал этого давно, или же только пробует. Такого свойства почерк часто бывает у малограмотных людей или у бабушек с тремя классами образования. Они, бывает, плачут, когда не могут вспомнить, как пишется та или иная буква. На оборванной половинке листа было написано: «Любовь».

«Ничего особенного» – скажут иные люди. Автор согласен с ними, так как знает, что обычно люди, очнувшись от наркоза, кричат матерные слова, ругают весь свет, оскорбляют и поносят людей. Их поведение сильно схоже с манерой Шарикова в «Собачьем сердце», накидывающегося на своего благодетеля-доктора.

– Рассказывай. Курить не бросил?

– Нет. Из реанимации, когда очнулся, вывозили в коридор, два раза курнул. Обомлел. Состояние, как будто целую жизнь не курил.

– Было-было, – согласился с ним Андрей. – Я после операции целых пять дней не курил. Очень хотел бросить. Не срослось. Как сам? – он сделал вдох, поводил плечами. – Живёшь?

Семён прикрыл глаза, согласившись, и улыбнулся тонкими губами.

– Гуд. Пару недель, и всё в норме. Подгони Эдичку, на моей машине педаль газа переделать под левую ногу надо. Я нашёл, кто делает. Чтобы к приезду готово было.

– Хорошо. Если знают, как делать, за один день сляпают. Дядь Семён, сегодня футбол, наши со сборной Нидерландов шалить будут. Я столик в спортбаре за две цены выкупил. Пива напьюсь. Это ли не причина? Наорусь вдоволь. Соседу какому-нибудь волосы вырву от досады или радости, без разницы, – он засмеялся. – Готовлюсь, потираю кулаки. Ладно, до завтра. Подремать до матча хочу.

Они попрощались. Маша, наблюдавшая за разговором, сделала из него интересные выводы. Андрей, разговаривая с ней в курилке, рассуждал полновесно о жизни; здесь же – ни намёком, ни словом или полусловом не выказывал этого. Был прост и смешлив, раскован и сдержан одновременно, сохранял чувство собственного достоинства. В курилке и в палате она видела два разных человека. По немногословным рассказам мужа, в нём, как минимум, уживалось ещё два человека.

Глава X

В офисе стояла тишина. Из окна уже заметили приближение машины Семёна Светлова. Все молча ожидали свершившегося чуда. Послышались шаги. Прихрамывая, в дверях кабинета показался ожидаемый виновник торжества с клюшкой. Переступив порог, он встал, с лёгкостью вложил в подмышку стильную клюшку и поднял руку вверх. Сделал движение сперва одной ногой, разворачивая стопу вправо-влево, потом вверх-вниз, согнул в колене. Затем те же самые движения повторил ногой, которую оперировали. Показав, что нет никакой разницы, снискал хлопки в ладоши и похвалы. Он победоносно прошёл к своему столу и креслу.

Все зашумели, как неусидчивые дети после мультфильмов. Семён торжественно объявил:

– Обмываем обновку!

Не вставая, повернулся в кресле, из-под стола сбоку вытянул ногу.

– А! Каково? Аккуратно похожу пару лет. И в защите в футболе постоять сгожусь. До финала могу дойти в соревнованиях дворовых команд.

Он начал обзванивать по телефону бани, чтобы заказать номер. Не вдаваясь в подробности, заказал не как обычно, будничный, а праздничный, в котором бассейн больше, а сам номер гораздо вместительней.

Закончив разговаривать, скрестил пальцы и положил руки на стол. Молча улыбаясь, наблюдая за всеми. Дождавшись, когда все утихнут, вмешался:

– Общее внимание, общее внимание!

Все переглянулись, сбитые с толку загадочным тоном. Его радость породила идею:

– Проставляюсь. За мой счёт. Все на такси едем. Сегодня пьют и закусывают все. Даже те, кто Философы.

Семён весело подмигнул и раньше непьющему, а теперь и вовсе часто уклоняющемуся от алкоголя Андрею Философу.

– Ты в коллективе? – спросил его быстро Семён.

– Когда я отрывался от коллектива? Философ без коллектива – бездельник. Или блаженный.

– Фашистам факи! – воскликнул Лёша Рязанцев, стуча ребром ладони по другой руке, как будто обрубая её. – Только и умеют, что «Мерседесы» собирать.

Он вскочил со стула и начал танцевать, сменяя рок-н-ролл лезгинкой.

Тарас залился румянцем так, что лицо его слилось с огненными своими волосами.

– Вот он, русский народный танец! Гуляем – значит пьём, а пьём – теряем разум. Прощай, разум! Встретимся завтра!

Моментально дела были отложены, планы переиграны. Из окна праздничное солнце било необыкновенно жёлтыми лучами.

Глава XI

Вторая половина дня проходила скучно. Несколько часов до сбора приятелей тянулись медленно.

В сауну приехали гурьбой. На длинный стол сплошной пёстрой картиной поставили закуску. Места на столе не осталось. Это заметили, только выйдя из парной. Распаренные тела покрылись испариной, словно утренней росой. Достали их морозильника и откупорили вспотевшую поллитровку. Раздалось причмокивание, потекли слюнки. Вот тут и обратили внимание, что на столе некуда втиснуть рюмки. Дело мигом исправили. Когда закусили после первой и второй, на столе уже освободилось довольно много места для горячего. Процесс поглощения продуктов в застольях обнаруживает склонности едоков к резким вкусам и запахам. Разносолы, так не просто ядрёные, а с кислинкой, чтобы челюсть сводило. Да неплохо, чтобы малость зацвело и забродило, да при раскусывании хрустом и брызгами обдало, да грудью от руки с налитой помидорой отпрянуть. Такое действие глаз любит, от него сытостью повеивает, разудалостью. С запахами у нас народ ещё более дружен. В старые времена ещё описывал Мельников-Печерский рыбу с душком. Так до сих пор его не просто не боятся, а большей частью душок в угоду гурманам идёт.

Семён Светлов не пил, но сожаления не показывал. Время от времени делал глоток безалкогольного пива. На фоне голосов и музыки он, взяв за руку Андрея Философа поделился:

– Два года, как тебе, придётся косить, – он показал на бутылку с безалкогольным пивом.

– Лишь бы впрок, – ответил Андрей и плеснул немного водки в свою рюмку. Поднял её.

– Я рад, когда вот так. Сегодня, на мой взгляд, самый настоящий праздник. За веру. За веру в лучшее! – Семён протянул рюмку Андрюхой.

– За тебя. Тот кивнул в ответ.

Кто-то в дружеской попойке заметил поднятие стаканов на двоих. И тут же немедленно громогласно объявил следующий тост. Кто не хотел – поневоле выпьешь. Все приятели дружно потянулись со своими рюмками.

Семён закончил говорить, когда все замолчали.

– Париться нельзя, на открытом солнце нельзя быть.

– Бледная кожа слоновьего цвета – признак аристократизма. А ты загорелым и не был никогда, – смягчил пессимизм друга Андрей.

– Пройдёт время, я догоню.

Семён протянул стакан и сильно шлёпнул по рюмке, нависшей над столом, не рассчитав силы. Рюмка в трёх пальцах Андрея чудом выдержала удар. По рюмкам приятелей стакан Семёна напротив, зеницу ока не добирал, не доходил, не доприслонял по ним.

– Будем здоровы!

Несмотря на то, что компания набралась достаточно, гулянки и продолжения банкета не последовало. С важными лицами и громкими выражениями вышли и так же на такси разъехались. Умением не пить в компании, чтобы это оставалось незамеченным, Семён Светлов не владел.

Глава XII

На следующий день в офисе темы обсуждались самые обычные. Само собой вылетело из голов, что была операция, что она имеет какое-то отношение к кому бы то ни было.

Ежедневно сотням людей лечат зубы, удаляют гланды, режут и сшивают части и куски их тел. Это наши будни, повседневность.

Многих друзей, соседей, просто знакомых лиц мы видим в одно и то же время. В какой-то день мы просто не обратим внимания, что человек не прошёл мимо, не поздоровался, не позвонил.

Конечно, позже в голову придёт, осенит. Как, а где человек? Если незнакомый, то из памяти сотрётся. А если он занимает какое-то место в нашей жизни или имеет мало-мальское отношение к нам? Тогда мы непременно зададимся вопросом.

Только это происходит не сразу. И хорошо, что не сразу! А потом поздно. Вот уж удачно складываются обстоятельства. Сколько места для слов, для памяти доброй, для заботы, проявления чувств, не совершённых, чуть запоздавших. Но всё равно – это хорошо, что так! Иначе наговоришь про столько дел, обстоятельств и преград, на которые пришлось бы сослаться, взгромоздив крепостную стену к душе своей. А кому это по нраву вмиг ослепнуть, оглохнуть, не откликнуться на чужую боль и страдания.

Дни повторялись, как близнецы, радуя и огорчая, теша и будоража.

Городские скверы. В каждом из них свой климат. Много зелёных акаций, для детей – джунгли. Колдобина или кочка – засада. Где укатанный в асфальт двор, там скакалки, классики, резиночки процветают. Воображение развивает могущественные баталии, большая лужа во что только не превращалась. Во времена моего детства у подъездов на лавках рассаживались звонкоголосые бабушки, с прокуренными зубами дедушки и чихвостили мир, особенно тех людей, которые не захотели под него прогнуться либо имели особенность думать и говорить не как все. Куда они все делись? Яростный ли спор прервал собрания, или вездесущие распивальщики пива их выжили? Нет, безвозвратно ушло то время. А дворы заросли травой, не стало тех тропинок, по которым мы хаживали.

Лето. Парковочные места автомобилей до сумерек не заняты. Люди ринулись в излюбленные места на природу.

В безлюдный двор бесшумно въехала машина. Под резиной колёс, выворачиваемых то вправо, то влево, потрескивали, крошась и лопаясь, мелкие камешки.

Семён припарковал машину багажником к подъезду. Так удобнее и короче идти с сумками до подъезда.

Семён аккуратно выставил клюшку, осторожно ступил на тротуар. Долгое сидение за рулём с согнутой в колене ногой заставило его подстраховаться.

Маленькая Маша выходила долго. Сперва из распахнутой настежь дверцы автомашины выставила одну ногу, вдруг вспомнила о многих важных мелочах в салоне и… Ах, засобиралась. Приоткрыла створку бардачка, повозилась, выискивая забытую вещицу. Словно опомнившись, она сделала ещё более умное лицо и склонилась к боковой консоли. Нет, снова нет! Обернулась к заднему сиденью. Застыла, как статуя фараона, выпрямила спинку, подтянула шею, закинула ногу эротично. «Как жаль, папарацци нет рядом. А она ведь создана для того, чтобы за ней следили, подсматривали. Она всегда готова».

Она делала вид, что оглядывала салон в поисках чего-то нужного ей. На самом деле смотрела в окно: не идёт ли кто, чтобы она могла выйти, как королева, и завести разговор со своим мужчиной. Не важно о чём – можно о пустяках. Между мужчиной и женщиной пустяков не бывает. Увы! Её самолюбие было задето. Никого!

Семён вытащил волоком из багажника два огромных тяжёлых пакета. Многочисленные банки и упаковки с пёстрыми наклейками, свёрток с неугомонными раками вываливались из пакетов. Он с трудом ухватился за ручки пакетов, вытащил их из багажника и взял так, чтобы приноровиться идти с клюшкой. Маша взяла у него ключи, закрыла багажник и машину. Он тяжелон

побрёл к подъезду. В такт медленному шагу он прокомментировал:

– Хорошая разминка. Вот она, проверка на прочность!

Маша отошла на два шага и премило глазела на своего мужчину, на то, как напряглось лицо и сухожилия на его шее. Его лицо стало неестественно маленьким, глаза сузились до щёлочек. Увесистые сумки свисая с рук тяжело налегли на лодыжки, словно мешки на гружёном верблюде. Семён страшно боялся потерять равновесие.

– А ты сможешь идти, если я сверху на тебя сяду?

От волнения, вызванного искренним (как она думала) вопросом, желанием услышать правду и даже почувствовала её, она засветилась звездой. Так иногда днём сияет одинокая звезда в голубом безоблачном небе.

Семён смутился, но как настоящий мужчина не растерялся.

– Знаешь, что смогу, зачем спрашиваешь? Я для тебя луну кувыркаться заставлю.

Машина звезда горела в том же небе и желала затмить свет солнца.

– Давай попробуем.

Семён действительно испугался и, сделав умное лицо, вежливо отказал:

– Нет, неблагоразумно. Пускай нога заживёт, – он увидел её расстроенную гримасу, – или ты вправду хочешь?

С нескрываемой обидой она выдохнула:

– Конечно, я пошутила. Только зачем ты сказал – сможешь? Если не сможешь?

Переваливаясь, он еле шёл. Неудобство, управляться клюшкой и тяжёлыми пакетами разом. Это ещё больше выбивало из сил. Глаза его, наоборот, уже выкатились, лицо запылало румянцем. Он меньше опирался на ногу, чувствуя, что нагрузка критическая. Покосился на подругу. Она не смотрела на него. Он старался быстрее переступать с больной ноги на здоровую, оберегая её. Стоило ей повернуться, он начинал хорохориться.

– Тяжело?

В это время у неё зазвонил телефон. Семён не успел ответить ей на вопрос. Она отбежала позади его на площадку, чтобы поговорить.

Он остановился перед подъездом и решил подождать её.

Она покосилась, подумав, что он подслушивает, и отошла в сторону. Он заметил это, и заковылял к подъезду. Пальцы резало, кровь отлила от них, они онемели и перестали слушаться.

«Чёртова клюшка ещё»! – подумал он. Она мешала достать ключи из кармана. Поставив один пакет на тротуар, быстро поднёс пипку к домофону, с трудом открыл дверь и, протиснулся в проём. Маша разговаривала и смотрела на него, но, сосредоточившись на беседе, думала о другом.

Глава XIII

В подъезде Семён поставил пакеты на пол. Дал наконец крови прилить к пальцам.

Цоканье каблуков – и снова старт и марш. Он торопился, чтобы блеснуть удальством и показать, что он ещё тот залихват. Короткий отдых силы не вернул. Свежих сил хватило только на порыв.

Она же отметила, что за время её разговора по телефону он успел бы подняться. Но Семён только преодолевал первый пролёт лестницы.

Он с трудом поднимался по ступеням. В голове была только одна мысль: «Когда, когда же! Второй этаж. Скорей бы уже, ну. Второй этаж, а лифт на втором не останавливается! Кто придумал отключать кнопки и в кабине лифта, и на этаже?»

Маша обняла его и, вскочив на ступень выше, склонилась над ним, чтобы поцеловать.

Внутри у него заскрипело от натуги, того и гляди лопнет. Он терпел. В глазах от натуги поплыли наслоения, словно органическое прозрачное стекло наплавляли одно на другое, раз за разом.

Маша зашептала:

– Силач ты мой. Дай поцелую. Ты заслужил. Давай скорей. Ну, скорее же! Рука, как змея по песку, потянулась по груди, будто нащупывая, где твёрже, извивами устремилась по животу. Ниже и ниже.

– Безумно тебя хочу.

Семён оступился. Упал. Полетел кувырком, не помогая себе руками, не пытаясь поймать точку опоры. Падение было неконтролируемым. Из пакетов высыпались продукты, с шумом раскатываясь и громыхая по ступеням. Разбилась бутылка с кетчупом, из-под крышки другой полиэтиленовой банки растёкся майонез. Семён лежал, перепачканный. Встать не мог.

– Вставай. Ничего страшного. С кем не бывает.

Семён лежал, лежал с бессмысленным взглядом. Он чувствовал себя как после боксёрского удара.

Её охватил ужас. В таком состоянии она видела человека впервые.

Медленно он начал приходить в себя, видно, не понимая, что произошло.

Прошла минута. Взгляд его прояснился, он начал различать силуэты и контрасты цветов и осознал, что упал. Медленно прокрутил в мыслях последние фрагменты: «Смотри-ка, даже не помню. А ведь о чём-то думал!» Он пытался вспомнить.

– Сейчас встану.

Выставив руки, Семён упёрся в пол. Не обращая внимания на то, что рука была испачкана майонезом, он попытался встать. Одна нога не слушалась, он скорчился от жгучей боли. Снова сел, побледнел, в голове загадками закружили вихри. Возникла картина: изрыгнутая масса кровавого цвета, от багрового до розового.

– С ногой что-то. Не пойму, – он оправдывался. – Не слушается.

Она испуганно, жалея его, сказала:

– Вот и хвалёные врачи. Ты их перехвалил, похоже.

Он повторил попытку, опираясь на здоровую ногу и хватаясь одной рукой за перила, а второй за клюку. Не получилось.

– Помоги!

В его голосе сохранились непримиримость и стойкость. Зрачки помутнели.

Она помогла встать ему на ноги. Он стоял на одной ноге, вторая заметно провисла.

– Может, если совсем плохо, – предложила она, оценив его состояние, – пока не поднялись в квартиру, тебе к жене вернуться?

– Нет-нет. Отпустит. Я чувствую – уже отпускает. Боюсь, вывихнул, а вывих страшнее, чем перелом. Тьфу, опять на больной ноге!

– Ты подумай, – она настаивала. – Я ведь на работе, возиться с тобой не смогу. А дома попросишь жену выйти куда-нибудь, прогуляться до магазина. А мы с тобой побудем. Недальновидный ты, Семён!

– Я терплю, терплю… – плюнул он со злостью. – Но ты чересчур палку перегибаешь.

Она отпустила его, как маленького ребёнка, только вставшего на ноги, чтобы увидеть, что будет дальше.

– Да что ты мне сделаешь? Дойти сам не можешь.

Семён, лишившись поддержки, стал оседать. Неестественно искривлённая больная нога волочилась.

Она увидела на его лице полную беспомощность.

– Прости! Прости! Тебе действительно совсем плохо?

– Подожди.

Маленькие капли пота под глазами, на висках, укрупнялись, будто делали выжимку.

– Дай сяду.

Сев на ступеньки, он словно отстранился от мира. Глупое, отсутствующее выражение лица выглядело отвратительным и отталкивающим.

Через десять минут он успокоился. Попробовал ещё раз. Не в состоянии пошевелиться он попросил:

– Соседей зови на помощь.

– Как соседей?! Каких соседей?! Ты с ума сошёл? Брату позвони, друзьям. У тебя их немало. А подбирать с пола кто будет? Мыть? Может, и жену сразу прихватят по пути. Убраться надо на площадке. Так же не оставишь, – она возмущённо ткнула на пролитые жидкости.

– Дура ты.

– Не дура. Я себя люблю. И ценю. Если могу не делать, зачем неволить себя?

Они замолчали.

Глава XIV

Приехал брат Эдик. В широченных шортах, сланцах и майке на два размера больше с надписью: «I’m sorry – nothing is sacred» («простите – ничего святого»). В уголках губ виднелись остатки слюны, крошек, какого-то напитка.

Он нервно дышал и задавался вопросом, как такое могло случиться. В сторону Машки смотрел, когда был уверен, что она на него не смотрит. С трудом они завели Семёна в квартиру и уложили на кровать.

Собирая продукты и раскладывая их по пакетам, присвистывал, любуясь понравившимся лакомством. Шоколадку с золочёной надписью на обёртке сунул в карман.

После занёс собранное в квартиру. Вернулся на площадку, аккуратно собрал склянки и выбросил их, затем вымыл пол в подъезде.

Завершив уборку, он вошёл в комнату, ожидая указаний. Семён молча смотрел на него.

Тогда Эдик решился первым заговорить с братом. Не зная, где расположиться в комнате, он нелепо встал посередине. Теперь он не знал, куда деть болтающиеся руки. Он поднял руки вверх, медленно опустил их за голову, сцепил пальцы. Этой созданной из ладоней пригоршней он поддерживал затылок. В подмышках виднелись рыжеватые волосы, отражающие солнечный свет.

Семён заметил только это. Ему почему-то показалось, что у брата в настоящий момент там должно попахивать.

«Странно! О чём я думаю в эту минуту? Неужели не о чем больше подумать? Чертовщина какая-то!»

Он отогнал мешавшие сосредоточиться мысли. Эдик же пытался увлечь его, чтобы тот разделили его радость.

– Семён, я машину-то купил – огонь! И здесь, в России, можно отлично выбрать и купить. А все – Германия, Германия. Надо захотеть. Первый раз в жизни, новую!

Семён не слышал. Между ними была пропасть, в которой потонули бы многие миры, а не только слова Эдика, улетевшие в никуда. Он махнул рукой – не до тебя!

«Понимает ли, что произошло у меня? Кретин! Бестолочь! Задумывался ли? Он – мой брат! Что происходит в жизни в ту минуту, когда он об этом подумал?»

– Ладно, пойду. Звони, если что надо будет.

Это было всё, что услышал и чем подытожил тяжёлую думу Семёна брат. Направившись к выходу, он боком повернулся к лежащему Семёну. Шорты облегали полное бедро, и сквозь материю был виден прямоугольник шоколадки.

– Давай-давай, – одними губами проводил его Семён.

Протянуло сквозняком. По подъезду были слышны шаги. Кто-то проскакивал по нескольку ступенек. В окно были слышны пиканье подъездной двери, щёлкающий стрёкот стартера. Тюкающий звук мотора взмывал и удлинялся в сплошную звуковую нить.

Глава XV

Маша гремела посудой на кухне. Гробовая тишина раздражала её. Включать телевизор она благоразумно не стала. Зловещее чувство пронизывало её. Семён не окликал, не спрашивал, не разговаривал с ней. Она зашла в комнату. Он умиротворённо лежал, положив под голову руки. Увидев её переживающий взгляд, Семён улыбнулся.

«Пришёл в себя! Можно и поговорить».

– Ты и ему машину купил?

Семён ошалел. Вот над чем она ломала голову. Показывая, что это пустой разговор, он сказал:

– Да, купил. Я ему давно обещал. Он облокотился и положил голову на руку.

Вопреки ожидаемому, она его поддержала:

– Разве это плохо? Я всегда считала, если можешь помочь – помогай обязательно, – но скажи, почему ему новую, а мне нет?

– И тебе новую.

– Нет, мне не новую, – она возразила, отстаивая свою позицию.

Семён стал объяснять:

– Полторы тысячи пробег, на гарантии. Человек на постоянное место жительства за границу укатил. Чем она не новая?

– А тем, я не говорила тебе? Она уже была в употреблении. Прежний владелец, может, обожрётся чего и пукает. Негативная же энергетика! Она может через мою ауру положительную пройти, вместо того чтобы излучать позитив. Мой организм должен защищаться и бороться с чужим влиянием.

– Отстань, Маняш. Честное слово – не до машины.

Этот вопрос казался ему ничтожным.

– Всегда так. Как серьёзный разговор, ты его обрубаешь. С тобой нельзя до конца договорить. Интересно, в бизнесе ты тоже упрямый такой?

Он откинулся на подушку, закрыл глаза, показал, что не хочет и не может больше говорить.

Глава XVI

Ему было скучно лежать одному, и он помышлял переехать домой к семье. Семён грустил, не имея возможности видеть маленького Даню. Сюда привезти его – он даже и не думал. Не хотел ранить ребёнка.

Вероника, старшая дочь, росла и менялась с каждым днём. Стоило неделю не видеть его, как изменения становились очень заметными. Перемены и радовали, и настораживали. Дочери было столько же лет сколько было Машутке, когда они познакомились.

Это обстоятельство вызывалов в нём некую ассоциацию с собой. Мораль его тоже похрамывала, и он признавался себе в том. Он хотел бы понаблюдать за дочерью, но если бы ему представился такой случай, наверное бы отказался. Почему-то он думал, что, кроме стыда за дочь, его ничего не ждёт.

Семён вспомнил, как однажды, подъезжая к дому, обратил внимание на двадцатилетнего «сорванца», как он в уме его назвал, обнимавшего за талию длинноногую козочку-ровесницу. Она стучала по асфальту своими копытцами. Затем сели на полированный капот дорогой спортивной машины. Сорванцом он, конечно, не был. На худых руках – огроменный будильник на браслете в крупный узор. Очки в роговой оправе. В воспоминаниях о детстве осталось: один раз надень очки – и на всю жизнь очкарик. А на нём сейчас – ценности жизни. Девчонка ластилась к нему. Он отвечал ей тем же, пощипывая за попку, пальцами массируя её крепость ягодиц. Им нравилась игра.

Только он прошёл мимо них, как ему навстречу бежит дочь: «Привет, папуль».

«Конечно, привет».

Она, как солнечный зайчик, прильнула к его щеке, тёплыми губами неумело шлёпнула поцелуйчик.

«Ребёнок же ещё».

Он сновал посмотрел на ту яркую парочку.

И тут его ребёночек машет им рукой: «Хай, хай».

Вида он не подал, спросил только: «Кто это»?

«Мы дружим», – ответила дочь.

И там, где у него стояла точка, теперь появились запятые, знаки вопроса и много ещё каких знаков, с которыми пришла пора сдружиться.

«Как дружим»?

«Один мальчик и две девочки, – невинно и просто ответила дочь, – а что тут плохого?»

Тогда он сильно разозлился. Сорванец, верно, не желая ущемить отца в своих правах, не стесняясь, также проверил крепость попы и его дочери. С того времени он решил, что нравственность по сути не догма, которая помогает избежать непорядков, а сито, через которое просеивают и отсеивают нужное или ненужное.

Днём Семён лежал на диване и смотрел телевизор.

Перед ним на столике лежал открытый ноутбук, время от времени он обновлял картинку. В офис после падения он прекратил пока наведываться.

Зазвонил телефон. Он посмотрел на экран и посветлел.

– Да, моя курочка!

Её вкрадчивый голос творил чудеса.

– Цыпа, как ты там без меня?

– Жду, – как стойкий оловянный солдатик доложил он.

– Я слегка огорчить хочу тебя.

– Как? – весь оловянный солдатик растёкся.

– Подругу тысячу лет не видела. Ей её мужчина кольцо с камнем подарил. Она хочет показать мне. Вот. Поеду посмотрю. Чтобы знать – чего хотеть. Настоящая женщина, она всегда чего-то должна хотеть.

– Хорошо, только недолго, – сказал он нежно и трогательно, подражая ей, – я с ума схожу от одиночества. Тебя рядом нет, нога будто сильней ноет.

– А ты выдумщик такой! Чего только не придумаешь, лишь бы меня завлечь в свои сети. А я слабенькая, маленькая девочка, не могу сопротивляться твоим чарам. Пользуешься мной, как хочешь. Хорошо, как закончу свои девчоночьи секреты, в тайничок самую большую тайну спрячу и сразу к тебе.

– Какая такая большая тайна.? – спросил он шутливо и насторожился.

– Большая, – Она о чём-то подумала, – это моя большая необъяснимая любовь к тебе. Ну, – пропела она гнусавенько, как ню, – не скучай.

– Пока! – раздосадованный, он выключил телефон и уставился на него. Телефон ему был без надобности.

Глава XVII

– Кушать будешь? – предложила Маша Семёну.

«Третий день одно и тоже. Она предлагает так, будто голосом кормит. Прелесть и любезность ограничивались этим предложением. Уж не домой ли к жене перебраться?» – назойливо штурмовали его собственные соображения.

– Я в больнице полуфабрикатов наелся, – отреагировал он, – приготовила бы чего-нибудь.

– Привереда ты. В ресторан не ходим: с клюшкой не хочешь позориться. Заказывать в ресторане вкусненького тоже не хочешь. Набрала самого лучшего и не угодила.

– Свари щей, борща. Чтобы пахло. Тарелку хоть постных съесть. Чтоб ещё хотелось!

С минуту смотря на него, она любезно предложила:

– Давай жене твоей позвоним? и уже с горечью добавила: – Она небось с ума сходит – суп некуда девать.

– Отстань от жены. Привязалась к ней!

Она поспешно перевела разговор на другую тему.

– С бабкой Антониной созвонилась. Заняла очередь. Будь готов. А то и отношения дают трещину. Не в себе что-то ты. Похоже, не успел приехать, завистники солью дорогу тебе посыпали. Без Антонины не справимся.

Он твёрдо решил возобновить посещение семьи, надеясь извлечь несколько выгод из того. У него было непреодолимое желание съесть супа, кусок мяса, даже сваренного в домашних условиях риса или излюбленных макарон, которые он мог есть каждый день. Купленные в магазине (приготовленные там же) вызывали отрыжку, а ещё ими нельзя было наесться. Набить живот – да, полноценно поесть – нет.

Следующая выгода – остаться одному. Только дома он мог уединиться. Всё: стены, потолок, пол, запах, мебель, даже тень в окне кабинета – располагало размышлениям и сопутствовало им. Присутствие домочадцев не мешало, напротив, успокаивающе укутывало покровом единения и гармонии. В других местах его настигало напряжение. Конечно, он мог работать, и подолгу. И забываться. И свыкся бы. Но зачем?

Не счастье ли строить умственную схему, двигать в своём воображении проект и прерваться, заметив стоящего рядом Даню с протянутым апельсином. И со скоростью молнии (нет, быстрее) догадаться, даже не догадаться, а почувствовать, что апельсин надо почистить и разломить напополам. Одну ему, другую мне. Иначе он обидится, если я не оставлю себе. Ведь он угощает!

Днём Семён уехал в больницу. Переходя из одного кабинета в другой, натыкался на незнакомые лица, а порой уже и узнаваемые. Иногда думал: «А надо ли здороваться с теми, кто изо дня в день попадается навстречу, ведь с ними меня роднит некая близость?» И шарахался: «Какая близость?! Что меня может с этими людьми сближать? Нет, только не это».

В больнице, нет, не в больнице, а ещё за сто метров до неё, он мрачнел. Здесь витал особый дух. Как это понять? Он сравнил. Перенаселённое людьми морское побережье: визжанье, крики, гомон, сон и дрёма в полузабытьи, взмахи, прыжки, бег или плавная размеренная ходьба вдоль берега – всё совершается под действием чего-то, что объединяет этот коктейль в одно. Радость и счастье будто обрушиваются, сваливаются на человека. Солнце и море: на тебе счастье – в тираж!

Семён пугался навязчивой мысли под воздействием процедур. Редкий раз он угадывал пациентов, похожих на него. Они были другие, отличались от большинства. И как бы они не одевались просто и неброско, он безошибочно их распознавал. Когда он видел таких, ему становилось легче, и он слегка успокаивался. Они не верили тому, что очутились здесь. Их мало, но они были.

Около пяти часов вечера он вернулся домой.

«Возвращение блудного папы», – окрестил он своё возвращение, но не озвучил его.

Эмоциональные выпады, повышение голоса для убедительности, иронию никогда не показывал детям. Постепенно опыт перерос в привычку. Привычка – в образ жизни.

Позднее, на ночь глядя, приехала маленькая Маша.

Во время прогулки по парку она описывала ему свою скуку и тошноту от одиночества.

– Без любви и заботы ты остался. Каждую минуту о тебе думаю. Вот сейчас ты спать пойдёшь, а я с ума сходить начну. Ты же с ней спишь? С ней? – Она пристально посмотрела не него. – Что молчишь? Я знаю – с ней.

Они шли по аллее. Его тревожили другие мысли. Он не понимал, какие. Не то, чтобы не понимал. Их было множество, но они не укладывались в голове ровными рядами. Впрочем, иногда мысли, родившиеся давно, приводились в порядок. Но раньше он тысячу раз бы взвесил, посомневался. Сейчас был полон решимости. И приливы внезапной решимости его радовали. Так приходит успех, он помнил. Но наблюдая за собеседниками видел, что его признания не находят понимания. Он решил выждать. А пока замкнулся. Не привыкать. Шахматисты, те вон как долго раздумывают. А ведь ход-два им на ум приходит сразу. Потом начинается поиск из тысячи возможных комбинаций. Перебираешь их. А возвращаешься снова к тем двум. И взвешиваешь, взвешиваешь.

Он был словно поднят над суетой.

«Ну и что, если и сплю с ней? Разве имеет значение, с кем я сплю? Забивать голову чепухой? Радости земные, они же мгновенны, как вспышка. Хотя другим, будь у них цель, состояние счастья было бы обеспечено. Тогда почему она скучает без меня, а, имея возможность быть со мной, не спешит вернуться под мой бочок, уезжает к подруге? Суета».

Вокруг пахло то липовым цветом, то терпким дубом. Рябило в глазах от яркого, насыщенного зелёного цвета.

Трава тоже имеет запах. Городская, та пахнет свежестью после дождя, напоминает огуречный лосьон, неоднократно разбавленный водой. В деревне запах травы насыщеннее, от него никуда не денешься, он повсюду, будто вобрал в себя ароматы всех ветров, пропитался ими без разбора и держит над собой так, что вдохнёшь – голова кружится. Высуши траву – сеном станет, а всё равно густоты и полноты не иссушишь. И зимой напомнит.

Повсюду возникали и наваливались дела, без просветов, и он ничего не успевал. Планировал, переносил, извинялся, но изменить что-то или повлиять на обстоятельства не мог. Апатия овладела им. Хотелось отдохнуть, а ведь не устал. Чем меньше работал, тем больше подламывался от усталости.

Прогулка вымотала напрочь. Семён пожаловался Маше на питерского врача, рекомендовавшего больше ходить пешком.

– А ты не ходи. Скажи жене, что на прогулке, а мы в машине предадимся любви. А хочешь, на квартиру нашу поедем. Неласковый ты стал в последнее время. Желание на меня пропадает. Не любишь меня, да?

– Нет. Ничего не изменилось. Отвези домой. Полежать хочу.

Она повезла его домой.

Прощаясь, она прижалась к нему минут на десять.

– Я позвоню, как приеду. Не хочу оставлять тебя с ней. Ни на минуту.

Не успел он успокоиться, что требовалось для того, чтобы прийти в себя, как требуется верующему человеку прочесть молитву перед сном для успокоения души, как раздался звонок.

– Милёночек мой, я уже соскучилась.

Он прошёл в кабинет и сел за стол. Лёгкое раздражение овладело им. Он оправдывал её. Ему стало жаль маленькую девочку.

«Бездельница, ей нечем занять себя. Весь мир для неё – я, пространство вокруг – я, свободное время – я, смысл – я. Она нашла себя во мне. Никакого увлечения, никакого занятия, только я. Я и снова я. Как же я обидел мою девочку, вернувшись в семью».

Он перевёл взгляд на окно, из ночного сумрака накатило чувство вины. Он услышал шаги. Посмотрел на открытую дверь.

«Кто-то прошёл».

Снова шаги. Жена тенью шуршала мимо со стаканом воды.

«Дане. Пить захотел».

На миг жена остановилась, но как поймала его взгляд, прошлёпала босыми ногами дальше.

«По инерции, как во сне. Вот жизнь. Сама такую захотела».

Он слушал шёпот любимой женщины по телефону. Наконец признался в трубку:

– Анализы плохие. Температура держится.

– А не может из-за того, что упал в прошлый раз? Ты скажи врачам.

Чего-чего, а этого он не хотел слышать. Наверно, она была права.

– Нет. Там я оступился. Упал, конечно. Но причина в другом. Завтра, когда в больницу поеду, позвоню. Увидимся. После операции рекомендовали больше пешком ходить. Температура спадёт. По парку завтра погуляешь со мной?

– Спрашиваешь!

– До завтра.

– Подожди, Сёмочка, постой, – она торопилась договорить, – может, ты завтра погуляешь один? Мне-то зачем эти прогулки? На каблуках знаешь как тяжело!

– Ты не надевай.

– Так я красивой хочу быть. Ты нагуляешься – позвонишь, я тебя встречу. Помассирую ножку твою.

«Сильная всё-таки малютка! Знает себе цену.

Он с пониманием оценил отказ сопровождать его на прогулке.

– Ладно. Це-лу-ю. Це-е-лу-у-ю.

Глава XVIII

Две недели спустя Семён поехал к много обещающей, со слов маленькой прелести, знахарке. Беседа в машине не клеилась.

Маше не удавалось поддерживать разговор и управлять автомобилем одновременно. Слишком сложный процесс. Она и попросила Семёна не отвлекать её.

Он удивился. Она же просила не удивляться, потому что она всегда, каждое мгновение, думает о нём, только о нём, а это, если верить ей, отнимает силы больше всего на свете.

Пока ехали в черте города, Семён пытался привыкнуть кеё манере вождения. В поворот она заходила не по плавной траектории, как этого требовала дорога, а подрезая резко и быстро, стараясь выполнить его под углом в девяносто градусов. Часто таким манёвром подрезалась следующая за ней машина. Водитель, уклонясь и вдавливая тормоз, потом при обгоне одаривал их свирепым взглядом. Видя новичка с прямой спиной и выпученными на пространство перед капотом глазами, он молча сплёвывал и поскорее уезжал во избежание нечастного случая. В мужчинах заложено веками сложившееся мнение о непредсказуемых талантах женщин.

Когда они выехали на загородную трассу с меньшим потоком машин оба успокоились. Езда за рулём под присмотром езда изматывает женщину как никогда.

Подсказка женщине-водителю рассматривается в таких, например, формах:

«Уступи ему дорогу, у него главная».

Она слышит: «Стой, дура! С ума сошла? Убить меня хочешь?»

А думает при этом: «Сука, куда лезет, не видит, я еду».

По обочинам дороги пестрели цветами заросшие, некошеные годами луга. Добротные, когда-то возделываемые поля, поросли берёзовым молодняком. Двухметровый ельник удивлял плотностью и непроницаемостью. Новые виды, новые картины открывались следующим поколениям художников, поэтов и угрюмо вздыхающих из-под бровей прозаиков.

Когда ехали по пустынной дороге, слово за слово, завязалась болтовня.

– Про неё много легенд ходит. Не одного человека на ноги поставила. Вот ты зря раньше отказывался. Бабка Антонина после моих рассказов только головой качала и отмахивалась. Сильно твои чувства скованы недобрыми силами. Переживала – не поздно ль.

Маша говорила без сомнения в голосе, с внутренним и полным убеждением в целительной силе Антонины.

– Посмотреть она на тебя хочет, познакомиться. Ей сильные люди нравятся. Им помогать легче.

Семён, размышляя, уточнил:

– Машут, мне думается, что основная часть работы этой Антонины выполняется тобой. По крайней мере, в отношении меня. Ты подготавливаешь, а она завершает представление. Вообще, что касается итогов лечения, то результат выздоровления пятьдесят на пятьдесят. Половине из тех, кому она помогла, делать у неё будет нечего. Те, кому она не смогла помочь, исчезнут с горизонта, и не будут распространяться о ней. Исцелённые же, напротив, всем будут рассказывать о её способности лечить людей.

– Так что, ты не веришь? Зачем мы тогда едем?

– Как зачем? – ему пришла на ум известная шутливая поговорка Андрея Философа, которой он, перефразировав на свой лад, и воспользовался: – Что касается целебных чар, веры в гороскопы и разные там суеверия типа перебежавшей дорогу чёрной кошки, талисманов на удачу, то, возможно, сила потусторонних миров распространяется и на тех, кто в это не верит.

– Неумно. Надо верить или не верить.

– Да. Верно. Но главное – не спорить.

Семён понимал бессмысленность затеянного разговора. Возражения его были неуместны. Он ехал туда, что, в общем-то, на деле отрицал. Противоречие – плохое подспорье в вере. А ему сейчас хотелось верить хоть во что. Лишь бы помогло.

Глава XIX

У дома целительницы, на вид ничем не выделявшегося от других, было одно отличие. У неё отсутствовал огород, а на его месте росло много плодовых деревьев-саженцев: яблони, вишни, а может, сливы. Все они были высажены несколько лет назад и плодов не давали. Невысокие, они составляли ровные однообразные ряды начавших жизнь, расцветших и неокрепших стволов.

Перед подъездом, который служил лицевой частью дома, земля и трава были вытоптаны и слегка посыпаны песком. Таким образом создавалась видимость не зарастающей, буквально вытоптанной, народной тропы.

Они поднялись по высокому крыльцу. За дверью был ряд ряд ступеней, ведущих вниз. Проход сужался. Потолок низко нависал над головой, приходилось нагибаться.

«Вероятно, сама хозяйка пользовалась другим входом», – отметил Семён. – Зачем? Непонятно. Может, загадочность напускала. Дело её».

Приём происходил так. Усадив Семёна в удобное кресло, целительница мягким дружелюбным тоном начала расспрашивать Семёна. Советовалась с ним в ничего не значащих вопросах тоном робкого подмастерья.

Потом, усадив его на добротный, массивного дерева стул на высоких ножках, с прямой спинкой и подлокотниками, попросила рассказать о принимаемых им во время болезни решениях и некоторых событиях до неё. Она вела разговор так, что давала собеседнику оценочную установку на равность, иногда в заключение махнув безразлично рукой, словно показывая равнодушие и незаинтересованность.

Затем она усадила его на стульчик, похожий на шляпку большого белого гриба. На нём не только сидеть было невозможно, но и удержать равновесие было сложно. Она стала рассказывать, как надо поступать и как относиться к советам и рекомендациям. Временами он подходила вплотную и шептала на ухо. По-свойски дотрагиваясь до него, она трогала попеременно то за ногу, то за плечо, словно тренер, который положив широкую ладонь на спину, напутствует своего любимца – будущего чемпиона – перед ответственным матчем. Смешение разных чувств и эмоций испытал тогда Семён.

Тусклый свет, исходящий от нескольких свечей в разных местах маленькой комнаты, угнетал.

Выйдя на улицу, он свободно вздохнул. Непонятность – больше ничего.

Семён с большим удовольствием опустил спинку пассажирского сиденья и развалился на ней. Он крайне не желал задумываться над тем, что было.

Маша, задержавшись в доме, подошла к нему через несколько минут. Он протянул две красных купюры. Посмотрел на неё, спрашивая глазами: «Хватит?».

– Сёмочка, на здоровье никаких денег не жалко. Вот увидишь. Всё будет хорошо.

Она продолжала стоять, как бы вымаливая на его здоровье ну хоть ещё немножечко. Он добавил ещё одну купюру. Она одобрительно кивнула.

Возвратившись к целительнице, она отдала ей одну купюру. Жёстко сказала:

– Хватит. Посмотрим, вернётся или нет.

Та спрятала купюру. Маша, отвернувшись, тоже спрятал оставшиеся деньги.

Сойдя с крыльца, она ласково улыбнулась Семёну. Замедлив шаг возле машины, игриво помахала ручками. С чувством выполненного долга села в машину. Семён рассматривал большой флакон с целительным снадобьем.

Тронулись молча. Он открыл флакон и понюхал. Как ужаленный, отстранился от флакона.

– Это же на спирту.

– Ну и что? – бесшабашно удивилась она.

– Мне сейчас спирт очень противопоказан. Категорически.

Маша, не глядя на него, сказала:

– Глоток. Один глоточек вечером, ничего страшного. У неё медицинское образование. Она не хуже твоих врачей разбирается. Поздно ты к ней пришёл. А уж с немцами сравнивать, так она по своим знаниям за пояс их заткнёт. Они теоретики, она практикующий, можно сказать, врач. И практик большой. Она обычно рекомендует три раза в день, а тут почувствовала, что тебе на спирту нельзя, потому только один.

Когда выезжали из деревни, Семён обратил внимание на вывеску с названием населённого пункта.

– Деревня Отъездное. Не здесь ли тётка Меланья обитала? Тоже лекарь в пятом поколенье. Знакомое название вроде. Уже слышал его.

– Это она же, – Маша обрадовалась этому. – Раньше, когда только от некоторых болезней излечивала, она тёткой Мелашей звалась. Сейчас расширила практику, съездила на учёбу. Видел фотографию на фоне монастыря в Тибете? Она и там была. За эти снимки её в полицию забирали, она штраф большой заплатила. Ну и оставили ей снимок. Это весомое доказательство. Позже она имя Антонина приняла.

Священнослужители, когда в монахи постригаются, имя новое обретают. Так и она. Всё по вере, как полагается.

– Ну да! Что-то есть в ней.

– Она сказала: хочешь излечить его – привози сюда вместо больницы. Лучше каждый день.

– Можно попробовать – согласился Семён с обрадовавшейся после этих слов подругой, – калек около её дома уйма. Действительно стекаются к ней.

Утомлённый Семён уснул.

Глава XX

На второй день всё происходило по тому же плану, только прозорливая бабка Антонина не стала тратить время на разглагольствования, считая, что Семён её стараниями, словно оказался в котомке и никуда от неё уже не денется.

«Видно, человек здравомыслящий, продвинутый, знает, откуда в современном мире здоровье черпают. Никогда не надо со счетов сбрасывать прошлые достижения».

Иногда ей в голову приходило на законодательном уровне укрепить позиции лекарей-самоучек, в частности, она думала только о себе. Она помышляла в будущем выдвинуть свою кандидатуру на выборах. А там, присмотревшись, и закон необходимый устроить. Но это планы, мечты.

Единственное, что сдерживало: если официально утвердить закон, может ли она рассчитывать, что её место не займёт какая-нибудь более матёрая, прости господи, пронырливая (да что же такое в голову лезет?). Удачливая. Нет же. Прозорливая. Вот точно. Как же по вкусу пришлось ей это слово. Она взяла его за исходное. А от него придумала и прозорливость, небом ниспосланную, и что ведает она всё прозором своим.

Маша снова, как и вчера, взяла у Семёна деньги, зашла в дом и отдала положенное Антонине. Улыбнулась и хитро подмигнула глазом.

Тем временем Семён в машине развернул газетный кулёк с горстью пересушенного чёрного перца-горошка. Разглядев, что это такое, понюхал. Ничего, кроме отвращения, не испытал. Бросил кулёк небрежно на панель перед лобовым стеклом. Некая сила торкнула по мембране души, и пошла вибрация, эхом отозвалась в разуме. Он спохватился. Непонятная тревога заставила его переложить этот кулёк в карман.

«Странно, чего я испугался?».

Когда Маша вернулась, он спросил:

– А почему я сам не могу деньги ей отдавать?

– Ты что! Символично, что целительницы, чей дар от Бога, денег не берут. Им это претит. Ей в особенности. Но уж так заведено, ей же надо на что-то жить, развивать свои способности. Потому обращение людей благодатью считается. Просящему – дай, на обратившегося – воззри. А люди, кому не безразлично, заботу о ней выказывают. Получается, я забочусь о ней за то, что она помогает тебе. Воздаю ей сторицей. Если человек хороший поступок совершает, материальное вознаграждение – лучший стимул и побуждение его на последующие добрые шаги.

– Умница какая ты у меня! Хотя такое утверждение спорно и не вяжется с жизненной концепцией человечества, но, определённо, к некой группе людей может быть применимо, если иные способы не имеют силы влияния. Поощрение – как подпитка голодному, сильный резон. Хотя считается, что духовные ценности сильней.

– Духовные, духовные. Хлебом ли одним сыт человек? Не в плоти ли он находит утешенье? Давай попристаю. А, Сёмочка? Там речка впереди, роща берёзовая на берегу. Сентиментальная что-то я сегодня.

Семён надел солнцезащитные очки, в глазах до боли рябило от ярких лучей. Машина плавно набирала обороты. Асфальтная дорога, дугой уходящая в горизонт, отсвечивала, как полированное стекло.

На следующий, третий день, опять то же самое, та же передача денег, но вместо перца щепотка нюхательного табака. Маша садится за руль. Едут.

Задумчивый Семён, несколько раз развернув и свернув газетный свёрток с табаком, про себя отметил: «Н-да, за мои деньги сыплет не жалеючи».

Он послюнявил палец, попробовал на вкус: горечь. И с привкусом, что немедля проснулись рвотные позывы. В глотке словно произошёл взрыв. Он маленькую крошку занёс себе в ноздрю, желая испытать старинные свойства этой пыли. Он ждал. Вдохнул носом сильней. Ничего. Он ущипнул понюшку поболее и, поднеся к носу, разом втянул воздух.

Глаза заслезились, потекли слюни и сопли.

«Апчхи!» – он чихнул.

Изо рта, из носа в разные стороны полетели брызги. Он едва успел прикрыть кулёк и скрутить его, чтобы не рассыпать. Через несколько минут чихоты, Семён пришёл в себя. Сотрясавшаяся ещё от редких чихов голова как будто была наполнена жидкостью вперемешку с этой отвратительной коричневатой пылью, которую хотелось исторгнуть из себя. Казалось, что она проникла повсюду. Утирая слёзы руками занёс и туда эту въедливую пыльцу.

Кошмар всё же закончился. Белое в красных пятнах лицо было таким, словно он сокрушался в детской истерике беспрерывно несколько часов.

– Сегодня в последний раз. Надо перерыв сделать. Лекарство дала. Я полечусь, думаю, потом вернёмся. Её пассы целительны – спору нет. Но дорога в сотню километров изматывает сильнее, чем польза этой доброй тётушки. Думаю, за те деньги, что я плачу, она бы могла приехать сама. Езди и езди. Талантливый предприниматель.

– Прервать лечение захотел? Смотри сам, – Маша расстроилась.

Настроение упало. Только она похихикивала, а тут как ветром сдуло хорошее настроение.

– Ты находишь целесообразными её действия? – спросил Семён. – Поставила меня на ноги, крикнула: «Брось костыли, брось! Иди на меня, что стоишь? Вылупился. Иди, кому говорю». Я думаю, она издевается. Глупо. Но я винить её не могу. Я приехал по собственной инициативе. Но понял – хватит. Единственно, что в кузнице, где она куёт деньги, – Бога точно нет. И не было.

Она смешалась.

– Доля правды есть в твоих словах. Но главное, что мы всё это время вместе. Далеко от твоих врагов. Разве этого мало?, То что она даёт, безвредно, заряжено энергетикой сверхчеловека, можно сказать, святого. С точки зрения веры, это символы. А вера в символы, даже в истории много примеров, выручала Россию, людей. Издревле. Не правда ли?

– Да, правда.

Его глаза осоловели, в такт неровностям на дороге он клевал носом. Усталость подломила его, и, вроде прислушиваясь к продолжавшей говорить Маше, он сквозь сон будто улавливал некие слова, поднимал голову, открывал глаза и снова закрывал.

Глава XXI

Семён сидел на мягком диване и несколько отрешённо, забыла где находится, смотрел в одну точку на стене. Всё это время его мысли были заняты яркими сочными картинками какой-то небывалой действительности. Он с удовольствием просматривал их, иногда задерживал на какой-нибудь для более тщательного разбора, некоторые фрагменты-события перелистывал поскорее на самом интересном месте, чтобы позже вернуться к ним и разглядеть, как фотографию.

«О! Навоображал».

Он вернулся к реальности.

«А что мне мешает организовать всё, что я видел?»

Больная нога покоилась на диванае. Он поглядел на неё.

«Подобные сочинительства хороши, когда не мешают вот такие вещи».

Он принялся поглаживать ногу. Сравнил её со здоровой. Да, больная толще. Ему что-то не понравилось и у него возник вопрос.

– Ма-аш, слышишь, – крикнул он жене, чтобы она услышала в другой комнате. Она не откликнусь, но подошла и встала в дверях. Он заметил её.

– Нездоровая ситуация. Смотри. Разницу видишь?

Ей, жене, дали наконец-то слово.

«Знать, моя очередь!»

Она давно знала, что надо сказать. Но разве кто спрашивал.

– Разница началась, когда ты домой вернулся от этой. Она не произнесла имя своей тёзки, вставшей между ней и мужем. Ей казалось, что произнося своё имя, но подразумевая ту коварную женщину, она тем самым оскорбляет ни за что доброе имя Маша.

– Не знаю, почему ты врачам правду не скажешь. В Питер позвони, запускаешь болезнь.

Он недовольно, не скрывая этого посмотрел ей в глаза, желая смутить. Она не поддалась. Когда воспитываешь детей, от них только и ждёшь капризов, обид, упрямства – оригинальный метод отстаивать желания и характер. В быту Семён напоминал маленького ребёнка с его пустыми угрозами. Поплачет и прибежит, чтобы молча прижаться, убедиться, что его любят и он не отвергнут.

– Опять за своё, – он смягчился.

Но принятую стойку не ослабил, чтобы не показать свою слабость, не задеть мужское самолюбие и не потерять достоинства.

– Так есть разница?

– Конечно, есть.

За минуту доверия она простила все обиды, нанесённые ранее.

– А мне кажется, нет, – больше для своего успокоения сказал он, опять же противопоставляя себя ей. – Как заболела, она всегда как-то утолщённей была.

– Чепуху не говори.

Многословия в такие минуты муж не выносил.

– Боль снова пришла. Помнишь, как раньше? Она не острая, в колене, а глубокая и медленная, на всю ногу, потом в тело переходит. Силы отнимает. Немного страшно. В Германии похожее состояние пережил.

– Плохи дела. Думаю, в Питер звонить следует, – она хотела достучаться до него.

– Что бы ты понимала! – и упрямо отвернулся, думая о назойливости жены, которая никак не хочет его понять.

Глава XXII

Утро.

В салоне красоты Вероника, дочь Семёна, сидела за директорским столом, занимаясь делами работая вместо матери. Она подошла к полкам и взяла журнал полистать. Просмотрев несколько фотографий и не сосредоточившись ни на одной из них, небрежно бросила журнал.

Глянула на своё отражение в зеркало. Понаблюдала за ним. Сделала строгое выражение лица, погримасничала, придавая ему солидности. Потом взяла со стола маленькое зеркальце и медленно заводила им перед собой, вправо, вниз, верх. Села за стол. Увидев какой-то предмет, направилась к нему, но пока шла, забыла, зачем он ей нужен. Её внимание привлекла другая вещица – пёстрый чехол, чем-то набитый. Ей было интересно, что там. Она взяла его в руки, но тут на глаза ей попался бидон с водой. Она решила полить цветы. Полив два цветка, задумалась о чём-то. Затем села за стол и громко крикнула, растягивая имя:

– Галь, Галь.

Недовольно покривилась.

– Не слышишь? – и вполголоса добавила: – Сучка крашеная.

Галя, женщина сорока лет, открыла дверь и с готовностью подчинённого спросила:

– Да, Вероника Семёновна?

– Сгоняй по-быхому за сигаретами. Две штуки у меня в пачке осталось. На нервах вся. Курю много.

Та не поняла:

– Куда-куда? За сигаретами?

Вероника засмеялась:

– Не куда, а быстро, – и, поняв, что той незнакомо употреблённое ею слово, пояснила: – До магазина. Невежда ты невежда.

Галя подобострастно, словно провинилась, попросила:

– Вероника Семёновна, денежку дайте.

Как молодая директриса, вступившая на предоставленную ей матерью вотчину, она вовсю пользовалась своим положением.

– С денежкой и дурак сможет, ты без денег попробуй, – и серьёзным тоном, не терпящим возражений: – На свои купи. У меня пока нет. Вчера поистратилась.

Она повысила голос, словно собираясь нападать:

– А что, у тебя денег нет? Или ты мало получаешь?

Галина, теряясь, поспешила заверить?

– Есть, есть, Вероника Семёновна. Только они вечером нужны мне будут.

– Наработаем до вечера. Непременно отдам. Мне что, твои деньги нужны?

В голосе Вероники прозвучали провокационные нотки.

Вероника снова сделала строгое выражение лица. Через мгновение, сохраняя его, искоса посмотрела в зеркало: оценить – получилось ли.

– Не отвлекай меня. Купи самые дорогие, которые тонкие. Иди, что стоишь? Мешаешь, не видишь, что ли?

Галя ушла исполнять, не понимая, почему не отказала этой самодовольной девке.

«Вот жизнь. Молчание – золото. По-другому нельзя».

В холл вошла клиентка и остановилась в ожидании. К ней никто не подходил. Она недовольна затопталась сначала на месте, потом увеличила амплитуду своих шагов. Расхаживая, заглянула в зал. Мимо неё пронеслась девушка с бейджиком администратора, которая должна была её встретить. В одной руке чашка чая, в другой – приборы для маникюра. Она важно, одними глазами поздоровалась.

Клиентка от подобного отношения вышла из себя. Тут же обратилась с вопросом к парикмахерам:

– Кто администратор у вас? Она? – клиентка показала рукой на прошедшую мимо неё девушку.

Деликатность вернулась к ней, говорила она спокойно:

– Встретила мастера, она сказала, что через десять минут постарается вернуться. И здесь никто не встретил, – она засмеялась, переводя в шутку свои требования. – Недобрый знак.

Кто-то в ответ, не глядя ей в лицо, направил посетительницу:

– В кабинете сама хозяйка.

Остальные молчали.

Клиентка приоткрыла дверь в кабинет и увидела Веронику, сидящую за столом. Та пила чай. Проскочившая мимо девушка сидела сбоку от стола, держал руку Вероники перед собой и внимательно рассматривала ногти, собираясь их обрабатывать.

Посетительница сдержала недоумение. Она не знала никого из них и понимала безразличие с их стороны.

– А кто администратор? Здесь Мария должна быть, – она не скрывала своего раздражения по отношению к ним как к людям, находящимся не на своём месте.

Вероника отреагировала быстро:

– А ты кто?

Клиентка опешила от такой беспардонности. Заикаясь от неожиданности отношения к ней, словно к уличной девки, воскликнула:

– Вы как со мной разговариваете? Вы вообще кто?

Вероника с высоты своего положения решила не канителиться и расставить сразу всё по своим местам.

– Я хозяйка! А ты?

На подобный ответ той осталось только развернуться и уйти. Про себя она со злостью отметила: «Маленькая паршивка. Как дети не похожи на родителей!»

Не успела посетительница выйти, как Вероника пожаловалась девушке:

– Чума жирная, настроение испортила.

Девушка, поддакивая, молча закивала.

Глава XXIII

Вернувшись, Галя сразу сообщила коллегам:

– Навстречу попалась клиентка. Состоятельная. Никогда не обижает. Сверху всегда накидывает. Прямо не в себе. Обычно обходительная – нынче разговаривать не захотела.

Затем показала сигареты в руках:

– Пойду снесу.

Все с пониманием посмотрели на неё.

Галя положила пачку сигарет на стол перед Вероникой.

– Вероника Семёновна, самые дамские. Я не курю, но сказали – лучшие.

Вероника бросила быстрый взгляд на Галю, даже не на сигареты.

– А что, с ментолом не было? Так и знала. Купила не знай чего. Сколько стоят?

Галя только хотела сказать, но Вероника снова перебила:

– Неважно. К тебя клиентка приходила. Ты мне не сказала, что у тебя запись. Потеряли прибыль. С тебя штраф. Пятьдесят процентов от стоимости работы. Проваливай.

Галя молча уставилась не неё, словно теряя рассудок.

– Вероника Семёновна, за что? Я как лучше хотела.

Вероника гнула своё, не останавливаясь.

– Не нравится работать, тебя никто не держит. Разговор окончен.

Галя собралась с силами и вышла.

Вероника, не обращая внимания на происходящее, с лёгкостью трясогузки переключилась на новое занятие: схватила телефон, решив позвонить в ресторан и заказать обед.

Заказ привезли часом позже. Вероника, притворившись уставшей, в присутствии молодого человека прокричала кассиру:

– Рассчитайтесь за обед.

Произошла заминка. Посыльный взяв деньги, ушёл. К Веронике зашла бухгалтер.

– Вероника Семёновна, непонятно, на каком основании вы себя так ведёте. С кассы произвольно снимаете деньги. Нам на этот счёт распоряжений никаких не было. Мы не готовы так работать. С Галиной ведёте себя, как с девочкой. Я вынуждена буду доложить Марии Борисовне, – она выдержала паузу от волнения, ожидая увидеть произведённое впечатление и делая ударение на последней фразе, – вашей маме.

Вероника взяла со стола телефон увидев, что заходит Галя.

– Вероника, тебе это просто так не пройдёт.

Вероника выжидательно держала около уха телефон, молчала и смотрела на них, дожидаясь, когда там, на другом конце, возьмут трубку.

– Выйдите, – она сорвалась на истеричный крик, – вышли вон, я сказала. Вы уволены. Вы. У-во-ле-ны, – отчётливо выговаривая по слогам, отрезала она.

Те закрыли за собой дверь.

– Мам, я уволила бухгалтера и Галю. Скотины неблагодарные, добра не помнят. Что-что! Грубят, не слушают меня. Хотела проверить, сколько денег в кассе. Бухгалтеру говорю – запиши на мой счёт. Пообедать решила. Что, с голоду умирать? – она играла голосом, как профессиональный музыкант на инструменте. – Не надо звонить. Я хочу их уволить.

Мама в трубке подавленно вздохнула.

– Делай как знаешь, не до тебя.

Вероника победоносно выкатилась из двери, посмотрела на бухгалтера и Галю. Рядом стояли ещё мастера.

– Вы ещё здесь? Собирайтесь и уматывайте отсюда. Я сказала: вы уволены!

Затем оглядела окружающих, оценила их настроение и добавила, обращаясь к остальным:

– Кому не нравится – вслед за ними, – указала пальцем на выход.

И, развернувшись, вернулась в кабинет.

Часть третья

Глава I

Как мелкий дождь стучит по железной крыше, так настойчиво овладевали Семёном сомнения. Надлом произошёл, но он не хотел признавать его, считаться с ним. Он по-прежнему считал, что сильнее обстоятельств. Укрепляя в себе решимость, он считал важной постоянную внутреннюю борьбу с трусостью. Не считая себя таковым, он откладывал звонок в Питер.

«Не паникёр же я, в конце концов. Позвоню».

При очередном осмотре чрезмерно опухшей ноги он посчитал, что врач не удивиться его звонку, и тогда его звонок будет оправдан.

– Нога опухла, – не размусоливая долго, сказал Семён после приветствия, представившись.

Врач уже давно привык к тому, что больные пыжились в ложной самоуверенности. Он считал себя специалистом в этом деле.

– Как сильно?

Семён придумывал, с чем сравнить, чтобы врач не удивлялся.

– Вздулась, как шарик надувной, как будто водой наполнена. Похоже на то, когда чирей нарывает. Встать на неё не могу. Пошевелить сил нет.

Не раздумывая, врач выпалил:

– Немедленно снимок флюорографии, срочно! Телефаксом! Я на связи, запиши мой сотовый. Хоть ночью.

До сознания Семёна дошло моментально: «Никаких задержек! Это опасно!»

– Сейчас всё сделаю. Хорошо, ладно, да, да.

Он собрался наскоро. Процесс забурлил, зашипел, как два несовместимых реактива, смешанных нечаянно. Семён не знал, чего ждать в заключительной стадии этого процесса. Но радость охватила его, непонятная радость.

В течение нескольких часов всё необходимое было сделано.

Ближе к вечеру к Семёну домой с визитом наведался Андрей Философ.

Они протянул руку, предупреждая:

– Сиди. Не вставай. Что? Не понимаю! – указал Андрей на его положение, считаясь с болезнью и с тем, что Семёну неудобно вставать для приветствия.

Андрей догадался, что Семён хотел поделиться соображениями, но разговор не клеился. Один не знал, с чего начать, другой, сидя напротив, не мешал собираться с мыслями.

Они никак не могли настроиться на нужную волну. Может, это воздействие настроения?

Андрей, загорелый, освежённый купанием в реке, пришёл с летней жары, с пляжа, где беззаботные люди полны сил, их тела упруги, глаза сверкают живым и здоровым блеском. Его яркая одежда выглядела странным здесь, в комнате, в которой царило уныние.

В комнате больного человека всегда быстро появляются мрачные тона и становится заметнее угловатость предметов, которые располагаются теперь таким образом, чтобы они казались на своих местах, но в то же время на них можно было смотреть с одной точки. Той, где находится место больного. И потолок в этой комнате вроде стал ниже, и стены – уже.

Кабинет Семёна был переоборудован под него, под то, настоящее, положение больного. Когда больной встаёт – предметы и вещи располагаются в одном измерении, когда лежит – в другом. И хоть на первый взгляд всё осталось на своих местах, на самом деле перестановка произошла.

Андрей мимолётом посмотрел на ногу, укрытую одеялом. Ему показалось, что под ним подушка. Он присел рядом на кресло.

Друг молчал, и он решил нарушить тишину начать первым.

– Ну рассказывай, как дела.

И словно всё ожило, задышало, воспряло, как будто садовник обильно полил поникший от жары сад.

Семён живо подхватил:

– Позвонил тебе. Хочу тебе новость рассказать.

– Какую новость? – он хитро улыбнулся. – Что Вероника всех уволила с аргументом, что все вокруг дураки и она не может с ними работать?

Семён серьёзным тоном, не обращая внимания на сказанное Андреем, ответил:

– Нет. Пусть она с мамой разбирается. Машка на готовое пришла. Я коллектив создал – работайте. Двадцатилетней сопле достаточно было не позволять принимать собственные решения и сказать нет. Только развалить всё и могут. Не хочу говорить об этом.

– Созидатели и творцы разрушений не в меньшей степени важны друг для друга.

Он показал на оттопыренное одеяло:

– Греешь? Ну, что с ногой?

– Греешь? – повторил Семён с иронией. – Ничего не говори. Мрак полный – ты не знаешь. Давно думал посоветоваться, только… – поглядел Андрею в глаза. – Стыдно.

Он приоткрыл одеяло и показал ногу. Андрей посмотрел на неё, перевёл глаза на Семёна:

– Ты что, с ума сошёл?

Ничего больше он сказать не отважился, чтобы не обижать друга.

– А Машка куда смотрит?

Не вдаваясь в объяснения, Семён пытался одной фразой подвести итог:

– Через два часа поезд. Вот тебе и позвонил.

– Говори, не молчи только.

– Скажи, ты как будешь ко мне относиться, если я буду без ноги?

Андрей после этого вопроса застыл, сражённый глупостью человека, о котором бы он никогда такого не подумал.

– Сём! Ты спятил?

Он поднялся во весь рост перед ним. Долго всматривался.

«Нет. Он серьёзен».

– Ты такими глупостями засрал мозги. Умный человек. Ты о чём?

Он покачал неодобрительно головой.

Семён, поняв, что получилось по-идиотски, наскоро искал оправдания.

– Мне маленькая Машутка предсказала, что ты самый первый отвернёшься от меня, если мне отрежут ногу.

Андрей долго раздумывал, понемногу овладевая собой.

– Тяжёлый случай. Ты совсем не о том думаешь. Думай о себе и не накручивай ерунды. Тебе кто посоветовал так думать? Очнись! Какая разница, с ногой человек или без? Ты посмотри на общество. Они с руками и ногами, но, если объективно оценивать, обуза для близких, для окружающих, для государства. Ты же без рук, без ног будешь нормальным гражданином, другом, человеком.

Семён отвернулся, внимательно слушая. Андрей продолжал:

– Тебе кто внушает эту ересь? Опомнись. Сеня, ты слышишь меня? А-а-а! Сеня, скажи, слышишь?

Но в лице Семёна что-то изменилось, что-то едва уловимое. Что-то. Он понимал Андрея, но воспринимал их по-своему, придавая им другой смысл.

– Ну ты что разошёлся, Андрюх? Хватит. Я понял. И сейчас Машутка, маленькая, настояла на разговоре, – то ли он переживал: понимает ли он, Андрей, о какой Маше идёт речь, не перепутал ли; то ли хотел прикрыться этим словом – «Машутка», как щитом, – совета спросить, надо резать или нет. Она к тебе очень расположена.

– Нет, ты не понял, – как можно спокойнее говорил Андрей, – уже поздно понимать. Сколько умных людей вокруг тебя. Многие тебя уважают, кто-то любит. А ты послушал и слушаешь эту дурочку, набитую спермой голову. Сень, так не бывает.

– Ты что о ней так? Не надо. Она же моя женщина.

Не скрывая своего отношения к словам Семёна, Андрей обмяк.

– Будь моя воля… Тогда в Германии врачей слушать надо было. Не кого-то, не её, а тех врачей.

Семён попытался опять сменить тему.

– Андрюх, ты не знаешь всего. Потом, ладно? Потом. Отвезёшь в аэропорт?

Андрей сел в волнении, снова поднялся. Вскинул руку, посмотрел на часы.

– Через час пятнадцать выходи, подъеду.

Он пошёл к выходу двери, понимая, что никакого разговора не получилось. Эта маленькая засранка прочно заняла место в голове друга.

В дверях ему попалась Маша Светлова, поджидавшая его. Вся в слезах.

Она прошептала:

– Хочет выпроводить детей, меня, а пригласить маленькую, попрощаться перед дорогой. Что делать?

– Не вздумай! Пошла она вон! Я видел её – сидит в машине перед домом.

Андрей шёл по двору. Маленькая Маша, снова увидев его, вышла из машины в надежде поговорить. Андрей заметил её и воспользовался тем, что она стояла в стороне. Уверенными шагами прошёл мимо, словно был озадачен чем-то. Сел в машину, поехал.

Маша встала у него на дороге преграждая путь. Андрей остановился и подыграл ей: удивлённо спохватился, словно не заметил, что она давно здесь.

Он открыл боковое окно и остановился.

– Привет, – дружески поздоровалась она.

Андрей кивнул, но даже не улыбнулся.

– Привет. Ты как здесь?

Она тут же заговорила о своём:

– Поговори с его женой.

Сказано было так, словно всё писалась красивым почерком, а слова «его женой» – печатным выделенным текстом.

– О чём? – прикрылся он недогадливостью и незнанием, хотя предполагал, что она была уверена в том, что ему должны рассказать о её желании увидеться с Семёном.

Андрей не подавал вида, что знает, и как ни в чём не бывало продолжал демонстрировать своё неведение. Маша пристально смотрела на него своими чёрными глазами, оттушёванными до пошлой выразительности. Потом успокоилась: лицо Андрея ввело её в заблуждение. Она предположила, что он действительно не знает. Он вышел из машины.

Но актриса в ней не умерла, и она, как в лучшей своей роли, надеясь в нём пробудить дружеские чувства, поделилась:

– Хотела с Семёном увидеться перед отъездом в Питер. На минуту.

Он не дал ей договорить:

– Не буду. И тебя попросил бы активность подобного рода не проявлять. Маш, пошло всё это. В такой момент особенно. Ты его любишь. Он знает это. Ему не нужны доказательства. Если хочешь пренебречь женой, детьми, мной. Я твои действия расцениваю как неуважение ко всем нам. Это безнравственно. И ещё! Я не тот человек, чтобы читать мораль. Но призвать к ней сейчас должен. Лучше ты пожертвуй собой. Вот это будет заслуживать уважения.

– Ты так считаешь? – уже искренно, без театральности, спросила она.

– Очень даже уверен в этом. Я понимаю, тебе тяжело. Тебя рядом нет – и ему плохо. Так – и больше никак – проверяются отношения. Я ему передам, что ты целый день здесь простояла. Улучить момент пыталась, чтобы дотронуться, показать, что ты волнуешься, сочувствуешь, любишь. Я что, не вижу, как ты мучишься?

– Ты так тонко чувствуешь!

Она внимательно разглядывала Андрея и открывала нового для себя человека.

– Побереги силы. Они пригодятся.

– Порой думаю, какое счастье быть с любимым, когда он нуждается в помощи.

Он усмехнулся про себя: «Вот сучка»!

– Я не сказал бы. Утку подсовывать, подмывать, – помолчал и добавил: – Постелю днём и ночью поправлять, безумного серьёзно забавлять.

Получилось в рифму.

Она возразила:

– Серьёзными вещами шутишь.

– Шучу, – согласился он. – Коль руки по локоть в дерьме, что ж не шутить? Легко! Научить?

Говоря с иронией, он не сводил с неё серьёзных глаз.

– Я с тобой серьёзно, – сказала она.

– Да? – удивился он, смутившись из-за подобного предположения. – Тогда твоя взяла, – Андрей согласно развёл руками.

Он сел в машину напоследок с серьёзным укором, словно снял с цепи свирепого, но замкнутого в себе пса, сказал в открытое окно:

– И я! Серьёзней некуда. Поехал. Расскажу ему, не переживай.

Как ни в чём не бывало улыбнулся, мигнул глазом.

Она задумалась после его заигрывания. По-иному она думать не могла. Она – в крови, в разуме, в страстях, в помыслах – была, есть и будет, женщиной. Женщиной в борьбе за своё женское счастье. В этом была её суть.

«На нём была маска или он её сейчас нацепил? Интересный тип. Святой грешник, мать его!»

Уселась за руль. Затем продолжила своё рассуждение: «Но страшный человек! А почему страшный? – снова прикинула и подвела итог: Знает, чего хочет!»

Как и договаривались, Андрей приехал, забрал друга и в спешном порядке втроём они отправились на вокзал. На перроне прощались как до завтра. Пожали руки, молча обнялись.

Иногда после долгой разлуки старинные друзья смотрят на изменения, произошедшие с ними, и через призму этих перемен не узнают прошлых добрых отношений. Им требуется время для того, чтобы вновь узнать друг друга и внутренне сблизиться с пока ещё новым человеком, хотя и другом.

В эту минуту слишком близкие отношения приоткрыли завесу перед таинством дружбы. Возник неприятный осадок, молчание было лучшим способом общения.

– Сём, завтра в Питер к тебе рвану.

Говорить было не о чем. Как-то всё предполагалось само собой, слова оказывались лишними. Если друзья по дороге ещё перекинулись несколькими фразами, то жена выглядела тут не у дел, никто не обращал на неё внимания.

Глава II

Санкт-Петербург. Больница.

Андрей тихо приоткрыл дверь в палату. Две кровати около окна, одна против другой. Жена Маша дремала, облокотившись на спинку кровати. Семён шёпотом разговаривал по телефону со своей молодой пассией.

Андрей, находясь уже в палате, сделал шаг назад. Постучал негромко в дверь. Маша открыла заспанные глаза. Лицо было заплаканное, в пятнах, словно выжженных раскалённым рублём. Она смотрела на Семёна не сводя глаз. Тот понял, что это не врач. Не видя, что делается за спиной, он привстал, опираясь на локти, запрокинул голову назад, чтобы взглянуть.

Первое, что пришло на ум вошедшему другу: «Семён в палатах всегда до этого лежал, – головой к окну, ногами к двери. Здесь наоборот. Так несуразно в палате обычно никто не лежит».

Заметив Андрея, Семён оборвал фразу на полуслове, обещая тому, с кем беседовал, перезвонить. Тут же отключил телефон. Хотел сунуть под одеяло, но Андрей стоял подле него, и уже поздно и бессмысленно было прятать, чтобы он не заметил. Он смешался на мгновение. Поздоровались рукопожатием, не говоря ни слова. Семён неторопливо переложил телефон из одной руки в другую, как ни в чём не бывало, даже скорее вызывающе, положил его на тумбочку.

Андрей сел на стул.

«Зачем он так?»

Глядел на друга.

Семён понял, что он слышал разговор с его молодой девочкой. С извиняющимся выражением одним духом выпалил:

– Всё!

– Что всё? – не понял Андрей.

Семён вспыхнул, как ребёнок, стесняющийся своего поступка, не знающий, как его примут и расценят: то ли шкода, то ли молодец.

Он приподнял одеяло, снова с каким-то вызовом, показывая Андрею послеоперационную картину.

Андрей, сохраняя внешнее спокойствие, рассматривал то место, где должна была быть нога. Неприятие, отстранённость и ещё много странных незнакомых чувств родилось в нём от подобного вида.

Нет, не просто так большинство отторгает инвалидов и юродивых. Не воспитывают у людей в России правильного отношения к таким пятнам на теле общества. Не затрагивают, не замечают. Общая позиция – закрывать глаза. С глаз долой – из сердца вон! И это правда, которая у нас у всех за пазухой. Когда человек вынимает эту правду, то ничего яснее и понятнее произнести не может, как: «Бог шельму метит!» Вот тебе и отношение, вот тебе и участие.

– Постой. Тебе бедро тоже удалили?

– Конечно. От метастаза избавляли. Всё, отмучился. Новая жизнь началась. Без ноги.

Послышались шевеление и мягкий шум шагов. Андрей оглянулся на Машу. Та молча встала и пошла к двери. Около двери остановилась.

Негромко позвала с собой за компанию:

– Покурим?

И, не дожидаясь ответа, вышла.

Без неё Андрей сразу спросил:

– Ты зачем при ней разговариваешь? Пожалей.

В приоткрытой двери показалась Машка и, жестикулируя, показала: не надо, не говори об этом, пускай, пускай, мол, общается. Она прикладывала ладонь к уху, изображая телефон, а другой рукой указывала на мужа. Кивая, она соглашалась: пусть, пусть.

Андрей всё понял. Заговорил, не дожидаясь ответа:

– Ты молодец! Духом не падаешь.

Но тот всё-таки ответил на вопрос. Ему нужно было рассказать о принятом смелом решении.

– Разведусь к чертям. Надоело. Приеду – и сразу. Я ей сказал, – он показал большим пальцем на дверь. – Она не против. Вообще я её уважаю за понятливость. Отпускает меня. Любит, уважает и поэтому отпускает. Собой жертвует, своей любовью ради меня. Настоящая женщина. Я понимаю, как мне с ней повезло. Сейчас быстрый развод. С маленькой распишусь наскоро. И венчаться. Мечту осуществлю, наконец.

– Понятно.

Новость не вызвала никаких эмоций, кроме безразличия.

– Может, не торопиться? – он словно продолжил начатый ранее разговор.

– Она ведь любит меня. Как все девочки, спешит замуж. Хочу ей подарок долгожданный сделать. Но не думай, детей не брошу. Машку, жену, бросать не собираюсь. Мы ведь со второго класса за одной партой сидели. Я ей предложу, конечно, позже с нами жить, если согласится.

Циничное рассуждение развеяло всю симпатию к старому приятелю. Андрей не разделял мнение Семёна, но ему не хотелось сразу после операции критиковать его решение. Он раздавил бы такую идею, как клопа, не жалеючи. Сейчас он воспринимал эту идею всего лишь как иллюзию, считая, что болезнь помутила разум Семёна и мешает ему здраво рассуждать. Он высказался нейтрально:

– Любовь – возвышенное чувство, а то, что происходит у тебя, называется по-другому. Этого я не понимаю. У вас такой сильный накал страстей, что возникают обратные эмоции, близкие к отвращению.

Андрей хотел сказать ещё что-то более отвратительное, но начал говорить глупости. Он понимал это.

– Что тут скажешь? Закончим. Со здоровьем что? Врач что говорит?

– Не очень дела. Затянул. Андрюх, я ведь не чувствую, что ноги нет. Продолжаю пальцами шевелить, в колене сгибать. Не верю. Лежу, лежу, опять под одеяло – нырк. Точно нет!

– Я слышал по рассказам. Ремарк писал о том же. А ещё в детстве один безногий мужик в деревне радостно делился ощущениями. Почёсывал, бывало, культю – это, говорит, я пятку чешу, – а сам так ноготком вдавливал, как в точку некую, только ему известную, и не сразу, а ощупью, где-то там, внутри, её находил и после того только подрагивал и глаза закатывал блаженно.

Семён подхватил тему и поделился своими ощущениями:

– А ещё на костылях когда идёшь, равновесие трудно держать. Одна сторона как пушинка стала. Не могу перестроиться. Я силы прикладываю, как привык, а происходит ускорение и лёгкое выбрасывание конечности, её же нет. Нелепо получается. Я теперь понимаю тех, кто на колясках: почему так быстро руками работают. Они прикладывают усилия, думая, что их вес такой, как до ампутации. А на самом деле они гораздо легче. Тяжести в теле нет. Потому и кажется, что так легко. Вот ловкачи.

Андрей молча слушал по-детски наивные открытия.

«Много, конечно, он сделал открытий. Важными и нужными их считает, преподносит как необходимые и полезные впечатления. Человек забывается, и весь мир заключён для него в одном человеческом потрясении, случившемся с ним. А он делает вид, что ничего не случилось, а с языка не сходит: он, только он, только он и потрясение».

– Странно молчишь, – Семён вопросительно посмотрел на Андрея. – Приеду, в баню сходим. Я сейчас понаблюдаю и потом в подробностях ещё не то расскажу.

Но друг перебил:

– Похудел. Сильно похудел. Силы есть?

На бледном, как мел, лице лежавшего на кровати друга пылал багряный румянец.

«Бедняга клонится без ропота, без гнева, Могильной пропасти она не слышит зева».

Откуда ни возьмись на память пришли эти знакомые с детства пушкинские строки.

«С чего бы»?

– Прилив сил чувствую. Ясность полная. Я от боли за всё то время, за те несколько месяцев вымотался, ну и немного устал. Сейчас великолепно себя чувствую.

– Ну и хорошо, – откровенно сказал Андрей.

Ему не хотелось выслушивать жалобы и думать о том, выражает ли его физиономия нужное сочувствие, не кажутся ли пошлыми его улыбка и смех, уместно или неуместно, сидя у койки больного, затрагивать щепетильные темы. Андрей слушал Семёна внимательно, но его поглощали собственные мысли, которые, впрочем, были связаны с другом.

– Полной грудью словно задышал, оковы заблуждений скинул, страх покинул меня.

Андрей сдвинул брови, не понимая описываемых переживаний ему почудилось, что друг говорит нечто бессвязное, а друг всё пояснял:

– Невероятное ощущение свободы обрёл. Утром, когда проснулся после болезни, неким шестым чувством понял: выздоровел. Состояние прострации, с которым я начал свыкаться, приноравливаясь, как сёрфингист, к разным волнам, меня не воодушевляло. Жизнь теряла краски. Сначала не понимал, что происходит, а потом глядь: один цвет пропал, затем второй. Потом перестал различать гамму цветов. Время от времени, цвета возвращаются. А потом, когда проведёшь в ожидании несколько дней, а красок всё нет и нет, понимаешь: Успокаиваешь себя: наверное так и должно быть. Нет, Андрюх. Всё вернулось. Болел я. Точно болел. Вот выздоровел.

«Что-то не то он имеет в виду. Не то совсем. Язык тот же, но непредметный, нематериальный. Наверно, на этом языке проповеди читают. Никакой буквальности. Нет происхождения, нет основания и нет подтверждения. Голое слово – неживое слово».

Подтверждая его опасения, Семён закончил:

– Я здесь задерживаться не собираюсь. Уже узнавал. Пять-шесть дней – и на родину. Внутри комок к горлу подкатывает. Никогда так не тянуло домой.

Он взял стакан с соком, отхлебнул и поперхнулся. Он не мог вдохнуть, словно кто-то сжал его горло. Будто шею внезапно сжали в момент, когда он собирался вдохнуть. Глаза налились и полезли из своих впадин. Это выглядело нелепо, но с кем не бывает. Захлебнулся человек. Семён никак не мог прокашляться и вздохнуть, им овладел. Лицо перекосилось, кончики губ свело книзу, они едва отличались по цвету от кожи лица, которая натянулась чулком. Стали отчётливо видны височные впадины, скулы, челюсти, череп. Лицо выражало ужас.

Спазм прошёл сам по себе. Семён с отвращением выплюнул сок опять в стакан.

– Не хочу.

Взял сигареты. Он волновался и крутил пачку так и сяк между пальцев. Думал. Так он снимал напряжение. Доставая из пачки сигарету, тянул время. Потянул ногтём за одну, за вторую, третью. Чем они ему не нравились, никто бы не объяснил. Просто для успокоения. Всё-таки вытянув понравившуюся, он теперь принялся за неё. Покрутил в пальцах, разглядывая, сначала бегло и быстро, потом тщательно и медленно. Получив только ему понятное удовлетворение, стал двумя пальцами разминать. Уменьшив плотность набивки табака до нужной и отщипнув его с кончика сигареты сунул полупустую в рот.

Следующий шаг – зажигалка. Привычные на первый взгляд движения только казались такими. Он долго чиркал пальцем, не понимая, что случилось, то нажимая сильно и резко дёргая пальцем, то нажимая мягко и плавно двигая колёсико. Всё напрасно.

Андрей протянул руку попробовать:

– Давай.

– Руки влажные. Вспотели.

Зажигалка сработала сразу. Семён прикурил, не придавая значения этому обстоятельству. Затянулся. Сделал две совсем маленькие затяжки. Затянулся глубже. Дым встал в горле. Дыхание сбилось. Семён, вместо того, чтобы вдохнуть дым в себя, хотел его быстрее выпустить, чтобы сделать глоток воздуха. Наконец получилось. Он восстановил дыхание. Сунул сигарету угольком в стакан. Она зашипела. Вытащил и принялся обламывать сухую половину сигареты. Бумага натянулась и звонко (как показалось в тишине) лопнула.

«Мать честная, он весь на нервах», – подумал Андрей.

Семён устало закрыл глаза.

Андрей рассматривал друга.

Худой, шея вытянулась. Майка свисала с плеч, ключицы торчали, грудная клетка впала. Даже у худых видны грудные мышцы. Но его болезненное состояние было очевидно.

– Пойду тоже покурю.

Он встал и пошёл к двери, Семён окликнул его:

– Постой, что скажу.

Он подозвал Андрея рукой, попросил наклониться к нему, чтобы таинственно прошептать что-то на ухо.

Тот склонился.

– Андрюха, я ни о чём не жалею, слышишь?

Андрей, сдвинув брови, с пониманием слушал его тихую рваную речь.

Наступала трудная и важная для обоих минута. Андрей придавал особое значение тону друга в надежде, что, может, вот так невзначай брошенная фраза в самый неподходящий момент сыграет решающую роль, либо откроет какой-то секрет.

Немногословный обычно человек иногда скажет такую фразу, которая предопределит будущее и перевернёт с ног на голову привычные формы и понятия.

Разве не испытывали мы – люди подобное в далёком детстве? Откровение человека выбранного нами и нашим воображением и приписывая ему, этому человеку и наделяя его разум сверхъестественными качествами. Которые разрушаются в один миг: от произнесённой серьёзно вслух нелепости или банальности.

Сначала с недоверием смотрим на него, потом – с надеждой, ожидая всё-таки объяснения. Когда объяснения не дают – оправдываем, нет, не его – себя. Как могли мы обмануться: принять глубокую фразу за самую сущность человека? И мы начинаем искренне ненавидеть его, ставить его ниже себя самого. Теперь и нам ложь известна. Мы, теперь, когда это необходимо, мы используем эту ложь уже в своих собственных интересах, но только до тех пор, пока не найдётся тот, кто выведет и нас на чистую воду, и так же, как мы когда-то не вычеркнет нас из своей жизни.

Андрей считал, что нельзя позволять себя обманывать, но сейчас поддался, чем и пользовался Семён.

– Пускай говорят, что хотят.

Андрей согласно кивнул головой и опустил глаза. Он хоть как-то пытался поддержать друга.

– Не обращай внимания. Какая разница, кто и что говорит. Перестань.

Семён повторил:

– Слышишь, я не жалею. Я ведь целый год жил с ногой. Понимаешь? Я боролся. Целый год. Целый год был полноценным человеком.

«Он и вправду безумен!» – подумал Андрей.

Глава III

Андрей и Маша стояли и курили. Она не отвлекала его от раздумий. По его взгляду она поняла, что мысли в его голове роятся в хаотичном порядке. Андрей не находил себе покоя, он переводил взгляд по стене с одной точки на другую, то опуская, то поднимая их. Он думал.

В курилке, кроме них, было ещё два человека из местных пациентов. Один из них умудрялся со звуками выпускать дым кольцами. Когда они ушли, Маша прервала тишину.

– Андрюш, не запрещай ему с этой сучкой разговаривать по телефону.

Он посмотрел на неё.

– Ох, скорей бы!

Андрей понял смысл. Есть немые выражения, когда без слов ясно: помоги или прости. Не страшно ли, и то, и другое – с любовью.

Он отвернулся после этих слов, чтобы не смотреть ей в глаза. Но всё-таки её состояние не ускользнуло от него.

– Прости меня господи.

«Наверное, она засомневалась в моей сообразительности и в том, правильно ли я понял её пожелания, раз досказал свою мысль. А может, чтобы не считал её циничной» – думал Андрей.

Она молчала, собираясь с душевными силами.

– Может, любовь на самом деле? – заговорила она. – может, любит её, а она его. Ему сейчас можно уже не запрещать, чего бы ему ни хотелось. Врач сказал: «Не задерживаю». Возможны осложнения со дня на день. Хоть прямо сейчас на скорую и домой. Ещё есть вариант прооперировать в другой больнице. Вскрыть лёгкие, убедиться, не проникли ли метастазы.

– Убедиться, что поздно! – Подвёл Андрей итог услышанному.

– Здесь какие дела, – продолжала Маша, – так, на несколько часов. Процессы, похоже, наступили необратимые. Он уже три дня без ноги. Видимость создаём. Пять дней – и поедем. Он за три дня переменился – не узнать. Исхудал, не ест совсем. Капельницами подкармливаем. Объясняем, что аппетит пропал из-за них.

– Неужели всё?

– Чудес не бывает. Только те чудеса, – она вскинула глаза к потолку вместо неба, – если бывают! Его привезли, взяли анализы. Видел бы, как быстро! Операцию отменили у человека. В палату приходило много светил питерских. Похоже, чуть ли не все профессора ведущих клиник съехались полюбоваться на его ногу. Никто не мог поверить. Что он ждал? Чего выжидал? Врач спросил: «Когда опухоль пошла, почему не позвонил?» Споткнулся он, представляешь? У него перелом, оказывается, был. На пятый день, как из Питера приехали. В подъезде навернулся с этой дурочкой. Брат Эдик знал и молчал. А та его к знахарке повезла. Он при ней отчёт своим действиям не отдаёт.

– С врачом хочу встретиться, – задумчиво произнёс Андрей.

– Так он, – она поправила волосы, – с удовольствием. Он с другими врачами меня звал поговорить. Собрались. Расспрашивали о его поведении всё. Я ему посоветовала и с тобой пообщаться. Сказала про тебя: интересный человек.

– Не хочется осуждать его. Как откровение прозвучало, – он показал рукой в сторону, в направлении палаты, где лежал Семён, – «не жалею, целый год с ногой».

Андрей недовольно цыкнул.

– Я настроилась. До операции и после. От него словно душа отошла. Он неконтролируемый стал. Всё как будто назло делает. Нянчусь, говорит, с тобой. Жизнь я ему испортила. Не даю пожить, как хочется.

Он слушал исповедь любящего и отвергнутого человека. Правду. Самую настоящую горькую правду.

– Думаешь, потеряли его?

Маша кивнула.

– Тогда наберись терпения. Озорничать начнёт.

Она заплакала и неожиданно для Андрея сказала:

– Приедем, пускай хоть она придёт к нему. Последние часы скрасит.

Она хотела хоть как-то ему помочь, но что могло измениться? Андрей возразил:

– Не надо. Если он осознает, что происходит, не будет о ней вспоминать. Если не осознает – не захочет, чтобы она его видела таким.

– Уже всё равно, – вздохнула она.

– Жаль. Очень жаль. Из всех возможных вариантов он выбрал худший, притом с опозданием. Сгубил жизнь ни за что!

Глава IV

Кабинет врача был огромен. В нём повсюду: на полках, на подставках и тумбах – стояли горшки с цветами и несколько пальм. Пышные и кустистые, жидкие и куцые, но все зелёные, в самых разных оттенках, от синего и фиолетового до багряного с жёлтым. Всё, кроме растений, казалось здесь случайным.

Познакомившись, Андрей и врач решили разговаривать друг с другом на «ты», по-приятельски. Один выглядел моложе, другой старше своих лет. С полчаса беседовали, потом разговор перешёл к волнующей обоих теме. беседа не перешла к волнующему предмету. Врач заговорил первым:

– Удивительно и непонятно. Твой друг заставил не одного меня решать задачу о его болезни. Обычно сознание людей работает быстро, лишь бы спасти жизнь. Он наблюдал, словно посторонний человек, за тем, как прогнивает нога. Всё, что с ним происходило, никаким образом не повлияло на сознание, будто он не понимал, чем это грозит. Коллеги испытали шок. Я начну писать научную работу по этой теме. Интересно описать процесс: как болезнь повлияла на жизнедеятельность и работу мозга. Скорее она отключила некие рецепторы.

– А хочешь историю?

Андрею стало скучно, когда врач от понятных вещей перешёл к абстрактным и медицинским понятиям. А сидеть с умным видом и делать вид, что слушаешь, не было настроения.

– Какую?

– Человеку на большой палец ноги наступил один самый настоящий гомосексуалист. Без очереди пройти захотел. Куда уж они там выстаивали, я не знаю. Почернел ноготь. Дали больничный, ему понравилось. Врач рекомендовал ампутировать палец с почерневшим уже ногтем. Он раздумывал, долго раздумывал. Согласился наконец. А ему: «Нет, дорогой! Уже по голяшку ампутировать необходимо». Его опять в долгие раздумья потянуло. Прошло время – он согласился. А ему снова: «Нет, милый! Пора выше колена резать. И срочно». Теперь он меньше думал, чем обычно. Но согласился. На этот раз взяли анализы и говорят: «Поздно, мил-человек. Уже обеих ног тебя лишать надо, дорогой! Если жить хочешь». Не стал он думать и согласился. Спасли жизнь человеку.

На столе стояла пустая пепельница. Взяв со стола пачку сигарет, Андрей показал её, спрашивая глазами: «Курим?»

– Да, конечно.

Доктор ждал продолжения.

– Так он захлебнулся. Пьяный в стельку залез принимать ванну. Эпопея с ногами длилась два с половиной года. Почему он тянул? Причина та же.

– Что думаешь по этому поводу?

Андрей ответил своими словами, так, как понимал:

– Ориентир верный исчезает. Иначе человек о смерти начнёт думать, много думать. Хотя плохого в этом нет. Мозг отказывается о смерти размышлять, поэтому человек не имеет возможности правильное решение принять. Окружающие считают его здравомыслящим, а он таковым уже не является. Им бы за него решение принять. Но они лишены такого права, – он умолк. – А знаешь, что в этом случае примечательного, в той истории с пальцем, в чём самый ключевой момент? – вернулся он к истории и вопросительно глянул на врача: продолжать или нет.

Врач удивился вопросу, подложил руку под подбородок и, сделав серьёзное лицо, принялся слушать.

– Этот человек больше всего в своей жизни ненавидел гомосексуалистов. Терпеть их не мог. Судьба.

После этих слов у него на лице появилась улыбка.

– Что мы всё о серьёзном да о серьёзном?

Врач не оценил шутку: «Хорош юмор!» Снова глянув на Андрея, испытал микрошок. Видимо, этот взгляд подействовал на Андрея.

– Мой друг… Всё?

Врач сразу понял всю критичность, прямолинейность и жёсткость произнесённого.

– Да, – врач выдержал паузу.

Лицо Андрея словно надело маску безучастности и потеряло всякую эмоциональную окраску.

– Но теоретически можно: очистить кровь, химиотерапию провести, вскрыть лёгкие, чистку сделать. Опять же всё в комплексе. И только теоретически. Можно раскромсать человека вдоль и поперёк, но вернуть к жизни невозможно. Я уже совершил чудо, когда сделал первую операцию. От него, – он не называл почему-то по имени больного, – только и нужно было – следовать моим рекомендациям, в случае малейшего изменения или ухудшения срочно сообщать мне. Он наплевал на всё. Я не могу себе объяснить, почему. Вот задача. Чьё влияние так сильно воздействовало?

Он взял со стола свой медицинский колпак, стряхнул с него пыль, которой не было, разглаживал, подворачивал, расправлял.

Молча покурили.

– А может человек верить, что с ним ничего не случится? Со всеми может, а с ним не может? А он сам или же с чьей то подачи уверенно так считал?

Эта версия тоже имеет право жить. Далёкий от медицины Андрей спрашивал, сопоставляя факты и пытаясь найти отгадку.

Ведь могло так оказаться, могло. Почему люди, каждый день ведущие борьбу за жизнь, люди, через руки которых проходят тысячи больных, люди, чей опыт основывается на знаниях, на точных знаниях организма человека, молчат лишь потому, что их не спрашивают?

Но вот он спросил, как маленький ребёнок, а ответа не получил.

Каждый имеет своё мнение о происходящих событиях. Но лишь немногие могут правильно оценить эти события. Большинство же людей, искренне веря в свою исключительность, никогда не уступают чужому опыту, а тем более здравому предположению.

Разочарованный, Андрей вернулся в палату. Сел на стул рядом с другом. Дремавший Семён проснулся. Заметив Андрея, кивнул ему и улыбнулся. Увидел поодаль жену, застывшую, как мумия, не выражавшую никаких эмоций. Она тупо, бессмысленно уставилась в одну точку на стене.

– Маш, что врач? Говорила с ним? Когда разрешает домой?

Она посмотрела на него, не поворачиваясь, и с тем же, ничего не выражающим лицом ответила:

– Хоть завтра. Уколы можно дома поколоть. Как будешь готов дорогу перенести. Я жду твоего решения.

Её безучастность была только видимостью. Она поняла за эти дни, что она является и жертвой, и героиней. Кем она только не является. А главное – не является, кем должна быть: женщиной для мужчины. Своего мужчины. Для мужа она сейчас жертва, в глазах окружающих – героиня, в своих глазах – жена, за столько лет усвоившая правило: ни шагу назад.

– Может, брату брякну? Туда-обратно мотнётся. Можно попросить на моей машине. Педали переделали. Я его подменю. Правда, – он решил признаться в часто одолевавшем недомогании и потере сил, вполне приписывая это операции, – долго не смогу. У тебя права есть? – спросил он и посмотрел на жену.

– С собой! – на всякий случай произнесла не то вопрос, не то ответ. Ей лень было отвечать.

Она оценила состояние мужа, в голове которого уже был одному ему понятный мир. И ложь вокруг него. Ложь, примиряющая его мир со всеми окружающими.

Она не могла проникнуть в его голову, не могла знать, о чём он думает.

«Он понимает ли, что он первый и последний мужчина у меня, думал ли когда об этом? Стыдно признаться: хочу мужика. Здесь, перед живым ещё мужем. Он лишил меня девственницы. А вот момент настанет и как? В кино и видела. Жизнь прошла. Кто бы знал, что вот так буду сидеть в палате с мужем и думать о таких вещах. Свобода, скоро свобода. Вдова. Всё же лучше, чем разведёнка».

Голос мужа вновь вернул к действительности.

– Какого чёрта ты молчишь? Надо собираться.

– Врач считает, что лучше сделать обезболивающее, снотворное добавить – и в путь. Так ты гораздо легче перенесёшь дорогу, – решила она сказать полуправду.

– Ты с ума сошла?

Вмешался Андрей:

– Нет-нет, правильно, – сказал он, твёрдо настаивая и уклоняясь от серьёзного разговора о болезни. – Сел в машину. Уснул. Поехали. Проснулся – дома.

– Ты так думаешь? – медленно (не подвох ли?) переспросил он, размышляя о чём-то.

– Не сомневаюсь. Бабушку у знакомого перевозили. Пикнуть не успела. Глаза открыла – ах, дома.

– Так чего ждём? – Семён, радуясь тому, что так легко решилась проблема отъезда, заторопил события.

Андрей успокоил друга:

– Документы на выписку готовят. Формальности. Что, первый раз?

Он посмотрел на тусклые волосы Семёна. Разглядывая друга, он увидел изменения в его внешности, которых раньше не замечал. На этот раз ему показалось, что губы стали тоньше, а дёсны более заметны, от них будто отлила кровь; и зубы ярче и крупнее вырисовывались, напоминая ощерившуюся собаку.

Глава V

Перед отъездом в палате собрались врачи, Эдик, Маша и Андрей. Семён после укола спал.

Перед кроватью стояли обычные высокие носилки.

Все смотрели в нерешительности на беспомощного Семёна. Ещё недавно никто и подумать не мог, что им придётся решать за Семёна.

Все осознавали нелепость ситуации. Состоявшийся, успешный и респектабельный человек в один миг стал овощем. Все понимали это и решали, что делать.

– Я бы в обычной машине не повёз, – сказал врач. – Откроется кровотечение, не сможете помочь. Что случится – вас обвинят! А как вы в салоне автомобиля его расположите? Конечности затекут. Переворачивать будете – проснётся. Вдруг авария. Да мало ли что может случиться в дороге. Не надо. Благоразумнее надо быть.

«Врач прав. Рассуждения врача имеют основания, – подметил Андрей. – Всё-всё надо запоминать. С некоторых пор, скорее всего после того, как стукнуло тридцать два, всё чаще задумываешься, как же поступить, когда умер близкий человек, а ты один на один с трупом. Живёшь себе. Позвонили. Вчера ещё бабушка. Опять бабушка. Все примеры на бабушках! Сегодня тебе решать: с внутренностями или без погребать. Проблема. А тебе говорят: «За тысячу рублей с внутренностями, за две – без них. Никаких проблем. Мы их с собой увезём. Лицом будет – как живая!»

Он поглядел на кровать. Семён спал. Грудь подрагивала от учащённого дыханья.

«А ведь друзья, знакомые, одноклассники подтянулись к бабушкам и дедушкам. Да! Это уже заставляет задуматься. Ладно. Врача слушать следует».

Эдик с жалостливыми глазами обратился к врачу.

– Что же нам делать?

– Оплатите машину реанимации. Можно дать задаток. И в путь. С проблесковыми маячками несложно. Водитель опытный. Врач с вами будет. Если с собой денег нет, то заплатите по прибытии домой.

Андрей поддержал Эдика:

– Не думай. Именно так и делай. Решено. По крайней мере, врачи по дороге свои обязанности выполнять будут.

Эдик по очерёди посмотрел на каждого, ища поддержки и одобрения. Все молчали. Маша пожала плечами. Тоже оглядела всех, ожидая ответа. На лиц читалось: «А ты как хотела? А кому принимать решение?» Согласно махнула рукой.

Эдик сказал:

– Хорошо.

– Давайте другие носилки, – сказал один врач другому и направился к выходу.

Следом за ним все вышли в курилку.

«Нет, я в этом участвовать не буду, – решил Андрей, – с меня достаточно».

В курилке он попрощался с братом и женой друга, посчитав, что долг дружеский им исполнен.

– Увидимся дома. Поеду, не вижу смысла задерживаться в Питере. Хотел в Эрмитаж, да не поеду, настроения нет. До встречи. Звоните, если что.

Эдик пожал ему руку. Маша поблагодарила:

– Спасибо!

– Да уж куда там. На связи.

Он покрутил головой по сторонам, в поисках нужного направления и, восстановив в памяти паутину поворотов, спусков и переходов, быстро спустился вниз.

Глава VI

Два месяца протекли быстро. Семён привыкал к новой жизни после операции.

На широком диване лежали предметы первой необходимости и всякие мелочи. Среди них была пара книг, которые нужно было прочесть и которые он уже начинал читать, с закладками на второй и третьей страницах, пульт от игры Sony PlayStation, ни разу не взятый в руки, маленькое зеркальце, пилка для ногтей (что-то расти стали быстрее), телефон, ноутбук, зачем-то – ручка и чистая тетрадь, эспандер резиновый для кисти, двойной шар, крутящийся сам в себе, для подкачки мышц всей руки. Сбоку, на отдалённой спинке, покоились чистые джинсы и рубашка, именно те, излюбленные, которые подчёркивали в лучшей степени яркость и стильность обладателя. Они дожидались того часа, когда ему станет лучше, чтобы он мог сразу одеться и поспешить по делам, по своим потребностям, как всегда, до болезни. Время словно разделилось на две половины: до болезни и после. Нет, не так. До операции, когда у него была нога, и после операции, когда ноги уже не было.

На столике рядом с постелью, как у больного, стояли разные пузырьки с витаминами и лекарствами, соки и питьевая вода, фрукты и детское питание, всё то, что, по воспоминаниям, когда-то нравилось и считалось вкусным.

Он включил телевизор. Показывали фильм. Даже не посмотрел, какой: в нём светило солнце – свидетельство прекрасной погоды. Переключил. На следующем канале мужчина спешил с цветами на свидание. Телевизор цвикнул – другой канал: сериал, в нём скандалят. Снова переключил: боевик или триллер, актёры с раздутыми мышцами, полные жизни и здоровья. Не то. Программа «Путешествия»: рассказывают о курортах. Неинтересно. Переключил: гонки «Формула-1». Вроде оно, но не смог сосредоточиться, снова переключил. Женский футбол и мужской футбол совпали на двух соседних каналах. Он защёлкал туда-сюда кнопками пульта. Остановился на женском. Пару минут – не выдержал. Вернулся к мужскому футболу, показался скучным – выключил телевизор.

Посмотрел в потолок. Повернулся лицом к окну. Развернул плечи. Через минуту подтянул и туловище. Лёжа на боку, свернулся калачиком. Стиснул зубы и губы. Закрыл глаза. Вздохнул от усталости, непонятной усталости, от которой и мысли, как железные болванки, не провернёшь. Всё, устал. Повернулся к двери. Долго смотрел на петлю.

«Она может туда-сюда. И ничего ей не будет. Как долго? Да, очень долго. Хорошая мысль. Только устал. Вздремну. Надо развить. Отличная идея. Обязательно развить. Развить. Разви…»

Он уснул.

После внезапного провала очнулся посвежевшим и отдохнувшим. Приснился благодатный сон, после которого на мгновенье реальность предстала веселящей после дождя в засушливую, несносную жаркую пору радугой.

Сон, по собственному мнению Семёна, основанному на внутреннем убеждении, указывал организму путь выздоровления и улучшения и в действительной жизни. С некоторых пор сны служили основным фактором, против которого не действовали никакие аргументы. Маленькая Машутка где-то прочла об этом, посоветовалась с всезнающей бабкой Антониной, долго объясняла ему по телефону, почему нельзя списывать со счетов эти знания, говорила, что надо прислушиваться к себе, и решающим в споре в с окружающими голосом утвердила всю благодать и чудодействие этой подсознательной картинки. С научной точки зрения Семён объяснял это так: если человеку дана интуиция, значит, и сон можно отнести к этой области. Это задача, которую необходимо правильно решить. Как и всё в этой жизни.

Он явственно видел, никаких сомнений не было, что спит крепким, здоровым праведным сном. Только не сразу понял, почему ложился в кровать с маленькой Машуткой, а сейчас в постели жена. Лёгкое недовольство царапнуло.

«Надо так жить, ах ты! Неугомонный ритм. Просыпаюсь и даже не сразу осознаю, с кем я. Хорошо, у них имена одинаковые. Впросак не попадёшь».

Впрочем, обычная злоба не разрослась в это утро. Догадался, почему.

«Он здоров! Сам по себе факт, возвышающий над всем. Да, полон сил. В таком случае и жена сойдёт. Нет! Пускай спит. Решит ещё, что всё наладилось, стало как прежде. Нет, она не должна так думать, ей точно нельзя ни малейшего повода давать так считать. Ложные надежды ни к чему. А вот силы мужчины… Силы поберегу. Маленькая обрадуется и… пойдёт всё как прежде. Без устали. Гонимые желанием. Разве что для перекура. Воды попить. Яйцо съесть, стакан сметаны. Разжечь желание. Это традиция. Заведено нами. Ритуал. Без него нельзя. Счастье какое!»

Посмотрел на спящую жену.

«Ладно, спи. Не тревожься. А всё-таки жаль, что не бужу. Ей давно мужика надо, а мне недосуг».

Он сел на кровати. Набрал воздуха в лёгкие, выпустил. Повторил, но набирал долго, заполняя не только лёгкие, а, как ему казалось, и живот, и пространство в руках, ногах, все трубочки, жилки и венки, извилинки и прожилки в голове. Всё наполнилось чудным воздухом. Никогда не думал, что может быть так хорошо от одной мысли, что дышишь. Воздух – это жизнь. Надо сказать об этом кому-нибудь. Возможно, чтобы так думать, необходимо прожить некие моменты и прочувствовать стихию событий на себе. Да, иначе не понять.

Встал около постели. Потянулся, вытянул руки, сделал ими несколько круговых движений, дыша полной грудью.

«Чего же я хочу? А-а-а. Как давно я не отжимался! Впрочем, отжимания это не моё. Но коли так – отожмусь. Мужчина в хорошей форме в сорок с лишним лет должен от пола раз тридцать пять отжаться. А я сколько? Сорок пять. Вот она, отличная форма».

Встал. Отдышки ни грамма.

«Что-то не так со мной. Точно. Что же? Оглядел себя. Ба! Как же я не обратил внимания? Я снова с ногой. Вот болван».

Он полюбовался на ногу.

«Красавица. Значит, то всё был сон. Болезнь, операция, перипетия, боль, страхи. А сейчас – реальность, правда».

Он засмеялся.

«Как же! Как же! Самая настоящая правда. Действительность. Как я мог, как мог о жизни так?!»

Он слегка испугался.

«Не отомстила бы она – жизнь. А она хорошая. Я же думал об этом, думал. Я так считал. Надо было и вслух им всем сказать. Почему я не сказал? Почему?»

Он начал корить себя за то, что не сказал.

«Утёр бы я им носы. Всем. Не они, а я бы позлорадствовал. Нет, я не такой. Хорошо, не буду. Я выше. Выше этого. Стоп. А никто не видел, не слышал, не заподозрил меня в том, что я мог так думать? Но сейчас я с ногой. Мне безразлично, что обо мне подумают. Чихал я на всех».

Солнце светило по-особенному, празднично и весело, действуя на нервы и вызывая раздражение, от чего вырвался смех и появился кашель. Он отворачивался, уклонялся. У него не выходило. Лучики шекотали безостановочно. Было радостно и смешно. Уже и надоело, а оно всё не прекращалось.

«Хорошо. Когда же прекратится? Совсем защекотать хочет?

В горле запершило. Он вытянул шею. Проглотил слюну. Челюсть и губы, щёки и язык устали от смеха и улыбки, от маски, овладевшей им и не сходящей с его лица. Он кашлянул и проснулся. Один. Рядом никого. Сразу-то он, конечно, удивился и разозлился страшно на жену. Но прошло. Он вспомнил. Да, всё вспомнил.

Снова нависший над ним серостью потолок. Эти застывшие в мёртвой бледности предметы мебели под мрамор и светлая белая кожа дивана и кресел, отдававшая синевой, словно чем-то покойницким. Мысли всё какие-то лезут.

«Прочь. Прочь. А настроение хорошее. Ничто не может его испортить».

– Маш.

Жена тут же подошла.

– Я что думаю, может, ребёнку не разрешать заходить ко мне?

– Почему? – не поняла она и долго смотрела на него, соображая, что он хотел этим сказать.

– Не знаю. В голову пришло. Может, нефиг на отца такого смотреть?

– Перестань, – сообразила она. – Отец как отец. Что, отец болеть не может?

– Да, верно.

Диалог закончился.

– Надо чего?

Семён задумался и засмотрелся на жену. Тусклые глаза оживились. Рука заёрзала.

– Давай покурим.

Она по-доброму, многообещающе хлопнула ресницами и вышла. Вернулась с сигаретами. Достала две из пачки. Одну протянула ему. Он взял. Поднёс между носом и верхней губой. Стал вдыхать аромат. И ждать.

Она села вполоборота на маленький стульчик в трёх метрах от него. Прикурила сигарету. Образовавшийся дым задула в противоположную от него сторону. Потом захватила губами сигарету и, чуть вдохнув дымка, не затягиваясь, дымнула немного в комнату, уже на мужа. Подождала: добавить или нет.

Тот одобрил. Она продолжала курить, он – нюхать сигарету и дым, распространявшийся по комнате.

Они покурили.

– Спасибо, – поблагодарил он и растаял в блаженстве словно в у утреннем тумане. – Не уходи.

Он протянул руку, чтобы вернуть сигарету.

– Читаю книгу. Предложение до конца строчки дочитываю, – пожаловался он, – и забываю, что было в начале. Странно, знаешь. Книга не под настроение, а может, автор не мой. Такое бывает. Андрюха Философ всегда так говорит, если затягивается чтение книги.

– Ему можно верить. Редко кто сегодня читает книги.

– Маш, – он посмотрел на неё, выжидая нужной заинтересованности в её глазах, и страдательно, монотонно, не открывая рта, одними губами прошептал: – Надоело болеть.

Она ничего не сказала. Лишь смотрела на него, склонив немного голову немного набок. В уголках глаз и вокруг них отчётливо вырисовывалась сочувствующая паутинка. На лице же мужа морщины стали глубже, по старчески въелись в кожу, заметно одрябшую и потерявшую упругость.

– Сделай что-нибудь. Ты всегда могла чего-нибудь такое. Представь, что я ребёнок. Твой. Не могу. А-а-а. Ну пожалуйста.

Она переставила стульчик поближе к кровати и села возле него на корточки. Взяла его безвольную сухую и прохладную кисть в свои ладони.

– Потерпи, врач велел ждать. Организм борется, он сам себя лечит. Надо ждать. Организм перестроится, наберётся сил и пересилит болезнь. Ждём. Других способов нет. Время лечит.

Время застыло, пока они, каждый своё, перебирали прошлые моменты из жизни. Это был не фильм, не короткометражка даже, а всего лишь фрагмент эпизода, застывший не там, где хотелось, а на неинтересных, пустых кадрах, не желавших перескакивать и продолжаться. В нём не было ни малейшей сюжетной линии.

Семён провалился в полудрёму.

Маша встала и, беззвучно ступая, вышла из комнаты, негромко шепча:

– Время лечит. Оно же и калечит.

Войдя на кухню, она замерла на месте в непонятном беспамятстве. Она не чувствовала никакого интереса к жизни. Была какая-то неоконченность, как у дороги, которая есть и вдруг её нет. Нет асфальта, нет грунтовки, но нет и распутицы. Была несвязность, как у речи говорящего, когда сначала выпадают слова, потом теряются фразы, и постепенно всё сходит в тихое обрывочное бормотание, позже и вовсе переходящее в звук, не отталкивающий, но заставляющий слушать и гадать откуда он и о чём.

Глава VII

Дорога сквозь лес идущему охотнику – что с якоря снятый корабль для матроса, устремлённого в голубую даль. В прекрасную сухую погоду шагать по лесной просеке – как на корабле рассекать недвижную влагу.

Андрей Философ не считал себя страстным охотником. Увлёкшись однажды рыбалкой, позже перешёл к более взрослому занятию – охоте. Русская охота, по сути, – бешеная забава. Невинная прогулка любителя и созерцателя природы с ружьём вмиг оборачивается в пылкую погоню. Горячка страстного охотника в преследовании подраненного сродни горячке перепившего буяна. Кусты, ветки, деревья и пни не помеха. Медленный грибник быстрее наколет глаз, чем скачущий по зарослям и ломающий телом и лицом сучки охотник.

Проникновенный взгляд каждого творца в природу начинается с обозрения жизни во всех её проявлениях, порой скучных и даже жестоких.

Осенний лес. Через сень деревьев над головой мелкой сверкающей рябью пробивалось солнце.

Андрей возвращался в деревню. На окраине леса в берёзовом мелятнике разрядил ружьё и включил телефон. Пропущенный вызов. Звонила Маша Светлова. Он посмотрел на швейцарские часы «Сектор», подаренные специально для охоты близким человеком, в одну из полезных функций которых входил компас. Среди охотников часы с компасом имели популярность: не приходилось носить с собой лишний предмет.

Сейчас четыре часа пополудни. Сорок три минуты назад. Он набрал её номер.

– Звонила, Маш? Извини, телефон отключён был – я на охоте. Что нового?

– Скоро закончится, – Машиин голос в трубке без лишних слов, без криулей сказал, как есть.

Воспарившее над суетой сознание благодаря прогулке по лесу не сразу включилось. Душа пела. Обычно в таком расположении духа он на охоте шепотком, чтобы никто не услышал желал и заклинал, чтобы на него не вышел зверь. Стрелять-убивать не всегда хочется. Но страсть сильнее разума. Заклинание решало эту проблему. Может, зверь тоже чувствует нежелание? В народе же говорят: «На ловца и зверь бежит». А он сегодня не ловец.

«В следующий раз. В следующий раз».

– Как это? – спросил Андрей, постепенно понимая жёсткий смысл короткой и теперь ясной фразы.

– Боль ушла. Сегодня утром. Лицо прояснилось. Сказал: «Всё, наконец-то дождался. Выздоровел. Спать только хочется».

В трубке было слышно, как она вздохнула.

– Погулять захотел. Даже принялся было вставать. Сил нет, голова закружилась. Костыли, говорит, рядом поставьте. Надумаю, попробую ещё раз.

Андрей стоял, слушал. Вокруг стояла пока ещё зелёная осень, яркая и нетронутая природной переменой.

Маша продолжала:

– Врачи говорят: время пришло.

Голос жены звучал твёрдо.

– Семь раз за два дня вызывали скорую. Сознание терял. Ждали. Вроде всё. Нет – сердце работает. А сейчас ему лучше. Наверно, конец. Хотя действительно видно, что ему легче. Хочу с братом, Эдиком, посоветоваться насчёт священника.

– Хорошо. Надумаете – перезвоните. Я на связи, отключаться не буду. Если почувствуете – рядом… – он сделал паузу, – обязательно звоните.

Он выбрал местечко посуше и присел.

Глава VIII

В комнате повисло напряжение. Его чувствуешь. Откуда оно берётся? Ну болеет человек, слабый, безвольный. Он скорее не понимает, чем понимает, что происходит. А сила мысли уходящего сознания и жизни вокруг нарастает и сгущает атмосферу. Давит невидимыми тисками. Конечно, не причиняет вреда, никаким образом не влияет на разум, но воздействием сильна. Что тут скажешь? И, может, раз, может, чаще, в истории уходящего из жизни человека всё-таки происходит такое, что на кого-нибудь да подействует эта отвращающая и неприятная обстановка. И примет человек решение, под нагрузкой, под тягостным этим чувством, под давлением определённым. И никто не скажет, какого свойства это явление, положительного или отрицательного, позитивного или негативного, благородного или мерзкого.

Когда выходишь из этого помещения на свежий воздух, первая мысль, которая возникает: «Как тяжело. Что это было?» И это остаётся в памяти каким-то сумраком, особенным запахом, тягостным чувством вины и свободы. Скорой свободы.

К постели Семёна Светлова подошли его брат Эдик и компаньон Тарас.

Поодаль остался стоять малознакомый человек. Он пересекался несколько раз с Семёном. Его лицо, словно фотография в паспорте. Вроде всё хорошо, но когда смотришь на него, всегда им недоволен. Ещё хуже оттого, что любоваться на него придётся долгие годы, если не подвернётся случай поменять паспорт. Со следующим история повторится. На лице этого человека было удивление, и может, через несколько минут удивления бы прошло и от него не осталось и следа, но на нём, как сургучная печать, застыло потрясение, пришедшее из глубины души.

Теперь этот случайный знакомый, в принципе порядочный человек, стоял и наблюдал, как заканчивается жизнь постореннего ему человека, о котором сначала много слышал, потом видел, затем сталкивался, совершая взаимовыгодные бизнес-сделки. Мир бизнеса тесен и непредсказуем. В душе он радовался, что его избавили от необходимости вести хоть какие-то разговоры с больным. Неоднократно он ловил себя на мысли, что, без сомнения, в случае необходимости выручил бы деньгами, но постарался бы избежать этого. Он понимал, что выгода в любом случае очевидна и без прибыли он не останется.

Тарас сидел на краешке кресла и волнуясь, словно потерянный ребёнок, разъяснял положение компании. Смотрел он прямо перед собой, иногда посматривая на больного, желая понять, правильно ли воспринимается преподносимая им информация.

– Семён, ситуация безысходная. Нужны ещё деньги, можно попытаться спасти положение, – он сплёл кисти рук перед собой и крепко сжал их, оставив в таком положении. – Тогда всё останется по нулям. Мы продолжаем закупать, увеличивая объёмы поставки. Немцы соглашаются вернуть деньги, которые мы затрачиваем на покупку. Но деньги, как раньше, вперёд не дают.

Семён слушал отрешённо, но когда речь заходила о будущем, взгляд взор прояснялся. Значит, понимал о чём речь.

Тарас продолжал:

– Германия проваливает нас в цене. Ситуация сложная. На бирже цена падает.

– Что предлагаешь?

Семёну, по всей видимости, трудно было запомнить всё сказанное. Он держал в уме только ключевые моменты и, руководствуясь интуицией, старался делать вид, что понимает, о чём речь. Но слова, все слова пролетали мимо, как дым. Он не мог уловить их суть, они улетучивались. Только по лицу можно было понять, что он участвует в этом разговоре.

Тарас говорил как по писаному. Он говорил дребезжащим голосом, с присвистом, шепелявил, проглатывал окончания, словно сгусток слюны мешал ему ворочать языком.

– Вот человек даёт деньги. Мы продолжаем работать. Сохраняем бизнес. В данный момент просветов к улучшению нет. Но взамен этот человек просит ввести его в наш бизнес. Человек порядочный, знаю его много лет. Документы готовы, нужна твоя подпись.

Он Глядя на Тараса можно было подумать, что кроме них двоих в комнате никого нет. Он не замечал присутствующих или не хотел замечать, а может, просто игнорировал. По его мнению, в комнате был только он. Но знал об этом тоже только он. Спасение компании требовало решительных шагов. Дело превыше всего, и его надо сдвинуть с места. А потом уже, исходя из видимого результата, думать, что предпринимать далее.

Семён, поняв суть его разъяснений, по своему обыкновению сказал безразлично:

– Взаймы нельзя попросить? В долг? – и добавил, пытаясь показать, что он владеет ситуацией: – Риск велик.

Тарас возразил, мягко успокаивая его:

– Нет никакого риска.

Затем, словно не понимая, спросил:

– Объясни, что за риск?!

– Риск у меня: я перестаю быть единоличным владельцем.

Тарас всё понял и, как опытный аналитик, незаинтересованное лицо, подвёл итог:

– Верное решение для спасения. Я так считаю.

– Ладно. Сколько лет? – Рассуждал Семён. – Шесть лет знакомы. Вместе в бизнесе.

Задумался. Математика была любимым предметом, ему всегда нравилось высчитывать:

– Два года почти, – он посчитал ещё тщательней и остался доволен подсчётами, после чего произнёс: – Один год, – призадумался, —девять месяцев, так, двести семьдесят три плюс двадцать восемь дней. Ладно, я тебе верю.

Он обратился к брату.

– Читал новый устав? Я сейчас не очень хорошо себя чувствую. Сосредоточиться не могу. Распишусь. Но и тебе доверяю, что там всё нормально. Помню, ты говорил, что Тарасу можно верить. Прочти всё равно!

Он протянул руку за ручкой. Показал в сторону Тараса:

– Знаю, ты порядочный. Умеешь поступать безошибочно, хоть я и не согласен в этом с тобой. Но сейчас так можно. Давай скорее. Устал очень.

В разговор вмешалась Маша, показавшись в проёме двери:

– Может, мне прочесть? Пробегусь мельком.

Эдик на удивление бурно отреагировал на вмешательство Маши в мужской разговор.

– Маш, ты куда лезешь? Что, мы без тебя не разберёмся?

Семён важно, считая, что её поступок оскорбляет чувство его собственного достоинства отрезал:

– Марь, отвали. Твоё место не здесь. Не мешай нам работать.

Тарас поспешил заверить её:

– Маш, всё нормально. Ты же меня знаешь. Торопиться надо. Выйду от вас, сразу в Германию вышлю подтверждение. Иначе сегодня ночью контракт разорвут. Завтра в офис приезжай, прочтёшь.

– Так если подпись уже поставлена, что толку с того?

Тарас развёл руками от негодования:

– Перестань. Всегда переделать можно.

Маша громко высказала надуманные свои предположения. Они пришли ей в голову, пока она сидела пришипившись, как мышь, в соседней комнате с открытыми настежь дверьми, чтобы слышать.

– Так вы немцам согласие дайте и продолжайте работать. Новый учредитель-то при чём? Спешка ваша непонятна. И документы нового устава, сто двадцать листов, уже готовы. Заранее словно заготовили. Не верю вам. С подвохом вы сюда пришли.

– Выйди, – строго процедил муж.

Она растерялась.

«Хотела как лучше. На сторону мужа встала, чтобы ему посодействовать. Всё в его интересах».

– Выйди. Непонятно? – повторил он.

Она послушно вышла.

Во время этого инцидента все молчали.

– Она дело говорит. Вы ей тоже прочесть дайте, – С беспокойством попросил Семён.

Он провёл взглядом по лицам окружающих. Его просьба вызвала явное недовольство. Его недоверие к ним, озвученное так запросто, без всяких церемоний, произвело огромное впечатление. Он понял это и ускорил процесс подписывания бумаг.

Тарас и Эдик разом оживились и, перебивая друг друга, затараторили, развеивая сомнения и предубеждения, посеянные Машей.

– Семён, как можно? – серьёзно отчеканил Тарас и осуждающе помотал головой. – Ты плохо обо мне думаешь, – его глаза испытующе смотрели на Семёна. – Дело твоё, конечно. Тебе лучше знать, – он не сводил с друга глаз.

– Я же твой брат, а ты сомневаешься. Завтра же пусть приходит и читает. Нельзя так, правда, Тарас – сказал Эдик и льстиво подластился к нему.

Тот не замечал его. Эдик, глядя на родного брата, продолжал:

– Он же компаньон. Хочет как лучше.

Все замолчали. Неловкую тишину прервал Тарас:

– Она хоть в решении вопросов пускай участие принимает. Ты только скажи. Мы же не против.

Он обернулся и громко крикнул в дверной проём, надеясь, что жена Семёна должна услышать:

– Слышишь, Маш?

Но Семён тихим голосом остановил его:

– Потом. Видно будет.

Друзья попрощались. Перед самым уходом Тарасу на ухо что-то сказал до этого всё время молчавший общий знакомый. Тарас вернулся к комнату и громко задал вопрос, адресованный непонятно кому и в то же время всем, а именно Маше и Семёну.

– Вам, может, надо чего? Вы скажите, не стесняйтесь.

На эти слова в коридор из другой комнаты вышла Маша. Она смотрела поочерёдно то на Тараса, то на Семёна и ждала, что скажет муж, а он гордо отказался.

– Всё есть, не видишь?

Но Тарас на всякий случай ещё раз предложил:

– Свои люди как никак. Близкие, можно сказать. Нам не безразлично. Говорите. С нас не убудет – с этими словами он обернулся на товарищей в поисках поддержки.

Эдик закивал:

– Как же! Никаких разговоров не может быть. Это святое.

Общий знакомый стоял всё с тем же ошеломлённым лицом.

«Пипец», – думал он о Семёне и обо всём, что видел и слышал. «Не дай бог»!

«Тарас. Позвонит раз в неделю, спросит на отъе… бис, как дела, и поминай, как звали. Пришёл с пустыми руками к другу. Для видимости хоть бы захватил чего-нибудь. А тут всей шантрапой привалили. Привёл, шельма, себе подобных. Прости… господи, меня понесло. Может, люди хорошие! Нет, нельзя плохо думать о людях».

Дверь за ними закрылась. На душе стало спокойно.

Глава IX

Андрей Философ всё ещё сидел на бугре возле дороги, образованном когда-то в советское время проезжавшими здесь лесовозами. Теперь земля на возвышенности была сухой, влагой не пропитывалась. Мягкая, покрытая густой травой почва, служила удобным местом для перекуров. Андрей налил из термоса клюквенного горячего морса и по глотку отпивал. Мысли улетели в то время, когда никто и не подразумевал, что Семёну выпадет такая участь. Отрывочные воспоминания, как пазлы, составлялись в общую картину их взаимоотношений.

Через полчаса Андрею позвонил Эдик Светлов. Андрей, взглянув на номер, ответил не сразу. Уставился на экран и к той картине добавил и Эдика, родного брата Семёна. Какое место в их отношениях занимал этот человек? Он окрестил его «этот человек» и подобрать более нужное и правильное слово, чтобы определить его жизненную позицию, не счёл необходимым. На ум пришло, что в их с Семёном отношениях никакой роли Эдику отведено не было. Прозвище ему бы дать – подвох. Самый настоящий подвох! Андрей приложил телефон к уху:

– Слушаю.

– Не отвлекаю? Я на две минуты, – надрывный голос прерывался всхлипываниями.

– Говори.

Андрей усомнился в тех мыслях и том значении, которые он придал этому, (всё-таки) человеку. Другого слова опять не пришло.

– Андрюх, посоветоваться надо. Насчёт священника. У тебя ведь есть знакомые. Как делается, даже не знаю.

– Никак не делается, – спокойно ответил Андрей.– Приезжает и всё встаёт на свои места.

Он посмотрел на молодую берёзу и вскинул голову к небу. Чистому и безоблачному. Голубому и ясному. «Хорошая погода какая! Надо в такой день думать об этом?»

– Считаете, пора?

– Ну. Ну да.

– Ладненько, – Андрей закрыл глаза и глубоко вздохнул, – я позвоню.

– Переживаю. Священник приедет, а Семён-то как воспримет? В кино видел и только. Боюсь.

– Чего? – удивился Андрей

– Семён всё поймёт, разозлится.

– Не разозлится. Скажите – я велел. Святой отец якобы о его здоровье пришёл помолиться. Если спросит.

– Всё равно страшно.

– Бояться надо, чтобы успеть покаяться ему дать. На этот раз поздно не будет. В отличие от него мы не опоздаем! Эдик, – он сделал паузу, – страшно, если не успеем. Сейчас от нас зависит, не от него. Звоню – ждите.

Он отключился. Голос Эдика слегка смутил его.

«Переживания о брате очистили его душу и разум».

Андрей закурил. Взял в ладонь пучок зелёной травы. Сжал и вырвал её.

«Интересная мысль. Похоже, скорбь людская делает человека чище, а помыслы благородней. Под гнётом переживаемой трагедии из сущности человека выдавливается всякая нечисть. Это можно использовать в воспитательных целях. А можно, – он усмехнулся пришедшей на ум идее, —можно и в своих целях. Человек расслаблен и безволен. Готов довериться. Прояви к нему благодушие. Он потечёт. В этом состоянии будет готов слушать, подчиняться и жертвовать последним в твою пользу. А когда придёт в себя? Н-да. Будет поздно. Падок этот Эдик. Человек! Одним словом – человек! Падки люди на всякие переменчивости. Все вокруг. И беды с людьми оттого. Навоображают невесть чего».

Андрей снял сапоги и вытянул ноги: пусть подышат. Разгорячённые ступни обдало приятным ветерком. Достал из сапог стельки и кинул на метр от себя подсушить. Прикинул, откуда ветер, и направил сапоги голенищами в ту сторону.

«В такой день сидеть бы вот так. Да! И не вставать, пока не устанешь от долгого сидения».

Он мечтал о том, что уже случилось, как о несостоявшемся событии.

«Не наглядеться, не надышаться. Бывают дни: устал – сил нет, а радость и удовольствие во всём теле, в каждом пальце, в каждом ноготке и волоске. В каждом помысле и взгляде. Ресницы и те от радости иначе хлопают. Голова кружится от бессилия и счастья».

Поглядывая на телефон, Андрей оттягивал момент предстоящего разговора.

«Всё, пора. Как хорошо жить-то! Как хорошо! Сижу беззаботный – и ничего мне не надо, – он отогнал все до одной мысли прочь и застыл в состоянии блаженства. – Одну минуту! Где такую после выловишь?»

После такого открываешь глаза и смотришь на мир по-новому. Иные ценности перестали существовать, а кое-какие только появляются.

Кнопки на телефоне на фоне тишины пикали противно и раздражающе.

– Отец Андрей, здравствуй! Моё почтение тебе и близким твоим.

Голос в трубке мелодичным басом отца Андрея обрадованно произнёс.

– Андрей! Рад слышать. Мир дому твоему, – и шутя добавил: – Не замыслил ли побег от грешной жизни своей? Жду не дождусь.

– Нет, что ты! Мне очень нравится моя борьба с искушением. Я ведь грешу не ради удовольствия, а чтобы знать, от чего впредь предстоит отказываться. Духовная забота о примерном сыне разве стоит того, чтобы редкий раз наставить такого, как я, пребывающего в сомнении на беспутной дороге.

Он изменил тон:

– Отец Андрей, я по серьёзному делу, не о здоровье справиться.

– Да, Андрей, – тот сразу уловил перемену в голосе и посерьёзнел, – слушаю.

– Другу моему недолго жить осталось, прими покаяние за жизнь его. Не он, так мы хоть спокойны будем.

Отец Андрей поспешил ответить:

– Я не в городе. Отца Игоря попрошу, он исповедует, дам твой телефон, он через минуту перезвонит. Потом отзвонится, расскажет, как прошло. Говори адрес.

Глава X

Стремительным шагом отец Игорь направился в комнату больного куда жестами показали его жена и брат. Встал, словно огромная глыба, посреди комнаты, как покрывалом, окутал больного чистым, душевно-искренним взглядом.

Почувствовав за спиной движение, не оглядываясь строго сказал:

– Выйдите все.

Семён смотрел и не понимал, что происходит.

Мать Семёна удивлённо попятилась. Впервые в жизни она столкнулась с подобным. Маша и Эдик послушались и кротко покинули комнату. Детей: маленького Даню и взрослую дочь – занимало одинаковое любопытство.

С улицы в квартиру зашёл Денис, тот самый доктор-хирург, оперировавший Семёну мениск, и наткнулся на постороннего человека. Увидев человека в рясе, он растерялся. Дико было навещать друга в момент его последней исповеди.

Отец Игорь дождался, когда все покинули комнату, после чего огляделся и взял стул. Два кресла для гостей он счёл неудобными для своей миссии. Подставил стул к ногам лежащего Семёна и заглянул ему в лицо.

Семён про себя отметил, что батюшка расположился так, что от его взгляда никуда не деться, если только отвернуться умышленно или закрыть глаза. Святой отец был повсюду. Семён попробовал. Но даже с закрытыми глазами он чувствовал присутствие и близость гостя, который точно пришёл по его душу. Такая мысль промелькнула у него: «По мою душу». Он зациклился на этом: «По мою душу, по мою душу. А с чем это связано. С чем?» Слабость и изнурённое состояние отказали ему в развитии дальнейшей логической цепочки. Он устал и не мог понять связи между ним и пришедшим, а теперь уже сидящим перед ним батюшкой.

– Ты зачем пришёл?

– Здра-а-вствуй, сын мой, – не подавая вида, нараспев поздоровался отец Игорь и душевным тоном, каким жалеют раненое животное, добавил:

– По твою душу. Спасти, милый, её. Спаси сам её. А я Спасителя нашего умолять буду.

То ли от упрямства, то ли от негодования, Семён как будто проснулся и воззвал к батюшке:

– Рано ещё спасать. Если хочешь что сказать – говори. А мне нечего. Не думай – выкарабкаюсь. Не по делу пришёл.

Отец Игорь со спокойствием и невозмутимостью пропустил мимо своего сознания брошенные в первом порыве слова.

– Да, Семён, да. Я посижу возле тебя и пойду. А если надумаешь вдруг сказать – говори. Не воспретит Господь наш Всевышний да никому, и самому усомнившемуся в нём, в последнем желаниие своём, ибо слово оно.

– Веришь мне, батюшка, честной отец, что встану я? Скажи, веришь?

– Я не о немощи пришёл твоей беседовать. О болезнях врачи заботятся. Меня больше беспокоит душевное состояние твоё. Да ниспошлёт Господь дух кротости и терпения на тебя. Не жалует он себе погибели, лишь разум возмущённый бредит в нём.

Слова отца Игоря звучали тихо и настойчиво.

Семён пытался возражать ему, но потом успокоился и молча ждал.

«Ничего страшного не произойдёт, если о нём помолится ещё один человек». Так он думал. Но сказал следующее:

– Нет, батюшка, рано панихиду петь. Я к тебе в гости заеду, вот увидишь.

Слова отца Игоря были слышны в соседних комнатах и западали в души всех, кто слышал его молитву.

– Пройдут заблуждения. И внемлет душа словам разума. И мощь бесов уляжется.

– Эх, не веришь, что выкарабкаюсь. Назло вам выкарабкаюсь. О чём с тобой говорить? Молись, молись тогда!

– Прости его, Господи! И днесь и присно и навеки!

Вставши, отец Игорь поднял глаза и наложил крестное знамение на себя, на больного и на комнату.

Глава XI

На закате дня воздух сгустился. Полевые и лесные запахи за целый день запеклись на солнце, и превратились из свежих, цветущих и благоухающих ароматов в тяжёлые и плотные приторные сгустки. Даже лёгкий ветер не сразу разогнал бы устоявшийся запах.

Мелкий березняк растянулся на две-три сотни метров вдоль края леса. Молодая берёзовая поросль росла, как трава. Посреди неё выделялся вспаханный ровный участок засеянного овсом поля. Таким поле казалось издали. При близком же рассмотрении оно вовсе не было ровным и таким уж густо засеянным, будто старческую, с редкими волосами голову старательно вычёсывали и вычёсывали, покуда на ней не остались самые крепкие волосы. Тут и там по полю зияли проплешины голой, иссушенной земли.

Солнце садилось. Небо багровело словно залитое кровавым месивом после побоища.

С лабаза Андрей в оптику рассматривал в поле кабана, который появился ещё до заката. Виден был только его хребет. Он останавливался, и в зелёной ниве овса показывалось его рыло. Принюхиваясь, он воротил морду то в одну, то в другую сторону. Пятак секача суетливо шевелился. Не обнаружив серьёзной опасности, кабан продолжал кормиться. Затем снова вскидывал голову. Теперь уже не двигаясь, шевелил ушами, как локаторами. При малейшем подозрении, ведомом только ему, кабан напрягал уши и прислушивался. Убедившись в безопасности, опять же относительной, возвращался к еде.

Андрей, пристально наблюдая за этим, подметил: кабаны не забывают об опасности при поглощении пищи. Они не смакуют пищу, как люди. Возможно, даже ухватив упругим рылом лакомый кусок корешка или ощипывая колосок с крупными зёрнами, они думают обо одном: об опасности с любой стороны, в любом, самом непредсказуемом виде.

Иногда высокая зелёная нива совсем скрывала животное из видимости. Тогда время замирало в ожидани: появится или с концами сгинул. Всё, ушёл! Мысли крутились вокруг одного желания: «Сейчас вернётся, должен появиться! Нет, не может быть, чтобы совсем. Он здесь. Да. Только где же?» Гадать было приятно, но бессмысленно. Но надо быть начеку.

Через минуту, может, пять, десять (на охоте и полчаса, как минута) в десяти метрах от того места, где зверь пропал из вида, со скоростью моргнувшей ресницы (вроде и взгляд не поймал) как будто картина на поле на миг изменилась, то ли точкой, то ли крапинкой, замеченной боковым зрением. Такое бывает от долгого смотрения, когда ждёшь и навязчивая мысль создаёт галлюцинацию. Нет! Таки снова нарисовалась долгожданная спина. Бурая, словно плавающая по зелёному овсяному полю.

Сердце Андрея колотилось. Казалось, оно взорвётся от восторга. Оно раздувалось, как шар. В тот момент, когда казалось, что оно вот-вот лопнет, от него отступала нахлынувшая волна. При необходимости хорошего прицела такое волнение могло сыграть злую шутку с охотником.

Виски покрылись каплями пота. Стёртые наспех ладонью, они попадали в глаза, резали и едко раздирали их, словно кислота. Спустя, две струйки уже щекотали кожу лица. Затекая в глаза и стёртые наспех ладонью, следующие капли резали и едко раздирали их, как брызнувшей кислотой.

Смягчающая резинка на оптике, примыкавшая к глазу, через пару секунд уже хлюпала, а стекло запотевало, так быстро собиралась на нём влага. Убрав палец со спускового крючка, Андрей поправил карабин, положил его для удобства на бок на перекладину в смотровом окне и принялся, не прицеливаясь, попросту разглядывать зверя в оптику. Около часа длился репортах из мира животных.

Раздался выстрел. Кабан тотчас исчез. Ранен – не ранен. Чпок. Был – не был. Характерного (по словам заслуживающих доверия охотников) звука пули, угодившей точно по месту, и сразившей кабана наповал, он не слышал. Сомневаясь, подумал: «Может, никогда не услышу». Охотничий стаж у него был небольшой, а эта, как он понял, особенность организма или слуха слышать или не слышать была индивидуальна. Отставив палку (охотники называют так ружьё или карабин) и забыв об осторожности, Андрей стремительно рванул по лестнице с шестиметровой высоты вниз – на поле. Громыхая по иссушенному зноем полю охотничьими бахилами, Андрей бежал к тому месту, где, по его мнению, должен лежать убитый секач. На ходу он доставал телефон, чтобы сообщить егерю об удачном выстреле, в чём не сомневался.

– Готов! Лежит, секачина.

– Сиди на месте. Запомни расположение на поле, где лежит. Собаки нужны?

– Нет. Нет! Какие собаки? Я уверен – лежит.

– Лады. Сейчас буду.

Егерь подъехал быстро.

Андрей вспомнил о наставлениях и следовал им. Он снова вскарабкался на лабазную лестницу, но внутрь не полез. Вся одежда взмокла на нём. А там, внутри, уже не хватило бы воздуха. Он решил дожидаться егеря в трёх метрах над землёй, на лестнице, по которой забираются на лабаз.

Охотнику всегда мерещится, что дикие звери выслеживают человека с ружьём и могут к нему подбежать и закусать до смерти. Почему-то дикие звери представляются в виде разъярённой стаи, смахивающей на собачью. А главный среди них – лесной хищник – очень похож на огромного волкодава, только видится кабаном, лосем или волком, рычащим и оскалившимся. По всей видимости, тем зверем, на которого и захотел поднять оружие охотник.

Уазик «Буханка» вынырнул из мелятника внезапно и бесшумно. До него метров пятьдесят, может меньше, может, чуть больше, но всё происходило, как в немом фильме. Егерь вышел из машины и, не прикрывая дверцу, чтобы не создавать лишний шум, двинул по полю.

Он шёл неспеша, высматривая следы и пытаясь среди них разглядеть свежие. Андрей знал, насколько обманчива такая медленная походка. Два к одному, если он не будет торопиться. Во время зимней облавы на волка он не раз видел, как егеря наматывали по пятьдесят километров за день, лишь по нескольку раз во время перекура переодеваясь в сухое. Столько потов сойдёт, захочешь – не сгонишь! А попробовать, как они, так не пройдёт и двух часов, немочь скуёт, и шагу не шагнёшь.

Егерь знаками велел указать, куда ему следует направиться в поле. Андрей показал. Дойдя до места и потоптавшись, внимательно осмотревшись, он несколько раз переспрашивал: «Здесь ли?» При том всякий раз смещался на несколько метров. Андрей настырно возвращал к тому месту, которое он показал ему в первый раз. Каждый раз егерь, получив положительный ответ, разочаровывался. Андрей не сдержался и закричал в нетерпении, тем самым подгоняя свой успех:

– Что там? – внешне он оставался спокоен.

– Нет никого, – голосом раздражённого и обманутого напрасно человека отмахнулся егерь. – Промахнулся, может? – привычно засомневался он, уверенный в своём вопросе, чем вызвал досаду у неподвижно сидевшего на лестнице Андрея, внутри которого кровь клокотала, как перед экзаменом.

Обойдя метр за метром и не найдя ни малейшего подтверждения, егерь позвал:

– Подь сюда, – и подвёл итог: – Промахнулся.

Сломя голову Андрей, сомневаясь в словах егеря, бросился к тому месту, где по расчётам должен лежать подстреленный зверь. Подбежал и как будто, даже не знал, чего искал. Он не мог найти ни капелюшечки крови, ни даже намёка на неё. Очевидно было, по всем признакам, что пуля прошла мимо.

– Оттуда пришёл, – Андрей равнодушно ткнул в ту сторону, откуда, как он помнил, заходил кабан. И заходил-то несколько раз, не решаясь сначала, потом возвращаясь несколько раз.

Всем этим и поделился Андрей с егерем. Уж коли проззявил, то хоть рассказать, что видел, не проспал.

Дойдя до того участка на краю поля, где лес примыкал плотнее всего, а многометровый кустарник служил соединительной перемычкой, егерь отшатнулся и повернул обратно и вернулся на поле.

– Андрюх! – позвал он.

Тот направился к нему.

– Закуривай. Собаку надо.

– Не понимаю, почему, – сказал Андрей, но всё-таки обрадовался, потому как понял: егерь распознал где-то следы раненого зверя.

– Пойдём покажу.

Они подходили к тому самому кустарнику, и егерь показал на нём едва заметные кровоточины. Через пять-шесть метров на мелкорослой ели в небольшом елошнике показал ещё.

– Подранок. Без собак не найти. Лишку только набегаешься.

Андрей достал сигарету и крутнул колёсико «Крикета». Егерь обернулся и внимательно его оглядел.

– А где карабин?

– Где? – переспросил Андрей. – На лабазе оставил. А где ему быть? Что с тяжестью таскаться?

Руки егеря заходили ходуном. Он обшарил себя, но не нашёл того, что искал.

– А нож есть?

– Да на лабазе всё. Там полный арсенал! – воскликнул Андрей, не понимая, к чему клонит следопыт.

Только сказал, как тут же догадался: нельзя на охоте выпускать из рук оружия ни при каких обстоятельствах.

Егеря лихорадочно затрясло. Андрей понимал, что именно он явился причиной.

– Сань, пойду схожу.

– Ладно, брось.

Он достал телефон и позвонил напарнику.

– Жор-р-р, – протянул он имя напарника, – вези Кубаря. Подранок. Точно-точно. Кровью забрызгано кругом. Хорошо, хорошо, что так. Сильно подранен, так ляжет. Поистечёт на лёжке – так и не встанет боле. Ладненько. Ждём.

Он сунул телефон в карман. Достал ещё сигарету. Руки тряслись.

– Пойдём. Дале отойдём.

Он двинулся от края леса в открытое поле, уводя Андрея за собой.

– Ты посматривай, он раненый притаиться могёт. Рылом враз подцепит. Отомстит последний раз в жизни. В них заложено напоследок. Не как у людей – те стерпят.

– Неужели так серьёзно всё? – Андрей явно недооценивал сложившуюся ситуацию.

– А то. Ну ты смотри, больше так не делай. Ножа и того не взял. Голыми руками отбиваться станешь, коль налетит. Да, Андрюха… Пронёс ты на этот раз! Верно, впопыхах. «Лежит, секачина»! – с насмешкой передразнил он словами Андрея. – Вот и лежит. Я сперва подумал, что промахнулся. Ладно, похоже прицепил. Вот тебе охотник!

Привезли Кубаря, умную привязчивую по зверю собаку.

Выпущенная на волю собака со всей прыти бросилась из машины бегом по полю. Изрытая и натоптанная следами земля не интересовала прочуявшего свежие запахи Кубаря. Опрометью он кинулся туда, к кустам, где Санька, егерь, обнаружил кровяные меты. Буквально мгновение – и Кубарь громко и пронзительно забрешил. Когда охотники направились к нему, лай уже звенел хрипотой на весь лес. Пятнадцать метров отделяло кабана от егеря и Андрюхи, обсуждавших возможную опасность.

Секач был мёртв. С места, где его настигла пуля, он убежал по инерции и лёг навсегда под красивой ёлкой, распустившей свой зелёный подол почти до земли и хорошо прикрывшей уснувшего отважного зверя.

Зверь был ранен в сердце. Опытные охотники говорят, что выстрел при попадание в сердце часто не останавливает зверя тут же. Пятьдесят или сто последних метров на своём пути, которые он проделывает, прежде чем споткнуться в бессилии, представляют угрозу всему живому на его последнем пути.

Глава XII

Наступила полночь. Андрей продолжал сидеть на лабазе. Лабаз – некое сооружение на дереве или стоящее отдельно в виде вышки. На языке охотников оно ещё называется сучком. В ночных сумерках верхушки деревьев в безветренном лесу виделись приставной картинкой с заострённым верхним краем.

С наступлением сумерек проснулся и приходил в себя. Выпил чашку зелёного чая. Он всматривался во тьму, и ему то и дело мерещилось, что по полю, кто-то перемещается: может, сойка, может, тетерев, которых он проглядел. Где-то вдали загулюнил козодой.

Стараясь не шуметь, он поменял дневную оптику на прицел ночного видения, замер и молча выжидал. Каждые десять минут он, то ли от нетерпения, то ли по наитию, подносил прицел к глазам и всматривался в темноту.

Наконец он услышал: где-то вдувался воздух. Звук был такой, словно его выпускали из огромных мехов в кузнице. Волнение овладело Андреем. Он застыл, вслушиваясь. Послышался громкий топот. Следом со всех сторон раздалось хрюканье.

Он тихо взял приставленный к стене карабин, просунул его в вырубленное окно лабаза, осторожно приложился к прохладной резинке окуляра. В ночнике шевелилось много тёмных пятен. Андрей выбирал пятно помельче.

Завибрировал телефон. Казалось, задребезжало всё вокруг, особенно лавочка, от которой звук эхом отзовётся в столбах и проникнет в поле. И кабаны непременно разбегутся. Андрей ждал, когда животные прочуют его, но стадо кабанов разбежалось по полю кормиться. Он протянул руку к телефону. На экране высвечивался незнакомый номер.

– Да, – сухо спросил он, продолжая смотреть в ночник (так охотники называют прибор ночного видения).

Только он ответил, как на поле тут же громко фыркнули кабаны. В прицеле: по полю, как горох, рассыпались чёрные точки. Вмиг в ночнике стало тихо и пусто. Андрей поводил прицелом вправо и влево: без изменений. На поле никого не было.

– Здравствуйте! Андрей?

– Да-да. Слушаю, – уже нормальным голосом подтвердил он.

– Отец Игорь. Здравствуйте, – застенчивым голосом поздоровался с ним отец Игорь.

«Интересно, что он подумает, если я скажу ему, что он своим звонком сорвал охоту, не дал загубить очередную душу? Надо после отцу Андрею рассказать», – промелькнуло у него в голове.

– Да, отец Игорь.

– Я от вашего друга, – напомнил он.

– Хорошо. Я понял, – Андрей понял сразу, но не торопился и готовился выслушать его.

– Очень странный человек.

Отец Игорь думал, что бы такое сказать, чтобы не обидеть человека. Но Андрей, не возражая ему, согласился:

– Я знаю. Последние два года особенно. Не стесняйся, отец Игорь. Говори как есть. Что с ним? Понимал хоть – о чём речь.

– Я по порядку.

Он явно волновался, пытаясь воспроизвести события встречи с Семёном.

Семён спросил у меня, зачем я пришёл. Говорю: «Могу уйти». «Да нет, – говорит: – останься, если сказать что-то хочешь. Мало ли что может случиться». Спрашиваю осторожно: «Исповедаться не желаешь?» Смотрит с удивлением, взгляд как бы отсутствующий, но понимающий, иначе не спросил бы: «Ты за этим пришёл?» «Да, отвечаю». А он мне: « Рано ещё. С ума сошёл, что ли?» Я ему: «Болезнь тяжёлая. Душу отведи, если плохо. Тяжесть сними с неё». Он ни в какую: «Нет, батюшка, в Бога верю, тебе нет. Посмотришь, я ещё выкарабкаюсь».

Он замолчал. Потом сказал с сожалением:

– Слово-то как он это выговорил: «Назло вам выкарабкаюсь». «Какое же зло нам? Мы только радости преисполнены будем». «Не врите, – возразил мне. – Хочешь сказать – говори. Говори и уходи».

Отец Игорь вздохнул:

– Своенравный. Без духовного воспитания. Грешный человек. Всё что мог, я сделал. Ты бы простился с ним. Скоро уже.

– Спасибо, отец Игорь. Дай бог тебе здоровья.

– Взаимно. Взаимно. Спасибо.

Во время разговора Андрея со священником Андрей слышал, как, отрывисто пикая, пробивался гудок входящего вызова. Попрощавшись со священником, он переключился на него. Телефон продолжал звонить. Андрей прочёл на экране: Маш. Светлова.

«Похоже, срочно! Припозднилась. Вот выпало на её долю. Не позавидуешь».

Он смотрел в смотровое окошечко лабаза. Глаза уже привыкли к темноте, но он ничего не различал. Прильнув ближе к отверстию, поднял глаза вверх, к небу. Вдали, на трудно различимом расстоянии, вырисовывались верхушки деревьев. На ум пришли чьи-то строки: «Тьма заглядывает в очи, что с тобой – не разберёшь. Разглядеть уж нету мочи в тех годах прожитых – ложь».

Торопливый тон Марии прозвучал в темноте коротко и ясно, как сигнал бедствия.

– Андрей, приезжай.

«Вот, – пробежало в голове, – и подвели итоги. Похоже, случилось, а может… Может».

И это «может» в мыслях закружило во всевозможных вариантах. Андрей пожелал, конечно (он никогда не признался бы в этом вслух), чтобы друг умер, а он бы узнал об этом потом, спустя какое-то время. Так бы он остался в памяти вроде как живой. Ещё он не хотел видеть его перед смертью. Уже перед ожидаемой смертью. «Как это бывает? В кино-то я видел. Кто скажет, кто ответит на вопрос: зачем так устроено, что, например, я должен ехать и смотреть другу в глаза, зная, что он умрёт, а я останусь жить? Кто это придумал? Как это произойдёт? Я подойду к нему. Мы посмотрим друг на друга. И кто-то из нас скажет: „Ладно, друг, пока!“ Или: „Ну ты это, не заходи ко мне больше. Не звони. Вспоминай только. А увидимся или нет, мы этого не знаем“. Куда понесло?»

Андрею в глубине сознания стало стыдно собственных мыслей. В его голосе не было даже намёка на то, что в нём происходит надлом, зарождавший сомнение. Сомнение, что ему надо предпринимать шаги, которые он считает бессмысленными и ненужными. Но он их сделает. Не зная зачем. Есть такая условность у живых людей. Нарастала пустота и нежелание продолжать размышления на эту тему. «А ей, жене, хуже!»

Сохраняя ровность в голосе, он сказал (надо же было что-то сказать):

– Спокойно. Не торопись. По порядку.

А в голове кружило: «Не нелепо ли звучали слова?» И тут же сам себе ответил, подумав: «Ничего, не нелепость!» В такой момент всё звучит естественно и правдоподобно. Разве кто может усомниться, что человеку, стоящему у гроба, в самый этот момент может захотеть засмеяться? А если и так, то расценят, что с ним истерика началась. Тронулся. Тронулся умом. А ведь может человек подумал и что-то припомнил, даже, например, случай из жизни с покойным, когда произошло нечто смешное, такое смешное, что и надо-то только смеяться. И друг вряд ли бы его осудил за это. За то, что он вот так, вопреки устоявшемся традициям, взял и засмеялся. Да были бы вместе, и он бы, несомненно, не иначе, расхохотался. Разве это плохо – вспомнить дружеский жизненный шарж и повеселиться?

Андрей пытался сосредоточиться на разговоре, но все мысли крутились сами по себе, и ему был интересен их ход.

«Когда ещё о таком подумаешь!»

С внутренним усилием он слушал Машу.

– Священник был. Не понимаю. Семён хочет одно сказать, а говорит совсем другое. По нему видно. Как будто другой кто его языком ворочает, а не он вовсе, – и ни с того ни с сего добавила: – Приезжай.

– Да, приеду, – заверил он, – приеду.

Похоже на глупость, но он спросил:

– Считаешь, надо? Всё, прощаемся? Может, поживёт? А-а-а! Как он?

В ответе, которого он ждал, заключалось то многое, что связывало его бренность с бренностью того человека. Понимая, всё же ждал, как бы оттягивая момент. Момент тянувшихся минут, называемых жизнью. Той отсрочки, которой ему было не жалко для этого человека. Если бы она понимала, отсрочка. Он тянул и ждал. Маша произнесла более чем по-человечески, по-бытовому:

– Тогда можно не успеть.

«Вот как в игре. Ты банкрот! Для тебя всё закончилось. Люди подтвердили».

– Еду. Я понял.

Отрывочные слова, которыми выражалась действительность, Андрею показались грубыми и циничными.

«Наверно, так надо, – в мыслях возникла сиюминутная пауза: – кто же, в конце концов, знает, как надо, какими словами говорят, выражаются. Цинично – не цинично. Умирает близкий человек. Вот что цинично по отношению нас к нему или его к нам».

Он снова сосредоточился, прислушиваясь к Маше.

– Заговаривается. Проваливается не в сон, а не знай куда. Вроде в сознании, а говорит посторонние вещи. Рассудок теряется. Временами не узнаёт. Приезжай. Он тебя должен узнать. Пусть тебя узнает.

Она говорила так, будто от этого что-то зависело. И слова звучали, как последняя просьба.

– Пройдёт время, он не поймёт кто. Андрей, я, я…

Она волновалась. Горло сводило, слова прерывались.

– Хочу, чтобы он узнал тебя. Ты один, кто никогда от него ничего не хотел. Ты светлое пятно в его жизни, среди тех людей, кто его окружал.

Андрей сжал пальцами лавочку что есть силы. Захрустело. То ли сухое дерево, то ли суставы.

Как бы ему не хотелось туда ехать. Как внутренне не желал он того. Но он даже мысли не допускал, что может не поехать.

– Через три часа буду, – на всякий случай прибавив полтора часа, сказал он. – Попробую быстрей.

– Наверно, сегодня случится.

Слова прогремели неожиданно. Они встряхнули Андрея.

«Что значит сегодня? – пронеслось в голове. – Время-то к полуночи. Опять нелепый вопрос к самому себе», – подумал он, дослушивая жену друга.

– После, как священник ушёл, мы Даню к моей маме отослали. Отец Игорь настоял: «Пускай подойдёт и до свиданья папе скажет». Мы так и сделали. Тебя ждём.

Глава XIII

Андрей мчался на квадроцикле по ночному лесу. Звук подвывающего мотора, вибрация машины, кочки и ямы лесной дороги заглушали сознание, как у подвыпившего водителя.

Физические и умственные силы были, словно бы искали бури.

Мерещились глаза убитого кабана. Странные тени перебегали дорогу, но торчащие пни и выступавшие из земли, как локти и колени, корни деревьев куда-то подевались. Конусовидная труба света от фары не успевала освещать дорогу. Скорость машины и возможности водителя опережали лучи света, которые часто упирались в стену леса. Как из ниоткуда выползал поворот. Квадроцикл на секунду успокаивал свой гул и затем снова, будто получив передышку, как неугомонный бык вздрагивал, взбеленившись, с усилившимся рвением бросался вперёд.

В доме охотников никого не было. Быстро скинув с себя одежду и надев спортивный костюм, Андрей подошёл к зеркалу.

«Прилично довольно-таки. Умоюсь, намочу волосы, потрясу головой и порядок – за брутального мужчину сойду. А каким мужик должен быть на охоте? Небритый, немытый. Впавшие от нехватки воды в организме глаза и щёки. Острый подбородок и скулы. Мечта женщины, возжелавшей самца-захватчика.

Он сел в автомобиль и повернул ключ. В салоне пахло кожей и жареным мясом от надетого костюма, который впитал этот запах за пару дней висения в доме.

Пятилитровый мотор мягко взревел, набирая мощность на больших оборотах. Прошло несколько секунд, и двигатель бесшумно зашелестел.

«Не буду звонить товарищам. Тоже небось сидят на лабазах. Всматриваются, вслушиваются. По телу мурашки кишат, как вши. Кто вернётся – сам увидит, позвонит».

Машин на трассе было мало. Колёса словно прилипли к асфальту. Управлять автомобилем после квадроцикла было легко. Словно пловцу во время плавания дали снять зимнюю одежду и разрешили плыть вольным стилем. Машина была оборудована рацией дальнобойщиков. Андрей спросил:

– Ребят, кто есть в канале? Дайте обстановку на город.

Из рации незамедлительно раздалось:

– Чистенько. Далеко чистенько. Никого далеко не видел.

Нога нажала на газ. Белая фосфорическая стрелка поползла слева к двенадцатичасовой отметке, сокращая время в пути.

– Принято. Удачки, – отреагировал Андрей. – Дай Бог здоровья всем, кто в канале.

– Да. Здоровье пригодится, – услышал он снова ответ видимо скучающего в пути водителя. – Взаимно. Ближе к городу спроси на всякий.

«Как ни нажимай на педаль газа, – отметил Андрей, – а на этой машине света достаточно». Напряжение наступает часто лишь по вине непредсказуемых водителей, не привыкших думать в жизни и тем более за рулём о дороге.

Время в пути пролетело быстро. Неотвязно преследовала одна мысль: «Как надо зайти? С каким лицом? И как это будет выглядеть? Естественно или неестественно? Прощание? А не получится так, что я к нему приду ещё и ещё? Тогда как? Конечно, дилемма решится сама собой. Не стоит она моих рассуждений». Но всё равно он ничего не мог поделать с собой, и вопросы вились навязчивыми гирляндами.

Он включил радио и автоматическим поиском прослушал, что проигрывается на разных волнах.

Андрей припомнил, что чаще всего, когда события выразительны по своей трагичности, обязательно хочется слушать музыку забойную, где голос певца не голос, а голосище. Фредди Меркьюри, например.

Он попытался припомнить ещё исполнителей, но не мог. Не имея слуха, как следствие было отсутствие в памяти процесса запоминания понравившихся исполнителей и мелодий в том числе.

«Определённо, – думал он, – когда нужно срочно, нужная информация без дела находится где-то на дальних полках сознания. Завтра проснусь – всплывёт».

Заиграла ритмичная дискотечная музыка. Он увеличил громкость

«Не забыть только, если позвонят, убавить громкость».

Впрочем, при порывах ностальгии, недолгой, при перебирании определённых страниц своей жизни ему очень даже нравилась ворошить воспоминания под определённую музыку. И она всегда имелась под рукой на кассете, когда был моложе, и на диске ныне. Но слушать постоянно одну и ту же музыку, как делают другие, он не мог. Он начинал нервничать. Считал, что топчется на одном месте. Он заметил, чем полней жизнь впечатлениями, тем реже приходилось анализировать прошлые события, тем чаще он отказывался от воспоминаний, отгоняя прочь фрагменты, заставлявшие его зацикливаться. Даже большие удачи, на его взгляд, не заслуживали внимания и скорее разоряли, нежели пополняли умственный бюджет, ведя ущербную против личности политику, способствующую проигрышу.

Люди склонны жить воспоминаниями, как в неком трансе, оставаясь при этом очень довольными во время своих путешествий, подставляя себя в представляя себя в мысленных картинках снова и снова, каждый раз иного, нового, обновлённого более ярким эмоциями, твёрдыми амбициями, умудрённого знаниями и опытом. На самом деле отупение и регресс овладевают разумом, если человек поглощён возвышением в самом себе, о котором он непременно напомнит вслух окружающим. Те, кто его не знали и не знают, сочтут это вздором. Как глупо выглядят подобные вещи – знает практически каждый.

Классика – вот музыка, самый настоящий провал – не знаешь куда выведет. Необходимо контролировать себя и уметь отключаться. Без этого не постигнешь её тонкости. И вдохновенную силу. Покой во время грозы.

Глава XIV

В квартире повсюду горел свет. Двери во всех комнатах были открыты настежь. С чем это связано, Андрей не понял. Он посмотрел в освещённое пространство и увидел из прихожей сквозь холл в дальней комнате лежащего спиной к нему друга.

«Хорошо, что так! В глаза сразу не надо смотреть. Возможно, повезёт. Подойду, постою. Ведь если окажется без сознания в тот самый момент, так чудом не назовёшь».

Так надеялся Андрей, пока медленно собирался с мыслями. К нему молча подошла жена Семёна Маша. «Глаза злые. Нет, скорее недобрые. С чего бы?»

Выражение её лица тут же изменилось. Оно было уставшим и растерянным потерявшимся. Андрей сделал шаг. Она не заметила этого. Теперь на её лице появилось осознанное, прояснившееся выражение. словно она знала наперёд, что делать.

Андрей рассматривал друга внимательно, детально, запоминая всё до мелочей, все трещинки скомканной простыни, где их больше, где их меньше. Он откуда-то знал, что больным доставляет порой слишком большое неудобство сморщенное постельное бельё. Видимо, их тело гораздо восприимчивее и болезненнее ощущает всякие неровности и отклонения. На расстоянии казалось, что друг и кровать не были взаимосвязаны. Два отдельных друг от друга предмета. Никакой общности, никакой духовной или материальной нити. Чужеродность – вот что бросалось в глаза.

Маленькая головка, плечики, скорее одно, которое сверху. Нижнее сливалось со спиной. Худенькая ножка лежала внахлёст и была согнута так, словно она собой прикрывала другую, которой не было. Съехавшие набок трусы. Пустота на бёдрах и ягодицах. На месте ягодиц, ставших плоскими, как на лице школьника фингал, выделялось тёмное пятно величиной с кулак, по цвету напоминавшее варёное мясо. По центру пятна зиял свищ: отверстие, крупное, с яйцо, тёмное и отвратительное. Да! После такого о каком сексе задумаешься?

«Так вот как оно выглядит, – Андрей испугался своих мыслей. – В такую минуту и думать об этом».

Трусы и майка обычного размера выглядели, как огромный парашют. Казалось, они были сняты с другого человека. «Самые маленькие надели, и всё равно, как будто под ними нет человека. Ребёнок и тот видится полноценным существом. А он нет! В нём нет, уже не осталось ничего. Жизнь ушла. Осталась плоть. Интересно, о чём он думает? И думает ли вообще?»

В комнату Андрей заходил неуверенно. «Хорошо, – мелькнуло у него, – что снял обувь». Он не хотел нарушать тишину и ступал по полу осторожно и первый раз в их отношениях с необычным молчанием.

Семён лежал и громко, учащённо дышал. Воздух проникал в рот и выходил обратно. Не глубже. Под майкой в плечах подрагивало, словно в них работал маленький безостановочный поршень. Мать Семёна, сидевшая напротив него и пристально смотревшая ему в лицо, тронула его за плечо. Молча подняла глаза, показала, что пришёл посетитель. Семён как лежал, так и неестественно повернул голову на длинной, как у гуся, шее. Кожа натянулась на позвонках, выступающих острыми уголками.

Он смотрел, пытаясь понять кто это. Так показалось в первый миг. Андрей посчитал, что он заранее предчувствовал его визит. И сейчас просто думал, как надо себя вести с гостем в данной, такой непривычной ситуации. Семён улыбнулся страшной, вызывающей ужас улыбкой на худом, измождённом лице. Картина из документального кино с узниками концентрационного лагеря. Вместо изогнутых губ, имеющих такое множество оттенков радости и комфортного состояния, как привыкли все, – нелепый оскал.

Андрей встал. Семён поднял руку, утончённую и похожую очертаниями на большую ложку для супа. Он продолжал улыбаться. Махнул несколько раз развёрнутой ладонью, приветствуя Андрея. Под тяжестью совершённого движения он опрокинулся и повалился снова в то же положение, в котором был.

Андрей подошёл ближе. Встал у ног. Он заметил, как Семён косил глазами со странным извиняющимся выражением. Это всё, что он мог в эту минуту. Потом глаза Семёна блеснули, словно его осенило. Распростёртая на одеяле кисть, скорее даже только пальцы зашевелились в попытке сжаться и разжаться. Это всё, что мог его друг Семён Светлов.

Подошла Маша и поправила трусы. Она тоже обратила внимание на неприглядное зрелище.

Постояв недолго, Андрей вышел из комнаты. На кухне закурил. Жадно затянулся. Повторил крепкие затяжки, как бы приводя восприятие в устойчивую ровность.

Маша села рядом. Она смотрела на Андрея, дожидаясь, когда он что-нибудь скажет.

– Нелепо. Я сейчас понимаю: всё моё сознание заполонили мысли, насколько я здоров и крепок. Я жил, живу и продолжаю жить. Я есть то, что я есть. А он – нет.

– Он тебя узнал, – сбивчиво вмешалась она, – обрадовался. Сколько сил потратил на тебя. Он мать не признаёт. Никого не видит. Он жил в эту минуту. Он понял, что ты есть ты. Как ниточка последняя, ниточка жизни.

Андрей ничего не говорил, лишь смотрел в одну точку. Даже когда он переводил взгляд, казалось, что не он перевёл глаза, а напротив точка сместилась.

– Не могу. Поеду. Одному побыть надо. Пока.

Маша вслед за ним пошла его провожать, но язык Андрея отяжелел, и он не проронил ни слова.

Выйдя из подъезда в темноту, он набрал воздуха полной грудью. Подойдя к машине, остановился. Постоял. Увиденная картина стояла перед глазами.

Завёл двигатель, с места не трогался и продолжал раздумывать не понимая о чём.

Открыл форточку, после этого тронулся. Галька захрустела и добавила к мыслям свои штрихи, наполнив дополнительным смыслом увиденное.

Он поехал не сокращая путь, а, наоборот, по центральным проспектам, хорошо освещённым и не так томившим удручённое состояние. Когда Андрей выехал за город, в темноту, как в тоннель, его внутренний мир сжался в комок. Мысли перестали развиваться, а в голове, как плёнка в кино, прокручивались и прокручивались одни и те же кадры.

Раздался звонок. «Маша, кто же ещё?»

Посмотрел: она. «Маша Светлова».

– Слушаю, Маш.

– Семёна не стало.

Андрей обдумывал, что сказать. Слова куда-то запропастились.

– Соболезную, – он выдержал пауза. – Чем помочь?

– Мы были готовы к этому. А всё равно неожиданно. Внезапно. Раз – и не стало.

– Смерть всегда внезапна. Даже когда ждёшь. Сейчас пустота вокруг тебя образуется. Много пустоты.

Андрей замечал, что говорит чушь, но не знал, какие слова нужны, какие нет. Помолчал. На душе было темно, как в салоне автомобиля. Раньше такого он не замечал.

– Маш, когда не знаешь, как переключиться от мыслей и не знаешь, чем себя занять, требуется выпить. А ты поплачь. Поплачь немного. Созвонимся завтра.

В последний момент он услышал:

– Андрей. Спасибо.

Положив телефон на консоль, бездумно, как ему казалось, уставился на серую полосу дороги, утекавшую под машину. Деревья на обочине создавали иллюзию, что вот-вот шваркнут ветками ему по локтям, словно он протискивался сквозь чащу леса. Так узко и тесно ему стало.

Глава XV

Яркое солнце не грело. Ветер пронизывал тех, кто не позаботился накинуть куртку или хотя бы что-нибудь лёгкое. Каждый следующий день осени приносил всё больше и больше свежести.

– На кладбище зябко при такой погоде, – предположила немолодая женщина.

В ответ ей собеседница согласно подытожила:

– Солнце светит бескровно, не греет. Ветер разгуляется – молодым несдобровать. Глянь! Не беспокоятся о своём здоровье.

– Дело молодое. У них другие заботы, – жалеючи, снова внесла лепту первая.

К кому она проявила жалость, непонятно. К себе, забежавшей вперёд на несколько десятков лет, либо к ним, не понимающих бесполезность суеты.

Во дворе дома толпился народ. Образовывались кучки по несколько человек. Хорошо одетые, в смысле дорого, напротив, стояли уединённо и не спешили подойти и поздороваться, если вдруг и замечали знакомых. Пока процессия движется, время ещё будет.

Тарас стоял, как памятник, в образе деляги. Он выбрал место на бугорке. Суровое лицо застыло в неприступности, непривычной для тех, кто его знал. Джинсы, обтягивающая, сильно приталенная чёрная рубашка с редкой продольной полоской из люрекса. Ноги широко расставлены, руки в карманах, локти разнеслись по сторонам.

Рядом с ним, скрестив руки на груди и обхватив себя ладонями, как будто удивляясь происходящему, стоял Алексей Рязанцев. На нём была куртка, и он не думал о прохладном ветре. Ему было комфортно.

Тарас и Рязанцев негромко беседовали. Друг на друга они не смотрели, и когда кто-нибудь из них шевелил губами, могло показаться, что они по очереди произносят слова молитвы. Приличие обязывало.

– Тарас, – произнёс Алексей отчётливым тоном чуть громче, чтобы привлечь внимание собеседника, – смотри, все должники, как пчёлы на мёд.

Тарас глазами повёл в его сторону.

– Сергей – он словно спохватился и ожившим взглядом показал, куда следует обратить внимание. – В кепке, с усами. Видишь? Надо же! Тот во Владимирский карьер деньги бухнул. У Семёна много занял. Сейчас почти три года, как не отдаёт. Сначала щебёнкой отдавал. Потом тендер с этим карьером другому достался. И всё, конец.

Рязанцев с удовольствием делился информацией, о которой Тарас и не слыхивал. Ну, может, случайно слухи доходили иногда.

Медленно обводя глазами двор и тщательно всматривался в лица, Рязанцев надеялся увидеть ещё знакомых. Несколько минут назад он уже заметил знакомое лицо, но не мог припомнить, где его видел. Сейчас он отыскивал его. Пока делился новостями вспомнил, о чём поспешил поведать другу. Но потерял из вида того, о ком начал рассказывать.

– Коля, вон, краснощёкий, начал металл завозить, Семён деньги вперёд дал.

Он отыскивал его глазами и, кажется, нашёл. Тот стоял к нему спиной. Рязанцев хотел убедиться, что не ошибся, и как сомнение исчезло, закончил:

– Сразу перестал.

Он увидел ещё одного.

– А видишь того, как цапля, ноги худые, тощий. Тот старый знакомый Семёна. Ходил каждый день в офис. Что высиживал – непонятно. Спросил денег взаймы. Семён тогда с удовольствием ему дал. Сразу догадался, что больше не придёт. А его морда так надоела всем. Невпопад постоянно ляпнет ересь. Потом глядит на всех, думает, что удивил.

Те, кого перечислял Рязанцев, проявляли излишнюю суетливость, подходили, пожимали руки и что-то спрашивали у знакомых.

Потом тот, которого Рязанцев назвал Сергеем, подошёл к Тарасу. Он спокойно протянул руку для приветствия и независимо спросил:

– Ты Тарас? Компаньон Семёна Светлова?

Тарас насторожился.

– Да. А что? – сказал он, показывая интонацией, что желания обсуждать это не имеет.

Сергей достал брикет. Любой человек, даже с плохо развитой интуицией, и тот догадался бы: «С деньгами».

– Я должен. На, возьми.

Тарас взял без возражений, скорее с чувством удовлетворения, как наркоман, получивший долгожданную дозу, с той лишь разницей, что рука принимала утолщённый свёрток как должное.

– Сколько здесь? – деловито задал он вопрос, словно имел к деньгам отношение.

Вместе с тем посмотрел из-под бровей, стойко выдерживая взгляд, словно тот должен ещё что-то сказать.

– Триста тысяч-ч-ч…

Хотел было замолчать, но в произнесённом звуке не было окончания, обычно на письме выражающегося точкой, а в голосе – снижающейся интонацией и беззвучием. И уж заикнувшись, не мог остановиться:

– Сто семьдесят на девять дней подвезу.

– Ладно, я в ведомость внесу. Бухгалтеру не обязательно знать. А Маше потом скажу, – пообещал он, прикрывая свой рот свёрнутой ладонью, как увесистым замком.

– Спасибо, – странно поблагодарил Сергей.

Он не понимал, но чувствовал себя дураком. Над ним, как облачко, витало: «Я в ведомость внесу. Я в ведомость внесу». Как колышек вбивали ему в голову этими словами: «Бухгалтеру не обязательно знать». И кратко, точно подмечено в заключение: «Маше потом скажу».

В метре вокруг них всё застыло в немом ожидании.

Сергей стоял перед фактом: «Всё? Закончили? Или? Нет, решительно всё!»

Ни слова больше не сказав, он отошёл. Но груз с себя он снял, кто бы что ни говорил. Отойдя дальше, именно дальше от Тараса, он ощутил лёгкость.

Краем глаза он заметил, как после него следом подошёл ещё один незнакомец.

Тот, волнуясь, не спросил, а заявил с ходу:

– Ты компаньон? – и махнул рукой в сторону подъезда.

Тарас намёк понял.

– Да.

Тот достал небольшую стопочку денег крупными купюрами. Протянул так, словно спешил поскорей избавиться от них.

Тарас, увидев это, сразу понял. Но теперь уже не растерялся, как в первый раз.

– Сколько здесь?

– Девяносто, – робко, как перед последним судом Всевышнего, вымолвил тот.

На этот раз Тарас был любезней.

– Запишу, – он засунул деньги в карман. – Спасибо. Не забыть, – он окинул внешность стоявшего перед ним, как бы прочно его записывая в умственный блокнот своей памяти. – Ты Николай? – не зная его совершенно предположил он со слов Рязанцева, чем окончательно расположил к себе этого человека, сунувшему ему деньги.

– Да, – как перед командиром отчитался тот, – Николай Пустотин.

Он остановился, ожидая, что его спросят ещё о чём-то. Тарас же, наоборот, показал, что аудиенция окончена. Через пару минут Николай отошёл, понимая, что беседовать с ним не будут.

В стороне мялся ещё один человек – Игорь. Он искоса посматривал на Тараса и Рязанцева. Рязанцев заметил его и кивнул, приветствуя как старого знакомого. Как только отошёл Николай, он с бравым видом направился к Тарасу. Его детская важность и напыщенность служила прикрытием его комплексов.

– Деньги на Семёна собираешь? – он умышленно сделал свой голос грубоватым.

Тарас смотрел на него и ничего не говорил.

Игорь бравурно повторил запрос, что придало ему большую смешливость.

– Спрашиваю, деньги на Семёна собираешь?

Тараса это позабавило. И он спокойно отрезал с сожалением:

– Не собираю.

Тогда Игорь, подразумевая предыдущих, поинтересовался:

– А у них зачем брал?

Недовольный Тарас брякнул:

– Тебе дело какое?

Но тот, понимая, что провоцирует ситуацию, мягко соскочил.

– Не злись. Я по делу спрашиваю. Тоже дать хочу.

Эту волну Тарас поймал, не успела она и гребень приподнять.

– Сколько дать хочешь?

Игорь внутренне оценил себя зная, что Рязанцев тоже на него смотрит. А ему хотелось выглядеть поперсонистей.

– Нормально хочу дать. Двадцатку.

Слегка занервничав, Тарас посмотрел на Рязанцева и спросил Игоря:

– Ты дать хочешь? Или должен? Правильно сформируй, что сказать хочешь.

Тотчас Тарас стрельнул глазами на Рязанцева и уловил незаметное одобрение. И как гора с плеч свалилась, он успокоился, дожидаясь унизительного ответа. По крайней мере, он хотел, чтобы так и было. И перед ним выкаблучивающийся фуцин (мысленно он прозвал его так) сам себя определил в то стойло, из которого и попытался выбраться.

– Должен, – промямлил он с интонацией «Не срослось, ну и не надо!» – Были бы деньги! – Виновато присовокупил он. – Ещё. От себя тоже дал бы. Мне хорошему человеку не жалко.

Тарас с искренним отвращением обрубил:

– Я понял. Спасибо, – и на всякий случай перестраховался: – Отдай Эдику Светлову. Знаешь его?

Тот мотнул головой.

– И скажи: пусть жене Семёна вдове пятёрку даст. Я велел. Не забудь. Ладно, иди. Не до тебя.

Тот дождался, когда Эдик Светлов выйдет наскоро покурить перед выносом тела из квартиры и всунул ему деньги, повторяя всё, что велел Тарас, с математической точностью, но делая вид, что говорит от себя.

Эдик Светлов положил деньги в карман. Порыскал глазами Тараса. Наткнулся. Тарас повелительно поощрил его своим видом. Эдик извернулся, сумев издали поблагодарить его.

За ним на улицу вышла покурить Маша Светлова, вдова покойного.

Эдик покровительственно подошёл к ней, достал несколько купюр. Сосредоточенно объясняя ей что-то, не глядя на неё, пересчитал их и дал вместо пяти всего две тысячи рублей. Остальные купюры, которые несколько минут назад хотел отдать ей, положил снова в карман.

Со стороны оживлённого проспекта подошла пожилая женщина. Она добродушно смотрела на всё тусклыми глазами. Протянула Тарасу завёрнутую бумажку.

Не размышляя, не придавая этому значения, он любопытно фыркнул:

– Что это?

Женщина бережно держала в мягкой ладони неброский свёрточек с вселенской надеждой оказать им посильную помощь. Боль, жалость, ласка и нежность в её глазах выражали желание сопереживать и участвовать во всеобщей поддержке. Её слова о деньгах, о сбережениях имели значение, как последние зубы старца, которые он бережёт для самого трогательного мякишка, отчасти переживая, чтобы они не остались в нём, как в глине.

– Милок, две тысячи. Этот человек, которого хоронят, внучке с операцией помог.

Из её глаз доверительно потекли слёзы. Она хотела сказать что-то ещё, но нервы сдали. Она дождалась, когда к ней снова вернутся силы заговорить:

– В стороне не остался. Только не дал ему Бог здоровья. На-кась, отдай на него, в пользу. Чем уж могу.

– Мать. Дорогая, – Тарас бережно положил руку ей на плечо и, стараясь не разобидеть, трогательно понизив голос, посоветовал: – К жене подойди. Ей нужнее. Спасибо тебе за внимание, добрая женщина.

Рязанцев Алексей был преисполнен гордости за друга, за его умелые и нестандартные выверты с людьми. Такое часто происходит с простолюдинами. Они по собственному внутреннему убеждению становятся героями только потому, что присутствовали рядом во время происходящего события. И чуть ли не готовы приписать и себе некую долю заслуги. В обычной же жизни люди размеренные, не блещущие высокими достижениями, зачастую гордятся посредственными успехами своих детей, чему следует удивляться, по правильности рассуждения, иначе на конвейере роста личности вследствие подобных совместных заблуждений ребёнка и родителя такое чадо просто отбракуется нетрудными обстоятельствами и будет отброшено не в корзину, на переработку, что не совсем страшно, а помимо этой корзины, в хлам и отбросы. И никому не будет дела до брошенного, считай, до уничтоженного предмета.

Глава XVI

Всё утро Эдик Светлов сидел в кухне и тупо смотрел на стену. Время от времени он заходил в зал, где в гробу покоился брат. Не переменилось ли что.

Ближе к выносу в квартире было не протолкнуться. Приготовления похорон шли полным ходом, и ему, поглощённому последними заботами о брате, не было и минуты покоя.

Время от времени, впрочем, объёмы его души вырастали до огромных размеров. Он не мог сдержать порыва благородства в своём сознании. Ему то и дело чудилось, скажем, так: в другом, параллельном мире или в каком-то третьем измерении, но очень-очень ясно, что вся семейная ноша своя, незначительная, подгружается братниной, довольно весомой. Содержание его детей, ведение дел и бизнеса, помощь родителям вместо брата, руководство компанией и, что самое завидное в этом трудном деле, распределение благ и имущества. Все тяготы возлягут на него. А он уж справится. «Непременно!» – думал он, после чего отгонял эту прекрасную идею, как назойливую зелёную муху.

Когда же эта мысль подкатывала в очередной раз, он сладостно смаковал её, словно бы она его внезапно осенила. И он представлял себя другим человеком, то есть своим братом, на его месте, везде, где тому предстояло быть. Кроме того, где он сейчас.

У него зазвонил телефон. Звук был отключён, но вибрация была такой сильной, что создавала свой характерный звук. Он посмотрел на высветившееся имя.

«Незнакомый номер», – отметил он.

В эти дни много звонивших выражали соболезнования, и он не удивился. Он был на пике популярности. Многие оказывали помощь и становились полезными в эти дни.

– Да. Слушаю.

Он помрачнел для острастки, опечалил взгляд на всякий случай. Если кто-нибудь посмотрел бы на него в эту минуту, то наверняка решил бы, что звонок нужный и действительно необходимый в этот трудный час. Вероятно, он вошёл в образ.

После первых слов Эдик задумался, припоминая. Процесс длился бы вечно. Голос показался знакомым и отчасти близким. Он не распознавал пока, насколько близким. Но безусловно. Внутреннего спора не происходило. «Где! Когда»! – мучился он.

Он клял себя, жалел, что не вот так, с ходу, ответил, что не признал, и вменил себе в вину как слабость.

Но в трубке вежливо представились.

– Эдик, – переспросили в ней, – да?

Подтвердив, он услышал:

– Михаил из Германии. Партнёр Семёна по бизнесу.

Сразу стало ясно. Прошло чувство вины за свою слабость. «Это можно оправдать!»

Зато он невольно смекнул, что ему не хватает некой свободы общения. Лёгкость мастера преображаться теряла всякий смысл. Он ускорил шаги. Все вокруг ему мешали.

– Эдик, удобно говорить? Одну минуту.

– Да. Да, Миш. Постой, я отойду. Плохо слышу.

Он продолжал запинаться на одних и тех же фразах:

– Да, Миш. Миш, слушаю. Сейчас выйду на улицу, плохо слышно.

Квартира Светловых располагалась на первом этаже. Как терминатор, он сдвигал с места плечами тех, кто пришёл попрощаться с покойным и ожидал своей очереди в проходе коридора. Те, кто попрощались и двигались к выходу, удивлялись бесцеремонности торопыги, для вида кидавшего свои извинения. Не замечая никого вокруг, Эдик устремился к двери.

Вырвавшись из подъезда и отбежав на достаточное от чужих ушей расстояние, он подтвердил свою готовность слушать.

В трубке спокойно сказали:

– Эдик, мои соболезнования. Я накоротке. Помощь не предлагаю. Если финансовую только. Телефон запомни. Наберёшь.

Эдик обрадовался такой возможности, но тут же спросить постеснялся.

– Спасибо. Хорошо. Но справляюсь своими силами.

Чутьём же предполагал, что партнёр брата звонит не только выразить сопереживания и соболезнования. Для них довольно меньше минуты. А ему потребовалось что-то сказать. Видимо, важное.

Когда Миша по голосу понял, что Эдик сосредоточен на разговоре, не меняясь в голосе, как бы говоря о мелочах, добавил:

– Я поговорил с моими коллегами. Все потери лягут на нас. Контракт прежний в силе. Цены докризисные. Если будущий глава вашей корпорации продолжит сотрудничество с нами, мы в свою очередь будем рады совместной работе. Это всё, что я могу сделать для Семёна. Извиняюсь. Я немного не вовремя. Всё. Спасибо, Эдик, что выслушал. Не буду отвлекать.

В телефоне послышались гудки.

Эдик приосанился. Мысли его заработали. Походка изменилась. Ногами он шевелил так, словно сбивал грибы в лесу.

Он заводил глазами, кого-то высматривая. Убедившись, что нужного человека нет поблизости, вернулся снова руководить прощальной церемонией.

«Не было счастья, да несчастье помогло».

Слёзы навернулись на его глаза. «Эх, знал бы Семён, знал бы брат, какие люди его окружали! Какие люди!»

Невыносимо, невыносимо стало ему в эту минуту. Горечь обиды за близкого человека, что он так и не оценит тех, кто никогда не навязывал ему дружбу, а по сути являлись лучшими людьми по своим качествам.

Глава XVII

У Тараса, как азбука Морзе, точками, издавал звуки мобильник. Вытаскивая его из заднего кармана, он быстро взглянул на экран: «Фашист Миша».

Приложил трубку к уху и ушёл в себя, отрешившись от мира, словно рядом никого и ничего не было. Он пятился неторопливыми шагами, отступая назад, чтобы его было меньше слышно. Рязанцев заметил это и тоже понимающе отошёл на пару шагов от него, мотивируя это тем, что захотел покурить. Он испытывал ложное смущение от того, что оказался против своей воли так близко, что мог расслышать голос говорящего в трубке.

– Миш, привет! Рад слышать, – наигранно обрадовался Тарас, хотя глаза выдавали сосредоточенное умственное напряжение и немой вопрос: «Зачем он звонит? Нет, не просто так!»

Миша в трубке, не придавая значения собеседнику, спокойно повторял ранее сказанное Эдику.

– Разговаривал с Эдиком, братом Семёна. Сделал предложение ему, – он выдержал паузу, надеясь услышать что-нибудь, но Тарас внимательно слушал и молчал, – продолжать с нами работать, – после чего предусмотрительно добавил: – Кто возглавит компанию, я не знаю, поэтому тороплю события. Сам понимаешь, работа. Тебя тоже предупреждаю. Цены по существующему контракту остаются докризисные. Как порядочные люди, мы всем коллективом согласны пожертвовать деньгами и прибылью в знак памяти и уважения на доброго имени Семёна. Это всё. Это всё, что мы могли сделать для него. Уладите дела, ждём ваших предложений.

Сказанное не удивило Тараса. Он, конечно, ждал звонка. Но так быстро… Всё же подумал: «А фашисты порядочные, оказывается».

– Я подумаю, – с каким-то особенным ударением произнёс он, наделяя двояким смыслом слово «подумаю». – Есть подводные камни. Расчистить их надо. Я позвоню.

Он отошёл метров на тридцать, чтобы его совсем никто ненароком не услышал. Позвонил кому-то. Рязанцев увидел его сияющее лицо. «Достойный человек. Хорошая новость, наверно, так он отошёл так далеко, понимает, что не сдержится. Да! Культуры поведения ему не занимать. Правильная у меня позиция по отношению к нему. Есть в нём будущность».

Тарас спешил сообщить новость новому компаньону:

– Привет. Как настроение? В двух словах. Схема заработала. Никто не ожидал. Даже я. Немцы не просто предусмотрительные бизнесмены, они вдобавок порядочные до безобразия. Сюрприз хочешь? Твои деньги удвоились. По-здра-вля-ю. Мы пока тут. Потом на кладбище, поминки. Выпью. А ты на Мальдивы присмотри билетики. Девочек своих возьмём. Отметить надо это дело. До девяти дней вернуться надо. Неудобно.

В трубке обескураженно спросили:

– Тогда с твоими деньгами что?

Тарас свысока посчитал глупостью переводить время именно на этот ответ.

– Едем за мой счёт. Я плачу. Какая разница?! Теперь, – медленно выговаривал он, – все деньги, – сделал ударение, – мои. Я богатый человек. Мышью по туроператорам шевели. Ночью летим.

Он, не попрощавшись, отключился. Вспомнил ещё об одном нужном звонке. Не стал искать номер в адресной книжке телефона, а набрал, нажимая на цифры, по памяти.

– Привет, брат. В двух словах. Выдвигай кандидатуру в мэры. Пора.

– Не понял. Привет. Что случ-чилось? – не сразу поняли на том конце поставленную перед ним задачу, полагая, что Тарас хохмит.

– Деньги есть.

Одна кровь в их жилах, единство, заложенное на генетическом уровне, даже сквозь смех или слёзы вытравляла нужное от ненужного, веское от фееричного. Близнецы… Надо ли долго рассказывать…

– На предвыборную только из фонда дёрни немного, чтобы бандерлоги не за бесплатно бегали. Ладно, действуй, потом объясню. Я завтра на Мальдивах. Потом на девять дней сюда. Затем к тебе прилечу.

Двумя пальцами затиснул мобильник в плоский карман джинсов. Посмотрел по сторонам, словно расставил предметы по своим местам и убедился: всё ли так, как было.

Лицо Тараса от стояния на ветру немного обветрило, и кожу на нём стянуло, что придавало чертам лица остроту на изгибах, всему облику – одухотворённость и благородство.

Вернувшись к Рязанцеву, он встал рядом, не глядя на него. Помолчав, он, вдруг распевно затягивая имя, позвал:

– Лёха!

– Да, Тарас, – преданно отозвался тот.

Повернувшись, Тарас внимательно поглядел на него, вдумываясь, какое он производит впечатление и догадывается ли тот о его намерениях.

– Я богатый человек!

Рязанцев шутливо, не придавая значения его словам, быстр посмотрел на него и выдал:

– Ты про деньги, что должники вручили?

Тарас повернул головой вправо, потом медленно влево, отрицая его предположение, причём глаза оставались на одном месте и проницательно смотрели в глаза собеседника.

– Это копейки. Нет!

Рязанцев понял, что речь совсем о другом, пока ещё непонятном движении счастливых звёзд в судьбе Тараса, о котором мечтают и вожделеют все. «Надо же, в такой день совпало!»

Он пытался вникнуть загадку и почувствовал, как от Тараса исходит некое излучение, сделавшее его немного выше, немного умнее, немного много чего, что придало ему другой статус и подняло на ступень выше, а может, на несколько.

Тарас смотрел вверх и вдыхал воздух полной грудью.

Сзади к ним подошёл Андрей Философ. Не желая замечать или не узнав их, он остановился за их спинами. К Тарасу подбежал Эдик Светлов, на его лице от волнения вспыхнул румянец. Дышит, как скороговоркой, выплёвывает и захлёбывается, переводя мысли в слова.

Заискивающе, преданно и боязливо Эдик вглядывался в глаза Тараса:

– Тарас. Тарас. Мне Миша звонил. Всё сказал. Я-то понимаю, как будет. Ты это. Это мне. Квартиру купишь трёхкомнатную? Мне больше ничего не надо. Я ещё солярий вывезу. Так! Разве что ещё по мелочам.

Испугавшись молчания или если тому вдруг взбредёт отказаться, он опередил, уточняя:

– Машины Семёна заберу.

Упрятав свои эмоции, Тарас незримо ухмылялся, смотрел неодобрительно.

Эдик, увидев его выражение лица, поспешил со второй попытки уточнить:

– Я те, что не по работе. Легковые которые. А ты уж сам с остальным разберёшься. Я тебе помогу.

Эдик только сейчас заметил, что сзади стоит Андрей Философ. Он занервничал и заёрзал, как таракан на сковороде. Нутро его сжалось, что и стало заметно по глазам-зверькам, по нелепо протянутой молчком руке через стоящих вплотную Рязанцева и Тараса. Те тоже заметили чудовищную перемену в поведении.

Эдик не сомневался, что Андрей всё слышал.

Тарас и Рязанцев оглянулись вместе и как ни в чём не бывало поздоровались. Рязанцев, который слышал песню Эдика, слегка недоумевал, не разложив куда надо свои предположения. Тарас же держался непринуждённо, как бы не принимая Эдика серьёзно, а его слова расценивая как бред, хотя взгляд указывал на то, что он старался припомнить, стоял ли здесь кто за спиной при его торжестве перед Рязанцевым.

Рязанцев, туго ворочая информационными шестерёнками, всё-таки заставил их провернуться, встать в пазах и понять, куда приведут их дальнейшие провороты. Речь шла о серьёзном. Никто сейчас обсуждать не будет.

Рязанцев отметил: Андрей, пожав им руки, так и оставил Эдика с протянутой рукой. «Ловко он. Незначительно так, красиво оступился на земле. Поддержал ногу рукой, а тем временем головой сделал жест приветствия, словно он знаком, но не помнит: где и когда. Учили что ли его? Или… Или… – он молниеносно оценил сложившуюся ситуацию. – Если так, это даже забавно».

Глава XVIII

Гладкие лужи на асфальте, колышущиеся от ветра, своей волнистостью напоминали стиральные доски. Посветлевший, словно выцветший за долгие годы асфальт сохранял чьи-то глиняные следы. Следы появлялись как из небытия и становились отчётливей и отчётливей. Потом они проявлялись с отпавшими небольшими кусочками глины, которых с каждым метром становилось больше, дальше они осыпались крупными ошмётками с башмаков тех, которые утром рыли могилу. Следы указывали, куда следует направляться траурной процессии.

На кладбище Андрей Философ отречённо смотрел на всех.

Поочерёдно глядя то на одного, то на другого товарища, знал одно: «Вместе им никогда не оказаться уже ни в бане, ни в одном офисе». Слёз не было, привычного комка в горле тоже. Главное, что не было сожаления и внутреннего вопроса: за что ты, Всевышний, или кто там, забрал у нас такого человека.

Пройдёт год, а может меньше. Этот вопрос отпадёт сам собой у всех.

Андрей вглядывался в лица тех, кого он совсем не знал.

«Нас всех объединила смерть человека. Она тоже имеет некую силу. Смерть и объединять… Кто бы мог подумать. Удивительно: у Тараса слёзы, у Эдика слёзы. Им бы радоваться привалившему счастью. А оно – вон что. Слёзы. Горечь. Где же сказано, где?»

Андрея повело от напряжения. Он так сильно хотел вспомнить, но память подводила. Нет, она, конечно, не подводила в прямом смысле этого слова. Суть он, конечно, передал бы. Но кому она нужна? Он задумал всё-таки слегка приблизить к языку когда-то прочитанный текст. Поймал себя на мысли, что, как в бане, на солнечной жаре или в духоте, голова кипит и отказывается воспроизводить хорошо запечатлённые фрагменты. Так же и на морозе. «А сейчас-то с чего?» – сомнения, как бражка, загуляли нём. Он посмотрел вокруг. Никто не смотрит. Потрогал волосы, по крайней мере, он представил так, что трогает волосы, а сам дотронулся до головы: «Холодная или нет. Не тёплая. Но на улице не холодно. Да, с возрастом надо шапочку надевать. Пару лет – и совсем мозгов не останется. А вместе с этим поправился, одышка появилась. И курить пора бросать. Сколько предстоит борьбы! На чём же остановился? А! Надо вспомнить отрывок». Он потерял чувство реальности на время, пока вспоминал.

«…если же скорбим и плачем, нет. Если же скорбим и рыдаем о преставлении близких, безмерно обливаемся слезами, то обличаем себя, значит только устами исповедуем веру и надежду, а не сердцем и твёрдою мыслью. Да, точно – твёрдою мыслью».

Стоявший в стороне человек обратил на него внимание и не понимал: «Вроде с виду нормальный! А вытаращил глаза, как больной какой. Было бы куда! А то на ботинки тому, слева. Ладно, ботинки были бы грязные или рваные. Не ботинки – туфли. Вроде отличные. Что на них так смотреть? Не-е, правда, с ним что-то не так. Переживает сильно, наверно. Ладно, бог с ним!»

Андрей повторил снова и окончательно успокоился, поднял глаза. Он как бы возвращался и набирал силы к восприятию действительности. На него посматривал тот самый, который минуту назад оставил свои размышления о нём, но нет-нет да кидал на него обеспокоенный взгляд.

«А этот демон что на меня так смотрит?» – первое, что пришло Андрею на ум.

Тот же, наоборот, расслабился: «Наконец-то пришёл в себя. Горем убит! Точно». И больше уже не смотрел в его сторону.

«Так! И что! – рассуждал Андрей. – Возрадуемся за него, ибо до Отца он в путь тронулся. Нет! Ересь! Опять лицемерие!»

Эдик Светлов водил глазами как из-под мрачной тучи. Люди, прощаясь с Семёном и глядя на Эдика, выражали на своих лицах понимание и, что странно, извинения. Мол, понимаем, извиняй, что так уж вышло. Эдик в ответ еле кивал согласно: да уж, да уж, с кем не бывает, и что он непременно переживёт трагедию, проявляя вздохом и расширяющимися крыльями носа устойчивость своей натуры к подобному, хоть и редкому явлению.

Он шепнул Тарасу, потому как тот ему сказал, что ему надо на недельку отлучиться и потому спешить, чем больше заставил в душе содрогнуться Эдика:

– Тарас, если согласишься, о чём я прошу. Около дома говорил. Квартиру трёхкомнатную, – он очень хотел боковым зрением убедиться, что Тарас слышал, и понять, как же всё-таки воспринимается его желание, – я тебе против Марии помогу. Он всё равно бы не захотел, чтобы ей досталось.

Он не произнёс – брат или Семён. Обижать не хотел скорее всего.

Тарас молчал.

Застучали в разнобой комья, ударяясь о гроб.

«Гроздья рябины так падают. Похоже. На крышу из шифера». У Андрея, как он ни хотел, как ни силился, не получалось быть вместе со всеми здесь. «Концерт! Всего лишь концерт. Через неделю, нет больше, картина выдавит из себя всё неестественное. Как капельки олифы, на полотно выползут все противоречия, низменные желания и настоящие помыслы. Краска высохнет. И будет прекрасная вещь. И только при близком рассмотрении на ней совсем ничего не поймёшь. Откуда чего взялось? Размазня. Хаос. Бардак. Содом и Гоморра. Непонимание полное. Отойти. Скорее отойти. Всё тут же преобразилось. Какой-то мазок, ляпушка! Без него не обойтись. Существенную роль играет на общем фоне».

Люди постепенно расходятся, кто прощается. Эдик Светлов вытирает слёзы и всхлипывает так, что те, кто стоят рядом, слышат. И похоже заражаются тем же. У Тараса словно комок застыл в горле.

Жена Маша, бледная и мраморная, застыла без слёз. Смотрит странными глазами. «Завтра. Что будет завтра? Ладно, не завтра. Чуть позже. Как дальше жить? Был и нету. Смысл-то где? Картина будущего пропала». Перед ней возник страшный, непонятный образ, в котором, видимо, просвечивал ответ в виде пустоты.

Дочь стояла и поддерживала её. Такая взрослая. Серьёзная и красивая. Думает. Думает ведь. Ей идёт. А может, и вправду ума прибавляется, а не просто видимость.

Когда все молча расходились по машинам и автобусам на поминки, Андрей на дальней тропе увидел неприметно стоящую знакомую фигуру. «Маша! Маленькая. Пришла проститься».

Она стояла и ждала, когда народ разойдётся, чтобы постоять и проститься около насыпи.

«Она меня послушалась, – заключил Андрей, – не пришла. Ни домой, ни на кладбище. Молодец!» И странно, вместе с непреодолимой к ней неприязнью, он испытал в этот миг вполне объяснимую жалость к ней. «Она не видела Семёна лежащим во гробу. Не видела мёртвым. Счастливая, быть может!» Быстро проанализировав, холодно и расчётливо он всё-таки решил: «Поплакать над гробом тоже есть счастье влюблённого. Дать горю выйти. Любила не любила, а привычка-то, конечно, была. Порой привычка, а порой уже и образ жизни. А сломать образ жизни… Для многих это конец. Два года назад, год назад – подразумевал ли кто о таком конце».

Андрей сел в машину. Солнце скрылось, когда гроб накрыли крышкой и заколотили. Больше оно на небо не вышло. Где-то вдалеке маячила чистая небесная голубизна, но обходила стороной. Прохлада становилась ощутимей. В машине ветра не было и думалось гораздо легче.

Молодость имела привычку рассуждать о смерти как о значимом событии. Схоронив известного человека, о нём ещё говорили, вспоминали, перебирали случаи, постоянно на чаше весов взвешивали его намерения с делами, объясняли и оправдывали, если это было удобно. Одним словом, покойный долго не выходил из головы.

А если хоронили ровесника, одноклассника, как бы совсем молодого мальчишку или девчонку? Что это было? Событие. На местном уровне не меньше производящее впечатление, как, например, для целой страны уход из жизни известного артиста, политика, может, мэра или губернатора.

Что же думать, когда дойдя до половины своей жизни, скажем, до сорока или чуть больше, провожаешь сверстников по несколько человек и больше. И с каждым годом их поспешное удаление от нас всё меньше и меньше обращает наше с вами внимание к ним. Где-то раз и мелькнёт маленькой мыслишкой, что есть очередь, да-да, есть. Не сомневайтесь. И все мы в ней стоим. А что все заулыбались? А? Радуетесь? Те двое побежали. Не сразу сообразил. Вне очереди они. Ну да. Пусть бегут. Нам бы молчком отстояться. И пропускать готовы. И пропускать. Пропускать.

Глава XIX

Объезжая пробку, Андрей въехал во двор и двигался на малой скорости, любуясь зеленью во дворе. Есть ещё в городе красивые скверы. Деревья, что не каждый ребёнок обхватит. Дети, растущие в этих скверах, несомненно отличаются от тех, кто вырос в бетонных микрорайонах.

Перед машиной возник знакомый силуэт. Исхудавшая, нос, коленки и плечи торчат. Платье как на вешалке. Она смотрела перед собой и только вперёд. «Маша Светлова. С ребёнком».

Андрей пальцем нажал на клаксон, чтобы не испугать. Она не оглянулась. Как шла, так и шла. Он поддал скорости и притормозил в нескольких метрах от неё. Остановился.

Открыл дверь и вышел навстречу. Она узнала его, поздоровалась.

Разговор не клеился. Странно было видеть её такую.

– Привет! Ты откуда?

– Привет! Из магазина!

Он взглянул на вывеску. «Копеечка». Пакет-майка имел лейбл другого магазина. Так люди экономят и на пакетах тоже. Сквозь целлофан просвечивала банка йогурта и небольшой отрез колбасы.

– Надо хлеба купить. Пойдём до ларька.

Метрах в двадцати стоял хлебный киоск. Андрей тронулся за ней и хотел вспомнить, в каком магазине обычно покупал продукты приятель. «Нет! Только не в „Копеечке“. Там всё с минимальным сроком годности. Иначе почему так всё дёшево? ГМО? Может. Кошерные продукты здесь мимо не возят», – усмехнулся про себя Андрей.

Купив хлеба, она остановилась.

«Как будто другой человек! Неужели за пару месяцев так высохла?»

– Расскажи, какие новости?

Она даже не пыталась переключить тему, а начала с больного и острого, что у ней накопилось на душе.

– Документы учредительские переписали, Семён их подписал перед смертью. Никто из участников не имеет права выводить активы. Решения принимаются большинством голосов. Это по компании. Право подписи только у Тараса. Здание… Здание… – повторила она и выдохнула воздух, как запыхавшийся щенок, – заложено в банке. Света и Саша (помнишь таких?), – зло посмотрев на него, сказала она, адресуя конечно, не ему, – не думают платить кредит. Цены здания хватит на восемь таких кредитов.

Её голос сорвался на истерический грудной.

– А я. Я сука. Со двоими детьми. Которая ещё рот открывает. Представляешь, все накинулись на имущество. Эдику машину Семёна отдать надо, тогда родители не будут судиться из-за квартиры, в которой мы живём. Бабушка и дедушка не позвонили ни разу внукам. Маленький спрашивает: «А где баба с дедой?» Не приходят. Не звонят. Их нет. Были и нет.

Она смотрела на него. Слёз не было. Или он их не видел. Она плакала. Да. Бесслёзно. Беззвучно.

– Андрей! Что ему сказать?

Она тонула в слезах, которых он не видел. Которых никто не видел.

Эпилог

Голуби подлетали на площадку перед офисом, чтобы сесть на асфальт. На дорогу, ведущую к офису, стремительно въехала машина. Голуби, не долетев до земли, вновь поднимаются в воздух. Некоторые из них коснулись асфальта и оттолкнулись, чтобы улететь.

За рулём сияющей новой машины, нахально приподняв край губы, исподлобья бросая мимолётные взгляды, ехал Тарас…

Content

Семён Светлов
Алексей Лукшин

Часть первая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Часть вторая

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Глава XX

Глава XXI

Глава XXII

Глава XXIII

Часть третья

Глава I

Глава II

Глава III

Глава IV

Глава V

Глава VI

Глава VII

Глава VIII

Глава IX

Глава X

Глава XI

Глава XII

Глава XIII

Глава XIV

Глава XV

Глава XVI

Глава XVII

Глава XVIII

Глава XIX

Эпилог