Терри Пратчетт, Йен Стюарт, Джек Коэн

Наука Плоского мира. Книга 2. Глобус

Terry Pratchett, Ian Stewart, Jack Cohen

THE SCIENCE OF DISCWORLD, BOOK 2. THE GLOBE

Copyright© Terry Pratchett; Ian Stewart, Jack Cohen 2002

This edition published by arrangement with Colin Smythe Limited and Synopsis Literary Agency

Cover artwork copyright © 1998 by Paul Kidby, www.paulkidby.net

© А. Агеев, перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Э», 2016

Глава 1

Послание в бутылке

В невесомой и всепоглощающей тишине леса магия бесшумной поступью охотилась на магию.

Волшебники, если выразиться лаконично, это как огромные эго, взбирающиеся на вершину горы. Именно поэтому они не умеют маскироваться. Иначе напоминали бы других людей, а этого они совсем не желают. Волшебники – это не другие люди.

Вот почему в густом лесу, где было полно рассеянных теней, молодых деревьев и пения птиц, волшебники, которые, по идее, должны были сливаться с местностью, на самом деле ярко выделялись. Они могли понять принципы маскировки – по крайней мере, стали бы кивать головами, если бы им об этом рассказали, – но все равно бы все делали по-своему.

Если бы мы для примера взяли вот это дерево, то сказали бы, что оно было невысоким, с большими искривленными корнями, лабиринтом любопытных червоточин и блестящими зелеными листьями. С его веток свисал мох, и один ворсистый серо-зеленый виток был очень похож на бороду. Но что казалось еще страннее, выступ, находившийся над ним, здорово напоминал нос. А два пятнышка на коре вполне могли бы оказаться глазами…

Но тем не менее оно определенно было деревом. Более того, оно походило на дерево сильнее многих других деревьев. И вообще, оно было самым деревоподобным деревом в этом лесу. Оно прямо-таки вселяло ощущение користости и излучало лиственность. Голуби и белки выстраивались в очередь, чтобы обжить его ветви. На нем даже сидела сова. Остальные казались просто палками, обросшими листьями, на фоне неоспоримой зеленистости этого дерева…

…которое вдруг подняло ветки и выстрелило в другое дерево. Вращающийся оранжевый шар рассек воздух и – шлёп! – попал прямо в небольшой дубок.

После этого нечто странное произошло и с дубком. Обрывки веток, теней и коры, которые до этого натурально складывались в образ скрюченного старого дерева, теперь столь же натурально превратились в истекающее оранжевой краской лицо аркканцлера Наверна Чудакулли, магистра Незримого Университета (благодаря его чрезвычайной волшебности).

– Попал! – выкрикнул декан, спугнув сову со своей шляпы. Ей на редкость повезло: мгновением спустя шляпа была сбита шариком с голубой краской.

– Ага! Получайте, декан! – завопило древнее буковое дерево из-за его спины и, не проделав особо заметных изменений, превратилось в фигуру профессора современного руносложения.

Декан развернулся, и шар оранжевой краски ударил профессора прямо в грудь.

– Отведай правильных цветов! – прокричал возбужденный волшебник.

Декан бросил взгляд через поляну, где стояла дикая яблоня, оказавшаяся теперь заведующим кафедрой беспредметных изысканий.

– Ты чего? Я на твоей стороне, дурак ты этакий! – сказал тот.

– Быть этого не может! В тебя же так удобно целиться![1]

Декан поднял свой посох. В тот же миг полдюжины оранжевых и голубых шаров взорвались прямо над ним, когда остальные волшебники, скрывавшиеся до этого, дали себе волю.

Аркканцлер Чудакулли вытер краску с лица.

– Ладно, друзья, – вздохнул он. – На сегодня достаточно. Не пора ли нам выпить чайку, как думаете?

Он уже смирился с тем, что донести до волшебников смысл понятия «командный дух» неимоверно трудно. Они могли понять, скажем, если бы волшебники сражались против какой-нибудь другой команды, но не улавливали сути, когда волшебники сталкивались с волшебниками. Хотя если один волшебник противостоял другим волшебникам, то да, с этим у них тоже проблем не возникало.

Они начали двумя командами, но вскоре настолько увлеклись и вошли во вкус, что принялись стрелять во всех без разбора. Каждый волшебник глубоко в душе понимал, что всякий другой волшебник – его противник. Если бы в их палочках не были установлены ограничения на наложение любых заклинаний, кроме шариков с красками, – а Чудакулли был крайне щепетилен на этот счет, – весь лес к этому времени, несомненно, уже пылал бы в огне.

Зато они хотя бы дышали свежим воздухом, что было для них весьма полезно. Чудакулли всегда считал, что в Университете чересчур душно. А здесь светило солнце, пели птички и дул приятный теплый ветерок…

…и холодный ветерок. Температура заметно опустилась.

Чудакулли взглянул на свой посох: на нем уже застыли ледяные кристаллики.

– Что-то резко похолодало, не правда ли? – сказал он и увидел, как у него изо рта вырвался пар и смешался с холодным воздухом.

А затем мир переменился.

Ринсвинд, широко известный и весьма знаменитый профессор жестокой и необычной географии, работал с каталогом своей коллекции камней. Теперь это стало его основным занятием, и в любую свободную минуту он начинал перебирать камни. Его предшественники на этом посту потратили многие годы на сбор миниатюрных образцов жестокой и необычной географии, но каталогизировать их не успевали – поэтому Ринсвинд видел в этом свою обязанность. Вдобавок такое занятие было немыслимо скучным, а он полагал, что миру как раз не хватало скуки.

Ринсвинд считался наименее важным членом старшего преподавательского состава. Аркканцлер однажды даже дал понять, что по университетской иерархии он стоял несколько ниже, чем существа, которые выстругивали всякие штуки из дерева. Он не получал жалованья и не имел никаких шансов на получение штатной должности. С другой стороны, ему предоставлялось право на бесплатную стирку одежды, питание и ведерко угля в день. Кроме того, Ринсвинд располагал собственным кабинетом, впрочем, туда никто никогда не заходил, и ему было строжайше запрещено пытаться кого-либо чему-либо учить. По этой причине в конце каждого семестра он чувствовал себя вполне счастливым.

Еще одним поводом для счастья было то, что ему на самом деле доставалось аж по семь ведер угля в день, а одежду ему выстирывали так основательно, что даже носки оставались накрахмаленными. И все потому, что Бланк, разносчик угля, который был слишком угрюмым, чтобы читать таблички, оставлял столько же ведер, сколько должностей было указано на дверях кабинета. Но об больше никто не знал.

То есть декан, например, получал всего одно ведерко. Как и казначей.

Ринсвинд получал семь, потому что аркканцлер счел нужным присвоить ему все звания, должности и посты, которые Университет (из-за условий старинных завещаний, соглашений и как минимум в одном случае проклятия) обязан был держать занятыми. Как правило, никто понятия не имел, что это были за звания, и никому не хотелось иметь с ними дел, особенно если они каким-либо образом были связаны со студентами, поэтому всех их и отдали Ринсвинду.

И так каждое утро Бланк неизменно приносил семь ведер угля к общей двери профессора жестокой и необычной географии, заведующего кафедрой экспериментальной серендипности, доцента динамики слуда, преподавателя по выпиливанию лобзиком[2], заведующего кафедрой общественного недопонимания магии, профессора виртуальной антропологии и лектора по приблизительной точности. Ринсвинд обычно открывал дверь в одних кальсонах и радостно принимал уголь, даже если день выдавался знойным. В Незримом Университете каждый получал обеспечение за счет общего бюджета, и если кто-то не использовал в полном объеме все, что ему предоставлялось, то в следующий раз этому кому-то выдавали меньше, чем в предыдущий. Если это означало, что придется жариться все лето, чтобы провести в тепле зиму, то это было небольшой ценой, которую приходилось платить ради соблюдения всех казначейских процедур.

В этот день Ринсвинд занес ведерца вовнутрь и высыпал уголь в кучу в углу кабинета.

Позади него что-то дзынькнуло.

Это был негромкий, едва различимый и то же время удивительно назойливый звук, и вместе с ним на полке над столом появилась бутылка пива, хотя прежде никаких бутылок там отродясь не бывало.

Ринсвинд взял ее и рассмотрел. В ней еще совсем недавно плескалась пинта «Ухмельного». Бутылка была самая обыкновенная – только голубая. Этикетка также имела непривычный цвет и содержала множество орфографических ошибок, но в остальном все было в порядке, даже надпись крошечными буковками: «Может содержать орехи»[3].

Теперь в ней лежала записка.

Он осторожно извлек ее, развернул и прочитал.

Затем взглянул на предмет, который стоял позади бутылки. Это был стеклянный шар, около фута диаметром. Внутри него плавал шарик поменьше, пушисто-бело-голубого цвета.

Шарик поменьше содержал целый мир, а пространство внутри него было бесконечно огромным. Мир и вселенная, частью которого он являлся, была создана волшебниками Незримого Университета случайным – в той или иной степени – образом. А то, что шар в итоге оказался на полке в крохотном кабинете Ринсвинда, прямо свидетельствовало о том, какой невеликий интерес он у них вызывал после того, как первоначальное воодушевление сошло на нет.

Ринсвинд время от времени наблюдал за миром через омнископ. Бо́льшую часть времени в нем шли ледниковые периоды, и следить за ним было не так увлекательно, как за муравьиной фермой. Иногда он встряхивал его, чтобы посмотреть, к чему это приведет, но вроде бы это никогда не производило должного эффекта.

Он снова взглянул на записку: та казалась довольно загадочной. А в Университете был человек, который умел разбираться в подобных вещах.

Думминг Тупс, как и Ринсвинд, занимал сразу несколько должностей – и хотя он и не разрывался на семи, зато усердно трудился на трех. Долгое время Думминг работал доцентом невидимых писаний, затем ему достался пост главы кафедры нецелесообразной прикладной магии, и, наконец, он освоился в кабинете прелектора – в Университете так называли человека, которому поручали самую занудную работу.

Это означало, что в отсутствие старшего преподавательского состава он оставался за главного. И как раз сейчас, во время весенних каникул, никого из них не было. Как не было и студентов. В силу этих обстоятельств Университет работал на пике своей эффективности.

Думминг разгладил пропахшую пивом бумагу и прочитал:

СКАЖИТЕ ТУПСУ ПОСКОРЕЕ ЯВИТЬСЯ СЮДА. ВОЗЬМИТЕ БИБЛИОТЕКАРЯ. БЫЛИ В ЛЕСУ, Я В КРУГЛОМ МИРЕ. ЕДА ВКУСНАЯ, ПИВО КОШМАРНОЕ. ОТ ВОЛШЕБНИКОВ ТОЛКУ НЕТ. ЭЛЬФЫ ТОЖЕ ЗДЕСЬ БЫЛИ. ДЕЛАЮТСЯ ГРЯЗНЫЕ ДЕЛИШКИ.

ЧУДАКУЛЛИ

Он посмотрел на жужжащую, щелкающую и загруженную громадину Гекса, университетскую мыслительную машину. Затем с предельной аккуратностью положил послание в лоток, бывший частью этой беспорядочной массы.

Механический глаз футового диаметра медленно спустился с потолка. Думминг не знал, как Гекс работал, – ему было известно лишь то, что внутри него находилось огромное количество маленьких тоненьких проводков. Думминг помнил, как однажды ночью Гекс составил чертежи и он отнес их гномам-ювелирам. Он уже давным-давно перестал понимать, чем занимался Гекс. Машина менялась чуть ли не каждый день.

Пишущее устройство загромыхало и выдало сообщение:

«+++ Эльфы попали в Круглый мир. Этого и следовало ожидать. +++»

– Следовало ожидать? – изумился Думминг.

«+++ Их мир – это вселенная-паразит. Ему нужен хозяин. +++»

Думминг повернулся к Ринсвинду и спросил:

– Ты что-нибудь понял?

– Нет, – ответил Ринсвинд, – но мне приходилось сталкиваться с эльфами.

– И?

– Я убежал от них. К ним лучше вообще не приближаться. Я с ними никаких дел не веду, если только они не выпиливают что-нибудь лобзиком. А вообще, на Круглом мире сейчас ничего нет.

– Но мне казалось, ты писал в своем отчете, что там появляются разнообразные формы жизни.

– Ты что, это читал?

– Я читаю все бумаги, которые находятся в обращении по Университету, – ответил Думминг.

– Да неужели?

– Ты сказал, что время от времени там появляется какой-то вид разумной жизни, существует несколько миллионов лет, а затем вымирает от того, что замерзает воздух или взрываются континенты, или в море падает гигантский камень.

– Это так, – сказал Ринсвинд. – Но сейчас шарик снова превратился в снежок.

– Тогда чем там сейчас занимается наш преподавательский состав?

– Очевидно, пьет пиво.

– Так весь мир же замерз!

– По-видимому, они пьют светлое.

– Но они должны бегать по лесу, работать в командах, решать всякие проблемы и стрелять друг в друга заклинаниями с красками, – сказал Думминг.

– Зачем?

– Ты разве не читал памятку, которую разослал аркканцлер?

Ринсвинд содрогнулся.

– О, я никогда их не читаю, – ответил он.

– Он повел всех в лес, чтобы развить командный дух, – сказал Думминг. – Это одна из Больших Идей аркканцлера. Он говорит, что если преподавательский состав узнает друг друга получше, то они станут более счастливой и эффективной командой.

– Но они и так хорошо знают друг друга. Они знакомы много веков и именно поэтому так друг друга ненавидят! Они не захотят становиться счастливой и эффективной командой.

– Особенно на ледяном шаре, – заметил Думминг. – Они должны находиться в лесу в пятидесяти милях отсюда, а не на стеклянном шаре в твоем кабинете! В Круглый мир нельзя попасть без значительного количества магии, а аркканцлер запретил мне запускать чудо-реактор на полную мощность.

Ринсвинд снова взглянул на послание из бутылки.

– А откуда взялась бутылка? – спросил он.

Гекс напечатал в ответ:

«+++ Это я сделал. Я продолжаю наблюдать за Круглым миром. Я также веду разработку нескольких интересных алгоритмов. Для меня не представляет труда произвести артефакт в реальном мире. +++»

– Почему ты не сказал нам, что аркканцлеру нужна помощь? – ахнул Думминг.

«+++ Они получили массу удовольствия, пока пытались отправить бутылку. +++»

– А можешь вернуть их обратно?

«+++ Да. +++»

– В таком случае…

– Погоди, – сказал Ринсвинд, вспомнив о голубой бутылке и орфографических ошибках: – Ты можешь вернуть их обратно живыми?

Гекс, как им показалось, обиделся:

«+++ Разумеется. С вероятностью 94,37 %».

– Это не такой уж высокий шанс, – заметил Думминг. – Но, наверное…

– Нет, погоди, – сказал Ринсвинд, все еще думая о бутылке: – Люди же не бутылки. Ты сможешь вернуть их живыми, с полностью функционирующими органами, мозгом и неперепутанными конечностями?

Гекс выдержал подозрительную паузу, прежде чем ответить.

«+++ Мелкие изменения будут неизбежны. +++»

– Насколько мелкие?

«+++ Я не могу гарантировать возврат более чем одного экземпляра каждого органа. +++»

Наступило продолжительное ледяное молчание.

«+++ Вас это не устраивает? +++»

– Может быть, есть другой способ? – спросил Ринсвинд.

– Почему ты так считаешь?

– В записке они просили привести библиотекаря.

Душной ночью магия передвигалась бесшумной поступью.

Одна сторона горизонта окрасилась красным от заходящего солнца. Мир вращался вокруг центральной звезды. Эльфы этого не знали, а если бы и знали, едва ли это их волновало бы. Их никогда не волновали подобные вещи. Во многих странных уголках Вселенной существовала жизнь, но эльфам и это не было интересно.

В этом мире возникло много форм жизни, но ни одну из них до настоящего времени эльфы не считали достаточно сильной. Но в этот раз появилось нечто весьма многообещающее.

У них тоже была сталь. Эльфы ненавидели сталь. Но в этот раз игра стоила свеч. В этот раз…

Один из них подал знак. Добыча уже была совсем рядом. Наконец ее заметили – та кучковалась у деревьев вокруг поляны, напоминая темные шары на фоне заката.

Эльфы собирались вместе. А затем они начали петь, причем так странно, что звуки попадали напрямую в мозг, минуя уши.

Глава 2

Энный элемент

Плоский мир живет благодаря магии, Круглый мир живет по правилам, и хотя даже магии необходимы правила, а некоторые люди считают, что в правилах тоже заключена магия, это абсолютно разные вещи. По крайней мере, до тех пор, пока в дело не вмешиваются волшебники. В этом заключалась главная научная мысль нашей последней книги, носящей название «Наука Плоского мира». Там мы привели историю вселенной от Большого взрыва к созданию Земли и эволюции не подающих особо больших надежд обезьян. В конце истории мы перенеслись вперед к крушению космического лифта, позволившего представителям загадочной расы (представители которой никак не могли произойти от обезьян, интересовавшихся лишь сексом и дуракавалянием) покинуть планету. Они оставили Землю, потому что она оказалась слишком опасной для жизни, и стали бороздить галактические просторы в поисках безопасного уголка и возможности спокойно выпить добрую пинту пива.

Волшебники Плоского мира так никогда и не узнали, кто построил космический лифт в Круглом мире. Но нам-то с вами известно, что это были мы, потомки тех самых обезьян, которые привели секс и дуракаваляние к наивысшей степени совершенства. Волшебники упустили этот факт, хотя их можно оправдать тем, что Земля просуществовала четыре миллиарда лет, а обезьяны и люди – лишь крошечную часть этого времени. Если сжать всю историю вселенной до одних суток, то получится, что мы охватили только последние двадцать секунд.

За то время, что волшебники перемотали вперед, в Круглом мире произошло немало интересных событий, и теперь, в настоящей книге, они попытаются узнать, что это были за события. Разумеется, они собираются вмешаться и совершенно случайно создать мир, в котором мы живем, точно так же, как вмешались в проект «Круглый мир» и совершенно случайно создали нашу вселенную. Ведь именно так все и происходит, верно?

Именно так и случаются истории.

Если смотреть на человеческую вселенную снаружи, то она представляет собой лишь маленькую сферу в кабинете Ринсвинда. Для ее изготовления понадобилось огромное количество магии, и это парадоксальным образом обусловило ее наиболее любопытное свойство, а именно то, что Круглый мир оказался единственным местом в Плоском мире, в котором магия не может действовать. Сильное магическое поле предохраняет его от всей энергии чуда, бурлящей вокруг. События Круглого мира не происходят только потому, что этого хотят люди. Не происходят они и просто ради хорошей истории. Они происходят потому, что так велят правила вселенной. Они подчиняются так называемым «законам природы».

По крайней мере, такое объяснение представлялось вполне приемлемым… до того как эволюционировало человечество. На этом этапе с Круглым миром приключилось нечто чрезвычайно странное. Он во многом стал походить на Плоский мир. Обезьяны поумнели, и их умы начали вмешиваться в нормальное течение жизни во вселенной. События стали происходить потому, что этого хотели люди. Законы природы, которые до этого момента были слепыми и бессмысленными, вдруг приобрели цели и намерения. События стали происходить по определенным причинам, и некоторые из них начали сами себе придумывать причины. Причем эта поразительная перемена произошла без единого нарушения правил, по которым вселенная бесцельно существовала до этого момента. Каковой она – на уровне этих же правил – и остается до сих пор.

Эта похоже на парадокс. Основным содержанием нашего научного комментария, расположенного между двумя последовательными эпизодами истории о Плоском мире, станет решение следующего парадокса: как Разум (в метафизическом смысле и с прописной Р) сумел зародиться на этой планете? Как бессмысленная вселенная смогла создать собственный Разум? Как увязать свободу воли человека (или ее видимость) с непреклонностью законов природы? Какова связь между «внутренним миром» разума и, как утверждают, объективным «внешним миром» физической реальности?

Философ Рене Декарт полагал, что разум должен состоять из особого вида материи – «мыслящего вещества», которое отлично от обычной материи и не может быть обнаружено с ее помощью. Разум считали невидимой бесплотной сущностью, которая оживляла иную, неразумную материю. Это была красивая идея, поскольку она одним махом объясняла, почему Разум так необычен, и долгое время эта точка зрения считалась общепринятой. Тем не менее сегодня эта концепция картезианского дуализма сдала свои позиции. В наше время только специалистам по космологии и физике элементарных частиц дозволено изобретать новые виды материи, когда им захочется объяснить, почему их теории не соотносятся с исследуемой реальностью. Когда космологи замечают, что галактики вращаются не с той скоростью и не там, где они думали, они не отбрасывают прочь свои теории гравитации. Вместо этого они изобретают «холодную темную материю», чтобы заполнить недостающие девяносто процентов массы вселенной. Если бы таким же образом поступали любые другие ученые, люди вскинули бы руки в ужасе и осудили бы их за такое «спасение теории». Но космологам, как водится, такие вещи сходят с рук.

Отчасти это происходит благодаря многочисленным преимуществам данной идеи. Холодная темная материя холодна, темна и материальна. Холодна потому, что ее нельзя обнаружить по тепловому излучению – ведь она им не обладает. Темна потому, что ее нельзя обнаружить по свету – им она тоже не обладает. И материальна потому, что является совершенно обычной материальной вещью (а не какой-то нелепой выдумкой вроде декартового «мыслящего вещества»). При этом, разумеется, холодная темная материя абсолютно невидима и, несомненно, отлична от обычной материи, которая и не холодная, и не темная…

К чести космологов, необходимо заметить, что они весьма усердно занимаются поиском способа, который позволил бы выявить холодную темную материю. Им уже удалось выяснить, что она преломляет свет, благодаря чему сгустки этой холодной темной материи можно «видеть» по эффекту, который она производит на изображения более отдаленных галактик. Она искажает их свет, смазывая его так, чтобы получались похожие на мираж тонкие дуги со сгустком недостающей массы в центре. По этим искажениям астрономы могут воссоздавать расположение невидимой холодной темной материи. Первые результаты появляются уже сейчас, а всего через несколько лет у нас будет возможность исследовать вселенную и выяснить, действительно ли эти недостающие девяносто процентов материи такие холодные и темные, как считается, или вся эта идея лишена всякого смысла.

Декартово «мыслящее вещество», столь же невидимое и не поддающееся обнаружению, имело совершенно иную историю. Сначала его существование казалось очевидным, потому что разум явно ведет себя не так, как остальной материальный мир. Затем оно стало казаться столь же очевидным вздором, ведь мозг можно разрезать на кусочки – желательно перед этим убедившись, что его владелец уже покинул этот мир, – и рассмотреть его материальные составляющие. Однако, проделав это, вы не обнаружите там ничего необычного. Он содержит много сложных белков, расположенных по очень хитрой системе, но не найдете ни единого атома «мыслящего вещества»[4].

И пока мы не научились анатомировать галактику, космологам сходят с рук их абсурдные попытки спасти репутацию своей новой материи. Однако нейробиологи не имеют такой роскоши, а пытаются объяснить природу разума: гораздо проще кромсать мозги, нежели галактики.

Несмотря на изменение общепринятого мнения, все еще остается несколько убежденных дуалистов, которые до сих пор верят в особое «мыслящее вещество». Впрочем, подавляющее большинство современных нейробиологов полагают, что тайна Разума сокрыта в структуре мозга и, что еще более важно, в процессах, которые в нем протекают. Читая эти строки, вы явственно ощущаете свое Я. Именно ваше Я читает и думает над словами и заключенными в них мыслями. Ни одному ученому не удалось вырезать кусочек мозга, который содержал бы чье-нибудь Я. Большинство подозревает, что такого кусочка и не существует вовсе, а свое Я вы ощущаете благодаря общей деятельности всего мозга, а также подсоединенных к нему нервных волокон, доводящих до него ощущения из окружающего мира и позволяющих управлять руками, ногами и пальцами. Вы ощущаете свое Я, потому что усердно стараетесь быть своим Я.

Разум – это процесс, происходящий в мозгу, состоящем из самой обычной материи в соответствии с законами физики. Однако это весьма необычный процесс. В нем заключается некий дуализм, только это дуализм восприятия, а не физической природы. Когда вы думаете о чем-либо – скажем, о пятом слоне, соскользнувшем со спины Великого А’Туина, пролетевшего по дуге и врезавшегося в поверхность Плоского мира, – один и тот же физический процесс мышления имеет два разных смысла.

Первый – это простая физика. В вашем мозгу различные электроны перемещаются туда и обратно по различным нервным волокнам. Молекулы соединяются вместе и отделяются друг от друга, чтобы создавать новые. Современное измерительное оборудование, такое как ПЭТ-сканнер[5], выстраивает трехмерное изображение мозга, показывая, какие его участки активны в момент, когда вы думаете об этом слоне. Фактически ваш мозг гудит, причем очень сложным образом. Наука способна показать, как он гудит, но не может (пока) извлечь из него слона.

Но есть и еще одно восприятие. Изнутри, если можно так выразиться, вы не ощущаете всех этих гудящих электронов и взаимодействующих молекул. Вместо этого вы живо представляете себе огромное серое существо с отвислыми ушами и хоботом, которое неправдоподобным образом плывет сквозь космическое пространство и трагически обрушивается на землю. Разум – это то, чем мозг сам ощущает себя. Одни и те же физические явления обретают совершенно иной смысл, если на них смотреть изнутри. Одна из задач науки состоит в том, чтобы пытаться создать связь между этими двумя восприятиями. Первый шаг к этому – выяснить, какие участки мозга задействуются, когда вы думаете о чем-то определенном. Пока это невозможно, но с каждым днем мы к этому приближаемся. Правда, даже если ученым это удастся, скорее всего, будет невозможно объяснить, почему ваше представление слона получается таким ярким или почему он принимает именно такую форму, которую вы видите.

В науке о сознании есть технический термин, определяющий то, чем мы кажемся себе изнутри. Называется он «квалиа» и является выдумкой нашего разума, которую тот рисует на своей модели вселенной, подобно художнику, пишущему на холсте. Эти квалиа раскрашивают мир в яркие цвета, чтобы мы быстрее могли реагировать на признаки опасности, пищу, вероятных сексуальных партнеров… Наука не может объяснить, почему квалиа воспринимаются именно так, и даже не имеет никаких предположений по этому поводу. Впрочем, тут нет ничего постыдного – ведь физики способны объяснить, как работают электроны, но не знают, каково это быть электроном. Некоторые вопросы остаются за пределами науки. И, как нам кажется, вообще за пределами чего бы то ни было: достаточно легко объяснить эти метафизические проблемы, но практически невозможно доказать справедливость своих теорий. Наука признает, что это ей не по силам, так что она, по крайней мере, поступает честно.

В любом случае, наука о разуме (теперь со строчной буквы, так как уже говорим не в метафизическом смысле) изучает то, как он работает, как эволюционирует, но не то, каково им быть. И даже с учетом такого ограничения это далеко не вся наука о мозге. Существует еще одна важная сторона вопроса Разума. Не как он работает и чем занимается, а как он таким стал.

Как получилось, что в Круглом мире Разум эволюционировал у неразумных созданий?

Бо́льшая часть ответа лежит не в самом мозгу, а в его взаимодействии с окружающим миром. Особенно с другими мозгами. Люди – существа социальные, и они взаимодействуют друг с другом. Эта особенность и обусловила громадное, качественное изменение мозга и его способности вместить в себя разум. Это ускорило процесс эволюции, так как передача идей происходит гораздо быстрее, чем передача генов.

Как мы сообщаемся? Мы рассказываем истории. И мы вынуждены признать, это и есть настоящая тайна Разума. Она возвращает нас обратно в Плоский мир, потому что именно там вещи случаются так, как, по мнению людей, они происходят в Круглом мире. Особенно когда дело доходит до историй.

Плоский мир живет благодаря магии, а магия неразрывно связана с повествовательной причинностью, то есть силой истории. Заклинание – это история о том, чего человек хочет, и магия воплощает ее в реальность. В Плоском мире вещи случаются потому, что от них этого ожидают. Солнце восходит каждый день, потому что у него такая работа: оно должно давать людям свет, чтобы они могли видеть, и оно светит целый день, пока в нем есть необходимость. Этим солнце и занимается, этого от него и хотят. И оно делает свое дело очень продуманно: небольшой огонек облетает диск сверху и снизу, периодически заставляя одного из слонов поднимать ногу, чтобы пролететь под ней. Это не наше глупое и жалкое солнце, которое имеет гигантские размеры и адскую температуру и находится примерно в ста миллионах миль, так как его близость для нас убийственна. И вдобавок не само вращается вокруг нас, а заставляет нас вращаться вокруг него, что является совершенным безумием, поскольку все люди на планете, разве что за исключением слабовидящих, наблюдают абсолютно противоположную картину. Таким образом, на элементарное создание дневного света ресурсы страшно перерасходуются.

В Плоском мире восьмой сын восьмого сына должен стать волшебником. От силы истории нельзя сбежать: результат заведомо предрешен. Даже если восьмым сыном восьмого сына, как в романе «Творцы заклинаний», оказывается девочка. Великий А’Туин должен плавать по космическому пространству с четырьмя слонами на спине, держащими на себе Плоский мир, потому что так положено вести себя черепахам, несущим на себе миры. Этого требует структура повествования. Более того, все, что существует[6] в Плоском мире, существует в материальном виде. Говоря языком философов, идеи материализуются, то есть становятся реальностью. Смерть – это не просто процесс отключения и увядания, это еще и субъект, представляющий собой скелет в плаще и с косой, который РАЗГОВАРИВАЕТ. В Плоском мире повествовательный императив воплощается в некое вещество – рассказий. Это такой же элемент, как сера, водород или уран. Его символом должно было быть что-то вроде Na (от «narrativium»), но благодаря кучке старых итальянцев он уже занят натрием. Поэтому рассказию, наверное, дали символ Nv, а то и вовсе какой-нибудь Zq, учитывая то, как они обошлись с другими элементами. Но, что бы там ни было, в Плоском мире рассказий является химическим элементом и обитает где-то в тамошнем аналоге периодической таблицы Менделеева. Где именно? Казначей Незримого Университета, единственный волшебник, достаточно свихнувшийся, чтобы разобраться во всех выдуманных числах, мог бы решительно нам заявить, что ответа на этот вопрос не существует, ибо он является энным элементом.

Рассказий Плоского мира – это некое вещество. Он отвечает за повествовательные императивы и заставляет их придерживаться. В нашем Круглом мире люди ведут себя так, будто рассказий существует и здесь. Мы ожидаем, что завтра не будет дождя, потому что в деревне открывается ярмарка и будет очень грустно, если дождь испортит мероприятие.

Или, если принять во внимание пессимистичные настроения жителей деревни, еще чаще мы ожидаем, что дождь пойдет завтра именно по той причине, что открывается ярмарка. Большинство людей считают, что вселенная к ним слегка недоброжелательна, но все равно надеются, что она проявит благосклонность. Ученые же полагают, что ей все равно. Страдающие от засухи фермеры молятся, чтобы пошел дождь, в надежде что вселенная или ее владелец услышат их слова и ради них отменят законы метеорологии. Конечно, некоторые в это верят, и никто не в силах доказать, что они не правы. Это сложный и тонкий вопрос; скажем лишь, что до настоящего времени ни один авторитетный ученый не застал бога за нарушением законов физики (хотя возможно, тот просто слишком умен, чтобы так попадаться), так что пока оставим эту тему.

Зато здесь на первый план выходит Разум.

Любопытно, что верования людей в существование рассказия сразу после их эволюции оказались правдой. Мы в некотором смысле сами создали себе рассказий. Он существует в наших умах, но не в материальном виде, а как процесс. На уровне материальной вселенной он представляет собой лишь систему жужжащих электронов. Но на уровне того, что считает себя разумом, он работает в точности как рассказий. Более того, разум взаимодействует не только с материальным миром, но и с ментальным и производит такой же эффект, что и рассказий. Чаще всего наш разум контролирует тело, а иногда – нет. Но бывает и совсем наоборот, особенно в период взросления, когда наши тела заставляют вещи случаться в материальном мире. Внутри каждого человека присутствует «странная петля», из-за которой спутываются ментальный и умственный уровни существования.

Эта странная петля интересным образом влияет на причинно-следственные связи. Мы просыпаемся утром в 7:15 и выходим из дома, потому что нам нужно быть на работе к 9 часам. С точки зрения науки такая связь кажется достаточно странной, ведь здесь будущее влияет на прошлое. В физике такого не бывает (разве что в очень запутанной квантовой физике, но не стоит отклоняться от темы). Однако в этом случае у науки есть объяснение. Просыпаться в 7:15 вас заставляет не явка на работу в будущем. Если вас собьет автобус и вы не доберетесь до работы, то вы все равно проснетесь в 7:15. И мы имеем не обратную причинно-следственную связь, а мысленную модель в мозгу, которая является лишь попыткой предсказать события ближайшего дня. Согласно этой модели, представленной жужжащими электронами, вы думаете, что должны быть на работе к 9 часам. Эта модель и ее ожидание будущего существует прямо сейчас, а если точнее, в очень близком прошлом. Именно это ожидание заставляет вас вставать, а не лежать в постели, наслаждаясь приятным сном. И причинная зависимость остается совершенно нормальной: от прошлого к будущему через действия, происходящие в настоящем.

Так что все в порядке. Причинность все равно кажется странной, если о ней размышлять. Несколько электронов, жужжание которых лишено смысла за пределами мозга, в котором они находятся, приводят к согласованным действиям семидесятикилограммовую груду белков. Пусть в тот момент, утром, эта куча и не чувствует себя столь согласованной, но вы поняли, что мы имеем в виду. Поэтому-то мы и называем эту крайне изобретательную запутанность странной петлей.

Эти мысленные модели представляют собой истории или упрощенные рассказы, которые кое-как соответствуют тем аспектам мира, которые мы считаем важными. Обратите внимание на это «мы»: все мысленные модели страдают от человеческой необъективности. Наш разум рассказывает нам истории о мире, и мы выстраиваем великое множество наших действий в отношении того, о чем они повествуют. В данном случае история повествует о человеке, который поздно приходит на работу и его увольняют. Это она поднимет нас с постели в самый нежелательный момент, даже если мы хорошо ладим с начальством и наивно полагаем, что с нами такого никогда не случится. Иными словами, мы придумываем свой собственный мир, основываясь на историях, которые рассказываем сами себе и друг другу.

Таким же образом мы создаем умы своих детей. На Западе дети воспитываются на историях вроде той, где Винни-Пух пришел в гости к Кролику, съел слишком много меда и застрял во входной норе, когда уходил[7]. Она учит нас не жадничать – ибо вот какие ужасные вещи могут из-за этого случиться. Даже дети знают, что Винни-Пух – это выдуманный персонаж, но они все равно понимают ее суть. Она не уберегает их от объедания медом и не рождает страх застрять в дверном проходе после чересчур сытного ужина. Эту историю не стоит воспринимать буквально. Это метафора, а разум – это машина для метафор.

В Круглом мире рассказий обладает неимоверной силой. То, что случается благодаря ему, никогда нельзя предвидеть, полагаясь на законы природы. К примеру, законы природы запрещают объектам, находящимся на Земле, выпрыгивать в космос и приземляться на Луне. В этих законах не прописано, что это невозможно, но они подразумевают, что вам придется очень долго ждать, пока такое произойдет. Несмотря на это, на Луне есть техника, сделанная людьми. Причем много. Вся она когда-то была здесь, внизу. Сейчас она там, потому что люди столетиями рассказывали друг другу романтические истории о Луне. Она была богиней, смотревшей на нас сверху. Она становилась полной и обращала людей в волков, и те оказывались оборотнями. Уже тогда люди были хороши в двоемыслии: было очевидно, что Луна – это просто большой серебряный диск, но ее все равно считали богиней.

Мало-помалу эти сказки изменились. Теперь Луна стала другим миром, куда можно было долететь на колеснице, запряженной лебедями. Затем (как предположил Жюль Верн) туда можно было добраться в полом цилиндре, запущенном из гигантской пушки во Флориде. Наконец, в 1960-х мы нашли подходящий вид лебедей (жидкие кислород и водород) и колесницу (миллионы тонн металла) и полетели на Луну. В полом цилиндре, запущенном из Флориды. Правда, он был запущен не совсем с помощью пушки. Разве что в общем физическом смысле: ракету можно считать пушкой, которая вместо пуль стреляла сгоревшим топливом.

Если бы мы не рассказывали друг другу историй о Луне, у нас не было бы повода туда лететь. Ну, разве что ради красивого пейзажа… Хотя и о пейзаже мы смогли узнать только благодаря научным историям об изображениях, которые оттуда присылали наши зонды. Так почему мы полетели? Потому что мы веками твердили себе, что когда-нибудь сделаем это. Потому что из-за нас этот факт стал неизбежным, и мы внедрили его в «историю будущего» для огромного количества людей. Потому что это удовлетворило наше любопытство и потому что Луна сама нас ждала. Луна была историей, которая ожидала своего завершения («Первые люди высаживаются на Луну!»), и мы полетели туда, потому что сама история этого требовала.

Когда Разум на Земле эволюционировал, то же самое случилось и с земным рассказием. В отличие от рассказия Плоского мира, который там так же реален, как железо, медь или празеодим, наш рассказий полностью ментален. Это императив, но этот императив не воплощен в материальном виде. Однако тот тип разума, которым обладаем мы, способен реагировать на императивы и многие другие нематериальные объекты. Поэтому нам кажется, что наша вселенная существует на рассказии.

Здесь имеется любопытный резонанс, и в данном случае «резонанс» – это очень правильное слово. Физики рассказывают историю о том, как во вселенной образуется углерод. На определенных звездах происходит особая ядерная реакция, «резонанс» между соседними энергетическими уровнями, служащий для природы мостиком от более легких элементов к углероду. Если верить истории, то без этого резонанса углерод не мог образоваться. Сейчас законы физики, как мы их понимаем, обращаются к ряду «фундаментальных постоянных», таких как скорость света, постоянная Планка в квантовой теории и заряд электрона. Эти числа определяют количественный смысл законов, при этом любое число, выбранное как постоянная, создает свою потенциальную вселенную. Поведение вселенной зависит от фактических чисел, которые используются в законах. Так уж случилось, что углерод является неотъемлемым компонентом всей известной жизни. Вся она ведет к короткой и красивой истории, известной как антропный принцип: с нашей стороны глупо спрашивать, почему мы живем во вселенной, где физические компоненты делают возможным возникновение этого ядерного резонанса, – ибо в противном случае не было бы ни углерода, ни нас, кто задавал бы эти вопросы.

Историю об углеродном резонансе можно найти во многих научных книгах, потому что она дает хорошее представление о скрытом порядке вселенной и, на первый взгляд, отчасти его объясняет. Но если присмотреться внимательнее, то станет понятно, что она является красивой иллюстрацией не только к соблазнительной силе убеждения, но и к недостоверности рассказа. Когда история звучит складно, даже наиболее самокритичным ученым не всегда по силам удается формулировать такие вопросы, от которых она разобьется на части.

История эта вот о чем. Углерод появился на гигантских красных звездах в результате довольно тонкого процесса ядерного синтеза, получившего название тройная гелиевая реакция. При этом процессе происходит слияние трех ядер гелия[8]. Ядро гелия содержит два протона и два нейтрона. При слиянии трех ядер получается шесть протонов и шесть нейтронов. Это и есть ядро углерода.

И все бы хорошо, да только шансы на тройное столкновение внутри звезды ничтожно малы. Гораздо чаще случаются столкновения двух ядер гелия, но и они бывают относительно нечасто. А третье врезается в два других уже слившихся ядра чрезвычайно редко. Это как в случае с волшебниками и шарами с красками. Шары шмякаются в волшебников довольно часто, но вряд ли бы вы много поставили на то, что второй шар попадет в него в тот же самый момент. А это означает, что синтез углерода должен происходить не одним махом, а пошагово, способом слияния сначала двух ядер, а затем присоединения к ним третьего.

В первом шаге нет ничего сложного: в результате получается четыре протона и четыре нейтрона, то есть одна из форм бериллия. Однако эта форма существует всего 10-16 секунды, и третьему ядру гелия очень тяжело успеть за это время. Шанс попадания в цель невероятно мал, из чего вытекает, что вселенная не просуществовала столько времени, за которое могла быть образована хотя бы малая часть ее углерода. Значит, способ тройного слияния исключается, и углерод остается загадкой.

Разве что… здесь может быть лазейка. И да, она действительно имеется. Слияние бериллия с гелием, в результате которого получается углерод, будет происходить гораздо быстрее и создавать значительно больше углерода за меньший отрезок времени, если энергия этого углерода будет близка к сумме энергий бериллия и гелия. Такое приблизительное равенство энергий называется резонансом. В 1950-х годах Фред Хойл утверждал, что углерод должен был все-таки откуда-то взяться, и предсказал существование резонансного состояния атома углерода. Он должен был обладать особой энергией, которая, по его расчетам, составляла бы около 7,6 МэВ[9].

Не прошло и десятка лет, как было установлено, что действительно существует такое состояние, при котором энергия равна 7,6549 МэВ. К сожалению, сумма энергий бериллия и гелия оказалась примерно на 4 % выше этой величины, а для ядерной физики такая погрешность огромна.

Ай-яй-яй!

Но чудесным образом выяснилось, что очевидная разница была именно тем, что нужно. Почему? Потому что дополнительная энергия, которую обеспечивали температуры, обнаруженные внутри красного гиганта, как раз заменяла в сумме энергий ядер бериллия и гелия те недостающие 4 %.

Вот так вот!

Эта чудесная история принесла Хойлу множество заслуженных научных очков. Но из-за нее же наше существование теперь кажется довольно хрупким. Если бы фундаментальные постоянные нашей вселенной изменились, то же самое случилось бы и с жизненно важной величиной 7,6549. Тут так и хочется сделать вывод, что постоянные нашей вселенной привязаны к углероду, что делает его по-настоящему особенным элементом. А еще хочется отметить, что такая привязка была взята, чтобы зарождение сложных форм жизни стало неизбежным. Хойл не стал делать таких выводов, однако искушению поддались многие другие ученые.

Звучит все это хорошо, но в чем проблема? Один физик, Виктор Стенджер, назвал этот вывод «космифологией», а другой, Крэйг Хоган, указал на одно из его слабых мест. Данный вывод рассматривает температуру красного гиганта и 4 %-ную разницу энергетических уровней так, будто они не зависят друг от друга. Или, другими словами, предполагает, что фундаментальные постоянные можно изменить, не затронув роль красного гиганта в этом процессе. Да только это сущий вздор. Хоган указывает, что «структура звезд включает в себя встроенный термостат, который автоматически регулирует температуру, поддерживая уровень, необходимый для протекания реакций». Так же можно удивляться тому, что температура огня идеально подходит для горения древесины, хотя на самом деле такая температура возникает вследствие химической реакции горения этой древесины. Такая ошибка вполне типична для исследований взаимосвязей природных явлений и достаточно распространена в антропных рассуждениях.

В мире людей даже углерод не столь важен, как рассказий. И в связи с этим мы хотели бы сформулировать новый антропный принцип. Так уж сложилось, что мы живем во вселенной, где физические постоянные подходят для того, чтобы работающие на углероде мозги эволюционировали до уровня, на котором они смогут создать рассказий аналогично тому, как звезды создают углерод. А рассказий творит безумные вещи вроде запуска машин на Луну. В самом деле если бы углерод (до сих пор) не существовал, то какая-нибудь работающая на рассказии форма жизни могла бы найти способ его изготовления, придумав себе захватывающую историю о том, как он для нее необходим. Вот и выходит, что причинность в этой вселенной неисправимо странна. Физики любят приводить все к фундаментальным постоянным, но все это скорее напоминает закон Мерфи.

Только это уже совсем другая история.

Чем больше мы думаем о влиянии рассказия на жизнь людей, тем очевиднее становится, что наш мир вращается вокруг силы историй. Рассказывая истории, мы создаем свой разум. Газеты выбирают новости исходя из ценности историй, а не из их реальной значимости. «Англия проиграла Австралии в крикет» – это история (пусть и не самая удивительная), поэтому она попадает на первую полосу. «Врачи полагают, что диагностирование заболеваний печени за последнее время улучшилось на 1 %» – это не история, хотя в науке по большей части только такое и происходит (а спустя годы в зависимости от состояния вашей печени вы, может быть, посчитаете это более значимой историей, чем результат матча по крикету).

«Ученые нашли лекарство от рака» – это история, пусть даже подразумеваемое в ней лекарство окажется вздором. Такими же историями, к сожалению, являются и, например, «Медиум-спиритуалист нашел лекарство от рака» или «В Библии зашифрованы тайные предсказания».

Пока мы пишем эту книгу, небольшая группа людей, желающих клонировать человека, устраивает переполох в обществе. Это крупная история, но, скорее всего, лишь немногие газеты сообщат о результате их стараний – а им станет позорный провал. Клонированию овцы Долли предшествовало 277 попыток, многие из которых дали куда менее приятные результаты, да и теперь у нее обнаружены серьезные генетические отклонения. Бедная овечка.

Попытки клонировать человека, возможно, и в самом деле нарушают правила этики, но это не лучшая причина препятствовать глупой и бессмысленной попытке. Лучшая причина состоит в том, что это не сработает, потому что никто не знает, как преодолеть многочисленные технические трудности. И даже если благодаря какой-нибудь (не)удаче все получится, произведенный экспериментом ребенок тоже будет иметь серьезные отклонения. Создание такого ребенка – вот что нарушает правила этики.

Копирование людей, которое обычно преподносится как основа газетных историй об этике, не имеет отношения к делу. Суть клонирования вообще не в этом. Овца Долли не была генетически идентичной копией своей матери, пусть они и имели много общего. Но если бы и была, она все равно была бы другой овцой, созданной путем проведения различных опытов. То есть в этом смысле ничего не изменилось бы. По этой же причине клонирование мертвого ребенка не вернет этого ребенка к жизни. Бо́льшая часть дискуссий об этике клонирования, как и бо́льшая часть понимания науки общественностью, неопределенно смешана с научной фантастикой. В этой области, как и во многих других, сила истории превосходит любые реальные обоснования фактов.

Люди не просто рассказывают и не просто слушают истории. Скорее они ведут себя подобно Эсмеральде Ветровоск, которая знает, какой силой они обладают в Плоском мире, и опасается их ловушек. Вместо этого она использует силу истории, чтобы вызывать желаемые события. В Круглом мире ее используют священники, политики, ученые, учителя и журналисты, чтобы посылать публике свои сообщения, манипулируя или убеждая людей поступать определенным образом. «Научный метод» – это механизм, защищающий от подобного рода манипуляций. Он учит вас не верить услышанному лишь потому, что вам хочется, чтобы это было правдой. В ответ на любое открытие или новую теорию, особенно вашу собственную, наука ищет, как доказать ее несостоятельность. То есть попытаться найти другую историю, которая объяснит то же самое иным способом.

Антропологи совершили ошибку, дав нашему виду название Homo sapiens, или человек разумный. Называться так было, во всяком случае, слишком высокомерно и самовлюбленно, да и разумность – вообще одна из наших наименее заметных черт. На самом деле нам гораздо больше подошло бы название Pan narrans, или «шимпанзе рассказывающий».

С этого места структура нашей книги «Наука Плоского мира 2: Земной шар» становится очень самореферентной. Вам стоит иметь это в виду при дальнейшем чтении. Настоящая книга – это сама по себе история. Нет, даже две переплетенные истории. Первая, изложенная в нечетных главах, – это фэнтези Плоского мира. А вторая, в четных главах, являет собой историю о науке Разума (снова в метафизическом смысле). Они тесно связаны и составлены таким образом, чтобы подходить друг к другу, как перчатка к ноге[10]. История о науке представлена в виде очень длинных примечаний к фэнтезийной истории.

И если пока все в порядке, то дальше будет сложнее. Читая историю о Плоском мире, вы мысленно играете в игру: реагируете на нее так, будто она правдива, Плоский мир действительно существует, Ринсвинд и Сундук настоящие, а Круглый мир – всего лишь кусочек давно забытого сна. (Ринсвинд, пожалуйста, прекрати нас перебивать, мы и так знаем, что у тебя на это есть своя точка зрения. Да, конечно, это мы не существуем, мы просто свод правил, которые важны только для маленького шарика на пыльной полке в Незримом Университете. Да, мы очень ценим твое мнение, но не мог бы ты наконец заткнуться?) Прошу прощения.

Люди научились хорошо играть в эту игру, что мы и используем, поставив Землю и Плоский мир на один повествовательный уровень так, чтобы они освещали друг друга. В первой книге, «Наука Плоского мира», Плоский мир сам определял, что реально, а что нет. Вот почему реальность имела такой здравый смысл. Круглый мир – это магическая конструкция, созданная для того, чтобы не пропускать вовнутрь волшебство и поэтому не имевшая ни малейшего смысла (по крайней мере, для волшебников). В настоящем продолжении на Земле появляются обитатели, у обитателей появляется разум, а разум творит странные вещи. Он приносит рассказий во вселенную, лишенную историй.

Компьютер способен решить миллиард задач, не сделав ни единой ошибки, за время, пока курсор мигнет один раз, но он не притворится трусливым волшебником, если кто-нибудь подойдет к нему и стукнет по процессору. В то же время мы с легкостью можем представить себя в виде трусливых волшебников или распознать, если кто-то другой пытается это сделать, но мы решительно теряемся, когда нужно сделать хотя бы несколько миллионов задач в секунду. Даже несмотря на то, что кому-то не из нашей вселенной, это могло бы показаться простейшей работой.

Вот поэтому-то мы и живем благодаря рассказию, а компьютеры – нет.

Глава 3

Путешествие в Б-пространство

Тремя часами позже, в прохладе Незримого Университета.

Корпус высокоэнергетической магии претерпел совсем немного изменений: появился лишь экран, который был установлен для отображения сигнала с иконографического проектора Думминга.

– Не понимаю, зачем он тебе понадобился, – сказал Ринсвинд. – Нас ведь только двое.

– У-ук, – согласился библиотекарь. Он был раздражен тем, что ему не дали подремать у себя в библиотеке. Его разбудили очень мягко – потому что никто не может разбудить трехсотфунтового орангутана грубо (во всяком случае, дважды), – но он все равно был раздражен.

– Аркканцлер говорит, что в подобных делах нам следует быть более организованными, – ответил Думминг. – Он говорит, ни к чему просто кричать: «Эй, у меня возникла отличная идея!» Подобные дела должны быть должным образом представлены. Готов?

Маленький демон, управлявший проектором, показал большой палец.

– Прекрасно, – сказал Думминг. – Первый слайд. Это Круглый мир в своем нынешнем…

– Вверх ногами, – заметил Ринсвинд.

Думминг посмотрел на изображение.

– Это шар, – проворчал он. – Он плывет по пространству. Как он может быть вверх ногами?

– Вон тот извилистый континент должен быть сверху.

– Ну, хорошо! – вспыхнул Думминг, – Демон, переверни. Теперь правильно? Ты доволен?

– Ну, вниз ногами, только то, что должно быть справа, теперь сле… – начал Ринсвинд.

Думминг со щелчком ударил указкой по экрану:

– Это Круглый мир! – взревел он. – В своем нынешнем виде! Мир, покрытый льдом! Но время в Круглом мире зависит от времени реального мира! Мы имеем доступ к любому времени Круглого мира, как к любой странице в книге, хоть они и идут друг за другом! Я выяснил, что наш преподавательский состав находится в Круглом мире, но не в настоящем времени! Они перенеслись на несколько сотен миллионов лет назад в прошлое! Я не знаю, как они туда попали! Физически это должно было быть невозможным! Гекс обнаружил их! Мы вынуждены признать, что вернуться обратно тем же путем, что попали туда, они не могут. И тем не менее следующий слайд, пожалуйста!

Щёлк!

– То же самое, – сказал Ринсвинд. – Теперь он на боку…

– У шара нет никаких боков! – ответил Думминг.

Со стороны проектора послышался звон разбившегося стекла, а затем тихие-тихие проклятия.

– Я подумал, ты хочешь, чтобы у тебя все было правильно, – пробормотал Ринсвинд. – И вообще, дело же касается Б-пространства? Я знаю, что это такое. И ты тоже знаешь.

– Да, но я об этом еще не рассказал! У меня еще целая дюжина слайдов! – выдохнул Думминг. – И блок-схема!

– Но дело же в нем, да? – устало сказал Ринсвинд. – В смысле, они сказали, что нашли других волшебников. А значит, и библиотеки. Стало быть, ты можешь попасть туда через Б-пространство.

– Я хотел сказать, мы можем попасть туда через Б-пространство, – уточнил Думминг.

– Да, знаю, – сказал Ринсвинд. – Поэтому и решил сказать «ты», пока была такая возможность.

– Откуда в Круглом мире могли взяться волшебники? – спросил Думминг. – Ведь нам известно, что магия там не работает.

– А мне почем знать? – сказал Ринсвинд. – Чудакулли сказал, что от них нет никакого толку.

– Но почему они не могут вернуться сами? Они же смогли отправить бутылку! Значит, они использовали магию, верно?

– Почему бы тебе не спросить об этом у них самих? – предложил Ринсвинд.

– Ты имеешь в виду найти их по биочудесным отличительным признакам?

– Ну, вообще я думал подождать, пока не случится что-то ужасное и тебе не придется пойти осмотреть поломку, – сказал Ринсвинд. – Но и твой вариант сгодится.

– Омнископ показывает, что они приблизительно в 40 002 730 907 веке, – проговорил Думминг, разглядывая шар. – Не могу получить изображение. Но если мы сможем обнаружить путь к ближайшей библиотеке…

– У-ук! – сказал библиотекарь. Затем он поу-укал еще несколько раз. Он у-укал довольно долго, изредка переходя на «и-ик». Один раз он даже стукнул кулаком по столу. Но повторно делать этого не стал. Столу хватило и одного раза.

– Он говорит, что только старшие библиотекари могут использовать Б-пространство, – сказал Ринсвинд, когда библиотекарь наконец сложил руки на груди. – Он постарался это подчеркнуть. Он говорит, это нельзя расценивать как веселую магическую прогулку.

– Но у нас приказ аркканцлера! – сказал Думминг. – А другого способа туда попасть нет!

Библиотекарь, казалось, был в нерешительности, и Ринсвинд знал почему. Быть орангутаном в Незримом Университете было нелегко, и библиотекарю удавалось выносить все это лишь потому, что он считал Наверна Чудакулли альфа-самцом – пусть аркканцлер и нечасто взбирался на крышу, чтобы грустно повыть над городом на рассвете. Это означало, что в отличие от других волшебников, ему было очень тяжело проигнорировать приказ аркканцлера. Это был прямой вызов, равносильный демонстрации клыков и ударами в грудь.

У Ринсвинда мелькнула мысль.

– Если мы перенесем шар в библиотеку, – сказал он орангутану, – это будет означать, что даже если ты будешь путешествовать по Б-пространству, ты все равно выведешь мистера Тупса за пределы библиотеки. То есть шар будет находиться здесь и даже если ты окажешься на нем, твое путешествие вовсе не будет таким далеким. Может, всего в пару футов. Ведь шар бесконечно велик только внутри себя.

– Что ж, Ринсвинд, я впечатлен, – произнес Думминг, в то время как орангутан пребывал в недоумении. – Я всегда считал тебя достаточно недалеким, но сейчас ты продемонстрировал выдающееся вербальное мышление. Если мы поставим шар на стол в библиотеке, то выходит, что все путешествие будет происходить в пределах библиотеки, верно?

– Именно так, – ответил Ринсвинд, готовый пропустить мимо ушей «достаточно недалекого» и довольный неожиданной похвалой.

– К тому же, в библиотеке чрезвычайно безопасно…

– Большие толстые стены. Очень безопасное место, – согласился Ринсвинд.

– Значит, если так посмотреть, нам ничего не угрожает, – сказал Думминг.

– Вот, опять ты сказал «нам», – отпрянул Ринсвинд.

– Мы найдем их и вернем обратно! – сказал Думминг. – Что в этом сложного?

– Это невероятно сложно! Там же эльфы! Ты же знаешь, кто это такие! Они опасны! На миг расслабишься, и они овладеют твоим разумом!

– Один раз они преследовали меня по лесу, – сказал Думминг. – Они очень меня напугали. Помню, я потом писал о них в своем дневнике.

– Ты писал в своем дневнике, что они тебя напугали?

– Да. А что в этом такого? А ты бы не писал?

– У меня не такой уж объемный дневник. Но это все какой-то вздор! В Круглом мире нет ничего, что могло бы понадобиться эльфам. Они любят… рабов. А мы там не видели ни одного вида существ, которые бы эволюционировали до такого уровня, чтобы их можно было сделать рабами.

– Может, ты что-то пропустил, – сказал Думминг.

– Давай я буду говорить «ты», а ты говори «мы», – сказал Ринсвинд.

Они оба уставились на шар.

– Он как растение в горшке, – заметил Думминг. – Если на нем появляется тля, значит, ты должен раздавить ее.

– Я так никогда не поступаю, – сказал Ринсвинд. – Тля, может, и маленькая, но ее много…

– Это метафора, Ринсвинд, – устало произнес Думминг.

– …Я имею в виду, что если она решит объединить свои силы?

– Ринсвинд, ты здесь единственный, кому хоть что-нибудь известно о Круглом мире. Ты отправишься с нами или… или… я расскажу аркканцлеру о семи ведерках.

– А ты откуда знаешь о семи ведерках?

– А еще я расскажу, как всю твою работу на семи должностях можно легко выполнять, отдав Гексу набор инструкций. Это займет у меня примерно, м-м, тридцать секунд. Так, посмотрим…

РИНСВИНД

ПРЕДВАРИТЕЛЬНОЕ ОЖИДАНИЕ

ОЖИДАНИЕ

ВЕРНУТЬСЯ

Или, может быть:

ВЫПОЛНИТЬ: РИНСВИНД

– Ты этого не сделаешь! – воскликнул Ринсвинд. – Или сделаешь?

– Непременно сделаю. Так что, ты с нами? Ах да, и не забудь Сундук.

Знание = сила = энергия = материя = множество. На этом простом равенстве основано все Б-пространство. Именно оно связывает все книги между собой (те, что появились раньше, цитируются и оказывают влияние на последующие). Но в Б-пространстве нет времени. Да и пространства, строго говоря, тоже. Тем не менее оно бесконечно велико и объединяет все библиотеки всех где и когда. Оно не может находиться дальше противоположного края книжной полки, но лишь самые старшие и уважаемые библиотекари способны найти вход в него.

Изнутри Б-пространство казалось Ринсвинду библиотекой, спланированной кем-то, кто не был стеснен ни во времени или бюджете, ни прочностью материалов или законами физики. Хотя и здесь действуют некоторые законы, заключенные в самой природе вселенной. Один из них, например, гласит: «На полке никогда не бывает достаточно места»[11].

Ринсвинд оглянулся. Они просто прошли сквозь твердую стену, заставленную книгами, и оказались в Б-пространстве. Он знал, что это твердая стена, ведь раньше с этих полок ему приходилось брать книги. Похоже, нужно было действительно быть старшим библиотекарем, чтобы знать, при каких обстоятельствах можно через нее пройти.

Он все еще видел библиотеку через проем, но она исчезала прямо у него на глазах. Оставались лишь книги. Целые горы книг. Холмы и долины из книг. Гибельные пропасти книг. Даже то, что было здесь небом и имело голубовато-серый оттенок, отдаленно напоминало книги. Вот уж воистину на полке никогда не бывает достаточно места.

Думминг нес приличных размеров магическое оборудование. Ринсвинд, будучи более опытным путешественником, взял минимально возможное количество вещей. Все остальное нес Сундук, похожий на кингстонный ящик с множеством розоватых, человекоподобных и крайне расторопных ножек.

– По правилам Круглого мира магия не имеет силы действия, – сказал Думминг, когда они проследовали за библиотекарем. – Сундук там не перестанет существовать?

– Ну, попробовать стоит, – ответил Ринсвинд, который считал, что обладание полуразумной и изредка смертоносной коробкой на ножках сокращает его шансы завести настоящих друзей. – Но обычно он не обращает внимания на правила, и они обходят его стороной. К тому же он там уже бывал очень долгое время, и никакого вреда это не причинило. Во всяком случае, самому Сундуку.

Книжные стены менялись, пока волшебники к ним приближались. Собственно, с каждым их шагом радикально преображалась природа книгошафта, который, чем бы ни считал его Думминг, был лишь метафорическим образом, созданном в их головах, чтобы они могли принять непостижимую реальность. У большинства людей разворот горизонта вызывал как минимум сильную головную боль, но в Незримом Университете имелись комнаты, в которых сила притяжения меняла направление на протяжении всего дня, коридор длиной в бесконечность и несколько окон, существовавших лишь с одной стороны своих стен. Жизнь в Университете заметно сказывалась на способности удивляться.

Время от времени библиотекарь останавливался и принюхивался к ближайшим к нему книгам. Наконец он тихонько сказал «у-ук» и указал на одну из книжных стопок. Там, на корешке старого обтянутого кожей тома, были мелом нанесены какие-то пометки.

– Знак библиотекаря, – сказал Ринсвинд. – Он здесь уже бывал. Мы уже близко к книжному пространству Круглого мира.

– Как он мог… – начал было Думминг, но догадался сам: – А, я понял. Э-э… Круглый мир существует в Б-пространстве даже до того, как мы его создали? В смысле, я, конечно, знаю, что это так, но все-таки…

Ринсвинд взял книгу из ближайшей кучки. У нее была яркая бумажная обложка, что говорило о том, что в мире, где ее сделали, совсем не было коров. Заголовок гласил: «Спокойной ночи, мой соколик». Слова внутри имели еще меньше смысла.

– Возможно, нам даже не стоит беспокоиться об этом деле, – произнес он.

Библиотекарь сказал «у-ук», что Ринсвинд воспринял как: «У меня из-за этого будут неприятности с тайными главами библиотеки».

Затем он будто вгляделся в книгошафт, двинулся к нему, опираясь на костяшки пальцев, и исчез.

Думминг посмотрел на Ринсвинда.

– Ты заметил, как он это сделал? – спросил он, но тогда в воздухе вырисовалась рыжеволосая рука и затянула его за собой. В следующее мгновение она проделала то же самое с Ринсвиндом.

Это место мало походило на библиотеку, но Ринсвинд знал, что это не имеет значения. Даже две книги можно было назвать библиотекой, и многие люди посчитали бы такую библиотеку огромной. Да и одна книга могла считаться библиотекой, если она была достаточно велика, чтобы из-за нее зарябило Б-пространство. Книга с названием вроде «100 блюд с брокколи» едва ли была на это способна, а вот «Зависимость между капиталом и трудом» – вполне, особенно учитывая, что она была с приложением по изготовлению взрывчатки. Глубоко магические и бесконечно древние тома в библиотеке Незримого Университета натягивали ткань Б-пространства, как слоненок, взгромоздившийся на изношенный батут, и оно становилось таким тонким, что библиотека превратилась в мощный и удобный портал.

С другой стороны, иногда подобное могла сотворить даже одна книга. А то и вовсе одна строка. Или одно слово, попадись оно в нужное время в нужном месте.

Помещение было большим, но мебели в нем оказалось мало. На столе были разбросаны бумаги. Перьевые ручки валялись возле чернильниц. Окна выходили на просторные сады; шел дождь. Домашний уют комнате придавал человеческий череп.

Ринсвинд наклонился и постучал по нему.

– Эй! – сказал он и посмотрел на остальных. – Ну, тот, что стоит в кабинете декана, умеет ведь петь шутливые песенки, – оправдываясь, произнес он. Ринсвинд рассмотрел бумаги на столе: они были исписаны символами, которые хоть и походили на магические, но оказались ему незнакомыми. На противоположной стороне комнаты библиотекарь пролистывал одну из книг. Как ни странно, те стояли не на полках. Одни лежали просто аккуратными стопками, другие были заперты в сундуках – или, по крайней мере, в сундуках, которые были запертыми, пока библиотекарь не попытался поднять их крышки.

Время от времени он поджимал губы и презрительно фыркал.

– У-ук, – бормотал он.

– Алхимия? – изумился Ринсвинд. – Вот так так! Какая бесполезная вещица!

Он поднял нечто напоминавшее небольшую кожаную коробку для шляпы и поднял крышку. – А вот это уже что-то! – сказал он и вытащил оттуда шарик из дымчатого кварца. – Наш парень определенно волшебник!

– Это очень плохо, – сказал Думминг, разглядывая прибор в своей руке. – Да, действительно очень, очень плохо.

– Что плохо? – быстро обернувшись, спросил Ринсвинд.

– Я вижу здесь очень высокий коэффициент очарования.

– Что, здесь были эльфы?

– Были? Да это место сплошь эльфийское! – ответил Думминг. – Аркканцлер оказался прав.

Все трое исследователей замерли. Библиотекарь раздувал ноздри. Ринсвинд осторожно принюхивался.

– Вроде бы все нормально, – наконец заключил он.

Как раз в этот момент в комнату и вошел человек в черном. Он проделал это быстро, открыв дверь ровно настолько, насколько ему было необходимо, и резко проскользнув боком. Человек застыл в удивлении. Затем его рука метнулась к поясу, и он вынул тонкий и аккуратный меч.

Незнакомец увидел библиотекаря и остановился. А потом все мгновенно закончилось, так как библиотекарь очень быстро выпустил руку, а его кулак был сопоставим с кувалдой.

Когда темная фигура сползла вниз по стене, хрустальная сфера в руке Ринсвинда произнесла:

– Пожалуй, теперь у меня есть достаточно информации. Рекомендую вам покинуть это место при первой удобной возможности, причем до пробуждения этого человека.

– Гекс? – удивился Думминг.

– Да. С вашего позволения я повторю свой совет. Недостаток вашего отсутствия в этом месте непременно приведет к проникновению металла в тело.

– Но ты говоришь через хрустальный шар! Магия же здесь не работает!

– Не спорь с голосом, который говорит делать отсюда ноги! – сказал Ринсвинд. – Это разумный совет! Хватит вопросов! Давайте убираться!

Он посмотрел на библиотекаря, который с озадаченным выражением лица обнюхивал книжные полки.

Ринсвинд всегда чувствовал, когда во вселенной что-то идет не так. Он не шел к своим выводам, а несся им навстречу во всю прыть.

– Ты провел нас через односторонний проход, да? – спросил он.

– У-ук!

– Ладно, тогда сколько времени нужно, чтобы найти обратную дорогу?

Библиотекарь пожал плечами и снова занялся обнюхиванием полок.

– Уходите сейчас же, – настаивал хрустальный Гекс. – Вернетесь позже. Владелец этого дома вам еще пригодится. Только вы должны уйти до того, как сэр Фрэнсис Уолсингем проснется, иначе он вас убьет. Возьмите из его руки кошелек. Вам понадобятся деньги. Хотя бы для того, чтобы побрили библиотекаря.

– У-ук?

Глава 4

Смежные возможности

Понятие Б-пространства (сокращенно от Библиотекопространства) встречается в нескольких романах о Плоском мире. Один из ранних примеров – книга «Дамы и Господа», в которой рассказывается по большей части об эльфийском зле. В ней упоминается о том, что Думминг Тупс является специалистом по неписаным текстам, и этот факт требует пояснения и получает его в сноске:

«Исследование невидимых писаний было новой дисциплиной, связанной с открытием двухмерной природы Библиотекопространства. Волшебная математика – крайне сложная наука, но в упрощенном виде может быть представлена утверждением, что все книги, где бы они ни находились, действуют на другие книги. Это очевидный факт. Книги стимулируют написание книг в будущем, используют цитаты из книг, написанных в прошлом. Общая Теория[12] Б-пространства предполагает, что в таком случае содержание книг, еще не написанных, может быть выведено из книг, уже существующих»[13].

Б-пространство служит типичным примером привычки Плоского мира брать метафорические понятия и воплощать их в реальности. У нас же это понятие известно как «фазовое пространство». Оно введено французским математиком Анри Пуанкаре около ста лет назад, чтобы открыть возможность применения геометрических суждений в динамике. К настоящему времени метафора Пуанкаре успела проникнуть во все области науки, а то и за ее пределы, и мы постараемся найти ей разумное применение в нашей дискуссии о роли рассказия в эволюции разума.

Пуанкаре был типичным рассеянным ученым – хотя если подумать, его разум просто находился где-то в другом месте, а именно в его математических рассуждениях, и его легко понять. Пожалуй, он был наиболее одаренным математиком XIX столетия. Будь у вас такой разум, вы бы тоже проводили бо́льшую часть своего времени где-то не здесь, наслаждаясь красотой матвселенной.

Пуанкаре прошелся почти по всем областям математики и написал несколько успешных и популярных научных книг. В одном из исследований, в ходе которого он в одиночку создал новый «качественный» способ мышления в динамике, им указано, что при изучении какой-либо физической системы, существующей в различных состояниях, разумно учитывать не только состояние, в котором она находится, но и состояния, в которых она может находиться. Это и есть связь «фазового пространства» с системой. Каждое возможное состояние – это точка в этом пространстве. По прошествии времени состояние меняется, и эта точка вычерчивает кривую, или траекторию, системы. Правило, определяющее последовательность траектории, и есть динамика системы. В большинстве областей физики динамика точно определена раз и навсегда, но мы можем расширить эту терминологию для случаев, в которых правило предоставляет нам выбор из нескольких вариантов. В качестве примера приведем игру. Так, фазовое пространство – это пространство возможных позиций, динамика – правила игры, а траектория – стандартная последовательность ходов, которые делают игроки.

Для нас не столь важны начальные условия и терминология фазовых пространств, как точки, которые к ним привязаны. К примеру, вы задаетесь вопросом, почему поверхность воды в бассейне такая ровная в отсутствие ветра и иных внешних воздействий. Она просто ровная и даже ничего не делает. Но вы тут же решите пойти дальше и спросите: «А что случилось бы, не будь она ровной?» Почему, например, воду нельзя собрать в горку посередине бассейна? Представьте, будто можно. Представьте, что вы можете контролировать положение каждой молекулы воды – вы собирали ее в горку, и каждая молекула чудесным образом остается именно в том месте, куда ее положили. А потом вы ее «отпустили». Что произойдет? Горка воды обрушится, и волны будут плескаться о стенки бассейна, пока все не успокоится до того приятного, ровного состояния, к которому мы привыкли. Или предположите, что вы устроили так, чтобы вода в бассейне приняла форму с большим углублением посередине. И тогда, если вы ее отпустите, она хлынет от стенок, чтобы заполнить это углубление.

С точки зрения математики эту идею можно рассмотреть в виде пространства всех возможных форм водной поверхности. В данном случае «возможные» формы подразумевают не физическую возможность: единственная форма, которая встречается в реальном мире при отсутствии внешних воздействий, это ровная поверхность. «Возможные» – значит «концептуально возможные». Поэтому нельзя представить пространство всех возможных форм поверхности в виде простой математической конструкции – это и есть фазовое пространство нашей задачи. Каждая «точка», или местоположение, представляет допустимую в нем форму поверхности. Лишь одна из этих точек, лишь одно состояние, представляет ровную поверхность.

Определив соответствующее фазовое пространство, мы должны понять динамику: каким образом естественный поток воды под воздействием гравитации влияет на возможную форму поверхности. Здесь возникает простой принцип, сразу решающий всю задачу: вода ведет себя так, чтобы сделать свою полную энергию минимальной. Если привести воду к какому-либо определенному состоянию вроде той горки, а потом отпустить, ее поверхность будет опускаться по «энергетическому градиенту», пока не придет к минимальной энергии. Затем (после нескольких всплесков, которые постепенно стихнут из-за силы трения) она будет оставаться в этом состоянии с наименьшей энергией.

Под энергией в данном случае подразумевается «потенциальная энергия», зависящая от гравитации. Потенциальная энергия массы воды равна ее высоте над некоторым произвольным уровнем, помноженной на соответствующую ей массу. Допустим, поверхность воды не плоская. Тогда одни ее участки будут выше других, и мы сможем переместить воду с более высоких участков на низкие, разравнивая бугорки и заполняя углубления. Сделаем это, и вода будет двигаться вниз, то есть ее энергия уменьшится. Отсюда вывод: если поверхность отлична от плоской, значит, энергия не минимальна. Иначе говоря, минимальное значение энергии достигается лишь при условии плоской поверхности.

Другой пример – это мыльный пузырь. Почему он круглый? Ответить на этот вопрос можно, сравнив его реальную круглую форму и гипотетическую некруглую. В чем между ними различие? Кроме того, что один круглый, а другой нет? Согласно греческой легенде, Дидоне предложили участок земли (в северной Африке) такой площади, какой она могла обложить бычьей шкурой. Она разрезала шкуру на длинную и тонкую полосу и выложила ее кругом. Позже на том месте был основан Карфаген. Почему она выбрала круг? Потому что из всех фигур с равным периметром именно круг обладает наибольшей площадью. А сфера точно так же имеет наибольший объем среди фигур с равной площадью поверхности. Или, другими словами, это фигура с наименьшей площадью поверхности при равном объеме. Пузырь имеет ограниченный объем воздуха, а площадь поверхности дает мыльной пленке энергию для растяжения этой поверхности. В пространстве всех возможных форм пузырей наименьшей энергией обладает сфера. У других форм энергия больше, и поэтому все они исключаются.

Вероятно, вам кажется, что пузыри – это не столь важная проблема. Но аналогичный принцип объясняет, почему Круглый мир (планета, а не вселенная, хотя, возможно, и вселенная тоже), собственно, круглый. Будучи когда-то расплавленным камнем, он принял сферическую форму, так как она имела наименьшую энергию. По той же причине тяжелые материалы, такие как железо, осели внутрь ядра, а более легкие, такие как континенты и воздух, всплыли наружу. На самом деле Круглый мир – это не совсем сфера, ведь он вращается, в результате чего центробежные силы привели к утолщению в районе экватора. Величина этого утолщения составляет всего треть процента, и для жидкой массы, вращающейся с такой же скоростью, с какой вращалась Земля, когда начала затвердевать, эта утолщенная форма обладает наименьшей энергией.

Для основной идеи настоящей книги физика не столь важна, как применение различных фазовых пространств с позиции «А что, если…». Обсуждая форму воды в бассейне, мы совсем проигнорировали ту плоскую поверхность, которую и пытались объяснить. Все наши аргументы основывались на неплоских поверхностях, горках, углублениях и гипотетических перемещениях воды с одного места на другое. Почти во всех рассуждениях мы подразумевали то, чего на самом деле произойти не может. Лишь в самом конце, исключив все неплоские поверхности, мы обнаружили, что осталась всего одна возможность, которой вода и пользуется в действительности. То же касается и мыльных пузырей.

На первый взгляд такой способ изучения физики кажется слишком косвенным. Он исходит из того, что для понимания реального мира его нужно игнорировать и акцентировать внимание на альтернативных нереальных мирах. Затем находить некий принцип (в конкретном случае им послужила минимальная энергия), который позволяет исключить все нереальные миры и рассматривать то, что осталось. Не легче ли сразу начать с реального мира и сосредоточиться лишь на нем? Нет, не легче. Как мы уже выяснили, реальный мир слишком ограничен, чтобы давать убедительные доказательства. От него можно получить лишь объяснение вроде «мир таков, каков он есть, и больше тут не о чем говорить». Однако если совершить воображаемый скачок к осмыслению нереальных миров, их можно сравнить с реальным и найти принцип, выделяющий его среди остальных. Тогда вы найдете ответ на вопрос «почему мир таков, каков он есть, а не какой-нибудь другой?».

Сравнивать и исключать альтернативные варианты – прекрасный способ искать ответы на все эти «почему». «Почему вы припарковали машину в переулке за углом?» – «Потому что если бы я припарковал ее прямо перед воротами на двойной желтой линии, инспектор выписал бы мне штраф». Это типичное «почему» является частью истории, кусочком вымысла – гипотетическим осмыслением возможных последствий действия, которое никогда не было совершено. Люди придумали собственный рассказий, чтобы было легче исследовать В-пространство, или пространство «вместо». Благодаря повествованию у В-пространства появляется своя география: если бы я сделал это вместо того, то произошло бы…

В Плоском мире фазовые пространства реальны. Вымышленные альтернативы к единственному действительному состоянию тоже существуют, можно даже попасть внутрь фазового пространства и побродить там – если, конечно, знаете нужные заклинания, секретные входы и прочую магическую атрибутику. Б-пространство наглядно это демонстрирует. В Круглом мире мы можем притвориться, будто фазовые пространства существуют, и даже вообразить, будто используем его географию. Это притворство в результате оказалось весьма поучительным.

То, что связано с любой физической системой, становится фазовым пространством, или пространством возможностей. Если рассматривать Солнечную систему, то ее фазовое пространство включает в себя все возможные способы расположить одну звезду, девять планет, значительное количество звезд и огромное множество астероидов. Если рассматривать кучу песка, то ее фазовое пространство включает в себя все возможные варианты расположения миллионов песчинок. Если рассматривать термодинамику, то ее фазовое пространство включает в себя все возможные расположения и скорости большого количества молекул газов. В действительности у каждой молекулы имеется по три координаты места и по три координаты скорости, так как они находятся в трехмерном пространстве. То есть у N молекул получается 6N координат. Если взять партию в шахматы, то фазовое пространство будет состоять из всех возможных положений фигур на доске. Если взять все возможные книги, то фазовым будет Б-пространство. А если же взять все возможные вселенные, то это будет В-пространство. Каждая его «точка» – это целая вселенная (и чтобы вместить ее, вам нужно придумать мультивселенную).

Когда космологи думают об изменении естественных постоянных – как мы описывали во второй главе, касаясь углеродного резонанса, возникающего на звездах, – они думают лишь об одном крошечном и довольно очевидном кусочке В-пространства, который можно извлечь и из нашей вселенной, изменив фундаментальные постоянные, но сохранив в силе законы. Существует бесконечное множество способов создать альтернативную вселенную: от вселенных со 101 измерением и абсолютно иными законами до идентичных нашей, только с шестью атомами диспрозия в ядре звезды Процион, которые превращаются в йод по четвергам.

Из этого примера становится очевидным, что фазовые пространства, прежде всего, имеют достаточно крупные размеры. В действительности же вселенная – это лишь крошечная частичка того, чем могла быть вместо этого. Представьте на мгновение, что на парковке сто мест, а машины на ней могут быть красными, синими, зелеными, белыми или черными. Сколько тогда окажется машин каждого из цветов, если все места будут заняты? Неважно, каких они марок, хорошо ли или плохо припаркованы, – сконцентрируйтесь только на их цвете.

Математики называют данный тип задач «комбинаторикой» и для их решения используют несколько разумных способов. Грубо говоря, комбинаторика – это искусство считать без фактических подсчетов. Много лет назад один наш знакомый математик случайно заметил, как ректор считает лампочки на потолке лекционного зала. Те были расположены в форме идеальной прямоугольной сетки, 10 на 20. Ректор смотрел на потолок и считал: 49, 50, 51…

– Их двести, – сказал математик.

– Откуда вы знаете?

– Ну, они составляют прямоугольник 10 на 20. Если перемножить, то получается 200.

– Нет, нет, – ответил ректор. – Я хочу знать точно[14].

Но вернемся к нашим машинам. У нас пять цветов, и каждое место на парковке может быть занято только одним из них. Значит, первое место имеет пять вариантов цветов, второе – тоже пять и так далее. Любой вариант заполнения первого места может сочетаться с любым вариантом заполнения второго, тогда первые два места могут быть заняты 5×5=25 вариантами. Каждый из них может сочетаться с любым из пяти вариантов заполнения третьего места, таким образом уже получается 25×5=125 возможностей. В итоге получится, что количество вариантов, которыми можно занять парковку, будет составлять 5×5×5 … ×5, со ста пятерками. Это 5^100, что отнюдь не мало. Если быть точным, то это

78886090522101180541172856528278622

96732064351090230047702789306640625

(мы разбили это число на две строки, чтобы оно поместилось на ширине страницы), то есть состоит из 70 цифр. Кстати, компьютеру понадобилось около пяти секунд, чтобы получить это число, и примерно 4,999 из них потребовалось на ввод соответствующей команды. Остальное время занял вывод результата на экран. Так что теперь вы понимаете, почему комбинаторику называют искусством считать без фактических подсчетов. Если бы вы просто начали считать: 1, 2, 3, 4 …, то вы бы не скоро закончили. Так что ректору повезло, что он не был начальником парковки.

Насколько велико Б-пространство? Библиотекарь сказал, что оно бесконечно, и это утверждение истинно, если под бесконечностью вы подразумеваете «число, гораздо большее того, что можно представить», если вы не ставите верхнего предела для объема книг[15] или если вы допускаете все возможные алфавиты, слоговые азбуки и пиктограммы. Если же принимать во внимание только книги стандартного размера на английском языке, то их предположительное количество можно снизить.

Средняя книга содержит около 100 000 слов или 600 000 символов (букв и пробелов, знаки препинания учитывать не будем). В английском алфавите 26 букв плюс пробел, то есть 27 символов, которые занимают 600 000 возможных позиций. Принцип подсчета, который мы применили в задаче о парковке, свидетельствует о том, что максимальное количество букв с такими параметрами составит 27^600000, а это, грубо говоря, 10^860000 (или 860000-значное число). Разумеется, большинство этих «книг» будет иметь мало смысла, потому что мы не поставили условия, чтобы буквы складывались в понятные слова. Если допустить, что словарный запас книги будет составлять 10 000 слов, и попробовать посчитать способы расположения 100 000 слов, то книг останется 10 000^100000, что равняется 10^400000, а это хоть и значительно меньше, но по-прежнему невероятно много. При этом большинство из них все равно будут лишены смысла, в них было бы написано что-то наподобие: «Капустный патроним забыл запрещать вражеская сущность»[16]. Поэтому, наверное, стоит еще просчитать с учетом возможных предложений… Но даже если мы это сделаем, получится, что на то, чтобы вместить все эти книги в физическом виде, не хватит всей вселенной. Зато здесь на помощь приходит Б-пространство, и мы теперь знаем, почему на полках никогда не бывает достаточно места. Нам приятно думать, что наши видные библиотеки, такие как Британская библиотека или Библиотека Конгресса, достаточно велики. Но на самом деле объем ныне существующих книг – это лишь крошечная часть Б-пространства, всех книг, которые могут существовать. И вообще, мы никогда не напишем все эти книги.

Точка зрения Пуанкаре о фазовом пространстве оказалась настолько полезной, что сегодня ее можно обнаружить в любой области науки – и не науки тоже. Больше всего фазовых пространств приходится на экономику. Допустим, национальная экономика охватывает миллионы различных товаров, включающих сыры, велосипеды, крыс на палочке и так далее. У каждого из них есть своя цена: скажем, кусок сыра стоит 2,35 фунта, велосипед – 499,99, крыса на палочке – 15. То есть состояние экономики представляет собой список из миллиона чисел. Фазовое пространство состоит из всех возможных списков, включая те, у которых вообще нет никакого экономического смысла. Например, список, согласно которому велосипед стоит 2 пенса, а крыса 999 999 999,95 фунта. Экономисты занимаются тем, чтобы определять принципы, по которым выбираются действительные списки из пространства всех возможных.

Классическим принципом этого выбора является закон спроса и предложения, который гласит: если товар дефицитен, а вы очень-очень хотите его приобрести, то цена на него повышается. Иногда так и происходит, впрочем, нередко случается наоборот. Поиски таких законов напоминает черную магию, а их результаты не вполне убедительны, но это свидетельствует лишь о сложности экономической науки. И, несмотря на неутешительные результаты, образ мыслей всякого экономиста представляет собой точку зрения фазового пространства.

Следующая коротенькая история демонстрирует, насколько экономическая теория далека от реальности. Основой общепринятой экономики является представление о рациональном агенте, обладающем самой точной информацией и максимизирующем полезность. Согласно такому предположению, таксист, например, будет организовывать свою работу так, чтобы заработать максимальную сумму денег, приложив минимальные усилия.

Доход таксиста зависит от нескольких обстоятельств. В лучшие дни, когда у него много пассажиров, он зарабатывает хорошо. В плохие дни – нет. Следовательно, рациональный таксист должен дольше работать в хорошие дни и пораньше заканчивать в плохие. Однако исследование работы нью-йоркских таксистов, проведенной Колином Кэмерером, дало совершенно противоположные результаты. Похоже, таксисты устанавливают для себя дневную норму и прекращают работу, как только достигают нужной отметки. Поэтому они меньше работают в хорошие дни и больше – в плохие. Если бы они работали одинаковое количество часов каждый день, то могли бы увеличить свой доход на 8 %, не увеличивая средней продолжительности рабочего дня. А если бы работали дольше в хорошие дни и меньше в плохие, то их доход вырос бы на 15 %. Но у них не столь хорошо развита интуиция для выбора экономического фазового пространства, чтобы так поступать. Им, как и многим другим людям, свойственно придавать слишком большое значение настоящему и мало заботиться о будущем.

Насыщена фазовыми пространствами и биология. Первым широкое распространение получило ДНК-пространство. Связанное с каждым живым организмом, оно является его геномом, цепочкой химических молекул, называющихся ДНК. Молекула ДНК имеет форму двойной спирали, то есть представляет собой две спирали, закрученные вокруг общего ядра. Каждая спираль состоит из цепочек «оснований», или «нуклеотидов», которые могут быть четырех видов: цитозин, гуанин, аденин, тимин. Как правило, они обозначаются буквами Ц, Г, А и Т, соответственно. Последовательности двух цепочек комплеменарны: если Ц оказывается в одной спирали, то во второй обязательно будет Г, и то же самое с А и Т. То есть ДНК содержит две копии последовательностей, так сказать, одну положительную и одну отрицательную. Говоря абстрактно, геном можно представить последовательностью этих четырех букв типа ААТГГЦЦТЦАГ… которая может быть достаточно длинной. Геном человека, к примеру, содержит порядка трех миллиардов букв.

Фазовое пространство для геномов, или ДНК-пространство, состоит из всех возможных последовательностей заданной длины. Если говорить о человеке, то ДНК-пространство будет включать в себя все возможные последовательности из трех миллиардов букв Ц, Г, А и Т. Насколько оно велико? Выражаясь математическим языком и по аналогии со случаем с машинами на парковке, ответ таков: 4×4×4 × … ×4, с тремя миллиардами четверок. То есть 43000000000. Это число гораздо больше того 70-значного, что мы получили в задаче о парковке. И гораздо больше количества стандартных книг в Б-пространстве. В нем около 1 800 000 000 цифр. Если вы запишете его, помещая на каждой странице по 3000 цифр, вам понадобится тетрадь с 600 000 листами, чтобы все это вместить.

Представление о ДНК-пространстве весьма полезно для генетиков, занимающихся изучением возможных изменений в последовательностях ДНК, таких как «точечные мутации», при которых меняется всего одна буква кода, скажем, в результате ошибки при копировании. Или воздействия высокоэнергетического космического луча. В частности, вирусы мутируют так стремительно, что нет смысла говорить о зараженных особях как о чем-то постоянном. Вместо этого биологи называют их квазивидами и представляют их как группы родственных последовательностей в ДНК-пространстве. Эти группы по прошествии времени перемещаются, но держатся вместе, что позволяет вирусу сохранить свою индивидуальность.

За всю историю человечества жило не более десяти миллиардов людей – всего лишь 11-значное число. Это неимоверно крошечная часть от всех тех возможностей. То есть люди использовали лишь крупинку ДНК-пространства, как и книги использовали лишь крупинку Б-пространства. Разумеется, самые интересные вопросы не столь просты. Большинство буквенных последовательностей не складывается в книгу, начиненную смыслом, а большинство цепочек ДНК не подходят для жизнеспособного организма, не говоря уже о человеке.

Вот мы и подошли к критической точке фазовых пространств. В физике разумно допускать, что имеющее смысл фазовое пространство можно «предопределить», прежде чем задаваться вопросом, насколько оно отвечает системе. В воображаемом фазовом пространстве мы можем представить себе любую расстановку небесных тел в Солнечной системе. У нас нет технической возможности, чтобы это осуществить, но представить такое нам не составляет труда, к тому же у нас нет физических причин, чтобы исключать какую-либо расстановку из нашего рассмотрения.

Когда дело касается ДНК, важнейший вопрос заключается не в этом огромном пространстве всех возможных последовательностей. Почти все они не подходят какому-либо организму, пусть даже мертвому. Что нам действительно нужно рассмотреть, это «жизнеспособное ДНК-пространство», то есть пространство всех цепочек ДНК, которые могут принадлежать жизнеспособным организмам. Это невероятно сложная, но очень маленькая часть ДНК-пространства, и нам не известно, что она из себя представляет. Мы понятия не имеем, как можно рассмотреть гипотетическую последовательность ДНК и определить, подходит ли она для жизнеспособного организма или нет.

Та же проблема возникает в отношении Б-пространства, но здесь одна особенность. Грамотный человек, взглянув на последовательность букв и пробелов, может определить, содержит ли она историю или нет; он знает, как «прочитать» код и понять заключенный в нем смысл, если владеет языком, на котором тот написан. Он даже может попытаться решить, хорошая она или плохая. Однако мы не знаем, как развить эту способность для компьютеров. Правила, которыми руководствуется наш разум, чтобы распознавать истории, заложены в сети нервных клеток в наших мозгах. Никому еще не удавалось эти правила выразить. Мы не знаем, как охарактеризовать параметры читаемых книг в Б-пространстве.

В случае с ДНК проблема усугубляется еще и тем, что нет никакого определенного правила, которое «переводило» бы код ДНК в организм. Раньше биологи считали, что такой должен существовать, и возлагали большие надежды на изучение этого «языка». Тогда ДНК реального (потенциального) организма представляла бы собой закодированную последовательность, сообщавшую связную историю о биологическом развитии, а все остальные последовательности были бы просто тарабарщиной. В действительности же биологи предполагали, что смогут посмотреть на цепочку ДНК тигра и увидеть в ней фрагменты, отвечающие за полоски, когти и так далее.

Это было довольно оптимистично. На данный момент мы можем увидеть кусок ДНК, отвечающий за белки, из которого сделаны когти, или кусок, отвечающий за оранжевые, черные и белые пигменты, которые окрашивают шерсть полосками – но все это очень далеко от нашего понимания истории ДНК. Сейчас становится ясно, что в развитии организма также участвуют многие факторы, не имеющие отношения к генетике, поэтому «языка», который переводил бы ДНК в живые создания, не может существовать в принципе. К примеру, ДНК тигра превращается в тигренка только при наличии яйцеклетки матери. При такой же ДНК и яйцеклетке мангуста никакого тигра не получится.

Хотя, возможно, это лишь техническая проблема: что для каждого кода ДНК существует уникальный вид материнского организма, который превращает его в живое создание, поэтому форма этого создания все же заложена в коде. Но теоретически, по крайней мере, один и тот же код ДНК может создать два абсолютно разных организма. Пример этого мы приводим в книге «Гибель хаоса», в которой развивающийся организм впервые «видит», в чреве какой матери находится, а затем выбирает путь развития в зависимости от увиденного.

Гуру сложных задач Стюарт Кауффман поставил эту проблему еще на один уровень выше. Он указывает, что если в физике мы можем предопределить фазовое пространство системы, то в биологии этого никогда не будет возможным. Биологические системы более креативны, чем физические: организация материи внутри живых созданий имеет иную качественную природу, чем в неорганических материях. В частности, организмы способны эволюционировать, после чего, как правило, они становятся еще более сложными. Например, рыбоподобные предки людей были гораздо проще, чем мы. (Мы не устанавливали мер сложности, но это утверждение верно в случаях с большинством таких разумных мер, поэтому давайте не будем углубляться в понятия.) Эволюция не всегда сопровождается повышением сложности, но когда так случается, это совсем сбивает нас с толку.

Кауффман противопоставляет две системы. Первая – традиционная для физики термодинамическая модель, состоящая из N молекул газа (имеющих вид жестких сфер), перемещающихся в 6N-мерном фазовом пространстве. Это пространство известно нам заранее, и мы можем точно определить его динамику и вывести основные законы. Среди них присутствует и второй закон термодинамики, который утверждает, что с высочайшей долей вероятности по прошествии времени система станет менее упорядоченной и молекулы равномерно распространятся по вмещающему их пространству.

Вторая система – это «биосфера», или эволюционирующая экология. В этом случае с используемым фазовым пространством не все ясно. Потенциальные возможности либо слишком велики, либо слишком ограниченны. Допустим на мгновение, что давняя мечта биологов сбылась и язык ДНК живых организмов оказался правдой. Тогда мы могли бы использовать пространство ДНК как наше фазовое пространство.

Однако, как мы только что увидели, лишь крошечная и запутанная часть этого пространства представляет реальный интерес – правда, нам не известно, какая именно это часть. Если сюда добавить то, что такого языка, возможно, и не существует вовсе, то весь этот метод рассыпается в прах. С другой стороны, если фазовое пространство слишком мало, то обоснованные изменения могли бы вообще вывести организмы за его пределы. Например, пространство тигра можно было определить по количеству полосок на теле большой кошечки. Но если котик однажды эволюционирует и вместо полосок у него появятся пятна, для этого не останется места в тигрином фазовом пространстве. Конечно, это уже не тигр… хотя его мать и была тигрицей. Мы не можем разумно исключать такие новшества, если хотим понять реальную биологию.

Организмы эволюционируют, претерпевают изменения. Иногда эволюцию можно рассматривать как открытие новых участков фазового пространства, которые просто сидели и ждали этого, не занятые другими организмами. Если окрас и узор на теле насекомого чуть-чуть изменятся, то мы увидим открытие новых участков определенного «пространства насекомого». Но если у него появится совершенно новая особенность, например крылья, то кажется, что само фазовое пространство претерпело изменения.

Отразить феномен новшества в математической формуле весьма непросто. Математики любят предопределять пространство возможностей, но вся суть новшеств состоит в открытии новых возможностей, которые ранее были скрыты из виду. Поэтому Кауффман считает, что ключевым свойством биосферы является невозможность предопределения его фазового пространства.

Несмотря на риск намутить воду, стоит заметить, что даже в физике предопределить его не так просто, как может казаться. Что происходит с фазовым пространством Солнечной системы, когда ее небесные тела разрушаются или соединяются? Луна, предположительно[17], отделилась от Земли после столкновения с телом, размер которого был близок к размеру Марса. До этого события в фазовом пространстве Солнечной системы не было координаты, соответствующей Луне – она появилась потом. То есть оно расширилось с появлением Луны. Фазовые пространства физики всегда подразумевают определенный контекст. В физике такие предположения обычно устраняются сами собой. В биологии – нет.

Есть в физике и еще одна проблема. Например, то 6N-мерное фазовое пространство в термодинамике довольно велико. Оно включает в себя состояния, не относящиеся к физике. Из-за странностей математики законы движения упругих сфер не описывают того, что происходит при одновременном столкновении трех и более из них. Поэтому мы вынуждены исключить из этого простого и красивого 6N-мерного пространства все возможные условия, при которых происходит тройное столкновение где бы то ни было – в будущем или прошлом. Об этих условиях нам известны четыре факта. Они случаются очень редко. Они могут случаться. Они образуют чрезвычайно сложное облако точек в фазовом пространстве. И наконец, решительно невозможно определить на практике, можно ли исключить заданные условия или нет. Если бы эти не относящиеся к физике состояния были хоть чуть более распространены, то предопределить фазовое пространство в термодинамике было бы так же трудно, как и в биосфере. Но они являются лишь незримо малой долей, и мы можем позволить себе их игнорировать.

Тем не менее определенный шанс приблизиться к предопределению фазового пространства биосферы существует. Пусть мы не умеем предопределять пространство всех возможных организмов, зато нам по силам взглянуть на любой конкретный организм и, по крайней мере, теоретически сказать, какие потенциальные изменения могут с ним произойти. Это называется пространством смежных возможностей, то есть локальным фазовым пространством. Тогда инновация становится процессом расширения смежных возможностей. Это вполне разумно и привычно. Но, что более спорно, Кауффман предполагает захватывающую вероятность того, что могут существовать общие законы, которые регулируют подобные расширения и совершенно противоположные известному второму закону термодинамики. На самом деле второй закон гласит, что термодинамические системы упрощаются с течением времени, и все наиболее интересные структуры «размываются» и исчезают. Согласно предположению Кауффмана, напротив, биосфера расширяется в пространстве смежных возможностей с максимальной скоростью, при которой сохраняется ее биологическая система. В биологии инновации происходят максимально быстро.

В более общем смысле Кауффман распространяет эту идею на все системы, состоящие из «автономных агентов». Автономный агент представляет собой обобщенную жизненную форму, определяемую двумя свойствами: он может размножаться и способен вынести как минимум один термодинамический рабочий цикл. Рабочий цикл проходит за время, когда система выполняет работу и возвращается в исходное положение, готовая проделать то же самое. Иными словами, система питает энергию из окружающей среды и трансформирует ее в работу, причем таким образом, чтобы в конце цикла возвращаться в свое исходное состояние.

Человек – это автономный агент. Как и тигр. А огонь – нет: он размножается, распространяясь на ближайшие горючие материалы, но не выполняет рабочий цикл. Он превращает химическую энергию в огонь, но, как только что-либо сгорает, оно не может сгореть во второй раз.

Эта теория автономных агентов вписывается в сам контекст фазовых пространств. Без этого понятия ее даже нельзя описать. И в этой теории мы видим первую возможность общего понимания принципов, как и зачем организмы усложняют себя. Мы начинаем определять лишь то, что заставляет жизненные формы вести себя совсем не так рутинно, как им предписано вторым законом термодинамики. Мы рисуем картину вселенной как источника вечно возрастающей сложности и организации, а не наоборот. Мы постигаем, почему живем в интересной, а не скучной вселенной.

Глава 5

Точь-в-точь как Анк-Морпорк

– Как у тебя получается так разговаривать? – выпалил Думминг, когда они бежали вдоль широкой реки.

– Поскольку физика Круглого мира подчиняется физике реального мира, я могу использовать любой предмет как устройство для связи, – произнес голос Гекса, слегка приглушенно доносясь из кармана Ринсвинда. – Владелец этого устройства полагает, что с его помощью можно общаться. Кроме того, я способен извлечь много информации из области Б-пространства, относящейся к этому миру. И аркканцлер оказался прав: эльфы оказали на него значительное влияние.

– Ты можешь получать информацию из книг Круглого мира? – спросил Думминг.

– Да. Фазовое пространство книг, соответствующее этому миру, содержит 10 в степени 1100 в степени n томов, – сказал Гекс.

– Этих книг было бы достаточно, чтобы заполнить всю вселен… Погоди, а что такое n?

– Количество всех возможных вселенных.

– Тогда этих книг было бы достаточно, чтобы заполнить все эти вселенные! Ну или, по крайней мере, набить настолько, чтобы никто не заметил разницы.

– Верно. Поэтому на полках никогда не бывает достаточно места. Тем не менее, благодаря подчинению временной матрицы этого мира я могу использовать виртуальные вычисления, – сказал Гекс. – Как только ответ становится вам известен, процесс вычисления можно существенно ускорить. Как только верный ответ будет найден, безрезультатные каналы запросов прекращают свое существование. Кроме того, если вычесть все книги о гольфе, кошках, слуде[18] и кулинарии, оставшееся количество станет достаточно удобным для выполнения задач.

– У-ук, – сказал библиотекарь.

– Он говорит, что не будет бриться, – сказал Ринсвинд.

– Это необходимо, – ответил Гекс. – Люди с полей странно на нас смотрят. Мы не желаем привлекать внимания толпы. Он должен быть выбрит и одет в платье и шляпу.

Ринсвинд колебался.

– Не думаю, что таким образом нам удастся кого-либо обмануть, – сказал он.

– Принимая во внимание прочитанное, я полагаю, что удастся, если вы скажете, что он испанец.

– Что такое испанец?

– Испания – это страна примерно в пятистах милях отсюда.

– И люди там похожи на него?

– Нет. Но местные способны в это поверить. Это легковерная эпоха. Эльфы нанесли этому миру большой урон. Величайшие умы проводят половину своего времени, занимаясь изучением магии, астрологии, алхимии и общенией с духами.

– Да ну? Прямо как у нас дома, – заметил Ринсвинд.

– Да, – сказал Гекс. – Но в этом мире нет рассказия. Нет магии. Ничего из этого не работает.

– Тогда почему они не прекратят попытки? – спросил Думминг.

– Согласно моим выводам, они верят, что это сработает, если они все сделают правильно.

– Вот черт, – сказал Ринсвинд.

– В чертей они тоже верят.

– Впереди больше домов, – заметил Думминг. – Мы подходим к городу. Э-э… у нас же Сундук. Гекс, с нами не только орангутан, но еще и ящик на ножках!

– Да. Его нужно оставить где-нибудь в кустах, пока не найдет объемное платье и парик, – спокойно ответил Гекс. – К счастью, мы попали в подходящее время.

– Платье не поможет, уж поверь мне!

– Поможет, если библиотекарь будет сидеть на Сундуке, – сказал Гекс. – Тогда он будет казаться человеком приемлемого роста, а платье будет скрывать Сундук.

– Погоди минутку, – сказал Ринсвинд. – Ты хочешь сказать, что местные люди поверят в то, что обезьяна в платье и парике – это женщина?

– Поверят, если ты скажешь, что она испанка.

Ринсвинд еще раз взглянул на библиотекаря.

– Должно быть, эти эльфы тут и вправду наворотили, – заключил он.

Город оказался точь-в-точь как Анк-Морпорк, хотя и был меньше и – в это трудно поверить – еще зловоннее. Отчасти из-за того, что на улицах было очень много животных. Казалось, что он был задуман как деревня и просто вырос в размерах.

Найти волшебников оказалось несложно. Гекс быстро их обнаружил, да и без того их выдавал шум на соседней улице. Там находилась таверна с внутренним двориком, где сборище алкоголя, накачанного людьми, наблюдало за тем, как человек пытался ударить аркканцлера Чудакулли длинным и тяжелым посохом.

Но это ему плохо удавалось. Чудакулли, раздетый по пояс, очень эффективно отбивался, используя свой посох непривычным образом – нанося им удары. Он значительно превосходил в этом своего соперника. Большинство волшебников предпочли бы умереть, лишь бы не делать зарядку, и так и поступали, но Чудакулли обладал медвежьим здоровьем и почти такой же коммуникабельностью. Несмотря на свою широкую, хоть и неравномерную, эрудицию, в душе он был человеком, который скорее бы дал кому-нибудь по уху, чем стал приводить заумные аргументы.

Как только прибыла группа спасения, он стукнул соперника по голове и, махнув посохом назад, сбил его с ног. Падение сопровождалось приветственными возгласами.

Чудакулли помог своему оглушенному противнику подняться и провел до скамьи, где друзья поверженного принялись поливать его пивом. Лишь после этого аркканцлер кивнул Ринсвинду и остальным.

– Значит, добрались, – произнес он. – Все взяли, да? А кто эта испанская дама?

– Это библиотекарь, – сказал Ринсвинд. Между воротником и рыжим париком не было видно ничего, кроме крайнего раздражения.

– Да неужели? – изумился Чудакулли. – Ах, да. Прошу прощения. Я тут пробыл слишком долго. Это место пронимает. Здорово придумали его замаскировать. Гекс придумал, да?

– Мы пришли так быстро, как только могли, сэр, – сказал Думминг. – Сколько времени вы здесь уже находитесь?

– Пару недель, – ответил Чудакулли. – Неплохое местечко. Пойдемте, поздороваетесь со всеми.

Остальные волшебники сидели вокруг стола. Ринсвинд заметил, что они были одеты в свои привычные одежды, и те неплохо сочетались с модой этого города. Но при этом каждый ради пущей безопасности был экипирован гофрированным воротником.

Они воодушевленно кивнули новоприбывшим. Стоявший перед ними лес пустых кружек отчасти объяснял их воодушевление.

– Вы обнаружили эльфов? – спросил Чудакулли, заставляя волшебников потесниться, чтобы все смогли сесть.

– Это место поражено очарованием, сэр, – усаживаясь, сказал Думминг.

– А то я не знаю, – ответил Чудакулли. Он окинул взглядом стол. – Ах, да. Мы нашли тут друга. Ди, это мистер Тупс. Помнишь, мы тебе о нем рассказывали?

В тот момент Думминг заметил, что двое присутствовавших за столом не были волшебниками. Хотя одного из них определить было нелегко, поскольку с практической точки зрения он вполне вписывались в компанию. У него даже была подходящая борода.

– Э-э… тот головомакушечник? – спросил Ди.

– Нет, то Ринсвинд, – сказал Чудакулли. – Думминг – это тот, который умный. А это… – он повернулся к библиотекарю, и тут даже у него не нашлось слов: – Это… их друг.

– Из Испанции, – сказал Ринсвинд, который не знал, кто такой «головомакушечник», но догадывался, что имелось в виду.

– Ди у нас типа местного волшебника, – представил его Чудакулли громким голосом, который он считал доверительным шепотом. – Острый, как гвоздь, ум, но тратит все свое свободное время на магию!

– Которая здесь не работает, – заметил Думминг.

– Правильно! Но несмотря ни на что, здесь все верят, что работает. Это даже удивительно! Вот что эльфы могут сотворить с миром, – Ридкулли заговорщически наклонился вперед: – Они проникли сюда через наш мир, и мы попали в… Как ты там называешь, когда все кружится и становится ужасно холодно?

– Транспространственный поток, сэр, – сказал Думминг.

– Точно. Мы бы совсем заблудились, если бы наш друг Ди в то самое время не создал магический круг.

Ринсвинд и Думминг молчали. Затем Ринсвинд задал вопрос:

– Вы же сказали, что магия здесь не работает.

– Как и эта хрустальная сфера, – произнес голос из его кармана. – Этот мир вполне способен содержать пассивные рецепторы.

Ринсвинд извлек на свет магический шар.

– Это же мой! – сказал Ди, увидев его.

– Прошу прощения, – извинился Ринсвинд. – Мы как бы его нашли и как бы взяли как бы с собой.

– Но он же разговаривает! – ахнул Ди. – Неземным голосом!

– Нет, это просто голос из другого мира, который гораздо больше, чем этот, и поэтому здесь его нельзя увидеть, – сказал Чудакулли. – В этом совсем нет ничего необычного.

Ди дрожащими руками взял сферу у Ринсвинда и поднял перед собой.

– Говори! – приказал он.

– Доступ воспрещен, – произнес кристалл. – Вы не обладаете правом для данного действия.

– Что вы ему сказали насчет того, откуда вы прибыли? – прошептал Ринсвинд аркканцлеру, пока Ди пытался тереть шар рукавом своей мантии.

– Я просто сказал, что мы свалились с другой сферы, – ответил Чудакулли. – В этой вселенной ведь полно всяких сфер. По-моему, его это весьма обрадовало. О Плоском мире я вообще не упоминал, чтобы его не запутать.

Ринсвинд посмотрел на дрожащие руки Ди и маниакальный блеск в его глазах.

– Я просто хочу прояснить, – медленно произнес он. – Вы появились в магическом круге и сказали ему, что вы с другой сферы. Он только что пообщался с хрустальным шаром, но вы объяснили ему, что магия здесь не работает. При этом вы не хотите его запутать?

– Я имею в виду, не запутать сильнее, чем он уже запутан, – ответил декан. – Запутанность здесь является естественным состоянием разума, уж поверь нам. Ты знаешь, что он считает, будто в цифрах заключена магия? Из-за занятий арифметикой здесь можно попасть в большие неприятности.

– Ну, некоторые цифры действительно магич… – начал Думминг.

– Нет, не действительно, – оборвал его аркканцлер. – Вот я здесь, под открытым небом, без какой-либо магической защиты, скажу цифру, которая идет сразу после семи. Приготовьтесь: восемь. Вот. Ничего не случилось. Восемь! Восемнадцать! Две полные дамы в очень тонких корсетах – восемьдесят восемь! Ой, вытащите кто-нибудь Ринсвинда из-под стола!

Пока профессор жестокой и необычной географии стряхивал крупинки этой географии со своей одежды, Чудакулли продолжил:

– Это безумный мир. Здесь нет рассказия. Люди создают историю как придется. Лучшие из них тратят время на то, чтобы выяснить, сколько ангелов может танцевать на булавочной головке…

– Шестнадцать, – вставил Думминг.

– Да, это мы знаем, потому что мы можем сходить и посмотреть, но здесь это просто очередная глупость, – сказал Чудакулли. – Аж плакать хочется. История этого места половину всего времени движется назад. Это бардак. Пародия на мир.

– Это мы создали его, – заметил профессор современного руносложения.

– Мы не создавали его настолько плохим, – сказал декан. – Мы видели здесь книги по истории. Тысячи лет назад здесь существовали великие цивилизации. Здесь было место, похожее на Эфеб, где люди уже начинали постигать всякое. В основном не то, что надо, но они хотя бы пытались. У них даже был приличный пантеон богов. А теперь все пропало. Наш приятель и его друзья считают, что все стоящие вещи уже были открыты и забыты, и, сказать по правде, они не так уж и ошибаются.

– А мы чем тут сможем помочь? – спросил Думминг.

– Ты можешь говорить с Гексом через эту штуковину?

– Да, сэр.

– Тогда Гекс может заняться магией в Университете, а мы узнаем, что тут натворили эльфы, – сказал Чудакулли.

– Э-э, – начал Ринсвинд, – а есть ли у нас право вмешиваться?

Все уставились на него.

– Я имею в виду, раньше мы никогда этого не делали, – продолжил он. – Помните всех остальных существ, которые тут эволюционировали? Разумных ящеров? Разумных крабов? Тех тварей, которые были похожи на собак? Их всех полностью уничтожали ледниковые периоды и падающие камни, но мы никогда ничего не предпринимали, чтобы это остановить[19].

Все продолжали смотреть.

– Я имею в виду, эльфы – это просто очередная такая проблема, разве нет? – сказал Ринсвинд. – Возможно… это просто очередная форма большого камня? Возможно… они всегда появляются, когда возникает разумная жизнь? И вид оказывается либо достаточно сообразительным, чтобы пережить их, или оказывается похороненным под камнями, как и остальные. Я имею в виду, это типа… типа испытания. Я имею в виду…

Тут Ринсвинд заметил, что его слова не принесли должного результата. Волшебники просто смотрели на него.

– И ты хочешь сказать, что кто-то где-то выставляет им оценки, Ринсвинд? – спросил Думминг.

– Нет, разумеется, нет никаких…

– Хорошо. Тогда заткнись, – сказал Чудакулли. – Так, друзья, давайте вернемся в Мортлейк и начнем.

– Мортлейк? – изумился Ринсвинд. – Это же в Анк-Морпорке!

– Здесь тоже он есть, – сказал профессор современного руносложения, расплываясь в улыбке. – Поразительно, да? Никто и вообразить не мог. Этот мир как дешевая пародия на наш. Что Наверху, то и Внизу, и все такое.

– Но без магии, – заметил Чудакулли. – И без рассказия. Этот мир сам не знает, куда движется.

– А мы знаем, сэр, – произнес Думминг, царапавший что-то в своем блокноте.

– Разве?

– Да, сэр. Не помните? Примерно через тысячу лет в него врежется действительно большой камень. Я по-прежнему слежу за числами, сэр, и все на это указывает.

– Но, по-моему, мы обнаружили расу, которая построила огромные сооружения, чтобы убраться отсюда.

– Это верно, сэр.

– А новый вид может появиться за тысячу лет?

– Я так не думаю, сэр.

– Ты хочешь сказать, что вот эти спасутся?

– Похоже на то, сэр, – ответил Думминг.

Волшебник посмотрел на людей, сидевших во дворике. Конечно, от пива ступеньки лестницы эволюции всегда становятся несколько скользкими, но тем не менее…

За соседним столом одного мужчину стошнило на другого. Раздались щедрые аплодисменты.

– Мне кажется, – заявил Чудакулли, выражая общее мнение, – мы здесь еще немного побудем.

Глава 6

Философия шлифовальщика линз

Джон Ди (1527–1608) был придворным астрологом Марии Тюдор. Был осужден за колдовство, в 1555 году его выпустили на свободу, ибо сочли, что он все-таки не являлся колдуном. Затем Ди стал астрологом королевы Елизаветы I и посвятил бо́льшую часть жизни оккультизму, алхимии и астрологии. Кроме того, он первым перевел на английский язык «Начала» Евклида, знаменитый трактат по геометрии. Хотя, если верить тому, что было напечатано, авторство книги принадлежит сэру Генри Биллингсли, – но считается, что Ди все сделал сам, написав даже длинное и толковое предисловие. Вероятно, именно поэтому и бытует мнение, что это работа Ди.

Современному человеку его интересы могут показаться несовместимыми: куча суеверных псевдонаук вперемешку с приличными, точными науками, такими как математика. Но Ди не был современным человеком и не видел в этом ничего необычного. В его времена многие математики зарабатывали на жизнь составлением гороскопов. Они могли рассчитать наперед, в каком из двенадцати «домов» – то есть областей неба, соответствующих определенным знакам зодиака, – окажется та или иная планета.

Ди стоял на пороге современного мышления о причинной обусловленности в нашем мире. Мы называем его время Ренессансом, или эпохой Возрождения, подразумевая возрождение философии и политики Древней Греции. Но, похоже, взгляды его современников не соответствовали действительности, поскольку, во-первых, древнегреческое общество не было таким «ученым» или «мыслящим», как у нас принято считать, а во-вторых, потому, что там существовали иные культурные течения, которые и внесли вклад в культуру его времен. Наши идеи о рассказии могли иметь корни в слиянии тогдашних идей с идеями более поздних философов, таких как Барух Спиноза.

Истории положительно сказались на росте оккультизма и мистицизма. Но они же помогли европейскому миру избавиться от средневековых суеверий и принять более рациональные взгляды на вселенную.

Вера в оккультное – магию, астрологию, предсказательство, ведьмовство, алхимию – привычна для большинства человеческих сообществ. Европейская традиция оккультизма, к которой принадлежал Ди, была основана на древней, тайной философии и имела два основных начала – древнегреческую алхимию и еврейский мистицизм. Одним из греческих источников являлась «Изумрудная скрижаль», собрание учений, приписываемое Гермесу Трисмегисту (Триждывеличайшему), особенно почитаемое более поздними арабскими алхимиками. Еврейским источником была Каббала, тайная, мистическая интерпретация священной Торы.

Астрология, конечно, является формой предсказательства, основанной на положении звезд и видимых планет. Вероятно, она повлияла на развитие науки, оказав поддержку людям, которые желали наблюдать и понимать небеса. Астрологией зарабатывал себе на жизнь Иоганн Кеплер, который открыл, что орбиты планет имеют форму эллипса. В более мягкой форме астрология и по сей день существует в колонках гороскопов газет и таблоидов. Рональд Рейган в годы своего президентства консультировался с астрологом. Все это никуда не делось.

Но куда больший интерес представляет алхимия. Ее часто называют предшественницей химии, хотя принципы, лежащие в ее основе, имеют совершенно иные источники. Алхимики крутились вокруг аппаратов, впоследствии ставших привычными приспособлениями, вроде реторт и колб, которые сейчас используют химики. Они же выяснили, что при нагревании или смешивании определенных веществ происходят любопытные вещи. К числу крупнейших открытий алхимиков принадлежат также нашатырь (хлористый аммоний), созданный для вступления в реакции с металлами, и минеральные кислоты – азотная, серная и соляная.

Но главная цель алхимии стала еще более крупным открытием, если бы ее удалось достичь, – эликсир жизни, ключ к бессмертию. Китайские алхимики называли это желанное вещество «жидким золотом». Нить повествования здесь вполне ясна: золото – это благородный металл, который не портится и не стареет. И каждый, кто сумел бы каким-либо образом внедрить золото в свое тело, тоже перестал бы портиться и стареть. Благородство проявлялось по-разному: благородный металл предназначался для «благородных» людей вроде императоров, знати, верхушки общества. Это якобы было им во благо. Согласно Джозефу Нидэму, исследователю китайской цивилизации, несколько императоров даже умерли от отравления эликсиром. Поскольку среди его традиционных ингредиентов были мышьяк и ртуть, этому факту едва ли стоит удивляться. Совершенно очевидно, что все эти загадочные поиски в итоге сократили больше жизней, чем продлили.

В Европе, начиная примерно с 1300 года, алхимия преследовала три основные цели. Одной из них по-прежнему был эликсир жизни, а второй оказался поиск лекарств от различных заболеваний. И последний в конце концов принес определенную пользу. Ключевую роль в этом сыграл Филипп Ауреол Теофраст Бомбаст[20] фон Гогенгейм, к счастью, известный как Парацельс (1493–1541).

Парацельс был швейцарским врачом, и его увлечение алхимией впоследствии поспособствовало изобретению химиотерапии. Он отдавал много сил изучению оккультного. Будучи четырнадцатилетним студентом, скитался из одного университета Европы в другой в поисках великих учителей, но, как мы можем заключить из его более поздних записей об этом периоде, не снискал в этом успеха. Парацельс задавался вопросом: почему «прекрасные университеты выпускают столько прекрасных ослов»? Он явно не принадлежал к тому типу студентов, которые располагают к себе преподавателей. «Университеты, – писал он, – не учат всему. Поэтому доктору приходится обращаться к старухам, цыганкам, знахаркам, кочевникам и прочим изгоям, чтобы брать у них уроки». Наверное, ему бы понравилось в Плоском мире, там он мог бы многому научиться.

Спустя десять лет скитаний он вернулся домой в 1524 году и начал преподавать медицину в Базельском университете, а в 1527-м публично сжег классические труды ранних врачей – араба Авиценны и грека Галена. Парацельс ни во что не ставил авторитеты. Даже его псевдоним, «пара-Цельс», означал «выше Цельсия», а Цельсий был видным римским врачом, жившим в I веке.

Высокомерный и загадочный Парацельс обладал блестящим умом, и это перевешивало все его недостатки. Он придавал большую важность естественному самоисцелению. К примеру, он давал ранам засыхать вместо того, чтобы прикладывать к ним мох или засохший навоз. Он открыл, что ртуть является эффективным средством от сифилиса, а его клиническое описание этой передающейся половым путем болезни было лучшим в то время.

Главная цель большинства тогдашних алхимиков стала гораздо более корыстной. Они сконцентрировались лишь на превращении цветных металлов, таких как свинец, в золото. И вновь вера в такую возможность была основана на истории. Благодаря своим экспериментам алхимики узнали, что нашатырь и другие вещества способны менять цвет металлов, поэтому история под названием «Металлы могут быть преобразованы» стала весьма популярной. Тогда почему нельзя взять свинец, добавить нужное вещество и в итоге получить золото? История выглядела вполне убедительно; не хватало только нужного вещества. Они назвали его философским камнем.

Поиск философского камня, или же слух, будто он найден, навлек беду на ряд алхимиков. Благородное золото было прерогативой знати, и различные короли и принцы были не прочь получить неисчерпаемый золотой запас, но не желали, чтобы их обогнали конкуренты. Даже сами поиски философского камня расценивались как пагубная деятельность, так же как сегодня поиски дешевого и возобновляемого источника энергии считаются губительными для нефтяных корпораций и производителей атомной энергии. В 1595 году Эдвард Келли, коллега Ди, был заключен по приказу Рудольфа II и погиб при попытке побега, а в 1603-м курфюст саксонский Кристиан II арестовал и подверг пыткам шотландского алхимика Александра Сетона. Быть умным тогда было опасно.

История о философском камне так и не достигла своей кульминации. Алхимикам не удалось превратить свинец в золото. Но угасала история еще очень долго. Даже в 1700 году или около того Исаак Ньютон посчитал, что попытки должны быть продолжены, и окончательно идея превращения свинца в золото химическим способом умерла лишь в XIX столетии. Но учтите, что ядерные реакции – это совсем другое дело: такое превращение вполне осуществимо, но оно будет совершенно неэкономичным. И если проявить неосторожность, золото станет радиоактивным (зато это приведет к тому, что деньги будут обращаться очень быстро и мы, вероятно, станем свидетелями внезапного всплеска филантропии).

Как мы перешли от алхимии к радиоактивности? Важнейшим периодом в истории Западного мира являлась эпоха Возрождения, охватившая примерно XV и XVI века, когда идеи брались из арабского мира, смешивались с древнегреческой философией и математикой, древнеримскими ремеслами и инженерным делом. Все это привело к внезапному расцвету искусства и рождению того, что теперь мы называем наукой. В эпоху Возрождения мы научились рассказывать истории о самих себе и о нашем мире – и изменили ими и то и другое.

Чтобы понять, как это случилось, нам нужно уяснить истинное мышление эпохи Возрождения, а не популярное представление о «человеке эпохи Возрождения». Под этим выражением мы подразумеваем человека, обладающего познаниями во многих сферах – как наш Леонардо да Винчи, подозрительно напоминающий Леонарда Щеботанского из Плоского мира. Мы используем это выражение, поскольку такие люди контрастируют с теми, кого сегодня называют «образованными».

Европейская аристократия Средних веков и последующих периодов под понятием «образование» подразумевала владение классическими знаниями, то есть знаниями древнегреческой культуры и религии, но не более того. Король должен был быть сведущ в поэзии, драматургии и философии, но от него не требовалось познаний в прокладке труб или кладке кирпича. Некоторые монархи уделяли много внимания астрономии и наукам либо просто из любопытства, либо из осознания того, что технологии дают власть, – но в стандартную королевскую программу обучения это не входило.

Данный взгляд на образование подразумевал, что классические знания были единственными, что имели законную силу и были необходимы «образованному» человеку. Это мало отличается от взглядов, до недавнего времени имевших распространение во многих английских «частных» школах и среди политиков, которые в них учились. То, чему должны были учиться правители, заметно отличалось от необходимой программы крестьянских детей, куда входили ремесла и позднее «три R»[21].

Но ни классические знания, ни «три R» не являлись основой для истинного человека эпохи Возрождения, пытавшего объединить эти два мира. Мнение о том, что источником жизненного опыта и знаний о материальном мире и применении инструментов (таких, которые могли использовать и алхимики) был ремесленник, вели к новому сближению классики и эмпирики, интеллекта и практики. Деятельность таких людей, как Ди и даже как оккультист Парацельс со своими медицинскими рецептами, подчеркнула это различие и начала объединение здравомыслия и эмпиризма, столь впечатляющего нас и сегодня.

Как нами уже было сказано, слово «Ренессанс» подразумевает не просто возрождение, а особое возрождение культуры Древней Греции. Но это все-таки современное мнение, основанное на ошибочном мнении о древних греках и самой эпохе Возрождения. В «классическом» образовании совсем не уделено внимания инженерному делу. Конечно, древние греки жили на чистом интеллекте, поэзии и философии. А инженеров у них и не было вовсе.

Да дело в том, что они были. Архимед конструировал огромные краны, которые были способны поднимать со дна вражеские корабли, и мы до сих пор точно не знаем, как это ему удалось. Герон Александрийский (живший примерно в одно время с Иисусом) составил множество описаний различных двигателей и машин, существовавших в предыдущие триста лет, дав нам возможность построить по ним опытные образцы. Его монетный автомат не слишком отличался от тех, что стояли на улицах Лондона или Нью-Йорка в 1930-х годах, и, вероятно, в них реже застревали бы шоколадки – если бы древние греки знали, что такое шоколад. А еще у греков тоже были лифты.

Проблема тут заключается в том, что сведения о технических аспектах древнегреческого общества дошли до нас благодаря теологам. Им нравился паровой двигатель Герона, и на столах многих из них стоял такой, маленький и стеклянный, вроде теологической игрушки, которая могла вращаться под действием пламени свечи. Но принципы устройства этой игрушки оставались вне их внимания. И, так же как теологи не передали нам инженерию древних греков, наши «рациональные» школьные учителя не донесли до нас духовной стороны эпохи Возрождения. Многие из духовных попыток в алхимии основывались на религиозной точке зрения, подразумевавшей восхищение Божьими твореньями. Поэтому когда материалы подвергались нагреву, «пробивке», растворению и кристаллизации, это расценивалось как чудесные изменения их состояний и форм.

Эти взгляды уступили место современному наивному, но непреклонному образу мышления последователей религии «нового века», которые находят духовное вдохновение в кристаллах и анодированных металлах, светящихся шарах и маятниках Ньютона, но не интересуются тем, что выходит за пределы их игрушек. Мы полагаем, что истинный трепет перед осознанием научных аспектов обладает гораздо большей духовностью, нежели позиция религии «нового века».

Сегодня развелось множество загадочных массажистов, ароматерапевтов, иридологов, которые верят, будто можно поставить «всесторонний» диагноз, осмотрев лишь радужку глаза или подушечки пальцев ног, и обосновывают свои убеждения на писаниях эксцентриков эпохи Возрождения вроде Парацельса и Ди. Но эти люди пришли бы в ужас, если бы узнали, что когда-нибудь и их будут считать своими авторитетами такие же закоснелые потомки.

Среди всех почитателей Парацельса особое место занимают гомеопаты. Основное убеждение гомеопатии заключается в том, что чем лекарство сильнее разбавлено, тем больший эффект оно производит. Ввиду этого они рекламируют свои лекарства как совершенно безвредные (ведь это просто вода), но в то же время чрезвычайно эффективные (но не совсем вода). Они не замечают здесь никакого противоречия. На гомеопатических таблетках от головной боли написано: «При слабой боли принимать одну таблетку, при сильной – три». Но разве не должно быть наоборот?

Такие люди считают, что им не нужно думать, что они делают, поскольку их убеждения основываются на мнении авторитетов. Если какой-либо вопрос их авторитетом не поднимался, то этот вопрос не стоит и рассматривать. В подтверждение своих теорий гомеопаты цитируют Парацельса: «То, что вызывает заболевание, также является и лекарством». Но Парацельс всю свою жизнь не уважал авторитеты. К тому же он никогда не говорил, что болезнь всегда является лекарством от самой себя.

Сравните это современное разнообразие глупости с разумным, критическим отношением большинства ученых эпохи Возрождения к возможности тайных практиков обнажить сущность мира. Такие люди, как Джон Ди или Исаак Ньютон, подходили к этой критической позиции со всей серьезностью. В значительной степени это относится и к Парацельсу: например, он не верил, что звезды и планеты управляют разными частями человеческого тела. В эпоху Возрождения считалось, что Божьи создания имели тайные элементы, которые были скрыты[22] в природе вселенной.

Примерно так же посчитал изумленный Антони ван Левенгук, обнаружив микроорганизмы в грязной воде или семенной жидкости и придя к поразительному открытию, что чудеса творения затронули даже микроскопический уровень. Природа, будучи творением Господним, оказалась гораздо тоньше. Она несла в себе скрытые чудеса, поражавшие так же, как и явное художественное видение. Ньютона увлекала математика планет в том плане, что, как он полагал, невооруженному взгляду открыта лишь часть Божьего промысла. Это соотносилось с убеждениями герметиков, последователей философского направления, основанными на идеях Гермеса Трисмегиста. Кризис атомизма в то время являлся кризисом преформизма: если бы внутри Евы находились все ее дочери, а внутри каждой дочери – их дочери, как русские матрешки, материю можно было бы делить бесконечное число раз. Иначе мы, зная, сколько поколений осталось до последней, пустой дочери, могли бы определить дату Судного дня.

Особенностью мышления эпохи Возрождения являлась высокая степень покорности. В то время к собственным умозаключениям относились весьма критически. Этот подход смотрится выгодно на фоне современных религий вроде гомеопатии или сайентологии и прочих учений, высокомерно заявляющих о своем «полном» объяснении Вселенной с помощью одних только человеческих понятий.

Некоторые ученые могут обладать таким же высокомерием, но более разумные из них всегда помнят, что наука имеет свои ограничения, и пытаются объяснить почему. «Я не знаю» – это один из величайших научных принципов, хотя, стоит признать, он используется реже, чем следовало бы. Признание своего неведения позволяет рассеять огромное количество бессмысленной чепухи. Оно помогает нам справляться с фокусниками, показывающими красивые и убедительные иллюзии – то есть убедительные до тех пор, пока мы не включим мозги. Мы понимаем, что это просто фокусы, и признание неведения помогает нам избежать ловушки и не верить в реальность иллюзии лишь потому, что мы не знаем природы ее возникновения. Да и зачем нам это знать? Мы же не члены «магического круга». Признание неведения просто защищает нас от загадочного легковерия, когда мы сталкиваемся с природными явлениями, которые еще не попадались на глаза компетентному ученому (а также на его тело, получающее гранты) и до сих пор кажутся… магией. Мы используем выражение «магия природы» наравне с «чудом природы» или «чудесами жизни».

Такое мнение разделяют почти все, но здесь важно понимать исторические традиции, заложившие для него основу. Это не просто наше восхищение сложностью творений Божьих. Оно вытекает из взглядов Ньютона, Левенгука и более ранних ученых – до самого Ди. И, несомненно, к некоторым из древних греков. Оно включает в себя убеждение эпохи Возрождения, что если мы исследуем чудо, загадку или феномен, то найдем еще больше чудес, загадок или феноменов: скажем, гравитацию или сперматозоидов.

Так что имеем в виду мы и что имели в виду они под словом «магия»? Ди упоминал о тайных искусствах, Ньютон придерживался сразу нескольких объяснений того, что считал «магическим», особенно касающихся дистанционного воздействия и «гравитации» и основанных на загадочном притяжении/отталкивании из философии герметизма.

Таким образом, «магия» бывает трех типов, и все они решительно разнятся между собой. Значение первое – это «то, что удивляет» и включает в себя все от карточных фокусов до амеб и колец Сатурна. Значение второе – это воплощение устных приказов, заклинаний, в материальную форму оккультным или чудесным образом… превращение человека в лягушку и наоборот или замок, сделанный джинном для своего хозяина. Значение третье – это то, чем мы пользуемся, – технологическая магия, которая зажигает свет даже без слов «fiat lux».

Упрямая метла матушки Ветровоск относится к магии второго типа, но ее «головология» являет собой превосходное знание психологии (магия третьего типа, аккуратно замаскированная под второй тип). Это напоминает высказывание Артура К. Кларка: «Любая достаточно развитая технология неотличима от магии», которое мы уже приводили в «Науке Плоского мира». В Плоском мире магия выражается в заклинаниях и в самом деле проявляется как невероятное творение, погруженное в сильное магическое поле (второй тип). Взрослые земных культур, в Круглом мире, притворяются, будто утратили осознанную веру в магию плоскомирского типа, в то время как технологии их культур все больше превращаются в магию (третьего типа). А развитие Гекса на протяжении книг переворачивает слова сэра Артура с ног на голову: достаточно развитая магия Плоского мира теперь практически неотличима от технологии.

Мы, как (довольно) рациональные взрослые, видим, откуда берется магия первого типа. Мы видим нечто чудесное и чувствуем себя предельно счастливыми оттого, что в нашей вселенной нашлось место, скажем, для аммонитов или зимородков. Но откуда у нас взялась вера во второй, нерациональный тип магии? Почему дети всех культур начинают свою осмысленную жизнь с веры в магию, а не в настоящую причинно-следственную связь, которая их окружает?

Вероятно, это объясняется тем, что люди с самого начала программируются волшебными историями и детскими сказками. Их рассказывают детям в каждой культуре. И воздействие, которое мы получаем, когда только учимся говорить, является частью развития нашей характерной человеческой природы.

Все культуры используют образы животных в обучении детей, отчего в историях Западного мира и фигурируют хитрые лисы, мудрые совы и трусливые зайцы. Они будто явились из снов, где все животные похожи на людей в разных обличьях и, само собой, умеют разговаривать. Значения этих тонких прилагательных мы узнаём по поступкам и словам созданий из этих историй. У эскимосских детей нет образа хитрой лисы – их лисы храбрые и быстрые, а у норвежцев они скрытные и мудрые и готовы делиться полезными советами с послушными детьми. Причинность в этих историях всегда выражена в устной форме: «Тогда лиса сказала… и все получилось!» или «Вот я как дуну, как плюну – сразу снесу ваш домик!» Первая причинность, которая встречается ребенку в раннем возрасте, это устные указания, которые воплощаются в материальные явления. Иными словами, заклинания.

Точно так же родители и воспитатели всегда превращают выражаемые детьми желания в действия и объекты. Сюда относится все: от появления еды на столе, когда ребенок голоден, до игрушек и других подарков на день рождения или Рождество. Мы окружаем эти простые устные просьбы целыми «магическими» ритуалами. Требуем, чтобы заклинания заканчивались словом «пожалуйста», а его исполнение подтверждалось «спасибо»[23]. Неудивительно, что наши дети начинают верить, будто для обретения кусочка материального мира достаточно просто попросить – и действительно, обычная просьба или приказ это и есть классическое заклинание. Помните «Сезам, откройся»?

Сначала ребенку кажется, будто мир живет благодаря магии. Потом, повзрослев, мы хотим, чтобы так и было, и желаем, чтобы «все мечты осуществились»[24]. Поэтому мы создаем дизайн наших магазинов, веб-страниц, автомобилей таким образом, чтобы соответствовать этому поистине «ребяческому» взгляду на мир.

Мы приезжаем домой на машине и щелчком открываем гараж, с помощью инфракрасного пульта открываем и закрываем машину, переключаем телеканалы и даже включаем и выключаем свет нажатием кнопки выключателя на стене – все это тот же тип магии. В отличие от наших предков, живших в Викторианскую эпоху, мы любим скрывать все механизмы и притворяться, будто их и нет вовсе. Так что в изречении Кларка нет ничего удивительного. Оно означает, что чрезвычайно изобретательная обезьяна все еще пытается вернуться в детство, где у нее все было. Быть может, другие виды, наделенные интеллектом/экстеллектом, тоже сначала будут вести столь же беспомощную жизнь, а потом попытаются ее компенсировать или заново пережить благодаря своим технологиям? В таком случае они тоже будут «верить в магию», а мы сможем определить это по их одержимости ритуалами «пожалуйста» и «спасибо».

Мы видим, что в различных культурах эта философия уже вступает в зрелый возраст. Во «взрослых» историях вроде «Тысячи и одной ночи» благодаря всевозможным джиннам и чудесам желания героев исполняются магическим образом, равно как и детские желания в жизни. Действие многих «романтических» взрослых историй развивается подобно фэнтезийным историям. Справедливости ради нужно заметить, что вопреки популярному мнению в современном фэнтези такого нет: сложно создать достаточное напряжение в сюжете, когда одним взмахом волшебной палочки можно сделать что угодно, и потому применение «магии» в таких условиях оказывается затрудненным и опасным и по возможности его следует вообще избегать. Плоский мир – это волшебный мир – там слышно, о чем думает гроза или о чем разговаривают собаки, – но магия в смысле остроконечных шляп применяется редко. Волшебники и ведьмы относятся к ней как к ядерному оружию: людям не помешает знать, что она есть, но если ее применить, то проблемы будут у всех. Это магия для взрослых; она и не должна быть простой, ибо мы знаем, что бесплатных гоблинов не бывает.

К сожалению, на вере взрослых в причинно-следственную связь обычно отрицательно сказывается менее тонкая философия исполнения желаний, которую мы несем с собой из звенящей магии раннего детства. Ученые, например, будут возражать против альтернативных теорий, основываясь на том, что «если бы это было правдой, мы не могли бы производить расчеты». Почему они считают, что природе есть дело до того, могут ли люди производить расчеты или нет? Да потому что их собственное желание этим заниматься, которое заставляет их писать статьи в научные журналы, отрицательно сказывается на их рациональных во всем остальном взглядах. Они будто топают ногой: Всемогущий должен изменить свои законы, чтобы мы смогли произвести расчеты.

Веру в причинно-следственную связь можно принять и иными способами, но они представляют сложность для созданий, запутавшихся в собственных культурных домыслах: чуть ли не все, что требуется от взрослого человека, либо стало магическим благодаря технологиям, либо может быть сделано другим человеком, обслуживающим или обслуживаемым им.

В каждой культуре вопросы управления, лидерства и аристократии решались по-своему. При феодальном строе существовал класс дворянства, которому во многих отношениях позволялось оставаться детьми, окруженными прислужниками, рабами и другими людьми, заменявшими им родителей. Богачи при более сложных режимах и персоны, имеющие высокий статус (рыцари, короли, королевы, принцессы, мафиозные боссы, оперные дивы, поп-идолы, звезды спорта), похоже, окружают себя обществом людей, которые потакают им в их желаниях, будто избалованным детям. Поскольку наша среда становится все более технологической, все больше людей, вплоть до самых низких слоев общества, извлекает выгоду из накапливающейся магии технологий. Супермаркеты упростили получение всего, что может желать ребенок в каждом из нас. Все больше и больше взрослых прибегают к детской магии посредством технологий, а настоящая магия, «чудо природы», уходит в тень.

В середине XVII века жил философ Барух Спиноза, который опирался на притворные взгляды эпохи Возрождения и критику работ Декарта и сформулировал совершенно новый подход к причинно-следственным связям. Это один из тех деятелей, кто происходил из эпохи Возрождения и был причастен к зарождению эпохи Просвещения. На основе своего критического отношения к еврейским авторитетам культуры он создал новый рациональный подход к причинно-следственным связям во Вселенной. Он не признавал ни того, что Моисей слышал голос Господа, ни существования ангелов, ни многих других «оккультных» идей, ставших основой для каббализма[25]; он вычеркнул из своей религии всю наивную магию. Он занимался шлифованием линз, занятием, требующим постоянно проверять результат своей работы на соответствие действительности. А значит, Спиноза придерживался ремесленнических взглядов на причинно-следственные связи и исключил всю магию из слова Божьего. Он был отлучен от еврейской общины Амстердама, которая переняла эту практику у католиков, несмотря на то что она не слишком подходила иудейской вере, даже в те времена.

Спиноза был пантеистом. То есть он верил, что во всем присутствует частичка Бога. Главный аргумент его веры состоял в том, что если бы Бог существовал отдельно от материальной вселенной, это означало бы, что есть сущность более великая, чем Бог, а именно вся вселенная плюс Бог. Отсюда следует, что Бог Спинозы – это не существо и не личность, которую можно представить в образе человека. По этой причине Спинозу часто принимали за атеиста, а многие ортодоксальные иудеи считают его таковым до сих пор. Несмотря на это, в его «Этике» представлен красивый, логически выверенный довод в пользу конкретно этого типа пантеизма. Точка зрения Спинозы по сути мало чем отличалась от той, которой придерживались многие склонные к философии ученые от Ньютона до Кауффмана.

Даже такие предшественники Спинозы, как Декарт и Лейбниц, полагали, что Бог перемещает вещи в мире лишь силой своего голоса – магией и детским мышлением. Спиноза выдвинул идею о том, что всемогущий Господь может управлять вселенной, не будучи антропоморфным созданием. Многие его современные последователи считают воплощением такого Бога свод правил, разработанных, описанных или приписываемых наукой материальному миру. Другими словами, то, что происходит в материальном мире, происходит именно таким образом потому, что к этому их вынуждает Бог или природа материального мира. А отсюда вытекают идеи, сходные не с магией и не с исполнением желаний, а с рассказием.

Взгляды Спинозы на взросление ребенка противоположны исполнению желаний. Существуют правила, условия, которые ограничивают наши действия. Ребенок растет и учится совершенствовать свои действия, попутно вникая в правила. Сначала он может пытаться пересечь комнату, предположив, что стул этому не препятствует, но когда тот не сдвинется с его пути, это его расстроит. И тогда ребенок испытает гнев. Позднее, когда он продумает для себя путь, которому стул не будет препятствовать, его действия спокойно и мирно приведут к желаемому результату. Пока он растет и учит правила – будь то воля Господня или особенности причинно-следственной связи во вселенной, – это постепенно приводит к мирному принятию ограничений, а гнев сменяется спокойствием.

Книга Кауффмана «Дома во Вселенной» хорошо отражает взгляды Спинозы, который считал, что мы действительно сами строим свой дом, получая в награду мир и способность контролировать свой гнев, и что каждый таким образом оказывается в своей собственной вселенной. Мы идеально подходим для своей вселенной, ведь мы эволюционировали в ней, и успех нашей жизни зависит от нашего отношения к тому, как она стесняет наши планы и вознаграждает за понимание. В молитве Спинозы нет места для «пожалуйста» и «спасибо». Его точка зрения складывается из взглядов ремесленника и философа, дикарского почитания традиций и варварских добродетелей любви и чести.

Благодаря этому мы имеем историю совершенно нового типа, несущую окультуривающий посыл. Вместо варварского «Тогда он снова потер лампу… и опять возник джинн» у нас появился старший сын короля, который решил завоевать руку прекрасной принцессы… но потерпел неудачу. О чудо! У варваров никогда не случалось такого, чтобы главный герой терпел неудачу. И вообще, в дикарских или варварских сказках никто и никогда не терпит неудач, кроме злых великанов, магов и великих визирей. Однако новая история повествует о том, как средний сын короля учится на ошибках старшего, и показывает слушателю (учащемуся), какая это трудная цель. Но и тот терпит неудачу, потому что учиться не так-то просто. Зато младший сын (или третий козлик, или третий поросенок в кирпичном домике) показывает, как добиться успеха в спинозианском просвещенном мире, где все познается благодаря наблюдениям и опытам. Истории, в которых люди учатся на ошибках других, стали признаком цивилизованного общества.

Рассказий входит в наш комплект «Собери человека». Благодаря ему образуется разум, который отличается от дикарского и руководствуется суждениями вроде «делай так, потому что мы всегда так делали и у нас получалось» и «не делай так, потому что это табу, зло и мы тебя убьем, если ты так сделаешь». Отличается он и от дикарского: «этот путь ведет к славе, трофеям, богатству и куче детей (если мне только попадется джинн); я не предам себя унижению, обесчестив свои руки черной работой». А цивилизованный ребенок, напротив, учится повторять задачи, взращивая зерно своей вселенной.

Читающий сказки, придуманные и переданные при помощи рассказия, готов сделать все, что необходимо для понимания требований поставленной задачи. Возможно, в сказочной вселенной состязания ради руки и сердца принцессы не являются прерогативой среднего слоя общества, но положение младшего принца хорошо ему сослужит и в шахте, и на фондовой бирже, и на Диком Западе (судя по голливудским фильмам, крупному поставщику рассказия), и даже если он станет отцом или бароном. Мы говорим «он», потому что для «нее» все гораздо сложнее, ибо модели рассказия для девушек не существует, а форма, в которую его облекают феминистские мифы, едва ли соответствует тем же вопросам, которым отвечают модели, предназначенные для мальчиков. Но это можно исправить, если понять, что рассказий учит с помощью ограничений.

Технически Плоский мир является миром, который живет по сказочным правилам, но значительная часть его энергии и успеха происходит благодаря тому, что эти правила постоянно оспариваются и подрываются, в основном матушкой Ветровоск, которая цинично использует их или игнорирует, если считает это нужным. Она откровенно выражает неодобрение девушкам, которые по принуждению всепоглощающих «историй» выходят замуж за прекрасных принцев, основываясь лишь на размере собственной обуви. Она считает, что истории существует для того, чтобы оспаривать их. Но сама матушка – часть более длинной истории, и в ней тоже имеются свои правила. В некотором смысле она постоянно пытается отпилить ветку, на которой сидит. А ее истории набирают силу благодаря тому, что мы с ранних лет запрограммированы верить в чудовищ, с которыми она сражается.

Глава 7

Магия культа карго

В голове у Ринсвинда вертелось выражение «культ карго».

Оно попалось ему случайно – как и большинство того, что ему попадалось, – на далеких островах в огромных океанах.

Скажем, однажды туда причалил заблудший корабль, чтобы пополнить запасы провизии и воды. Тогда услужливым местным жителям досталось несколько вещиц вроде стальных ножей, наконечников стрел и рыболовных крючков[26]. Но затем корабль уплыл, и некоторое время спустя сталь затупилась, а наконечники потерялись.

Возникла необходимость в новом корабле. Но к этим далеким островам они подходили редко. Значит, нужно было то, что сможет их привлечь. Что-то вроде приманки. И ничего, что она была сделана из бамбука и пальмовых листьев – выглядела она как настоящий корабль. Кораблей же должны привлекать другие корабли – иначе откуда берутся маленькие лодочки?

Как и во многих подобных случаях, это имело смысл – в определенных значениях слова «смысл».

Вся магия Плоского мира работала лишь на то, чтобы управлять необъятными океанами магии, разливающейся по миру. А все, что могли сделать волшебники Круглого мира, это построить что-то вроде бамбуковой приманки на берегу огромной, холодной, вращающейся вселенной, которая молила: приди, магия, приди.

– Это ужасно, – заметил он Думмингу, рисовавшему большой круг на полу, вызывая восхищение Ди. – Они верят, что живут в нашем мире. С черепахой и всем остальным!

– Да, и это странно, ведь в здешних правилах довольно легко разобраться, – произнес Думминг. – Предметы стремятся принять форму шара, а шары стремятся перемещаться кругами. Стоит это понять, и все встанет на свои места. То есть сначала проделает путь по кривой, а потом уже встанет.

Он вернулся к рисованию круга.

Волшебники жили в доме Ди. Казалось, он был этим вполне доволен, только испытывал некоторое смущение, как крестьянин, к которому нагрянули невесть откуда взявшиеся родственники из большого города, не понятно чем занимавшиеся, но богатые и очень интересные.

Ринсвинд считал, что беда заключалась в том, что волшебники твердили Ди, будто магия здесь не работает, а сами то и дело ей занимались. Хрустальный шар давал им советы. Орангутан бегал взад-вперед, опираясь на кулаки, то подышать свежим воздухом, то побродить по библиотеке Ди, возбужденно у-укал и раскладывал книги, пытаясь открыть вход в Б-пространство. Сами же волшебники по своему обыкновению тыкали во все подряд пальцами и спорили, не слушая друг друга.

А Гекс выследил эльфов. Это казалось сущей нелепицей, но, спускаясь в Круглый мир, они совершили нырок во времени и оказались в миллионе лет в прошлом.

Теперь волшебникам тоже нужно было попасть туда. Как объяснил Думминг, для облегчения понимания время от времени прибегая к жестикуляции, это было нетрудно. Время и пространство в круглой вселенной были полностью зависимы. Волшебники, чьи тела состояли из более высокоорганизованной материи, могли без труда перемещаться в пределах этой вселенной с помощью магии из реального мира. Имелись и дополнительные, сложные причины, большинство которых было трудно объяснить.

Волшебники не поняли почти ничего из этого, однако им льстило, что их тела состояли из более высокоорганизованной материи.

– Но ведь тогда здесь ничего не было, – сказал декан, наблюдая за тем, как Думминг рисовал круг. – Не было даже тех, кого можно было бы назвать людьми.

– Тогда были обезьяны, – заметил Ринсвинд. – Или, по крайней мере, существа, похожие на обезьян.

У него имелись собственные мысли на этот счет, хотя он и признавал принятое в Плоском мире мнение, что обезьяны были потомками людей, которые бросили эволюционировать[27].

– Ах, да, обезьяны, – раздраженно ответил Чудакулли. – Я их помню. Совершенно бесполезные существа. Если ты не пытаешься их съесть или заняться с ними сексом, они с тобой и знаться не захотят. Они просто валяют дурака.

– Я думаю, эти обезьяны появились уже позже, – сказал Думминг. Он встал и принялся отряхивать мел со своей мантии. – Гекс считает, что эльфы сделали что-то с… кем-то. С теми, которые потом стали людьми.

– Они вмешались? – спросил декан.

– Да, сэр. Нам известно, что они могут влиять на разум людей, когда поют…

– Ты сказал «стали людьми»? – спросил Чудакулли.

– Да, сэр. Простите, сэр. Я вовсе не хочу снова спорить об этом, сэр. В Круглом мире одни вещи становятся другими. Во всяком случае, некоторые из некоторых вещей могут становиться другими вещами. Я не говорю, что это относится и в Плоском мире, сэр, но Гекс вполне уверен, что здесь это происходит именно так. Можем ли мы хоть на мгновение представить, сэр, что это правда?

– Чтобы было о чем поспорить?

– Ну, вообще-то чтобы нам не пришлось этого делать, сэр, – сказал Думминг.

Наверн Чудакулли мог спорить об эволюции очень долго.

– Ну, допустим, – неохотно проговорил аркканцлер.

– Мы знаем, сэр, что эльфы действительно могут влиять на разум меньших созданий…

Ринсвинд пропускал их слова мимо ушей. Ему не нужно было все это слушать. Он провел гораздо больше времени в полевых условиях – в канавах, в лесу, прячась в камыше, пересекая пустыни, – и пару раз ему приходилось сталкиваться с эльфами, а потом убегать от них. Они не любили всего, что, по мнению Ринсвинда, наполняло жизнь содержанием, таких вещей, как города, стряпня и отсутствие камней, непрерывно бьющих тебя по голове. Он не знал наверняка, едят ли они вообще что-нибудь не ради развлечения. Они вели себя так, будто в самом деле питались страхом других существ.

Очевидно, когда они нашли людей, те им понравились. Люди были весьма изобретательны, когда дело доходило до испуга, и прекрасно заполняли свое будущее страхами.

Но затем они все испортили, применив свой чудесный, страхогенерирующий разум для создания всяких вещей, которые развеяли этот страх, – календарей, часов, свеч и историй. Особенно историй. Особенно тех, в которых чудовища погибали.

Пока волшебники спорили, Ринсвинд отправился посмотреть, чем был занят библиотекарь. Примат, снявший платье, но для соответствия местной моде оставивший воротник, был счастлив, как… ну, счастлив, как библиотекарь, окруженный книгами. Ди имел хорошую коллекцию. Большинство его книг было посвящено магии или числам или магии и числам. Впрочем, эти книги были не такими уж магическими: их страницы даже не умели переворачиваться сами.

Хрустальная сфера стояла на полке, чтобы Гекс мог наблюдать.

– Аркканцлер желает, чтобы мы все вернулись и остановили эльфов, – сказал Ринсвинд, присаживаясь на стопку из книг. – Он считает, мы можем напасть на них из засады, прежде чем они успеют что-либо сделать. Как по мне, я не думаю, что это сработает.

– У-ук? – спросил библиотекарь, обнюхав бестиарий и отложив его в сторону.

– Да потому что такое обычно не срабатывает, вот почему. Самые блестящие планы – и те не срабатывают. А этот вовсе не блестящий. «Давайте вернемся туда и забьем этих чертей до смерти железными палками» – это, по моему мнению, вовсе не блестящий план. Что тут смешного?

Плечи библиотекаря затряслись. Он передал Ринсвинду книгу, и тот прочитал отрывок, на который он ему указал.

Ринсвинд прекратил читать и посмотрел на библиотекаря.

Это было воодушевляюще. О, как это было воодушевляюще. Ринсвинду никогда не приходилось такого читать. Но…

Он провел в этом городе день. Там были собачьи бои и медвежьи ямы – но и это было не самым худшим. Над воротами он видел головы на пиках. Разумеется, Анк-Морпорк был плох, но Анк-Морпорк за тысячи лет своего существования стал более… утонченным в своих грехах. А это место сильно напоминало скотный двор.

Человек, написавший это, каждое утро просыпался в городе, где людей сжигали живьем. Но он все равно это написал.

«…какое чудо природы человек… как благородно рассуждает… с какими безграничными способностями… как точен и поразителен по складу и движеньям…»[28]

Библиотекарь чуть ли не рыдал от смеха.

– Смеяться тут нечего, это точка зрения тоже имеет право на жизнь, – заметил Ринсвинд и перелистнул страницы.

– Кто это написал? – спросил он.

– Согласно данным из Б-пространства, автор считается одним из величайших драматургов всех времен, – ответил Гекс со своей полки.

– Как его звали?

– Его собственное написание своего имени противоречиво, – сказал Гекс, – но по общепринятому мнению, его звали Уильям Шекспир.

– Он существует в этом мире?

– Да. В одной из многих альтернативных историй.

– Значит, не совсем здесь, верно?

– Да. Ведущего драматурга в этом городе зовут Артур Дж. Соловей.

– И что, он хорош?

– Он лучший из тех, что здесь есть. На самом же деле он ужасен. Его пьеса «Король Руфус III» считается худшей из когда-либо написанных.

– Ох.

– Ринсвинд! – проревел аркканцлер.

Волшебники собирались в кругу. Они привязали к своим посохам подковы и куски железа, приняв вид высокоорганизованных мужчин, готовых надирать низкоорганизованные задницы. Ринсвинд спрятал книгу в мантию, захватил Гекса и поспешил к ним.

– Я просто… – начал он.

– Ты тоже идешь. И никаких споров. Сундук тоже с нами, – отрезал Чудакулли.

– Но…

– В противном случае нам придется поговорить о семи ведерках угля, – продолжил аркканцлер.

Он знал о ведерках. Ринсвинд проглотил комок в горле.

– Ты же оставишь Гекса с библиотекарем? – спросил Думминг. – Он сможет присмотреть за доктором Ди.

– А разве Гекс не с нами? – сказал Ринсвинд, встревоженный перспективой потерять единственное существо из Незримого Университета, которое, судя по всему, понимало, что происходит.

– Там не будет подходящих аватаров, – сказал Гекс.

– Он имеет в виду, там не будет ни волшебных зеркал, ни хрустальных шаров, – объяснил Думминг. – Ничего такого, что люди могли бы посчитать магическим. Да и людей там не будет, куда мы отправляемся. Поставь Гекса на место. Мы все равно тут же вернемся. Гекс, ты готов?

Круг мгновенно вспыхнул, и волшебники исчезли.

Доктор Ди повернулся к библиотекарю.

– Работает! – воскликнул он. – Великая печать работает! Теперь я могу…

Он исчез. И пол. И дом. И город. И библиотекарь оказался на болоте.

Глава 8

Планета обезьян

«Какое чудо природы человек! Как благородно рассуждает! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! Поступками как близок к ангелам! Почти равен богу – разуменьем!»

Но смотреть вблизи, как он ест, вы не захотите…

Уильям Шекспир был одной из ключевых фигур, оказавших влияние на переход от средневекового мистицизма к рационализму пост-Ренессанса. Мы и так собирались его упомянуть, но хотелось дождаться его появления в Круглом мире.

Шекспировские пьесы стали краеугольным камнем нынешней западной цивилизации[29]. Они провели нас от противостояния между аристократическим варварством и помешанного на традициях племенного строя к настоящей цивилизации, которую мы сейчас знаем. Но здесь, кажется, присутствует некоторое противоречие, а именно наличие воодушевленной сентиментальности в варварский век. Так получилось потому, что Шекспир жил в критический момент истории. Эльфы искали что-то, способное превратиться в людей, и вмешались в развитие Круглого мира, чтобы наверняка добиться делаемого. Люди суеверны. Но человеческая среда может породить и Шекспира. Пусть и не в этой версии истории.

Эльфы не были единственными плоскомирскими обитателями, которые вмешались в происходящее на Круглом мире: волшебники тоже пытались осуществить «возвышение», как у Дэвида Брина, используя при этом метод Артура Кларка. Ближе к концу «Науки Плоского мира» приматы из Круглого мира сидят в своей пещере, наблюдая за материализацией загадочной черной прямоугольной плиты из другого измерения… Декан Незримого Университета стучит по ней указательным пальцем, чтобы привлечь внимание, и пишет мелом слово «КАМЕНЬ». «Камень. Кто-нибудь из вас может сказать мне, что это такое?» Но приматов интересует только СЕКС.

В следующее свое появление в Круглом мире волшебники наблюдали крушение космического лифта. Обитатели планеты улетали во вселенские просторы на огромных кораблях, построенных из ядер комет.

Между приматами и космическим лифтом случилось нечто чрезвычайно драматичное. Что это было? Волшебники не имели ни малейшего понятия. Они сильно сомневались, что это имело какое-либо отношение к приматам, явно представлявшим собой плохой материал.

В первом томе «Науки Плоского мира» мы не стали заходить дальше и оставили пробел. По меркам геологии, охватывающей весь этот период, это лишь крошечная частичка истории, но если судить по изменениям на планете, пробел получился достаточно длинным. Зато теперь даже волшебники понимали, что приматы, несмотря на свою бесперспективность, действительно эволюционировали до созданий, построивших космический лифт и улетевших со своей крайне опасной планеты искать, как сказал бы Ринсвинд, место, где не было бы камней, непрерывно бьющих тебя по голове. И по-видимому, ключевым моментом в их эволюции стало вмешательство эльфов.

Как же это на самом деле случилось в Круглом мире? Весь процесс занял порядка пяти миллиардов лет. Сто тысяч дедов[30] тому назад у нас с шимпанзе был общий предок. Шимпанзеподобный предок человека также был человекоподобным предком шимпанзе. Нам он показался бы удивительно похожим на шимпанзе, но те посчитали бы его удивительно похожим на человека.

Анализ ДНК не оставляет и тени сомнения в том, что шимпанзе приходятся нам ближайшими родственниками из ныне живущих: обыкновенные («робастные») шимпанзе, Pan troglodytes, и более худощавые («грацильные») бонобо, Pan paniscus, которых часто неполиткорректно называют карликовыми. Наши геномы на 98 % совпадают – и это позволило Джареду Даймонду назвать человека «третьим шимпанзе» в своей одноименной книге.

Результаты того же анализа ДНК подтверждают, что мы и современные шимпанзе разделились на разные виды около пяти миллионов лет (100 000 дедов) назад. С этим можно поспорить, но в любом случае данное число недалеко от истины. Также незадолго до этого отпочковались гориллы. Самые ранние окаменелые останки наших предков-гоминид были обнаружены в Африке, а гораздо более поздние встречались в других частях мира, таких как Китай или остров Ява. Старейшими из известных нам являются два вида австралопитеков (Australopithecus) – каждому из них по 4–4,5 миллиона лет. Австралопитеки просуществовали порядочное количество времени и исчезли примерно 1–1,5 миллиона лет назад, уступив место представителям рода Homo: Homo rudolfensis («человек рудольфский»), Homo habilis («человек умелый»), Homo erectus («человек прямоходящий»), Homo ergaster («человек работающий»), Homo heidelbergensis («человек гейдельбергский»), Homo neanderthalensis («человек неандертальский») и, наконец, нам – Homo sapiens («человек разумный»). Другой вид австралопитеков неким образом оказался среди всех этих Homo. На самом же деле чем больше окаменелостей мы находим, тем более сложной становится наша предполагаемая родословная, и сейчас нам все сильнее кажется, будто бо́льшую часть последних пяти миллионов лет на африканских равнинах сосуществовало несколько видов гоминид.

Нынешние шимпанзе – достаточно смышленые приматы, пожалуй, гораздо более смышленые, чем те, которых декан пытался научить правописанию. Некоторые поразительные эксперименты показали, что шимпанзе способны понимать простой язык, если его представить им в символических образах. Они даже могут формулировать простые понятия и абстрактные ассоциации – причем все в языковых рамках. Построить космический лифт они не могут и не смогут, пока не эволюционируют настолько, чтобы не становиться добычей охотников.

Мы тоже не можем его построить, но не исключено, не пройдет и одной-двух сотен лет, как лифты будут стоять вдоль всего экватора. Нужно лишь создать достаточно прочный материал, например какой-нибудь композит с углеродными нанотрубками. Затем с геостационарных спутников будут спущены тросы, на них подвесят кабины лифта, оборудованные подходящей для космоса музыкой… И покинуть планету станет совсем просто. Затраты энергии, а значит, и предельные финансовые затраты будут близки к нулю, потому что, для того чтобы что-то поднять наверх, что-то нужно опустить. Вероятно, это будет лунный камень или платина, добытая на каком-нибудь астероидном поясе, а может, космонавт, которого пора сменить с дежурства. Правда, капитальные вложения в такой проект должны быть огромными – поэтому мы и не очень торопимся этим заниматься.

Здесь возникает серьезный научный вопрос: как эволюции удалось так быстро превратить приматов, не способных тягаться по умственному развитию с шимпанзе, в богоподобных существ, которые пишут шекспировские стихи? Как им удалось за такой срок продвинуться настолько далеко, что вот-вот будет воздвигнут (или обрушен) космический лифт? Не похоже, чтобы 100 000 дедов было для этого достаточно, если учесть, что из бактерий в первых шимпанзе они превращались 50 миллионов дедов[31].

Для столь резкого скачка была необходима какая-то новая уловка. И ей стало изобретение культуры. Именно благодаря ей каждый примат получил возможность использовать идеи и открытия тысяч других приматов. Она же позволила накапливать коллективные знания и не терять информацию со смертью ее носителя. В «Вымыслах реальности» мы ввели термин «экстеллект» для уловки подобного рода, и сейчас это слово уже начинает входить в оборот. Экстеллект похож на наш индивидуальный интеллект, но находится не внутри, а вне нас. Интеллект ограничен рамками, а экстеллект может расширяться до бесконечности. Экстеллект позволяет нам тянуться вверх всем коллективом, мысленно ухватившись за шнурки собственных ботинок.

Противоречие между благородными чувствами Шекспира и культурной среды, допускающей выставлять головы на пиках, в которой он жил, вытекает из того, что его очень интеллектуальный интеллект оказался среди не очень экстеллектуального экстеллекта. В то время немало людей обладали благородством, достойным восхваления Шекспиром, но их слаборазвитый экстеллект еще не успел передать это благородство в общую культуру. Культура была (или считалась) благородной в принципе – короли принимали власть от самого Господа, – но благородство это было варварским. При этом ее разбавляла варварская жестокость, служившая для королей средством самосохранения.

Можно придумать много способов создать существ, обладающих интеллектом, и гораздо больше способов объединить их в культуру, обладающую экстеллектом. У цивилизации крабов из «Науки Плоского мира» все шло хорошо, пока ее Большой скачок вбок не был нивелирован вернувшейся кометой. Мы сами все это придумали, но кто знает, что могло происходить здесь сто миллионов лет назад? Все, что нам известно наверняка – или в определенной степени «наверняка», ведь даже сейчас наши знания основаны на догадках, – это то, что некие существа, похожие на приматов, превратились в нас. И нужно обладать особым высокомерием и безрассудством, чтобы применить эту историю к остальной части вселенной, не приняв во внимание альтернативные варианты.

Важной составляющей нашей истории являются мозги. В отношении к массе тела люди обладают гораздо более крупным мозгом, чем любые другие животные на планете. Объем человеческого мозга в среднем составляет порядка 1350 кубических сантиметров, что примерно в три раза превышает объем мозга примата с аналогичными габаритами тела. Мозг кита крупнее нашего, но они гораздо крупнее нас, поэтому объем самого кита на одну клетку мозга больше, чем аналогичный показатель у человека. Но если речь идет о мозге, то, конечно, количество не столь важно, как качество. Однако мозг, способный выполнять действительно сложные задачи вроде разработки углеродных нанотрубок или починки посудомоечных машин, должен быть довольно крупным, так как возможности маленького мозга были бы ограничены из-за нехватки места для информации, необходимой для решения столь интересных вопросов.

Вскоре мы увидим, что одних только мозгов для этого недостаточно. И все же без них или адекватной им замены далеко вы не уедете.

Существует две основные теории происхождения человека. Одна довольно скучная и, скорее всего, верная, а вторая – увлекательная, но, по всей видимости, ошибочная. Тем не менее вторая лучше как история, поэтому рассмотрим обе.

Согласно скучной общепринятой теории мы эволюционировали в саваннах. Кочующие группы ранних приматов прокладывали себе путь в высокой траве, собирая любую доступную пищу – семена, ящериц, насекомых, – подобно современным бабуинам[32]. А львы и леопарды тем временем охотились на обезьян в этой высокой траве. И эти обезьяны или приматы, которые лучше замечали сигнал в виде колыхающегося хвоста больших кошечек и умели достаточно быстро находить деревья, выживали и оставляли потомство. А те, кому это плохо удавалось, – нет. Дети наследовали навыки выживания и передавали их своим детям.

Для выполнения таких задач требовались вычислительные способности. Чтобы замечать хвосты и находить деревья, нужно уметь распознавать образы. Мозг должен распознать хвост на фоне камней и грязи похожего желтого цвета; он должен выбрать достаточно высокое дерево, пригодное для лазанья, но не слишком пригодное. И делать все это нужно очень быстро. Вместительный мозг с большим объемом памяти (запоминающий случаи, когда из-за камней выпрыгивало нечто мохнатое, а также расположение подходящих деревьев) способен распознавать визуальные следы львов гораздо эффективнее, чем маленький мозг. А мозг, чьи нервные клетки быстрее передают сигналы друг другу, может более эффективно анализировать входящие данные органов чувств и выявлять присутствие льва быстрее, чем медлительный мозг. Таким образом, на ранних приматов и обезьян оказывалось давление для развития более крупных и быстрых мозгов. Оказывалось оно и на львов, которым нужно было лучше маскироваться, чтобы крупные и быстрые обезьяньи мозги не могли их замечать. И так «гонка вооружений» хищника и жертвы продолжалась, благодаря чему и львы, и приматы стали гораздо эффективнее исполнять свои экологические роли.

Такова общепринятая история эволюции человека. Но есть и другая, менее традиционная и имеющая два основных источника.

Люди – очень странные приматы и вообще очень странные животные. У них на редкость короткий и, как правило, очень мягкий мех. Они ходят прямо лишь на двух конечностях. Имеют слой жира круглый год. Спариваются лицом к лицу (как правило). Превосходно контролируют дыхание – достаточно превосходно, чтобы говорить. Способны плакать и потеть. Обожают воду и могут плавать на длинные расстояния. Новорожденный ребенок, брошенный в водоем, может держаться на плаву: способность плавать у людей инстинктивна. Основываясь на всех этих особенностях, Элен Морган в 1982 году написала книгу «Водная обезьяна», в которой предложила радикальную теорию: что люди эволюционировали не в саваннах, в окружении свирепых хищников, а на побережье. Этим объясняется и плавание, и прямое хождение (когда вас вытесняет морская вода, удобнее эволюционировать на двух ногах), и недостаток шерсти (которая мешает при плавании, и желание от нее избавиться могло быть причиной для эволюции). Хотя если начистоту, можно поспорить с тем, что этим объясняются все особенности человека, которые мы перечислили выше. Первоначальное научное обоснование этой теории было разработано Алистером Харди.

В 1991 году Майкл Кроуфорд и Дэвид Марш в своей книге «Движущая сила» зашли еще дальше, добавив один дополнительный ингредиент. В буквальном смысле. Самое важное на побережье – это морепродукты. А самое важное в морепродуктах – это незаменимые жирные кислоты, жизненно важные для мозга. Фактически примерно две трети мозга состоит из них. Жирные кислоты нужны для образования мембран, через которые мозг передает электрические сигналы, чтобы обрабатывать информацию. Миелин, окружающий нервные клетки в мембранной оболочке, ускоряет передачу сигналов нервной системы приблизительно в пять раз. Так что, для того чтобы получился большой и быстрый человеческий мозг, нужно много незаменимых жирных кислот. И почти столько же было нужно нашему далекому предку-примату. Наш организм, как ни странно, не умеет вырабатывать эти кислоты из более простых веществ, хотя мы синтезируем куда более сложные биохимические вещества, которые нам необходимы. Поэтому нам приходится получать жирные кислоты в готовом виде из нашей пищи – по этой же причине их и называют «незаменимыми». Но что еще более странно, в саваннах они встречаются крайне редко. Там их можно обнаружить только внутри живых существ, но и там их очень мало. Наиболее богатым источником незаменимых жирных кислот являются морепродукты.

Не исключено, что именно поэтому нам хочется проводить больше времени на море. Но что бы ни являлось тому причиной, увеличение размеров мозга стало ключевым шагом в нашей эволюции из волосатого, четвероногого, сто тысяч раз прадеда.

Крупного мозга, однако же, тоже недостаточно. Намного важнее то, как мы его используем. И что нам всегда удавалось, так это стравливать их друг с другом, отчего за многие тысячи лет они научились лучше конкурировать и общаться между собой.

Соревнования обезьяньих мозгов с львиными превратились в гонку вооружений, которая хорошо сказалась на обоих, но гонка эта проходила слишком медленно, потому что они использовали свои мозги только для конкретных целей. А когда идет соревнование одних обезьяньих мозгов с такими же обезьяньими, они работают на полную мощность, причем непрерывно, в результате чего скорость эволюции значительно возрастает.

Для представителей каждого вида основным соревнованием является то, в котором они соревнуются между собой. Это вполне справедливо: ведь никто, кроме твоих собратьев, не имеет такой же объем ресурсов, что и ты. Если проводить аналогию с Плоским миром, то это открывает возможность для эльфийского вмешательства. Скверная сторона человеческой природы, которая в крайних случаях превращается в злую, неразрывно связана с хорошей стороной. Единственный надежный способ победить своего соперника – это просто посильнее стукнуть его по голове.

Однако существуют и более утонченные пути достижения эволюционного прогресса, и чуть позже мы их рассмотрим. Эльфийский метод слишком груб для видов, обладающих достаточно развитым экстеллектом, и в конечном счете приводит к их уничтожению.

Наличие мозга открывает новые, не связанные с генетикой способы передавать детям свои характерные признаки. Формируя реакцию их мозга на окружающий мир, можно дать им хороший старт для жизни. Общий термин для этого вида негенетической передачи информации между поколениями называется привилегией. В царстве животных существует множество ее примеров. Когда самка дрозда откладывает яйца, содержащие желток, чтобы им кормился птенец, это привилегия. Когда корова кормит теленка молоком, это еще бо́льшая привилегия. Когда самка осы приносит для своих личинок парализованных, но живых пауков, в которых они будут развиваться, – это тоже привилегия.

Люди же вознесли привилегию на качественно новый уровень. Родители вкладывают в своих детей поразительное количество времени и сил и проводят десятки лет – а во многих случаях и целые жизни – в заботе о них. Благодаря привилегии, а также крупному мозгу, который с каждым поколением постепенно продолжал увеличиваться, появились новые уловки – учение и преподавание. Они взаимосвязаны между собой и требуют, чтобы мозг работал в полную силу[33].

Гены участвуют в формировании мозга и, по-видимому, могут оказывать влияние на способность человека к учению или преподаванию. Однако оба этих образовательных процесса зависят не только от генов, а от гораздо большего количества факторов, потому что они осуществляются в культурной среде. Ребенок учится не только у своих родителей. Он учится и у дедушек с бабушками, и у ровесников, и у теть с дядями – у целых групп или племен. Наравне с разрешенными источниками знаний он учится – как потом к своему огорчению выясняет каждый родитель – и у нежелательных. Преподавание – это попытка взрослого мозга передать знания ребенку, а обучение – попытка ребенка их усвоить. Эта система неидеальна и при данном процессе многие сведения передаются искаженными, но даже при всех своих недостатках она значительно быстрее, чем генетическая эволюция. А все потому, что мозг, состоящий из сетей нервных клеток, способен адаптироваться гораздо быстрее, чем гены.

Недостатки, как ни странно, могут и ускорить процесс, побуждая к креативности и изобретательности. Случайное непонимание иногда может сыграть положительную роль[34]. В этом отношении культурная эволюция не отличается от генетической, при которой организмы могут изменяться лишь в результате ошибок при копировании ДНК.

Культура возникла не в вакууме: у нее было множество предшественников. Одним из важнейших этапов ее развития стало изобретение гнезда. До их появления ранние опыты детенышей животных постоянно приводили к быстрой смерти. Но в безопасности гнезд они смогли пытаться совершать ошибки и извлекать из них пользу – например, учились не повторять одно и то же снова и снова. Вне гнезда у них нет права на второй шанс. Таким образом, благодаря гнездам повысилась и роль игр в обучении детенышей. Кошки приносит котятам полумертвых мышей, чтобы научить их охотиться. Хищные птицы делают для своих птенцов то же самое. Детеныши полярных медведей скатываются со снежных склонов, и это выглядят очень забавно. Игры – это веселье, и дети получают от них удовольствие и в то же время готовятся ко взрослой жизни.

Социальные животные – то есть те, которые собираются и живут группами, – это плодородная почва для привилегий и обучения. А группы, владеющие удобным способом общения, могут достигать высот, недоступных индивидуальным животным. Хороший пример – это собаки, развившие навык охотиться стаями. В таких уловках важно наличие определенного сигнала, с помощью которого собаки из стаи отличали бы своих от чужаков – в противном случае может оказаться, что стая проделает всю работу, а чужак украдет общую еду. У каждой собачьей стаи есть собственный позывной – особый вой, который знают только свои. Чем больше развит мозг, тем сильнее развито общение и тем эффективнее обучающий процесс.

Общение помогает организовывать групповое поведение и осваивать техники выживания более совершенные, чем просто умение бить других по голове. Сотрудничество в пределах группы таким образом приобретает еще бо́льшую целесообразность. Современные человекообразные обезьяны, как правило, собираются в небольшие группки, и, скорее всего, их предки делали то же самое. Когда люди выделились из рода шимпанзе, их группы стали тем, что мы сегодня называем племенами.

Соревнования между племенами были напряженными – да и в наши дни в некоторых племенах из джунглей Южной Америки и Новой Гвинеи считается нормальным убить человека из другого племени, если тот просто попадется на глаза. Это обратный вариант «битья по голове», но в данном случае члены одной группы сообща бьют по голове членов другой группы. Или, что случается чаще, сначала одного члена группы, потом другого и так далее. Менее столетия назад этим занимались во многих племенах (при этом на протяжении всего нашего племенного прошлого мы рассказывали себе историю под названием «Люди, самые настоящие человеческие существа» – что якобы это только мы одни такие).

Наблюдением установлено, что шимпанзе тоже убивают других шимпанзе, а также меньших обезьян – ради мяса. Каннибализмом это не считается, поскольку они представляют разные виды. А многие люди с удовольствием поедают других млекопитающих, даже достаточно разумных, например свиней[35].

Как стаям собак необходимы позывные для опознания своих собратьев, так и каждому племени нужно установить собственный признак. Наличие крупного мозга позволяет делать это путем проведения сложных общих ритуалов.

Ритуалы отнюдь не являются прерогативой одних только людей: многие виды птиц, к примеру, проводят особые брачные игры или строят сооружения из странных предметов, чтобы привлечь внимание самок, – например, декоративные коллекции ягод и камней, собираемые самцами шалашников. Но люди, с их высокоразвитым мозгом, превратили ритуалы в целый образ жизни. Каждое племя, а в наш век и каждая культура, имеет собственный комплект «Собери человека», предназначенный для приспособления следующего поколения к нормам племени или культуры и передачи этих норм своим детям.

Это получается не всегда, особенно сейчас, когда мир уплотнился и культуры перехлестнулись, невзирая на географические рамки, – примером этому служат иранские подростки с доступом в Интернет, – но все равно удается на удивление хорошо. Крупные предприятия переняли эту идею, введя мероприятия по «укреплению корпоративного духа» – именно этим занимались волшебники, стреляя шарами с красками. Исследования показали, что подобные мероприятия не имеют полезного эффекта, но компании все равно тратят на них миллиарды каждый год. Вторая причина их проведения состоит в том, что это все равно весело. А первая – в том, что все чувствуют восторг от возможности застрелить мистера Дэвиса из отдела кадров. И еще одна веская причина: это как будто относится к работе. В нашей культуре существует множество подобных историй.

История является важной частью комплекта «Собери человека». Мы рассказываем своим детям сказки, из которых они узнают, каково это быть частью племени или культуры. Рассказ о Винни-Пухе, застрявшем в кроличьей норе, учит их, что жадность может привести к истощению запаса продуктов. Из «Трех поросят» (цивилизующей истории, а не племенной) они узнают, что, если наблюдать за врагом и замечать, в чем он повторяется, его легко перехитрить. Посредством историй мы формируем наши мозги, а посредством мозгов – рассказываем истории себе и друг другу.

С течением времени истории племен обрели собственный статус, и люди перестали в них сомневаться лишь потому, что это традиционные племенные истории. У них появился лоск, который эльфы назвали бы его «очарованием». Они кажутся чудесными, и, несмотря на очевидные нестыковки, это не вызывает подозрений у большинства людей. В Плоском мире то же происходит с народными преданиями об эльфах. В подтверждение этому мы приведем три выдержки из романа «Дамы и Господа». В первой бог всех мелких существ, Кышбо Гонимый, только что с ужасом осознал, что «они возвращаются!». И Джейсон Ягг, кузнец, старший сын ведьмы-нянюшки Ягг, будучи не очень сообразительным, спрашивает мать, кто это они?

– Дамы и Господа, – прошептала она.

– Кто-кто?

Нянюшка осторожно оглянулась по сторонам. В конце концов, она же в кузнице, и кузница стояла здесь задолго до того, как был построен замок, задолго до того, как возникло королевство. Повсюду висели подковы. Сами стены были пропитаны железом. Кузница – это не просто место, где хранится железо, здесь железо умирает и возрождается. Сложно представить более безопасное место.

И все равно ей так не хотелось произносить эти слова…

– Э-э, – сказала она. – Сказочный Народец. Сияющие. Звездные Люди. Уж ты-то должен их знать.

– Что?

Нянюшка на всякий случай положила руку на наковальню и наконец произнесла запретное слово.

Хмурое выражение исчезло с лица Джейсона со скоростью рассвета.

– Как? – удивился он. – Но они же милые и…

– Вот видишь! – хмыкнула нянюшка. – Я же говорила, что ты не поймешь.

Ты говоришь: Сверкающие. Ты говоришь: Сказочный Народец. А потом плюешь и трогаешь железо. Но проходит много-много поколений, и ты забываешь, что нужно обязательно плюнуть и потрогать железо, забываешь, почему ты их так называл. Помнишь только, что они были красивыми… Мы так просто дураки, и память у нас выделывает фокусы – к примеру, мы помним, как красивы эльфы, как они двигаются, но забываем, кто они на самом деле. Тут мы похожи на мышей: „Говорите, что хотите, но у кошек такой утонченный стиль…“»

Эльфы чудесны. Они творят чудеса.

Эльфы удивительны. Они вызывают удивление.

Эльфы фантастичны. Они создают фантазии.

Эльфы очаровательны. Они очаровывают.

Эльфы обворожительны. Они завораживают.

Эльфы ужасны. Они порождают ужас.

Особенностью слов является то, что их значения способны извиваться, как змеи, и если вы хотите найти змей, ищите их за словами, которые изменили свои значения.

Никто ни разу не сказал, что эльфы хорошие.

Потому что на самом деле они плохие.

В большинстве случаев (хотя, заметьте, это не относится к эльфам) нет особой разницы, реальны ли традиционные сказки или нет. Рождественский дед и зубная фея не существуют (в Круглом мире, но, обратившись к «Санта-Хрякусу», вы убедитесь, что в Плоском мире это не так). Впрочем, желание детей верить в столь благородных персонажей вполне очевидно. Важнейшее значение комплекта «Собери человека» заключается в том, что он придает племени его коллективные черты, благодаря чему оно может вести себя как единое целое. Традиции всегда хороши для таких целей, а вот смысл не обязателен. Традиции важны для всех религий мира, но смысл в них слаб, по крайней мере, если воспринимать эти истории буквально. Тем не менее религия имеет центральное значение для комплектов «Собери человека» большинства культур.

Развитие человеческой цивилизации – это история о том, как складывались всё более и более крупные части, точно как в комплекте «Собери человека». Сначала детей учили, как им себя вести, чтобы быть принятыми в члены семьи. Затем – как себя вести, чтобы быть принятыми в члены племени. (Весьма эффективно было проверять их на способность верить в очевидные нелепости: наивный чужак мог легко провалиться из-за недостатка веры или просто не сумев понять, каких убеждений он должен придерживаться. Позволено ли ощипывать курицу по средам до наступления темноты? Члены племени знают, чужак – нет, и если любой разумный человек подумал бы «да», то жрецы племени дадут развернутый и обоснованный ответ: «не позволено».) Потом то же повторялось с крепостными местного барона, со всей деревней, городом, народом. Так мы и отбираем самых настоящих человеческих существ.

Как только группа, неважно какого размера, приобретает свою индивидуальность, она может функционировать сообща и, в частности, объединять силы, чтобы создавать еще бо́льшую силу. В итоге получается иерархическая структура: порядок подчинения отражает деление группы на подгруппы и подподгруппы. Отдельные люди или отдельные подгруппы могут быть исключены из иерархии или наказаны иным способом, если позволят себе отклониться от принятых (или навязанных) культурных норм. С помощью этого действенного способа немногочисленной группе людей (варваров) удается контролировать более крупные группы (племена). И это работает – вот почему мы и сейчас находимся под ограничениями, многие из которых для нас нежелательны. Мы изобрели такие методики, как демократия, чтобы попытаться смягчить нежелательный эффект, но они рождают новые проблемы. С помощью диктатуры, к примеру, можно добиваться своего быстрее, чем демократичным способом. С диктатурой труднее спорить.

Путь превращения обезьяны в человека прошел не только под эволюционным давлением, повлекшим развитие мозга. И это не просто история об эволюции интеллекта. Без интеллекта мы так и не встали бы на этот путь, но одного интеллекта было бы недостаточно. Мы нуждались в способе делиться своим интеллектом с другими и сохранять идеи и хитрости, полезные для всей группы или, по крайней мере, для тех, кто мог извлечь из них пользу. Как раз здесь в игру вступает экстеллект. Именно он стал трамплином, благодаря которому появились самосознание, цивилизация, технологии и все остальные вещи, сделавшие людей уникальными на этой планете. Экстеллект усиливает способность людей творить добро – или зло. Он даже создает новые формы добра и зла, такие как, соответственно, сотрудничество и войны.

Экстеллект добавляет в комплект «Собери человека» еще более замысловатые истории. Он тянет нас вверх за шнурки ботинок, чтобы мы могли подняться из варварства к цивилизованности.

Шекспир показывает нам этот процесс. Его эпоха не была перерождением античной Греции или Римской Империи. Наоборот, это был период кульминации варварский идей о завоеваниях, чести и аристократии, заключенных в принципы рыцарства, столкнувшихся с писаными принципами родового крестьянства и распространившихся через печать. Это социологическое противостояние привело к множеству столкновений между культурами.

Примером тому служат восстания в Уорикшире. Там аристократы поделили землю на маленькие участки, чем вызвали недовольство крестьян, так как при делении не были учтены особенности каждого из участков. Знания аристократов о сельском хозяйстве ограничивались простейшими расчетами: участка земли такой-то площадью хватает на стольких-то крестьян. Крестьяне же знали, как выращивать то, чем можно прокормиться, поэтому единственным их решением для маленького участка леса было вырубить все деревья, чтобы расчистить место под посев.

Сегодня счетоводческий стиль управления во многих деловых сферах, как и во всех государственных органах Великобритании, остался неизменным. Эта конфронтация варварской знати и родового крестьянства весьма точно отображено во многих шекспировских пьесах как иллюстрация жизни низших слоев общества, где народная мудрость с комизмом и пафосом противопоставляется возвышенным идеалам правящего класса, что нередко приводит к трагедии.

Но иногда и к высокой комедии. Вспомните «Сон в летнюю ночь», где одну сторону представляет Тезей, герцог афинский, а другую – ткач Моток.

Глава 9

Королева эльфов

Душной ночью магия передвигалась бесшумной поступью.

Одна сторона горизонта окрасилась красным от заходящего солнца. Мир вращался вокруг центральной звезды. Эльфы этого не знали, а если бы и знали, едва ли это их волновало бы. Их никогда не волновали подобные вещи. Во многих странных уголках Вселенной существовала жизнь, но эльфам и это не было интересно.

В этом мире возникло много форм жизни, но ни одну из них до настоящего времени эльфы не считали достаточно сильной. Но в этот раз…

У них тоже была сталь. Эльфы ненавидели сталь. Но в этот раз игра стоила свеч. В этот раз…

Один из них подал знак. Добыча уже была совсем рядом. Наконец ее заметили – та кучковалась у деревьев вокруг поляны, напоминая темные шары на фоне заката.

Эльфы собирались вместе. А затем они начали петь, причем так странно, что звуки попадали напрямую в мозг, минуя уши.

– Вперед! – скомандовал аркканцлер Чудакулли.

Все волшебники за исключением Ринсвинда бросились в атаку. Тот остался выглядывать из-за дерева.

Эльфийская песня, необыкновенная разноголосица звуков, проникающая прямо в затылочную долю мозга, резко оборвалась.

Тощие фигуры обернулись назад. На треугольных лицах светились желтоватые глаза.

Люди, знавшие волшебников лишь как самых алчных в мире посетителей трактиров, удивились бы их резвости. Вдобавок если для достижения максимального ускорения волшебнику требовалось совсем немного времени, то остановиться ему было крайне тяжело. И он несет свой груз агрессии – хитрости Необщей комнаты Незримого Университета гарантированно давали волшебнику максимальное количество зловредности, которую достаточно было просто навести на цель.

Первый удар нанес декан, стукнувший эльфа своим посохом с привязанной подковой. Тот вскрикнул и отпрянул назад, схватившись за плечо.

Эльфов оказалось много, но атака оказалась для них крайне неожиданной. В стали чувствовалась мощь, а метательные гвозди производили эффект картечи. Некоторые пытались отбиваться, но ужас, внушаемый сталью, был для них непреодолим.

Наиболее здравомыслящие эльфы сумели выжить, сбежав на своих тощих ножках, а убитые просто растворились в воздухе.

Атака не продлилась и тридцати секунд. Ринсвинд наблюдал за всем из-за дерева и полагал, что это не считалось трусостью. Просто это была работа для специалистов, которую безопаснее препоручить старшим волшебникам. Если бы позднее возникла проблема, касающаяся динамики слуда или выпиливания лобзиком, или же недопонимания магии, он был бы рад сделать шаг вперед.

Ринсвинд услышал шорох, раздавшийся у него за спиной.

Там что-то было. Но чем бы оно ни являлось, оно изменилось, как только он обернулся.

Первым талантом эльфов было пение – с его помощью они могли превращать других существ в своих рабов. Вторым их талантом была способность менять восприятие окружающими своей формы, не меняясь при этом на самом деле. На секунду взгляд Ринсвинда уловил худощавую фигуру, которая сначала уставилась на него, а потом, в один неясный миг, превратилась в женщину – королеву, в красном платье и гневе.

– Волшебники? – произнесла она. – Здесь? Почему? Как? Отвечай мне!

В ее темных волосах сияла золотая корона, а глаза сверкали желанием убивать. Она двинулась навстречу Ринсвинду, и тот вжался в дерево.

– Это не ваш мир! – прошипела королева эльфов.

– Вы удивитесь, – сказал Ринсвинд. – Сейчас!

Брови королевы изогнулись дугой.

– Сейчас? – повторила она.

– Да, я сказал: сейчас, – сказал Ринсвинд, в отчаянии улыбаясь. – Именно сейчас, вот что я на самом деле сказал. Сейчас!

На мгновение показалось, что королева была озадачена. А затем кувыркнулась в воздухе назад – ровно в тот момент, когда Сундук хлопнул крышкой в том самом месте, где она до этого стояла. Она приземлилась позади него, шикнула на Ринсвинда и исчезла в ночи.

Ринсвинд сердито взглянул на Сундук.

– И чего ты ждал? Разве я приказывал тебе ждать? – допытывался он. – Или тебе просто нравится стоять у людей за спиной и ждать, пока они обо всем догадаются, да?

Он осмотрелся по сторонам. Никаких эльфийских признаков не было. Неподалеку от него декан, расправившись со всеми врагами, решил атаковать дерево.

Затем Ринсвинд посмотрел наверх. Среди ветвей, прижавшись друг к другу и широко распахнув удивленные глаза, сидели десятки, как ему показалось в лунном свете, небольших и взволнованных обезьян.

– Вечер добрый! – поздоровался он. – Не беспокойтесь из-за нас, мы просто идем мимо…

– Вот теперь все становится сложно, – произнес голос за его спиной. Он казался знакомым – ведь это был его собственный голос. – У меня есть всего несколько секунд до того, как петля затянется, поэтому слушай, что тебе нужно сделать. Когда вы вернетесь во время Ди… Задержи дыхание.

– Ты что, я? – изумился Ринсвинд, вглядываясь в темноту.

– Да, я. И я говорю тебе: задержи дыхание. Думаешь, я стал бы врать самому себе?

С резким притоком воздуха второй Ринсвинд исчез, и в другой части поляны Чудакулли ревом позвал его.

– А, Ринсвинд, я-то думал, ты не хочешь, чтобы тебя оставили здесь, – сказал аркканцлер, едко усмехаясь. – Кого-нибудь убил, а?

– Вообще-то, королеву, – ответил Ринсвинд.

– Да неужели? Я впечатлен!

– Но она… оно ушло.

– Они все ушли, – сказал Думминг. – Я видел там на холме голубую вспышку. Они вернулись в свой мир.

– Думаешь, они вернутся? – спросил Чудакулли.

– Это неважно, сэр. Гекс вычислит их, и мы всегда успеем сюда вовремя.

Чудакулли хрустнул пальцами.

– Хорошо. Это прекрасное упражнение. Гораздо лучше, чем стрелять друг в друга красками. Воспитывает храбрость и командную согласованность. Кто-нибудь, остановите декана, пока он совсем не разворотил тот камень. Кажется, он слишком увлекся.

На траве появился нечеткий белый круг, достаточно широкий, чтобы вместить всех волшебников.

– Так, а теперь обратно, – сказал аркканцлер, пока возбужденного декана тащили к остальной группе. – Пора…

Внезапно волшебники оказались в пустом воздухе. Они падали. Никто, кроме одного, не успел задержать дыхание, прежде чем они свалились в реку.

Но волшебники хорошо умеют держаться в воде и обладают свойством выпрыгивать из нее, как поплавки. Кроме того, река напоминала медленно движущееся болото. Ее засоряли плавающие бревна и илистые берега. То тут, то там ил был таким прочным, что на нем росли деревья. Дискутируя по поводу начала суши – это не было слишком очевидным, – они мало-помалу пробултыхались до берега. Солнце жарко светило над головой, а среди деревьев переливались целые облака комаров.

– Гекс вернул нас не в то время, – сказал Чудакулли, выжимая мантию.

– Не думаю, что это действительно так, аркканцлер, – робко произнес Думминг.

– Значит, не в то место. Вообще-то это не город, если ты не заметил.

Думминг в замешательстве осмотрелся. Окружающий пейзаж нельзя было в полной мере назвать ни сушей, ни рекой. Где-то неподалеку крякали утки. Вдалеке виднелись голубоватые холмы.

– Наверху запах получше, – произнес Ринсвинд, вынимая из карманов лягушек.

– Это болото, Ринсвинд.

– И что?

– И я вижу дым, – сказал Чудакулли.

Неподалеку от них поднимался тонкий серый столбик.

Идти к нему пришлось намного дольше, чем им казалось сначала. Земля и вода боролись друг с другом при каждом их шаге. Но в конечном счете ценой одного растяжения и множества укусов волшебники достигли каких-то густых зарослей кустарника, сквозь которые смогли наконец разглядеть поляну, лежавшую за ними.

Там было несколько домов – если их можно было так назвать. Они напоминали скорее груды веток с камышовыми крышами.

– А что, если это дикари? – предположил профессор современного руносложения.

– Или, может, кто-то отправил их в эту деревню, чтобы воспитать тут командный дух, – проговорил декан, сильно искусанный комарами.

– Нам еще повезет, если они окажутся дикарями, – сказал Ринсвинд, внимательно разглядывая хижины.

– Ты что, хочешь с ними встретиться? – спросил Чудакулли.

Ринсвинд вздохнул.

– Я же профессор жестокой и необычной географии, сэр. В любой непонятной ситуации всегда нужно надеяться, что это дикари. Они, как правило, очень вежливы и гостеприимны при условии, что вы не станете делать резких движений и не попытаетесь есть не тех животных.

– Не тех животных? – переспросил Чудакулли.

– Табу, сэр. Они с ними вроде как родственники. Или что-то вроде того.

– Это звучит чересчур… мудрено, – с подозрением заметил Думминг.

– А дикари часто оказываются мудреными, – сказал Ринсвинд. – Это цивилизованный народ, который способен доставить вам неприятности. Они всегда пытаются затащить вас куда-нибудь, чтобы задать несколько немудреных вопросов. Нередко они подключают к делу и режущее оружие. Уж мне поверьте. Но это не дикари, сэр.

– Откуда ты это знаешь?

– У дикарей хижины получше, – уверенно заявил Ринсвинд. – А это – крайние люди.

– Никогда не слышал ни о каких крайних людях, – сказал Чудакулли.

– Я сам их придумал, – ответил Ринсвинд. – Просто случайно на них наткнулся. Это люди, которые живут на самом краю. На скалах. В самых ужасных пустынях. У них не бывает ни племен, ни кланов. Это слишком накладно. Как и расправы с незнакомцами, поэтому они – лучшие из всех, кого мы могли бы встретить.

Чудакулли обвел взглядом болото.

– Здесь же полно водоплавающей дичи, – произнес он. – Птицы. Яйца. Должно быть, и рыбы полно. Я бы тут наелся до отвала. Это хорошая деревня.

– Смотрите, один выходит, – заметил профессор современного руносложения.

Из хижины показалась сутулая фигура. Она выпрямилась и осмотрелась вокруг, раздувая огромные ноздри.

– Вот те раз, что это такое вывалилось из того уродливого дерева? – произнес декан. – Это что, тролль?

– Несомненно, он слегка грубоват, – сказал Чудакулли. – И почему он носит какие-то доски?

– Думаю, он просто не большой мастак в дублении шкур, – предположил Ринсвинд.

Громадная косматая голова повернулась в сторону волшебников. Ноздри снова расширились.

– Он нас учуял, – сказал Ринсвинд и начал поворачиваться, но чья-то рука схватила его за край мантии.

– Сейчас неподходящий момент для побега, профессор, – сказал Чудакулли, одной рукой приподнимая его в воздух. – Нам известно, что ты хорошо владеешь языками. И вообще ладишь с людьми. Поэтому мы назначаем тебя нашим послом. Ты только не кричи.

– К тому же это существо, похоже, как раз из жестокой и необычной географии, – добавил декан, пока они выталкивали Ринсвинда из кустов.

Громила наблюдал за ним, но не пытался атаковать.

– Давай, иди вперед! – шепнули кусты. – Нам нужно выяснить, когда мы попали!

– Ну, конечно, – сказал Ринсвинд, осторожно разглядывая гиганта. – Сейчас он мне все расскажет. У него же есть календарь, да?

Он осторожно двинулся вперед, подняв руки и показывая, что у него нет оружия. Ринсвинд был ярым сторонником неимения оружия – оно лишь превращает своего обладателя в мишень.

Человек отчетливо его видел, но, судя по всему, это его мало волновало. Он смотрел на Ринсвинда не более внимательно, чем на проплывающее в небе облако.

– Э-э… здрасьте, – произнес Ринсвинд, остановившись на некотором расстоянии. – Я есть друг профессор жестокой и необычной географии прийти Незримый Университет, ты… Ой, у вас еще не изобрели купание, да? Или это твоя одежда так пахнет? Ну, хоть оружия у тебя нет, вроде бы. Э-э…

Человек сделал несколько шагов вперед и одним быстрым движением сорвал шляпу с головы Ринсвинда.

– Эй!

Огромное лицо расплылось в улыбке. Человек повертел шляпу в руках. Солнце блеснуло на слове «Валшебник», вышитом дешевыми блестками.

– О, понимаю, – сказал Ринсвинд. – Красивые блестяшки. Ну, для начала неплохо…

Глава 10

Слепец с фонарем

Теперь волшебники начинают понимать, что для устранения зла достаточно просто уничтожить экстеллект – при этом результат может получиться не менее увлекательным, чем дневные передачи по телевизору. Их план остановить эльфов, вмешавшись в эволюцию людей, сработал, но результат оказался не таким, как они ожидали. Получившиеся люди были примитивными, неразумными и напрочь лишенными творческой жилки.

Как же тогда люди обрели способность творить? Сейчас-то вы не удивитесь, если узнаете, что она появилась благодаря историям. Давайте подробнее рассмотрим современную научную позицию в отношении эволюции человека и заполним пробел между словом «КАМЕНЬ» и космическим лифтом.

Эльф, наблюдавший за Землей двадцать пять миллионов лет назад, увидел бы огромную территорию, заросшую лесом. От холмов на севере Индии до Тибета и Китая, равно как и в Африке, леса были наводнены самыми разными приматами, размеры которых варьировались от полшимпанзе до целой гориллы. Домом им служили земля и нижние ветви лесных деревьев, а сами они были настолько широко распространены, что мы до сих пор находим их останки. Вдобавок к этому обезьяны старого мира начинали осваивать и верхние части деревьев. В то время Земля была настоящей планетой обезьян.

А также планетой змей, планетой больших кошек, планетой круглых червей и планетой трав. Не говоря уже о планете планктона, бактерий и вирусов. Эльф мог и не заметить, что от африканских приматов произошло несколько видов, представители которых обитали на земле и мало чем отличались от бабуинов. Мог он упустить и присутствие гиббонов, живущих на верхних ветках в тесном соседстве с обезьянами. Эти создания не особо выделялись на фоне ярких и более крупных млекопитающих вроде носорогов, лесных слонов и медведей. Но они интересны нам, людям, потому что они приходятся нам предками.

Мы называем их «лесными приматами», или дриопитеками. Некоторые, известные как Ramapithecus, обладали менее плотным телосложением, или, говоря языком науки, были более «грацильными». Другие, Sivapithecus, были крупными и сильными – «робастными». Их род впоследствии привел к появлению орангутанов. Ранние приматы были робкими и замкнутыми существами, как нынешние дикие обезьяны. Временами они впадали в игривое настроение, но взрослые особи могли вести себя враждебно, когда осознавали себя частью группы.

Климат становился более прохладным и сухим, и вместе с тем леса, населенные обезьянами, постепенно шли на убыль, уступая место лугам и саваннам. Случались и ледниковые периоды, но в тропических районах снижение температуры при этом было незначительным; тем не менее, из-за них изменился характер осадков. Обезьяны плодились, производя множество видов бабуинов и мартышек, живущих на уровне земли, но численность человекоподобных приматов уменьшилась.

Десять миллионов лет назад приматов уже было совсем мало. У нас практически не сохранилось останков этого периода. По всей вероятности, в то время виды, дожившие до наших дней, как и нынешние их представители, обитали в лесах. Некоторые виды, такие как современные гориллы, шимпанзе и орангутаны, по-видимому, были распространены лишь в определенных участках лесов, и встретить их можно было только при сопутствии удачи. Уже тогда эльф-наблюдатель мог бы отнести всех этих приматов к вымирающим видам земных млекопитающих. Подобно подавляющему большинству групп эволюционировавших животных, лесным приматам предстояло вот-вот стать историей. Впрочем, общий предок людей и шимпанзе, вероятно, был далеко не самым интересным приматом и во многом напоминал нынешних шимпанзе, обитая, как и бонобо, во влажных и открытых лесистых территориях, плавно переходящих в луга. Примерно в этот же период от остальных приматов откололся и род горилл.

Поначалу эльфу, наверное, было бы не слишком интересно, ведь – если верить одной из двух популярных теорий происхождения человека – новые приматы, начав эволюционировать, просто стали ходить более прямо, чем их родственники, лишились шерсти и переселились в саванны. То же самое сделали многие другие млекопитающие – на травянистых равнинах можно было опробовать новый образ жизни. А гигантские гиены, огромные дикие собаки, львы и гепарды не жаловались на недостаток травоядных, которые стадами жили в саваннах; вдобавок там, вероятно, уже давно обитали и гигантские питоны.

Различные версии этой истории пересказывали множество раз. Но суть ее заключается в том, что мы узнаём о своем происхождении из нее. Мы не восстановили бы ее по найденным окаменелостям, если бы не знали, что нужно искать, тем более что заслуживающие доверия свидетельства сохранились лишь в немногих местах.

Представители нового рода равнинных приматов ощущали окружающий мир не так, как их предшественники. Судя по поведению современных шимпанзе, особенно бонобо, эти животные обладали высоким уровнем интеллекта. Мы назвали их австралопитеками, или южными обезьянами, и посвятили им многие истории в сотнях книг. Вероятно, некоторое время они жили у моря, занимаясь какими-нибудь разумными делами на пляже. Часть из них совершенно точно обитала на побережьях озер. Современные шимпанзе разбивают орехи при помощи камней и вытаскивают муравьев из муравейников при помощи палок, но австралопитеки использовали камни и палки куда более изобретательно, чем их нынешние родственники. Возможно, они, так же как шимпанзе, убивали мелких животных и занимались сексом ради развлечения, как современные бонобо, хотя, скорее всего, они были более внимательны к полу партнера и имели расположенность к доминированию самцов. Аналогично предыдущему роду приматов, они делились на грацильных и робастных. Робастные, которых именуют Antropithecus boisi, или Zinjanthropus («человек-щелкунчик») и прочими оскорбительными названиями, были вегетарианцами подобно современным гориллам, но, похоже, они не оставили потомков, доживших до наших дней.

Деление на грацильных и робастных, между прочим, является одним из стандартных способов эволюции. Математические модели предполагают, что смешанная популяция крупных и мелких особей в сравнении с популяцией одних средних особей эффективнее осваивает окружающую среду, но это мнение представляется крайне дискуссионным и нуждается в доказательствах. Не так давно зоологическому сообществу напомнили, насколько это деление распространено и как мало мы знаем о существах, живущих на нашей планете.

Животное, из-за которого весь сыр-бор, не могло быть менее известным и более присущим Плоскому миру. Это слон[36]. Каждый ребенок знает с ранних лет, что существует два отдельных вида слонов – африканский и индийский.

Но это не так. Слоны бывают трех видов. Зоологи в течение как минимум столетия спорили о слоне, что считали подвидом африканского слона – Loxodonta africana. Обычный крупный, тяжелый африканский слон обитает в саванне. А слоны, живущие в лесах, очень робки, и их трудно находить: к примеру, в парижском зоопарке есть только один из них. Биологи посчитали, что лесные и саванные слоны могут скрещиваться на опушках леса, поэтому не являются представителями отдельных видов. Наконец, определение вида, выдвинутое биологом-эволюционистом Эрнстом Майром, включает «способность скрещивания». Поэтому стали утверждать, что существует только один вид, но африканский слон бывает двух подвидов, один из которых – лесной слон Loxodonta africana cyclotis. С другой стороны, зоологи, которым повезло разглядеть лесных слонов получше, не сомневались в том, что они отличались от саванных: лесные были меньше, с более прямыми и длинными бивнями, круглыми, а не остроконечными ушами. Николас Георгиадис, биолог из исследовательского центра Мпала, Кения, сказал: «Когда вы видите лесного слона впервые, вы думаете: “Ого, что это было?”» Но поскольку биологи знали, основываясь на теории, что эти животные должны были принадлежать к одному виду, они отвергли данные наблюдений, сочтя их неубедительными.

Тем не менее, в августе 2001 года коллективом из четырех биологов, в который вошли Николас Георгиадис, Альфред Рока, Джилл Пекон-Слэттери и Стивен О’Брайен, было опубликовано сообщение в журнале «Сайенс» о «генетическом доказательстве существования в Африке двух видов слонов». Анализ их ДНК не оставил сомнений в том, что африканские слоны действительно бывают двух видов: обычного, робастного и отличного от него – грацильного. Столь же отличного, как и индийский слон. Вот так у нас получились робастный африканский равнинный слон Loxodonta africana и грацильный африканский лесной слон Loxodonta cyclotis.

А что же случилось с убеждением, что возможность скрещивания исключает существование двух и более видов? Это точное определение вида трещит по швам, причем вполне заслуженно. Прежде всего потому, что мы начинаем убеждаться в том, что даже если животные могут скрещиваться, они могут предпочесть этого не делать.

История о третьем слона не нова: изменились только имена. До 1929 года зоологи «знали» всего один вид шимпанзе, но потом, когда на труднодоступных болотах Заира бонобо были выделены в отдельный вид[37], во многих зоопарках узнали, что много лет содержали шимпанзе двух разных видов, сами того не ведая. То же самое потом случилось и со слонами.

Как мы уже упоминали, в Плоском мире недавно возродился интерес к пятому слону, и об этом повествует – сейчас вы удивитесь – книга «Пятый элефант». Согласно легенде, изначально на панцире Великого А’Туина стояло пятеро слонов, держащих Диск, но один соскользнул, свалился с черепахи и врезался в дальний край Плоского мира.

А еще говорят, что много-много лет назад пятый слон с жутким ревом и трубом ворвался в атмосферу тогда еще молодого мира и рухнул на землю с такой силой, что вознеслись в небо горы и возникли континенты.

Правда, как падал слон, никто не видел, и тут встает очень интересный философский вопрос: когда миллионы тонн разъяренной слонятины нисходят на землю, но рядом нет никого, кто мог бы услышать данное падение, – производит ли этот слон шум?

И если никто не видел этого падения, то вообще… а падал ли слон?[38]

Существуют доказательства этого факта в виде огромных залежей жира и золота (у великих слонов, поддерживающих мир, очень необычные кости) в подземных месторождениях Шмальцберга. Как бы то ни было, имеется и более близкая к Диску теория: миллионы мамонтов, бизонов и гигантских землероек были убиты некой катастрофой, после чего их сверху присыпало землей. В Круглом мире, для того чтобы рассудить обе теории, пришлось бы провести научный тест, который бы показал, имеют ли залежи жира форму обрушившегося на землю слона? Но в Плоском мире нет даже смысла это выяснять, потому что повествовательный императив подтвердит это, даже если залежи имеют форму миллионов мамонтов, бизонов и гигантских землероек. Реальность должна следовать легенде.

Круглый мир пока нашел только трех своих слонов, хотя Джек надеется, что тщательная селекция сможет принести нам четвертого – карликового слона, который раньше обитал на Мальте и не превосходил размером шетландских пони. Он стал бы изумительным домашним питомцем, хотя, как и многие миниатюрные животные, наверняка обладал бы раздражительным характером. А также чертовски бы злился, когда вы пытались бы согнать его с дивана.

Мы – грацильные приматы (хотя в определенных частях мира многие из нас скорее напоминают робастных гиппопотамов). Около четырех миллионов лет назад представители одного рода грацильных приматов начали наращивать мозги и совершенствовать свое владение инструментами. Вопреки всем правилам таксономии мы называем этот род, наш род, Homo, хотя на самом деле ему положено называться Pan, потому что мы – третьи шимпанзе. Но мы называемся так, как называемся, потому что это наш собственный род, а нам приятна мысль, что мы существенно отличаемся от этих приматов. Возможно, в этом мы и правы: пусть мы имеем 98 % общих генов с шимпанзе, но ведь у нас и с капустой 47 %-ное сходство. Наше основное отличие от шимпанзе заключается в культуре, а не в генах. Однако и в роде Homo обнаруживаются грацильные и робастные породы. Homo habilis («человек умелый») был нашим грацильным предком, овладевшим инструментами, но Homo ergaster («человек работающий») был робастным видом. Если йети, или снежный человек, действительно существует, то он, скорее всего, один из робастных Homo. После прогрессивных Homo habilis представители нашего рода распространились по Африке и заселили Азию (отсюда название «пекинский человек») и Восточную Европу около 700 тысяч лет назад[39].

Один из видов мы назвали Homo erectus («человек прямоходящий»). На него-то эльф точно обратил бы внимание. Он владел несколькими видами инструментов, использовал огонь и, судя по всему, мог общаться – в некотором роде. По крайней мере, мы имеем все основания полагать, что он был способен «понимать» мир и изменять его, что его предкам и родственникам удавалось лишь случайным образом. Например, шимпанзе могут вести себя по принципу «если… то» и даже прибегать ко лжи: «Если я притворюсь, что не вижу банан, то смогу вернуться за ним позже и тогда большой человек его у меня не заберет».

Молодые особи этих ранних гоминид росли в семейных группах, где все было не так, как где-либо еще на планете. Конечно, многие другие млекопитающие в то время тоже создавали гнезда, стаи и группы, где их детеныши могли играть во взрослую жизнь или просто дурачиться; благодаря безопасности гнезд их ошибки редко приводили к гибели, и они имели возможность спокойно учиться. Но у людей отец мастерил каменные инструменты, ворча на свою женщину из-за детей, из-за пещеры, из-за того что в огне слишком мало веток. Наверняка у них были любимые тыквы для битья, для хранения воды, копья для охоты и куча камней для инструментов.

Тем временем в Африке около 120 000 лет назад возник и получил распространение новый вид людей. Мы называем их древними Homo sapiens, и именно они впоследствии стали нами. Обладая еще более крупных мозгом, он – мы – обитал на скалах побережья Южной Африки и создавал еще более совершенные орудия и примитивные рисунки на камнях и стенах пещер. Наша численность резко возросла, и мы мигрировали. Мы достигли Австралии свыше 60 000 лет назад и Европы около 50 000 лет назад.

В Европе жил сравнительно робастный подвид Homo sapiens neanderthalensis («человек разумный неандертальский»). Нас же некоторые антропологи считают представителями еще одного родственного подвида – Homo sapiens sapiens, или, грубо говоря, «действительно разумным человеком». Вот так вот! Каменные инструменты неандертальцев годились для различных целей, но представители этого конкретного вида гоминид, судя по всему, не достигли прогресса во владении ими. Их культура очень мало изменилась за десятки тысяч лет. Зато они, следуя некому духовному порыву, устраивали церемонии погребения умерших – или как минимум просто посыпали их цветами.

Наши более грацильные предки, кроманьонцы, жили в одно время с поздними неандертальцами. Это породило множество теорий о том, что случилось, когда эти два подвида начали взаимодействовать друг с другом. Но как бы то ни было, мы выжили, а неандертальцы нет…

Почему? Потому что мы дубасили их сильнее, чем они нас? Они смешались с нами? Мы смешались с ними? Мы оттеснили их на край света? Задавили превосходящим экстеллектом? Чуть позже мы приведем здесь свою собственную теорию.

Мы не подписываемся под «рациональной» историей эволюции и развития человека, в которой мы высокомерно зовемся Homo sapiens sapiens. Если вкратце, то эта история, акцентируя внимание на нервных клетках мозга, повествует о том, что он становился все крупнее и крупнее, пока наконец не эволюционировал до Альберта Эйнштейна. Разумеется, и они, и мы, и Эйнштейн были весьма сообразительными, но сама история не имеет никакого смысла, потому что она не объясняет ни почему, ни даже как наши мозги увеличивались в размерах. Это то же самое, что описывать кафедральный собор словами: «Сначала идут низкие ряды камней, но со временем камни добавляются, и он становится выше и выше». Собор состоит не только из камней, и его строители легко могут это подтвердить.

То, что произошло на самом деле, представляет куда больший интерес, к тому же это происходит и поныне. Давайте взглянем на это с точки зрения эльфа. Мы не программируем наших детей так же рационально, как настраиваем компьютеры. Мы забиваем им головы тоннами иррационального мусора о хитрых лисицах, мудрых совах, героях и принцах, магах и джиннах, богах и демонах, медведях, застрявших в кроличьих норах. Мы запугиваем их до полусмерти страшными историями, и они наслаждаются чувством страха. Мы даже их бьем (в последние десятилетия нечасто, но тысячи лет назад били еще как). Мы вставляем поучительные мысли в длинные саги, священные заповеди, пишем историю, полную драматических уроков. Истории учат детей косвенно. Подойдите к детской площадке и понаблюдайте (сейчас подобные действия лучше предварительно согласовывать с местной полицией или, по крайней мере, удостовериться, что на вас надет защитный костюм). Питер и Иона Опай долгие годы только этим и занимались, собирая детские песенки и игры, многим из которых оказалось по несколько тысяч лет.

Культура проходит сквозь водоворот, и детскому сообществу не нужны взрослые для ее передачи. Все вы помните «Эники, беники ели вареники…» и другие считалочки – существует детская субкультура, которая распространяется без участия взрослых, цензуры и даже самосознания.

Позже супруги Опай собрали и попытались разъяснить для взрослых старые детские сказки вроде «Золушки» и «Румпельштильцхена». В период позднего Средневековья туфелька Золушки была не хрустальной, а меховой. Но это был эвфемизм, потому что девушки (по крайней мере, в немецкой версии) давали принцу примерить свои «меховые туфельки»… К нам история пришла из французского языка, на котором слово «verre» означает и «стекло», и «мех». Братья Гримм выбрали более гигиеничный вариант, избавив родителей от неловких объяснений.

«Румпельштильцхен» тоже содержит любопытную сексуальную аллегорию и внушает слушателю, что женская мастурбация приводит к бесплодию. Вы хорошо помните сказку? Мельникова дочь, запертая в каморке, чтобы «перепрясти солому в золото», невинно садится на маленькую палочку, которая вдруг превращается в карлика… В развязке истории карлик, когда его имя наконец отгадано, запрыгивает и так «закупоривает» королеву – достаточно интимным образом, – что даже собравшиеся солдаты не могут ее вызволить. В современной, цензурированной версии от этой сцены осталось лишь слабое и совершенно нелогичное заключение: карлик топает ногой, проламывая пол, и не может ее вытащить. В итоге никто из причастных к этим событиям – ни король, ни мельник, ни королева – не могут оставить потомство (украденного первенца убили солдаты), и все заканчивается очень печально. Если такая интерпретация вызывает у вас сомнения, вот вам такой намек. «Как его зовут?» Как его зовут?» – то и дело спрашивается в истории. Так как его зовут? При чем тут созвучная его имени в англоязычном варианте «стойка со сморщенной кожей»? То-то же! И такие аналоги существуют во многих других языках. (В Плоском мире нянюшка Ягг утверждала, что написала историю для детей под названием «Маленький человечек, который вырос слишком большим», хотя она верила, что двусмысленные выражения всегда означали лишь что-то одно.)

Почему же мы так любим истории? Почему их смысл так глубоко проникает в нашу психику?

Человеческий мозг совершил эволюцию, чтобы понимать мир посредством образов. Эти образы могут быть визуальными, как полосы у тигра, или слуховыми, как вой койота. Еще они могут обладать запахом. Или вкусом. Или повествованием. Истории представляют собой маленькие воображаемые модели мира, последовательности идей, натянутых как бусины на нить. Каждая бусина неуклонно ведет к следующей; мы знаем, что второй поросенок будет съеден, потому что мир качнется в сторону, если этого не произойдет.

Но, помимо образов, мы имеем дело и с метаобразами. То есть с образами образов. Мы наблюдаем, как рыба-брызгун стреляет по насекомым струями воды, и веселимся, когда слон с помощью хобота берет пончики у посетителей зоопарка (увы, в наше время это происходит все реже), восхищаемся летящими ласточками (хотя и их уже не так много, как раньше) и поющими соловьями. Восторгаемся гнездами ткачиков, коконами шелкопрядов, скоростью гепардов. Все это особенности этих созданий. А какие особенности есть у нас? Истории. И аналогичным образом мы получаем наслаждение от человеческих историй. Мы – шимпанзе рассказывающие, и мы любим метаобразы, связанные с нами самими.

Став более социальными животными, мы начали собираться в группы по сто и более особей и, вероятно, освоили земледелие, а наш экстеллект принялся придумывать истории, которыми мы и руководствовались. Нам были необходимы правила поведения, обращения с немощными и больными, предотвращения насилия. В ранних и современных племенных сообществах все, что не запрещено, было и есть обязательным. Истории указывают на сложные ситуации, например описанные в новозаветных притчах о добром самаритянине и о блудном сыне, содержащих столь же скрытую мораль, что и сказка о Румпельштильцхене. Для пущей убедительности приведем историю, взятую из фольклора нигерийского народа хауса, под названием «Слепец с фонарем».

Молодой человек поздно возвращается домой из соседней деревни после свидания с девушкой. Под звездным небом слишком темно, и следовать по тропинке ему очень тяжело. Он видит фонарь, покачиваясь, приближающийся к нему, но когда тот подходит ближе, он понимает, что его несет слепец из его деревни.

– Слушай, слепец, – говорит он, – ведь ты видишь ту же тьму, что и в полдень. Зачем же тебе фонарь?

– Этот фонарь не для меня, – ответил слепец. – Этот фонарь для того, чтобы дураки, у которых есть глаза, держались от меня подальше!

Однако наш вид специализируется не только на рассказывании историй. Помимо многих вышеназванных черт, нам свойственно еще несколько странностей. Пожалуй, наиболее странной особенностью, которую заметит наш эльфийский наблюдатель, можно назвать нашу чрезмерную заботу о детях. Мы не просто заботимся о своих детях, что вполне объясняется биологией, но и о детях других людей; даже о детях других народов (дети иностранцев часто кажутся нам более привлекательными, чем свои) и вообще о детях всех наземных позвоночных существ. Мы нежничаем с ягнятами, оленятами, свежевылупленными черепашатами и даже головастиками!

Родственные нам шимпанзе в этом отношении ведут себя гораздо прагматичнее. Они тоже отдают предпочтение детенышам других животных. В качестве пищи. (Хотя люди тоже часто питаются ягнятами, телятами, поросятами, утятами… Мы даже можем с ними нежничать и есть их.) По окончании сражений между группами шимпанзе победители убивают и съедают детенышей поверженных. Самцы львов убивают молодых особей побежденного прайда и отнюдь не брезгуют трупами. Многие самки млекопитающих съедают своих детенышей, когда испытывают голод, и нередко подвергают подобной «переработке» свой первый помет.

Нет, наши странности явно выделяют нас среди других животных. Мы и правда странные. У нас выработан внутренний цикл, который включает восхищение своими детьми (и их защиту), поэтому даже очертания Микки Мауса немного напоминают нам трехлетнего ребенка. То же касается Инопланетянина – неудивительно, что столько людей оплатили его телефонные разговоры. Но ведь мы еще и теряем голову при виде умильных детенышей других животных. С точки зрения биологии это довольно странно.

Побочным следствием нашего восхищения чужими детенышами стало одомашнивание собак, кошек, коз, лошадей, слонов, соколов, кур, коров… Такое сосуществование принесло много радости как миллиардам людей, так и их животным, а заодно и существенно поспособствовало нашему рациону. Тем, кто полагает, что мы нечестно эксплуатируем животных, стоит задуматься, что случилось бы с ними в противном случае, живи они в дикой природе, где их с высокой долей вероятности съели бы заживо в раннем возрасте, не предоставив даже привилегии быстрой смерти.

Земледелие, пожалуй, можно отнести к другому нашему свойству, а именно к рассказыванию историй: семя, превращающееся в растение, послужило образом для множества новых слов, мыслей, метафор, нового понимания природы. И богатство, достигнутое благодаря земледелию, позволило людям содержать принцев и философов, крестьян[40] и священников. Культурный капитал начал расти, когда мы стали передавать свои знания последующим поколениям. Но эта культура приносит куда больше удовольствия, когда у вас имеется пара амбаров, набитых пивоваренным ячменем, пшеница, выращиваемая на полях, и коровы, пасущиеся на лугах.

Недавно мы сделали свой симбиоз с растениями и животными гораздо более технологичным – прибегнув к скандальным «генетически модифицированным организмам», – и многое потеряли, когда убрали из этой системы помогавших нам животных, особенно собак и лошадей, и заменили их машинами.

Мы не могли знать заранее, как на нас самих и на нашем экстеллекте скажется симбиоз с животными и растениями, и не знаем, как скажется его прекращение. События подобного рода, когда наш экстеллект словно несется на велосипеде вниз по большому технологическому склону, всегда развиваются бурно и имеют непредвиденные последствия.

Конечно, «Форд Модель Т» сделала автомобили доступными для многих людей – но гораздо более важным оказалось социальное значение этой перемены: она впервые дала человеку возможность комфортного уединения, и в результате значительная часть представителей следующего поколения была зачата на внутренней обивке заднего сиденья. Аналогичным образом симбиозом с собакой мы намеревались добиться дополнительного преимущества на охоте. Затем наши собаки стали сторожевыми, принявшись охранять хозяйство, а также начали помогать загонять скот и защищать нас от хищников, в том числе других людей. Декоративные собачки, вероятно, повлияли на сексуальный этикет, особенно во Франции XVIII века, а выставки собак и кошек в современной Англии смешали верхушку среднего класса с низшей аристократией.

Задумайтесь на минуту, что мы сделали для собак и кошек. Больше чем для лошадей и коров, ведь они растут в наших семьях. Мы играем с ними, как со своими детьми, которые тоже нередко принимают участие в этих играх. И как в случае с детьми, это общение развивает разум наших питомцев. Даже человеческий ребенок не достигает значительного умственного развития, если не участвует в играх. А Джек обнаружил и показал Йену, что даже беспозвоночные – разумные беспозвоночные, такие как раки-богомолы, – могут обрести разум, если будут играть. В «Вымыслах реальности» мы подробнее описывали, как это происходит. Заметим лишь, что мы «возвысили»[41] наших симбионтов к миру разума. Собаки продумывают гораздо больше вопросов, чем волки. Они осознают себя существами, живущими в определенном времени, и имеют определенное представление о том, что помимо настоящего у них есть и будущее. Разум заразителен.

Одомашнивание собаки мы обычно воспринимаем как селективный процесс, направленный на пользу для человека. Возможно, начало ему было положено случайно, когда в каком-нибудь племени воспитали волчонка, принесенного детьми в пещеру, но уже на раннем этапе его стали воспитывать по продуманной тренировочной программе. Протособак выбрали из-за их способности подчиняться хозяину и полезным навыкам, таким как охота. С течением времени повиновение превратилось в привязанность, и на сцену вышли современные собаки.

Однако здесь имеется любопытная альтернативная теория о том, что это собаки выбрали нас. Не мы тренировали собак, а они нас. Согласно этому сценарию люди, которые позволили волчатам войти в их пещеру и имели возможность их воспитывать, получали вознаграждение – например, в виде помощи во время охоты. Тем, кому это удавалось лучше других, было проще получать новых щенков и воспитывать новые поколения. Отбор людей проводился скорее на основании культуры, а не генетики, так как для заметных генетических изменений требовалось слишком много времени. Впрочем, селекция на генетическом уровне также вполне могла вестись – ведь люди обладали достаточным интеллектом, чтобы понимать, какую пользу им может принести обучение волков, и общими навыками дрессировки – упорством, позволявшим давать успешные результаты. Но, как бы то ни было, все племя получало выгоду лишь благодаря нескольким своим членам, способным воспитывать протособак, поэтому селективное давление в пользу общих генов их дрессировки было незначительным.

Правильными в данном случае могут оказаться оба варианта: мы не обязаны принять одну теорию и исключить вторую. Это следует четко осознавать в отношении этой и многих других теорий – ведь разные события происходят повсеместно и непременно сопровождаются неразберихой, а потом люди пытаются слепить из них свои «истории». Мы нуждаемся в них, но иногда стоит делать шаг в сторону и оглядываться на то, что мы делаем.

Что касается собак, то здесь, по всей видимости, обе истории достаточно правдивы и произошедшее на самом деле являлось совместной эволюцией собак и людей. Собаки стали более послушными и обучаемыми, а люди сильнее захотели их дрессировать; люди сильнее захотели думать, что владеют собаками, а собаки стали искуснее им подыгрывать и приносить им пользу.

С кошками, пожалуй, дело обстоит более определенно. Тут, судя по всему, именно они задавали тон. Одна из «просто сказок» Редьярда Киплинга, «Кошка, гулявшая сама по себе», слишком наивно верит в правдивость впечатления, которое кошки стараются произвести – будто они все делают по-своему и терпимы только к тем людям, которые им потакают, – но на деле воспитать кошку, как правило, невозможно. Лишь немногие из них желают выполнять трюки, в то время как собаки в большинстве своем рады выступать, чтобы доставлять людям удовольствие. Древние египтяне считали кошек маленькими земными богами, олицетворенными богиней-кошкой Бастет. Ей поклонялись в районе города Бубастиса, в дельте Нила. Сначала у нее была львиная голова, но позднее она превратилась (перевоплотилась?) в кошачью. Позднее поклонение Бастет распространилось на Мемфис, где ее объединили с местной львиноголовой богиней Сехмет. Бастет была богиней того, что особенно важно для женщин – плодородия и благополучного деторождения. Кошки также почитались как божественные воплощения Бастет, и их нередко мумифицировали ввиду их религиозной значимости. Был у египтян и собачий бог, Анубис с шакальей головой, но он отличался тем, что выполнял больше «ручной» работы: будучи богом бальзамирования, он должен был помогать (или мешать) умершим попадать в подземное царство. Анубис также мог судить, заслужил ли умерший право на загробную жизнь. А единственная обязанность кошачьих божеств состояла в том, чтобы позволять людям поклоняться им.

С тех пор ничего не изменилось.

Даже сегодня кошки стараются казаться независимыми – они редко приходят, когда их зовут, и склонны уходить, когда считают нужным по им одним известной причине. Каждый, у кого есть кошка, знает, что это впечатление обманчиво: на самом деле они тоже нуждаются в нашем внимании и сами об этом знают. Только не выражают эту потребность открыто. Например, кошка Йена, мисс Гарфилд, обычно выходит на крыльцо, встречая семейную машину, но ее радость от встречи похожа на замаскированное ворчливое приветствие: «И где это вас черти носили?» После долгого отсутствия на отдыхе или на море члены семьи каждый раз, находясь в саду, замечали, что кошка случайно оказывалась там же – но или просто спала, или как будто просто проходила мимо. Похоже, домашние кошки постепенно проигрывают борьбу за свое одомашнивание, хотя им и удается неплохо отбиваться. Бездомные – другое дело, да и настоящие рабочие кошки, например, живущие на фермах, нередко бывают совершенно независимыми. Впрочем, в последнее время и на фермах со многими кошками обращаются как с домашними. Как бы то ни было, нам предстоит осуществить еще немало исследовательских проектов, касающихся совместной эволюции древних людей и их домашних животных.

В другом примере этой совместной эволюции лошади сыграли значительную роль в зарождении рыцарской культуры (это даже отразилось во французском языке: сравните слова «chevalier» – «рыцарь» – и «cheval» – «лошадь»), а также позволили монголам создать одну из самых крупных и хорошо управляемых империй за всю историю человечества. Говорили, что при ханах девственница могла добраться из Севильи в Ханчжоу, не будучи изнасилованной. Потом это стало возможным лишь в XX веке, но тогда уже труднее было найти девственницу. Испанцы привезли лошадей в Америку, где люди истребили несколько их видов примерно за 13 000 лет до этого[42], и изменили жизнь североамериканских племен индейцев – ну и, разумеется, ковбоев. А чуть позже Голливуда.

Лошадь также творила чудеса для генетики человека. Как изобретение велосипеда, если верить преданию, спасло Восточную Англию от кровосмесительной деградации, так и люди, мигрировавшие из Африки, обладали лишь крошечной частью генетического многообразия ранних представителей Homo sapiens. Все недавние исследования генома человеческих популяций показали, что генетическое многообразие живущих за пределами Африки является лишь малой частью того многообразия, которое сейчас наблюдается на этом континенте. Все мигровавшие в Австралию и Китай, в Западную Европу и – минуя Арктику – в Америку, вместе взятые, обладают меньшим многообразием, чем значительно уступающие им по численности аборигенные жители Африки. С появлением лошадей торговцы смогли перевозить товар – а заодно и аллельные гены – на приличные расстояния и с высокой эффективностью. То есть выходцы из Африки унаследовали относительно малую часть африканского генофонда: они генетически бедны, зато хорошо перемешаны.

В конце XX века какое-то время бытовало мнение, что Homo sapiens является полифилетическим видом. То есть разные группы представителей Homo sapiens эволюционировали из разных групп представителей Homo erectus, которые жили в разных районах. Считалось, что этим объясняются расовые различия и – в еще большей степени – различия в пигментации кожи, которые прекрасно сочетались с географическими особенностями. Но теперь благодаря исследованиям ДНК мы знаем, что эта теория ошибочна. На самом деле мы переселились из Африки, пройдя через «бутылочное горлышко», и популяция людей сократилась до сравнительно малого числа – и все живущие сегодня неафриканские «расы» произошли от этого небольшого числа, в то время как Homo erectus вымерли. На данный момент все указывает на то, что этот массовый исход произошел лишь однажды и в нем участвовало порядка 100 000 человек. В этом числе были все мы – японцы, эскимосы, скандинавы, мандаринцы, евреи, ирландцы, представители племени сиу и люди кубков… Таким же образом все нынешние виды собак тогда были «представлены» в одомашненном волке (если это действительно был волк) – то есть находились в волчьем пространстве смежных возможностей, – и все наши сенбернары, чихуахуа, лабрадоры, кинг-чарльз-спаниели и пудели были выведены из той локальной области пространства организмов.

Лет тридцать назад ненадолго вошло в моду понятие «митохондриальная Ева», когда масс-медиа подхватила идею, будто среди наших предков, в «бутылочном горлышке», действительно существовала такая женщина, настоящая Ева. Это, конечно, чепуха, но масс-медиа старалась разжигать эту веру. Настоящая история, как всегда, была несколько сложнее, и вот в чем она заключалась. В клетке человека, как и в клетке животного или растения, имеются митохондрии. Они являются потомками сибмотических бактерий в миллиардных поколениях, сохранившими часть своего генетического наследия, называемого митохондриальной ДНК. Митохондрии передаются в клетку эмбриона от матери – потому что отцовские либо погибают, либо добираются только до плаценты. Как бы там ни было, митохондриальная наследственность практически полностью осуществляется по материнской лпнии. Со временем митохондриальная ДНК накапливает мутации, и при этом важные гены претерпевают меньше изменений (по-видимому по той причине, что иначе потомство, если бы таковое появилось, имело бы дефекты), но некоторые цепочки ДНК меняются довольно быстро. Это позволяет нам судить, насколько дальним был общий предок любой пары женщин, проанализировав накопленные различия нескольких последовательностей ДНК. Удивительно, но почти все пары совершенно разных женщин сходятся к единой цепочке, которой около 70 000 лет.

К единственной женщине, нашей общей прародительнице.

К Еве?

Так вот, именно в эту историю вцепилась массмедиа, и вы сами понимаете почему. Однако она не вполне логична. Наличие единой цепочки митохондриальной ДНК не означает, что существовала единственная женщина с такой последовательностью или что она приходилась прародительницей всем остальным женщинам. Доказательство, основанное на современном многообразии различных генов, свидетельствует о том, что 70 000 лет назад популяция людей насчитывала по меньшей мере 50 000 женщин, и многие из них имели точно такую же цепочку ДНК или такую, которую нельзя отличить от нее исходя из имеющихся сегодня свидетельств. Род женщин, не имевших такой последовательности, с тех пор просуществовал в течение некоторого времени, но в итоге угас: их «ветвь» семейного древа людей не доросла до настоящего дня. Мы не знаем наверняка, что с ними случилось, но с точки зрения математики такие явления достаточно распространены. Возможно, женщины-носительницы выжившей последовательности были более «приспособлены» или просто превзошли остальных числом. Есть даже вероятность, что выбор современных женщин для теста был в каком-то отношении необъективным, поэтому и в наше время существует не одна последовательность митохондриальной ДНК.

Откуда мы знаем, что 70 000 лет назад жило не менее 100 000 человек, а не два человека 6000 лет назад, как в историях? Многие (около 30 %) гены в клеточном ядре имеют по несколько вариантов в современной популяции людей. Как и большинство «диких» популяций (то есть не выведенных в лабораториях или для собачьих выставок), каждый человек обладает двумя вариантами примерно 10 % своих генов, полученными от отца и матери из спермы и яйцеклетки. Человек имеет, грубо говоря, 30 000 генов, около 3000 из которых в среднем представлены в двух вариантах. В некоторых случаях – особенно это касается генов иммунной системы, обеспечивающей нам особую, индивидуальную защиту, делающую нас восприимчивыми к одним болезням и стойкими к другим, – существуют сотни вариантов каждого гена (по крайней мере, у четырех наиболее важных). Набор иммунных генов обычного шимпанзе очень похож на человеческий: соответствующее исследование показало, что в одном списке из 65 вариантов одного иммунного гена лишь два не являются совершенно одинаковыми. О ДНК бонобо мы знаем слишком мало и не в состоянии сказать, относится ли к ним то же самое, но люди, знающие толк во вложении инвестиций, говорят, что да, это возможно и даже более чем. Набор гориллы, пожалуй, несколько отличается (но пока было протестировано только тридцать особей).

Как бы то ни было, все эти варианты иммунных генов вышли из Африки через то «бутылочное горлышко», от которого произошли остальные популяции людей. Неразумно считать, что все мы унаследовали по несколько вариантов каждого вариативного гена своих родителей: некоторые получили один вариант (по одинаковому от каждого родителя), но ни у кого не могло оказаться более двух. Люди, покинувшие Африку, имеют около 500 вариантов иммунных генов, общих с шимпанзе – из примерно 750 возможных. У оставшихся в Африке больше – ведь они не проходили через «бутылочное горлышко». Есть и многие другие гены, у которых сохранилось несколько древних версий (древних потому, что они одинаковы и у нас, и у шимпанзе, и, очевидно, у горилл и иных видов). 100 000 – это правдоподобное число людей, которое сумело бы их донести. Если вы желаете это оспорить и несколько снизить данное число, то можете возразить, что некоторые варианты африканских популяций смешались позже – например, в результате торговли рабами с жителями США и стран Средиземноморья или связей финикийских моряков со всем остальным миром. Тем не менее эти доказательства не подтверждают существования Адама и Евы, если только они не путешествовали со свитой из слуг, рабов и наложниц.

Но библейские истории об этом умалчивают[43].

Глава 11

Пейзаж из моллюсков

Волшебники внимательно наблюдали за происходящим.

– Их там уже пятеро село рядом с ним, – произнес Думминг. – И несколько детей. Кажется, дела у него идут вполне неплохо.

– Они очень заинтересовались его шляпой, – заметил декан.

– Остроконечные шляпы внушают уважение в любой культуре, – сказал Чудакулли.

– Тогда почему некоторые пытались его съесть? – спросил заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

– По крайней мере, не похоже, что они настроены воинственно, – сказал Думминг. – Может быть, и нам пора пойти представиться?

Однако когда волшебники подошли к небольшой группе людей, собравшихся вокруг костра, на лицах последних возникло странное выражение… отсутствия выражения. Ни удивления, ни шока. Эти здоровяки обходились с ними так, будто они только что вернулись из бара: их любопытства хватало лишь на то, чтобы узнать, с каким вкусом те принесли чипсы, но не более того.

– Дружелюбные создания, да? – спросил Чудакулли. – Который у них тут главного?

Ринсвинд поднял взгляд, повернулся и выхватил свою шляпу из огромного кулака.

– Никто, – раздраженно ответил он. – Хватит отдирать блестки!

– Ты освоил их язык?

– Я не могу его освоить! У них вообще нет языка! Они просто тыкают пальцами и лупят дубинами. Это моя шляпа, спасибо тебе большое-пребольшое!

– Мы заметили, ты тут уже прошелся вокруг, – сказал Думминг. – Наверняка же что-нибудь разузнал?

– О, да, – ответил Ринсвинд. – Пойдем, я тебе покажу… Да отдай же мне шляпу!

Прижимая двумя руками к голове шляпу с оторванными блестками, он вывел волшебников к просторному пруду на другой стороне деревни. Здесь проходил рукав реки, а вода была кристально чистой.

– Видите те ракушки? – спросил Ринсвинд, указывая на приличного размера кучку неподалеку от берега.

– Пресноводные мидии, – определил Чудакулли. – Очень питательные штуки. А что?

– Большая кучка, да?

– И? – сказал Чудакулли. – Я и сам очень люблю мидии.

– Видите там холм возле берега? Который зарос травой? А за ним еще один, в кустах и деревьях? И… вообще видите, там везде намного выше, чем здесь? Если хотите знать почему, просто копните землю. В ней повсюду ракушки от мидий! Эти люди живут здесь уже много тысяч лет!

Малочисленный клан следовал за ними, наблюдая с выражением недоумевающего интереса на лице, что было для них обычным состоянием. Некоторые набросились на мидий.

– А моллюсков здесь много, – сказал декан. – На это животное у них явно нет табу.

– Да, и это странно, ведь они явно с ними родственники, – утомленно произнес Ринсвинд. – Сказать по правде, у них совсем никудышные каменные орудия, и они не умеют ни строить хижины, ни разводить костры.

– Но мы же видели…

– Да. Они добыли огонь. Дождались, пока молния попала в дерево или зажглась трава, – сказал Ринсвинд. – Потом они просто годами его поддерживают. Поверьте, им пришлось много поворчать и потыкать пальцами, чтобы этому научиться. И они не имеют ни малейшего понятия об искусстве. Ну, в смысле, картинок. Я нарисовал им корову на земле, и, по-моему, это поставило их в тупик. Мне кажется, они видели просто… линии. Линии – и всё.

– Может, из тебя просто плохой художник? – предположил Чудакулли.

– Осмотритесь вокруг, – сказал Ринсвинд. – Ни бус, ни румян, ни украшений. Не надо быть слишком развитым, чтобы смастерить ожерелье из медвежьих когтей. Даже люди, живущие в пещерах, умеют рисовать. Видели когда-нибудь те пещеры в Убергигле? Они все разрисованы буйволами и мамонтами.

– Должен заметить, ты весьма быстро нашел с ними взаимопонимание, Ринсвинд, – похвалил его Думминг.

– Ну, я понимаю людей достаточно хорошо, чтобы уловить намек, когда нужно убегать, – ответил Ринсвинд.

– Но тебе не всегда приходилось убегать, ведь так?

– Нет, конечно. Хотя знать, когда наступает подходящий для этого момент, очень важно. Кстати, это Уг, – сказал Ринсвинд, когда седовласый мужчина ткнул его толстым пальцем. – Равно как и все остальные Уги.

Этот Уг указал в сторону Раковинных куч.

– Кажется, он хочет, чтобы мы последовали за ним, – сказал Думминг.

– Может быть, – ответил Ринсвинд. – А может, он показывает, где у него в последний раз произошла успешная дефекация. Видишь, как они все на нас смотрят?

– Да.

– Видишь у них это странное выражение?

– Да.

– Интересно, о чем они думают?

– Да.

– Ни о чем. Уж поверь мне. Это выражение означает, что они ждут, когда их осенит следующая мысль.

За Раковинными кучами находилась ивовая чаща, в центре которой располагалось очень старое дерево – точнее, то, что от него осталось. Расколотое на две части и обгоревшее, оно уже давно умерло.

Члены клана держали дистанцию от волшебников, но седовласый Уг шел за ними, ненамного отставая.

Ринсвинд с треском раздавил что-то ногой. Он посмотрел вниз и, увидев пожелтевшую кость, едва не ощутил наступление подходящего момента. Затем он разглядел мелкие бугорки по всей поляне – многие из них заросли травой.

– А вот и дерево, которое подарило огонь, – произнес Чудакулли, тоже заметивший его. – Священная земля, джентльмены. Здесь же они хоронят своих умерших.

– Не совсем хоронят, – уточнил Ринсвинд. – Многих просто оставляют, думаю, вы сейчас в этом убедитесь. Кажется, они просто хотят показать, откуда у них взялся огонь.

Чудакулли потянулся за трубкой.

– Они действительно не умеют его добывать? – сказал он.

– Они даже не поняли моего вопроса, – ответил Ринсвинд. – Ну, я задал вопрос… А они не поняли, что я надеялся, что это был вопрос. Они явно не передовые мыслители. Должно быть, для них уже было большим открытием, что с животных нужно сдирать шкуру до того, как надевать на себя. Мне еще не приходилось встречать людей, которые были бы такими… бестолковыми. Я даже не знаю, как это выразить. Они не полные идиоты, но в их понимании проявление находчивости – это когда удается ответить на вопрос в течение десяти минут.

– Ну, тогда это должно их слегка оживить, – сказал Чудакулли и зажег свою трубку. – Полагаю, сейчас они сильно удивятся!

Уги посмотрели друг на друга. Посмотрели на аркканцлера, выпускающего дым. А потом напали на него.

В Плоском мире воображения напрочь лишены только представители племени н’туитифов, но они одарены прекрасными способностями к наблюдению и умозаключениям. Они ни разу ничего не изобрели и стали первым племенем в истории, которое одолжило огонь. Но, окруженные племенами, обладающими чрезвычайно развитым воображением, они умели хорошо прятаться. Когда для окружающих палка – это «дубина», «копье», «рычаг», «мировое господство», а для тебя палка – это только «палка», то ты естественным образом оказываешься в проигрышном положении.

А в данный момент палка кое для кого означала «шест».

Некто перемахнул через поляну и приземлился перед Угами.

Орангутаны, будучи слишком умными приматами, не выходят на боксерский ринг. Но если бы они это делали, их недостаточная маневренность ног была бы компенсирована способностью вырубать соперника, не поднимаясь с табурета.

Большинство Угов бросилось наутек. Они могли сразу же столкнуться лицом к лицу с Сундуком, но у того не было лица. Тот их боднул, и они пошатнулись и попытались понять, что это было. Но тут на них набросился библиотекарь.

Те, кто осознал, что наступил подходящий момент для спасения бегством, спаслись бегством. Те, кто не осознал, остались там, куда их поставили.

Изумленный аркканцлер все еще держал горящую спичку, когда к нему с громкими криками приблизился библиотекарь.

– Что он говорит? – спросил он.

– Что-то о том, что он сидел в библиотеке, а в следующее мгновение оказался в этой реке, – сказал Думминг.

– И все? По-моему, он еще что-то говорил.

– Остальное – ругательства, сэр.

– А разве приматы ругаются?

– Да, сэр. Постоянно.

Библиотекарь снова разразился речью, аккомпанируя себе ударами кулаков о землю.

– Опять ругается? – спросил Чудакулли.

– О, да, сэр. Он не на шутку огорчен. Гекс сказал ему, что во всей истории этой планеты нет и никогда не будет библиотек.

– Ай!

– Весьма, сэр.

– Я обжег палец! – Чудакулли пососал большой палец. – А где Гекс вообще?

– Я тоже об этом только что подумал, сэр. Все-таки хрустальный шар принадлежал городу, которого здесь больше нет…

Они повернулись к дереву.

Похоже, когда в него ударила молния, оно здорово обгорело, уже будучи мертвым и сухим. У него была лишь пара обрубленных ветвей, а само оно, все черное, казалось странным и зловещим на фоне зеленых ив.

Ринсвинд сидел на его верхушке.

– Какого черта ты там делаешь, приятель? – крикнул ему Чудакулли.

– Не убегать же мне по воде, сэр, – ответил сверху Ринсвинд. – И… кажется, я нашел Гекса. Это дерево разговаривает…

Глава 12

Крайние люди

Крайние люди, придуманные Ринсвиндом, – это явная пародия на ранних гоминид. Они здорово напоминают людей, на которых, как раньше думали антропологи, были похожи неандертальцы.

Сейчас нам кажется, что неандертальцы имели с ними еще больше сходств – они разве что не хоронили умерших. По крайней мере, под влиянием духа времени нам хочется думать, что за их надбровными дугами что-то происходило. В Словении была найдена кость с отверстиями, которую некоторые археологи приняли за флейту, изготовленную неандертальцами 43 000 лет назад. Впрочем, ее музыкальное прошлое остается предметом для споров. Франческо Д’Эррико и Филип Чейз подробно изучили эту кость и пришли к выводу, что отверстия были проделаны зубами животных, а не расположенными к музицированию неандертальцами…

Какой бы флейтой она ни была, не вызывает сомнения тот факт, что неандертальская культура за долгий период времени не претерпела значительных изменений. В отличие от культуры, предшествовавшей нашему появлению, которая изменилась очень резко и меняется до сих пор.

Так что же так рознит нас с неандертальцами?

Согласно гипотезе африканского происхождения человека, наши (и не только наши) предки произошли от коренной популяции, которая эволюционировала на территории Африки. Они мигрировали через Средний Восток, а оказавшиеся затем в Австралии, по всей видимости, ушли через Южную Африку, хотя могли обойти и через Дальний Восток и Малайзию. Это было вполне осуществимо, если они располагали лодками.

В принципе, история иммунных генов, о которой мы говорили в десятой главе, могла бы сообщить нам больше, но таких исследований пока никто не проводил: либо у австралийских «аборигенов» такое же многообразие генов, что у остальных из нас, вылетевших из «бутылочного горлышка», либо они обладают собственным немногочисленным и характерным набором. Как бы то ни было, нам еще предстоит узнать нечто интересное, но до тех пор, пока кто-нибудь не соберет данные, мы не будем даже иметь представления, что конкретно это будет. В науке часто имеют место беспроигрышные ситуации. Но попробуйте объяснить это счетоводам, которые контролируют финансирование исследований.

Говоря об этих «миграциях», мы не имеем в виду исход евреев из Египта. Это не тот случай, когда группа людей путешествовала сорок лет, подчиняя себе других гоминид, встречавшихся на пути. На самом деле они, скорее, постепенно основывали небольшие поселения, оттягиваясь все дальше и дальше от родной земли и даже не осознавая, что совершают миграцию. Это происходило как-нибудь вроде: «Эй, Алан, почему бы вам с Мэрилин не заняться охотой и собирательством в паре долин отсюда, на берегу прекрасного Евфрата?» А пару столетий спустя уже и на дальнем берегу реки вырастало несколько поселений. Это не просто предположение: археологи действительно обнаружили несколько таких поселений.

Если люди основывали новое поселение в миле от предыдущего каждые десять лет, им понадобилось бы всего 50 000 лет, или 1000 дедов, чтобы рассеяться из Африки аж до крайнего севера. Но они определенно справились быстрее. Едва ли там и впрямь кто-то куда-то переселялся, скорее дети просто обустраивались в сотнях ярдов от родителей, чтобы им было где растить своих детей.

Распространяясь по миру, мы стали разнообразнее. Сейчас мы удивительно разнообразны и в физическом, и в культурном отношении. Но, с точки зрения эльфийского наблюдателя, мы все, пожалуй, одинаковы – от китайцев и эскимосов до майя и валлийцев. Наши сходства гораздо заметнее, чем различия[44]. В Африке мы тоже были разными, от высоких и гибких масаи и зулусов до низкорослых![45] кунг и крепких йоруба. Эти народы действительно разнятся с давних времен: и от нас, и друг от друга, почти так же, как волки от шакалов. Люди, вылетевшие из «бутылочного горлышка», начали различаться между собой относительно недавно, как и различные породы собак от единственного вида волка (или, возможно, шакала).

Данный тип быстрой дифференциации является типичной историей эволюции под названием «адаптивная радиация». «Радиация» – это «распространение», а «адаптивная» значит, что организмы при распространении меняются, адаптируясь к новой окружающей среде – и в особенности к последствиям своей собственной «адаптивной радиации». Именно это произошло с дарвиновыми вьюрками, когда небольшая группа вьюрков одного вида прилетела на Галапагосские острова и за несколько миллионов лет разделилась на тринадцать отдельных видов, плюс четырнадцатый на острове Кокос. (Интересно, какой была бы легенда о Четырнадцатом вьюрке.) Еще один широко известный пример – огромное множество рыб-цихлид, достигнувших разнообразия в озере Виктория за последние полмиллиона лет или около того. Там они заняли экологическую нишу сомов, планктонных фильтраторов и детритофагов. Они эволюционировали в виды с большими зубами, дробящими раковины моллюсков, виды, которые приспособлены к чистке чешуи или плавников других рыб. Да, в буквальном смысле: когда ловилась рыба этих видов, в желудке у нее не находили только глаза[46]. Размеры этих цихлид варьировались от пары сантиметров до полуметра. Представители исходного вида речных рыб, Haplochromis burtoni, от которого пошли все циклиды, составлял 10–12 сантиметров в длину.

Любопытно, что генетическое разнообразие этих рыб невелико в сравнении с морфологическим и поведенческим: оно сопоставимо с генетическим разнообразием людей, покинувших Африку, но не меньше, чем у тех, кто там остался. По крайней мере, если верить некоторым справедливым способам оценивания генетического разнообразия.

Вторая часть этой истории почти всегда повествует о вымирании: лишь изредка один из недавно отделившихся видов приобретает новую, хорошую способность и выживает, но все остальные виды неизменно вымирают. Обычно вымирание этих приспособленных, адаптивно-радиационных рыб происходит, когда появляется профессионал – например, сом, чьи предки питались детритом в течение 20 миллионов лет, – и заменяет собой цихлида-любителя. К сожалению, в данном случае речь идет не о безобидном соме, а о нильском окуне, профессиональном хищнике древней породы. Сейчас нильский окунь практически полностью зачистил озеро Виктория от прежде многочисленных цихлид, и по этой причине мы говорили об этом эпизоде в прошедшем времени[47]. Бо́льшую часть остатков той славной радиации цихлид сейчас можно обнаружить в домах любителей, которые держат представителей некоторых странных видов в аквариумах, а также в музее Джеффри в Лондоне, который по стечению обстоятельств оказался одним из крупнейших ареалов обитания цихлид и содержится за счет государства. И пока нам неизвестно, удалось ли какой-либо разновидности цихлид приобрести способность, которая позволила бы ей ужиться с нильским окунем.

Сложно сказать, какой должен появиться нильский окунь, чтобы сократилось нынешнее разнообразие вида Homo sapiens. При удачном раскладе это случится в результате нашей собственной склонности к смешению рас, которому способствуют авиакомпании и от которого предостерегают священники. А может, на нас нападут инопланетяне из «Дня независимости», жаждущие завоевать нашу галактику. Или более компетентные инопланетяне, как минимум с элементарной защитой от вирусов.

Был ли свой нильский окунь у неандертальцев? Что в нас было такого особенного, что они не смогли с нами конкурировать? Джон Кэмпбелл – младший в редакционной статье в журнале «Поразительный научный факт и вымысел» предположил, что мы отбирали себя – совсем как эльфы – с самых давних времен. Он приписал свою идею антропологу XIX века Льюису Моргану, хотя фактически придумал бо́льшую часть истории сам.

И вот в чем она заключалась: мы отбираем себя при помощи возрастных посвятительных ритуалов и других племенных обрядов. В какой-то степени они пересекаются с нашими религиозными историями, но как способ социализации возрастные ритуалы могли существовать чуть ли не раньше самых элементарных анимистических верований. Они, вне всяких сомнений, лежат в основе комплекта «Собери Homo sapiens». Но у неандертальцев могло и не быть такого культурного комплекта, по крайней мере, столь же эффективного, как у нас. В таком случае они, наверное, сильно напоминали крайних людей Ринсвинда, как и остальные крупные приматы – поселившиеся в Эдемском саду и (в целом) довольные этим, а потому не собирающиеся его покидать.

Что такого особенного в возрастных ритуалах? Какая история связывает их с эволюцией, превратившей нас в рассказывающих животных? По Кэмпбеллу, возрастные ритуалы просто отбирают продолжателей рода. Это стандартный механизм «неестественного отбора», с помощью которого выводятся новые сорта георгинов или новые породы собак, только в нашем случае либо создаются новые виды людей, либо совершенствуются существующие виды. Волшебники всегда знали о неестественном отборе, и он даже материализовался в виде бога эволюции в «Последнем континенте». Неестественный отбор – это не только генетика. Если вы не размножаетесь, значит, у вас нет возможности передавать своим детям культурные убеждения. В лучшем случае вы передадите их чужим детям.

Вот как это работает. Перед нами группа из полудюжины детей в возрасте где-то между одиннадцатью и четырнадцатью годами. Взрослые приготовили им серьезные испытания, и ребятишки должны их пройти, чтобы их приняли как полноправных членов племени – то есть продолжателей рода. Возможно, их лишат крайней плоти или нанесут иные повреждения, после чего «обернут» раны жгучими травами; возможно, их будут мучать скорпионами или кусачими насекомыми; возможно, им прижгут лица раскаленным металлическим клеймом; возможно (точнее, как правило), старшие совершат над ними сексуальное насилие. Они будут заморены голодом, избиты, подвергнуты чистке… О, да, в этом отношении мы весьма изобретательны.

Тех, кто сбежал, в группу не приняли[48], и, следовательно, они не стали продолжателями рода. А значит, не приходились предками ни нам, ни кому-либо еще. Те же, кто стерпел унижения, наоборот, были вознаграждены принятием в состав племени. Кэмпбелл догадывался, что этими возрастными ритуалами отбирались те, кто мог побороть инстинктивный страх боли и обладал воображением и героизмом: «Если я вынесу эту боль, то получу в награду привилегии, как у этих старейшины, а еще я представляю, что они когда-то проходили то же самое и сумели выжить».

Позднее причинять боль стало прерогативой священников. Именно таким образом они стали священниками, и последующие поколения стали «уважать» их и их учения. К тому времени унижение стало само по себе наградой как для мученика, так и для мучителя (см. роман «Мелкие боги»), а людей уже отбирали по способности подчиняться вышестоящим.

И действительно, книга Стэнли Милгрэма «Подчинение авторитету» описывает, насколько мы покорны, используя авторитет белого лабораторного халата, чтобы принуждать людей к дистанционным пыткам других. Последние на самом деле были актерами, изображавшими соответствующую реакцию на «легкую», «сильную» и «мучительную» боль – так, чтобы объект эксперимента ей поверил. Милгрэм показывает, как люди изобрели авторитеты и покорность – между прочим, и то и другое также свойственно эльфам. Этот аспект нашей истории об эволюции объясняет и таких людей, как Адольф Эйхман, и таких, как Альберт Эйнштейн, – но мы не станем углубляться в подробности, поскольку эта тема уже раскрыта нами в книгах «Избранная обезьяна» и «Вымыслы реальности».

Несколько человек отказались выполнять указания Милгрэма – такие индивидуалисты всегда выступали либо исходя из собственного опыта (некоторые из отказников прошли через концентрационные лагеря и сами когда-то были подвержены пыткам), либо благодаря комплекту «Собери человека». Многие из этих комплектов способствуют появлению малого числа индивидуалистов, но мы надеемся, что комплект западного человека оснащен голливудскими фильмами именно для того, чтобы воспитать стремление противостоять авторитетам. Хотя, наверное, это возможно лишь при наличии подходящих генов и благоприятной домашней среды.

Большинство древних ритуалов к настоящему времени себя изжили. Евреи делают обрезание, чтобы подтвердить приверженность родителей, а не детей, перед которыми не ставится никакого выбора. Джек собирал образцы крайней плоти в Бостоне в начале 1960-х – они были хорошим источником живой человеческой кожи, необходимой ему для исследования пигментных клеток. Он повидал немало родителей, и многие из них бледнели, а некоторые даже лишались чувств – причем чаще это случалось с мужчинами, чем с женщинами. Еврейская бар-мицва действует на ребенка весьма устрашающе, хотя ее нельзя завалить – во всяком случае сейчас. Но раньше неудачи случались, и последствия были серьезными. Например, в гетто, где лишь треть населения состояла в браке, матери «лучших» девочек выбирали для них мальчиков, которые удачнее всех совершили бар-мицву. Это могло бы объяснить столь развитые речевые способности, которыми обладают евреи во многих западных популяциях. Другое объяснение предполагает, что евреям было разрешено их развивать лишь ввиду запрета на владение землей и прочей собственностью – и в таких ограничениях им приходилось жить. Почему они оказались столь успешными в отношении речи, что добились успеха вопреки ограничениям, – вопрос интересный, и бар-мицва с отбором продолжателей рода является убедительным ответом на него.

Исключением можно назвать цыган: они проводят простое испытание мужчин перед браком, которому их зачастую подвергают в возрасте, который в других культурах считают препубертантным. Цыгане, добившиеся успеха в среде западных культур, не преуспели в развитии речи. Это разительно отличается от их музыкальных достижений: цыгане хороши в танцах, однако классические композиторы и сольные инструменталисты чаще были представителями еврейского народа. Цыгане тоже имеют общее с нами селекционное происхождение, если, конечно, мы правы в том, что наши возрастные ритуалы и вправду передаются по наследству и являются универсальными.

Другие крупные приматы не пытают своих детей ритуалами, что, по-видимому, относилось и к остальным гоминидам вроде неандертальцев. Поэтому у них не получилось построить цивилизацию. Уж простите, но что нас не убивает, кажется, действительно делает нас сильнее.

Еще одна история, которую мы хотим вам рассказать, – это история о том, что происходило с молодыми людьми примерно в тот период, когда было изобретено земледелие. Она объясняет возникновение варварского общества. Не поймите нас неправильно: мы не говорим, что издевательства над подростками – это варварство. С позиции членов племен, это вовсе не варварство, а лучший способ принятия их в свой состав. «Мы занимались этим с самого сотворения мира, и вот в доказательство наш священный нож, который мы всегда использовали для обрезаний». Нет, для племен варвары, которых мы себе представляем, ужасны – у них даже нет никаких правил, регулирующих традиции… Даже племя манки, что живет в паре миль отсюда, лучше их; по крайней мере, у манки есть свои традиции, пусть и не такие, как у нас. А еще мы похитили несколько их женщин, и они умеют делать удивительные вещи…

Проблемы возникают из-за молодых людей, живущих на склонах холмов, которые когда-то были изгнаны из племени, провалив свои ритуалы, или ушли по собственному желанию (тоже таким образом не пройдя испытания). «Пара моих братьев ушли с ними, а еще сын Джоэла, и, конечно, четверо ребят, которые остались после смерти Герти. Нет, с ними все в порядке, но если они собираются в шайку и делают смешные прически, чтобы отличаться от других, то приходится запирать овец и выпускать собак. Еще они используют эти забавные словечки – «честь», «отвага», «грабеж», «герой» и «наша шайка». Когда мои братья сами спустились в долину к нашей ферме, я дал им немного еды. Но какая-то шайка молодчиков, я не говорю, что это была их шайка, просто так, от нечего делать подожгла ферму Браунов…»

Любой ковбойский фильм несет идею о том, что варварство и племенной строй противоположны друг другу, а честь и традиции – плохие товарищи. И что Homo sapiens, отобравшие себя по творческому потенциалу и способности переносить боль ради будущего удовольствия, готовы умирать ради своих убеждений, шаек, чести, вражды, любви.

Цивилизация, какой мы ее знаем, очевидно, объединяет в себе элементы обоих типов человеческой культуры: от племенного строя она берет традиции, а от варварского – гордость и честь. Изнутри нации напоминают племена, но перед другими нациями стараются казаться варварами. Наш экстеллект рассказывает нам истории, мы рассказываем их своим детям, они учат нас, кем нам быть или что делать в определенных обстоятельствах. Принимая эту точки зрения, Шекспира можно назвать величайшим цивилизатором. Его пьесы были сочинены в варварской среде, в городе, где головы вывешивали на пиках и проводили ритуальные четвертования; все они основаны на племенных традициях, которые составляют значительную часть жизни людей в течение довольно долгого времени. Он убедительно показывает нам, что в конце зло всегда терпит крах, любовь побеждает, а смех – величайший дар, который варвары преподнесли племенам, – это одно из опаснейших орудий, потому что он цивилизует.

Коэны являются потомственным родом еврейских первосвященников. Однажды в Иерусалиме у Джека спросили, гордится ли он своей фамилией, учитывая ее благородное прошлое, относящееся к этим первосвященникам. Джек видит в основе этого благородства кровь, которая примерно на шесть дюймов затопляла улицы, и почти вся она принадлежала другим людям, поэтому он этим не гордится. Напротив, если считать, что каждый из нас несет ответственность за деяния своих предков, то Джеку стыдно за них. Он любит книгу «Мелкие боги» не меньше, чем еврейский день искупления, Йом-Киппур, который вызывает лишь чувство раскаяния, а ему всегда есть о чем покаяться. Он убежден, что его эмоция – вина – досталась ему в наследство от отбора Моргана/Кэмпбелла посредством племенных ритуалов, через которые проходили его предки.

Члены племени не «гордятся» – по их мнению, что не обязательно, то запрещено, так чем же здесь гордиться? Можно хвалить детей, когда они все делают правильно, или журить и наказывать, если неправильно, но нельзя гордиться тем, что вы делаете как полноправный член племени. Это заслуга территории. При этом можно испытывать вину, если вы не сделали того, что должны были сделать. С другой стороны, первосвященники, воюющие с раскольниками из соседних племен, творя бесчинства вроде голов, насаженных на пики, – это настоящее варварство.

Различие племенного строя от варварского хорошо иллюстрирует история о Дине, изложенная в 34-й главе книги Бытия. Дина из израильского народа была дочерью Лии и Иакова, «и увидел ее Сихем, сын Еммора Евеянина, князя земли той, и взял ее, и спал с нею, и сделал ей насилие»[49]. Сихем влюбился в нее и захотел сделать своей женой. Но сыновья Иакова посчитали, что Сихем нарушил заведенный порядок вещей: «…И воспылали гневом, потому что бесчестие сделал он Израилю, переспав с дочерью Иакова, а так не надлежало делать». И когда Еммор, отец Сихема, спросил разрешения на брак и смешение его племени с народом Израиля, сыновья Иакова задумали коварный план.

Они сказали евеянам, что примут предложение при условии, что те сделают себе обрезание, чтобы стать подобными израильскому народу. Евеяне согласились, рассудив так: «Сии люди мирны с нами; пусть они селятся на земле и промышляют на ней; земля же вот пространна пред ними. Станем брать дочерей их себе в жены и наших дочерей выдавать за них». Они приняли решение, «и обрезан был весь мужеский пол – все выходящие из ворот города его». И два дня они мучились болью. В это время братья Дины, Симеон и Левий, вывели сестру из дома Сихема, а затем предали мечу всех евеян мужского пола, разрушили их город и забрали себе всех домашних животных, богатства, детей и жен. Эта история об обмане и предательстве не пользовалась большой популярностью в последние годы и сейчас не взывает к чувству юмора, как в былые времена.

Как бы то ни было, в этой истории ответ евеян на преступление Сихема соотносился с обычаями племени, а израильтяне повели себя по-варварски. Евеяне, первыми допустив ошибку, захотели искупить вину и сосуществовать в мире, даже выразив готовность предложить приданое и другие уступки для возмещения убытков, нанесенных Сихемом. Но для израильтян имело значение лишь искаженное понятие о «чести», согласно которому жестокость, убийство и воровство были оправданы защитой репутации Дины. Или, что более вероятно, их собственного чувства мужского достоинства.

Излюбленный персонаж из Плоского мира – Коэн-Варвар, пародирующий героев меча и магии, таких как Конан-варвар, и целиком состоящий из мускулов, ожерелий из тролльих зубов и пыщущего тестостероном героизма, – впервые появляется во втором романе о Плоском мире «Безумная звезда»:

– Погоди-погоди, – вмешался Ринсвинд. – Коэн – это такой здоровенный мужик, шея как у быка, а на груди мускулы, словно мешок с футбольными мечами. То есть он величайший воин Диска, легенда при жизни. Помню, как мой дед говорил мне, что видел его… мой дед говорил мне… мой дед…

Он запнулся, смешавшись под буравящим его взглядом.

– О-о, – сказал он. – Разумеется. Прости.

– Да, – вздыхая, отозвался Коэн. – Правильно, парень. Я – жижнь при легенде[50].

Коэн, которому к тому времени было восемьдесят семь, был из тех варваров, чьи орды врывались в город, сжигали лошадей и страстно поглядывали на женщин. Но он вовсе не слабак: с возрастом он, как дуб, лишь становится крепче. В романе «Интересные времена» он объясняет Ринсвинду, почему в таком районе, как Овцепики, больше не осталось занятий для варваров:

Заборы и фермы, заборы и фермы – везде. Убьешь дракона, люди недовольны. И знаешь, что еще? Знаешь?

– Даже не догадываюсь.

– Совсем недавно ко мне подошел один человек и сказал, что мои зубы оскорбляют троллей. А, каково?[51]

Согласно еврейской традиции, Коэны – это настоящие коганимы, то есть прямые потомки рода Аарона. При недавних исследованиях генетики Коэнов было обнаружено несколько любопытных находок, касающихся их чрезвычайных гордых (варварских) особенностей. Профессор Вивиан Мозес (да, почти как Моисей) вместе с группой израильских ученых решил проверить, имеют ли под собой традиции фактическую основу. Как по цепочке митохондриальной ДНК прослеживается наследственность по женской линии, так и по Y-хромосоме, которая есть только у мужчин, можно проследить за наследственностью по мужской.

В еврейском народе когда-то произошел любопытный раскол, благодаря которому появилась возможность проверить историю коганимов с научной точки зрения. При переселении евреев часть их осела в Северной Африке, но одна крупная популяция мигрировала в Испанию. Сегодня они известны как сефарды, и к числу их потомков относятся Ротшильды, Монтефиоре и другие семьи банкиров. Другая, более смешанная популяция переселилась в Центральную Европу, преимущественно в Польшу, и получила название «ашкенази». Мозес и его коллеги изучили Y-хромосомы Коэнов, представляющих группы сефардов и ашкенази, а также не-Коэнов (израильтян). В результате примерно у половины протестированных Коэнов были обнаружены характерные последовательности ДНК, присущие коганимам. У представителей трех групп наблюдались лишь незначительные различия. Основываясь на них, можно предположить, что ашкенази и сефарды разделились чуть менее 2000 лет назад, и всего 2500 лет назад все Коэны представляли собой единую группу.

Это складывается в красивую историю, и ДНК свидетельствует в подтверждение предполагаемых исторических фактов. Но ничто не защитит от веры лишь на основе желания во что-либо верить лучше, чем наука. Мозес с коллегами явно упустили некий фактор, который теперь требует объяснения – ибо без его учета все складывается чересчур удачно.

Большинство групп людей практикуют моногамию, но как и у лебедей, гиббонов и других животных, которых мы считали верными до самой смерти, у нас нередко случаются и прелюбодеяния, и дети с разными законными и биологическими родителями. В Англии таким является примерно каждый седьмой ребенок, и это соотношение примерно одинаково как в трущобах Ливерпуля, так и в богатом пригороде Мейденхеде[52].

Наиболее сдержанными в этом отношении людьми, насколько нам известно, являются амиши, живущие в восточной Пенсильвании и других районах частях США. Для них данный показатель составляет лишь один из двадцати. Предположим, что все миссис Коэн от наших дней до сыновей Аарона, живших сто поколений назад, были столь же честны, что и амиши. Тогда доля мужчин Коэнов с Y-хромосомой должна составлять 0,95^100, что значительно меньше, чем один из ста. Тогда почему же она составила один из двух?

Существует возможное объяснение, которое соотносится с тем, что нам известно о человеческой сексуальности, или, по крайней мере, с тем, о чем в своих книгах писал Джон Саймонс, эксперт в сексуальном поведении людей. Согласно многим исследованиям сексуального поведения, вплоть до проведенных Альфредом Кинси в 1950-х годах, женщины изменяют с мужчинами, имеющими как более высокий, так и более низкий статус. В разных социальных контекстах часто возникают те или иные ситуации, когда женщины «оказывают услуги» мужчинам более высокого статуса (вспомните о Клинтоне) или же развлекаются с менее притязательными мужчинами. Однако отцами в подавляющем большинстве случаев оказываются мужчины, имеющие более высокий статус.

Это означает, что, если миссис Коэн, живущая в гетто или в любом другом, преимущественно еврейском, обществе, захочет мужчину высокого класса, ей придется выбирать между другими Коэнами. Следовательно, сохранность Y-хромосомы Аарона обеспечивается скорее сексуальным снобизмом, нежели необыкновенной верностью. Такая история кажется гораздо более правдоподобной.

Глава 13

Стазис-кво

Ивы покачивались под легким дуновением бриза. Окруженное ими дерево, пораженное молнией, заговорило едва слышным голосом. На памяти Угов молния попала в него три раза. Находясь на вершине раковинной кучи, оно было здесь наивысшей точкой.

Голос из дерева произвел впечатление даже на созданий, столь сильно сопротивлявшихся возникновению новых мыслей. Они и так чувствовали важность этого дерева, ведь оно было важным само по себе и к тому же росло в важном месте, где небеса соприкасались с землей.

Это было не такое уж большое открытие, скорее история без сюжета, едва ли имеющая в своей основе какие-либо верования, но Гексу приходилось пользоваться тем, что было в его расположении.

Волшебники рассуждали о будущем – или о будущих.

– Ничего не меняется? – спросил декан.

– Нет, сэр, – в четвертый раз повторил Думминг. – И да, это действительно то же время, в котором находился город, где мы с вами были. Но здесь все по-другому.

– Но тот город был практически современным!

– Да, там были головы на пиках, – заметил Ринсвинд.

– Надо заметить, он был немного отсталым, – признал Чудакулли. – И пиво там отвратительное. Хотя он был довольно перспективным.

– Я не могу понять. Мы же остановили эльфов, – произнес декан.

– А взамен получили многие тысячи вот таких лет, – сказал Думминг. – Так говорит Гекс. Эти люди даже не успеют научиться добывать огонь – большой камень раздавит их раньше. Ринсвинд прав. Они не полные идиоты, просто они не… прогрессируют. Помните цивилизацию крабов, которую мы находили?

– Те хоть вели войны и брали пленных и рабов! – произнес профессор современного руносложения.

– Да, прогрессировали, – заключил Думминг.

– Головы на пиках, – сказал Ринсвинд.

– Хватит уже это повторять, там было всего-то две головы, – раздраженно заметил Думминг.

– По-видимому, мы сделали еще что-то, и это что-то изменило ход истории, – предположил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Может быть, раздавили не то насекомое или вроде того? – Все уставились на него, и он добавил: – Просто подумалось.

– Мы просто прогнали эльфов, только и всего, – сказал Чудакулли. – Эльфы вызывают именно то, что мы видим здесь. Суеверия и…

– Уги не суеверны, – сказал Ринсвинд.

– Им же не понравилось, когда я зажег спичку!

– Но они и не стали вам поклоняться. Им просто не нравится, когда что-то происходит слишком быстро. Но, как я говорил вам, они не рисуют рисунков, не раскрашивают свои тела, не создают инструментов… Я спросил Уга о небе и луне, и, насколько могу судить, они совсем не задумываются о таких вещах. Для них это просто штуки над головой.

– Да ладно, – усомнился Чудакулли. – Все рассказывают истории о луне.

– А они нет. Они вообще не рассказывают историй, – заверил Ринсвинд.

После этих слов повисла тишина.

– Вот те на, – наконец произнес Думминг.

– Нет рассказия, – сказал декан. – Помните? Вот чего не хватает этой вселенной. Мы так и не видели его следов. Здесь никто не знает, что должно произойти.

– Но разве здесь не должно быть что-то взамен? – сказал Чудакулли. – Ведь это место кажется вполне нормальным. Из семян вроде бы вырастают деревья и трава. Облака знают, что они должны висеть в небесах.

– Как вы помните, сэр, – заметил Думминг, хотя его тон скорее звучал как «я вижу, вы забыли, сэр», – мы выяснили, что в этой вселенной есть вещи, которые работают вместо рассказия.

– Тогда почему эти люди сидят без дела?

– Потому что им больше ничего не надо! – сказал Ринсвинд. – Здесь для них мало опасностей, много еды, солнце светит… Все идет как по маслу! Они как… львы. Львы не нуждаются в историях. Ешь, если голоден, спи, если устал. Это все, что им нужно знать. Чего еще им не хватает?

– Но ведь зимой похолодает, наверное?

– И что? Зато весной потеплеет. Это как луна и звезды. Все случается сами собой!

– И так они прожили сотни тысяч лет, – произнес Думминг.

Снова наступило молчание.

– Помните тех безмозглых ящеров? – спросил декан. – Насколько я помню, они просуществовали сто с лишним миллионов лет. Полагаю, они по-своему достигли успеха.

– Успеха? – переспросил Чудакулли.

– Я имею в виду, они существовали довольно долго.

– Неужели? А они построили хоть университет?

– Ну, нет…

– Нарисовали хоть одну картину? Изобрели письменность? Открыли хоть один маленький класс начального образования?

– Нет, насколько я знаю…

– А в конце их всех уничтожил огромный камень, – сказал Чудакулли. – А они даже не поняли, что это было. Протянуть миллионы лет – это еще не достижение. Это по силам даже булыжнику.

На волшебников накатила волна уныния.

– А у людей Ди дела шли вполне успешно, – пробормотал Чудакулли. – Несмотря на отвратное пиво.

– Я думаю… – начал Ринсвинд.

– Что? – спросил аркканцлер.

– Ну… Что, если мы вернемся в прошлое и остановим самих себя, останавливающих эльфов? По крайней мере, тогда мы сумеем вернуться к людям, которые будут более занимательны, чем коровы.

Чудакулли обратился к Думмингу:

– Это возможно?

– Думаю, да, – ответил тот. – Технически, если мы остановим сами себя, я полагаю, ничего не изменится. И всего этого не произойдет… По-моему. То есть это произойдет, потому что мы будем это помнить, но потом этого не произойдет.

– Понятно, – сказал Чудакулли.

Волшебникам никогда не хватает терпения, когда речь заходит о временных парадоксах.

– Мы можем остановить сами себя? – спросил декан. – Ну, то есть как мы это сделаем?

– Мы просто объясним себе ситуацию, – сказал Чудакулли. – Мы же с вами рассудительные люди.

– Ха! – воскликнул Думминг и поднял голову. – О, простите, аркканцлер. Кажется, я подумал о чем-то другом. Продолжайте, пожалуйста.

– Хм. Если бы нам нужно было побить эльфов, а некто, очень похожий на меня, подошел ко мне и сказал этого не делать, я бы посчитал, что это какие-то эльфийские проделки, – заметил профессор современного руносложения. – Ну, вы же знаете, они могут сделать, чтобы вы думали, что они выглядят не так, как на самом деле.

– Если бы я встретился сам с собой, уж я бы себя узнал! – произнес декан.

– Смотрите, это просто, – сказал Ринсвинд. – Поверьте мне. Просто скажите себе что-то такое о себе, что никто, кроме вас, не может знать.

На лице декана отразилось беспокойство.

– Разве это разумно? – усомнился он.

Как и многие другие люди, волшебники нередко бывают вынуждены хранить секреты, о которых и знать не хотели бы.

Чудакулли поднялся.

– Мы знаем, что это сработает, – сказал он, – потому что это уже с нами произошло. Сами рассудите. В итоге у нас все должно получиться, ведь мы знаем, что похожий на них вид улетит с планеты.

– Да, – согласился Думминг, – и в то же время нет.

– Что это, черт возьми, значит? – возмутился Чудакулли.

– Ну… Мы, несомненно, были в будущем, в котором это произойдет, – принялся объяснять Думминг, нервно вертя в руках свой карандаш. – Но есть и альтернативные варианты будущего. Многогранная природа вселенной, позволяющая поглощать и смягчать эффекты от очевидных парадоксов, также подразумевает, что в ней нет ничего определенного. Даже если вы в чем-то уверены, это еще не определено, – он старался не замечать взгляда Чудакулли. – Мы попали в будущее. Сейчас оно существует только в наших воспоминаниях. Реальным оно было лишь в тот момент, а теперь может и не наступить. Вот Ринсвинд рассказывал мне о каком-то драматурге, о котором он узнал. Тот жил примерно во время Ди, но в другой ветви этой вселенной. Тем не менее мы знаем, что он существовал, потому что Б-пространство содержит все возможные книги всех возможных реальностей. Понимаете, о чем я? Ничто не определено.

Через некоторое время заведующий кафедрой беспредметных изысканий произнес:

– Знаете ли, кажется, мне больше по душе тот тип вселенной, где младший сын короля всегда женится на принцессе. В них есть смысл.

– Вселенная настолько велика, сэр, что она подчиняется всем возможным законам, – сказал Думминг. – При заданном значении слова «чайник».

– Слушайте, если мы вернулись в прошлое и поговорили сами с собой, то почему мы этого не помним? – спросил профессор современного руносложения.

Думминг вздохнул.

– Потому что это хоть и уже произошло с нами, но еще не произошло с нами.

– Я, э-э… испытал кое-что подобное, – сказал Ринсвинд. – Сейчас, пока вы ели суп из мидий, я попросил Гекса отправить меня назад во времени, чтобы я предупредил себя задержать дыхание перед тем, как мы приземлились в реку. И сработало.

– Ты задержал дыхание?

– Да, я же себя предупредил.

– Так… А случалось ли в каком угодно времени и месте, что ты не задерживал дыхание, а набирал полный рот речной воды, чтобы потом вернуться во времени и предупредить себя?

– Наверное, случалось, но теперь – нет.

– О, я понимаю, – сказал профессор современного руносложения. – Знаете, это хорошо, что мы волшебники, иначе все эти путешествия во времени совсем бы нас запутали…

– По крайней мере, теперь мы знаем, что Гекс может входить с нами в контакт, – сказал Думминг. – Я попрошу его снова вернуть нас назад.

Библиотекарь проследил за тем, как они исчезли.

В следующее мгновение все остальное исчезло вслед за ними.

Глава 14

Винни-Пух и пророки

У Угов не было ни настоящих историй, ни ощущения себя во времени. Как и понятия будущего и желания его изменить.

Мы-то знаем о существовании других вариантов будущего…

Как заметил Думминг Тупс, наша вселенная многогранна. Мы оглядываемся на прошлое, замечаем времена и места, которые можно было бы изменить, и думаем, в каком настоящем могли бы оказаться. Аналогичным образом мы смотрим на настоящее и представляем другие варианты будущего. И думаем, какое из них наступит и что нам нужно сделать, чтобы повлиять на его выбор.

Мы можем ошибаться. Не исключено, что правы фаталисты, считающие, что все предопределено. И что все мы – автоматы, вырабатывающие детерминистическое будущее точной как часы вселенной. Или же правы сторонники квантовой философии, и все возможные варианты будущего (и прошлого) сосуществуют. Или все существующее является лишь одной точкой в многогранном фазовом пространстве вселенных, лишь одной картой из колоды Судьбы.

Как мы научились ощущать себя созданиями, которые существуют во времени? Которые помнят свое прошлое и используют его (как правило, безуспешно), чтобы управлять будущим?

Это случилось очень и очень давно.

Рассмотрим первобытного человека, который смотрит на зебру, которая смотрит на львицу. Три мозга млекопитающих заняты принципиально разными задачами. Мозг травоядного обнаружил львицу, но едва ли он охватывает (это лишь наше предположение, понаблюдайте за лошадьми в поле) все окружающие его 360°, и отметил некоторые объекты, например пучок травы или самку, у которой, возможно, течка, самца, подающего ей соответствующие сигналы, три куста, за которыми, вероятно, скрывается какой-нибудь сюрприз… Если львица сдвинется с места, ей мгновенно будет отдан приоритет, но не всецелое внимание – ведь есть и другие факторы. За теми кустами может прятаться другая львица, и мне лучше убраться подальше в ту милую травку раньше, чем это сделает Чернушка… Глядя на ту высокую траву, я вспоминаю ее прекрасный вкус… ЛЬВИЦА СДВИНУЛАСЬ С МЕСТА.

Львица думает: «Какой милый жеребец, за ним не побегу, он слишком силен (воспоминание об ударе в глаз копытом), но если заставлю его побежать, Дора выскочит из-за кустов и, скорее всего, бросится на ту самку, которая пытается привлечь самца, а я потом смогу побежать за ней…»

Наверное, этот план не лучше, чем у зебры, но предвидение будущего и влияние воспоминаний на настоящее планирование в нем налицо. Если я сейчас поднимусь…

Человек смотрит на львицу и на зебру. Даже если это Homo erectus, мы готовы биться об заклад, что у него в голове вертятся истории: «Львица сорвется с места, зебра испугается, другая львица побежит за… ага, за той молодой самкой. И тогда я выбегу и встречусь с молодым самцом; я вижу, как набрасываюсь на него и ударяю камнем». Homo sapiens мог бы придумать более эффективный план – у него более крупный и, очевидно, производительный мозг. Возможно, он с самого начала мог просчитать несколько вариантов, предусмотреть сценарии с «или» и даже «и», который завершается фразой «и я стану великим охотником и познакомлюсь с хорошенькими женщинами». «Если» появилось не сразу, примерно в одно время с наскальной живописью, и все же способность предвидения продвинула наших предков гораздо дальше хищников и их добычи.

Есть несколько предположений о том, почему наш мозг внезапно вырос примерно вдвое – от необходимости запоминать лица членов своей социальной группы, рассказывая сплетни о них, и конкуренции с другими охотниками и собирателями до соревновательной природы языка с выстраиванием структуры мозга таким образом, чтобы лжец мог удачно применять свою ложь, а тот, кому лгут, мог лучше ее распознавать. Такие улучшения всегда привлекательны. Из них получаются хорошие истории, такие, что мы легко можем себе представить, заполняя фон, когда слушаем фразы или рассматриваем картинки. Конечно, это не делает их правдой, как и наше очарование историей о том, как мы эволюционировали на побережье, не доказывает существования «водных обезьян». Истории служат наполнителями любых реальных обстоятельств, какими бы они ни были: метаобъяснение причины, по которой наш мозг увеличился, состоит в необходимости роста конкурентоспособности за счет всех предыдущих опытов и многого другого.

Допустим, что человек, наблюдающий за жизнью дикой природы, – это оператор телепередачи о животном мире. Всего пятнадцать лет назад у него, скорее всего, был бы «Аррифлекс» (а если бы снимал сам для себя, то наверняка мог бы себе позволить лишь «Болекс H16»), 16-миллиметровую кинокамеру, вмещающую 800 футов (260 метров) пленки и, возможно, еще дюжина рулонов в рюкзаке (800 футов хватает лишь на 40 минут съемки: хороший или очень везучий оператор запишет на них минут пять полезного материала). Сейчас это была бы видеокамера, которую в те годы считали бы чудом: она позволяет вновь и вновь использовать всю длину, пока та не заполнится пятиминутными фрагментами вся, от начала до конца. Все, чего он желал, теперь содержится в аппарате, который он держит в руках: он фокусирует изображение, стабилизирует небольшие вибрации, может опускаться до невероятно низких уровней освещения (для тех, кто рос вместе с кинопленкой) и зуммирует гораздо сильнее, чем когда-либо.

По сути, это магия.

А в голове у него вертится дюжина альтернативных сценариев с львами и зебрами, и он мгновенно переключается на какой-нибудь из них, как только животные позволяют убрать лишние варианты. В действительности он думает обо всем сразу, оставляя работу опытной профессиональной части мозга, пока сам предается мечтаниям («Я получу за это награду и познакомлюсь с хорошенькими женщинами»). Это как движение по пустому шоссе – много мыслей оно не отнимает.

Наши предки довели до совершенства свою способность оценивать альтернативные сценарии. А умение создавать истории, основываясь на происходящем, позволило нам довольно эффективно запоминать и воспроизводить эти события. И, в частности, использовать их в качестве поучительных историй, направляющих в нужное русло будущие действия наших детей. Людям требуется очень много времени, чтобы привести свой мозг в готовность к работе – по меньшей мере, вдвое больше, чем нашим братьям и сестрам из рода шимпанзе. По этой причине трехлетние шимпанзе ведут себя практически так же, как взрослые, и даже способны производить некоторые умозаключения шести- и семилетних детей человека.

Но маленьким шимпанзе никто не рассказывает историй. Это наши дети слышат их, как только начинают распознавать слова, и к трем годам сами сочиняют истории о том, что с ними происходит. Мы впечатляемся их словарным запасом и успехами в усвоении синтаксиса и семантики, но нам стоит также заметить, как хорошо они превращают события в повествовательные истории. Примерно с пяти лет дети заставляют родителей совершать ради них различные действия, помещая их в контекст повествования. Большинство их игр со сверстниками также имеет контекст, в рамках которого обыгрываются истории. Создаваемый ими контекст аналогичен тому, что содержится в сказках о животных, которые мы им рассказываем. Родители не учат детей, как это делать, и детям не нужно извлекать «правильные» навыки рассказывания историй из поведения родителей. Это обеспечивает эволюция. Судя по всему, это вполне естественно – мы же все-таки Pan narrans: мы рассказываем детям истории, и от этого процесса получают удовольствие и дети, и родители. Мы узнаем о «рассказии» на ранней стадии своего развития, а потом используем и стимулируем его на протяжении всей жизни.

Развитие человека – это сложный рекурсивный процесс. Это не просто чтение «схемы» ДНК и создание новых рабочих фрагментов (в отличие от новой народной биологии генов). Чтобы показать вам, насколько удивительно наше развитие, несмотря на кажущиеся простоту и естественность, мы обратим ваше внимание на ранние отношения между родителем и ребенком.

Заметьте, слова «составной» и «сложный» – это не одно и то же, и разница между ними приобретает все большее значение для научного мышления. «Составной» – это когда целая группа вещей объединяется для достижения определенного эффекта. Примером служат часы или автомобиль, в котором каждый из компонентов – тормоза, двигатель, корпус, руль – делает вклад в общее дело, выполняемое всей машиной. Точнее, здесь присутствует некоторая взаимосвязь. Когда двигатель набирает обороты, создается гироскопический эффект, из-за которого руль ведет себя иначе, а коробка передач влияет на зависимость между частотой оборотов двигателя и скоростью движения автомобиля. Если воспроизвести эволюцию человека как процесс сборки автомобиля, где каждая вновь добавляемая деталь «определяется» по генетическим чертежам, нас можно представить только в качестве составного организма.

Но управляется машина как сложная система: каждое совершаемое ей движение помогает определять будущие движения и зависит от предыдущих. Она сама нарушает собственные правила. То же можно сказать о саде. Растения растут, получая питательные вещества из почвы, и это влияет на то, что вырастет потом. Но они также увядают, создавая среду обитания с питательными веществами для насекомых, червей, ежей… Динамика зрелого сада значительно отличается от динамики нового садового участка при жилищном массиве.

Точно так же и мы, эволюционируя, сами меняем собственные правила.

У любой сложной системы всегда есть целый ряд, на первый взгляд, отличающихся и не имеющих ничего общего описаний. И разобраться в ней можно, лишь собрав все описания и выбрав наиболее приемлемые для разных способов воздействия на ее поведение[53]. Забавный и простой пример встречается во многих французских и швейцарских вокзалах и аэропортах – на знаке, сообщающем:

LOST PROPERTY

OBJETS TROUVÉS

Надпись на английском означает «Потерянные вещи», а на французском – «Найденные вещи». Но мы же не думаем, будто французы находят то, что теряют англичане. То есть эти два описания подразумевают одно и то же.

Теперь давайте взглянем на ребенка в коляске, который бросает свою погремушку на тротуар, чтобы мамочка, няня или даже случайный прохожий вернул ее обратно. Наверное, мы думаем, что ребенок просто не сумел ее удержать, что это «потерянная вещь». Затем видим, как мамочка отдает ему игрушку, получает улыбку в награду, и думаем: «Нет, здесь все более тонко: это ребенок учит маму приносить вещи, так же как мы, взрослые, учим этому собак». А теперь вспоминаем: «Objets trouvés». Сама улыбка ребенка – это часть сложной, взаимной системы вознаграждений, устоявшейся давным-давно посредством эволюции. Мы наблюдаем, как дети «копируют» улыбки своих родителей – хотя нет, это не может быть копированием, ведь даже слепые дети умеют улыбаться. К тому же копировать им было бы невероятно трудно: не успевший еще развиться мозг должен «распознать» улыбающееся лицо, после чего без помощи зеркала подобрать, какие мышцы участвуют в достижении этого эффекта. Нет, это врожденный рефлекс. Дети рефлекторно реагируют на воркующие звуки и рефлекторно же распознают улыбки – даже искривленная вверх линия на бумаге производит на них тот же эффект. Образ «улыбки» служит наградой для взрослых, и те стараются вести себя с ребенком так, чтобы тот улыбался и впредь. При этом действует сложная взаимосвязь, вызывающая неизбежные изменения для обоих участников.

Еще легче она проявляется в необычных ситуациях, рассмотренных в рамках психологического эксперимента, в котором приняли участие здоровые дети глухих или немых родителей. Так, в 2001 году команда канадских исследователей под руководством Лоры-Энн Петитто обучала троих полугодовалых детей с нормальным слухом, но рожденных у глухих родителей. Родители «ворковали» над ними на языке жестов, и дети в ответ начинали «лепетать» тоже на языке жестов – то есть пытались ручками показывать им знаки. Родители использовали необычный и ритмичный вид языка жестов, совершенно не похожий на тот, что применяется в общении между взрослыми. Так же, как взрослые разговаривают с детьми ритмичным певучим голосом, и лепет детей в возрасте между шестью месяцами и годом начинает приобретать черты специфического языка родителей. Они переоборудуют и «настраивают» свои органы чувств (в данном случае улитку уха), чтобы слышать этот язык наилучшим образом.

Некоторые ученые считают, что детский лепет – это просто произвольное открывание-закрывание челюсти, но другие убеждены, что в нем заключается важнейшая стадия изучения языка. Использование родителями особого ритма и спонтанный «лепет» с помощью ручек, когда родители глухи, свидетельствуют о том, что вторая теория ближе к истине. Петитто полагает, что использование ритма – это древняя эволюционная уловка, призванная развивать природную чувствительность маленьких детей.

При взрослении сложное взаимодействие ребенка с окружающими людьми приводит к весьма неожиданным результатам – тому, что мы называем «эмерджентным» поведением, то есть не представленным открыто в поведении его компонентов. Когда таким образом взаимодействуют две или более системы, мы называем этот процесс комплицитностью. При взаимодействии актера и аудитории могут формироваться совершенно новые и неожиданные отношения. Эволюционное взаимодействие кровососущих насекомых и позвоночных животных способствовало появлению простейших кровепаразитов, распространяющих малярию и сонную болезнь. Система «машина – водитель» ведет себя иначе, чем каждый ее компонент по отдельности (а «машина – водитель – алкоголь» – еще менее предсказуемо). Точно так же развитие человека можно представить в виде прогрессивного взаимодействия между детским интеллектом и культурным экстеллектом, то есть в виде комплицитности. Она прогрессирует от простого выучивания слов до синтаксиса небольших предложений и семантики исполнения детских потребностей и желаний, а также ожиданий их родителей. То есть рассказывание историй – это порог, позволяющий попасть в мир, неведомый для наших собратьев-шимпанзе.

В историях, с помощью которых во всех человеческих культурах формируются ожидания от растущих детей, а также их поведение, фигурируют канонические образы – животные и персонажи со статусом (принцессы, волшебники, великаны, русалки). Эти истории закрепляются у нас в головах, независимо от того, орудуем ли мы дубинами или кинокамерами, и влияют на то, как мы себя ведем, как делаем вид, будто себя ведем, как думаем, как предсказываем, что будет дальше. Мы учимся предполагать определенные результаты, нередко выраженные в ритуальных словах («И жили они долго и счастливо» или «И закончилось все очень плачевно»)[54]. Истории, которые веками рассказывали в Англии, комплицитно изменились вместе с изменением культуры – вызвав эти перемены и отреагировав на них подобно реке, меняющей свой маршрут в широкой пойме, которую сама и создала. Братья Гримм и Ханс Кристиан Андерсен были не последними из многих. Шарль Перро собрал сказки Матушки Гусыни примерно в 1690 году, но и до него существовало много сборников, в том числе ряд любопытных итальянских изданий и пересказы для взрослых.

Главная польза, извлеченная нами из этого программирования, совершенно ясна. Она учит нас ставить мысленные эксперименты типа «А что, если?..» по правилам, которые мы берем из историй, так же как брали синтаксис, прислушиваясь к разговорам родителей. Эти истории будущего позволяют нам представлять себя в расширенном воображаемом настоящем, точно так же, как зрение показывает расширенную картинку, в которую попадает все окружающее, а не только крошечный кусочек, на котором мы заостряем внимание. Эти возможности позволяют нам видеть себя звеном между пространством и временем. Наши «здесь» и «сейчас» – это лишь отправная точка для воображения себя в других местах и в другие времена. Эта способность получила название «привязка ко времени» и стала считаться чудесной, но нам она кажется кульминацией (пока что) совершенно естественного развития, начавшегося с понимания, совершенствования зрения и слуха, и вообще, с «осмысления». Экстеллект использует ее и шлифует до такой степени, что мы получаем способность управлять своими мыслями при помощи метафор. Винни-Пух застревает и не может достойно выбраться из норы, потому что съел слишком много меда – это как раз такая притча, которую мы изо дня в день держим в уме, руководствуясь ей как метафорой. Это же касается и библейских историй, изобилующих жизненными уроками.

Священные книги, такие как Библия или Коран, обладают этой способностью гораздо в большей степени. Библейские пророки повально делают то, на что каждый из нас программируется ради себя и своих родных и ближних. Пророки предсказывали, что случится с каждым членом племени, если они продолжат вести себя так же, как сейчас, и в результате поведение последних менялось. Так появились современные пророки, предсказывающие скорое наступление конца света. Кажется, они чувствуют, что постигли некую закономерность, не доступную для всеобщего понимания, действующую во вселенной и ведущую ее по нежеланному и губительному пути. Впрочем, чаще всего они имеют в виду не «вселенную», а «мой мир и близлежащие к нему». До сих пор они ошибались. Но, окажись они правы, мы бы не смогли написать об этом – это еще одна антропная проблема, хоть и не особо существенная, поскольку ошибаются они довольно часто. Они предсказывают, что случится, если «это будет продолжаться», но пока складывается все более сильное впечатление, что «это» уже не продолжается, потому что его сменило неожиданно новое «это».

Все мы считаем, что практика поможет нам стать лучшими пророками. Все мы считаем, что нам известно, как добавить к нашему опыту «непройденный путь». Затем мы изобретаем машину времени – по крайней мере воображаем об этом. Все мы хотим вернуться назад, к началу спора с начальником, и на этот раз сделать все как надо. Мы хотим распутать цепь причинно-следственных связей, ведущих к скучным крайним людям. Мы хотим исключить дурные последствия влияния эльфов, но сохранить хорошие. Мы хотим поиграть со вселенными, чтобы выбрать ту, которая нам по душе.

Однако монотеистические религии даже при своем акценте на пророчествах испытывают серьезные трудности в вопросах множественности будущего. Они не только упростили свою теологию до единого бога, но и утверждают, что существует лишь один «верный путь к раю». Священники указывают людям, как те должны себя вести, и являют собой пример для подражания – по крайней мере до тех пор, пока религия не кажется устаревшей. Наставляя, как попасть в рай, они говорят: не прелюбодействуй, не убивай, не забывай платить десятину церкви и не сбивай цены индульгенции у других священников. Затем райские врата начинают сужаться все сильнее, пока в них не смогут проходить лишь блаженные и святые, не тратящие времени на чистилище.

Другие религии, особенно это касается радикальных течений в исламе, обещают место в раю как награду за мученическую смерть. Эти идеи гораздо сильнее напоминают варварское, а не племенное представление о будущем: рай, вроде Вальхаллы для викингов, должен быть полон наград для героев – от бесконечного числа женщин до изобилия еды с напитками и героических игрищ. Хотя в отличие от чисто варварских легенд викингов в нынешних религиях есть место для веры в судьбу, неизбежность и неотвратимость воли бога. Это еще один способ власти принудить к покорности: обещание высшей награды – весьма убедительная история.

Варвары, для которых важнейшими понятиями были честь, слава, сила, любовь, достоинство и храбрость, высоко ценили отрицание власти и шлифование событий под собственные желания. Среди их богов и героев встречаются такие непокорные и непредсказуемые персонажи, как Лемминкяйнен и Пэк.

Варварские сказки, как и саги, восхваляют героев. Они показывают, как удача зависит от определенных свойств, особенно от чистого сердца, не ищущего скорой и высокой награды. Эта чистота часто подвергается проверке – от оказания помощи слепому нищему калеке, который оказывается переодетым богом, до необходимости излечить и накормить несчастное животное, которое потом приходит на помощь в самый нужный момент.

Героями многих из этих историй являются сверхъестественные (необычные, магические и не поддающиеся объяснению) «люди» – феи (в том числе королевы фей и феи-крестные), воплощения богов, демонов и джиннов. Люди, особенно герои или те, кто стремится стать героем (такие как Зигфрид, хотя это относится и к Аладдину), подчиняют себе этих сверхъестественных существ с помощью магических колец, поименованных мечей, заклинаний или просто своего благородства. Все это влияет на их судьбы, и удача оказывается на их стороне. Они побеждают в битвах, имея на то лишь мизерные шансы, восходят на высокие пики и убивают бессмертных драконов и чудовищ. Племенным жителям такие истории и не снились. По их мнению, удача сопутствует тем, кто лучше подготовлен к бою.

Человек бесконечно изобретателен, у нас даже есть истории, в которых самым выдающимся героям есть кого противопоставить – сидхи, семифутовые эльфы из ирландского фольклора, а также романа «Дамы и Господа», дьявол, выкупающий души и не отпускающий их даже после покаяния, великий визирь и враги Джеймса Бонда.

Для нашей дискуссии об историях наиболее интересны характеры этих антигероев. Однако у них нет характеров. Эльфы – это высший народ, но их жизни не находятся в их власти: они просто изображаются прямо противоположными тем, какими их хотели бы видеть люди, особенно герои. Нас не интересуют людские качества канонических врагов Джеймса Бонда: все они либо бессмысленно жестоки, либо жаждут власти, не неся ответственность за свои действия и не признавая границ. Они ничтожны, лишены творческой фантазии и ничему не учатся. Иначе кто-нибудь застрелил бы Джеймса Бонда из простого револьвера много лет назад, если бы знал, что случилось с остальными, кто положился на лазерные лучи и циркулярные пилы. Но прежде всего этот кто-то снял бы с руки Бонда часы.

Ринсвинд назвал бы эльфов «крайними феями», ведь они тоже не рассказывают друг другу историй или, точнее, рассказывают одну и ту же старую историю.

Вполне естественно полагать, что в основе историй лежит язык, а причинно-следственные связи устроены иным образом. Грегори Бейтсон в своей книге «Разум и природа» посвятил несколько глав языкам и тому, что мы привыкли о них думать. Однако он допустил красивую ошибку в самом начале. Он начал с рассмотрения «внешней» стороны языка по аналогии с химией. Он писал, что слова – это языковые атомы, фразы и предложения – молекулы, или соединения атомов, глаголы – реактивные атомы, связывающие существительные между собой, и далее в том же духе. Он рассуждает об абзацах, главах, книгах… и художественной литературе, которую весьма убедительно нарекает венцом человеческого языка.

Бейтсон демонстрирует нам сценарий, в котором публика наблюдает за убийством на сцене, но никто не бежит звонить в полицию. Затем меняет форму повествования и прямо обращается к читателю. Он пишет, что, почувствовав себя довольным вступительной главой о языке, решил вознаградить себя походом в Вашингтонский зоопарк. Чуть ли не в первой клетке у ворот находились две обезьяны, которые, играясь, боролись, и пока он за ними наблюдал, вся стройная система, которую он расписал, разошлась по швам. У обезьян не было ни глаголов, ни существительных, ни абзацев. Но они свободно понимали истории.

О чем это нам говорит? Не только то, что мы можем переписать у себя в голове сцену с начальником. И даже не только то, что мы можем пойти к нему и обсудить произошедшее. Наш важнейший вывод заключается в том, что различие между историей и реальностью лежит в основании языка, а не в его вершине. Глаголы и существительные – лишь наиболее возвышенные из его понятий, а не изначальный сырой материал. Мы не усваиваем истории посредством языка – мы усваиваем язык посредством историй.

Глава 15

Штанина времени

Душной ночью магия передвигалась бесшумной поступью.

Одна сторона горизонта окрасилась красным от заходящего солнца. Мир вращался вокруг центральной звезды. Эльфы этого не знали, а если бы и знали, едва ли это их волновало бы. Их никогда не волновали подобные вещи. Во многих странных уголках Вселенной существовала жизнь, но эльфам и это не было интересно.

В этом мире возникло много форм жизни, но ни одну из них до настоящего времени эльфы не считали достаточно сильной. Но в этот раз…

У них тоже была сталь. Эльфы ненавидели сталь. Но в этот раз игра стоила свеч. В этот раз…

Один из них подал знак. Добыча уже была совсем рядом. Наконец ее заметили – та кучковалась у деревьев вокруг поляны, напоминая темные шары на фоне заката.

Эльфы собирались вместе. А затем они начали петь, причем так странно, что звуки попадали напрямую в мозг, минуя уши.

– Уфффффф! – вырвалось у аркканцлера Чудакулли, когда тяжелое тело приземлилось ему на спину, прижало ко рту ладонь и попыталось оттащить в длинную, влажную траву.

– Слушай меня внимательно! – шикнул голос ему в ухо. – Когда ты был маленьким, у тебя был одноглазый кролик по имени мистер Большой челнок. На твой шестой день рождения брат стукнул тебя по голове моделью лодки. А когда тебе исполнилось двенадцать… тебе о чем-нибудь говорит фраза «веселая шлюпка»?

– Уммфф!

– Прекрасно. Так вот, я – это ты. Мы совершили одну временную штуку, о которых все время говорит мистер Тупс. Сейчас я уберу руку, и мы вместе тихонько уберемся отсюда, чтобы эльфы нас не заметили. Понял?

– Умм.

– Молодец.

Где-то в кустах декан секретничал сам с собой:

– Под потайной доской в полу в твоем кабинете…

Думминг в это время шептал:

– Я уверен, мы оба понимаем, что этого не должно быть…

Единственным волшебником, не беспокоившимся о всяких секретах, был Ринсвинд, который просто хлопнул себя по плечу и ничуть не удивился встрече с самим собой. За свою жизнь он повидал немало такого, что было гораздо удивительнее, чем его собственный двойник.

– А, это ты, – произнес он.

– Боюсь, что так, – хмуро ответил он.

– Это ты только что появлялся, чтобы сказать мне задержать дыхание?

– Э-э… Возможно, но мне кажется, я заменил себя другим собой.

– А-а. Думминг Тупс опять говорит о квантах?

– Да, угадал.

– Опять там что-то напутали?

– Вроде того. Оказалось, что останавливать эльфов не надо было.

– Неудивительно. А мы оба выживем? А то в кабинете будет тесновато из-за всего этого угля…

– Думминг Тупс говорит, в итоге мы будем помнить все из-за остаточного квантового разрыва, но вроде как станем одним человеком.

– А с большими зубами или острыми лезвиями там не фигурировали?

– Пока нет.

– В целом, могло быть и хуже.

Волшебники парами собрались настолько бесшумно, насколько могли. Все, кроме Чудакулли, который, похоже, был рад собственной компании, старались не смотреть на своих двойников. Находиться рядом с человеком, который знает о тебе все, пусть даже этот человек ты сам, было несколько неловко.

В нескольких футах от них внезапно на траве возник бледный круг.

– Наш транспорт прибыл, джентльмены, – произнес Думминг.

Один из деканов, находившийся от другого декана на приличном расстоянии, поднял руку.

– А что случится с теми из нас, кто останется? – спросил он.

– Это неважно, – сказал Думминг Тупс. – Они исчезнут в тот же момент, что и мы, и те из нас, кто останется в… э-э… штанине времени, сохранят воспоминания обоих из нас. Я считаю, что в этом нет ничего страшного, не так ли?

– Да, – сказал Думминг Тупс. – Весьма неплохое заключение как для простого обывателя. Ну что, джентльмены, мы готовы? По одному из каждого, встаньте в круг, пожалуйста.

Лишь Ринсвинды остались на месте: они знали, что сейчас произойдет.

– Жалкое зрелище, не правда ли? – произнес один из них, наблюдая за дракой.

Обоим деканам удалось выбить друг друга из круга с одного удара.

– Особенно тот хук слева, которым один Тупс уложил другого, – заметил второй Ринсвинд. – Непривычный прием для человека с его образованием.

– Вижу, это не придает тебе уверенности. Бросим монету?

– Да, почему бы и нет?

Так и сделали.

– Все честно, – сказал победитель. – Было приятно себя повидать.

Он осторожно прошел меж кряхтящих тел, мимо последней парочки борющихся волшебников, сел в центре светового круга и натянул шляпу на голову как можно сильнее.

Через секунду он на миг превратился в шестимерный узел, а потом развязался обратно на деревянном полу в библиотеке.

– А это было довольно болезненно, – пробормотал он и осмотрелся.

Библиотекарь сидел на своем табурете. Волшебники стояли вокруг Ринсвинда с удивленными взглядами, некоторые выглядели слегка помятыми.

Доктор Ди с тревогой наблюдал за ними.

– О, боже, я вижу, не сработало, – вздохнув, проговорил он. – У меня это никогда не получалось. Я прикажу слугам принести еды.

Когда он ушел, волшебники переглянулись.

– Так мы уходили или нет? – спросил профессор современного руносложения.

– Да, и вернулись в тот же самый момент, – ответил Думминг и потер подбородок.

– Я помню все, – сказал аркканцлер. – Удивительно! Я был и тем, кто остался, и тем, кто…

– Давайте не будем об этом, а? – оборвал его декан, отряхивая мантию.

Раздался приглушенный голос, который явно хотел, чтобы его услышали. Библиотекарь разжал руку.

– Прошу внимания. Прошу внимания, – сказал Гекс.

Думминг взял сферу.

– Мы слушаем.

– Эльфы идут сюда.

– Что, сюда? При дневном свете? – изумился Чудакулли. – В нашем мире, черт возьми? Когда мы здесь? Вот нахалы!

Ринсвинд выглянул в окно, выходившее на сторону, где находилась дорога к дому.

– Мне кажется или здесь похолодало? – спросил декан.

Подъехал экипаж с парой лакеев, трусивших рядом пешком. По меркам этого города он был роскошным. Лошадей украшал плюмаж, а все остальное было выдержано в серебряных и черных тонах.

– Нет, не кажется, – ответил Ринсвинд, отдаляясь от окна.

У парадного входа послышался шум. Волшебники услышали приглушенный голос Ди, а затем скрип на лестничном марше.

– Собратья, – произнес он, распахивая дверь. – Похоже, к вам посетитель, – он нервно улыбнулся. – Это дама…

Глава 16

Свобода неволи

Крупнейший источник опасности для любого организма – что это? Хищники? Стихийные бедствия? Представители своего вида, то есть самые прямые конкуренты? Братья и сестры, с которыми приходится соперничать даже в пределах одной семьи или одного гнезда? Нет.

Главная опасность – это будущее.

Если вы дожили до настоящего момента, то ваше прошлое и настоящее не представляет опасности – или, по крайней мере, новой опасности. Когда вы сломали ногу и та долго заживала, вы были уязвимы для львов, но нападут они на вас только в будущем, если вообще нападут. Вы не в силах сделать что-либо, чтобы изменить прошлое – если вы не волшебник, – но можете кое-что предпринять, чтобы изменить будущее. И вообще, все ваши поступки меняют ваше будущее, в том смысле что расплывчатое пространство будущих возможностей кристаллизуется лишь в одно будущее, которое наступает в данный момент. И даже если же вы волшебник, способный переноситься в прошлое и изменять его, вам все равно придется задуматься о том, как ряд возможностей будет выкристаллизовываться в одно-единственное будущее. Вы идете к своему личному будущему по своей личной временной линии, но если взглянуть на нее с ракурса общепринятой истории, она покажется весьма зигзагообразной.

Все мы убеждены, что являемся созданиями, живущими во времени – а не только в непрерывно меняющемся настоящем. Поэтому мы так восхищаемся историями о путешествиях во времени. А также историями о будущем. Мы придумали хитрые способы предсказания будущего и оказались во власти таких глубинных понятий, как судьба и свобода воли, связанных с нашим местом во времени и умением (или неумением) изменять будущее. Однако мы относимся к будущему неоднозначно. В большинстве случаев мы считаем, что оно предопределено как правило факторами, находящимися вне нашей власти. С другой стороны, как его можно предсказать? Большинство научных теорий о вселенной детерминистичны, и их законы приводят лишь к одному будущему.

Безусловно, в квантовой механике существуют неизбежные элементы случайности (по крайней мере, согласно общепринятому мнению, которого придерживается подавляющее большинство физиков), но квантовая неопределенность растворяется и «декогерирует», как только мы перемещаемся из микромира в макромир, поэтому на уровне человека практически все происходящее предопределено с позиции физики. Впрочем, это не означает, что нам известно наше будущее. Мы уже знаем, что две особенности действия законов природы – хаос и комплицитность – подразумевают фактическую предсказуемость детерминированных систем. Мы обладаем свободой воли и можем делать выбор. Мы сами выбираем, когда нам вставать с постели, что есть на завтрак, включать ли радио и слушать ли новости.

Но мы сомневаемся, что такой же свободой выбора обладают животные. Делают ли выбор кошки и собаки? Или они просто реагируют на врожденные и неизменные «импульсы»? Говоря о более простых организмах, например амебах, нам трудно вообразить, будто они выбирают между альтернативами. С другой стороны, при наблюдении за ними в микроскоп у нас возникает твердое убеждение, будто они знают, что делают. Мы были бы рады думать, что это убеждение – лишь иллюзия, просто нелепый антропоморфизм, готовый наделить человеческими качествами эту крошечную биохимическую массу, что, конечно же, они детерминированно реагируют на окружающие ее химические градиенты. Но ее действия не кажутся нам детерминистичными ввиду вышеупомянутых хаоса и комплицитности. И когда мы принимаем выбор, нам, наоборот, решительно кажется, что, даже выбрав другой вариант, мы бы ничего не изменили. А в таком случае это нельзя было бы назвать выбором.

Поэтому мы представляем себя свободными агентами, совершающими выбор за выбором на фоне сложного и хаотического мира. Мы понимаем, что любая угроза нашему существованию – как и то, к чему мы стремимся, – лежит в будущем, и каждый свободный выбор, совершаемый нами в настоящем, влияет на то, чем это будущее для нас обернется. Если бы мы только могли подсматривать в будущее, это помогло бы нам принимать верный выбор, приводящий к такому будущему, к которому стремимся мы сами, а не львы, охотящиеся на нас. Интеллект позволяет нам строить в уме модели будущего, преимущественно экстраполирующие опыт, полученный в прошлом. Экстеллект собирает эти модели и спаивает их в религиозные пророчества, научные законы, идеологии, социальные императивы… Мы все – привязанные ко времени животные, каждое действие которого диктуется не только прошлым и настоящим, но и нашими представлениями о будущем. Мы знаем, что не можем достаточно точно предсказывать будущее, но считаем, что предсказание, которое сбывается хоть иногда, – уже лучше, чем ничего. Поэтому мы рассказываем себе и друг другу истории о будущем и живем этими историями.

Они составляют часть нашего экстеллекта и перекликаются с другими его элементами, например наукой и религией. Вместе они создают сильную эмоциональную привязанность к системе верований или технологиям, которые способны привести нас к этому неопределенному будущему. Или просто твердят о нем и могут убедить нас в том, что оно наступит, даже если это неправда. Особым уважением во многих религиях пользуются пророки, люди столь мудрые или столь приближенные к богам, что ведают о будущем. Священники добиваются уважения, предсказывая затмения и смену времен года. Ученые добиваются меньшего уважения, предсказывая движение планет и (с меньшим успехом) погоду на завтра. Кто бы ни управлял будущим, он управляет человеческой судьбой.

Судьба. Весьма странное понятие для существа, которое верит в свободу воли. Если вы считаете, что способны управлять будущим, то будущее не может быть для вас предопределено. А если оно не предопределено, значит, никакой судьбы не существует. Если только будущее не сводится к одному и тому же итогу, не зависящему от ваших действий. Этой теме посвящено множество историй, и самая известная из них – это роман «Свидание в Самарре» (спародированный в «Цвете волшебства»), в котором попытки избежать Смерти приводят героя туда, где та его ждет.

Мы сами рады своим противоречивым представлениям о будущем. Это не так уж удивительно, ведь мы далеко не самые логичные существа. В локальных ситуациях мы склонны прибегать к логике, ограниченной узкими рамками, но только если это нам на руку. Однако в глобальных масштабах поступаем нелогично, сталкивая свои заветные желания друг с другом и пытаясь найти в них несоответствия. Когда дело касается будущего, мы противоречивы как никогда.

Парадоксально, но факт: при племенном строе свобода воли нужна меньше всего. В обществе, следующем правилу «что не обязательно, то запрещено», для свободной воли просто нет места. С одной стороны, такое существование весьма безопасно, но с другой – если ваши грехи станут достоянием общественности, наказания и вознаграждения будут такими же обязательными, как и все остальное. Вы несете личную ответственность лишь за подчинение правилам.

Истории о будущем здесь еще можно рассказывать, но выбор в них строго ограничен. «Пойти ли мне сегодня на ритуальный ужин, но вернуться пораньше, чтобы читать вечерние молитвы, или остаться на общую молитву вместе со всеми?» И даже в племени находится достаточно места для обмана – ведь все же мы люди. «Хотя… если я вернусь пораньше, то успею заскочить в шатер Фатимы, и мои жены не узнают…»

Даже в племенном обществе существует возможность для множества грехов, и выживают здесь лишь те, кто обладает достаточной гибкостью. Скажем, если вы ели в священный день, забыв о нем или думали, что этот день будет только завтра или враг ввел вас в заблуждение (или заставил вас так думать, наложив заклятие), а кто-то это заметил, – то в таких случаях умелая защита смягчит ваше наказание.

Наиболее естественный и притягательный вариант защиты – это всегда сваливать вину на других, ведь мысль о том, что вы сами навлекли на себя наказание, невыносима. Если не получается придумать материального мотива, чтобы обвинить другого, обвините его в том, что он проклял вас. Обвините Фатиму в том, что она привлекательна и желанна. Обвините врага в том, что он вам наврал. «Удача» – это не то понятие, которое характерно для племенного общества, ведь Аллах всезнающ, а Иегова всеведущ, поэтому совершенно естественно фаталистично принимать все, что они выставляют на вашем пути[55]. Если вам суждено попасть в рай, так тому и быть; если вам уготовано судьбой вечно гореть в огне – значит, такова воля Господа и вам придется ей подчиниться. Будучи рядовым членом племени, максимум, что в ваших силах, – это узнать, что вам предначертано.

Возможно, вы и впрямь не так уж хотите это знать, но обезьянье любопытство берет верх над страхом – к тому же написанного все равно не изменить, зато вдруг оно окажется для вас приятным. И вы идете в лес к старухе, которая умеет гадать по чайным листьям или (в наше время) к иридологу/медиуму-спиритуалисту. Все эти сомнительные способы предсказания будущего объединены одним весьма показательным свойством: они толкуют «малое и случайное» как «большое и важное».

Один римский генерал перед битвой разбрасывал на земле бараньи кишки, чтобы в «малом и случайном» увидеть отражение грядущего сражения, то есть «большого и важного». Таким же образом чайные листья и линии на ладонях, несмотря на то что «малы и случайны», «должны» содержать шифр вашего будущего. Магия здесь заключается в невыраженном сходстве, в которое мы все на определенном уровне верим, потому что постоянно им пользуемся. Истории, которые мы сочиняем у себя в уме, «малы и случайны», но они действительно отражают «большие и важные» вещи, которые с нами происходят. Краткий словарь оккультных терминов содержит 93 способа гаданий – от аэромантии (гадания по форме облаков) до ксиломантии (гадания по форме лозы). Все, кроме четырех, основаны на «малом и случайном», предсказывающем «большое и важное»; в них используются соль, ячмень, ветер, воск, свинец, луковицы (это называется «кромниомантией»), смех, кровь, рыбные внутренности, пламя, жемчуг и мышиный писк («миомантия»). К четырем другим относятся контакты с духами, вызывание демонов и обращение к богам.

Наивным жителям племен кажется, что другим людям известны коротенькие истории, влияющие на их жизни, вроде «Ваша судьба записана у вас на руке» или «Я общаюсь со всезнающими мертвыми». Так способные к этому люди могут, немного все приукрасив, убедить вас в том, что им известно ваше будущее и что они могут поведать длинные истории, по которым вы сможете его растолковать.

Но наибольший парадокс заключается в нашем отношении к личной свободе воли. Мы хотим знать, каким будет наше будущее, чтобы сделать свободный выбор, который защитит нас от него. То есть считаем, что будущее всего того, что нас окружает, предопределено – иначе откуда цыганка (медиум, мертвец) может знать, каким оно будет. Тем не менее мы думаем, что наше собственное будущее зависит от свободного выбора. Свобода воли позволяет нам искать ответа у цыганки, которая, однако, уверяет нас в том, что никакого выбора нет – хотя бы потому, что линия жизни показывает, когда мы умрем. Таким образом наши действия выдают глубокую веру в то, что законы вселенной распространяются на всё и вся, кроме нас самих.

Величайшим промыслом, который обманывает наши убеждения и неопределенности, касающиеся свободы воли, в этой могущественной и зачастую жесткой вселенной, является астрология. Известно, что астрологи пользовались авторитетом еще со времен Древнего Египта, со времен Парацельса и Ди, со времен древнейших мудростей всех сортов, включая Веды и прочую литературу Востока. А теперь давайте рассмотрим ее популярность сквозь призму рассказия.

Астрологи имеют множество последователей, им удалось ухватиться одновременно и за племенные, и за варварские истории. Для цивилизованного мира у них имеются антинаучные истории, способные привлечь и племенную, и варварскую стороны нашей глупости. Они и правда верят, что будущее каждого из нас зависит от времени нашего рождения[56]. И даже рассчитывает его с точностью до секунды.

Они придают большое значение тому, на фоне каких созвездий (знаков Зодиака) нам видны планеты Солнечной системы. С момента, когда мы переходим от внутриутробной жизни в руки акушера, наши жизни становятся предопределены звездными силами. Это странное убеждение поддерживает столько людей, начинающих чтение ежедневных газет со страницы гороскопов, что нам придется поискать другие объяснения в рамках нашей «истории». Какая история о будущем подразумевает, что наши жизни зависят от положения звезд? А не, скажем, от медицинских работников, которые в момент нашего рождения, вероятно, оказывали на нас большее гравитационное воздействие[57], чем Юпитер?

Нет, звезды, бесспорно, непостижимы и могущественны. Они парят высоко над нами. По крайней мере, так было, когда мы, будучи пастухами, наблюдали за небом ночи напролет, хотя даже сегодня большинство цивилизованных людей не знает, почему луна меняет свою форму, не говоря уже о том, как найти Полярную звезду. Ну хорошо, вы знаете, и это не удивительно. Но другие не знают и считают, что в этом нет необходимости.

Они смутно помнят некоторые созвездия – особенно Большой ковш, или Большую Медведицу, – но не знают, что на самом деле эти звезды расположены далеко друг от друга, просто с Земли кажется, будто они образуют определенную фигуру, причем это длится лишь в течение весьма незначительного по астрономическим меркам времени. Большинство людей не интересуются астрономией, но почему тогда звезды столь глубоко вовлечены в самые захватывающие истории? Может быть, причиной этому являются сказки для детей, где небесная сфера задает простой анимистический контекст, в котором Солнцу и Луне отводятся ведущие роли? Нам это представляется неубедительным. Или это оттого, что сила звезд проникла в нашу культуру давным-давно, когда ночное небо отовсюду казалось ясным, а потом в ней осела. А может, это из-за жаргона торговцев гороскопами, которые говорят на языке цыганок-гадалок, чтобы придать определенности самым неясным пророчествам. Мы ведь никогда не слышали, чтобы кто-нибудь, отложив газетный гороскоп, провозглашал: «Ну вот, опять ошиблись, больше никогда не буду этого читать!»

Теми же картами играют и остальные – от пирамидологов и сторонников теории древних космонавтов до фантазеров, кричащих, что нас спасут летающие тарелки, и розенкрейцеров. Фанаты НЛО и фотографы лох-несского чудовища представляют гораздо меньшую опасность. Мы же сделаем акцент на пророках – тех, кто, подобно толкователям предсказаний Нострадамуса, верят в то, что все случайности складываются в великую картину человеческого будущего и что мы находимся во власти судьбы.

При племенном строе ощущение свободной воли считается иллюзией, так как считается, что бог и без того знает, какое будущее нас ждет. Все вершит Кисмет (от турецкого «кисмет» и арабского «кисма»). Более того, от ваших достижений в этой жизни зависит, кем вы станете в следующей, когда космическое колесо провернется в очередной раз, – букашкой или королем. И этот ловкий прием дает столь же сильную власть над людьми, что и деньги. На практике от вас тут ничего не зависит, но есть шанс найти в своем внутреннем мире убежище от неурядиц извне, чтобы избежать букашкиной жизни в следующей инкарнации.

Этот откровенный побег зависит от нашей способности сочинять истории о будущем. В таком случае наше будущее делится надвое: душа, управляемая нами, уходит в одном направлении, неподвластная другим силам, а тело открыто отдается рабству, голоду и мучениям. Сотни миллионов нашли утешение в этом управлении своим будущим, следуя истории своих духовных Я и не внимая боли Я материальных.

В буддистской литературе и практике существует состояние, близкое к этой трансцендентности. Для тех, кто верит в судьбу или понятие, близкое к карме, мудрость может заключаться лишь в предвидении будущего, готовности духовного Я принимать то, что грядет, и обучении других таким же вещам. Согласно некоторым авторитетным источникам, вы можете найти карту материальных событий, но избежать судьбы, противясь ей, вам не удастся. Единственный путь состоит в том, чтобы вести порядочную духовную жизнь, руководствуясь прежними историями успеха наших предшественников, особенно Будды, и тешить себя надеждой покинуть в итоге колесо жизни, чтобы стать духовной сущностью, разорвав все связи с материальным миром.

Этот нирванический рай предназначен не для тех, кто так наслаждается своим путешествием по материальному миру, что не сможет сойти с автобуса. А парадоксальная природа всех без исключения пророческих предсказаний порождает тревогу. Детерминированная Земля никак не соответствует нынешним представлениям о том, как должны выглядеть планеты, и в большинстве современных искаженных религий нет места для имманентного бога, который правит каждую жизнь и все, что ее касается, чтобы та нашла свою судьбу. Религии, в которых место для него есть, сталкиваются с серьезной проблемой современных технологий, в основе которых лежат научные модели вселенной, а не джинны или прихоти бога или нескольких божеств. Хотя нас, как и Фредерика Брауна, может забавлять то, как джинны, вырабатывающие электроэнергию и излучающие радиоволны, устраивают забастовку, а джинны паровых двигателей ее поддерживают. Мы радуемся этой анимистической фантазии, представляющей собой иллюстрацию закона Мерфи в стиле диснеевских мультфильмов, но не воспринимаем ее как настоящую причинно-следственную связь.

Пролить свет на эту путаницу удалось Джозефу Нидэму. Во вступлении к своей поистине колоссальной «Истории китайской науки» он указал, что в Китае наука не получила значительного развития потому, что там никогда не поддерживался монотеизм. Если следовать политеистическим философским направлениям, то бессмысленно искать единственное объяснение, скажем, грозы – в итоге получится крайне условный ответ, касающийся целого ряда любовных приключений богов, причем разгадка происхождения молнии может балансировать на грани приличия[58].

Тем не менее монотеисты (под которыми мы имеем в виду таких людей, как Авраам, к которому мы еще вернемся) считают, что, создавая вселенную, Бог придерживался последовательной системы идей и причинно-следственных связей. Единой системы идей. Если вы думаете, что ваш единственный Бог был последовательным, то стоит поинтересоваться, как все эти причинно-следственные связи соотносятся друг с другом? Например, «потемневшие облака и дождь имеют отношение к молнии, когда…» и так далее. Монотеист хоть и не очень точно, но способен предсказать погоду. Политеисту же потребуется теопсихолог и полные сведения о том, что замышляют боги в данный момент. Ему необходимо знать, начнется ли грозовой ливень из-за перебранки между двумя богами или нет. Таким образом, научная казуальность совместима с казуальностью Бога, но не богов.

Более того, монотеистам свойственна врожденная нетерпимость. Убежденность в существовании единой истины, единой дороги к единому Богу противопоставляет каждую монотеистическую религию всем остальным. У них нет возможности для маневра, они не могут не замечать очевидные ошибки людей, верящих в какого-нибудь другого бога. Так монотеизм заложил фундамент для инквизиции и жесткого курса церкви, которого последователи христианства придерживались много веков – от крестовых походов до африканских и полинезийских миссионеров. Девиз «У меня есть история, и лишь она правдива» характерен для многих культов, и каждый из них нетерпим к иному мнению.

Конечно, разные веры уживаются друг с другом. Но причиной тому становятся их общие беды – наука, материальное развитие и более качественное образование. Это происходит благодаря тем мудрым людям из числа их представителей, которые признают единство человечества. Там, где мудрых людей слишком мало, получается Северная Ирландия. И то если повезет.

Если будущее податливо, а не предопределено и мы способны хоть и плохо, но предвидеть эффект от нашего поведения в настоящем, то предсказательство может стать равносильным самоубийству. И не исключено, что именно поэтому будущее и стоит предсказывать.

Большинство библейских пророков, как и многие современные фантасты, предостерегают нас от того, что может случиться, если мы будем вести себя так же, как сейчас. Таким образом, их правота подтверждается, когда пророчество оказывается ложным, потому что люди внимают им и меняют свое поведение. Их можно понять; даже если пророчество не сбылось, мы все видим, что оно могло сбыться, и получаем лучшее представление о фазовом пространстве, в котором заключено будущее нашей культуры.

А как быть с цыганкой, которая говорит, что в вашей жизни появится высокий брюнет, тем самым заставив вас иначе воспринимать всех высоких брюнетов, встречающихся у вас на пути? (Конечно, при условии, что высокие брюнеты вам интересны – это уже вам решать.) Это может быть самосбывающимся пророчеством, противоположным истории библейских пророков. Это история, свершение которой желанно слушателю, – история, которую он хочет воплотить в жизнь.

Говорят, существует всего семь основных сюжетов, а значит, наши умы, очевидно, не так сильно отличаются друг от друга, как нам кажется. Поэтому фазовое пространство человеческого опыта, по которому лавирует астролог, составляющий гороскопы для газеты, или предсказатель будущего, гораздо меньше, чем мы думали. Это объясняет, почему предсказания кажутся так глубоко проникновенными такому большому количеству людей.

Но когда будущее предсказывают астрономы и оказываются правы, на людей это производит удивительно слабое впечатление. То, что они из раза в раз точно предсказывают затмения, кажется менее значимым, чем то, что астрологи время от времени оказываются недалеки от правды. Помните проблему 2000 года, пророчившую, что как только наступит 2000 год, попадают самолеты и перестанут работать тостеры? Были потрачены миллиарды долларов на ее предотвращение – но ничего не случилось. Так что же, все зря? Отнюдь. Ничего не случилось потому, что люди приняли меры предосторожности. В противном случае цена была бы гораздо выше. Это как в библейском пророчестве: «Если это будет продолжаться…» И глядите, люди-то прислушались.

Эта рекурсивная зависимость пророчества от реакции на нее, в отличие от большинства вещей, о которых мы говорим, влияет и на складность нашего выдуманного маленького будущего, историй, которые мы рассказываем самим себе. В них мы индивидуальны. Неудивительно, что когда кто-то – скажем, астролог или Нострадамус – тыкает пальцем в это воображаемое место, в котором мы живем, и добавляет туда элементы своих историй, нам хочется ему верить. Его истории интереснее наших. Спускаясь в метро, чтобы добраться до работы, мы бы не стали думать: «Интересно, встретится ли мне сегодня высокий брюнет?» Но как только эта мысль приходит нам в голову, мы улыбаемся каждому брюнету, пусть даже и невысокому. И так наши жизни меняются (а если вы мужчина и все равно улыбаетесь брюнетам, ваша жизнь терпит куда более глубокие перемены), как и истории, которые мы представляем своим будущим.

Наша предсказуемая реакция на то, что подбрасывает нам вселенная, ставит под сомнение нашу в иных случаях непоколебимую веру в то, что мы сами решаем, как поступать. Действительно ли наша воля свободна? Или мы подобно амебам перемещаемся туда-сюда, приводимые в движение под действием динамики фазового пространства, незаметной со стороны?

В «Вымыслах реальности» есть глава, которая называется «Мы хотели написать главу о свободе воли, но потом решили этого не делать, и вот что у нас вышло». Там мы рассмотрели такой вопрос: можно ли судить человека за его действия в мире, где нет естественной свободы воли? И заключили, что в таком мире не стояло бы данного выбора: человек был бы осужден в любом случае, потому что он не имел бы возможности не быть осужденным.

Не станем углубляться в детали, но хотелось бы выделить основную идею этой дискуссии. Мы начали с замечания о том, что не существует ни одного достоверного научного способа определить свободу воли. Нельзя заново запустить точно такую же вселенную, чтобы посмотреть, можно ли во второй раз принять альтернативный выбор. Более того, в законах физики, очевидно, нет места для естественной свободы воли. Квантовая неопределенность, за которую многие философы и ученые ухватились так же рьяно, как за всеобъемлющее понятие «сознания», это вовсе не то, что нужно: случайная непредсказуемость и выбор между очевидными альтернативами – не одно и то же.

Известные законы физики могут разными способами создавать иллюзию свободы воли, например, с возникновением хаоса или эмерджентности, но нельзя создать систему, которая сумела бы принимать неодинаковые решения, даже при том, что каждая частица вселенной, включая те, из которых состоит эта система, в обоих случаях находится в одинаковом состоянии.

Добавьте к этому еще один любопытный аспект социального поведения человека: несмотря на то, что мы чувствуем свободу воли, мы ведем себя так, будто у других ее нет. Когда кто-то совершает нехарактерное для себя действие, мы не говорим: «О, Фред проявил свободу воли. Он стал гораздо счастливее после того, как улыбнулся тому высокому брюнету». Мы говорим: «Чего это Фреда бес попутал?» И только узнав причину его поступка, объясняющую, что свобода воли тут ни при чем (например, он был пьян или сделал это на спор), – мы успокаиваемся.

Все это указывает на то, что наши умы действительно не выбирают – они судят. Эти суждения проливают свет не на наш выбор, а на склад ума, которым мы обладаем. «Сам бы я никогда не догадался», – говорим мы и чувствуем, будто узнали кое-что, что может пригодиться, когда будем иметь дело с этим человеком в будущем.

А как же быть с тем сильным чувством, которое мы испытываем, принимая выбор? Мы его не принимаем, но нам кажется, будто принимаем, так же как яркие серые квалиа визуальной системы на самом деле не сам слон, а лишь его художественный образ, существующий у нас в голове. «Выбор» – это то, что мы чувствуем внутри, когда составляем суждение между альтернативами. Свобода вообще не свойственна человеку – это просто квалиа суждений.

Глава 17

Свобода информации

Люди верили, что эльфы могли принимать любой вид, какой хотели, но это, сказать по правде, не так. Они всегда имели один и тот же вид (довольно серый и унылый, с большими глазами, как у галаго, лишенных очарования), но для них не составляло труда сделать так, чтобы другие воспринимали их иначе.

Королева в этот момент выглядела светской дамой своего времени, вся в черных кружевах и сверкающая бриллиантами. Лишь прикрыв один глаз рукой и предельно сконцентрировавшись, тренированный волшебник может смутно различить истинную сущность эльфа, и даже тогда его глаз будет невыносимо слезиться.

Тем не менее волшебники встали, когда она вошла в комнату. Все-таки правила этикета никто не отменял.

– Добро пожаловать в мой мир, джентльмены, – произнесла королева, присаживаясь. За ее спиной двое стражей приняли стойку по обе стороны двери.

– Наш! – огрызнулся декан. – Это наш мир!

– Желаете поспорить? – с вызовом отреагировала королева. – Вы, может, и создали его, но сейчас он наш.

– Вам, надеюсь, известно, что мы вооружены, – заметил Чудакулли. – Кстати, не желаете ли чая? Без чая можно и дров наломать.

– Вряд ли он вам поможет. Нет, спасибо, – ответила королева. – Прошу заметить, мои стражи принадлежат роду людей. Как и хозяин этого дома. Похоже, декан рассержен. Вы хотите здесь сражаться? Несмотря на то что ваша магия не действует? Прошу вас, джентльмены, будьте серьезнее. И вообще, вы должны быть нам признательны. Ведь это мир без рассказия. Без историй ваши странные люди были простыми обезьянами и не ведали, как этот мир должен быть устроен. Мы дали им истории и сделали их людьми.

– Вы дали им богов и чудовищ, – возразил Чудакулли. – То, что не дает людям нормально мыслить. Суеверия. Демонов. Единорогов. Страшилищ.

– В вашем мире ведь тоже есть страшилища, разве нет? – спросила королева.

– Да, есть. Но только там, где мы можем с ними разобраться. Они не живут в историях. Когда мы их видим, они не представляют никакой опасности.

– Как единороги, – добавил профессор современного руносложения. – Когда вы встречаете единорога, то понимаете, что это просто большая взопревшая лошадь. Выглядит красиво, но пахнет по-лошадиному.

– А еще они волшебны, – заметила королева, сверкнув глазами.

– Да, это одно из их свойств, – согласился Чудакулли. – Большие, взопревшие, волшебные. Но в них нет ничего загадочного. Нужно просто знать правила.

– Но вы все равно должны быть довольны! – произнесла королева, хотя ее взгляд говорил, будто ей известно, что они отнюдь этому не рады. – Все живущие здесь считают, что этот мир такой же, как ваш! Многие даже верят, будто он плоский!

– Да, в нашем мире они были бы правы, – сказал Чудакулли. – Но здесь они просто невежественны.

– Ну, здесь вы ничего не можете поделать, – сказала королева. – Это наш мир, мистер Волшебник. Он весь завязан на историях. Религии здесь… поразительны! А убеждения… чудесны! Здесь много сеют и еще больше пожинают. Вы знали, что здесь в магию верит больше людей, чем в вашем мире?

– У нас нет необходимости в нее верить. Она работает! – проворчал в ответ Чудакулли.

– А здесь в нее верят, но она не работает, – сказал королева. – И чем больше они верят в магию, тем меньше верят в себя. Ну разве это не изумительно?

Она поднялась. Большинство волшебников тоже попыталось встать, но лишь одному или двоим это удалось проделать должным образом. Волшебники, все до единого бывшие женоненавистниками, всегда старались вести себя с дамами предельно вежливо.

– Вы здесь просто капризные старикашки, – произнесла она. – А мы понимаем этот мир и за это время успели его усовершенствовать. Он нам нравится, и вам не удастся нас прогнать. Мы стали его частью.

– Этому миру, мадам, осталось жить примерно тысячу лет, пока вся жизнь не будет стерта с лица земли, – сказал Чудакулли.

– Есть и другие миры, – беспечно ответила королева.

– И это все, что вы можете сказать?

– А что тут еще говорить? Миры появляются и исчезают, – ответила королева. – Во вселенной такое случается постоянно. Таков великий круг жизни.

– Да пусть этот великий круг жизни, мадам, съест мое исподнее! – вспыхнул Чудакулли.

– Хорошо сказано, – заметила королева. – Вы умело скрываете от меня свои истинные мысли, но я все равно вижу их на вашем лице. Вы думаете, что можете сражаться с нами и одержать победу. Но вы забываете, что в этом мире нет рассказия. Этому миру неведомо, как должны развиваться истории. Здесь младший сын короля обычно оказывается слабым и бесполезным принцем. Здесь нет героев, только злодеи разного степени злодейства. Старуха, собирающая ветки в лесу, – это просто старуха, а не ведьма, как в вашем мире. Хотя здесь тоже верят в ведьм. Но лишь ради того, чтобы избавлять общество от докучливых старух, ну и как дешевый способ поддерживать огонь ночи напролет. Здесь, джентльмены, добро не всегда побеждает зло ценой пары синяков и незначительного повреждения плеча. Для того чтобы победить зло, здесь обычно требуется более подготовленное зло. Это мой мир, джентльмены, а не ваш. Хорошего вам дня.

И она ушла.

Волшебники снова сели. Снаружи отъехал экипаж.

– Неплохо сказано как для эльфа, да? – заметил профессор современного руносложения. – Хорошие обороты речи.

– И это все? – сказал Чудакулли. – Мы ничего не можем поделать?

– Здесь у нас нет магии, сэр, – произнес Думминг.

– Зато мы знаем, что в конце концов все будет хорошо, да? – спросил Чудакулли. – Помните, люди улетят с планеты прежде, чем случится следующий мощный удар, да? Мы же видели доказательство, верно?

Думминг вздохнул.

– Да, сэр, но этого может и не произойти. Это как с людьми с Раковинных куч.

– Их что, не было?

– Не… здесь, сэр, – сказал Думминг.

– Или ты хочешь сказать «это все из-за квантов»?

– Нет, я не собирался этого говорить, сэр, но вы рассуждаете верно.

– Так, значит… когда мы их покинули, они растворились в воздухе?

– Нет, сэр. Это мы растворились.

– О-о. Если кто-то и растворился… – сказал Чудакулли. – У вас есть какие-либо идеи, джентльмены?

– Может, вернемся в паб? – с надеждой спросил профессор современного руносложения.

– Нет, – отрезал Чудакулли. – Я серьезно.

– Я тоже.

– Я вижу, что здесь можно предпринять, – произнес декан. – Людям нужны были эльфы, чтобы те вправили им мозги. Когда мы это предотвратили, у нас получились люди с Раковинных куч. Когда мы не стали это предотвращать, у нас получились люди вроде Ди, у которых головы наполовину забиты всякой ерундой.

– Я знаю кое-кого, кто на таких проблемах собаку съел, – задумчиво проговорил Чудакулли. – Мистер Тупс, мы можем сейчас вернуться домой? Нам нужно отправить семафорное сообщение.

– Да, сэр, но в этом нет необходимости. Гекс способен сделать это напрямую, – слетело у Думминга с языка, прежде чем он успел хорошенько подумать.

– Как? – спросил Чудакулли.

– Я… э-э… подключил его к семафору сразу после того, как вы ушли, сэр. Э-э… для этого понадобилось всего-то пара блоков и кое-какие детали… э-э… я установил систему повторителей сигнала на крыше корпуса высокоэнергетической магии… э-э… а еще нанял горгулью, чтобы за ними следить. Нам все равно она была нужна, потому что голубей действительно развелось слишком много… э-э…

– Так что, Гекс может отправлять и получать сообщения? – спросил Чудакулли.

– Да, сэр. В любое время, э-э…

– Но это же стоит целое состояние! Твой бюджет может это себе позволить?

– Э-э… нет, сэр, это достаточно дешево. И вообще, это бесплатно… – Думминг пошел ва-банк. – Понимаете ли, Гекс подобрал код. А горгульям на башне нет дела до того, откуда поступает сигнал – они видят только коды. Поэтому Гекс… э-э… начал вставлять в свои сообщения коды Гильдии Убийц или Шутовских Дел Гильдии и… э-э… наверное, там не заметили лишних сумм в приходящих счетах, потому что они сейчас постоянно используют семафоры…

– Значит… мы воруем? – спросил Чудакулли.

– Ну… э-э… сэр, в некотором смысле, но трудно сказать наверняка, что именно. В прошлом месяце Гекс подобрал коды семафорной компании, и наши сообщения стали доставляться как часть их внутренних сигналов, сэр. За это никто не платит.

– Это очень тревожные новости, Думминг, – строго заметил Чудакулли.

– Да, сэр, – признал Думминг, глядя на свои ноги.

– Я вынужден задать тебе гораздо более сложный и волнующий вопрос: об этом кто-нибудь может узнать?

– О, нет, сэр. Это нельзя отследить.

– Точно?

– Да, сэр. Каждую неделю Гекс отправляет сообщение в главное управление семафорной компании и подправляет общее количество отправленных сообщений, сэр. Их все равно так много, что вряд ли кто-то будет проверять.

– Вот как? Ну тогда ладно, – сказал Чудакулли. – Раз этого не происходило на самом деле и никто не может узнать, что это все мы. Мы можем отправлять таким путем все наши сообщения?

– Ну, технически да, сэр, но это было бы злоупотреблением…

– Мы же академики, Тупс, – сказал декан. – Значит, информация должна плыть в свободном течении.

– Именно, – подтвердил профессор современного руносложения. – Неограниченный поток информации – признак прогрессивного общества. Ведь мы живем в век семафора.

– И поток этот явно направляется к нам, – сказал Чудакулли.

– О, разумеется, – произнес декан. – Мы не хотим, чтобы он шел от нас. Мы же говорим о потоке, а не о растекании.

– Так вы хотите отправить сообщение? – сказал Думминг, прежде чем волшебники успели чересчур углубиться в свои рассуждения.

– А нам точно не придется платить? – спросил Чудакулли.

Думминг вздохнул:

– Нет, сэр.

– Превосходно! – сказал аркканцлер. – Можно отправить его в королевство Ланкр, да? Там только одна щелкающая башня. Текст следующий:

Госпоже Эсмеральде Ветровоск. Как поживаете? У меня все хорошо. Тут возникла одна любопытная проблема…

Глава 18

Бит из бытия

Семафор представляет собой пример простой и проверенной временем цифровой системы передачи информации. Он кодирует письма с помощью азбуки положений флагов, света или чего-нибудь еще более простого. В 1795 году Джордж Мюррей изобрел вариант семафора, наиболее приближенный к используемому в Плоском мире – набор из шести открывающихся и закрывающихся заслонок, тем самым составляющих 64 различных «кода», чего более чем достаточно для всех букв алфавита, цифр от 0 до 10 и некоторых «специальных» символов. Система получила дальнейшее развитие, но утратила статус передовой технологии с появлением электрического телеграфа, ознаменовавшим начало эпохи проводов. Семафоры Плоского мира («клики») были гораздо совершеннее: массивные магистральные башни с многочисленными рядами заслонок, в темноте освещаемые фонарями и рассылающие сообщения в двух направлениях по всему материку. Такая «эволюция» технологии вполне похожа на правду: если бы нам не удалось обуздать пар и электричество, мы бы сейчас тоже использовали нечто в этом роде…

Мощность этой системы позволяет передавать даже изображения. Серьезно. Представьте себе картинку в виде сетки размером 64×64, состоящей из маленьких квадратиков, которые могут быть белыми, черными или какого-либо из четырех оттенков серого, а затем прочитайте сетку слева направо и сверху вниз, как книгу. Теперь нужна лишь информация, пара клерков, которые разработают алгоритм сжатия, и человек с неглубокой коробочкой, содержащей 4096 деревянных блоков, каждая сторона которых окрашена в какой-либо из шести цветов – черный, белый или один из четырех оттенков серого. Выкладывание картинки займет у них некоторое время, зато работа клерков обойдется недорого.

В цифровых сообщениях лежит вся суть информационного века, который мы так назвали, будучи убежденными, что знаем гораздо больше всех, кто прозябал в другие века. Плоский мир гордо живет в век семафоров, или век кликов. Но что конкретно мы называем информацией?

Отправляя сообщение, вы, очевидно, должны заплатить – иначе тот, кто будет осуществлять его передачу, будет иметь право выразить вам свое недовольство. Именно это свойство сообщений и взволновало Чудакулли, который никак не мог отвыкнуть от мысли, что академики должны путешествовать бесплатно.

Цена – это лишь одна из мер измерения, но она зависит от сложных рыночных условий. Например, какой она будет, если откроется распродажа? Для науки понятие меры информации – это объем отправляемых сообщений. В человеческом понимании, похоже, сложился универсальный принцип, согласно которому средние или длинные сообщения обходятся дороже, чем короткие. А значит, в глубине людского разума таится глубокое убеждение, что сообщения могут измеряться – они имеют размер, который показывает, какое количество информации оно содержит.

Неужели «информация» и «история» – это одно и то же? Нет. Истории передают информацию, но это, пожалуй, наименее интересное, что о них можно сказать. Бо́льшая часть информации не составляет собой историй. Возьмем для примера телефонный справочник: в нем содержится много информации, он имеет определенную форму, но весьма слаб в повествовании. А для истории важен смысл, и в этом она здорово расходится с понятием информации.

Мы гордимся тем, что живем в информационный век. И это плохо. Если мы когда-нибудь доживем до века смыслового, но сумеем наконец понять, в каком месте сбились с пути.

Информация – это не материальная вещь, а понятие. Однако из-за людской привычки материализовывать понятия ученые воспринимают информацию, будто она и в самом деле реальна. Некоторые физики даже начинают задумываться, не состоит ли наша вселенная из информации?

Как же возникла эта точка зрения и насколько справедливой ее можно считать?

Человечество приобрело способность измерять информацию в 1948 году, когда математик и инженер Клод Шеннон нашел метод определения количества информации, содержащейся в сообщении, – сам он предпочитал термин «сигнал», – передаваемом в виде определенного кода. Под сигналом он подразумевал ряд двоичных чисел («битов», 0 или 1), который сегодня повсеместно используется как в современных компьютерах и устройствах связи, так и в семафоре Мюррея. Кодом Шеннон называл особую процедуру, преобразующую исходный сигнал в нечто иное. Простейший код банально оставляет все «как было», а более сложные применяются для обнаружения или даже коррекции ошибок, допущенных при передаче. В инженерных приложениях коды занимают центральное место, но для наших целей достаточно их опустить, предположив, что сообщения передаются в открытом виде.

Мера информации Шеннона численно выражает степень, на которую снижается неопределенность относительно бит, составляющих сигнал, в результате получения сообщения. Вот простейший пример, в котором сообщение представляет собой ряд нулей и единиц, и каждый из них одинаково вероятен, а количество информации в сообщении совершенно определено и равняется общему количеству двоичных чисел. Каждое число, получаемое нами, снижает нашу неопределенность относительно значения конкретно этого числа (это 0 или 1?) до определенности (скажем, 1), но ничего не говорит нам об остальных числах, то есть мы получаем только один бит информации. Проделайте то же самое тысячу раз и получите тысячу бит информации. Ничего сложного.

Предположим, нас сейчас интересует не смысл сигнала, а его побитное наполнение – такое восприятие близко инженерам связи. Итак, сообщение 111111111111111 содержит 15 бит информации, равно как и 111001101101011. Но понятие Шеннона об информации – не единственное. Позднее Грегори Хайтин отметил, что содержание шаблонов в сигнале может быть выражено количественно. Для этого нужно смотреть на размер не сообщения, а компьютерной программы, или алгоритма, который она может сгенерировать. Например, первое из вышеуказанных сообщений представляет алгоритм «каждое число равно 1». Но второе сообщение нельзя охарактеризовать столь же просто – его можно лишь побитно переписать. Таким образом, эти два сообщения имеют одинаковое содержание согласно Шеннону, но с точки зрения Хайтина второе сообщение содержит гораздо более «алгоритмическую информацию», чем первое.

Иными словами, понятие Хайтина рассматривает степень, до которой сообщение способно «сжиматься». Если короткая программа сгенерирует длинное сообщение, то мы можем передать программу вместо сообщения, сохранив время и деньги. А программа при этом «сжимает» сообщение. Когда компьютер получает большой графический файл – например, фотографию – и превращает ее в меньший, в формате JPEG, он использует стандартный алгоритм для сжатия информации, содержащейся в исходном файле. Это возможно благодаря тому, что в фотографиях содержится множество шаблонов: к примеру, повторяющиеся голубые пиксели, из которых состоит небо. Чем менее сжимаемым является сигнал, чем больше информации, согласно Хайтину, он содержит. А чтобы его сжать, нужно описать шаблоны, которые в нем содержатся. Отсюда следует, что несжимаемые сигналы случайны, не имеют шаблонов и при этом содержат максимальный объем информации. С одной стороны, это логично: когда каждый следующий бит максимально непредсказуем, вы получаете больше информации, когда узнаёте его значение. Если в сигнале содержится 111111111111111, то маловероятно, что следующий бит тоже окажется 1; но если в сигнале содержится 111001101101011 (для того чтобы получить это значение, мы пятнадцать раз подбросили монету), то очевидной возможности угадать следующий бит у нас нет.

Оба способа измерения информации могут оказаться полезными при разработке электронных технологий. Информация Шеннона определяет время, необходимое для передачи сигнала, в то время как информация Хайтина сообщает о наличии подходящего метода сжатия информации, чтобы передать ее в коротком виде. По крайней мере, так было бы, если ее подлежала расчету, но одна из особенностей теории Хайтина заключается как раз в невозможности расчета количества алгоритмической информации в сообщении – и он сумел это доказать. Волшебники наверняка оценили бы его прием.

Таким образом, «информацию» стоит считать полезным понятием, хотя и странно, что «Быть или не быть?», согласно Шеннону, содержит столько же информации, сколько «чнЙПКдакнг?в%ыл0ц». А все потому, что информация и смысл – это разные вещи. Что ничуть не удивительно. Для людей в сообщении важно не количество бит, а его смысл, но математики не умеют выражать его в количественном виде. Пока что.

Сообщения, несущие в себе смысл, возвращают нас к историям. Суть в том, что мы не должны путать истории с «информацией». Эльфы дали людям истории, но не информацию. И вообще, в историях, придуманных людьми, присутствует то, чего даже не существует в Круглом мире, – например оборотни. В них не содержится никакой информации – кроме разве что той, которая может рассказать вам о человеческом воображении.

Большинство людей – особенно ученые – приходят в восторг, когда у них получается представить понятие в виде числа. Все остальное кажется им слишком размытым, чтобы принести какую-либо пользу. «Информация» – это число, поэтому она кажется нам такой точной, что мы не замечаем того, что она может оказаться ложной. По этому скользкому пути довольно далеко зашли две науки – биология и физика.

С открытием «линейной» структуры молекулы ДНК в эволюционной биологии появилась притягательная метафора, касающаяся сложности организмов и их эволюции, а именно: геном организма содержит информацию, необходимую для его построения. Эта метафора родилась после того, как Фрэнсис Крик и Джеймс Уотсон совершили грандиозное открытие, что ДНК организма состоит из «кодовых слов», которые выражаются четырьмя «буквами» – А, Ц, Т и Г, соответствующими, как вы помните, четырем «основаниям». Вследствие этого было выдвинуто неизбежное предположение, что геном содержит информацию о соответствующем организме. И в самом деле, геном часто называют «содержащим всю информацию, которая необходима для создания этого организма».

В этом определении легче всего оспорить слово «всю». Существует бесчисленное множество причин, по которым ДНК развивающегося организма не определяет сам организм. Все эти негеномные влияния на развитие называются «эпигенетическими» и варьируются от еле уловимых химических отметок в ДНК до вклада заботливых родителей. Более трудная мишень – слово «информация». Разумеется, геном содержит информацию некоторого рода: в настоящее время ученые из разных стран мира трудятся над составлением списка всей информации, заключенной в геноме человека, а также других организмов – риса, дрожжей и круглого червя Caenorhabditis elegans. Оцените естественность нашего высокомерия – ведь слово «информация» здесь ссылается на человеческий разум как на приемник, а не как на развивающийся организм. Проект «Геном человека» снабжает информацией нас, а не организмы.

Эта несовершенная метафора ведет к столь же несовершенному заключению, что геном объясняет сложность организма относительно количества информации в коде ДНК. Люди так сложны потому, что в их длинном геноме содержится много информации; круглые черви менее сложны потому, что их геном короче. Однако эта притягательная идея не может соответствовать действительности. Так, шенноновская информация, содержащаяся в геноме человека, на несколько порядков меньше, чем количество информации, необходимой для описания связи между нейронами в человеческом мозгу. Как мы можем быть сложнее, чем информация, которая нас описывает? К тому же у некоторых амеб геном длиннее, чем у нас, – и этот факт опускает нас на несколько ступеней и подвергает еще большему сомнению то, что ДНК можно рассматривать как информацию.

В основе широко распространенного убеждения, будто сложность ДНК объясняет сложность организма (даже несмотря на его очевидную ошибочность), лежат два предположения, две научные истории, которые мы сами себе рассказываем. Первая называется «ДНК – это чертеж», и в ней геном рассматривается не только в контексте своего значения в управлении биологическим развитием, но и в качестве носителя информации, необходимой для определения организма. Вторая история называется «ДНК – это сообщение» и представляет собой метафору «Книги жизни».

Обе истории чрезмерно упрощают сложную систему взаимодействия. В первой утверждается, что геном – это молекулярная «карта» организма. А «ДНК – это сообщение» – это история о том, что организм может передавать эту карту следующему поколению, «отправляя» соответствующую информацию.

Но ни одна из них не соответствует действительности. С другой стороны, их можно назвать неплохими примерами научной фантастики – или как минимум плохой, но интересной научной фантастикой с хорошими спецэффектами.

Если у «сообщения» ДНК и есть получатель, то это не организм следующего поколения, который даже не существует во время «отправки» «сообщения», а рибосома, то есть молекулярная машина, превращающая цепочки ДНК (в гене, кодирующем белок) в белки. Рибосома является неотъемлемой частью системы кодирования; она выполняет функцию «переходника», изменяя информацию, содержащуюся в цепочке, на ту, что заключена в последовательности аминокислот в белках. Каждая клетка содержит много рибосом, но мы говорим о них в единственном числе потому, что все они идентичны. Метафора ДНК как информации стала практически универсальной, хотя на самом деле никто никогда не выдвигал предположения, что рибосома может быть крупным вместилищем информации. Сейчас структура рибосомы известна в мельчайших деталях, и никаких признаков того, что она является «носителем информации», как ДНК, нет. Похоже, что рибосома – это всего лишь жестко закрепленная «машина». Так куда же девалась информация? А никуда. Просто это некорректный вопрос.

Корень данного недоразумения заключается в недостаточном внимании к контексту. Наука серьезно относится к контексту, но имеет привычку игнорировать «внешние» ограничения изучаемой системы. А контекст – это важное, но недооцененное свойство информации. Слишком легко зациклиться на комбинаторной ясности сообщения, упустив из виду сложные и запутанные процессы, производимые получателем при декодировании сообщения. Контекст имеет определяющее значение при толковании сообщений, то есть его смысла. Тор Норретрандерс в своей «Иллюзии пользователя» ввел термин «эксформация», определяющий роль контекста, а Дуглас Хофштадтер нашел с ним общую точку в книге «Гёдель, Эшер, Бах». Обратите внимание, как в следующей главе, казалось бы, нечитаемое сообщение «ТИОРСИЯ» становится понятным, как только в расчет принимается его контекст.

Вместо того чтобы рассуждать о ДНК как о «чертеже», в котором закодирован организм, легче порассуждать о компакт-диске с записанной на нем музыкой. Биологическое развитие напоминает компакт-диск, содержащий инструкции по сборке нового проигрывателя. Если у вас нет рабочего проигрывателя, их нельзя «прочитать». Если смысл не зависит от контекста, то код на компакт-диске должен содержать неизменяемый смысл, не зависящий от проигрывателя. Но действительно ли это так?

Сравним две крайности: «стандартный» проигрыватель, преобразующий цифровой код на диске в музыку так, как заложили его разработчики, и музыкальный автомат. В случае с последним единственное посылаемое вами сообщение – это деньги и нажатие кнопки, но он распознает их в своем контексте как несколько минут музыки. Любой номерной код, по идее, может «означать» любую музыку, которую вы желаете услышать; это зависит лишь от настроек автомата, то есть эксформации, сопряженной с его дизайном. А теперь представьте себе автомат, который распознает диски, не проигрывая закодированные на нем мелодии как последовательные биты, а переводя этот код в число и потом проигрывая какой-нибудь другой диск, соответствующий этому номеру. К примеру, допустим, что Пятая симфония Бетховена в цифровой форме начинается с 11001. Это число 25 в двоичной системе. Итак, автомат считывает ее как «25» и ищет диск под 25-м номером, который, допустим, оказывается, записью джазмена Чарли Паркера. С другой стороны, там же в автомате находится диск под номером 973, на котором записана Пятая симфония Бетховена. В таком случае диск с Бетховеном может быть «прочтен» двумя совершенно разными способами: как «указатель» на Чарли Паркера или на саму Пятую симфонию (запущенную любым другим диском, код которого начинается с числа 973, записанного в двоичной системе). Два контекста, две интерпретации, два смысла, два результата.

Каким бы ни было сообщение, оно в любом случае зависит от контекста: отправитель и получатель должны согласовать между собой условия преобразования смысла в символы и обратно. Без этих условий семафор представлял бы собой просто несколько кусков древесины, колыхающихся на ветру. Ветки деревьев – это тоже куски древесины, колыхающиеся на ветру, но никто не пытается расшифровать в них сообщения, передаваемые деревом. Зато кольца деревьев, то есть годичные кольца, которые можно увидеть на спиле ствола, – совсем другое дело. Мы научились «расшифровывать» их «сообщения», содержащие информацию, например о том, какой климат был году в 1066-м. Если кольцо толстое, значит, в том году дерево хорошо подросло – год выдался теплым и влажным; тонкое же кольцо указывает на неблагоприятный год, скорее всего, холодный и сухой. Но последовательность годичных колец стала сообщением, заключающим в себе информацию, только когда мы узнали зависимость между климатом и ростом деревьев. Само же дерево не отправляло нам никаких сообщений.

В биологическом развитии условиями, наполняющими смыслом сообщение ДНК, являются физические и химические законы. В них-то и заключается эксформация. Однако едва ли ее можно представить в количественном виде. Сложность организма определяется не количеством оснований в последовательности ДНК, а сложностью процессов, инициированных этими основаниями в контексте биологического развития. То есть смыслом «сообщения» ДНК, получаемого слаженной и рабочей биохимической машиной. Здесь мы оставляем амеб далеко позади. Развитие эмбриона с маленькими отростками, а затем ребенка с тоненькими ручками включает в себя ряд процессов, при которых образуется скелет, мышцы, кожа и так далее. Каждый этап зависит от текущего состояния других этапов, и все они обусловлены контекстом физических, биологических, химических и культурных процессов.

Центральное понятие в теории информации Шеннона занимает некая энтропия, что в данном контексте означает степень, с которой статистические шаблоны в источнике сообщений влияют на количество передаваемой в них информации. Если одни шаблоны бит оказываются вероятнее других, то они передают меньше информации, так как неопределенность уменьшается на меньшее ее количество. Например, в английском языке буква E встречается гораздо чаще, чем Q. Если бы вам пришлось выбирать между E и Q, вы бы поставили на E. Когда ваш прогноз не сбывается, вы получаете больше информации. Энтропия Шеннона выравнивает это статистическое неравновесие и позволяет «честно» измерять объем информации.

Сейчас, по прошествии лет, кажется досадным, что он выбрал слово «энтропия», поскольку одноименное понятие устоялось в физике, где под ним обычно понимается «беспорядок». Противоположный ей «порядок», как правило, отождествляется со сложностью. Контекст в данном случае лежит в разделе физики, известном как термодинамика, изучающем отдельно взятую упрощенную модель газа. Молекулы газа в термодинамике представляют собой «твердые сферы», микроскопические бильярдные шары. Они периодически сталкиваются и отскакивают друг от друга, будто обладают идеальной эластичностью. Законы термодинамики указывают на то, что большое скопление таких сфер подчиняется определенным статистическим закономерностям. Первый закон гласит, что общая энергия системы постоянна. Тепловую энергия можно преобразовать в механическую, как, скажем, в паровом двигателе; и, наоборот, механическую можно преобразовать в тепловую. Но сумма их всегда остается неизменной. Второй закон при помощи более точных понятий (которые мы вскоре это поясним) определяет, что тепло не может передаваться от более холодного тела более теплому. В третьем же законе говорится о том, что температура газа не может опускаться ниже температуры «абсолютного нуля», составляющего приблизительно –273 °C.

Самый трудный (и интересный) из этих законов – второй. Он детальнее рассматривает величину, называемую энтропией, под которой обычно подразумевается «беспорядок». К примеру, если газ сконцентрирован в одном углу комнаты, то это будет более упорядоченное (то есть менее беспорядочное) состояние, чем то, при котором он равномерно распространяется по комнате. Следовательно, при равномерном распространении газа его энтропия выше, чем при условии, если он весь скапливается в углу. Одна из формулировок второго закона звучит так: количество энтропии во вселенной постоянно возрастает с течением времени. Иными словами, с течением времени вселенная постоянно становится все менее упорядоченной или столь же менее сложной. Согласно этой интерпретации, чрезвычайно сложный мир живых существ неизбежно будет становиться менее сложным до тех пор, пока вселенная не выйдет из берегов и превратится в густой, еле теплый бульон.

На этом свойстве основано одно из объяснений «стрелы времени». Это любопытное явление выражается в том, что яйцо легко взболтать, но вернуть его после этого в исходное состояние невозможно. Время течет в направлении возрастающей энтропии. То есть в результате взбалтывания яйцо становится более беспорядочным – иными словами, его энтропия возрастает – что согласуется со вторым законом. Возвращение яйца в исходное состояние делает его менее беспорядочным и уменьшает энергию – а это закону противоречит. Заметьте, яйцо – это не газ, но законы термодинамики также могут распространяться на жидкие и твердые тела.

Здесь мы сталкиваемся с одним из величайших парадоксов в физике, ставшим причиной серьезной неразберихи, которая продлилась около века. Еще одна система физических законов, законы механики Ньютона, предписывает, что взбалтывание и обратное взбалтывание яйца являются равновероятными физическими явлениями. Точнее, если любое динамическое действие, отвечающее требованием законов Ньютона, совершается в обратном порядке во времени, то его результат также будет отвечать законам Ньютона. Короче говоря, законы Ньютона «обратимы во времени».

Однако на самом деле термодинамический газ представляет собой лишь механическую систему, сложенную из множества крошечных сфер. В этой модели тепловая энергия – это лишь особый тип механической энергии, в которой сферы колеблются, но не двигаются целым скопом. Таким образом, мы имеем возможность сравнить законы Ньютона с законами термодинамики. Первый закон термодинамики – это просто иначе сформулированный закон сохранения энергии в ньютоновской механике, следовательно, первый закон не противоречит законам Ньютона. То же и с третьим законом: абсолютный нуль – это просто температура, при которой сферы перестают колебаться. Скорость колебаний не может быть меньше нуля.

Но второй закон термодинамики, к сожалению, ведет себя совершенно иначе. Он противоречит законам Ньютона. А именно свойству обратимости во времени. Наша вселенная имеет определенное направление своей «стрелы времени», но вселенная, подчиняющаяся законам Ньютона, имеет две разные стрелы времени, противоположные друг другу. В нашей вселенной взболтать яйцо легко, а вернуть его в исходное состояние – невозможно. Следовательно, согласно законам Ньютона, в обратной во времени нашей вселенной легко придавать яйцу исходный вид и невозможно взбалтывать. Но эти законы одинаковы в обоих вселенных, а значит, не могут задавать направление для стрелы времени.

Для решения этого несоответствия было выдвинуто множество предположений. Лучшее из них, математическое, состоит в том, что термодинамика – это приближение, увеличивающее «зернистость» вселенной, при котором слишком мелкие детали сглаживаются и пренебрегаются. На самом же деле вселенная делится на крошечные блоки, каждый из которых, скажем, содержит несколько тысяч молекул газа. Детализированные движения внутри блока игнорируются, и в расчет берется усредненное состояние содержащихся в нем молекул.

Это во многом напоминает изображение на экране монитора. Если посмотреть на него издалека, можно увидеть коров, деревья и прочие объекты. Но если вглядеться в дерево с близкого расстояния, будут видны зеленые квадратики, или пиксели. В настоящем дереве при таком увеличении тоже можно рассмотреть структуру – например, листья и ветки, – но на картинке все детали сглаживаются в однородный оттенок зеленого.

Как только «порядок» исчезает ниже уровня зернистости при таком приближении, он может никогда больше не вернуться. После того как пиксель сглаживается, его нельзя выпилить обратно. Впрочем, в реальной вселенной этого иногда можно добиться, поскольку в ней происходят детализированные движения внутри блоков, а сглаженные усредненные значения игнорируют эти детали. Таким образом, модель разнится с реальностью. Более того, это предположение несимметрично рассматривает обычное и обратное течения времени. При обычном молекула попадает в блок и уже не может его покинуть. При обратном же она спокойно покидает блок и уже не попадет в него, если не находилась там с самого начала.

Это объяснение свидетельствует о том, что второй закон термодинамики – не истинное свойство вселенной, а лишь свойство приближенной математической формулировки. Неважно, насколько полезно это приближение, поскольку оно зависит от контекста, к которому привязано, а не от контекста второго закона термодинамики. При приближении сходит на нет всякое отношение к законам Ньютона, неразрывно связанным с мелкими деталями.

Так вот, как нами было сказано выше, Шеннон использовал то же слово «энтропия» для обозначения меры структуры, представленной статистическими шаблонами в источнике информации. Он поступил так потому, что математическая формула энтропии Шеннона выглядит в точности как формула термодинамической энтропии. Только со знаком «минус». То есть термодинамическая энтропия равна отрицательной энтропии Шеннона – а это значит, что ее можно представить как «утраченную информацию». Это отношение использовалось при написании многих статей и книг – к примеру, для привязки стрелы времени к постепенной потере информации во вселенной. Ведь заменяя все мелкие детали внутри блока сглаженной усредненной величиной, вы утрачиваете информацию о них. А потеряв, ее уже нельзя вернуть. И вот оно: время течет в направлении утечки информации.

Как бы то ни было, это предположение надуманно. Да, формулы выглядят одинаково, но… они относятся к совершенно разным и не связанным между собой контекстам. В знаменитой формуле Эйнштейна, связывающей массу и энергию, c означает скорость света. В теореме Пифагора эта же буква означает гипотенузу прямоугольного треугольника. Буквы одни и те же, но никому ведь не кажется резонным отожествлять гипотенузу со скоростью света. Хотя предполагаемая связь между термодинамической энтропией и отрицательной информацией не настолько нелепа. Не настолько.

Мы уже упоминали, что науку нельзя считать собранием фактов, не подлежащих изменению, и в ней случаются разногласия. Связь между энтропией Шеннона и термодинамической энтропией – одно из них. Наличие смысла в восприятии термодинамической энтропии как отрицательной информации стала предметом многолетней полемики. Научные споры не стихают по сей день, и публикующиеся, рецензируемые компетентными учеными статьи все так же категорично противоречат друг другу.

Судя по всему, здесь имеет место путаница между формальным математическим выражением, устанавливающим «законы» информации и энтропии, интуитивными, эвристическими толкованиями этих понятий с точки зрения физики, а также слабое понимание роли контекста. Важную роль сыграло и сходство между формулами энтропии в теории информации и термодинамике, но контексту, к которому эти формулы относятся, уделялось слишком мало внимания. Эта привычка привела к небрежному восприятию некоторых весьма значительных для физики тем.

Важное различие между этими понятиями заключается в том, что в термодинамике энтропия количественно зависит от состояния газа, тогда как согласно теории информации она определяется как источник информации – система, генерирующая все возможные состояния («сообщения»). Грубо говоря, источник является фазовым пространством последовательных бит информации, а сообщение – траекторией, дорожкой в этом фазовом пространстве. В то же время термодинамическое положение молекул – это точка в фазовом пространстве. Определенное положение молекул газа обладает термодинамической энтропией, но определенное сообщение не обладает энтропией Шеннона. Один только этот факт должен служить предупреждением. И даже в теории информации содержащаяся «в» сообщении информация не является отрицательной информационной энтропией. Энтропия источника на самом деле остается неизменной вне зависимости от количества генерируемых ей сообщений.

Существует и еще одна головоломка, касающаяся энтропии нашей вселенной. Второй закон термодинамики слабо увязывается и с астрономическими наблюдениями. В космологических масштабах вселенная с течением времени, похоже, стала более сложной. Материя, образовавшаяся в результате Большого взрыва, сначала распространялась очень равномерно и со временем становилась все более комковатой – то есть все более сложной. Значит, энтропия вселенной уменьшилась, а не возросла. Сейчас материя разделилась в огромном диапазоне масштабов на скалы, астероиды, планеты, звезды, галактики, скопления, сверхскопления галактик и так далее. Если применить эту же аналогию к термодинамике, распространение материи во вселенной покажется все более упорядоченным. Это вызывает недоумение, поскольку второй закон твердит нам, что термодинамическая система должна становиться более беспорядочной.

Причина этой скомканности, пожалуй, хорошо известна – это гравитация. И тут возникает второй парадокс обратимости во времени. Уравнения поля гравитационных систем, выведенные Эйнштейном, обратимы во времени. Это значит, что, если решение уравнений Эйнштейна обращено во времени, оно становится верным и при привычном течении времени. Наша вселенная – посмотрим на это с обратной стороны – становится гравитационной системой, которая с течением времени делается менее скомканной. То есть с точки зрения физики уменьшение скомканности так же вероятно, как и его увеличение. Однако в нашей вселенной она только увеличивается.

Пол Девис полагает, что «как и в случае со стрелами времени, существует загадка о том, откуда берется асимметрия… Так или иначе асимметрию необходимо отследить до начальных условий». Здесь имеется в виду, что даже при действии законов обратимости во времени можно получить другое поведение системы, запустив ее другим способом. Если вы возьмете яйцо и размешаете его вилкой, оно взболтается. Если возьмете взболтанное яйцо и тщательно переместите каждую его частицу по обратной траектории – оно взболтается обратно. Отличие заключается в начальном положении, а не в законах. Заметьте: «перемешивание вилкой» – это слишком обобщенное начальное положение, ведь существует множество способов перемешивания, влекущих за собой взбалтывание яйца. А начальное положение обратного взбалтывания – наоборот, должно быть предельно точным и подробным.

В этом смысле такая возможность довольно привлекательна. Наша скомкивающаяся вселенная напоминает яйцо в процессе «обратного взбалтывания»: ее возрастающая сложность – это последствие особых исходных условий. Большинство «обычных» исходных условий привело бы к нескомканной вселенной – как и любое нормальное перемешивание приводит к образованию взболтанного яйца. Наблюдения строго указывает на то, что вселенная в момент Большого взрыва имела предельно гладкие исходные условия, тогда как любое «обычное» состояние гравитационной системы, по-видимому, должно быть скомканным. И, опираясь на этот вывод, можно подумать, что в нашей вселенной они были весьма особенными – данное предположение привлекательно для тех, кто верит в исключительную необыкновенность ее самой и нашего места в ней.

От второго закона до Бога один шаг.

Роджер Пенроуз даже подсчитал, насколько особенным было это исходное состояние, сравнив термодинамическую энтропию исходного состояния и гипотетического, но правдоподобного конечного, при котором вселенная превращается в систему черных дыр. Последнее характеризуется крайней степенью скомканности – хотя и не самую предельную, при которой вселенная стала бы единой гигантской черной дырой. В результате энтропия исходного состояния оказалась примерно в 10^30 раз меньше энтропии конечного, что говорит о ее чрезвычайной особенности. Столь чрезвычайной, что Пенроуз ввел новый закон временной асимметрии, присуждающий ранней вселенной исключительную гладкость.

О, как же наши собственные истории сбивают нас с пути… Есть и другое, более разумное объяснение. Секрет прост: гравитация сильно отличается от термодинамики. Для газа, состоящего из движущихся молекул, однородное состояние – равномерная плотность – является стабильным. Заключите весь газ в небольшое пространство, а потом отпустите – и он мгновенно вернется в свое однородное состояние. Гравитация ведет себя противоположным образом: однородные системы гравитационных тел нестабильны. Со временем различия, незаметные на любом уровне зернистости, не только могут раздуться до макроскопических масштабов, но и действительно раздуваются.

Вот в чем так разительно расходятся гравитация и термодинамика. В термодинамической модели, наиболее подходящей для нашей вселенной, с течением времени различия рассеиваются, исчезая ниже уровня зернистости. В гравитационной модели, наиболее подходящей для нашей вселенной, с течением времени они растут, раздуваясь от уровня зернистости. Отношение этих двух областей науки к зернистости при одинаковом направлении стрелы времени диаметрально противоположно.

Теперь мы можем дать совершенно другое и еще более разумное объяснение «провалу энтропии» между ранней и поздней вселенными, обнаруженному Пенроузом и приписанному им удивительно маловероятным исходным условиям. На самом деле это просто артефакт зернистости. Гравитационная скомканность раздувается от уровня зернистости до уровня, на котором энтропия по определению не учитывается. Таким образом, фактически любое начальное распределение материи во вселенной приводит к скомканности. И ничего чрезвычайного и особенного для этого не требуется.

Физические различия между гравитационными и термодинамическими системами довольно просты: гравитация – дальнодействующая сила притяжения, в то время как упругие столкновения действуют на малых расстояниях и приводят к отталкиванию. Учитывая столь значительные различия в законах сил, несходство в их поведении также не удивительно. Или же представьте себе системы, в которых «гравитация» действует на таких малых расстояниях, что оказывает эффект лишь при столкновении частиц, но когда вступает в силу, они сцепляются насовсем. При таких законах сил возрастание скомканности очевидно.

Для реальной вселенной характерны как гравитация, так и термодинамика. В одном контексте более приемлема гравитационная модель, в другом – термодинамическая. Но есть и другие: в молекулярной химии участвуют силы разных типов. Ошибочно приписывать все естественные феномены термодинамическому или гравитационному приближению. И тем более не стоит ожидать, что и термодинамические, и гравитационные приближения будут действовать в одном контексте при своем диаметрально противоположном отношении к зернистости.

Видите? Все просто. И никакой магии…

Пожалуй, стоит подвести кое-какие итоги наших размышлений.

«Законы» термодинамики, особенно знаменитый второй закон, представляют собой статистически правильные модели природы при определенной системе контекстов. Как показывает скомканность вселенной под действием гравитации, они не всегда верны в ее отношении. Вероятно, когда-нибудь будет найдена подходящая мера измерения сложности гравитации – наподобие термодинамической энтропии, но другая. Скажем, она будет называться «гравитропией». Тогда мы сумеем математически вывести «второй закон гравитации», который бы установил, что гравитропия гравитационной системы возрастает с течением времени. Возможно, гравитропия станет фрактальным измерением («степенью запутанности») системы.

Несмотря на то что зернистость действует для обеих систем в разных направлениях, оба «вторых закона» – термодинамический и гравитационный – достаточно хорошо соотносятся с нашей вселенной. А все потому, что они сформулированы так, чтобы отвечать тому, что мы реально наблюдаем в этой вселенной. Тем не менее вопреки этой кажущейся согласованности два закона относятся к принципиально отличающимся друг от друга физическим системам: одна к газам, а вторая – к системам частиц, движущихся под действием гравитации.

Рассмотрев эти два случая неправильного применения принципа теории информации и соответствующего ему принципа термодинамики, мы готовы обратиться к любопытному предположению о том, что вселенная состоит из информации.

Чудакулли подозревал, что Думминг Тупс использовал «квант», чтобы описывать все странные явления, например исчезновение людей с Раковинных куч. Мир кванта действительно странен, а его чары всегда обольстительны. Пытаясь осмыслить квантовую вселенную, некоторые физики предположили, что весь феномен кванта (то есть вообще всё) основывается на понятии информации. Джон Арчибальд Уилер выразил эту мысль емкой фразой: «бытие из бита». Коротко говоря, любой квантовый объект характеризуется конечным числом состояний. Вращение электрона, к примеру, может происходить по направлению вверх или вниз – то есть предполагая двоичный выбор. Состояние вселенной, таким образом, представляет собой огромный список из стрелочек, указывающий вверх и вниз, а также более сложных величин, – то есть очень длинное сообщение в двоичном виде.

На данный момент это самый разумный и (как оказалось) полезный способ представить мир кванта в математическом виде. Но следующий шаг более противоречив. Единственное, что имеет реальное значение, – это само сообщение, список битов. А что такое сообщение? Это информация. И как итог: настоящий материал вселенной – это необработанная информация. Все остальное сделано из нее же в соответствии с признаками кванта. Думминг с этим наверняка согласился бы.

То есть информация занимает свое место в небольшом пантеоне похожих понятий – скорости, энергии, импульса, – перешедших из близких математических абстракций в реальность. Физики любят превращать свои самые полезные математические понятия в реальные вещи – они, как в Плоском мире, материализуют абстрактное. Такое «проецирование» математики на вселенную не причиняет физического вреда, но причиняет вред философский, если воспринимать его результаты буквально. Например, из-за аналогичного процесса совершенно адекватные физики сегодня настаивают на том, что наша вселенная – лишь одна из триллионов, сосуществующих в квантовой суперпозиции. В одной из них вы этим утром вышли из дома, и на вас свалился метеорит; в другой вы сейчас читаете книгу, и никакой метеорит на вас не падал. «Ну, да, – твердят они, – все эти другие вселенные реально существуют. Мы можем провести эксперименты, чтобы это доказать».

Как бы не так.

Подтверждение на основе результатов экспериментов – это еще не доказательство, и оно вовсе не говорит о справедливости объяснения. Многомировая интерпретация, как ее называют, объясняет эти эксперименты в пределах своего поля. Но результаты каждого из них подлежат различным трактовкам, не каждая из которых объясняет, «как это на самом деле происходит во вселенной». К примеру, любой эксперимент можно трактовать как «это случается по воле Божьей», но те же физики не согласятся с тем, что их эксперименты доказывают существование Бога. Тут они будут правы: это лишь одна из трактовок. То же касается и триллиона сосуществующих вселенных.

Квантовые состояния наслаиваются друг на друга. Как, возможно, и квантовые вселенные. Но делить их на классические миры, в которых реальные люди делают реальные вещи, а потом говорить, будто они наслаиваются, – это нонсенс. Нет такого квантового физика, который сумел бы составить описание человека с точки зрения квантовой механики. И как в таком случае они могут утверждать, что их эксперименты (обычно проводимые с парой электронов или фотонов) «доказывают», что в параллельной вселенной на альтернативного вас свалился метеорит?

Первоначально «информация» являлась понятием, придуманным человеком, чтобы описывать определенные коммуникативные процессы. Это был «бит из бытия», абстракция метафоры реального мира, а не «бытие из бита», преобразование реальности в метафору. С тех пор метафора информации распространилась далеко за свои изначальные пределы, что не всегда было обоснованно. Овеществление информации как основного материала вселенной, пожалуй, еще менее резонно. С позиции математики в этом нет ничего страшного, но помните, что «материализация вредит вашей философии».

Глава 19

Письмо из Ланкра

Матушка Ветровоск, известная всем – и не в последнюю очередь самой себе – как самая квалифицированная ведьма Плоского мира, собирала дрова в лесах Ланкра, высоко в горах и вдали от всех университетов.

Собирание дров было рискованным занятием для старушки, столь притягательной для рассказия. В последнее время при подобном занятии было трудно избежать встречи с королевскими сыновьями, молодыми свинопасами, ищущими свою судьбу, и всеми остальными, чьи приключения требовали от них быть добрыми к старушке, которая непременно оказывалась ведьмой, тем самым доказывая, что добродетель – уже сама по себе награда.

Даже самый доброжелательно настроенный человек не позволит, чтобы его бесконечное число раз переносили через ручей, если на самом деле это ему не нужно. В последнее время карман матушки на такие случаи был забит камнями и шишками.

Она услышала мягкий стук копыт за спиной и повернулась, занеся шишку для броска.

– Предупреждаю, я по горло сыта тем, что вы, ребята, выклянчиваете у меня три желания… – начала она.

Шон Ягг, сидевший на своем служебном осле, отчаянно замахал руками[59].

– Это я, госпожа Ветровоск! Я был бы благодарен, если бы вы этого не делали!

– Ага, – сказала матушка. – Только учти, остальных двух не получишь!

– Нет-нет, я просто пришел доставить вам…

Шон помахал толстой пачкой бумаги.

– Что это?

– Вам клик-сообщение, госпожа Ветровоск! Это всего лишь третье за все время! – Шон просиял при мысли о собственной близости к передовым технологиям.

– Что это вообще такое? – спросила матушка.

– Это как бы письмо, которое делят на кусочки и отправляют по воздуху, – сказал Шон.

– По тем башням, которые постоянно мешают мне летать?

– Именно, госпожа Ветровоск.

– А знаешь, они перемещаются по ночам, – сказала матушка. Она взяла бумагу.

– Э-э… не думаю, что это так… – осмелился ответить ей Шон.

– То есть это я не умею как следует летать на метле, так? – глаза матушки сверкнули.

– О, кажется, я припоминаю, – быстро проговорил Шон. – Они постоянно перемещаются. На телегах. Больших, огромных телегах. Они…

– Да-да, – сказала матушка, присаживаясь на пень. – А теперь помолчи, я читаю…

В лесу стояла тишина, лишь изредка нарушаемая шуршанием бумаг.

Наконец матушка Ветровоск закончила чтение и громко фыркнула. В лесу снова запели птицы.

– Глупые старые дураки думают, что не могут разглядеть лес из-за деревьев, когда деревья – это и есть лес, – проворчала она. – И дорого стоит отправить такое сообщение?

– Это сообщение, – с благоговением произнес Шон, – стоит более шестисот долларов! Я подсчитал слова. У волшебников, должно быть, куча денег!

– А у меня нет, – сказала ведьма. – А сколько стоит одно слово?

– Пять пенсов за отправку и пять центов за слово, – не задумываясь, ответил Шон.

– А-а, – произнесла матушка.

Она сосредоточенно нахмурилась и медленно пошевелила губами.

– Я никогда не была сильна в арифметике, – сказала она, – но, кажется, это получается… шесть пенсов и еще полпенни?

Шон был хорошо знаком с ведьмовскими штучками. Безопаснее всего было согласиться с самого начала.

– Да, верно, – ответил он.

– У тебя есть карандаш? – спросила матушка.

Когда Шон достал карандаш, ведьма аккуратно вывела им несколько крупных букв на обороте одной из страниц и отдала ему.

– Это все? – спросил он.

– На длинный вопрос – короткий ответ, – заявила матушка таким тоном, будто это какая-то прописная истина. – Еще что-нибудь есть?

Вообще-то она должна отдать ему деньги, подумал Шон. Но у матушки Ветровоск, в свойственной ей манере, имелась своя научная точка зрения на этот счет. Ведьмы вообще были убеждены, что оказывают обществу помощь различного рода, которую нельзя так просто объяснить, но такую важную, что едва они прекратят помогать, это сразу станет заметно, – и шесть с половиной пенсов было невысокой платой за то, чтобы никогда не узнать, что в таком случае произойдет.

Карандаш она ему тоже не отдала.

Дыра в Б-пространстве теперь была хорошо заметна. Она восхищала доктора Ди, пребывавшего в уверенности, что из нее должны появиться ангелы – хотя пока оттуда выходили лишь приматы.

При возникновении любой проблемы волшебники первым делом бросались искать, что об этом написано в книгах. В Б-пространстве их содержалось в изобилии. Конечно, трудно было искать книги, непосредственно относящиеся к текущему ходу истории – когда теоретически знаешь все, нелегко отыскать то, что хочешь узнать.

– Так, посмотрим, где мы сейчас? – через некоторое время сказал Чудакулли. – Последние известные нам книги в этой штанине времени будут написаны через…

– Примерно сто лет, – сверившись с блокнотом, произнес профессор современного руносложения. – Как раз перед уничтожением цивилизации, что бы там у них ни случилось. Потом будет пожар, голод, война… Все как обычно.

– Гекс говорит, что люди снова станут жить в деревнях после падения астероида, – сказал Думминг. – На одном-двух других континентах дела будут идти получше, но никто даже не заметит, что астероид приближается.

– Такие периоды бывали и раньше, – сообщил декан. – Но насколько мы можем сказать, на этой территории, где мы находимся сейчас, всегда были небольшие изолированные группы людей, которые сохранили имевшиеся у них книги.

– Да они прямо как мы, – заметил Чудакулли.

– Боюсь, что нет, – сказал декан. – Они верующие.

– Вот те на! – аркканцлер был разочарован.

– Трудно сказать наверняка, но, судя по всему, на этом континенте верят в четырех главных богов, – произнес декан. – Слабо связанных между собой.

– С длинными бородами и на небесах? – спросил Чудакулли.

– Да, двое из них.

– Значит, это морфологическое воспоминание о нас, – сказал Чудакулли.

– Трудно сказать, это же религии, – произнес декан. – Но они хотя бы сохранили знание о том, что книги важны, а чтение и письмо существуют не только для того, чтобы хлюпики могли увиливать от размахивания мечом.

– А тут остались какие-нибудь религиозные места? – спросил профессор современного руносложения. – Есть ли смысл туда заглянуть и объяснить им, что мы, собственно, создатели этой вселенной, а заодно дать пару полезных советов?

Воцарилась тишина. А затем Думминг своим лучшим голосом, которым он обращался к начальству, проговорил:

– Я полагаю, сэр, что этот мир ничем не отличается от нашего в отношении к людям, которые появляются и называются богами.

– Нам не окажут специального приема?

– В том смысле, который вы подразумеваете, сэр, – нет, – сказал Думминг. – К тому же, такие места в этой стране закрыты по указу нынешнего монарха. Я не понимаю сути дела до конца, но, похоже, это такая программа по снижению расходов.

– Сокращение штата, перераспределение средств и тому подобное? – спросил Чудакулли.

– Да, сэр, – сказал Думминг. – А также пара убийств, немного пыток и тому подобное.

– Но наверняка ведь ничего такого, чего нельзя было бы уладить, заставив всех бегать по лесу, стреляя друг в друга красками, – невинно произнес профессор современного руносложения.

– Я сделаю вид, что не слышал этого, – сказал Чудакулли. – А теперь, джентльмены, мы должны проявить мудрость. У нас нет магии. Но благодаря Гексу мы можем перенестись во времени и пространстве. А еще у нас есть большие палки. Что нам здесь предпринять?

– Принято сообщение, – сказал Гекс.

– Из Ланкра? Вот это скорость!

– Да. Отправитель не указан. Текст сообщения: ТИОРСИЯ.

Гекс прочитал по буквам. Думминг записал его в блокнот.

– Что это значит? – Чудакулли посмотрел на волшебников.

– Мне это кажется слегка религиозным, – сказал декан. – Ринсвинд, это по твоей части, не так ли?

Ринсвинд взглянул на запись. И действительно, если подумать, вся его жизнь напоминала головоломку…

– Цена клик-сообщений считается по количеству слов, правильно? – спросил он.

– Да, это возмутительно, – сказал Чудакулли. – По междугородним магистралям пять пенсов слово!

– А это сообщение отправила старушка из Ланкра, где, если мне не изменяет память, основной валютой служат куры? – спросил Ринсвинд. – Значит, денег на мудреные сообщения у нее нет. Мне кажется, это просто анаграмма слова «ИСТОРИЯ».

– Похоже, она хотела сказать: «измените историю», – проговорил Думминг, не поднимая взгляда. – И сэкономила пять пенсов.

– Мы уже пытались ее изменить! – воскликнул декан.

– А что, если изменить ее как-то иначе? В другом времени? – предположил Думминг. – В нашем распоряжении все Б-пространство. Мы можем поискать какие-нибудь указания в книгах, написанных в разных будущих…

– У-ук!

– Прошу прощения, сэр, но правила библиотеки здесь не действуют! – сказал Думминг.

– Взгляни на это с другой стороны, приятель, – сказал Чудакулли разъяренному библиотекарю. – Конечно, правила здесь действуют, мы все это понимаем и даже не мечтаем о том, чтобы просить тебя вмешиваться в естественный ход событий. Но природа причинно-следственных связей этого мира такова, что, если в ближайшую тысячу лет библиотеки и сохранятся, чтобы люди использовали книги для разведения огня или как неудобную туалетную бумагу, затем они все равно будут уничтожены в результате удара метеорита и/или таяния льдов. Чудесные книги доктора Ди, которые ты так полюбил, со всеми их прекрасными иллюстрациями совершенно бесполезных магических кругов и весьма интересными математическими шифрами, отправятся по пути… э-э… – он щелкнул пальцами: – Кто-нибудь, подскажите мне кого-нибудь, кто скоро окончательно вымрет, – потребовал он.

– Людей, – помог ему Ринсвинд.

Снова повисла тишина.

Затем библиотекарь ответил:

– У-ук у-ук.

– Он говорит, что просто найдет книги, и все, понятно? – перевел Ринсвинд. – Положит их в стопку и выйдет из комнаты, но никто не должен их читать, пока его не будет, потому что, если кто-то и станет читать, он не будет об этом знать. А когда он громко покашляет перед тем, как войти в комнату, это будет только потому, что у него кашель, и ни по какой другой причине, понятно?

Глава 20

Мелкие боги

Они верующие, – сказал декан.

– Вот те на! – содрогнулся Чудакулли.

Волшебники придерживаются не самого высокого мнения о религии. И это неудивительно, если принять во внимание историю Плоского мира. Самая большая его проблема состоит в том, что там известно, что боги реальны. Мы расскажем о них подробнее чуть позже, а пока приведем фрагмент, в котором идет речь о боге мух-однодневок. В романе «Мрачный Жнец» старая муха рассказывает об этом боге молодым мухам, пока они кружат над ручьем:

– Э-э… Вы рассказывали нам о Великой Форели.

– Да, верно. Форель. Понимаете, если бы вы были хорошими однодневками и правильно кружили над водой…

– И с большим уважением относились к старшим, более опытным мухам… – подхватила вторая.

– Да, и с большим уважением относились бы к старшим мухам, тогда Великая Форель, быть может…

Плюх. Плюх.

– Да? – нетерпеливо спросила молодая муха. Ответа не последовало.

– Великая Форель – что? – с беспокойством переспросила еще одна молодая муха.

Они посмотрели на расходящиеся по воде концентрические круги.

– Это святой знак! – воскликнула молодая муха. – Я помню, мне рассказывали о нем! Великий Круг на воде. Это символ Великой Форели![60]

Религии Круглого мира обходят проблемы, возникающие из-за богов, с которыми можно столкнуться или которые могут вас съесть: большинство современных религий предпочитают не искать легких путей и располагают своих богов не просто за пределами нашей планеты, но и за пределами вселенной. Это свидетельствует об отменной дальновидности – ведь даже непроходимые сегодня территории завтра могут превратиться в леса из туристических отелей. Когда небо было неизведанным и непостижимым, существовала мода располагать богов на небесах или – что по сути равносильно – на вершине неприступного Олимпа и залах Вальхаллы. Но сейчас, когда все выдающиеся горы покорены, а пересечение Атлантики на высоте в пять миль стало привычным явлением, сообщений о встречах с богами поступает совсем немного.

Однако выясняется, что, когда боги не являются нам каждый день в физической форме, они становятся на удивление неописуемыми. В Плоском мире, наоборот, можно столкнуться с богом прямо на улице или даже в сточной канаве. Они также расслабляются в плоскомирском аналоге Вальхаллы, известном как Данманифестин и расположенном на десятимильном пике горы Кори Челести в окружении зеленого льда и серого камня.

Благодаря постоянному присутствию осязаемых богов в Плоском мире проблем с верой в них не возникает – гораздо важнее то, насколько сильно вы осуждаете их образ жизни. Дороги и тропы Круглого мира не кишат божествами – а если и кишат, то делают это настолько ненавязчиво, что неверующие их не замечают. Отсюда вытекают споры о вопросах веры, поскольку именно в вере заключается понятие о Боге для большинства людей.

Как мы уже сказали, в Плоском мире все материализуется, и к вере это относится в полной мере. Пространство веры огромно – ведь люди обладают ярким и многообразным воображением и могут поверить практически во что угодно. Следовательно, пространство богов также огромно. А в Плоском мире фазовые пространства материализуются. Поэтому в Плоском мире боги не просто есть – он ими кишит. На Диске существует как минимум 3000 основных богов, и каждую неделю теологи открывают новых. Некоторые из них используют грим – например, накладные носы, – чтобы попадать в религиозные хроники под разными именами, что еще сильнее осложняет их подсчет. К их числу относятся Сефут, бог ножевых изделий («Пирамиды»), Плоскостопий, бог ветра («Мелкие боги»), Грюнь, бог незрелых фруктов («Мрачный жнец»), Шляп, ястребоглавый бог нежданных гостей («Пирамиды»), Оффлер, бог-крокодил («Мор, ученик Смерти» и «Посох и шляпа»), Петулия, богиня продажного расположения («Мелкие боги») и Стейкхегель, бог коровьих хлевов на отшибе («Мор, ученик Смерти»).

А еще существуют мелкие боги. Согласно «Справочнику Плоского мира», «это миллиарды крошечных пучков, в которых содержится лишь щепотка чистого эго и немного голода». Голодают они, в первую очередь, человеческой верой, поскольку в Плоском мире размер и сила бога прямо пропорциональна количеству верующих в него людей. В Круглом мире дела обстоят аналогичным образом, ведь влияние и сила религии прямо пропорциональна количеству ее сторонников. То есть параллели лежат гораздо ближе, чем вы могли ожидать, – впрочем, чего еще ждать от Плоского мира, который имеет необыкновенную способность отражать и проливать свет на человеческую природу в Круглом мире. Собственно, в подобное верят не только люди (и мухи-однодневки). Приведем фрагмент из романа «Дамы и Господа»:

В лесах и горах Ланкра обитает много богов. Один из них известен под именем Кышбо Гонимого, а еще иногда его называют Хернем Охотником, потому что он – бог охоты и погони. Один из богов.

Большинство богов существуют только благодаря вере и надежде. Охотники в звериных шкурах пляшут вокруг костров и тем самым создают богов погони – энергичных, неистовых и обладающих тактичностью приливной волны. Но это не единственные боги охоты. Добыча также обладает правом оккультного голоса, столь же неоспоримым, как право сердца биться, а собак лаять. Кышбо – бог гонимых и истребляемых, а также всех мелких существ, жизнь которых неотвратимо завершается коротким писком.

При обсуждении религиозных убеждений всегда существует риск затронуть чьи-нибудь чувства. Это же касается и разговоров о футболе, но религию люди воспринимают не менее серьезно. Поэтому прежде всего мы хотели бы принять во внимание – как мы уже делали ближе к концу «Науки Плоского мира», – что «все религии истинны при заданном значении истины». Мы не хотим оскорбить ваши религиозных убеждения, если они у вас есть, или оскорбить их отсутствие, если их у вас нет. Впрочем, мы не станем возражать, если из-за нас вам придется изменить свои убеждения. Вы сами отвечаете за свой выбор: нашей вины в этом нет. Совсем скоро мы подвергнем критике науку, а затем и искусство – так что, полагаем, религия тоже не должна остаться безнаказанной. Как бы то ни было, независимо от ваших убеждений религия является существенной особенностью человеческой природы – это одна из тех составляющих, которые сделали нас такими, какие мы есть. Мы обязаны ее рассмотреть и узнать, не сможет ли Плоский мир представить ее нам в новом свете.

Если вы религиозны и хотите, чтобы наши слова вас не задели, считайте, что мы говорим о других религиях, но только не о вашей. Несколько лет назад во время Экуменической недели раввин Лайонел Блю участвовал в выпуске «Мыслей дня» на «Би-би-си Радио 4» в рамках цикла передач о толерантности. Выступая первым, он закончил свою речь шуткой. «Зря меня попросили начинать этот цикл передач», – сказал он, а потом принялся объяснять, как другие участники, представляющие другие религии, отличаются от него и как толерантно он к ним относится. «В конце концов, – добавил он, – они поклоняются Богу так, как сами того хотят… а я поклоняюсь Ему так, как хочет Он».

Если вы, как и добрый раввин, видите в этом шутку, но в то же время понимаете, что вне подходящего контекста такая точка зрения далеко не лучшая в многокультурном мире, значит, вы уже понимаете неоднозначную роль религии в истории человечества. А для жизни в многокультурной среде необходимо прибегать к умственным хитростям и уловкам.

Посторонний наблюдатель сочтет, что главная проблема религии вовсе не связана с противостоянием веры и доказательств. Если бы она поддавалась научным доказательствам или опровержениям, то и спорить было бы не о чем. Но нет, главная ее проблема заключается в несоответствии между индивидуальной духовностью – нашим глубоким осознанием принадлежности к этой потрясающей вселенной – и откровенными катастрофами, которые массовые, хорошо организованные религии навлекали на планету и ее людей во все эпохи. Это очень грустно. Религия должна быть на стороне добра, и обычно так и бывает, но… Когда это не так, все оборачивается довольно плачевно.

В «Пирамидах» и «Мелких богах» мы видим, что реальная проблема заключается не в самой религии, а в священниках. Они, как известно, завладевают духовными чувствами людей и обращают их во что-нибудь ужасное; квизиция в «Мелких богах» – это отнюдь не новинка. Иногда священники делают это ради власти, иногда ради денег. Случалось, они так поступали даже потому, что в самом деле верили, будто этого хотел от них бог.

Опять же, индивидуально многие священники и им подобные – это прекрасные люди, совершающие добрые поступки, но их совокупные действия могут приводить к крайне негативным последствиям. Это противоречие и является основой нашей дискуссии – оно сообщает нам интересные сведения о том, каково это быть людьми.

Мы крошечные и хрупкие создания в огромной и неуправляемой вселенной. В ходе эволюции у нас появились не только глаза, позволяющие видеть окружающий мир, но и разум, позволяющий его моделировать, – то есть рассказывать себе о нем истории.

Тысячи лет мы учились брать мир под все более строгий контроль, но ежедневно сталкиваемся со свидетельствами того, что наши способности контролировать свои жизни весьма ограниченны. В былые времена болезни, смерти, голод и свирепые животные являлись частью повседневной жизни. Мы могли самостоятельно выбирать, когда сеять зерно, но не могли управлять дождем. А нагибаясь, чтобы вырвать сорную траву, было легко попасть в лапы львицам.

Выжить в таком мире без посторонней помощи крайне непросто, но многие люди и сегодня вынуждены жить в таких условиях. Каждый становится гораздо счастливее, если верит в возможность управления дождем и львицами.

Человеческий разум – это неисправимый искатель закономерностей, который находит их даже там, где их нет. Каждую неделю миллионы совершенно нормальных людей ищут закономерности в номерах лотерей, не замечая, что случайные числа не имеют какой-либо существенной структуры. Следовательно, возможность управления дождем или львицами вовсе необязательно должна быть реальной, чтобы в нее верили. Мы все знаем, что даже то, что находится под контролем, все равно иногда выходит из строя. Поэтому, что бы ни случилось, наша вера редко подвергается серьезным испытаниям.

Таким образом выходит, что идея существования богини дождя, которая решает, будет дождь или нет, или бога львов, который может как уберечь вас от них, так и, наоборот, спустить на вас, обладает неоспоримыми преимуществами. Вы не способны управлять ни дождем, ни тем более богиней дождя, но, проведя соответствующие ритуалы, можете надеяться повлиять на ее решения. Вот здесь-то на сцену выходят священники, которые могут выступать в роли посредников между людьми и богами. Они могут назначать необходимые ритуалы – и, как все хорошие политики, приписывать себе успехи и сваливать вину на других. «Что, Генри съели львы? Ну, значит, он не проявил должного уважения, принося свою ежедневную жертву богу львов». – «Откуда вы знаете?» – «Если он проявил бы уважение, его бы не съели». Добавьте к этому то, что в случае вашего несогласия священники властны бросать вас земным представителям бога львов, и увидите, что культ этого бога воистину страшен.

Люди видят окружающий их мир и ощущают благоговейный страх. Он так велик, так непонятен – но кажется, будто он пляшет под чью-то дудку. Люди, воспитанные в среде культуры – особенно имеющей длинную историю и набор развитых технологий строительства зданий, земледелия, охоты, изготовления лодок, – мгновенно понимают, что им встретилось нечто, значительно превосходящее их своим величием. Сразу же встает ряд серьезных философских вопросов: откуда оно взялось, зачем оно нужно, почему я здесь? И так далее.

Представьте, что чувствовал Авраам, один из основоположников иудаизма. Предположительно, он был пастухом и жил в районе Ура, одного из первых настоящих городов-государств. Его окружали символы малопритязательных религий – позолоченные идолы, маски, алтари, – но они были ему абсолютно не по душе. Он считал их тривиальными, недалекими вещами, недостойными благоговения мира природы и его необыкновенной силы. Вдобавок Авраам понимал, что миром правило «нечто», гораздо большее, чем он сам. Оно знало, когда сеять и когда пожинать, как предсказывать дождь, как стоить лодки, как разводить овец (впрочем, в этом он и сам кое-что понимал), как жить в благополучии. Даже больше: оно знало, как передать все эти знания следующему поколению. Сознавая, что его крошечный интеллект был ничем против этого величественного нечто, Авраам вознес его в ранг богов и дал ему имя Иегова, что означает «тот, кто дает всему быть». И все бы хорошо, но после этого он допустил простую, но в интеллектуальном смысле роковую ошибку. Он попался в ловушку «онтического сброса».

Симпатичная фраза. Что она означает? Онтология – это учение о знании. Не само знание, а лишь учение о нем. Один из важных способов закрепить новое знание заключается в придумывании новых слов. Например, чтобы изготовить стрелу, нужно сделать ту заостренную штуковину, которая крепится к ее концу. Ее вырезают из кремня или отливают из бронзы, но как бы то ни было, ее нельзя все время называть «заостренной штуковиной на конце стрелы», поэтому для нее нужно подобрать метафору. Вы воображаете, что предмет крепится к концу стрелы, следовательно, ему подойдет название «наконечник».

То есть вы сбросили знание об этом кремниевом или бронзовом приспособлении в его новое название. Мы говорим «сбросили», потому что теперь в большинстве случаев вам не придется вспоминать о происхождении этого названия. Наконечник стал самостоятельной вещью и может упоминаться отдельно от стрелы.

Человеческий разум – это устройство для рассказывания историй, и онтический сброс выглядит вполне естественным для существ вроде нас. Так устроены и наш язык, и наш разум. С помощью этой уловки мы упрощаем то, что иначе нельзя было бы понять. Это лингвистический аналог политической иерархии, при которой один человек управляет миллионами. Но здесь существует побочный эффект: онтически сброшенные слова утопают в ассоциациях. Мы редко об этом задумываемся – разве что в случаях, когда внезапно останавливаемся и задаемся вопросом: «Почему легкую паутинку иногда называют “бабьим летом”?» Мы бежим за словарем и узнаём, что это, вероятно (таких вещей никто не знает наверняка), оттого, что она похожа на еле заметные седые пряди у женщин, в то время как теплые осенние дни, «бабье лето», ассоциируются с ее возрастом, предшествующим пожилому, холодному.

На подсознательном уровне мы хорошо понимаем даже такие смутные ассоциации, которые в иерархии онтического сброса располагаются где-то на седьмом уровне. И слова, которые должны были бы представлять собой абстрактные ярлыки, смешиваются со своими историями (нередко даже не связанными с ними).

Так Авраам, чувствуя благоговейный трепет перед «тем, кто дает всему быть», онтически сбросил его в Иегову. Новое слово быстро стало материальным, а именно, стало личностью. Это следствие еще одной нашей привычки – олицетворять вещи. Авраам сделал крошечный шаг от «есть что-то вне нас, более великое, чем мы» до «есть кто-то вне нас, более великий, чем мы». Он смотрел на зарождающийся экстеллект своей культуры, и тот превратился в Бога у него на глазах.

Это было совершенно логично. И многое объясняло. Мир устроен так, а не иначе по причинам, ему непонятным – пусть это было очевидным для более великого нечто, – и тогда он понял, что просто того захотел Бог. Дождь шел не потому, что ему приказывал какой-то бог дождя с ярким идолом – Авраам был слишком умен, чтобы верить в это. Он шел потому, что ему так велел прекрасный вездесущий Бог. И он, Авраам, не смел и надеяться на постижение Разума Божьего, поэтому, разумеется, не мог и предсказать, когда пойдет дождь.

Мы привели пример Авраама в качестве шаблона. Выберите свою религию, ее основателя и подправьте историю для большего соответствия. Мы не утверждаем, что зарождение иудаизма происходило именно так, как мы описали. Это просто история, которая, может быть, не более правдива, чем рассказ о Винни-Пухе и его меде. Но, подобно тому, как Винни-Пух, застрявший в кроличьей норе, учит нас не быть жадными, история об омническом сбросе Авраама правдиво указывает на то, как здравомыслящие, восприимчивые люди могут, отказавшись от собственных духовных чувств, представить естественные процессы как непостижимую Сущность.

Материализация во многом сыграла положительную роль. Люди обращают внимание на желания непостижимых, всемогущих Сущностей. В религиозных учениях часто составляются принципы (законы, заповеди) приемлемого поведения в отношении других людей. Разумеется, между разными религиями или разными течениями одной религии существует множество разногласий в деталях. Среди них есть и достаточно существенные, такие как отношение к женщинам или степень распространения базовых правил на неверующих. Однако в целом в этих учениях удалось прийти к консенсусу, о чем свидетельствует, например, практически всеобщее осуждение воров и убийц. Почти все религии определяют очень близкие нормы «хорошего» поведения, вероятно, потому, что они выдержали испытание временем. Если рассматривать религию с точки зрения отношений варваров и племен, ее можно назвать единой позицией племени с усиленными порядками (ритуалами, например), но не ставшей из-за этого хуже.

Многие люди находят в религии вдохновение, которое помогает им развивать чувство принадлежности. Они сильнее ощущают, насколько прекрасна наша вселенная, и это помогает им лучше справляться с несчастьями. За некоторыми исключениями, преимущественно связанными с определенными обстоятельствами, такими как война, большинство религий проповедуют, что любовь – это хорошо, а ненависть – плохо. И на основании этого на протяжении всей истории обычные люди совершали огромные жертвы, нередко отдавая собственные жизни.

Такое поведение, обычно именуемое альтруизмом, заставило эволюционных биологов серьезно поломать голову. Давайте сначала обобщим их мнение о данной проблеме и сделанном ими выводе, а потом рассмотрим альтернативный подход, изначально основанный на религиозных убеждениях и кажущийся нам гораздо более вероятным.

На первый взгляд, альтруизм – это вовсе не проблема. Если два организма взаимодействуют, что в данном контексте подразумевает готовность рисковать собственной жизнью ради помощи другому[61], в итоге оба оказываются в выигрыше. Естественный отбор благоприятствует этому достоинству и развивает его. Что тут еще нужно объяснять?

К сожалению, довольно многое. Эволюционная биология в таких случаях непроизвольно ставит вопрос о том, устойчива ли данная ситуация и сохранится ли она, если некоторые организмы примут другие стратегии. Что, к примеру, произойдет, если большинство организмов будет взаимодействовать, а часть решит сжульничать? Если жульничество окажется удачным, то и другие предпочтут жульничать, а не взаимодействовать, и стратегия взаимодействия, проявив неустойчивость, в итоге сойдет на нет. Применив метод, введенный Рональдом Эйлмером Фишером и используемый генетиками в середине двадцатого века, можно рассчитать и определить условия, при которых альтруизм станет эволюционно устойчивой стратегией. В итоге окажется, что все зависит от того, с кем вы взаимодействуете и ради кого рискуете своей жизнью. Чем более близким родственником он вам приходится, тем больше у вас с ним общих генов и тем более оправдан для вас риск собственной безопасностью. В результате такого анализа мы приводим к заключениям вроде: «Нужно прыгнуть в озеро и спасти сестру, а тетя пусть себе тонет». А незнакомого человека спасать определенно не стоит.

Это традиционная генетика, в которую, как и в большинство традиционных взглядов, верят консерваторы. Однако если человек тонет в озере, то, прежде чем нырять на помощь, у него не спрашивают: «Простите, сэр, но насколько близка родственная связь между нами? Существует ли возможность того, что вы мой близкий родственник?» Люди того типа, которые готовы нырять на помощь, делают это независимо от того, кто тонет. И наоборот. Как правило. Явным исключением являются случаи, когда тонет ребенок: его родители бросятся на помощь, даже если сами не умеют плавать, хотя едва ли они сделают это ради чужого ребенка и уж тем более ради взрослого. Так что традиционная генетика здесь тоже присутствует.

Пусть и не столь существенно. Расчеты Фишера довольно старомодны и к тому же основываются на существенном – и весьма шатком – упрощении[62]. Он приравнивает виды к генофонду, в результате чего значение имеет лишь соотношение организмов, имеющих определенные гены. Вместо того чтобы сравнить разные стратегии, которые мог выбрать организм, Фишер рассчитывал, какая из них лучше других «в среднем». И поскольку отдельные организмы рассматриваются лишь как вкладчики в генофонд, это оказывается соревнованием между организмами с прямым выбором «я или ты». Птица, питающаяся семенами, против птицы, питающейся червями, сходятся в битве на выживание, как два теннисиста… и пусть победит сильнейший.

Данный анализ проведен с позиции строгих счетоводов. Птица, набравшая больше очков (энергии от семян или червей), выживает, а другая – нет.

Но с точки зрения сложных систем эволюция устроена совершенно иначе. Так, организмы иногда конкурируют напрямую – например, две птицы, борющиеся за одного червя. Или два птенца в одном гнезде, где прямая конкуренция может оказаться жестокой и даже смертельной. Но, как правило, она происходит косвенно – причем до такой степени, что слово «конкуренция» выглядит неподходящим. Каждая отдельная птица либо выживает, либо нет в огромном мире, включающем других птиц. Птицы А и Б не сталкиваются один на один. Они конкурируют друг с другом исключительно в том смысле, что это мы решили их сравнить, чтобы выяснить, какая из них более успешна.

Это как два подростка, сдающих экзамен по вождению. Допустим, один из них делает это в Великобритании, а другой – в США. Если один сдает успешно, а другой – проваливает экзамен, мы объявляем сдавшего «победителем». Но два подростка и знать не знают, что соревнуются между собой, – просто потому, что на самом деле никакого соревнования нет. Успех или неудача одного не влияет на успех или неудачу другого. Тем не менее один получает водительские права, а другой – нет.

Система получения прав устроена именно так, и здесь не играет роли, что в Америке сдать экзамен легче, чем в Британии (в этом мы убедились на собственном опыте). Эволюционная «конкуренция» во многом напоминает этот экзамен, но иногда оказывается настолько сложной, что больше походит на теннисный матч.

С этой точки зрения эволюция представляет собой сложную систему организмов. Кто выживет и продолжит род, а кто погибнет – зависит от свойств уровня системы. На них влияет как контекст (американский экзамен или британский), так и внутренние черты отдельных существ. Выживание видов является эмерджентным свойством всей системы и его нельзя предсказать ни одним простым и коротким расчетом. В том числе расчетами, основанными на частоте появления генов в генофонде, следовательно, предложенное объяснение альтруизма неубедительно.

Откуда же тогда берется альтруизм? Любопытный ответ на этот вопрос был дан Рэндольфом Нессе в журнале «Наука и дух» в 1999 году. Коротко говоря, он заключался в «чрезмерных обязательствах». И он стал свежей и необходимой альтернативой скупым расчетам.

Мы уже неоднократно отмечали, что люди привязаны ко времени. Мы живем не только настоящим, но и тем, что, по нашему мнению, должно случиться в будущем. По этой причине мы связываем себя обязательствами в отношении своих будущих поступков. «Если ты заболеешь, я буду за тобой ухаживать». «Если враг нападет на тебя, я приду тебе на помощь». Стратегия принятия обязательств решительно меняет характер «конкуренции». В пример здесь можно привести стратегию «гарантии взаимного уничтожения» в качестве сдерживания ядерной войны: «Если вы ударите по нам ядерным оружием, мы применим свое и полностью уничтожим вашу страну». Даже если у одной страны в разы больше боеголовок, что с позиции счетоводов гарантировало бы ей победу, при стратегии принятия обязательств ни о какой победе здесь нет речи.

Если два человека (племени, страны) заключили договор и обязались поддерживать друг друга, то оба они становятся сильнее, а их шансы на выживание возрастают. (При условии, если это разумный договор. Вы можете сами придумать сценарий, при котором наше заключение оказалось бы неверным.) О, да, это все очень хорошо, но есть ли у вас уверенность, что ваш партнер сдержит свое слово? В процессе эволюции мы нашли несколько довольно эффективных методов, позволяющих принимать решения о доверии или недоверии кому-либо. На простейшем уровне мы просто наблюдаем за тем, что они делают, и сравниваем с тем, что они говорят. Также мы можем попытаться узнать, как они действовали при аналогичных обстоятельствах ранее. И если мы принимаем верные решения, они дают нам ощутимые преимущества в гонке на выживание. С их помощью мы действуем лучше на фоне всех остальных. Сравнение с другими здесь неуместно.

С точки зрения счетоводов, «верная» стратегия при таких обстоятельствах такова: подсчитать, сколько очков вы заработаете, приняв обязательства, и сравнить с заработанными жульничеством. С позиции Нессе такой подход лишен всякого смысла. Стратегия чрезмерных обязательств одним махом обходит все эти подсчеты. «Бросьте счеты: я гарантирую вам, что сдержу слово, что бы ни случилось. Вы можете доверять мне, потому что я докажу это вам и буду доказывать каждый день». Чрезмерные обязательства без труда одерживают верх над подсчетами. Пока те пытались сравнить 142 очка со 143, чрезмерные обязательства порубили их в винегрет.

Нессе предполагает, что эти стратегии сыграли решающую роль в формировании нашего экстеллекта (пусть он и не использовал этого слова):

«Стратегия чрезмерных обязательств порождает сложности, которые могли быть той избирательной силой, которая сформировала человеческий интеллект. Именно поэтому психологию людей и их взаимоотношений так трудно постичь. Вероятно, лучшее понимание глубинных истоков обязательств прольет свет на связь между причиной и эмоцией, биологией и верой».

Или же другими словами: судя по всему, это дало нам преимущество над неандертальцами. Хотя научно это крайне трудно доказать.

Когда люди таким образом принимают на себя чрезмерные обязательства, мы называем это «любовью». Разумеется, любовь – это нечто большее, чем простой сценарий, который мы привели, но одно общее свойство у них есть: любовь тоже не поддается расчетам. Ей все равно, у кого больше очков[63]. А отказавшись от подсчетов, она одерживает безоговорочную победу. В этом присутствует глубоко религиозный, духовный и воодушевляющий посыл. И смысл с точки зрения эволюции. Чего тут еще желать?

К сожалению, желать остается довольно многого – потому что сейчас все станет хуже. Несмотря на то что служащие этому причины достойны восхищения. Каждой культуре необходим свой собственный комплект «Собери человека», чтобы снабжать следующие поколения таким разумом, который сохранит культуру, а затем удостоверится, что таким же образом поступит поколение, следующее за ним. Ритуалы прекрасно укладываются в такой комплект, поскольку их посредством легко отличать Нас от Них: Мы совершаем эти ритуалы, а Они – нет[64]. Кроме того, с их помощью весьма удобно проверять готовность детей подчиняться культурным нормам, заставляя их выполнять совершенно обычные задания излишне мудреным и усложненным способом.

Тем не менее в наше время священники распространили свою идеологию и на культуру. Для ритуалов необходимо, чтобы кто-то их проводил и усложнял. Любая бюрократическая система строит собственную империю, придумывая ненужные задания и подбирая людей, которые будут их выполнять. Важнейшая задача здесь состоит в том, чтобы члены племени (деревни, страны) действительно подчинялись нормам и совершали ритуалы. Поэтому должны существовать некоторые меры, гарантирующие, что они наверняка будут выполнять свои задачи, даже если привыкли мыслить свободно и даже вопреки собственной воле. Поскольку все основано на онтически сброшенных понятиях, отсылки к реальности приходится заменять верой. Чем труднее испытать веру, тем сильнее мы к ней привязываемся. Глубоко внутри мы понимаем, что трудность ее испытания не только не позволяет неверующим ее опровергнуть, но и не дает нам ее доказать. Но, будучи уверены в своей правоте, мы оказываемся под колоссальным напряжением.

И тут начинаются жестокости. Религия переходит грань здравого смысла, и результатом становятся ужасы вроде Испанской инквизиции. Задумайтесь об этом на минуту. Священники, исповедующие религию, в основе которой лежит вселенская любовь и братство, систематически устраивали страшные пытки, совершая нездоровые и отвратительные вещи с невинными людьми, просто не согласившимися с мелкими аспектами веры. Это серьезное противоречие нуждается в объяснении. Были ли инквизиторы злыми людьми, сознательно творившими зло?

«Мелкие боги», один из самых глубоких и философских романов о Плоском мире, поднимает вопрос роли веры в религиях и иллюстрирует собственный аналог Испанской инквизиции. Плоский мир отличается тем, что в нем нет недостатка в богах, хотя лишь немногие из них действительно значимы:

«В мире существуют миллиарды и миллиарды богов. Их тут как сельдей в бочке. Причем многие из богов настолько малы, что невооруженным глазом их ни в жизнь не разглядишь, – таким богам никто не поклоняется, разве что бактерии, которые никогда не возносят молитв, но и особых чудес тоже не требуют.

Это мелкие боги – духи перекрестка, на котором сходятся две муравьиные тропки или божки микроклимата, повелевающие погодой между корешками травы. Многие из мелких богов остаются таковыми навсегда.

Потому что им не хватает веры»[65].

«Мелкие боги» – это история об одном достаточно большом боге, Великом Боге Оме, который предстает перед монахом по имени Брута в Цитадели, расположенной между пустынями Клатча и джунглями Очудноземья.

Отношение Бруты к религии было очень личным. Вокруг нее он построил всю свою жизнь. Дьякон Ворбис, наоборот, верил, что это религия строит жизнь каждого человека. Ворбис был главой квизиции, и в обязанности его входило «делать то, что необходимо было сделать и что отказывались делать другие». Никто никогда не прерывал размышлений Ворбиса, чтобы спросить, о чем он думает, боясь, что тот ответит: «О тебе».

Воплощение Великого Бога принимает образ маленькой черепашки. Брута верит в это с трудом:

«Великого Бога Ома я видел… На черепаху он совсем не похож. Он способен принимать обличия орла, льва, ну, или могучего быка. У Великого Храма есть его статуя. Высотой в семь локтей. Так вот, она вся из бронзы и топчет безбожников. А как черепаха может топтать безбожников?»

Ом лишился своего могущества из-за недостатка веры. Он испытывает свою силу, мысленно проклиная жука, но насекомое ползет себе как ни в чем не бывало. Он проклинает дыню до восьмого колена – но и это не производит заметного эффекта. Он навлекает на нее гнойную чуму, но та лишь спокойно себе лежит и созревает. Он клянется, что когда вернется в свое нормальное состояние, племена жуков и дынь пожалеют о том, что проигнорировали его. Как известно, в Плоском мире размер бога определяется силой веры и количеством верящих в него людей. Церковь Ома стала настолько порочной и могущественной, что боязливая вера обычных людей передалась самой церкви – ведь поверить в раскаленную кочергу очень легко, – и лишь простодушный Брута по-прежнему искренне верил в него. Но боги никогда не умирают, потому что где-нибудь в мире всегда остается крошечный остаток веры, и бог не может пасть ниже образа черепашки.

Брута собирается стать Восьмым Пророком Ома. (Его бабушка могла сделать это двумя поколениями раньше, но родилась девочкой, а повествовательный императив запрещает, чтобы женщины становились пророками.) Ворбис обязан был следить за тем, чтобы все омниане оставались верны учениям Великого Бога Ома, то есть подчинялись приказам главы квизиции. Присутствие самого бога в Плоском мире, влекущее за собой изменения в старых учениях, а с ними и крупные проблемы, было Ворбису совершенно не по нраву. Как и присутствие истинного пророка. Столкнувшись с духовной дилеммой инквизитора, Ворбис решает ее проверенным временем способом Испанской инквизиции (а именно убеждает себя, что пытать людей хорошо, потому что это ради их собственного блага – в отдаленной перспективе).

Брута придерживался куда более простого взгляда на омнианство: он считал его тем, чем можно жить. Ворбис показывает ему свой новый инструмент – железную черепаху, на панцирь которой кладут человека, а затем поджаривают его. Время, необходимое для нагрева железа, вполне позволяло им отказаться от своей ереси. Брута внезапно озаряет мысль, что первой жертвой черепахи станет он сам. Позже он обнаруживает себя прикованным к ней, ощущая нестерпимое тепло и вожделенный взгляд Ворбиса. Но затем в происходящее вмешивается Великий Бог Ом, выпавший из когтей орла.

Один или двое человек, внимательно наблюдавших за Ворбисом, потом рассказывали, что времени хватило ровно на то, чтобы изменилось выражение его лица, прежде чем два фунта черепахи, несущейся со скоростью три метра в секунду, ударили его точно промеж глаз.

Это было настоящее откровение.

И оно не прошло бесследно для собравшихся на площади людей. Для начала – они тут же всем сердцем уверовали.

Он воспаряет над Великим Храмом, разрастаясь облаком, принимающим форму людей с орлиными головами, быков с золотыми рогами, и все они переплетались друг с другом и тут же сгорали. Четыре молнии ударили из облака и разорвали оковы, удерживающие Бруту на железной черепахе. Великий Бог провозглашает Бруту Пророком Пророков.

Великий Бог дает Бруте возможность составить ряд Заповедей. Пророк отказывается, рассудив так: «Нужно всегда поступать так, как правильно, а не так, как велят боги. В следующий раз боги могут сказать что-нибудь другое». И он говорит Ому, что никаких Заповедей не будет до тех пор, пока бог сам не согласится им следовать.

Это было для бога в новинку.

В «Мелких богах» приводится много мудрых мыслей о религии и вере, здесь же приводится заключение о том, что инквизиторы по-своему верили, будто вершат добро. В «Братьях Карамазовых» Ф. М. Достоевского есть эпизод, в котором Великий инквизитор встречается с Иисусом Христом и объясняет ему свою точку зрения, в том числе о том, почему обновленное послание Христа о вселенской любви пришло в худшее для этого время и способно лишь причинить беду. Точно так же присутствие истинного пророка Бруты было вовсе не тем, чего желал дьякон Ворбис.

В философском смысле оправдание своих действий испанскими инквизиторами было весьма запутанным. Цель же их пыток была прямолинейной и состояла в спасении грешников от вечных мук. Считалось, что мучения в аду не только не имеют конца, но и гораздо страшнее тех, на которые способны инквизиторы в этом мире. Разумеется, это оправдывало любые средства, которые применялись для спасения бедных душ от погибели. Таким образом, они верили в правильность своих действий и их соответствие принципам христианства. В противном случае их бездействие подвергало бы людей мукам в ужасном адском пламени.

Да, но что, если они ошибались в своей вере? Это сложный вопрос. Они не были уверены в правоте своих религиозных убеждений. А что предписывали правила? Будут ли сами инквизиторы обречены на нескончаемые адские муки, если не сумеют обратить на путь истины хоть одного еретика? А если обратят, будет ли им за это гарантировано место в раю? Инквизиторы верили, что, причиняя боль и страдания и не зная при этом правил, они рисковали собственными смертными душами. Если они ошибались, значит, их ждали вечные муки. Но они все равно были готовы идти на этот неимоверный духовный риск и принимать на себя ответственность за последствия своих действий, даже если потом выяснилось бы, что они ошибались. Заметьте, насколько они были великодушны, несмотря на то что сжигали людей заживо и отрубали им руки и ноги раскаленными ножами…

Очевидно, здесь что-то не так. Достоевский решает проблему своего повествования тем, что Христос, следуя собственным учениям, целует Инквизитора. Это в некотором роде и есть ответ, но он не удовлетворяет наших аналитических инстинктов. В позиции Инквизитора присутствует слабое звено – но что же это?

Все очень просто. Они рассуждали о том, что случится, если их вера в оправданность их действий ошибочна – но лишь с точки зрения их собственной религии. Они не думали, где окажутся, если их религиозные убеждения неверны и не существует ни ада, ни вечных мук. Тогда все их оправдания рассыпались бы в прах.

Конечно, окажись религия ложной, то же случилось бы и с их учениями о братской любви. Но это еще неизветсно: одни положения могут быть верными, а другие – полной чушью. Но для инквизиторов религия неделима – она истинна или ошибочна как единое целое. Если они заблуждаются в своей религии, значит, нет ни грехов, ни Бога, а они могут в свое удовольствие мучить людей, если им того хочется. Это в самом деле весьма опасная психологическая ловушка.

Такое случается, когда большая и могущественная религия привязывается к тому, что началось как благоговение одного-единственного человека во вселенной. Так бывает, когда люди, создавая сложные ловушки, спотыкаются о логику и сами в них попадаются. В результате начинаются священные войны, в которых один народ готов жестоко убивать своих соседей за то, что те ходят в круглую, а не прямоугольную церковь. Джонатан Свифт высмеял такие взгляды в «Путешествиях Гулливера», где тупоконечники и остроконечники имели конфликт по поводу того, с какого конца правильно разбивать яйцо, прежде чем его съесть. Наверное, по этой же причине сегодня многие люди вступают в неортодоксальные культы, пытаясь обрести там приют для своей духовности. Но культы подвергаются тем же рискам, что и инквизиция. Единственный безопасный приют для духовности человека – это он сам.

Глава 21

Новый ученый

Существовало понятие, которое, насколько мог понять Думминг, называлось «псиукой». Чтобы понять его смысл, ему потребовались все его знания невидимых писаний – информация о будущем этого мира, содержавшаяся в Б-пространстве, было весьма неопределенной.

– Насколько могу объяснить, – сообщил он, – это такой способ сочинять истории, которые сбываются. Способ узнавать всякие вещи и размышлять о них… пси-ука, понимаете? «Пси» значит «разум», а «ука» – это… э-э… «ука». В Круглом мире она работает так же, как наша магия.

– Значит, это полезная штука, – заметил Чудакулли. – Кто умеет ей заниматься?

– Гекс покажет ее нам на практике, – сказал Думминг.

– Опять путешествие во времени? – спросил декан.

На полу проявился белый круг…

…и исчез на песке.

Волшебники посмотрели по сторонам.

– Ну, хорошо, – сказал Думминг. – Так… сухой климат, признаки занятия земледелием, засеянные поля, оросительные каналы, голый мужчина поворачивает ручку, смотрит на нас, кричит, убегает…

Ринсвинд спустился в канал и осмотрел похожее на трубу устройство, которое крутил голый мужчина.

– Это просто водоподъемный винт, – объявил он. – Я много таких повидал. Поворачиваешь ручку, и вода поднимается из канала, идет вверх внутри по винту и выливается сверху. Он создает что-то наподобие линии подвижных ведер внутри трубы. Ничего особенного тут нет. Это просто примитивная… штука.

– Значит, это не псиука? – спросил Чудакулли.

– Не то слово, сэр, – сказал Ринсвинд.

– Псиука – это достаточно сложное понятие, – сказал Думминг. – Но, может быть, если пораскинуть мозгами над этой штуковиной и сделать ее более эффективной, тогда она станет псиукой?

– Больше похоже на инженерное дело, – заметил профессор современного руносложения. – Это когда стараетесь что-то сделать разными способами, а потом смотрите, какой из них лучше.

– Библиотекарь достал нам одну книгу, я еле его уговорил, – сказал Думминг и вытащил ее из кармана.

Книга называлась «Элементарная наука для школьников, 1920 г.».

– В названии опечатка, – сказал Чудакулли.

– Да она вообще не очень-то полезна, – согласился Думминг. – Здесь много вещей, напоминающих алхимию. Ну, когда смешивают вещества и смотрят, что произойдет.

– И она что, вся об этом? – удивился аркканцлер, пролистывая книгу. – Погоди, погоди. Книги по алхимии – это, по сути, все, что есть у алхимиков. Из них они узнают все, что они должны делать, чтобы добиться, чего хотят – что надевать, когда надевать и все такое. Во всех подробностях.

– И? – спросил профессор современного руносложения.

– Вот, послушайте, – продолжил Чудакулли. – Здесь нет ничего о колдовстве, о том, что нужно надевать или какая должна быть фаза луны. Ничего существенного. Тут просто написано: «В чистый стакан добавили 20 граммов… медного купороса». Не знаю, что это такое.

Он замолчал.

– Ну? – сказал профессор современного руносложения.

– Ну, где взяли стакан? Кто это все добавил? Что здесь вообще происходит?

– Может быть, они пытаются сказать, что неважно, кто это сделал, – предположил Думминг. Он уже успел просмотреть книгу и почувствовал, что невежество, которое он ощущал в себе до того, как открыл ее, многократно умножилось уже к десятой странице.

– Так что, это мог сделать кто угодно? – вскричал Чудакулли. – Наука невероятно важна, но ей может заниматься кто угодно? А это еще что?

Он поднял книгу так, чтобы всем было видно, и указал пальцем на иллюстрацию. На ней был изображен глаз, вид сбоку, а рядом – некий аппарат.

– Или это бог науки, – предположил Ринсвинд. – Смотрит, кто там что делает.

– Значит… наукой может заниматься кто угодно, – сказал Чудакулли, – оборудование растаскано, и теперь за всеми следит гигантский глаз?

Волшебники все как один виновато огляделись по сторонам.

– Здесь больше никого нет, – сказал Думминг.

– Значит, это не наука, – заключил аркканцлер. – Никакого гигантского глаза не видно. Зато мы видим, что это не наука. Это просто инженерное дело. Любой смышленый малец мог бы такой построить. Принцип его работы очевиден.

– И как это работает? – спросил Ринсвинд.

– Очень просто, – ответил Чудакулли. – Винт крутится, а вода выходит сверху, отсюда.

– Гекс? – позвал Думминг и вытянул руку. В ней появилась большая книга. Она была тонкой, с цветными иллюстрациями и называлась «Великие научные открытия». Он заметил, что, когда Гекс или библиотекарь хотели что-то объяснить волшебникам, они использовали детские книги.

Он бегло пролистал несколько страниц. Большие картинки, крупный шрифт.

– О, – сказал он. – Это изобрел Архимед. Он был философом. Еще он знаменит тем, что однажды забрался в ванную и вода перелилась через края. Здесь также написано, что тогда у него возникла идея…

– Купить ванну побольше? – предположил декан.

– У философов идеи всегда появляются в ванной, – заметил Чудакулли. – Ладно, раз уж тут нам делать больше нечего…

– Джентльмены, прошу вас, – призвал Думминг. – Гекс, отправь нас к Архимеду. О, и дай мне полотенце…

– Хорошее местечко, – сказал декан, когда волшебники сидели на пирсе, стараясь не смотреть на темно-красную воду. – Кажется, морской воздух идет на пользу. Кто-нибудь хочет еще вина?

День выдался достаточно интересным. Но Думминг задавался вопросом, было ли это наукой? Перед ним лежала груда книг. Гекс был занят.

– Наверное, да, это наука, – сказал Чудакулли. – Король поставил твоему приятелю задачку. Как ему узнать, действительно ли корона состоит из чистого золота? Вот он и задумался. Вода вылилась из ванны. Он вылез из нее, мы дали ему полотенце, и тогда он понял… А что он понял?

– Он понял, что кажущаяся потеря массы тела, полностью или частично погруженного в жидкость, эквивалентна массе вытесненной им жидкости, – разъяснил Думминг.

– Верно. И он понял, что это можно применить не только к телам, но и к коронам. Пара тестов и вуаля – вот тебе и наука, – сказал Чудакулли. – Заниматься наукой – значит просто решать всякие задачи. И быть внимательным. И надеяться, что рядом есть кто-то, кто даст тебе полотенце.

– Я не… совсем уверен, что в этом вся ее суть, – возразил Думминг. – Я тут кое-что почитал и выяснил, что даже те, кто занимается наукой, похоже, не понимают до конца, что это такое. Вот для примера возьмем Архимеда. Разве все дело в одной идее? Разве простое решение задач – это наука? Это сама наука или то, чем вы занимаетесь, перед тем как заняться наукой?

– В твоей книге великих открытий написано, что он великий научный, – указал Чудакулли.

– Ученый, – поправил его Думминг. – Но я и в этом не уверен. Я хочу сказать, такое случается постоянно. Людям нравится верить, будто то, что они делают, благословлено историей. Допустим, люди придумали способ летать. Вероятно, они бы сказали: «Один из первых экспериментальных полетов был совершен Гудруном-дурачком, спрыгнувшим с часовой башни Псевдополиса, смочив брюки росой и приклеив к рубашке лебединые перья». Хотя на самом деле он вовсе не был первым авиатором…

– А этот дурачок ныне покоен? – поинтересовался Ринсвинд.

– Разумеется. У волшебников точно так же, аркканцлер. Вы не можете просто так взять и объявить себя волшебником. Сначала другие волшебники должны согласиться с тем, что вы волшебник.

– Значит, одного ученого быть не может? Нужно как минимум двое?

– Выходит, что так, аркканцлер.

Чудакулли зажег трубку.

– Ну, любопытно было смотреть, как философы принимают ванну, но, может, Гекс покажет нам ученого, который наверняка является ученым и признан другими учеными? Тогда нам останется лишь выяснить, сумеем ли мы извлечь какую-нибудь пользу из его занятий. Мы не собираемся торчать здесь целый день, Тупс.

– Да, сэр. Гекс, мы…

Они оказались в подвале. Он был достаточно просторным, что было весьма кстати, поскольку некоторые из волшебников при приземлении не устояли на ногах. Поднявшись и подобрав каждый свою шляпу, они увидели…

…нечто знакомое.

– Мистер Тупс? – проговорил Чудакулли.

– Ничего не понимаю, – пробормотал Думминг. Это и вправду была алхимическая лаборатория. Здесь и пахло так же. Более того, она так же выглядела. Большие и тяжелые реторты, тигели, огонь…

– Мы знаем, кто такие алхимики, мистер Тупс.

– Да, э-э… Простите, сэр, иногда бывают сбои… – Думминг протянул руку. – Книгу, Гекс, пожалуйста.

Появился маленький томик.

– «Великие ученые. Том второй», – прочитал Думминг. – Э-э… Я только бегло просмотрю, аркканцлер…

– Не думаю, что это необходимо, – произнес декан, который уже поднял со стола какую-то рукопись. – Послушайте, джентльмены: «… Дух земли этой есть огонь, на ком Понтано варит фекальные массы свои, и кровь младенца, что D и E себя омывают, и зеленый лев нечистый, что сказано Рипли, есть средством примесей D и E, и отвар, что Медея пролила на двух змиев, и Венера, в чьей думе D толпа и B из 7 орлов, сказано Филаретом, должен быть настоен…» и так далее, и тому подобное.

Он бросил рукопись на стол.

– Полная алхимическая ахинея, – заключил он, – она даже звучит неприятно. Что такое вообще «фекальные массы»? Кому-нибудь интересно это узнать? Что-то я сомневаюсь.

– Э-э… Человек, живший здесь, описывается как величайший среди ученых… – пробормотал Думминг, пролистывая книжечку.

– Да неужели? – Чудакулли презрительно фыркнул. – Гекс, прошу, перенеси нас к ученому. Неважно, где он находится. Только не к какому-нибудь дилетанту. Нам нужен такой, чтобы воплощал в себе саму суть науки.

Думминг вздохнул и бросил книгу на пол.

Волшебники исчезли.

Еще мгновение книга лежала на половицах, и на обложке было видно название: «Великие ученые. Том второй. Исаак Ньютон». Но в следующий миг исчезла и она.

Вдали были слышны раскаты грома, а над морем висели черные облака. Волшебники снова оказались на пляже.

– Почему мы каждый раз попадаем на пляжи? – спросил Ринсвинд.

– Потому что это край земли, – ответил Чудакулли. – Все всегда случается на краю.

Здесь случилось появиться им. На первый взгляд, это место казалось верфью, которая давно уже спустила на воду свой последний корабль. Песок устилали массивные деревянные конструкции, бо́льшая часть которых была сломана. Также здесь стояло несколько хижин, имевших такой же безнадежный вид, что и многие брошенные вещи. Во всем ощущалось запустение.

И гнетущее безмолвие. Несколько морских птиц с криком улетело прочь, оставив после себя лишь шум волн и звуки шагов волшебников, направившихся к хижинам.

В какой-то момент они уловили другой звук. Это были ритмичное потрескивание, на фоне которого слабо слышались поющие голоса. Казалось, они пели где-то вдали, сидя на дне крошечной ванны.

Чудакулли остановился перед самой большой хижиной, из которой доносилось пение.

– Ринсвинд? – позвал он. – Кажется, это по твоей части.

– Да, да, хорошо, – сказал Ринсвинд и, соблюдая предельную осторожность, вошел.

Внутри было темно, но он сумел различить верстаки и какие-то инструменты, которые, похоже, давно находились в забытьи. Судя по всему, хижину покидали в спешке. Пола в ней не было – она была построена прямо на песке.

Пение исходило из большого рога, прикрепленного к устройству, стоявшему на некотором возвышении. Ринсвинд не очень хорошо разбирался в технике, но заметил, что за его край выдавалось большое колесо, которое медленно поворачивалось, очевидно, из-за небольшого грузика, который крепился к нему нитью и мягко спускался к песку.

– Все в порядке? – донеся снаружи голос Чудакулли.

– Я нашел что-то вроде звуковой мельницы, – ответил Ринсвинд.

– Поразительно! – произнес голос из тени. – Мой хозяин называл ее точно так же.

Его звали Никлиас Критский, и он был очень стар. А также весьма рад встрече с волшебниками.

– Иногда я прихожу сюда, – сказал он. – Слушаю звуковую мельницу и вспоминаю былые дни. Больше сюда никто не ходит. Люди говорят, это обитель безумия. И они правы.

Волшебники сидели вокруг костра из прибитых к берегу коряг, которые от соли горели голубым пламенем. Им хотелось прижаться поближе друг к другу, но сами они никогда бы этого не признали. Они не были бы волшебниками, если бы не ощущали необычности этого места. Оно рождало столь же гнетущее чувство, что и старинное поле боя. Здесь жили свои привидения.

– Расскажи нам, – предложил Чудакулли.

– Моим хозяином был Фокиец Двинутый, – сказал Никлиас, и по его тону чувствовалось, что ему уже приходилось рассказывать эту историю много раз. – Он был учеником великого философа Антигона, который однажды заявил, что рысящая лошадь должна каждое мгновение касаться земли лишь одной ногой – ни больше ни меньше, – иначе она упадет. Это вызывало много споров, и он, будучи очень богатым и увлеченным учеником, решил доказать, что философ был прав. О, то был ужасный день! Именно тогда и начались все наши беды…

Старый раб указал на какое-то заброшенное деревянное сооружение на дальнем конце пляжа.

– Там была наша экспериментальная дорожка, – продолжил он. – Первая из четырех. Я своими руками помогал ему ее строить. Тогда это вызывало большой интерес, и многие пришли сюда, чтобы посмотреть на наш эксперимент. Мы положили рядами несколько сот рабов, чтобы те следили каждый за своим участком дорожки в крошечные щели. Но ничего не получилось. Они только спорили о том, что увидели.

Никлиас вздохнул.

– Мой хозяин сказал, тут очень важен темп. И я рассказал ему о работе в бригадах и о том, как песни помогали нам выдержать этот темп. Его это очень заинтересовало, и, немного поразмыслив, мы построили звуковую мельницу, которую вы сейчас слышали. Но не бойтесь. Магии в ней нет. Звук ведь сотрясает вещи, правильно? Звук в большом роге из пергамента, – он затвердел, потому что я обработал его шеллаком, – записывает узор из звуков на теплом восковом цилиндре. Для вращения цилиндра мы использовали утяжеленное колесо, а когда придумали стабилизирующий механизм, оно прекрасно заработало. После этого мы записали с его помощью идеально подходящую песню, и каждый рассвет, начиная работу, запевали ее вместе с машиной. Сотни рабов, одновременно поющих прямо тут, на пляже. Это производило невообразимое впечатление.

– Я уверен, именно так все и было, – вставил Чудакулли.

– Но, несмотря на это изобретение, своей цели мы не добились. Лошадь бежала слишком быстро. Хозяин сказал мне, что нам нужно придумать способ считать время крошечными промежутками, и после серьезных раздумий мы построили тик-так-машину. Не желаете ли на нее взглянуть?

Она была похожа на звуковую мельницу, только ее колесо оказалось гораздо больше. А еще у нее имелся маятник. И большая стрелка. Большое колесо очень медленно вращалось, а внутри механизма крутились маленькие колесики, из-за чего стрелка поворачивалась на фоне белой деревянной стены по дуге, разделенной мелкими отметками. Все устройство было установлено на колеса, и для того, чтобы поднять его, требовалось, наверное, человека четыре.

– Изредка я прихожу сюда и смазываю его, – сказал Никлиас, похлопав по колесу. – Просто в память о прошлом.

Волшебники переглянулись. Все думали о банальной догадке, которая еще какое-то время назад казалась блестящей идеей.

– Это часы, – озвучил ее декан.

– Простите? – не понял Никлиас.

– У нас есть нечто подобное, – объяснил Думминг. – Мы используем это, чтобы узнавать, который час.

Раб выглядел озадаченным.

– Который еще час? – спросил он.

– Он хочет сказать, что с их помощью мы узнаем, сколько времени, – вмешался Чудакулли.

– Сколько… времени… – бормотал раб, будто пытаясь засунуть квадратную мысль в круглую голову.

– Узнаем, какое сейчас время дня, – сказал Ринсвинд, которому уже приходилось сталкиваться с людьми, у которых были такие головы.

– Но можно ведь смотреть на солнце, – возразил раб. – А тик-так-машина не знает, где находится солнце.

– О, понимаю… А если допустим, что пекарю нужно знать, сколько времени ему печь булки, – попытался объяснить Ринсвинд. – Будь у него часы, он…

– Какой же он пекарь, если не знает, сколько времени нужно печь булки? – усмехнулся Никлиас с нервной улыбкой. – Нет, господа, эта вещь особенна. Она предназначена только для посвященных.

– Но… Вы же создали звукозаписывающее устройство! – вспыхнул Думминг. – Вы могли записывать речи великих мыслителей! И даже после их смерти вы могли бы их слушать…

– Слушать голоса людей, которых больше нет? – сказал Никлиас. На его лице появилась тень. – Слушать голоса мертвецов?

Наступило молчание.

– Расскажите нам подробнее о вашем восхитительном проекте, в котором вы пытались узнать, зависает ли в воздухе рысящая лошадь, – громко и воодушевленно попросил Ринсвинд.

Солнце клонилось к горизонту, или скорее горизонт постепенно поднимался вверх. Волшебники ненавидели думать о таких вещах – если злоупотреблять этими мыслями, можно и вовсе потерять равновесие.

– …наконец моего хозяина осенила идея, – сказал Никлиас.

– Опять? – спросил декан. – Надеюсь, идея была получше, чем выстрелить лошадью из пращи и посмотреть, упадет она или нет?

– Декан! – рявкнул Чудакулли.

– Да, получше, – продолжил старый раб, по-видимому, не заметив сарказма. – Мы использовали не пращу, а просто лямку и сделали огромную повозку. Нижней части у нее не было, и земли касались только лошадиные копыта. Вы внимательно слушаете? А затем – и в этом вся соль, – хозяин устроил так, чтобы повозку тянули четыре лошади.

Он откинулся назад и самодовольно посмотрел на волшебников, словно ожидая похвалы.

Выражение лица декана медленно изменилось.

– Эврика! – проговорил он.

– Полотенце лежит у меня в… – начал было Ринсвинд.

– Да нет, неужели вы не поняли? Если повозку тянут вперед, то независимо от действий лошади земля будет двигаться в обратной направлении. То есть если лошадь обучена и вы можете заставить ее бежать рысью даже в упряжке… И вы устроили так, чтобы тяговые лошади компенсировали друг друга, а та, которую поддерживают, рысила по нетронутому песку?

– Да! – Никлиас расплылся в улыбке.

– И выровняли песок, чтобы были видны следы?

– Да!

– Тогда каждый раз, когда лошадь касалась земли, а ее копыто было неподвижно относительно земли, земля на самом деле двигалась и получался смазанный отпечаток, и если вы аккуратно измерили общую длину пути, который прорысила лошадь, и сложили длину всех смазанных отпечатков и увидели, что они оказались меньше общей длины пути, то…

– Это неправильно, – сказал Думминг.

– Да! – воскликнул Никлиас. – Именно так мы и решили!

– Нет, разумеется, это правильно, – настаивал декан. – Слушай: когда копыто неподвижно…

– Оно движется назад относительно лошади с той же скоростью, с какой она движется вперед, – сказал Думминг. – Мне очень жаль.

– Нет, послушай, – не сдавался декан. – Это должно сработать, потому что когда земля не движется…

Ринсвинд застонал. Сейчас волшебники в любую минуту могли начать выражать свое мнение, и никто из них не стал бы слушать никого, кроме себя. И тут началось…

– Так ты говоришь, некоторые части лошади фактически двигались назад?

– Пожалуй, если потянуть повозку в противоположном направлении…

– Копыто определенно неподвижно, знаете ли, потому что если земля двигалась вперед…

– Если бы лошадь бежала рысью сама по себе, было бы то же самое! Смотрите, если мы допустим, что повозка и все остальные лошади были невидимыми…

– Вы все ошибаетесь! Вы все ошибаетесь! Если лошадь была… Нет, погодите минуту…

Ринсвинд кивнул сам себе. Волшебники вступали в состояние фуги, известное как Тарарам, при котором никто никому не позволял заканчивать предложения, непременно заглушая говорящего. Именно так волшебники и решали задачи. В данном случае они, вероятнее всего, заключили бы, что лошадь по логике вещей должна в итоге оказаться на одном конце пляжа, а ее ноги – на противоположном.

– Мой хозяин Фокиец сказал, что мы должны попробовать, но копыта оставляли лишь обычные отпечатки, – сказал Никлиас Критский, когда спор иссяк вместе с закончившимся в легких воздухом. – Потом мы попытались двигать пляж под лошадью…

– Как? – спросил Думминг.

– Построили длинную плоскую баржу, заполнили ее песком и опробовали в лагуне, – сказал раб. – Мы подвесили лошадь на мачте. Фокиец почувствовал, что у нас что-то получается, когда мы двигали баржу в два раза быстрее скорости лошади, но та все равно старалась не отставать… А потом, ночью, был сильный шторм и баржа затонула. О, это было непростое время. Мы потеряли четрых лошадей, а Нозиосу-плотнику досталось по голове, – его улыбка увяла. – А потом… а потом…

– Что?

– …произошло кое-что ужасное.

Волшебники наклонились вперед.

– Фокиец разработал четвертый эксперимент. Это было вон там. Хотя там, конечно, смотреть особо не на что. Люди вынесли всю ткань и многие деревянные детали Бесконечной дороги, – раб вздохнул. – Мы адски трудились, чтобы все построить. На это ушло много месяцев. Если вкратце, то смысл был такой. Мы взяли огромный рулон тяжелой белой ткани и натянули между двумя большими валами. Поверьте мне, господа, только для этой работы понадобились немалые усилия сорока рабов. В месте, где была подвешена лошадь, мы натянули ткань над неглубоким желобом с угольной пылью, так чтобы даже при слабом давлении на ней оставался след…

– Ага, – произнес декан. – Кажется, я понимаю, что к чему…

Никлиас кивнул.

– Хозяин приказал многое изменить, прежде чем устройство заработало так, как он хотел… Тысячи шестеренок, валиков и кривошипов, переделки всяких странных механизмов, много бранных слов, которые, я не сомневаюсь, не прошли мимо ушей богов. Но наконец мы подвесили хорошо тренированную лошадь на лямки, наездник пустил ее рысью, и полотно под ней начало крутиться. И действительно, позднее, в этот же печальный день, мы измерили длину полотна, по которому она прорысила, и длину, смазанную углем в местах прикосновений копыт, и… Даже теперь мне тяжело об этом говорить, но вторая длина в результате относилась к первой, как четыре к пяти.

– Выходит, пятую часть пути все копыта находились в воздухе! – воскликнул декан. – Отлично сработано! Мне нравится эта задачка!

– Нет, это не отлично сработано! – закричал раб. – Мой хозяин был в гневе! Мы проделывали это снова и снова – и каждый раз одно и то же!

– Я не вижу в этом никакой проблемы… – начал Чудакулли.

– Он рвал на себе волосы и кричал на нас так, что бо́льшая часть людей сбежала. А потом сам ушел и уселся на берегу. Лишь не скоро я осмелился подойти к нему и заговорить, но он посмотрел на меня пустыми глазами и сказал: «Великий Антигон ошибался. Я сам это доказал. Не в здравом споре, а с помощью механических изобретений. Я опозорен! Он величайший из философов! Он сказал, что солнце вращается вокруг мира, и описал движение планет. И если он ошибался, то в чем же тогда истина? Что я наделал? Я промотал все богатство моей семьи. Какая слава теперь меня ждет? Какую гнусность я выкину в следующий раз? Может, мне сделать цветы бесцветными? Или мне теперь просто всем говорить: «Все, что вы считаете правдой, на самом деле ложь»? Или заняться взвешиванием звезд? Или измерением морских глубин? Попросить поэта измерить ширину любви и направление удовольствия? Что я с собой сделал…» И он заплакал.

Наступило молчание. Волшебники сидели не двигаясь.

Никлиас немного успокоился и продолжил:

– А потом он велел мне вернуться и забрать себе все деньги, что у него остались. Утром его уже не было. Одни говорят, что он ушел в Египет, другие – что в Италию. А я думаю, он действительно решил измерить морскую глубину. Не знаю, что с ним сталось. А сюда вскоре пришли люди и сломали большинство машин.

Он подвинулся и взглянул на останки странных устройств, в багровом закатном свете походивших на скелеты. На его лице отразилась тоска.

– Сейчас сюда уже никто не приходит, – проговорил он. – Вообще никто. В этом месте судьба нанесла свой удар, а боги посмеялись над людьми. Но я помню, как он плакал. Поэтому я остаюсь здесь, чтобы рассказывать эту историю.

Глава 22

Новый рассказий

Волшебники пытались найти «псиуку» в Круглом мире, но оказалось, что сделать это еще сложнее, чем правильно произнести это слово.

Они испытывают трудности, потому что этот вопрос и в самом деле непрост. Дело в том, что определения «науки», из которого сразу стало бы понятно, что это такое, не существует. К тому же наука не из тех вещей, которые возникают в означенном месте в означенное время. Ее развитие представляло собой процесс, при котором не-наука медленно превратилась в науку. Начало и конец этого процесса легко отличить друг от друга, но точного момента, когда наука вдруг взяла и стала существовать, между ними не было.

Подобные сложности встречаются чаще, чем вам может казаться. Дать точное определение какому-либо понятию вообще практически нереально – возьмем, к примеру, «стул». Можно ли назвать стулом кресло-мешок? Да, если так считает дизайнер и если его используют для сидения. Но нет, если орава детей перекидывается им между собой. Значение слова «стул» зависит не только от предмета, к которому оно применяется, но и от связанного с ним контекста. А что касается процессов, при которых одно превращается в другое… Ну, в таких случаях никогда не бывает определенности. Например, на каком этапе эмбрион превращается в человека? Где вы проведете эту черту?

Нигде вы ее не проведете. Если окончание процесса качественно отличается от его начала, выходит, в середине что-то изменилось. Но это не подразумевает существование некого особого момента. Если изменение происходило постепенно, значит, никакой черты нет. Никто ведь не думает, что художник в своем творческом процессе наносит какой-то особый мазок, который сразу превращает его работу в картину. И никто не спрашивает: «Где же тот мазок, который все изменил?» Сначала это пустой холст, в конце – картина, но нет четкого момента, когда исчезло одно и появилось второе. Вместо этого есть продолжительный период, когда не было ни того ни другого.

Это справедливо в отношении создания картин, но когда дело заходит до более волнующих процессов, как, например, превращения эмбриона в человека, многим все же хочется провести черту. И закон побуждает нас думать лишь о белом и черном, без оттенков серого. Но мир устроен иначе. И наука явно появилась по-другому.

Чтобы запутать все еще сильнее, некоторые важные слова меняли свои значения. Так, в одном старинном тексте, датируемом 1340 годом, есть фраза: «Бог наук есть властелин», но слово[66] «наук» здесь означает «знание», а вся фраза имеет смысл: «Бог есть властелин знаний». В течение долгого времени наукой называли «естественную философию», но к 1725 году это слово стало использоваться в нынешнем значении. Однако слово «ученый» было введено лишь в 1840-м Уильямом Уэвеллом в труде «Философия индуктивных наук» для обозначения практика науки. Хотя ученые существовали и до того, как Уэвелл придумал для них название – иначе ему бы не понадобилось его придумывать, – но когда Бог был властелином знаний, никакой науки не было. Поэтому мы не можем ориентироваться на используемые слова – это было бы допустимо лишь при условии, что их значения никогда бы не менялись, а вещи существовали бы только тогда, когда у них было название.

Но наука, разумеется, имеет давнюю историю, да? Архимед же был ученым, правильно? А это уж как посмотреть. Да, сейчас нам кажется, что он и вправду занимался наукой. Только на самом деле мы просто посмотрели в прошлое, выбрали некоторые из его работ (закон плавучести, например) и заявили, что это наука. Но в его время это не наукой не считалось, потому что контекст был иным, а сам он не обладал «научным» складом ума. Мы смотрим на него из будущего и находим что-то знакомое для себя – однако ему все виделось иначе.

Архимед сделал блестящее открытие, но он не проверял свою догадку, как это делают современные ученые, и не пытался решить задачу сугубо научным путем. Его открытие стало важным шагом на пути к науке, но один шаг – это далеко не весь путь. А одна мысль – далеко не образ мышления.

Но как быть с Архимедовым винтом? Было ли это наукой? Это чудо-изобретение представляет собой спираль, плотно зажатую внутри цилиндра. Ставите цилиндр под углом, опустив нижний конец в воду, вращаете спираль, и через некоторое время вода выливается сверху. Считается, что Висячие сады в Вавилоне орошались с помощью огромных винтов Архимеда. Но вообще принцип его работы тоньше, чем предполагал Чудакулли: если наклонить его под слишком большим углом, винт перестает работать. Ринсвинд оказался прав: Архимедов винт похож на линию подвижных ведер или отдельных полостей с водой. Они изолированы друг от друга, а значит, непрерывного канала, по которому вода стекала бы вниз, внутри него нет. Винт вращается, полости поднимаются вверх по цилиндру, и вода перемещается вместе с ними. Если вы наклоните цилиндр слишком сильно, все «ведра» сольются и вода не сможет подняться.

Архимедов винт считается показательным примером древнегреческих технологий, иллюстрирующим развитие инженерного дела того времени. Мы склонны считать древних греков «истинными мыслителями», но это объясняется лишь тем, что наши знания о нем весьма выборочны. Да, греки прославились своими (истинными) достижениями в области математики, живописи, скульптуры, поэзии, драмы и философии, но этим их способности не ограничивались. Также у них были хорошо развиты технологии. Это прекрасно иллюстрирует пример Антикитерского механизма, который был обнаружен рыбаками в виде кучи ржавого металла на дне Средиземного моря в 1900 году близ острова Антикитера[67]. Никто не придавал находке особого значения до 1972-го, когда Дерек Джон де Солла Прайс обследовал его с помощью рентгеновских лучей. Оказалось, что это механическая модель Солнечной системы – вычислительное устройство, рассчитывающее движение планет и состоящее из тридцати двух удивительно точных шестеренок. В нем имелась даже дифференциальная передача. До его обнаружения мы просто не знали, что у греков были такие технические возможности.

Нам до сих пор совершенно неизвестно, ни в каком контексте древние разрабатывали это устройство, ни как у них появилась подобная технология. Вероятно, ремесленники передавали ее из уст в уста – привычным средством распространения технологического экстеллекта, при котором идеи должны храниться в тайне и сообщаться потомкам. Так возникли тайные общества ремесленников, наибольшую известность среди которых получили франкмасоны.

Антикитерский механизм, бесспорно, являлся серьезным достижением древнегреческих инженеров. Но его нельзя отнести к науке, и этому есть две причины. Первая банальна: технологии и наука – это разные вещи, хотя и близко связаны. Технологии способствуют развитию науки. Технологии заставляют вещи работать, не заботясь об их понимании, а наука стремится их понять, не заставляя работать.

Наука – это общий метод решения проблем. Вы занимаетесь наукой лишь в том случае, если знаете, что используемый вами метод имеет гораздо более широкое применение. Судя по письменным трудам Архимеда, дошедшим до наших дней, в основе его метода, с помощью которого он изобретал технологии, лежала математика. Он изложил ряд базовых принципов (например, закон рычага), а затем, подобно современному инженеру, думал, как их применить, но его выводы из этих принципов были основаны скорее на логике, чем на экспериментах. Настоящая наука появилась лишь тогда, когда люди стали осознавать, что теория и эксперимент должны идти рука об руку, а их комбинация – это эффективный способ решения многих проблем и обнаружения других, не менее интересных задач.

Ньютон был ученым во всех приемлемых смыслах этого слова. Но так было не всегда. Процитированный нами загадочный абзац с алхимическими символами[68] и непонятными терминами написан им в 1690-х годах после более чем двадцати лет занятий алхимией. Тогда ему было около пятидесяти лет. А лучшие его работы по механике, оптике, гравитации, дифференциальному и интегральному исчислению приходятся на промежуток между двадцатью тремя и двадцатью пятью годами, хотя значительная их часть была опубликована лишь спустя десятилетия.

Многие пожилые ученые проходят через состояние, именуемое «филопаузой». Они бросают занятия наукой и начинают заниматься сомнительной философией. Ньютон действительно изучал алхимию, причем делал это довольно скрупулезно. Однако ничего в ней не добился, потому что, сказать по правде, добиваться там было нечего – и мы не можем отделаться от мысли, что если бы там что-то было, он обязательно это обнаружил.

Мы часто считаем Ньютона одним из первых великих мыслителей-рационалистов, но это лишь одна сторона его выдающегося ума. Ньютон пребывал на границе между старым мистицизмом и новым рационализмом. Его труды по алхимии полны каббалических диаграмм, многие из которых скопированы из более ранних и таинственных источников. Как выразился Джон Мейнард Кейнс в 1942 году, он был «последним из магов… последним чудо-ребенком, к которому маги отнеслись бы с искренним и должным уважением». Волшебники смутились, попав в неподходящее время, – и мы должны признаться, тут не обошлось без повествовательного императива. Приняв за данное, что Ньютон должен явить собой образец научного мышления, они застали его в момент филопаузы. Возможно, у Гекса выдался тяжелый день или же он пытался этим что-то сказать.

Если Архимед ученым не был, а Ньютон – лишь иногда, то что же тогда наука? Философы, которые ей занимались, выделили термин «научный метод», обозначив им все то, что пионеры науки делали с использованием интуиции. Ньютон в своих ранних работах применял этот научный метод, но его алхимия вызывала сомнения даже в то время, когда химия уже успела продвинуться гораздо дальше. Архимед, очевидно, к нему не прибегал – может быть, потому что тогда в этом не было нужды.

В идеале научный метод должен складываться из двух составляющих. Первая – это эксперимент (или наблюдение – нельзя, например, произвести экспериментальный Большой взрыв, но можно наблюдать его последствия). Он позволяет проверять реальность – а это необходимо, чтобы люди не верили во что-либо лишь потому, что им этого хочется, или чтобы опровергнуть веру, навязанную каким-либо авторитетом. Однако, если вы заранее знаете ответ, проверять реальность бессмысленно, поэтому очевидное наблюдение здесь не вариант. В таких случаях нужна какая-нибудь история.

Обычно такие истории называют «гипотезами», но фактически они представляют собой теории, которые вы пытаетесь проверить. При этом любое жульничество должно быть исключено. Для этого надежнее всего объявить заранее, каких результатов вы ожидаете от своего нового эксперимента или наблюдения. По сути это «предсказание», которое касается того, что уже произошло, но еще не наблюдалось. Например: «Если по-новому взглянуть на красного гиганта, можно увидеть, что миллиард лет тому назад он…»

Описание понятия научного метода подразумевает, что сначала у вас возникает теория, а потом вы испытываете ее экспериментальным путем. То есть метод представляется в виде пошагового процесса – что бесконечно далеко от истины. В действительности научный метод заключается в рекурсивном взаимодействии теории и эксперимента – комплицитности, при которой они многократно совершенствуют друг друга, основываясь на результатах проверок реальности.

Научное исследование может начаться с какого-нибудь случайного наблюдения. Ученый думает о нем и задается вопросом: «Почему это произошло именно так?» А иногда оно начинается с грызущего чувства того, что в общепринятых знаниях имеются дыры. Как бы то ни было, ученый формулирует теорию. Затем он (или скорее его коллега-специалист) испытывает теорию, выявляя другие условия, к которым она применима и просчитывает предсказанное ей поведение. Иными словами, ученый разрабатывает эксперимент, посредством которого будет испытана теория.

Вам может показаться, что он должен разработать такой эксперимент, который докажет справедливость его теории[69]. Но такая наука не очень хороша. Хорошая наука – это когда разрабатывается эксперимент, который докажет ошибочность теории – если она действительно такова. Поэтому ученые по большей части трудятся не над «доказательством истины», а над тем, чтобы зарубать собственные идеи. И идеи других ученых. Вот что мы имели в виду, когда говорили, что наука пытается защитить нас от веры в то, во что мы хотим верить или о чем нас убеждают авторитеты. Это удается не всегда, но, по крайней мере, она преследует именно такую цель.

В этом заключается главное отличие науки от идеологий, религий и иных систем убеждений. Религиозных людей нередко задевает, когда ученые критикуют некоторые аспекты их веры. Но они не ценят то, что ученые столь же критичны к собственным идеям и идеям других ученых. Религии, наоборот, критикуют практически все, кроме самих себя. Характерным исключением является буддизм: в нем подчеркивается необходимость подвергать все сомнению. Однако подобное переусердствование, как правило, не идет на пользу.

Разумеется, в жизни ни один ученый не следует научным методам столь неукоснительно. Ученые тоже люди, и их действия в некоторой степени зависят от предубеждений. Научный метод – лучший способ их преодолеть, что придумало человечество. Но это не значит, что он всегда приводит к успеху. Ведь люди есть люди.

Ближайшим примером истинной науки, который попадается Гексу, оказывается затяжное и тщательное исследование Фокийца Двинутого, которым он пытался доказать теорию Антигона о рысящей лошади. Надеемся, ранее вам не приходилось слышать об этих джентльменах, поскольку, насколько нам известно, их никогда не существовало. С другой стороны, не существовало и цивилизации крабов – что не помешало им совершить свой Большой скачок вбок. Наша история основана на реальных событиях, но мы упростили некоторые вопросы, которые лишь попусту бы нас отвлекали. Но как раз сейчас мы вас ими и отвлечем.

Прототипом Антигона был великий древнегреческий философ Аристотель, заслуживающий право называться ученым еще в меньшей степени, чем Архимед, кто бы там что ни утверждал. В своем труде «De Incessu Animalium» («О передвижении животных») он заявил, что лошади не умеют скакать. При такой их походке сначала одновременно перемещаются обе передние ноги, а затем обе задние. Он прав: лошади не скачут. Но это не самое интересное. Аристотель объясняет, почему лошади не умеют скакать:

«Если бы они одновременно перемещали передние лапы, их передвижение сбивалось бы или они даже стали бы спотыкаться… Поэтому животные не перемещают передние и задние ноги по отдельности».

Но забудьте о лошадях: многие четвероногие на самом деле могут скакать, значит, его рассуждения неверны. Это напоминает галоп, разве что левые и правые ноги при нем передвигаются с очень малой разницей во времени. Если бы они не умели скакать, то бег галопом был бы невозможен по той же причине. Но лошади умеют бегать галопом.

Ой!

Как видите, все слишком запутано, чтобы сложить из этого хорошую историю, поэтому в интересах рассказия мы заменили Аристотеля Антигоном, приписав ему очень похожую теорию о давнишнем историческом ребусе на тему, отрывает ли рысящая лошадь все ноги от земли одновременно? (При беге рысцой диагонально противоположные ноги двигаются вместе, и передние, равно как и задние, касаются земли по отдельности.) По этому поводу спорили в банях и пивных задолго до Аристотеля, так как увидеть это невооруженным глазом просто невозможно. Четкий ответ на сей вопрос впервые представил Эдвард Мейбридж (урожденный Эдвард Маггеридж) в 1874 году – для этого он применил скоростную фотосъемку и выяснил, что рысящая лошадь отрывает от земли все ноги одновременно. Отношение длительности зависания в воздухе к длительности касания земли зависит от скорости и иногда даже превышает фокийские двадцать процентов. При медленном беге рысью оно может равняться нулю, что еще сильнее усложняет проблему. Говорят, фотографии Мейбриджа помогли бывшему губернатору Калифорнии Леланду Стэнфорду – младшему выиграть у Фредерика МакКреллиша пари на приличную сумму в 25 000 долларов.

Но нас интересует не изучение передвижения лошадей, каким бы занимательным оно ни было, а то, как он занимал ученый разум. Пример Фокийца демонстрирует, что греки могли добиться гораздо большего успеха, рассуждай они как ученые. При решении подобных задач им не мешали технические барьеры – лишь психологические и в еще большей степени культурные. Греки могли изобрести фонограф, но если им это и удалось, следов не осталось. Могли изобрести и часы – Антикитерский механизм свидетельствует о наличии у них технических возможностей, – но, похоже, до этого они не дошли.

Рабы использовали песни, чтобы сохранять темп, и потом, гораздо позднее. В 1604 году Галилео Галилей определял с помощью музыки короткие временные интервалы во время своих экспериментов по механике. Опытный музыкант способен в уме разделить такт на 64 или 128 равных частей, а неподготовленный человек, слушая музыку, замечает разницу между интервалами продолжительностью в сотые секунды. Если бы греки задумались об этом, то могли бы применить метод Галилея и ускорить развитие науки на пару тысяч лет. А также изучить движение лошади, воплотив в жизнь какой-нибудь из рисунков Хита Робинсона, задайся они такой целью. Почему они этого не сделали? Возможно, они, как и Фокиец, были слишком сосредоточены на каких-то иных проблемах.

Подход Фокийца к вопросу рысящей лошади весьма близок к научному. Сначала он пробует прямой метод: заставляет рабов следить за лошадью и подмечать, отрывается ли та от земли. Но она движется так быстро, что человеческое зрение не способно дать твердый ответ. Затем он прибегает к косвенному подходу. Фокиец размышляет над теорией Антигона и фокусируется на единственной детали: если лошадь отрывается от земли, то она должна упасть. Справедливость этого утверждения можно проверить отдельно, хоть и при определенном условии: лошадь должна быть подвешена на лямках (такой образ мышления называется «планированием эксперимента»). Если она не падает, значит, теория ошибочна. Но данный эксперимент не принес определенных результатов, к тому же он мог бы подтвердить даже ошибочную теорию, поэтому Фокиец дорабатывает гипотезу и изобретает более изощренное оборудование[70].

Мы не хотим сильно углубляться в детали его планирования, а можем поразмышлять над тем, как сделать этот эксперимент действенным, но тогда наша дискуссия примет сугубо технический характер. К примеру, кажется необходимым сделать Бесконечную дорогу из полотна ткани и пустить ее в движение со скоростью, отличной от нуля, но ведь это не будет естественной скоростью лошади, с которой она передвигалась бы, если бы касалась копытами твердой земли[71]. Возможно, вы сами подумали об этом и решили, что мы ошибаемся. И не исключено, что вы правы.

Мы также признаем, что последний эксперимент Фокийца весьма сомнителен. Поскольку копыта рысящей лошади касаются земли попарно, общую длину угольных следов необходимо разделить надвое и только потом сравнивать с длиной полотна. Без этой несложной обработки история была бы слишком очевидной – вы ведь понимаете, что мы хотели сказать.

Итак, принимая все вышесказанное во внимание, правильно ли называть Фокийца ученым?

Нет. Гекс снова оплошал. Несмотря на многолетнюю видимость «научной» деятельности, Фокиец не попадает под это определение по двум причинам. Первую можно оспорить, хотя его вины в этом нет: у него не было ни коллег, ни советников. Других «ученых», с которыми он мог бы сотрудничать и которые критиковали бы его, в то время не было. Только он один, опередивший свое время[72]. Единственного ученого не бывает – как и единственного волшебника. И у науки имеется социальная сторона[73]. А вот вторая причина вполне однозначна. Фокиец был подавлен, когда доказал, что Антигон, его величайший авторитет, оказался неправ.

Любой истинный ученый отдал бы правую руку на отсечение за доказательство ошибки авторитета.

Именно так зарабатывается репутация и так делается вклад в развитие науки. Лучше всего наука чувствует себя, меняя умы людей. Это происходит крайне редко, отчасти потому, что наши умы сформированы под влиянием культуры, насквозь пропитанной наукой. Если ученому удастся проводить один процент своего времени, открывая то, чего никто не ожидал, то это поразительно успешный ученый. Но зато этот процент дорогого стоит!

Вот такая она, эта наука. Сомнения в авторитетах. Комплицитность теории и эксперимента. А также принадлежность сообществу единомышленников, готовых испытать вашу работу. К этому желательно добавить полное осознание всего вышеперечисленного и благодарность друзьям и коллегам за критику. А в чем же состоит цель науки? Отыскать вечные истины? Нет, это слишком много. Не дать наивному человечеству пасть жертвой правдоподобной лжи? Да, в том числе лжи тех людей, которые выглядят и говорят, как вы. И защищать людей от их готовности верить в хорошие истории лишь потому, что те ласкают их слух. Ну и защищать их от кнута авторитетов.

Человечеству понадобилось немало времени, чтобы сформировать научный метод. Несомненно, причина этой затянутости лежала в том, что, занимаясь наукой должным образом, вам часто приходилось бы опровергать устоявшиеся убеждения, в том числе те, которых вы сами придерживались. Наука, в отличие от многих областей деятельности человека, не является системой убеждений – отсюда неудивительно, что многие ее первопроходцы нередко имели конфликты с тогдашними авторитетами. Пожалуй, наиболее известным примером тому служит Галилео Галилей, который нарвался на неприятности с инквизицией из-за своей теории о Солнечной системе. Иногда наука сама подставляет вас под удар кнутом.

Таким образом, наука – это не просто масса подлежащих изучению фактов и технических приемов. Это образ мышления. Установленные «факты» в науке всегда находятся под вопросом[74], но лишь немногие ученые станут об этом задумываться, если им не предоставить достаточно свидетельств того, что старые идеи ошибочны. Если люди, придумавшие эти идеи, уже мертвы, то альтернатива им может получить признание за короткий срок и научный метод себя вполне оправдает. Но если авторы идей остаются в живых, они стараются здорово препятствовать новым предположениям и продвигающим их людям. В таких случаях наука не применима, потому что люди просто ведут себя как люди. И все же новые идеи имеют шанс заменить собой общепринятые знания. Просто это занимает больше времени и требует более веских доказательств.

Давайте сравним науку с альтернативными точками зрения на вселенную. Согласно мировоззрению Плоского мира вселенная живет благодаря магии: события происходят потому, что это хотят люди. Нужно лишь подобрать соответствующее заклинание, иначе повествовательный императив окажется настолько сильным, что они произойдут, даже если люди не будут этого хотеть, – притом что вселенная существует ради людей.

Мировоззрения священников что в Плоском, что в Круглом мире одинаковы – есть лишь одно существенное различие. Они верят, что вселенная живет благодаря богам (или богу), а события в ней случаются потому, что этого хотят боги, что им нет до этого дела или что это необходимо для какой-то неясной и далекой цели. Тем не менее люди могут просить священников ходатайствовать об их интересах перед богами в надежде оказать хоть малейшее воздействие на божьи решения.

Философское мировоззрение, к числу адептов которого принадлежал Антигон, подразумевает, что природу нашего мира можно установить лишь посредством размышлений, основанных на нескольких глубоких, общих принципах. Наблюдение и эксперимент вторичны в отношении вербального мышления и логики.

Научное мировоззрение заключается в том, что желания людей имеют мало общего с тем, что происходит на самом деле, и даже взывания к богам здесь не помогут. Размышления полезны, но гипотезы должны проверяться эмпирическими наблюдениями. Роль науки состоит в том, чтобы помогать нам узнавать, как устроена вселенная. Почему она так устроена или как ей управляет Нечто, если таковое существует, – это не те вопросы, которыми задается наука. Это не те вопросы, на которые существует ответ, допускающий возможность проверки.

Как ни странно, такое пассивное отношение к вселенной дало нам гораздо больше власти над ней, чем магия, религия или философия. В Круглом мире магия не работает, а значит, не дает никакой власти. Некоторые верят, что молитва может повлиять на бога и что люди оказывают некое действие на мир, как льстец над королевским ухом. Другие люди не имеют таких убеждений и считают, что молитва имеет чисто психологическое значение. Это может влиять на самих людей, но не на всю вселенную. А философия вообще более склонна следовать за вселенной, чем вести ее.

Наука – это форма рассказия. На самом деле все четыре взгляда на вселенную – магия, религия, философия и наука – включают в себя сочинение историй о нашем мире. Все они имеют на удивление много параллелей. Между многими религиозными мифами о сотворении мира и космологической теорией Большого взрыва наблюдаются явные сходства. Монотеистическая идея существования единственного бога, сотворившего мир и управляющего им, подозрительно близка мнению современных физиков о существовании «теории всего», единого фундаментального принципа, объединяющего теорию относительности и квантовую механику в убедительную и изящную математическую структуру.

В период раннего развития человечества и при становлении науки процесс рассказывания историй о вселенной вполне мог представлять бо́льшую важность, чем само их содержание. Судить об историях по их правдивости стали уже позднее. Когда мы начали рассказывать истории о вселенной, у нас появилась возможность сравнивать их с самой вселенной и совершенствовать, чтобы они сильнее соответствовали тому, что мы видим. А это уже совсем близко к научному методу.

Вероятно, сначала человечество придерживалось взглядов, близких плоскомирским. Согласно им считалось, что мир населен единорогами и оборотнями, богами и чудовищами, а истории использовались не столько для объяснения устройства мира, сколько для формирования ключевого элемента комплекта «Собери человека». Единороги, оборотни, эльфы, феи, ангелы и прочие сверхъестественные существа не существовали на самом деле. Но это было и неважно: для программирования человеческого разума можно использовать и то, чего нет[75]. Вспомните говорящих животных.

Научные модели весьма схожи во многих отношениях и мало соответствуют действительности. Например, старая модель атома представляла собой миниатюрную солнечную систему, в которой крошечные твердые частицы, электроны, вращались вокруг ядра, находящегося в центре и состоящего из других крошечных твердых частиц, протонов и нейтронов. В действительности же атом «не совсем» такой. Но многие ученые и сегодня используют эту модель в качестве основы своих исследований. Имеет ли это смысл, зависит от задачи, для которой они применяются, и если не имеет, они используют что-то более сложное, например описание атома как облака «орбиталей», представляющих не электроны, а их возможное положение. Такая модель сложнее и больше соответствует действительности, чем миниатюрная солнечная система, но все равно не является «истинной».

Научные модели не истинны, и именно это делает их такими полезными. Они рассказывают простые и легко усваиваемые истории. Это ложь для детей, упрощенная для понимания, и не более того. Научный прогресс заключается в рассказывании все более убедительной лжи все более искушенным детям.

Независимо от наших взглядов – магических, религиозных, философских или научных – мы пытаемся изменить вселенную, чтобы убедить себя, что мы здесь главные. Если мы верим в магию, то считаем, что вселенная отзывается на наши желания. Таким образом, для того чтобы ей управлять, нужно лишь найти верный способ давать инструкции о наших желаниях – то есть найти нужные заклинания. Если мы религиозны, мы понимаем, что всем вершат боги, но надеемся повлиять на их решения и все равно получить желаемое (или повлиять на самих себя, научившись принимать все, что бы ни случилось). Если мы придерживаемся философских взглядов, то редко пытаемся переделать вселенную, но стараемся повлиять на то, как ее переделывают другие. Если же мы поборники науки, то, прежде всего, не считаем управление вселенной своей основной целью. Наша основная цель состоит в ее понимании.

В поиске этого понимания мы приходим к сочинению историй, в которых мы наносим на карту часть своего будущего. Оказывается, лучше всего такой подход работает, когда эти карты не предсказывают будущее подобно ясновидящим, которые говорят, что в определенный день или год произойдут определенные события. Вместо этого они должны предсказывать, что определенные события произойдут, если мы предпримем определенные действия и поставим конкретный эксперимент при конкретных условиях. После этого мы сможем поставить эксперимент и проверить, насколько верными оказались наши соображения. Как ни странно, больше мы постигаем при неудачных экспериментах.

Процесс, при котором мы ставим под сомнение общепринятые знания и уточняем их, даже когда они кажутся достаточными, не может длиться вечно. Или может? А если он завершится, то когда это произойдет?

Ученые привычны к постоянным изменениям, но большинство их незначительны: они слегка улучшают наше понимание, не пытаясь ничего опровергнуть. Мы достаем кирпич из стены храма науки, слегка его подшлифовываем и возвращаем на прежнее место. Но время от времени нам кажется, что храм и так полностью готов. Будто больше стоящих вопросов не осталось, а попытки подорвать принятую теорию обречены на провал. Тогда данная область науки становится устоявшейся (но все равно еще не «истинной»), и больше никто не тратит время, пытаясь ее изменить. Ведь всегда есть более привлекательные и волнующие области, на которые можно переключиться.

Только это то же самое, что заткнуть вулкан гигантской пробкой. В итоге собирается давление, она выскакивает, и происходит мощный взрыв. В радиусе сотен миль идут дожди из пепла, горы сползают в моря, все меняется…

Но это случается лишь после длительного периода видимой стабильности и масштабного сражения за сохранение устоявшегося типа мышления. При сдвиге парадигмы мы видели разительную перемену в образе мышления – примерами этого служат теория эволюции Дарвина и теория относительности Эйнштейна.

Изменения в научном понимании влекут изменения нашей культуры. Наука влияет на наши представления о мире и приводит к появлению новых технологий, меняющих наш образ жизни (а в случае недопонимания, умышленно или нет, способствует возникновению неприятных социальных теорий).

Сейчас мы ожидаем значительных изменений, которые должны произойти при нашей жизни. Если попросить ребенка предсказать будущее, он, скорее всего, придумает какой-нибудь научно-фантастический сценарий с летающими машинами, полетами на Марс по выходным, более совершенными и миниатюрными технологиями. Скорее всего, он окажется неправ, но это не имеет значения. Тут важно то, что современный ребенок не скажет: «Изменения? Да все останется как есть. Я буду заниматься тем же, чем сейчас занимаются мои мама и папа и чем раньше занимались их мамы и папы». А ведь всего пятьдесят лет (один дед) тому назад так сказало бы большинство детей. Десять-одиннадцать дедов назад серьезной переменой для подавляющего числа людей был бы переход к использованию другого типа плуга.

И все же… Под всеми этими изменениями люди остаются людьми. Базовые потребности человека будут теми же, что и сто дедов назад, даже если мы начнем проводить выходные на Марсе (на тех же пляжах…). Удовлетворение этих потребностей сейчас происходит иначе – вместо кролика, убитого собственноручно изготовленной стрелой, теперь можно съесть гамбургер, – но он все равно остается едой. То же касается общения, секса, любви, безопасности и многих других вещей.

Наибольшим изменением в самовосприятии человека, пожалуй, стало появление современных средств коммуникации и транспорта. Былые географические барьеры, разделявшие культуры друг от друга, ныне практически ничтожны. Культуры сливаются и формируют глобальную мультикультуру. Сейчас трудно предсказать, какой она будет, поскольку это эмерджентный процесс и пока он далек от завершения. Возможно, он будет заметно отличаться от гигантского американского торгового центра, который в целом намечается сейчас. Именно поэтому современный мир так увлекателен – и так опасен.

Идея о том, что мы управляем вселенной, по своей сути иллюзорна. Все, что у нас есть, – это сравнительно небольшое количество хитростей плюс одна большая хитрость, позволяющая создавать новые маленькие хитрости. Эта характерная хитрость – научный метод. И он себя оправдывает.

Еще у нас другая есть хитрость – способность рассказывать истории, которые сбываются. На нынешнем этапе эволюции мы проводим в такой истории бо́льшую часть жизни. И она называется «реальной жизнью». Для большинства из нас реальная жизнь с ее техосмотрами, «бумажным богатством» и социальными системами – это фантазия, на которую мы все ведемся, и именно поэтому она и сбывается.

Несчастный Фокиец старался изо всех сил, но в результате пришел к тому, что старые истории оказались неправдой, а придумывать новые он не был готов. Он проверил реальность и обнаружил, что никакой реальности нет – по крайней мере той, в которую он верил. Он неожиданно увидел вселенную, у которой не было карты будущего. Но мы с тех пор научились составлять карты гораздо лучше.

Глава 23

Венец всего живущего

Волшебники вернулись в дом Ди в подавленном настроении и остаток недели провели сидя, сложа руки и играя на нервах друг друга. Они не могли четко сформулировать своего состояния, но были расстроены историей.

– Наука опасна, – наконец заключил Чудакулли. – Не будем ее трогать.

– По-моему, это как с волшебниками, – проговорил декан, обрадованный нарушением молчания. – Их должно быть больше одного, иначе они будут придумывать смехотворные идеи.

– Ты прав, старина, – признал Чудакулли, наверное, впервые в жизни. – Значит… наука не для нас. Чтобы справиться со всем этим, нам следует положиться на здравый смысл.

– Точно, – поддержал его профессор современного руносложения. – Кому вообще какое дело до этих лошадей? Если они спотыкаются, то им некого в этом винить, кроме самих себя.

– Прежде чем начать дискуссию, – сказал аркканцлер, – давайте сначала придем к согласию относительно того, что нам известно на данный момент, хорошо?

– Давайте. Вот, например, что бы мы ни делали, эльфы все равно остаются в выигрыше, – ответил декан.

– Э-э… Возможно, это прозвучит глупо… – начал Ринсвинд.

– Да, уж наверняка, – сказал декан. – Ты же немного сделал с тех пор, как мы вернулись, а?

– Ну, не особо, – ответил Ринсвинд. – Так, бродил, осматривался вокруг.

– Именно! И не прочитал ни единой книги, верно? Какая тебе польза от этих брожений?

– Ну, это как бы зарядка, – сказал Ринсвинд. – А еще можно подмечать всякие вещи. Вот вчера мы с библиотекарем ходили в театр…

Они купили самые дешевые билеты, но библиотекарь заплатил еще и за два мешочка орехов.

Обжившись в этом времени, они поняли, что можно было и не утруждать себя столь тщательной маскировкой библиотекаря. В камзоле, большом капюшоне и с фальшивой бородой он в целом выглядел приличнее большинства людей, занимавших дешевые места, которые были такими дешевыми потому, что занимавшим их приходилось стоять.

В тот вечер давали «Короля-горбуна» Артура Дж. Соловья. Пьеса была не очень – более того, она оказалась худшей пьесой, которую Ринсвинду доводилось видеть. Библиотекарь развлекал себя, бросая на сцену орехи, которые подозрительно хорошо отскакивали от королевского горба. Но люди смотрели в полном восхищении, особенно когда король, обратившись к своей знати, изрек нетленную фразу: «Теперь в досадный сей декабрь… Пусть поганец, который это бросает, сейчас же прекратит!»

Плохая пьеса, зато хорошая публика, подумал Ринсвинд после того, как их выгнали из зала. Конечно, это было колоссальным шагом вперед по сравнению с тем, что могла бы породить фантазия людей с Раковинных куч и что, вероятно, имело бы название в духе: «Если бы мы изобрели краски, то смогли бы наблюдать, как они сохнут». Но реплики звучали неуместно, а само действие было затянуто и топталось на месте. Тем не менее внимание зрителей было целиком приковано к сцене.

Закрыв глаз рукой и изо всех сил напрягая зрение, Ринсвинд осмотрел публику. Открытый глаз обильно заслезился, но сумел различить нескольких эльфов на дорогих местах.

Они тоже любили театр. Разумеется. Им хотелось, чтобы у людей было богатое воображение. Они дали людям столько воображения, что его нужно было постоянно подпитывать. Пусть даже и пьесами Артура Дж. Соловья.

Воображение порождало чудовищ. Из-за него вы боялись темноты, но не реальных опасностей, которыми она чревата. Оно населяло ночь собственными кошмарами.

А это значит…

Ринсвинду на ум пришла одна мысль.

– Я думаю, мы должны прекратить попытки повлиять на философов и ученых, – сказал он. – Люди с таким складом ума всегда верят во что попало. Их нельзя изменить. А наука просто чересчур странная. У меня не лезет из головы тот бедняга…

– Да-да-да, мы все в курсе, – устало произнес Чудакулли. – Ближе к делу, Ринсвинд. Что у тебя нового?

– Мы могли бы попытаться научить людей искусству, – сказал Ринсвинд.

– Искусству? – изумился декан. – Оно же для лодырей! От искусства все становится только хуже!

– Живопись, скульптура, театр, – продолжал Ринсвинд. – Я думаю, нам не нужно останавливать то, что начали эльфы. Я думаю, что мы, наоборот, должны всеми силами их поддерживать. Помочь этим людям развить по-настоящему хорошее воображение. Пока оно у них слабоватое.

– Но этого же хотят эльфы, приятель! – вспыхнул Чудакулли.

– Да! – сказал Ринсвинд, едва не опьяневший от нового чувства рождения идеи, не связанной с бегством. – Давайте поможем эльфам! Поможем им уничтожить самих себя.

Волшебники молча обдумывали его слова. Наконец, Чудакулли произнес:

– Что ты имеешь в виду?

– В театре я видел множество людей, которые хотели верить, будто мир отличается от окружающей их реальности, – ответил Ринсвинд. – Мы могли бы… – он пытался проникнуть в известный своей непроницаемостью разум аркканцлера. – Ведь вы же знаете казначея?

– В существовании этого джентльмена я убеждаюсь каждый день, – мрачно ответил аркканцлер. – И весьма рад тому, что в этот раз мы оставили его со своей тетей.

– Помните, как мы излечили его безумие?

– Мы его не излечили, – сказал Чудакулли. – Мы просто изменили его лекарство, чтобы у него непрерывно возникали галлюцинации, будто он в здравом уме.

– Вот именно! Вы применили болезнь как лекарство, сэр! Мы сделали его еще безумнее, и он стал нормальным. Более-менее. Не считая приступов невесомости и э-э… проблем с…

– Да-да, это все так, – сказал Чудакулли. – Но я по-прежнему жду, когда ты расскажешь, в чем дело.

– Ты имеешь в виду, что мы должны сражаться, как те монахи в районе Пупа? – спросил профессор современного руносложения. – Ну, те тощие мелкие парни, которые могут подбросить в воздух здорового человека.

– Что-то вроде того, сэр, – сказал Ринсвинд.

Чудакулли ткнул пальцем в Думминга Тупса.

– Я что-то пропустил? – спросил он.

– Думаю, Ринсвинд имеет в виду, что если мы продолжим дело эльфов, это каким-то образом должно их сокрушить, – ответил Думминг.

– Это может сработать?

– Аркканцлер, я не могу придумать ничего лучше этого, – сказал Думминг. – В этом мире вера не имеет такой силы, как в нашем, но она все равно достаточно сильна. Но эльфы все равно здесь. Они тут хорошо обосновались.

– Но нам известно, что они… вроде как питаются от людей, – сказал Ринсвинд. – А нам нужно, чтобы они убрались отсюда. М-м… У меня есть план.

– У тебя есть план, – тон Чудакулли был явно неискренним. – А еще у кого-нибудь есть план? Ну хоть у кого-нибудь? А?

Ответа не последовало.

– Пьеса, которую я видел, ужасна, – сказал Ринсвинд. – Эти люди, может, и далеко ушли от Угов с Раковинных куч, но им еще есть куда расти. Мой план… Ну, я хочу передвинуть этот мир на линию той истории, в которой существует некто по имени Уильям Шекспир. И где точно нет Артура Дж. Соловья.

– Кто такой Шекспир? – спросил Думминг.

– Это человек, который написал это, – Ринсвинд подвинул к нему лежавшую на столе потрепанную рукопись. – Прочитай с того места, где я отметил.

Думминг поправил очки и прочистил горло.

– Ну и задачка, какой ужасный почерк.

– Давайте я, – сказал Чудакулли, прибирая бумаги к рукам. – Твой голос не подходит для таких вещей, Тупс, – он взглянул на лист и прочитал: – «Какое чудо природы человек! Как благородно рассуждает! С какими безграничными способностями! Как точен и поразителен по складу и движеньям! Поступками как близок к ангелам! Почти равен богу – разуменьем! Краса вселенной! Венец всего живущего!..»

Он умолк.

– И этот человек живет здесь? – изумился он.

– Потенциально да, – ответил Ринсвинд.

– То есть он, стоя по колено в навозе в городе, где головы висят на пиках, написал это?

Ринсвинд просиял.

– Да! В своем мире он, вероятно, самый влиятельный драматург в истории! Несмотря на то что большинству режиссеров приходилось тактично подправлять его пьесы, потому что у него, как и у всех остальных, случались неудачные дни.

– Что ты подразумеваешь под «его» миром?

– Альтернативные миры, – пробормотал обиженный Думминг. Когда-то он играл третьего гоблина в школьном спектакле, и ему казалось, что его голос вполне подходит для театра.

– Что, по-твоему, значит, он должен быть здесь, но его здесь нет? – спросил Чудакулли.

– Я думаю, он должен здесь быть, но не может, – ответил Ринсвинд. – Смотрите, это, конечно, не люди с Раковинных куч, но в художественном плане они весьма слабы. Местный театр отвратителен, ни одного приличного художника у них нет, даже ни одной нормальной скульптуры не изваяли – это мир должен быть другим.

– И что? – спросил все еще печальный Думминг.

Ринсвинд дал сигнал библиотекарю, и тот просеменил вокруг стола, раздав всем по маленькой зеленой книжице в тканевом перелете.

– Есть еще одна пьеса, которую он напишет… пишет… писал… – сказал он. – Думаю, вы согласитесь, что это может иметь большое значение…

Волшебники прочитали ее. Потом перечитали. Потом стали горячо спорить, но в этом не было ничего необычного.

– Это поразительная пьеса, учитывая обстоятельства, – наконец, изрек Чудакулли. – А местами немного знакомая!

– Да, – согласился Ринсвинд. – Думаю, это потому, что он напишет ее после того, как выслушает нас. Нам нужно, чтобы он выслушал. Этот человек может сказать публике, что она наблюдает за группкой актеров на маленькой сцене, а потом заставить их увидеть грандиозное сражение, которое будет разворачиваться прямо у них на глазах.

– Я что, упустил эту сцену? – спохватился профессор современного руносложения и принялся пролистывать страницы.

– Это из другой пьесы, профессор, – сказал Чудакулли. – Постарайся не отставать. Так что, Ринсвинд? Давай просто предположим, что мы примем твой план. Мы должны убедиться, что этот человек существует и пишет пьесы в этом мире, верно? Зачем?

– Можно я перейду сразу ко второму пункту, сэр? Тогда, я надеюсь, это станет очевидным, но ведь нас всегда могут подслушать эльфы.

Наличие у плана второго пункта сразу произвело впечатление на волшебников, но Чудакулли продолжал упорствовать:

– Говорю же тебе, Ринсвинд, это именно такая пьеса, которую хотят получить от него эльфы.

– Да, сэр. Потому что они бестолковы. Не то что вы, сэр.

– Мы располагаем вычислительной мощью Гекса, – напомнил Думминг. – Думаю, мы можем перенести его в этот мир.

– М-м… да, – сказал Ринсвинд. – Но сначала нам нужно сделать мир таким, чтобы он смог сюда перенестись. Над этим придется потрудиться. Может, даже немного попутешествовать. В прошлое… на тысячи лет…

Костер освещал стены пещеры. Волшебники сидели по одну его сторону на каменном выступе, который возвышался над зарослями кустарника. По другую находились люди Вонючей пещеры.

Пещерные люди смотрели на волшебников с чувством, похожим на восхищение, но это было лишь оттого, что они никогда не видели, чтобы люди ели таким способом. Чудакулли считал, что те, кто принесет внушительные запасы еды, будут радушно приняты в любом месте, хотя остальные волшебники восприняли слова аркканцлера просто как отговорку, чтобы смастерить грубый, но годный лук и радостно истребить как можно больше диких животных.

К этому времени от диких животных остались в основном объедки. Волшебники страдали от отсутствия лука, соли, перца, чеснока и – в случае Ринсвинда – картошки, но, по крайней мере, мяса было вдоволь.

Уже две недели они занимались тем, что обходили пещеры по всему континенту. Они начинали к этому привыкать, по-прежнему остро стояла лишь проблема с туалетом.

Тем не менее Ринсвинд сидел на некотором расстоянии от огня вместе с человеком, державшим в руках обгоревшую палку.

Хорошее знание языков было здесь не столь важным навыком, как умение втолковывать что-либо собеседнику. Но Обгоревшая палка схватывал на лету, да и у Ринсвинда уже имелся некоторый опыт. Диалог состоял из интонаций и отдельных звуков, опирающихся на ворчание и сопровождающихся жестами. Перевод был примерно следующим:

– Ладно, рисование угольком ты уже освоил, теперь позволь мне обратить твое внимание на вот эти красители. Это бе-е-елый, совсем простой, кра-а-асный, как кровь, же-е-елтый, как э-э… яичный желток. Щелк-щелк-цок-цок? А этот блекло-коричневый цвет давай пока называть цветом детской неожиданности.

– Хорошо, Остроконечная шляпа, – читалось в полном энтузиазма кивке.

– Тогда слушай важный совет. Об этом мало кто знает, – сказал Ринсвинд. – Берешь животных, ага, которых ты уже пытался нарисовать, молодец, но теперь «раскрашиваешь» их. Тут придется хорошенько постараться. Тебе поможет разжеванная палочка. Видишь, как я аккуратно размешиваю краски и у меня получается определенное, э-э, необъяснимое нечто?

– О, это же похоже на настоящего буйвола! Страшно-то как!

– Потом будет еще лучше. Передай мне, пожалуйста, уголек. Спасибо. А это что?

Ринсвинд старательно нарисовал еще одну фигуру.

– Человек с большим (недвусмысленный жест)? – предположил Обгоревшая палка.

– Что? Ой, прости. Я неправильно нарисовал… Я имел в виду это…

– Человек с копьем! Ух ты, он бросает его в буйвола!

Ринсвинд улыбнулся. За последнюю пару недель у него было несколько неудачных попыток, но Обгоревшая палка оказался человеком с нужным складом ума. Он был поразительно прост, а такие люди встречались крайне редко.

– Я с самого начала знал, что в тебе есть что-то разумное, – соврал он. – Может быть, потому, что твой лоб показался из-за угла двумя секундами раньше, чем все остальное.

Обгоревшая палка просиял. Ринсвинд продолжил:

– А сейчас ты должен спросить сам себя: насколько эта картинка реальна? И где она находилась до того, как я ее нарисовал? Что будет теперь, когда она появилась на стене?

Волшебники наблюдали за ними, сидя вокруг костра.

– Зачем он тыкает в картинку? – недоумевал декан.

– Думаю, он постигает силу, заключенную в символах, – сказал Чудакулли. – Так, если никто больше не хочет ребрышек, я их доем.

– Был бы тут соус для барбекю, – пожаловался профессор современного руносложения. – Через сколько тут произойдет аграрная революция?

– Порядка ста тысяч лет, сэр, – ответил Думминг. – А может, и того больше.

Профессор современного руносложения застонал и обхватил голову руками.

Ринсвинд подошел к ним и уселся. Остальные члены клана Обгоревшей палки, до отвала наевшись бесплатной еды, внимательно следили за ним.

– Похоже, все идет хорошо, – сказал он. – Он определенно чувствует связь между картинками у себя в голове и в реальной жизни. Картошка еще есть?

– Нет, и в ближайшие тысячи лет не будет, – простонал профессор современного руносложения.

– Черт. Ну, в смысле, мясо есть, значит, должна быть и картошка. Неужели мир не может это усвоить? Ведь овощи не такие сложные, как мясо! – вздохнул он и тоже принялся наблюдать.

Обгоревшая палка, который сначала неподвижно разглядывал рисунок, подошел к другой стене и поднял копье. Искоса взглянув на рисунок буйвола, который словно двигался в свете мерцающего пламени, он выждал паузу, а затем швырнул в него копье и спрятался за камнем.

– Джентльмены, мы нашли своего гения, стало быть, нам пора уходить, – объявил Ринсвинд. – Думминг, а Гекс сможет перенести несколько буйволов ко входу в пещеру завтра на рассвете?

– Думаю, это его не затруднит.

– Прекрасно, – Ринсвинд осмотрелся. – И хорошо, что здесь много высоких деревьев. Они нам очень пригодятся.

Наступил рассвет, а на дереве уже сидело полно волшебников.

На земле под ними было полно буйволов. Гекс перенес целое стадо, и теперь оно оказалось более-менее загнанным между скалами и деревьями.

А на каменистом выступе перед растерянными и испуганными животными, не веря своим глазам, стояли Обгоревшая палка и другие охотники.

Но это длилось лишь мгновение – ведь у них были копья. Они завалили двоих буйволов, прежде чем остальные с шумом убежали прочь. А потом люди вдруг зауважали Обгоревшую палку.

– Хорошо, кажется, я понял, к чему ты все это задумал, – проговорил Чудакулли после того, как волшебники осторожно спустились с дерева.

– А я нет, – сказал декан. – Ты учишь их основам магии, но она здесь не работает!

– Зато они думают, что работает, – возразил Ринсвинд.

– Но это же только потому, что мы им помогли! А что они сделают завтра, когда он нарисует новую картинку, а буйволов наутро не окажется?

– Они спишут это на ошибку эксперимента, – ответил Ринсвинд. – Ведь это же так логично, верно? Ты рисуешь волшебную картинку, а потом она проявляется в реальной жизни! Это настолько логично, что разубедить их, что это неправда, уже будет непросто. К тому же…

– Что к тому же? – спросил Думминг.

– Мне кажется, Обгоревшая палка достаточно сообразителен и станет следить за перемещениями местных животных, чтобы рисовать картинки в нужное время.

Через несколько недель было уже много людей, подобных Обгоревшей палке.

В том числе Красные руки…

– …итак, – сказал Ринсвинд, сидя на берегу реки и разминая глину, – из этого довольно просто делаются и всякие другие штуки, не только змеи.

– Змей проще, – сказал Красные руки, до самых подмышек испачканный в глине.

– А здесь и так много змей, не правда ли? – сказал Ринсвинд. Это место было похоже на настоящее царство змей.

– Их много.

– Никогда не задумывался, почему? Ты лепишь змей из глины, а они потом появляются?

– Это я делаю змей? – сказал Красные руки. – Как такое возможно? Я занимаюсь этим просто потому, что мне нравится лепить руками.

– Занимательная мысль, да? – сказал Ринсвинд. – Но не переживай, я никому не скажу.

Красные руки уставился на свои ладони, будто те были орудием убийства. Очевидно, он оказался чуть менее смышленым, чем Обгоревшая палка.

– Ты не думал попробовать слепить что-нибудь другое? – спросил Ринсвинд. – Например, что-нибудь более съедобное.

– Рыба хорошо годится, – признал Красные руки.

– Тогда почему бы тебе не слепить глиняную рыбу? – спросил Ринсвинд, искренне улыбаясь.

На следующее утро выпал дождь из форели.

В обед счастливый Красные руки, уже почитаемый как спаситель клана из тростниковых зарослей, слепил из глины фигурку полной женщины.

Волшебники принялись обсуждать нравственные последствия того, если они позволят Гексу устроить дождь из крупных женщин. Дебаты шли довольно долго, сопровождаясь многочисленными перерывами для индивидуального анализа ситуации, но в итоге декан оказался в меньшинстве. Было решено, что если дать человеку полную женщину, ее хватит ему всего на один день, но, если помочь ему стать таким важным человеком, который постиг бы секреты буйволов или рыбы, он смог бы позволить себе столько полных женщин, сколько ему будет нужно.

На следующее утро они перенеслись на тысячу лет вперед. Теперь на всем континенте едва ли можно было найти неизрисованную пещеру. А еще повсюду были полные женщины.

Они перенеслись еще дальше…

На лесной поляне человек вырезал бога из дерева. Но то ли резчик он был так себе, то ли бог был слишком уродлив.

Волшебники наблюдали.

Появилась королева в сопровождении пары эльфов. Оба были мужского пола или, по крайней мере, выглядели мужчинами. Королева была в гневе.

– Волшебники, что вы творите? – набросилась она на них.

Чудакулли кивнул ей с раздражающей дружелюбностью.

– О, это просто небольшой… как мы это называем, Думминг?

– Социологический эксперимент, аркканцлер, – ответил Тупс.

– Но вы же учите их живописи! И скульптуре!

– А еще музыке, – радостно добавил Чудакулли. – Как оказалось, профессор современного руносложения довольно сносно играет на лютне.

– Боюсь, лишь на уровне любителя, – покраснев, поправил тот.

– А лютню чертовски просто изготовить, – сказал аркканцлер. – Нужно взять черепаший панцирь, несколько жилок – и готово. Я сам заново овладел свистулькой из моего детства, хотя, боюсь, декан не столь искусен в игре на расческе…

– Но зачем вы все это делаете? – не унималась королева.

– Вы что, злитесь? Мы думали, вас это, наоборот, обрадует, – сказал Чудакулли. – Мы думали, что вы сами хотите, чтобы они такими стали. Ну, с воображением.

– Это он создал музыку? – спросила королева, сверкнув глазами в сторону профессора современного руносложения, и тот сконфуженно помахал ей рукой.

– О, нет, уверяю вас, – сказал он. – Э-э… они сами освоили простейшие ударные, ну, то есть били по раковинам и так далее, но получалось слишком неинтересно. А мы просто немного им помогли.

– Дали им пару советов, – весело добавил Чудакулли.

Глаза королевы сузились.

– Значит, вы что-то задумали! – произнесла она.

– Разве они не хороши? – сказал Чудакулли. – Посмотрите на того паренька. Он визуализирует бога. В свилях и изгрызенного жучками, но все равно неплохо. А ведь это достаточно сложный умственный процесс. Мы думали, вы хотите наделить людей бурным воображением, и помогли им в этом преуспеть. Для вас они наполнят мир драконами, богами и чудовищами. Вы же хотите этого.

Королева бросила на него еще один взгляд – и это был взгляд человека, лишенного чувства юмора, но подозревающего, что его разыгрывают.

– Почему вы решили нам помогать? – спросила она. – Вы же сказали мне съесть ваше исподнее!

– Ну, наверное, этот мир не так важен, чтобы мы из-за него ссорились, – ответил Чудакулли.

– Одного из вас здесь нет, – сказала королева. – Где ваш дурачок?

– Ринсвинд? – спросил аркканцлер с таким невинным выражением лица, которому не поверил бы ни один человек. – А он занят все теми же делами. Помогает людям развивать воображение. Думаю, вы одобрите.

Глава 24

Расширенное настоящее

Искусство? Пожалуй, это уже перебор. Немногие истории об эволюции человека, Homo sapiens, описывают музыку или живопись как неотъемлемую часть этого процесса. Да, искусство часто представляют как сопутствующее явление, доказывающее, как далеко мы продвинулись в своей эволюции: «Только взгляните на эти чудесные наскальные рисунки, статуэтки, отшлифованные украшения и орнаменты! Это свидетельствует о том, что наш мозг был более крупным/лучшим/любящим/похожим на мозг профессора современного руносложения…» Но ни живопись, ни музыка не считались необходимой частью эволюции, сделавшей нас такими, какие мы есть.

Тогда почему Обгоревшая палка и Красные руки развлекаются занятиями искусством, а Ринсвинд всячески их в этом поддерживает?

Мы рассказали историю о Голой обезьяне, интересующейся лишь сексом, Сплетничающей и Избранной обезьянах и других разнообразных видах, которые обрели разум, эволюционируя на побережьях или бегая за газелями в саваннах. Мы привели множество историй о развитии разума, достигающих кульминации с появлением Эйнштейна, и множество историй о привилегиях/возрастных ритуалах/селекции, заканчивающихся деятельностью Эйхмана и подчинением авторитету. Но мы не представили ту версию эволюции, апогеем которой стали Фэтс Уоллер, Вольфганг Амадей Моцарт и Ричард Фейнман, играющий на бонго.

Зато сейчас мы это исправим.

В жизни большинства людей музыка играет важную роль, которая постоянно усиливается благодаря кино и телевидению. Закадровая музыка информирует нас о неизбежных событиях, которые разворачиваются на экране, о напряжении и облегчении, о мыслях персонажей и, в частности, об их эмоциональном состоянии. Тому, кто вырос в насыщенной музыкой среде XX века, очень трудно представить, каким могла быть музыкальность человека в своем «примитивном» состоянии.

Слушая музыку далеких от цивилизации народов или «примитивных» племен, мы вынуждены признать, что она развивалась так же долго, как музыка Бетховена, и гораздо дольше, чем джаз. Как и амебы с шимпанзе, их музыка современна нам, а не нашим предкам, несмотря на свое примитивное звучание – столь же примитивное, что и внешний вид представителей этих народов. Поэтому возникает вопрос: а ту ли музыку слушаем мы сами и насколько правильно мы это делаем? Это наталкивает на мысль, что с помощью популярной музыки, которая стремится быстро нас привлечь, можно выявить внутреннюю структуру мозга, «отвечающую» за ее восприятие и получающую от этого удовольствие. Будь мы консервативными генетиками, мы могли бы предположить существование «генов музыки». Но мы не такие.

Не так давно нейробиологи разработали методики, позволяющие нам увидеть, чем занимается мозг, когда мы совершаем различные действия. В том числе они выявили, какие участки активизируются, когда мы наслаждаемся музыкой. Пока на снимках МРТ и ПЭТ мы можем видеть лишь, что музыка возбуждает правое полушарие, – да и то с очень слабой пространственной и временной разрешающей способностью. Если музыка нам знакома, то подключается зона памяти, а если мы вдумываемся в слова или пытаемся подпевать, зажигаются участки, отвечающие за анализ речи. Опера активизирует и то и другое – возможно, поэтому она так нравится Джеку: он испытывает удовольствие, когда его мозг пропускают через блендер.

Наша тяга к музыке проявляется уже в раннем возрасте. Более того, имеется достаточно свидетельств того, что, если мы слышим музыку в утробе, она может повлиять на наши будущие музыкальные предпочтения. Психологи включали музыку детям, как только те начинали толкаться, и обнаружили, что они способны делить ее по категориям – так же как взрослые. Если поставить им Моцарта, они ненадолго замирают, минут на пятнадцать, а потом снова толкаются, возможно, следуя некоему ритму. Несмотря на представленные доказательства, это не выглядит вполне убедительным. Если поставить что-нибудь еще из Моцарта, Гайдна или Бетховена, ребенок так же прекратит толкаться, но лишь на минуту или около того. «Битлз», Стравинский, религиозные песнопения и Нью-орлеанский джаз успокаивают их на куда более продолжительное время – минут на десять.

Если проиграть эту же музыку через несколько месяцев, выясняется, что ребенок способен запоминать стили и инструменты. Очевидно, в квартетах они узнают стиль Моцарта так же хорошо, как в симфониях. Наш мозг имеет сложные модули распознавания музыки, которыми мы пользуемся до того, как начинаем разговаривать, и даже до того, как рождаемся. Почему?

Мы ищем суть музыки – будто знаем, в чем заключалась суть секса для Голой обезьяны или суть подчинения для Эйхмана, – или, если уж на то пошло, хотим понять, что значит быть существом с самым высоким интеллектом/экстеллектом в Круглом мире. Нам позарез нужна история, которая с помощью живописи и музыки объяснит, как мы сюда попали и почему тратим столько денег на факультеты искусств в университетах. Почему Ринсвинд так целенаправленно стремится увлечь ими наших предков?

В начале XX века было модно подражать музыке «примитивных» племен. Так, в «Весне священной» Игоря Стравинского и «Танце огня» Мануэля де Фальи можно увидеть подлинную примитивность. Считалось, что рассказы Бронислава Малиновского о жителях Тробриандских островов – на удивление мало внимания уделявших сдерживанию сексуальных желаний, о котором Фрейд так подробно рассказал Венскому обществу, – свидетельствовали о том, что люди в своей естественной среде были счастливее и чище. Так и их музыка, с флейтами и барабанами, лучше передавала состояние безгрешности, чем классические симфонии. В джазе, придуманном, предположительно, «примитивными» чернокожими музыкантами Нью-Орлеана, присутствовали отголоски, кажущиеся естественными и даже животными (а для некоторых христиан – и вовсе дьявольскими). Музыка подобна языку, существующему параллельно с речью, родившемуся в разных сообществах и имеющему разные акценты, но отражающему человеческую природу более полно, чем многие другие аспекты культуры.

Так это обыграно массмедиа и, как и в случае с представлением о каменном веке, основанном на «Флинстоунах», от этой точки зрения тяжело избавиться. Маргарет Мид, которая совершила прогулку со своей подругой-туземкой и описала увиденное в книге «Взросление в Самоа. Психологическое исследование примитивной юности для Западной цивилизации», романтизировала их музыку и танцы точно таким же образом. Когда Голливуду нужно показать примитивную, но духовную натуру индейских воинов, племена каннибалов на Борнео или гавайских аборигенов, мы видим танцы под дождем, свадебную музыку и туземок-танцовщиц. Когда мы приезжаем в те места, местные исполняют эти танцы лишь ради нас, потому что это помогает собирать деньги с туристов. Комплицитность между поп-музыкой, танцем хула, оперой и музыкой из голливудских фильмов окончательно похоронила нашу способность замечать то, что составляет «естественную» музыку.

Как бы то ни было, это вовсе не то, что нам нужно. «Естественность» – это иллюзия. Десмонд Моррис заработал немало денег, продавая рисунки обезьян. Несомненно, обезьянам этот процесс доставлял удовольствие, как и Моррису – да и людям, которые покупали их и рассматривали в картинных галереях. А еще есть слон, который рисует картины и сам их подписывает. Ну, или что-то в этом роде. В современной живописи существует направление, философия которого, похоже, близка к этому поиску подлинного примитивизма. С одной стороны, это жалкие детские рисунки, отчетливо демонстрирующие ступенчатое влияние культуры – экстеллекта – на развивающийся интеллект. Хотя на наш несведущий взгляд, эти рисунки демонстрируют лишь колоссальное наслаждение, которое получают родители благодаря минимальным усилиям со стороны своих детей.

Другим аспектом, более интеллектуальным, является переход к ограничениям реального мира (например, в кубизме) или попытки создания стилей, которые заставят нас изменить свое восприятие (профили лиц с обоими глазами с одной стороны у Пикассо). Сегодня широко распространены формы изобразительного искусства, в которых либо расставляются бумажные прямоугольники с различными текстурами, либо рассеиваются мелкие капли краски по какому-нибудь незатейливому принципу, или же в которых на свежий слой масла наносится угольная пыль, а потом сметается так, чтобы получился определенный образ. Все это радует глаз. Но почему? Чем они отличаются от естественных произведений, которые также приносят нам удовольствие?

В этом месте мы хотели бы совершить великий скачок и подвести Моцарта, джаз, прямоугольники с текстурами и угольно-масляные картины под единые рамки. По нашему мнению, сюда же вполне естественно должны войти наскальные рисунки, возраст которых позволяет нам заявить, что более чем достойны называться подлинно примитивными. Только мы не можем воспринимать их глазами и разумом современников первобытных художников. Та же проблема возникает в восприятии Шекспира: у нас больше нет ни ушей, ни разума – ни экстеллекта – времен Елизаветинской эпохи.

А теперь примем научную точку зрения. Рассмотрим, как мы воспринимаем свет, звук, прикосновения – все, что сообщают нам наши органы чувств. Но начнем с того, что они нам ничего не сообщают, – это урок номер один. В своей книге «Объяснение сознания» Дэниел Деннет весьма критично отозвался об образе сознания в виде картезианского театра[76] – когда мы воображаем себя сидящими в небольшом театре, находящемся в нашем разуме, где наши глаза и уши выкачивают из окружающего мира картинки и звуки. В школе нас учили, что глаз устроен как фотоаппарат, а картинка проецируется на плоскость сетчатки, но это еще не самое сложное. Сложности начинаются тогда, когда разные элементы картинки разными способами попадают в разные участки мозга.

Когда вы видите движущийся красный автобус, ваш мозг выделяет характеристики «движущийся», «красный» и «автобус» на довольно раннем этапе анализа – но последующее их объединение и создание мысленного образа происходит не так просто. Ваша картинка собирается из множества ключей и кусочков, и практически все, что вы «видите», существует только «там», в вашем сознании. Это совсем не похоже на телевизионное изображение. Оно не может мгновенно схватываться и обновляться, и почти все «детализированное» окружение строится как фон, перед которым находится объект, занимающий ваше внимание. Большинство деталей вообще не представлены в вашем разуме как таковые – это иллюзия, которую посылает вам ваш мозг.

Когда мы видим картину… только, опять же, мы ее не видим. Существует несколько способов заставить людей думать, будто они сами придумывают то, что «видят», и будто восприятие представляет собой нечто большее, чем простое копирование изображения с сетчатки глаза. В качестве примера возьмем слепое пятно на сетчатке, в котором собирается зрительный нерв. Оно немаленькое: его размер равен 150 дискам полной луны (это не опечатка: ста пятидесяти). Просто для нашего глаза луна не столь велика, как кажется, – и уж точно не столь велика, как ее все время показывают в кино. Мы «видим» полную луну гораздо более крупной, чем она «есть» (простите, но нам приходится прибегать к некоторым хитростям, чтобы отделить то, что содержит ваше сознание, от реальности, которая вас окружает), особенно когда она находится близко от горизонта. Чтобы оценить реальный размер ее изображения, вы можете убедиться, что оно равно размеру ногтя вашего мизинца, на который вы смотрите с расстояния вытянутой руки. Поднимите руку, и кончик мизинца с лихвой закроет луну. Таким образом, слепое пятно меньше, чем вы могли подумать, но все равно это приличный участок изображения на сетчатке. Однако мы не замечаем никаких пробелов в изображении, получаемом из окружающего мира, так как мозг заполняет недостающие фрагменты, основываясь на наиболее вероятных ожиданиях.

Но откуда он знает, что там должно быть? Он не знает, да ему это и не нужно – вот в чем суть. Хотя «заполнение» и «пробел» – традиционные для науки слова, здесь они, опять же, сбивают с толку. Мозг не замечает, что чего-то не хватает, значит, нет никакого пробела, который он должен заполнить. Нейроны зрительной коры – часть мозга, превращающая изображение на сетчатке в картинку, которую мы можем распознать и определить, – подключены между собой довольно сложным образом, усиливающим некоторые предрассудки восприятия.

Например, эксперименты с красителями, реагирующими на электрические сигналы мозга, показывают, что первый слой зрительной коры отвечает за линии – преимущественно контуры. Нейроны образуют группы, «гиперколонки», представляющие собой совокупности отвечающих за контуры клеток, выстроенных вдоль в одном из восьми направлений. В пределах гиперколонки любые соединения оказывают сдерживающее действие, то есть если один нейрон посчитает, что увидел контур, расположенный вдоль направления, к которому он чувствителен, то он попытается сделать так, чтобы остальные нейроны перестали что-либо отмечать. В результате направление контура определяется «большинством голосов». Кроме того, между гиперколонками имеются дальние соединения. Это возбудители, и они оказывают воздействие, смещая соседние гиперколонки, чтобы те воспринимали продолжение контура, даже если получаемый ими сигнал слишком слаб или расплывчат, чтобы вывести из него заключение без посторонней помощи.

Это смещение можно преодолеть, если признак того, что контур проходит в другом направлении, окажется достаточно сильным. Но если линия ослабевает или какая-либо ее часть отсутствует, смещение приводит к тому, что мозг автоматически считает линию непрерывной. То есть мозг не «заполняет» пробелы: он устроен таким образом, чтобы их не замечать. И это лишь один слой зрительной коры, который использует несложную хитрость – экстраполяцию. Пока мы слабо представляем, что происходит в более глубоких слоях мозга, но можно не сомневаться, что там все еще более хитро, – ведь именно там вырабатывается наше яркое ощущение полноценной картинки.

А что насчет слуха? Как он связан со звуками? Стандартная «ложь для детей» о том, как роговица и хрусталик проецируют изображение на сетчатку, вроде бы вполне сносно объясняет работу нашего зрения. Аналогичная ложь о слухе основана на так называемой улитке – части уха, строение которой якобы обосновывает разложение звука на разные ноты. Ее поперечное сечение похоже на раковину улитки, и вся спираль, соединенная с мембраной, согласно этой лжи покрыта волосками клеток. То есть разные ее участки вибрируют с разной частотой, и мозг распознает, какую частоту – музыкальную ноту – он получает на основании того, от какого участка исходят вибрации. В подтверждение нам рассказывают довольно симпатичною историю о мастерах котельных, у которых часто возникают нарушения слуха из-за шума, который они постоянно слышат в процессе работы. Предположительно, они могут различать любые частоты кроме тех, которые наиболее характерны для работы котельных. То есть в их улитках поврежден лишь один участок, а остальные сохраняют нормальную работоспособность. Разумеется, это свидетельствует о справедливости «местной» теории слуха.

На самом же деле эта история говорит лишь о том, как ухо различает ноты, но не о том, как вы слышите шумы. Чтобы это объяснить, обычно вспоминают о слуховом нерве, соединяющем улитку с мозгом. Впрочем, существует и немало связей, идущих в обратном направлении – от мозга к улитке. Необходимо сообщать своему слуху, что ему слушать.

Теперь, когда мы можем как следует рассмотреть поведение улитки в момент восприятия звука, мы замечаем, что одна частота вибраций свойственна не одному ее участку, а примерно двадцати. При этом они смещаются, когда вы сгибаете свое наружное ухо. Улитка чувствительна к фазам звука и способна улавливать различия между звуками «о-о-о» и «э-э-э» при одинаковой их частоте. Точно так же меняется издаваемый вами звук, когда вы изменяете форму рта в момент речи. И – о чудо – именно эту разницу ваша улитка улавливает лучше всего – после того как звук пройдет через ваши собственные наружное ухо, слуховой канал, барабанную перепонку и еще три косточки. А вот запись с чьей-то чужой перепонки, воспроизведенная прямо рядом с вашей, покажется вам бессмыслицей. Вы изучили свои уши. И научили их.

Существует около семидесяти базовых звуков, или фонем, которые Homo sapiens используют в своей речи. К шестимесячному возрасту дети уже умеют распознавать их все – электрод, соединенный со слуховым нервом, свидетельствует о том, что электрическая активность, с которой он реагирует на разные фонемы, имеет разные характеристики. В возрасте от шести до девяти месяцев мы начинаем лепетать, и очень скоро этот лепет напоминает, например, английскую или японскую неразборчивую речь. Ухо годовалого японского ребенка не способно различать звуки «л» и «р», потому что обе фонемы посылают улитке одинаковые сообщения. А англоязычные дети не могут распознавать некоторые щелкающие звуки языка племени! кунг или различия между формами «р» во французском. Таким образом, органы чувств не показывают нам многообразие реального мира. Они стимулируют наш мозг на представление или, если угодно, создание внутреннего мира, сделанного из отдельных деталей – типа конструктора «Лего», который каждый из нас собирает в процессе взросления.

Такие, казалось бы, простые способности, как зрение и слух, оказываются гораздо более сложными, чем нам казалось изначально. Наш мозг – это не просто пассивный приемник. В наших головах происходит много интересного, и часть этого мы проецируем обратно на то, что считаем окружающим миром. И лишь немногое из того, что отдаем, мы осмысливаем. Эти сокрытые глубины мозга и его странные ассоциации также могут отвечать за наше восприятие музыки.

Музыка развивает разум – это одна из форм игры. Очевидно, наша любовь к ней связана не с ушами. В частности, здесь, возможно, причастна как моторная деятельность мозга, так и сенсорная активность. Что в примитивных племенах, что в развитых сообществах, музыка сосуществует с танцами. Поэтому существует вероятность, что наш мозг привлекает именно сочетание звука и движения, а не одно из них по отдельности. Более того, музыка может быть практически случайным побочным продуктом этого объединения, которое осуществляется у нас в мозгу.

Модели движений в нашем мире не меняются миллионы лет, и их эволюционное преимущество очевидно. Такие модели как «взбирание на дерево» или «очень быстрый бег» способны спасти саванного примата от хищника. Мы окружены соединенными между собой моделями движения и звука. Как и музыка, они связаны со временем и ритмами. Это дыхание, сердцебиение, голоса, синхронизированные с движением губ, громкие звуки, синхронизированные с ударяющимися друг о друга предметами.

В работе нервных клеток и движении мышц имеются общие ритмы. Разные виды движения – ходьба и бег у человека, шаг-рысь-кентер-галоп у лошади – характеризуются временными интервалами передвижения разных конечностей. Эти модели связаны с механикой костей и мышц, а также электроникой мозга и нервной системы. Так природа наделила нас ритмом, одним из ключевых элементов музыки, а также побочным эффектом животной физиологии.

Другие ключевые элементы – тон и гармония – тесно связаны с физикой и математикой звука. Еще древние пифагорейцы открыли, что при гармоничном звучании различных нот существует простое математическое соотношение длин издающих их струн, которую сегодня мы называем соотношением частот. Октава, например, соответствует удвоению частоты. Такие простые численные пропорции гармоничны в отличие от сложных отношений.

Одно из объяснений этого явления основывается на чистой физике. Если ноты, частоты которых не составляют целые пропорции, звучат одновременно, они искажают друг друга, производя «биение», раздражающий низкочастотный гул. Звуки, вызывающие простые вибрации чувствительных волосков в наших ушах, неизменно гармоничны в пифагорейском смысле, а если нет, то мы слышим неприятные биения. В музыкальной гамме существует множество математических моделей, которые можно в значительной мере проследить по физике звука.

Однако на физику накладываются культурные веяния и традиции. Когда у ребенка развивается слух, его мозг отлаживает чувства, чтобы реагировать на звуки, представляющие культурную ценность. По этой причине разные культуры имеют разные музыкальные гаммы. Сравните индийскую или китайскую музыку с европейской и подумайте, как изменилась европейская музыка от григорианских пений до «Хорошо темперированного клавира» Баха.

С одной стороны, человеческий разум подчиняется законам физики и биологическим императивам эволюции, а с другой – играет роль маленького винтика в машине социума. Наша любовь к музыке выросла на пересечении этих двух влияний. Вот почему в ней присутствуют четкие элементы математических моделей, однако во всей красе она проявляет себя тогда, когда отбрасывает свои шаблоны и взывает к элементам человеческой культуры и эмоциям, которые – по крайней мере, пока – находятся за пределами научного понимания.

Но давайте вернемся с небес на землю и зададимся более простым вопросом. Родник творческих способностей человека течет достаточно глубоко, но если черпать из него слишком много воды, он пересохнет. Как только Бетховен написал первые такты своей симфонии до минор – да-да-да-ДАМ, – для всех остальных стало одним мотивом меньше. Учитывая, сколько музыки было создано за минувшие века, кажется, что все лучшие мотивы уже написаны. Сумеют ли композиторы будущего сравниться со своими предшественниками, когда в мире закончатся мотивы?

Конечно, помимо мотива, существуют и другие элементы музыки – мелодия, ритм, тесситура, гармония, развитие… Но даже Бетховен знал, что одного хорошего мотива мало, чтобы успешной стала вся композиция. Под «мотивом» мы подразумеваем относительно короткий музыкальный фрагмент – то, что знатоки искусства называют «фразой», – имеющий длину, скажем, от одной до тридцати нот. Мотив немаловажен – ведь из него складывается вся остальная музыка, неважно, будь то хоть Бетховен, хоть группа «Boyzone». Композитор в мире, где закончились мотивы, сравним с архитектором в мире с иссякшим запасом кирпичей.

С точки зрения математики мотив представляет собой последовательность нот, а множество всех этих возможных последовательностей формирует фазовое пространство – воображаемый перечень, содержащий не только все написанные мотивы, но и все мотивы, которые когда-либо могут быть написаны. Насколько велико это М-пространство?

Ответ, естественно, зависит от того, что именно мы будем считать мотивом. Говорят, если обезьяна будет много стучать по клавишам печатной машинки, рано или поздно она напишет «Гамлета» – и это может оказаться правдой, только ждать придется гораздо дольше, чем существует вселенная. А на пути к своему «Гамлету» обезьяна наверняка напишет огромное количество книг для чтения в самолетах[77]. Если она будет ударять по клавишам пианино, то, наоборот, вразумительные мотивы у нее могут получаться так часто, что покажется, будто пространство приемлемо мелодичных мотивов – это довольно увесистый кусок пространства всех мотивов. На этом этапе в дело вступают математические рефлексы, и мы можем вновь заняться комбинаторикой.

Простоты ради мы рассмотрим лишь музыку европейских стилей, основанную на обычном 12-нотном звукоряде. На качество нот обращать внимания не будем: неважно, какой инструмент их издает – пианино, скрипка или колокольчик, – для нас имеет значение лишь их последовательность. Также проигнорируем их громкость и – еще более решительно – не будем обращать внимание на длительность. И наконец, ограничимся пределами двух октав, и в итоге у нас получится 25 нот. Все эти характеристики, бесспорно, важны в настоящей музыке, но если мы примем их в расчет, это приведет лишь к увеличению многообразия возможных мотивов. Наш ответ будет занижен, и это хорошо – поскольку он все равно будет огромным. Очень, очень огромным, понимаете? Нет, все равно больше, чем вы думаете.

Для нашей настоящей цели примем, что мотив – это последовательность из не более 30 нот, каждая из которых выбирается из 25 возможностей. Тогда их количество подсчитывается тем же способом, что и варианты расположения машин и основания ДНК. Итак, количество последовательностей 30 нот составляет 25×25× … ×25, где 25 повторяется 30 раз. Забиваем данные в компьютер, и получаем ответ:

867361737988403547205962240695953369140625,

то есть 42-значное число. Добавив мотивы из 29, 28 и так далее нот, мы увидим, что М-пространство содержит, грубо говоря, девять миллионов миллиардов миллиардов миллиардов миллиардов мотивов. Артур Кларк когда-то написал научно-фантастический рассказ с названием «Девять миллиардов имен Бога». В М-пространстве на каждое имя Бога приходится по миллиону миллиардов миллиардов миллиардов мотивов. Предположим, что миллион композиторов в течение тысячи лет будут писать музыку, придумывая по тысяче мотивов в год – что сделает их даже более плодовитыми, чем «Битлз». Тогда общее количество написанных ими мотивов составит всего-навсего один триллион. Даже в масштабе того 42-значного числа это такой мизер, который вообще не окажет существенного воздействия на М-пространство. Почти все оно останется неизведанной территорией.

Разумеется, не вся незанятая местность этого пространства состоит из хороших мотивов. На ней имеются объекты вроде 29 повторений средней До с фа-диезом на конце или

BABABABABABABABABABABABABABABA,

который тоже едва ли удостоился бы награды за композицию. Тем не менее в нем должно содержаться и несметное множество новых хороших мотивов, ждущих своих сочинителей. М-пространство настолько велико, что даже если пространство хороших мотивов – это лишь малая его часть, их все равно будет невероятно много. Если бы все люди на Земле непрерывно сочиняли музыку с зари человечества до самого конца света, они все равно не изведали бы все пространство.

Говорят, Иоганнес Брамс однажды гулял по пляжу со своим другом, и тот жаловался на то, что вся хорошая музыка уже якобы написана. «Ой, смотри, – ответил Брамс, указывая на море, – вон подходит последняя волна».

И вот мы подошли к основной функции живописи и музыки, которую они выполняют в отношении нас – но не для крайних людей или шимпанзе и, скорее всего, не для неандертальцев. Если ход наших мыслей верен, то именно об этом сейчас думает Ринсвинд.

Наше зрение видит лишь сектор в 5 – 10°. Остальное мы додумываем сами и верим в иллюзию, будто видим градусов девяносто. Так мы получаем расширенную версию маленького участка, который воспринимают наши органы чувств. Аналогичным образом, слыша шум, особенно речь, мы вставляем его в контекст. Затем повторяем услышанное, предполагаем, что будет дальше, и «создаем» расширенное настоящее, будто услышали целое предложение за одно мгновение. Мы можем держать его в голове, воспринимая именно как предложение, а не как набор фонем.

Поэтому-то мы можем совершенно неправильно понимать слова песен и не осознавать этого. Газета «Гардиан» когда-то вела занятную рубрику, посвященную этой привычке и содержащую примеры того, как наши предпочтения зависят от ожиданий. Йен припоминает песню Энни Леннокс, в которой на самом деле были слова «a garden overgrown with trees» (сад, заросший деревьями), но ему каждый раз казалось, будто там поется: «I’m getting overgrown with fleas» («я обрастаю блохами»).

Смотря телевизор или фильм в кинотеатре, мы удерживаем в голове целое предложение или музыкальную фразу. Мы объединяем кадры в серии сцен, так же как додумываем то пространство, которое сами не видим. Мозг прибегает к множеству уловок, о которых его владелец даже не знает: когда вы сидите в кинозале, ваши глаза бегают по экрану, как сейчас, когда вы читаете эти строки. Но, перемещая взгляд, вы выключаете восприятие и перестраиваете придуманную вами картинку так, чтобы новое изображение на сетчатке соответствовало предыдущей версии. Вот почему вас укачивает на море или в машине – если внешнее изображение подскакивает и оказывается не там, где вы ожидаете, это расстраивает ваше ощущение равновесия.

Возьмем теперь музыкальное произведение. Не расширенное ли настоящее ваш мозг «хочет» выстраивать из серии звуков, не усложняя при этом их значений? Привыкая к определенному стилю музыки, вы можете слушать его, сразу схватывая целые темы, мотивы, даже несмотря на то что на самом деле слышите по одной ноте за раз. Так же как и музыкант, играющий на каком-либо инструменте. Его мозг представляет, как должна звучать музыка, и старается соответствовать своим ожиданиям. До определенной степени.

Поэтому наше восприятие музыки, вероятно, связано с восприятием расширенного настоящего. Некоторое научное доказательство этого предположения не так давно обнаружила Изабель Перетц. В 1977 году она определила состояние под названием «врожденная амузия». Это не тональная глухота, а «мотивная», и она способна пролить немного света на нормальное распознавание мотивов и показать, что происходит, когда что-то идет не так. В этом состоянии люди не способны различать мелодии, даже такие как «С днем рождения тебя!», а также не чувствуют (или почти не чувствуют) разницы между гармонией и диссонансом. Хотя физически с их слухом все в порядке и музыка окружала их в детстве. Они нормально развиты и никогда не страдали психическими заболеваниями. Но когда они слушают музыку, оказывается, что они не воспринимают расширенное настоящее. Они не могут притоптывать ногой под ритм и даже не имеют понятия, что такое ритм. У них слабое ощущение времени. Заметьте, то же самое происходит и с музыкальным слухом: они не могут различать звуки, разделенные интервалом на два полутона, то есть соответствующие двум смежным белым клавишам фортепиано. Таким образом, недостаток расширенного настоящего – не единственная их проблема. Врожденная амузия редка и одинаково сказывается так на мужчинах, так и женщинах. Однако страдающие ей люди не испытывают проблем с общением, что позволяет предположить, что музыкальные модули мозга, во всяком случае, пораженные амузией, отличаются от языковых.

То же происходит и с восприятием изобразительного искусства. Когда вы смотрите на картину, например, Тёрнера, она пробуждает в вас разнообразные эмоции – скажем, ностальгию по почти забытым каникулам на ферме. Вы можете ощутить прилив эндорфинов – химических веществ в мозгу, создающих хорошее самочувствие, – но примерно то же вы ощутите, увидев фотографию или даже услышав устное описание или коротенький пасторальный стишок. Картина Тёрнера имеет более сильный эффект, очевидно, потому, что она более сентиментальна, более идеализирована, чем фотография, какой идиллической последняя ни казалась бы. Она пробуждает воспоминания более личного толка.

А что насчет других техник живописи – бумажных прямоугольников с текстурами и древесным углем? Джек, ничего не смыслящий в искусстве, ходил в картинную галерею и пытался применить «контекстную» хитрость, рекомендованную всем неофитам. Она предполагает следующее: сидеть перед картиной, вглядываться и как бы вникать в нее, чтобы почувствовать ее связь со своим окружением. Результат Джека оказался показательным. Уделив внимание небольшому участку холста, он обнаружил, что смог увязать контекст, выдуманный его мозгом, с тем, который заложил художник. Рисунок углем прекрасно подошел для этой цели: каждый его фрагмент намекал на смысл всей картины. Фрагменты при этом имели любопытные различия. Как и в музыке, здесь присутствовали вариации на тему, которые накладывались на предположения мозга. Разуму Джека понравилось сравнивать картинку, выдуманную им самим, с той, которую хотел построить в его мозгу художник и которая все сильнее отличалась от первой.

Искусство имеет очень, очень длинную историю, и чем дальше в прошлое мы заглядываем, тем более спорными выглядят его свидетельства. «Дама с капюшоном», полуторадюймовая (3,5 см) женская фигурка, ловкой рукой вырезана из слоновой кости приблизительно 25 000 лет тому назад. Некоторые из наиболее изысканных наскальных рисунков с простыми, плавными линиями, описывающими лошадей, бизонов и т. п., найдены в пещере Шове во Франции в 1995 году и, предположительно, созданы 32 000 лет назад. Самым древним произведениям, принадлежность которых к искусству не вызывает сомнений, 38 000 лет – таков возраст бус и подвесок, обнаруженных в России. А некоторые бусы, изготовленные из скорлупы страусиных яиц и найденные в Кении, могут иметь возраст 40 000 лет.

Более ранние примеры куда менее определенны. Коричнево-желтый был распространен в наскальной живописи, и «карандашам» этого цвета, найденным в Австралии, порядка 60 000 лет. В Голанских высотах есть каменная глыба, естественные трещины которой явно сточены вглубь рукой человека, вероятно, применившего для этого другую каменную глыбу. Она отдаленно напоминает фигуру женщины, и ей около 250 000 лет. Однако существует вероятность, что это просто каменная глыба, которую от нечего делать исцарапал какой-нибудь ребенок, а такая форма получилась случайной.

Представьте, что вы находитесь в пещере, где художник рисует бизона на стене. Он (или она) создает картинку для вашего мозга, отличающуюся от той, которую ваш мозг ожидает: «А теперь нарисуем под ним самку шерстистого носорога…» Несколько подобных «художников» проделывали такой же трюк на телевидении. Ролф Харрис рисовал наброски животных прямо на глазах у зрителя на удивление хорошо. Кстати, это были самые традиционные животные – хитрая лисица и мудрая сова.

Так и выходит, что все связано узлом. Наше восприятие зависит от наших предположений, и мы не отделяем свои чувства ни друг от друга, ни от воспоминаний. Все они взаимно противопоставляются в глубинах нашего разума. Мы вовсе не программируем наши мозги строгими представлениями о реальном мире. С самого начала мы указываем ему, что делать или что мы видим, слышим и к чему прикасаемся. Мы даем всему собственную интерпретацию и предвосхищаем, сравниваем, сопоставляем, выстраиваем отрезки времени из последовательных мгновений и целые картины по увиденным фрагментам. Мы делаем это постоянно, замечая все более тонкие полутона в разговорах, от заигрывающих взглядов до оценки реальности, вроде размышлений на тему «Станет ли она такой же, как ее мать выглядит сейчас?».

Этим и занимается наш мозг, и этим он отличается от мозга крайних людей.

Мы полагаем, что неандертальцы тоже не особо задумывались о таких вещах, потому что у них была альтернатива, которая вполне согласуется с их безразличием к культуре. Их альтернатива – построить мир, в котором можно чувствовать уверенность, что ничего непредвиденного не произойдет. Все события оправдывают ваши ожидания, основанные на предыдущих событиях, и таким образом привычка рождает безопасность. Такой мир весьма стабилен, а значит, ему некуда развиваться. Зачем пытаться уйти из Эдемского сада? Гориллы же так там и остались.

Для Homo sapiens таковой могла быть жизнь в племени, но реальность всегда вносит свои коррективы, например, в виде варваров, обитающих на склонах гор. Но едва ли варвары доставляли хлопоты неандертальцам. Похоже, ничто не вызывало заметных перемен в их жизни даже в течение десятков тысяч лет. А искусство их вызывает. Оно заставляет нас по-новому смотреть на мир. Эльфам это по душе – ведь для них это новые способы запугивания. Но Ринсвинд видел дальше, чем могли они, и понимал, куда нас ведет искусство. Куда? Скоро сами узнаете.

Глава 25

Венец всего растущего

Темно-красное море плескалось о далекие берега. Красивое место, думал Ринсвинд. Слегка напоминает Эфеб – виноград, оливки, мед, рыба и яркое солнце.

Он повернулся к своей группе протоактеров. Тем было несколько тяжело уловить его идею.

– Как священники в храмах? – спросил один из них. – Ты это имеешь в виду?

– Да, но вы можете… развить идею, – сказал Ринсвинд. – Вы можете притвориться богами. Или еще кем-нибудь.

– А на нас потом не обрушатся беды?

– Нет, если вы сделаете это с должным уважением, – ответил Ринсвинд. – А люди… как бы увидят богов. Увидят – значит, поверят, верно? И вообще, дети вон постоянно притворяются другими людьми.

– Но это просто детские игры, – возразил тот же мужчина.

– Люди будут платить за то, чтобы увидеть вас, – сказал Ринсвинд.

После этой фразы интерес у них мгновенно возрос. Человекоподобные создания везде одинаковы, подумал Ринсвинд: если за это платят, значит, этим стоит заниматься.

– Просто богами, и все? – спросил мужчина.

– О, нет. Кем угодно, – ответил Ринсвинд. – Богами, демонами, нимфами, пастухами…

– Нет, я не могу пастухом, – предупредил будущий трагик. – Я плотник, я не умею пасти.

– А богом быть умеешь?

– Ну, да, это… типа метать молнии, кричать и все такое. А чтобы стать приличным пастухом, нужно учиться много лет.

– Не ждите, что мы будем играть, как люди, – сказал другой мужчина. – Это было бы неправильно.

– Это неуважительно, – добавил третий.

Да, мы не должны ничего менять, подумал Ринсвинд. Эльфам нравится так думать. Мы не должны ничего менять, иначе в конце все окажется по-другому. Бедный старый Фокиец…

– Хорошо, а деревья сможете сыграть? – спросил он.

Ринсвинд вроде бы когда-то слышал, что актеры разминаются, изображая деревья, очевидно, для того чтобы потом не выглядеть на сцене слишком деревянными.

– Деревья сможем, – ответил мужчина. – Они же волшебны. Но просить нас играть плотников было бы неуважением к нашему другу.

– Ну, деревья так деревья. Для начала. А теперь протяните свои…

Послышался раскат грома, и появилась богиня. Ее волосы вились золотыми локонами, а белое платье развевалось от дуновения бриза. На плече у нее сидела сова. Мужчины разбежались.

– Ну что, мой маленький хитрец, – произнесла она, – чему это ты их учишь?

Ринсвинд на секунду прикрыл глаз рукой.

– Эта сова фальшивая, – сказал он. – Вам меня не обмануть! Ни одно животное не может находиться рядом с эльфом, не сойдя при этом с ума!

Образ богини задрожал. Королева попыталась удержать его, но очарование было слишком чувствительным к неверию.

– Ого, какой ты храбрый, – сказала она, принимая свой обычный вид.

За ее спиной раздался скрип, и она обернулась. Это Сундук подошел к ней на цыпочках и поднял крышку.

– Меня этим не испугаешь, – произнесла она.

– Да? А меня он пугает, – сказал Ринсвинд. – Как бы то ни было, я просто помогаю им совершенствовать актерские навыки. Это же совсем не проблема, да? Вам это понравится. Тут есть дриады, нимфы, сатиры, кентавры, гарпии и даже одноглазые великаны – если только это не была пошлая шутка, которую я не понял. Они во все это верят, хотя никого из этих созданий не существует! Разве что одноглазый великан – этот парень такой загадочный!

– Мы видели их выступления, – сообщила королева. – Они не проявляют должного уважения к своим богам.

– Но если они их увидят, то сразу поверят, разве нет? И вы должны признать, у них тут много богов. Десятки.

Он дружелюбно улыбнулся ей в надежде, что она оставит в покое ближайшие города. В них было много храмов и святилищ, а также куча людей, взывавших к богам по каждой мелочи, а потом излагали идеи, в которых богам не находилось места – разве что в качестве наблюдателей или декораций. Зато актерам нравилось играть богов…

– Вы что-то задумали, – сказала королева. – Куда бы мы ни посмотрели, волшебники учат людей искусству. Зачем?

– Ну, это довольно унылая планетка, – ответил Ринсвинд.

– Куда бы мы ни пошли, они рассказывают истории, – продолжала королева, медленно описывая круги. – А еще они заполняют картинками небо.

– Созвездиями, что ли? – спросил Ринсвинд. – Они здесь не меняются, вы в курсе? Не как у нас дома. Это поразительно! Я пытался помочь одному племени назвать то большое, которое похоже на пояс. Я думал, если бы они назвали его Казначеем, а группу маленьких звезд справа от него Пилюлями из сушеных жаб, это было бы милым воспоминанием о нашем пребывании здесь…

– Ты боишься меня, не так ли? – сказала королева. – Все волшебники боятся женщин.

– Но только не я! – заявил Ринсвинд. – Женщины реже бывают вооружены.

– Да, боишься, – подтвердила королева и приблизилась к нему. – Интересно, какое твое самое заветное желание?

Не находиться здесь в данную минуту было бы очень кстати, подумал Ринсвинд.

– Интересно, что бы я могла тебе дать? – проговорила королева, погладив его по щеке.

– Всем известно, что эльфийские дары наутро исчезают, – дрожа, ответил Ринсвинд.

– Существует много преходящих, но от этого не менее приятных вещей, – сказала королева, подступая совсем близко. – Чего ты хочешь, Ринсвинд?

Ринсвинда трясло. Лгать ей он решительно не мог.

– Картошки, – выпалил он.

– То есть клубневых овощей? – брови королевы сдвинулись от изумления.

– Ну да. Здесь она растет только на другом материке, но она совсем не такая, какую я называю картошкой. Думминг Тупс говорит, что если мы оставим все как есть, то ко времени, когда они привезут ее сюда и станут выращивать, уже наступит конец света. Поэтому мы подумали, что нам стоит слегка поднять уровень их творческого развития.

– И все? И ради этого все волшебники этим занимаются? Просто чтобы люди стали быстрее выращивать этот овощ?

– Не просто овощ, знаете ли, – заметил Ринсвинд. – И раз уж вы спросили, я считаю картошку венцом царства овощей. Бывает жареная картошка, картошка в мундире, вареная картошка, картофель фри, картошка под соусом карри…

– И все ради дурацкого клубня?

– …картофельный суп, картофельный салат, картофельные котлеты…

– Клубня, который даже не видит дневного света!

– …картофельное пюре, картофельные чипсы, фаршированный картофель…

Королева влепила ему пощечину. Сундук толкнул ее сзади. Он не совсем понимал, что между ними происходило. Люди иногда вели себя таким образом, что их действия можно было истолковать неверно.

– Как думаешь, я могу дать тебе кое-что получше картошки? – продолжала она.

Ринсвинд озадаченно посмотрел на нее.

– Мы говорим о картошке со сметаной с чесноком? – спросил он.

Что-то выпало из мантии Ринсвинда, когда он неловко пошевелился. Королева тут же это подняла.

– Что это? – спросила она. – Тут все исписано!

– Это просто сценарий, – сказал Ринсвинд, у которого картошка все еще не вышла из головы. – Как бы сюжет спектакля, – добавил он. – Так, пустяки. Про то, как все сходят с ума, убивают друг друга и все такое. А еще про светлячка.

– Мне он знаком! Он из будущего этого мира. Зачем ты его с собой носишь? Что в нем такого особенного? Там что, есть что-то про картошку?

Она пробежалась по страницам, будто успевала читать.

– Должно быть, это что-то важное, – со злостью проговорила она. А потом исчезла.

На пол упал один-единственный листок.

Ринсвинд нагнулся и поднял его. А затем резко прокричал в пустой воздух:

– Значит, на упаковку чипсов я могу не рассчитывать?

Глава 26

Ложь для шимпанзе

Главное качество экстеллекта состоит в способности делать выводы о том, что происходит в голове другого человека, а также строить догадки о том, каким мир выглядит с его точки зрения. Собственно, именно этим сейчас занимается королева, в то время как Ринсвинд пытается это предотвратить. Мы не умеем делать подобные выводы с той же точностью, что и она, – иначе это называлось бы телепатией, – а телепатия практически наверняка невозможна, поскольку каждый мозг работает на своей волне и, как следствие, по-своему воспринимает мир. Но мы эволюционировали и научились довольно сносно это угадывать.

Способность проникать в головы других людей имеет множество положительных сторон. Одна из них состоит в том, что мы узнаём других именно как людей, а не как бездушных роботов. Мы узнаём, что у них есть разум, что они видят мир таким же реальным и живым, как видим мы сами, – однако некоторые вещи они могут воспринимать иначе, чем их воспринимаем мы. Когда разумные существа хотят ужиться друг с другом, не имея разногласий, им важно сознавать, что другие представители вашего вида имеют свои внутренние миры, которые управляют их действиями точно так же, как ваши управляются вашим внутренним миром.

Когда вы представляете себя кем-то другим, истории обретают новое измерение. Вы можете отождествлять себя с главным героем и косвенно жить в другом мире. В этом кроется притягательность художественной литературы: вам не нужно подниматься с кресла, чтобы стать капитаном подводной лодки или шпионом, выслеживающим врага.

По этой же причине мы любим и театр – только здесь существуют реальные люди, с которыми мы можем себя отождествлять, – люди, играющие выдуманные роли. Актеры и актрисы. А они, в свою очередь, еще глубже проникают в разум других людей, в разум своих персонажей – Макбета, второй ведьмы, Оберона, Титании, Мотка.

Откуда эта способность у нас взялась? Как водится, она возникла благодаря комплицитности между внутренней способностью мозга обрабатывать сигналы и внешним культурным давлением. Она появилась в процессе эволюционной гонки вооружений, главным оружием в которой была ложь.

Эта история начинается с развития языка. Когда мозги протолюдей претерпели эволюцию и увеличились в размерах, в них появилось место для выполнения задач новых типов. Примитивные мычание и жесты стали упорядочиваться в более-менее систематические коды, способные отражать важные для этих людей аспекты окружающего мира. Такое сложное понятие, как, например, «собака», теперь ассоциировалось с определенным звуком. Благодаря установленным культурным условностям каждый, кто слышал этот звук, представлял себе образ собаки – этот звук был чем-то большим, чем прежде. Если вы попробуете послушать кого-то, кто разговаривает на знакомом вам языке, прислушиваясь только к звукам и стараясь не обращать внимания на значения слов, то быстро придете к выводу, что это практически невозможно. Речь на языке, не похожем ни на один из тех, которыми вы владеете, покажется вам бессмысленной тарабарщиной. Она содержит даже меньше смысла, чем кошачье «мяу».

Цепочки нервных клеток мозга научились декодировать тарабарщину, придавая ей значение. Ребенок, подрастая, начинает лепетать случайный набор фонем, «единиц» звука, которые способен издавать человеческий рот и гортань. Детский мозг постепенно убирает лишние звуки, оставляя лишь те, которые слышит от родителей и других взрослых. При этом он разрушает связи между нервными клетками, которые считает изжившими себя. Раннее умственное развитие по большей части заключается в удалении случайных связей универсального мозга и превращении его в мозг, способный воспринимать вещи, которые представляют важность для культуры самого ребенка. Если в раннем детстве ребенок не подвергается значительному языковому воздействию – как, например, в случаях «диких» детей, воспитанных животными, – потом он уже не может научиться нормально говорить. Примерно к десяти годам мозг утрачивает способность к изучению языка.

Практически то же самое происходит и с другими чувствами, особенно с обонянием. Разные люди по-разному воспринимают одни и те же запахи. Одним определенный запах может показаться неприятным, другим – безвредным, третьи же вообще его не заметят. На восприятие некоторых запахов, как и в случае с языком, влияние оказывает культура.

Первичная функция языка – под чем мы подразумеваем «главную эволюционную уловку, несущую преимущества, которые сохраняются и совершенствуются в ходе естественного отбора», – заключается в передаче смысловых сообщений другим представителям своего вида. Мы делаем это несколькими способами – например, «язык тела» и даже запахи передают образные сообщения, в основном на бессознательном уровне. Но наиболее практичным и пригодным является речь, и мы весьма осознанно воспринимаем то, что говорят другие. Особенно если это касается нас самих.

Одна из наиболее распространенных характерных эволюционных уловок – это жульничество. Как только группа организмов развила в себе определенную способность или поведение, возникает новая возможность – коверкать ее. Предсказуемые модели поведения служат естественным трамплином для прыжков в пространство смежных возможностей. Пчелы развили способность собирать нектар и пыльцу, чтобы питаться ими. Позже мы исковеркали ее, придумав для них лучшие жилища, чем они могли найти в дикой природе. И стали отбирать у пчел мед, обеспечивая их ульями как элитными домами из пространства смежных возможностей.

Многие тенденции эволюции возникли в результате такого коверкания. Так, с развитием способности втолковывать определенные мысли другим стало естественным экспериментировать с методами коверкания в ходе эволюции. Не обязательно вкладывать в них то, что сами считаете верным, – можно вложить и какие-нибудь иные мысли. К примеру, запутать собеседника и тем самым добиться преимущества. Результатом этого стала эволюция лжи.

Многие животные лгут. Замечено, что обезьяны могут подавать своей группе сигналы об «опасности», чтобы затем, когда все скроются в укрытии, присвоить брошенную в спешке еду. Притворство в царстве животных – это одна из форм лжи, пусть и более примитивная, но производящая достаточно сильный эффект. Безобидная журчалка имеет желто-черный осиный окрас, чем вводит в заблуждение, мол, я опасна и могу ужалить.

В ходе нашей эволюции эта обезьянья ложь превратилась в более сложную ложь приматов, затем в ложь гоминид и, наконец, в человеческую ложь. Когда мы стали более разумными, наша способность лгать эволюционировала параллельно с другим важным умением – выявлять ложь других. Группа обезьян может развить средства защиты от своего собрата, обманывающего их, подавая сигнал об опасности. Одно из них – принять за данное, что ему нельзя доверять, и в дальнейшем игнорировать. Детская сказка о мальчике, который кричал «волк», демонстрирует опасность такого подхода как для группы, так и для лжеца. Второе средство – наказать его за ложь. А третье – развить способность находить различия между ложными и настоящими сигналами. Станет ли обезьяна кричать об «опасности» и алчно коситься на чужую еду?

Веские основания для эволюции имеются не только у способности лгать, но и у способности уличать во лжи. Если кто-то пытается манипулировать вами ради собственной выгоды, то, скорее всего, это противоречит вашим интересам. Значит, для вас лучше всего осознать это и не дать собой манипулировать. Вследствие этого неизбежно стартует гонка вооружений, в которой способность лгать соревнуется со способностью уличать во лжи. Безусловно, она продолжается до сих пор, хотя как в умении лгать, так и в умении выявлять ложь уже достигнуты серьезные успехи. Иногда мы понимаем, что человек врет, лишь по единственному взгляду на его лицо или по тону голоса.

Один их эффективных методов распознания обмана состоит в том, чтобы ставить себя на место другого и спросить себя, соответствует ли то, что он говорит, тому, что он думает. Например, вам говорят, какой у вас милый ребенок, но из прошлого опыта общения с этим человеком вы помните, что он вообще не выносит детей. Конечно, есть вероятность, что ваш ребенок особенный, но затем вы замечаете тревожный взгляд в его глазах, выдающий, как ему сейчас не по себе…

Эмпатия – это не просто красивый способ понимания чужой точки зрения. Это оружие, которое можно применять в своих целях. Поняв точку зрения другого человека, вы сравниваете ее с его словами и делаете вывод, стоит ли ему доверять. Таким образом, ложь, присутствующая в фазовом пространстве смежных возможностей, способствовала развитию эмпатии у людей, а вместе с ней – индивидуального интеллекта и целостности социальных групп. Обучение лжи стало огромным шагом для всего человечества.

Мы умеем ставить себя на место других людей и достаточно правдоподобно о них судить благодаря тому, что мы сами люди. По крайней мере, мы знаем, каково это быть людьми. Однако все же вводим себя в заблуждение, думая, что можем знать наверняка, что происходит у кого-то в голове, не говоря уже о понимании того, что он чувствует. Разум каждого индивида устроен по-своему и формируется на основе перенесенного его владельцем опыта. Но еще сложнее представить, что чувствуют животные. В Плоском мире квалифицированная ведьма способна проникать в их сознание, и мы можем в этом убедиться, вспомнив отрывок из романа «Дамы и Господа»:

«Она Заимствовала. Однако здесь следовало проявлять крайнюю осторожность. Это ведь как наркотик, затягивает. Входить в разумы зверей и птиц – но не пчел – нежно управлять ими, смотреть на мир их глазами… Матушка Ветровоск частенько наведывалась в чужие сознания. Для нее это было неотъемлемой частью ведьмовства. Возможность взглянуть на мир иными глазами…

…Глазами мошек увидеть медленное течение времени в быстротечном дне, их маленькие разумы перемещаются с быстротой молнии…

…Телом жука услышать мир, представляющий собой трехмерный узор колебаний…

…Носом собаки обонять запахи, которые вдруг приобретают цвета и оттенки…»

Это поэтический образ. Разве обоняние у собак устроено таким образом? Некоторые верят, что нюх для них важнее, чем зрение, но это, очевидно, преувеличение, основанное на более правдоподобном мнении, что он просто для них важнее, чем для людей. Но даже здесь мы должны добавить «по крайней мере, на уровне сознания», так как мы подсознательно реагируем на феромоны и другие вещества, заряжающие нас эмоциями. Несколько лет назад Дэвид Берлинер работал с веществами, входящими в состав человеческой кожи, и оставил на лабораторном столе открытый сосуд с кое-какими кожными выделениями. Затем он заметил, что его ассистенты начали вести себя намного оживленнее, чем обычно, стали более дружелюбными и даже игривыми. Он заморозил выделения и поставил их в лабораторный холодильник для лучшего сохранения. Тридцатью годами позже, изучив эти вещества, он выяснил, что это был андростерон, или половой гормон. Серия последующих опытов показала, что это вещество отвечает за оживленное поведение. Однако андростерон не имеет запаха. Тогда в чем же дело?

У некоторых животных есть «вомероназальный» орган, также известный как «второй нос». Это небольшой фрагмент ткани в носу, который распознает определенные химические вещества и при этом не связан с обычной системой обоняния. Долгое время считалось, что у людей такого органа нет, но необычное поведение ассистентов возбудило в Берлинере любопытство, и он выяснил, что общепринятое мнение по этому поводу было ошибочным. По крайней мере, некоторые люди обладают вомероназальным органом, и он способен реагировать на феромоны – то есть особые химические вещества, заставляющие животных испытывать сильные чувства, такие как страх или половое возбуждение. Люди, у которых он есть, не осознают того, что он ощущает, но тем не менее реагируют на воспринимаемые им вещества.

Эта история демонстрирует, как легко мы можем ошибаться в собственных ощущениях. В данном случае вы знаете, как устроено вомероназальное обоняние человека: ваше сознание вообще ничего не ощущает, но вы все равно реагируете! Получается, ваша реакция существенно отличается от того, как «вы ее ощущаете». Слышимые нами звуки, ощущения тепла и холода на коже, запахи, проникающие в наши ноздри, легко узнаваемый вкус соли… Все эти квалиа, яркие «ощущения», привязаны к нашему восприятию, чтобы нам было легче их распознавать. Да, они основываются на реальных вещах, но не являются реальными свойствами окружающего мира. Вероятно, это реальные свойства архитектуры нашего мозга и его функций, реальных вещей, происходящих в реальных нервных клетках, но этот уровень реальности сильно разнится с уровнем нашего восприятия.

Поэтому стоит задуматься над тем, действительно ли мы знаем, что чувствуют собаки. В 1974 году философ Томас Нагель опубликовал в журнале «Философское обозрение» свою знаменитую статью «Каково быть летучей мышью?», посвященную как раз этому вопросу. Мы можем вообразить, каково быть человеком, который ведет себя – по крайней мере, внешне – как летучая мышь, но понятия не имеем, насколько это похоже на бытность настоящей летучей мышью, и едва ли людской разум вообще в состоянии это постичь.

Летучих мышей мы в любом случае понимаем неправильно. Как известно, они используют эхолокацию для восприятия окружающей среды – аналогично подводным лодкам, использующим сонар. И летучие мыши, и подводные лодки излучают сильные звуковые импульсы и прислушиваются к возникающему в ответ эху. На основе этого эха они могут «вычислять», от чего может отражаться такой звук. Естественно, мы предполагаем, что летучая мышь реагирует на эхо точно так же, как это делали бы мы сами – то есть слушает его. Естественно, мы ожидаем, что квалиа эхолокации летучих мышей похожи на человеческие квалиа, вызванные звуковыми образами, наиболее ярким примером которых служит музыка. То есть представляем, будто летучие мыши летают под аккомпанемент невероятно быстрых ритмов бонго.

Но едва ли эта аналогия правдива. Эхолокация – это основное чувство летучей мыши, поэтому среди чувств человека ей «корректно» соответствует не слух, а зрение. На обложке номера журнала «Природа» за август 1993 года изображена летучая мышь, а подпись гласит: «Как летучие мыши видят ушами». Это отсылает нас к технической статье Стивена Дира, Джеймса Симмонса и Джонатана Фритца, которые открыли, что нейроны в части мозга летучей мыши, отвечающей за обработку эха, связаны практически так же, что и нейроны в зрительной коре человека. С точки зрения архитектуры нейронной сети это дает веские основания полагать, что мозг летучей мыши использует эхо, чтобы выстраивать изображение окружающей среды. Современные подлодки аналогичным образом используют компьютеры, чтобы превращать полученные эхо в трехмерную карту окружающей воды. В «Вымыслах реальности» мы развили эту тему и отчасти ответили на вопрос Нагеля:

«[В действительности] летучие мыши видят ушами, и их сонарные квалиа могут напоминать наши зрительные квалиа. Интенсивность звука может восприниматься ими как «яркость» и так далее. Вероятно, сонарные квалиа «видят» мир черно-белым с оттенками серого, но также способны улавливать более тонкие характеристики звуковых отражений и передавать их в виде ярких образов. Ближайшая человеческая аналогия – это текстуры, которые мы осязаем, а летучие мыши слышат. Мягкие объекты, например, отражают звук хуже твердых. Следовательно, летучие мыши хорошо «видят» и текстурованный звук. Если это правда – эту аналогию мы приводим лишь как грубый пример для понимания общей идеи, – сонарные квалиа мягких поверхностей могут выглядеть «зелеными» в мозгу летучей мыши, твердых – красными, жидких – цветом, который могут различать только пчелы, и так далее…»

В Круглом мире об этом можно лишь догадываться, основываясь на аналогиях архитектуры нейронной сети. В Плоском мире ведьмы знают, каково быть летучей мышью, собакой или жуком. Вервольф Ангва обоняет цвета, что весьма близко с нашему предположению о летучих мышах, слышащих в виде изображений и «видящих» текстуры. Но даже в Плоском мире ведьмы не ощущают на самом деле, каково быть летучей мышью. Они ощущают, каково быть человеком, «заимствующим» органы чувств и нейронные сети летучей мыши. Очевидно, летучая мышь, в чьем сознании не копается ведьма, чувствует себя совсем по-другому.

Хоть мы и не знаем наверняка, каково это быть животным или другим человеком, но попытки это представить бывают довольно полезными. Как мы уже говорили, здесь имеет место эмпатия, то есть способность ставить себя на место другого. Мы уже убедились в социальной важности этого навыка, как и в том, что если применить его иным образом и с иной целью, можно уличать других во лжи. Поставив себя на его место, мы поймем, что его слова не соответствуют тому, что, как нам кажется, он думает, и будем иметь все основания подозревать, что он лжет.

Слово «ложь» имеет отрицательный оттенок, и вполне заслуженно, но то, о чем мы сейчас говорим, может носить как конструктивный, так и деструктивный характер. Для целей настоящей дискуссии примем за ложь все, что противоположно истине, – хотя нам отнюдь не ясно, что такое «истина» и обязательно ли она должна быть единственной. Когда два человека спорят, ни они, ни кто-либо другой не могут точно выяснить суть дела. Наши мысли затуманены нашим же восприятием. Это неизбежно, ведь наше ощущение «реальности» складывается из обработанных разумом ощущений, полученных от органов чувств – подогнанных, отрегулированных, искаженных интерпретациями разных участков мозга и дополненных фоном. Мы никогда не знаем, что действительно нас окружает. Мы знаем лишь то, что наш разум выстраивает из того, что ему передают глаза, уши и пальцы.

Но не стоит на это полагаться: такое восприятие ложно. Живого, красочного мира, который наш мозг выводит из света, попадающего на сетчатку, на самом деле не существует. Роза имеет красный цвет из-за своих физических свойств, но «иметь красный цвет» – это не физическое свойство как таковое. Скорее это «излучение света с определенной длиной волны». Однако яркий красный цвет, который мы «видим», не связан с конкретной длиной волны. Наш мозг корректирует цвета зрительных образов, учитывая тени, отражения света с одних участков на другие и тому подобное. Наше ощущение красного цвета – это декорация, добавленная мозгом, или квалиа. Поэтому то, что мы «видим», – это не то, чем оно реально является, а лишь его измененное мысленное изображение.

Для пчелы такая же красная роза может выглядеть совершенно иначе – например, иметь опознавательные знаки. Пчела «видит» в ультрафиолетовом свете, недоступном нашему зрению. Роза излучает световые волны разной длины, но мы видим лишь малую их часть и называем это реальностью. Пчела видит другую часть и реагирует на них в своей пчелиной манере, используя определенные знаки, чтобы садиться на розу и собирать нектар или пролетать мимо и искать другие возможности. Из этого следует, что ни наше, ни пчелиное восприятие не является реальностью.

В двадцать четвертой главе мы объяснили, что наш разум, выбирая, что ему воспринимать, не просто игнорирует сигналы, которые не удается уловить органам чувств. Он настраиваем их, чтобы видеть и слышать то, что сам хочет. Нервных соединений, идущих от мозга к уху, больше, чем соединений, идущих в обратном направлении. Они регулируют способность уха воспринимать определенные звуки, вероятно, делая его более чувствительным к звукам, которые могут представлять опасность, и менее – к тем, которые не имеют важности. Люди, не слышавшие определенных звуков, будучи детьми – когда их уши и мозги были настроены на восприятие языка, – став взрослыми, не способны их различать. Для японцев фонемы «л» и «р» звучат одинаково.

Ложь, которую сообщают нам наши органы чувств, не умышленна. Они скорее недоговаривают, чем врут, а мир настолько сложен и наш разум настолько прост в сравнении с ним, что лучшее, на что мы можем надеяться, – это полуправда. Даже наиболее труднопонимаемая «фундаментальная» физика – в лучшем случае полуправда. Мало того: чем «фундаментальнее» она становится, тем меньше правды в ней остается. Поэтому неудивительно, что самый эффективный из придуманных нами методов передачи экстеллекта детям заключается в систематической лжи.

Мы называем ее «образованием».

Мы слышим, как волосы встают дыбом, даже когда пишем эти строки, словно квантовые сигналы возвращаются эхом назад во времени от будущих читателей-преподавателей, дошедших до этой страницы. Но, прежде чем швырнуть книгу через всю комнату или писать гневное письмо издателю, задумайтесь, насколько велика доля истины в том, чему вы учите детей. Не того, что достойно внимания или что может быть оправдано, а именно истины. Вы тут же начнете строить аргументы: «Ну, дети ведь не могут понять всей сложности реального мира. Работа учителя состоит в том, чтобы упрощать ее, помогая им понять…»

В том-то и дело.

Эти упрощения и есть ложь – в том значении, которое мы приняли для этого слова. Но это полезная, конструктивная ложь – такая, что даже если она вводит в глубокое заблуждение, то все равно развивает понимание ребенка. Для примера, задумайтесь над предложением: «Больница – это место, куда людей отправляют, чтобы доктора их там вылечили». Ведь ни один здравомыслящий взрослый не скажет ребенку, что иногда люди попадают в больницу, а потом их выносят оттуда мертвыми. Или что часто бывает так, что их нельзя вылечить. Рано или поздно ребенок сам должен будет отправиться в больницу, а слишком большая порция правды на раннем этапе может привести к тому, что родителям будет трудно уговорить его сделать это без лишнего шума. При этом ни один взрослый не сочтет, что приведенное предложение в точности отражает суть понятия. В лучшем случае оно описывает идеал, к которому больницы должны стремиться. И когда мы оправдываем свое утверждение тем, что правда может расстроить ребенка, мы признаем, что это ложь, и констатируем, что социальные условности и человеческий комфорт важнее точного описания мира.

Конечно, зачастую это действительно так. Многое зависит от контекста и намерений. В четвертой главе «Науки Плоского мира» мы назвали эту полезную неправду и полуправду «ложью для детей». Не стоит путать ее с менее доброжелательной «ложью для взрослых», иногда также называемой «политикой». Ложь для взрослых строится с явным намерением сокрытия намерений и введения в заблуждение. Некоторые газеты с успехом печатают ложь для взрослых, а другие хоть и стараются изо всех сил, но у них получается лишь ложь для детей на языке взрослых.

В двадцать пятом романе о Плоском мире, который называется «Правда», на Диск приходит журналистика в лице Вильяма де Словва. Его карьера начинается с ежемесячной новостной рассылки для видных плоскомирских деятелей. Обычная ее цена составляла пять долларов, но один иностранец платил за нее полтелеги фиг два раза в год. Де Словво пишет одно письмо и платит граверу Резнику с улицы Искусных Умельцев, чтобы тот изготовил из него гравюру, а затем печатает с нее пять копий. Так, с малого, когда у де Словва развилась способность вынюхивать истории, а гномы изобрели подвижную литеру, и был запущен первый в Анк-Морпорке новостной листок. Ходят слухи, что гномы придумали, как превращать свинец в золото, – и, учитывая, что литера сделана из свинца, это в некотором смысле можно назвать правдой.

Главная журналистская линия романа повествует о битве за тиражи между «Анк-Морпоркской Правдой» («ИСТИНА СДЕЛАЕТ ВАС СВОБОДНЫМИ») и «Анк-Морпорк ИНФО» («НОВОСТИ – ЭТО НАША ПРОХВЕССИЯ»). «Правда» представляет собой престижный широкоформатный новостной листок, выходивший с заголовками вроде «Патриций нападает на секретаря с ножом (Нож был у патриция, а не у секретаря)» и проверявший факты перед тем, как пускать их в печать. «ИНФО» же – бульварная газетенка с заголовками типа «ЭЛЬФЫ ПОХИТИЛИ МОЕГО МУЖА!», которая экономила на историях, придумывая их самостоятельно. В итоге она может обойти своего престижного конкурента благодаря более низкой цене и более интересным историям. Но в конце концов «Правда» торжествует над дешевой бессмыслицей, а де Словво узнает у своего издателя Сахариссы фундаментальный принцип журналистики:

– Взгляни на происходящее с другой стороны, – посоветовала Сахарисса, открывая в своем блокноте чистую страницу. – Некоторые люди – герои. А некоторые только пишут о героях.

– Да, и все же…

Сахарисса подняла голову и улыбнулась ему.

– Но иногда это один и тот же человек.

На этот раз голову опустил Вильям. Из скромности.

– И ты считаешь, что это действительно так? Что это правда?

Она пожала плечами.

– Правда ли это? Кто знает? Но мы работаем в новостном листке. А значит, до завтрашнего дня это – правда[78].

Ложь для детей – даже напечатанная в широкоформатном новостном листке, – как правило, безобидна и полезна, и даже если это не так, она имеет положительные намерения. Ее цель – проложить тропу, которая в итоге приведет к более сложной лжи для детей, отражающей сложности реальной жизни. Мы изучаем науки, искусство, историю и экономику посредством тщательно продуманной лжи. Историй, если вам так больше нравится… Впрочем, мы уже отметили, что истории – это ложь.

Учитель естествознания объясняет цвета радуги преломлением лучей, но игнорирует ее форму и расположение цветов. Хотя если вдуматься, это еще более интересная загадка, и нам еще сильнее хочется узнать, почему радуга выглядит именно таким образом. Здесь дело не просто в каплях, принимающих призматическую форму. Возможно, позже мы откроем новый уровень лжи и станем показывать детям изящную геометрию лучей света, проходящих сквозь сферическую каплю, преломляющихся, отражающихся и преломляющихся обратно так, что каждый цвет при этом фокусируется под слегка иным углом. Позже мы вам объясним, что свет вообще состоит не из лучей, а из электромагнитных волн. В университете мы учим студентов, что эти волны на самом деле никакие не волны, а крошечные квантовые волновые пакеты – фотоны. Только вот понятие «волновой пакет», используемое в учебниках, не совсем точно… И так далее. Таковы все наши представления о природе – ни одно из них не отражает Истинной реальности.

Глава 27

Нехватка Шекспира

Волшебники никогда не знали наверняка, где находятся в тот или иной момент, – ведь это была не их история. А названия история получает только потом: Эпоха Просвещения, Великая депрессия. Впрочем, это не означает, что люди не могли впадать в депрессию от окружающего их просвещения или находиться в приподнятом настроении в мрачные времена. Периоды также называли в честь королей, будто вся страна характеризовалась тираном с каменным лицом, который злым умыслом прорвался к власти, и будто люди только и говорили: «Ура, правление династии Чичестеров, время раскола веры и непрерывных конфликтов с Бельгией, подошло к концу, и теперь мы предвкушаем эпоху Лутонов – период экспансий и улучшения образования! Пахота больших полей отныне станет более интересным занятием!»

Волшебники договорились называть время, в которое прибыли, буквой D и теперь сидели в нем. Некоторые из них к этому моменту успели хорошо загореть.

Они снова заняли библиотеку Ди.

– Похоже, первый пункт себя вполне оправдал, джентльмены, – объявил Думминг. – Теперь этот мир гораздо ярче. Очевидно, мы… э-э… помогли эльфам в эволюции существ, которых я рискнул назвать Homo narrans, или «человек рассказывающий».

– Но они все ведут религиозные войны, – заметил декан. – И вывешивают головы на пиках.

– Да, но теперь у них на то более интересные причины, – возразил Думминг. – Это же люди. Воображение есть воображение. Оно применимо ко всему. Как для поразительных произведений искусства, так и для ужасных пыточных инструментов. Как называлась та страна, где у профессора современного руносложения случилось пищевое отравление?

– Кажется, Италия, – ответил Ринсвинд. – Все остальные ели спагетти.

– Так вот, там полно церквей, войн, ужасов, но там же собраны самые выдающиеся шедевры. Они лучше, чем те, что у нас дома. Мы должны этим гордиться, джентльмены.

– Но когда мы показали им ту книгу с цветными картинками, которую библиотекарь нашел в Б-пространстве, про великие шедевры… – пробормотал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, словно ему пришла какая-то мысль, но не мог ее как следует выразить.

– Тогда что? – спросил Чудакулли.

– …ну, это же было не совсем жульничество, правда?

– Разумеется, нет, – ответил аркканцлер. – Они все равно должны были где-то это нарисовать. В каком-нибудь другом измерении или в другом кванте. Ну, там, параллельные возможности или что-то вроде того. Это неважно. Все движется по кругу, а потом случается здесь.

– А по-моему, мы слишком многое рассказали тому крупному парню с залысиной, – сказал декан. – Ну, художнику, помните? Может, это двойник Леонарда Щеботанского? Тоже с бородой и хорошо поет. Зря вы ему проговорились о летающей машине Леонарда.

– Да он столько всего уже накорябал, что никто и внимания не обратит, – ответил Чудакулли. – И вообще, кто будет помнить художника, который даже улыбку не может нарисовать как следует? Суть в том, джентльмены, что фантастическое и… э-э… практическое изображение идут рука об руку. Одно ведет к другому, и их нельзя разделить при помощи какого-нибудь большого рычага. Прежде чем что-то сделать, сначала нужно представить это у себя в голове.

– Но эльфы по-прежнему здесь, – заметил профессор современного руносложения. – Все, чего мы добились, – это выполнили за них работу лучше, чем они сделали бы это сами. Я не вижу, какой в этом смысл!

– А это уже пункт номер два, – сказал Думминг. – Ринсвинд?

– Что?

– Ты хотел рассказать нам о втором пункте, помнишь? Кажется, ты говорил, что хочешь привести этот мир в порядок.

– Но я не знал, что мне придется устраивать презентацию!

– Так что, слайдов у тебя нет? И вообще никаких наглядных материалов?

– Они меня только тормозят, – сказал Ринсвинд. – Но это же очевидно, разве нет? Мы говорим: видеть значит верить… Я над этим задумался, и оказалось, что это не совсем так. Мы не верим в стулья. Они просто существуют, и все.

– Ну и что? – спросил Чудакулли.

– Мы не верим в то, что видим. Мы верим в то, чего не видим.

– И?

– И я сверился с Б-пространством насчет этого мира и выяснил, что, кажется, мы создали тот мир, в котором люди должны выжить, – сказал Ринсвинд. – Потому что теперь они могут изображать богов и монстров. А когда они могут их изображать, им больше не понадобится в них верить.

Наступило продолжительное молчание. Через некоторое время его нарушил заведующий кафедрой беспредметных изысканий:

– Мне показалось или вы тоже заметили, сколько огромных кафедральных соборов они построили на этом континенте? Больших-пребольших зданий, полных замечательных мастерских работ? И художники, которые нам встречались, были страстно увлечены религиозной живописью.

– А суть-то в чем? – спросил Чудакулли.

– Я к тому, что это происходит именно тогда, когда людям становится по-настоящему интересно, как устроен мир. Они задают больше вопросов: «как?» «почему?» и тому подобные, – ответил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Они ведут себя так же, как Фокиец, только не сходят с ума. Ринсвинд, кажется, намекает на то, что мы уничтожаем местных богов.

Волшебники посмотрели на него.

– Э-э… – продолжил он, – если вы думаете, что бог огромен, могуч и вездесущ, то вполне естественно его бояться. Но если кто-то вдруг нарисует его в виде бородатого старика на небесах, то не пройдет много времени, прежде чем люди скажут: «Не глупите, никакого бородатого старика на небесах быть не может, давайте лучше изобретем логику».

– А разве здесь не бывает богов? – спросил профессор современного руносложения. – У нас-то их полным-полно на вершинах гор.

– Мы так и не обнаружили богород в этой вселенной, – задумчиво ответил Думминг.

– Но он же вырабатывается разумными существами, аналогично тому, как метан выделяется коровами, – сказал Чудакулли.

– Во вселенной, работающей на магии, – разумеется, – пояснил Думминг. – Но эта основана на искривленном пространстве.

– Ну, здесь полно войн, смертей и, полагаю, в избытке верующих, – сказал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, который, похоже, ощущал крайнюю неловкость. – Когда тысячи людей умирают ради бога, то появляется бог. Если кто-то готов умереть ради бога, то опять-таки появляется бог.

– У нас да. Но так ли это здесь? – спросил Думминг.

Волшебники какое-то время помолчали.

– У нас из-за этого возникнут какие-либо неприятности с религией? – спросил декан.

– Пока никого из нас не ударило молнией, – заметил Чудакулли.

– Что правда, то правда. Был бы еще менее… э-э… необратимый способ это проверить, – проговорил заведующий кафедрой беспредметных изысканий. – Э-э… Религия, преобладающая на этом континенте, напоминает семейную фирму. И она похожа на старое омнианство.

– Строга в наказаниях?

– В последнее время нет. Теперь она равнодушна к небесному огню, всемирным потопам и превращениям в пищевые добавки.

– Можешь не продолжать, – сказал Чудакулли. – Бог появляется на людях, дает список простых заповедей о морали, а потом как будто наступает тишина? Не считая миллионов людей, спорящих по поводу того, что означает «Не укради» и «Не убий».

– Все верно.

– Значит, это один в один как омнианство, – хмуро проговорил аркканцлер. – Шумная религия – молчаливый бог. Мы должны действовать осторожно, джентльмены.

– Но я же вам сказал: в этой вселенной нет ни одного явного следа какого-либо божественного создания! – сказал Думминг.

– Да, это очень странно, – ответил Чудакулли. – Как бы то ни было, здесь у нас нет магической силы, что вынуждает нас быть осторожными.

Думминг приоткрыл рот. Он хотел сказать: «Мы знаем все об этом мире! Мы сами видели, как он возник! Это просто шары, вращающиеся по кривым. Материя, искривляющая пространство, и пространство, перемещающее материю. Все происходящее здесь – это результат пары простых правил! И все! Здесь все происходит по правилам! Здесь все… логично».

Сам он хотел, что все было логичным. Но Плоский мир таким не был. Одни события происходили там по прихоти богов, другие – потому что казались хорошей идеей на тот момент, третьи – просто по чистой случайности. Но логики в них не было – по крайней мере такой логики, которую Думминг мог бы одобрить. Он одолжил простынь у доктора Ди и отправился в город под названием Афины, о котором постоянно рассказывал Ринсвинд. Там он слушал людей, не очень отличавшихся от философов из Эфеба, которые говорили о логике так хорошо, что у него наворачивались слезы. Они не жили в мире, где события случаются по чьей-то прихоти.

Все тикало и вращалось подобно гигантской машине. Здесь действовали правила, и все было одинаковым. Даже на звезды, которые появлялись каждую ночь, всегда можно было положиться. Планеты не исчезали из-за того, что подлетали слишком близко к плавнику и тот отбрасывал их далеко от солнца.

Никаких проблем, никаких сложностей. Пара простых правил, горстка элементов… Все предельно просто. Конечно, стоит признать, ему было тяжеловато понять, как именно пара простых правил может произвести, скажем, перламутровый блеск или гребенчатого дикобраза, но он был уверен, что местные это понимали. Ему отчаянно хотелось верить в мир логики. Для него это был вопрос веры.

Он завидовал тем философам. Они кивали своим богам, а потом постепенно их уничтожили.

Думминг вздохнул.

– Мы сделали все, что могли, – произнес он. – Какой у тебя план, Ринсвинд?

Ринсвинд вгляделся в стеклянный шар, служивший текущим воплощением Гекса.

– Гекс, этот мир готов принять Уильяма Шекспира, о котором мы с тобой говорили?

– Готов.

– А он существует?

– Нет. Его дед и бабка не встретились, и мать не родилась.

Глухой голос Гекса во всех подробностях передал им печальную историю. Волшебники за ним конспектировали.

– Верно, – сказал Чудакулли, потирая руки, после того как Гекс закончил. – По крайней мере, это несложно. Нам понадобится веревка, кожаный мяч и большой букет цветов…

Позже Ринсвинд вгляделся в стеклянный шар, служивший текущим воплощением Гекса.

– Гекс, а теперь этот мир готов принять Уильяма Шекспира, о котором мы с тобой говорили?

– Готов.

– А он существует?

– Существует Виолетта Шекспир. В шестнадцать лет она вышла замуж за Иосаю Слинка. Не написала ни одной пьесы, но родила восьмерых детей, из которых пятеро остались в живых. У нее совершенно нет свободного времени.

Волшебники обменялись взглядами.

– А если мы напросимся в нянечки? – предложил Ринсвинд.

– Слишком много хлопот, – решительно отверг идею Чудакулли. – Хотя в этот раз все действительно просто. Нам понадобится предположительная дата зачатия, стремянка и галлон черной краски.

Ринсвинд вгляделся в стеклянный шар, служивший текущим воплощением Гекса.

– Гекс, ну а теперь этот мир готов принять Уильяма Шекспира, о котором мы с тобой говорили?

– Готов.

– А он существует?

– Он родился, но умер в возрасте восемнадцати месяцев. Подробности таковы…

Волшебники все выслушали. Чудакулли на минуту задумался.

– Нам потребуется дезинфицирующее средство, – наконец сказал он. – И много карболового мыла.

Ринсвинд вгляделся в стеклянный шар, служивший текущим воплощением Гекса.

– Гекс, ну а теперь этот мир готов принять Уильяма Шекспира, о котором мы с тобой говорили?

– Готов.

– А он существует?

– Нет. Он родился, успешно перенес несколько детских заболеваний, но был застрелен во время браконьерской охоты в возрасте тринадцати лет. Подробности таковы…

– Еще один легкий случай, – сказал Чудакулли, вставая. – Нам понадобится… дайте подумать… немного неприметной одежды, потайной фонарь и здоровая дубина…

Ринсвинд вгляделся в стеклянный шар, служивший текущим воплощением Гекса.

– Гекс, ну а теперь этот мир готов принять Уильяма Шекспира, о котором мы с тобой говорили? Ну пожалуйста!

– Готов.

– А он существует?

– Да.

Волшебники старались не выдавать своих надежд преждевременно. За последнюю неделю слишком многие их ожидания не сбылись.

– Живой? – спросил Ринсвинд. – Мужчина? Нормальный? Не в Америке? На него не падал метеорит? Он не остался инвалидом после того, как на него свалился хек во время рыбного дождя? Его не убили на дуэли?

– Нет. В настоящий момент он находится в таверне, которую вы часто посещаете, джентльмены.

– А руки-ноги у него целы?

– Да, – ответил Гекс. – И… Ринсвинд.

– Что?

– Одним из двух побочных эффектов последнего вмешательства стало появление картошки в этой стране.

– С ума сойти!

– А Артур Дж. Соловей занимается сельским хозяйством и не обучен грамоте.

– Чуть-чуть ему не повезло, – сказал Чудакулли.

Глава 28

Миры «если»

Придумав секретное оружие, чтобы победить эльфов в борьбе за душу Круглого мира, волшебники старательно перекраивают историю, чтобы убедиться, что оно действительно воплотится в жизнь. И имя этому оружию – Уильям Шекспир. От Артура Дж. Соловья здесь толку не будет. Они идут к своей цели методом проб и ошибок – причем и тех и других в избытке. Тем не менее, им удается постепенно, шаг за шагом, склонить ход истории к желанному исходу.

Черная краска? Возможно, это суеверие вам известно; если же нет, то его смысл в том, что, если окрасить черным потолок на кухне, обязательно должен родиться мальчик[79]. Волшебники перепробуют все. Сначала. А не сработает – попробуют еще что-нибудь и будут пробовать до тех пор, пока это не приведет к определенному результату.

Почему они не добьются успеха одним махом, а постепенно будут приближаться к своей цели, раз за разом совершенствуя средства?

Такова уж история.

Эта история динамична, но мы узнаём ее лишь по мере развития событий. Вот почему мы присваиваем названия историческим периодам постфактум. И по этой же причине монахам Плоского мира приходится странствовать по Диску, чтобы быть уверенными в том, что исторические события, которые должны произойти, действительно происходят. Они – хранители рассказия, беспристрастно распространяющие его, чтобы весь мир следовал сюжетной канве. Исторические монахи подробно описаны в романе «Вор времени». С помощью гигантских вращающихся цилиндров, называемых Ингибиторами, они берут время в долг там, где оно не нужно, и возмещают там, где без него не обойтись:

«Как гласит Второй Список Когда Вечно Изумленного, и выпилил Когд Вечно Изумленный первого Ингибитора из ствола дерева вамвам, и вырезал на нем должные символы, и установил бронзовый шпиндель, и позвал к себе тогда ученика Удурка.

– Очень красиво, о учитель, – сказал Удурок. – Молитвенное колесо, да?

– Нет, все гораздо проще, – ответил Когд. – Эта вещь хранит и перемещает время.

– Всего-то?

– И сейчас я ее проверю, – молвил Когд и повернул Ингибитор на пол-оборота.

– Очень красиво, о учитель, – сказал Удурок. – Молитвенное колесо, да?

– Нет, все гораздо проще, – ответил Когд. – Эта вещь хранит и перемещает время.

– Всего-то?

– И сейчас я ее проверю, – молвил Когд и на сей раз повернул Ингибитор чуть меньше.

– Всего-то?

– И сейчас я ее проверю, – молвил Когд, и на сей раз он осторожно подвигал Ингибитор взад-вперед.

– Все-все-все… Всего-го-го-го-то-то, то-то? – спросил Удурок.

– И я ее проверил, – заключил Когд».[80]

В Круглом мире исторических монахов нет – по крайней мере нами таковых не замечено, хотя, наверное, вычислить их было бы невозможно, – зато у нас имеется нечто наподобие исторического рассказия. У нас даже есть поговорка: «История повторяет саму себя» – сначала в комедийном ключе, затем в трагическом, потому что единственное, чему она учит, это то, что история никогда не учится из истории.

История Круглого мира напоминает биологическую эволюцию: подчиняется правилам, но все равно ведет себя так, будто ни от чего не зависит. Фактически же она сама придумывает себе правила. На первый взгляд кажется, будто это несовместимо с существованием динамики – ведь она воплощает правила, по которым система переходит из одного состояния в другое, крошечное мгновение в масштабах всего будущего. Тем не менее динамика в истории присутствует – если бы ее не было, историки не смогли бы разобраться ни в одном ее событии. Равно как и в случае с эволюцией.

Решение этого ребуса заключается в странной природе исторической динамики. Оно эмерджентно. А эмерджентность – одно из наиболее важных и наиболее загадочных свойств сложной системы. Важно оно и для нашей книги, потому что именно существование эмерджентной динамики позволяет людям рассказывать истории. Короче говоря, не будь она эмерджентной, нам не понадобилось бы рассказывать истории о системе, потому что тогда мы сумели бы понять ее на ее же условиях. Но при эмерджентной динамике мы в лучшем случае можем надеяться получить ее описание, которое сводится к упрощенной, но выразительной истории…

Но мы уже забегаем вперед нашей истории, так что давайте вернемся назад и объясним, о чем идет речь.

* * *

Фазовое пространство обычной динамической системы полностью предопределено. Иными словами, существует простое и точное описание любого поведения системы, причем в некотором смысле оно известно заранее. Вдобавок установлено правило (или ряд правил), согласно которому система переходит из одного состояния в другое. Например, если вы пытаетесь понять Солнечную систему с классической точки зрения, то фазовое пространство будет включать в себя все возможные позиции и скорости движения планет, лун и других тел, а правилами будет служить комбинация законов Ньютона о гравитации и движении.

Такая система детерминистична – ее будущее как таковое полностью предопределено настоящим. Объясняется это довольно легко. Для этого возьмем текущее состояние и, руководствуясь правилами, вычислим, каким оно будет в будущем, один шаг спустя. Тогда мы сможем рассматривать это состояние как новое «текущее» и снова применим правила, чтобы вычислить, что произойдет с системой через два шага. Снова повторим это действие – и узнаем, что случится через три шага. Повторим миллиард раз – и будущее окажется предопределено на миллиард шагов вперед.

Этот математический феномен привел математика XVIII века Пьер-Симона де Лапласа к созданию яркого образа «безграничного интеллекта», способного предсказать будущее каждой частицы во вселенной, если та будет иметь точные описания всех этих частиц в определенный момент. Лаплас понимал, что на практике выполнить такой расчет слишком тяжело, а наблюдать состояние каждой частицы в один и тот же момент не то что тяжело, а просто невозможно. Несмотря на это, благодаря его образу появилась оптимистическая точка зрения на предсказуемость вселенной. Точнее, мелких ее фрагментов. В течение нескольких столетий наука неоднократно посягала на то, чтобы эти предсказания стали правдой. Сегодня мы можем предвидеть движение Солнечной системы на миллиарды лет вперед и даже прогнозировать погоду (относительно точно) на три дня вперед – а это вообще фантастика. Серьезно. Погода гораздо менее предсказуема, чем Солнечная система.

Гипотетический интеллект Лапласа был высмеян в романе Дугласа Адамса «Автостопом по галактике» – там он представлен в образе Глубокомысленного – суперкомпьютера, которому потребовалось пять миллионов лет, чтобы вычислить ответ на главный вопрос жизни, вселенной и всего такого. И ответ этот – 42. Название «Глубокомысленный» недалеко ушло от «Безграничного интеллекта» – хотя и произошло от названия порнографического фильма «Глубокая глотка», а оно, в свою очередь, взято из псевдонима тайного осведомителя, который действовал во время Уотергейтского скандала, когда от должности был отстранен президент Никсон (как быстро это забывается…)

Одной из причин, по которой Адамс осмеял мечту Лапласа, заключалась в том, что около сорока лет назад мы узнали, что предсказание будущего вселенной или даже малого ее фрагмента, требует больше, чем просто безграничный интеллект. Для этого нужны исходные данные, абсолютно точные до бесконечного числа десятичных знаков. При этом нельзя допускать ошибок – даже самых ничтожных. Вообще нельзя. Попытки не считаются. Благодаря феномену, известному как «хаос», даже малейшая ошибка в определении исходного состояния вселенной способна возрасти с экспотенциальной скоростью, в результате чего предсказанное будущее быстро и много потеряет в правдоподобности. Впрочем, на практике измерения с точностью до одной триллионной, или двенадцатого десятичного разряда, для современной науки недоступны. То есть мы хоть и умеем предсказывать движение Солнечной системы на миллиарды лет вперед, но не можем делать это корректно. По правде говоря, мы очень слабо представляем себе, где через сто миллионов лет окажется Плутон.

А через десять миллионов лет – легко.

Хаос – лишь одна из практических причин, по которым невозможно предсказать будущее (во всяком случае правильно). Но мы сейчас рассмотрим другую причину – сложность. Если хаос сводит на нет метод предсказания, то сложность делает бессильными правила. Хаос возникает в результате невозможности сказать на практике, в каком конкретном состоянии находится система. Но в сложной системе нельзя даже приблизительно сказать, в каком диапазоне состояний она пребывает. Хаос ставит палки в колеса машины научных предсказаний, а сложность превращает эту машину в кучу покореженного металлолома.

Мы уже говорили об ограничениях лапласовского представления о мире в контексте теории Кауффмана об автономных агентах, распространяющихся на пространство смежных возможностей. Теперь мы внимательнее рассмотрим, как осуществляется это распространение. Мы увидим, что представление Лапласа по-прежнему играет определенную роль, хоть и не такую важную.

Сложная система состоит из некоторого числа (как правило, крупного) субъектов или агентов, взаимодействующих между собой согласно особым правилам. Из такого описания она кажется просто динамической системой, фазовое пространство которой имеет огромное количество измерений, по одному на каждый субъект. Все это так, только слово «просто» здесь может сбить с толку. Динамические системы с большими фазовыми пространствами могут творить удивительные вещи – гораздо более удивительные, чем то, на что способна Солнечная система.

Правила в сложных системах имеют «местное» значение и установлены лишь на уровне отдельных субъектов. А наиболее интересные ее свойства, наоборот, глобальны и установлены на уровне всей системы. Даже если нам известны местные правила субъектов, это не означает, что мы можем вывести динамические правила системы как единого целого – этого нельзя сделать ни на практике, ни в принципе. Проблема в том, что необходимые расчеты могут быть слишком трудными и в лучшем случае займут много времени, а в худшем – вообще окажутся невыполнимыми.

Предположим, к примеру, что вы хотите предсказать поведение кота с помощью законов квантовой механики. Если подойти к задаче серьезно, то для этого нужно выписать «квантовые волновые функции» всех субатомных частиц, из которых состоит кот. Проделав это, вы можете применить правило математики, известное как уравнение Шрёдингера, которое, по мнению физиков, и предскажет будущее состояние кота[81].

Однако ни один нормальный физик не станет этим заниматься ввиду чрезмерной сложности волновых функций. Количество субатомных частиц кота настолько огромно, что, даже если вы могли бы точно измерить их состояние – что, конечно, вам все равно никогда не удастся, – во всей вселенной не найдется такого листа бумаги, чтобы вместить необходимые расчеты. Поэтому их нереально даже начать, потому что на практике текущее состояние кота нельзя описать языком квантовых волновых функций. Что касается подстановки волновой функции в уравнение Шрёдингера… просто забудьте об этом.

Разумеется, такой способ моделирования поведения кота нерационален. Однако он дает понять, что привычные заявления физиков о «фундаментальности» квантовой механики в лучшем случае могут оказаться правдивыми разве что в философском смысле. Она не фундаментальна для нашего понимания кота, хотя может таковой являться для самого кота.

Вопреки этим трудностям котам в основном удается вести себя так, как и положено вести себя котам, и, в частности, узнавать свое будущее, просто доживая до него. На уровне философии причина этого может состоять в том, что вселенная справляется с решением уравнения Шрёдингера гораздо лучше, чем мы, и что ей не нужно описывать квантовые волновые функции кота: у нее и так есть кот, который с этой точки зрения сам является собственной квантовой волновой функцией.

Предположим, что даже в этом случае вселенная, похоже, не использует никаких уравнений Шрёдингера, пропуская кота в свое будущее. Уравнение – это модель, созданная человеком, а не реальностью. Но даже если вселенная «действительно» следует уравнению Шрёдингера – и тем более если это не так, – у ограниченного человечества нет никакой возможности проследить за «расчетами» пошагово. Просто шагов здесь чересчур много. То, что нас интересует в коте, происходит на уровне системы – он урчит, ловит мышей, пьет молоко, застревает в своей дверце. Уравнение Шрёдингера никак не помогает нам понять эти феномены.

Если логическая цепь, ведущая от описания сложной системы на уровне субъектов к поведению уровня системы, слишком тяжела для людского понимания, то такое поведение называют эмерджентным свойством сложной системы, или просто «эмерджентностью». Кот, пьющий молоко, – это эмерджентное свойство уравнения Шрёдингера, примененного к субатомным частицам, из которых он состоит. Как и молоко, и миска… и кухонный пол…

Один из методов предсказания будущего – это жульничество. Он обладает множеством преимуществ. И он работает. Его можно проверить, что позволяет считать его научным. Многие люди поверят своим глазам, не понимая, что их глаза врут, а ловкого обманщика никогда нельзя поймать на горячем.

Волшебники получили правильного Шекспира, лишь в одном из поздних случаев допустив ошибку в такой мелочи, как его пол. Великим мастером предсказания будущего в этом вопросе был принц Монолулу. Будучи выходцем из Западной Африки, он носил яркие племенные одеяния и буквально обитал на рынках Ист-Энда в Лондоне в конце 1950-х. Принц Монолулу мог пристать к беременной женщине с криком: «Я скажу, какого пола будет твой ребенок! Возврат денег гарантирую!» Многие дамы поддавались на его уловку и платили ему по шиллингу, что тогда составляло 1/50 недельной зарплаты.

Первый уровень этой уловки состоял в том, что случайное угадывание гарантировало принцу половину заработанной суммы, но он действовал еще хитрее. Принц добавил в план еще один уровень: он записывал пророчество на бумаге и вкладывал в конверт, а простаки расписывались на печати. Когда оказывалось, что предполагаемый Джон оказывался Джоанной, или, наоборот, те немногие, кто не ленились попытаться вернуть свои деньги, открывали конверт и обнаруживали, что в нем предсказание было верным. Они не получали денег обратно, потому что принц Монолулу утверждал, что написанное в конверте совпадало с тем, что он говорил им изначально, а они, очевидно, неправильно его поняли. На самом же деле в конверте всегда лежало предсказание, прямо противоположное его словам.

История – это сложная система, роль ее субъектов играют люди, правила взаимодействий представлены в ней в виде сложных взаимоотношений между людьми. Мы не настолько хорошо разбираемся в социологии, чтобы выписать эффективные правила на этом уровне субъектов. Но даже если бы разбирались, феномен уровня системы и регулирующие их правила уровня системы наверняка были бы эмерджентными свойствами. То есть нам не под силу вывести правило, по которому состояние всей системы переходит на один шаг в будущее. Это эмерджентная динамика.

При эмерджентной динамике уровня системы даже сама система не «знает», что с ней случится. Единственный способ это узнать – запустить ее и смотреть, что произойдет. Нужно позволить ей самой создавать собственное будущее. В принципе, для нее возможно лишь одно будущее, но вы никак не можете срезать путь, чтобы предсказать будущее, прежде чем она сама до него доберется. В частности, это касается и истории человека, и биологической эволюции. И котов.

Биологи давно научились не доверять объяснениям эволюции, согласно которым эволюционирующие организмы «знали», к чему стремились. Объяснениям вроде «слон развил длинный хобот для того, чтобы всасывать воду, не наклоняясь к земле». Сомнения здесь вызывает не причина, по которой слон обладает длинным хоботом (хотя, конечно, об этом тоже можно поспорить), а союз «для того чтобы». Он наделяет слона эволюционным предвидением и предполагает (ошибочно), что тот каким-либо образом мог выбирать направление своей эволюции. Все это несомненный вздор, а значит, неразумно придерживаться теории, приписывающей эволюции слонов определенную цель.

К сожалению, динамика выглядит слишком целеустремленно. Если эволюция слонов следует ей, то ее конечный результат, очевидно, предопределен, и в этом случае система «знает» наперед, что она должна делать. Самим слонам нет нужды понимать свои цели, но системе это знание в некотором роде необходимо. Если бы эволюционную динамику слонов можно было описать наперед, это был бы хороший аргумент против динамического описания. Однако при эмерджентной динамике и сама система, и слоны могут узнать свое будущее, только дожив до него.

Так же устроена и история. Из-за того, что давать названия ее периодам можно лишь по их завершении, возникает сильное подозрение в том, что историческая динамика существует, но является эмерджентной.

На этом этапе дискуссии может показаться, что эмерджентная динамика ничем не лучше отсутствия динамики как таковой. Теперь мы постараемся убедить вас в том, что это не так. Дело в том, что эмерджентная динамика, пусть ее и нельзя вывести логически из правил уровня субъектов, все равно остается динамикой. Она имеет собственные закономерности и может придерживаться их напрямую.

Именно это происходит, когда историк говорит что-то вроде: «Крёз Неподготовленный был богатым, но слабым царем, так и не создавшим достаточно многочисленной армии. Следовательно, захват его царства соседями с последующим разграблением его сокровищ был неизбежен». История такого типа представляет собой правило уровня системы, историческую закономерность, которое часто нельзя преодолеть. Мы можем усомниться в научности этих историй – ведь легко быть крепким задним умом. Но в данном случае она входит в общее употребление: богатые, но слабые цари сами напрашиваются на то, чтобы быть жестокими и бедными варварами. Это предсказание, крепость заднего ума, которая проверяется научным путем[82].

Истории эволюционных биологов ничем от них не отличаются и становятся научными, когда перестают быть «просто историями», оправданиями прошлого, и превращаются в общие принципы, по которым можно предсказывать будущее. Предсказания эти ограниченны: «при таких-то обстоятельствах следует ожидать такого-то поведения». Это не что-то типа «в четверг, в 21 час 43 минуты, в результате эволюции у первого слона появится хобот». Для науки «предсказать» значит заранее узнать, что при определенных условиях произойдут определенные события. Сроки при этом предсказывать не нужно.

Пример этой закономерности можно найти в совместной эволюции креодонтов, крупных кошачьих, похожих на саблезубых тигров, и титанотериевых, которыми они питались, – млекопитающих с большими копытами и нередко огромными рогами. Когда крупным кошачьим необходимо усовершенствоваться, путем наименьшего сопротивления для них становится увеличение длины клыков. Их жертвам в ответ на это приходится развивать более толстую шкуру и более крупные рога. В результате эволюционная гонка вооружений становится неотвратимой: у кошек появляются все более крупные клыки, а у их жертв – все более толстая шкура… в ответ кошки опять увеличивают клыки… и так продолжается снова и снова. Гонка начинается, и оба противника вынуждены следовать единой стратегии. В конечном итоге кошачьи клыки вырастают до таких размеров, что несчастные животные с трудом поднимают головы, а шкуры титанотериевых вместе с их многочисленными рогами на лбу и на носу становятся настолько тяжелыми, что их носители с трудом волочатся по равнинам. И оба вида очень быстро вымирают.

В истории эволюции эта гонка креодонтов и титанотериевых имела место по меньшей мере пять раз, и каждая из них длилась примерно по пять миллионов лет. Этот пример эмерджентной закономерности и вправду впечатляет, а его многократные повторения подтверждают, что в его основе лежит динамика. Со всей вероятностью это произошло бы снова, не появись люди, одержавшие верх и над крупными кошачьими, и над их медлительными жертвами.

Заметьте: мы называем эти закономерности уровня системы «историями», и это вполне обоснованно. Они обладают повествовательной, последовательной внутренней логикой, имеют начало и конец. И являются историями, потому что не могут быть «сокращены» до описаний уровня субъектов – ведь тогда они напоминали бы что-то вроде бесконечных мыльных опер. «Так, этот электрон врезался в тот, они объединились и испустили фотон…» – такое повторяется, с незначительными расхождениями, воистину непостижимое число раз. Один из центральных вопросов, касающихся эмерджентной динамики, звучит так: что случится, если мы снова запустим систему в слегка измененных обстоятельствах? Появятся ли те же самые закономерности или мы увидим нечто совершенно иное? Если перезапустить историю Европы начала XX века без Гитлера, развяжется ли Вторая мировая война каким-нибудь другим путем? Или все пройдет гладко и мирно? Для историков этот вопрос является одним из ключевых. Несомненно, Гитлер сыграл решающую роль в развязывании войны, но более глубокий вопрос здесь состоит в том, был ли он продуктом политики своего времени и мог ли кто-то другой сотворить то же самое, не будь Гитлера, или же он вершил историю и сам создал войну, которой иначе не случилось бы?

Рискуя вызвать споры, мы склонны считать, что Вторая мировая была неизбежным следствием политической обстановки 1930-х, когда Германия была обременена репарациями после Первой мировой, поезда не приходили вовремя… а Гитлер просто был средством выражения национального стремления воевать. Но это не отвечает на интересующий нас вопрос – это лишь его природа. Это вопрос типа «А что, если?..», и касается он фазового пространства истории. Он не спрашивает, что случилось, – он спрашивает, что могло случиться вместо того, что случилось.

В Плоском мире в этом хорошо разбираются. В романе «Дамы и Господа» можно найти следующий эпизод:

«Такие штуки, как параллельные вселенные, действительно существуют, хотя «параллельные» – не совсем правильное определение. Вселенные переплетаются и закручиваются вокруг друг друга, как ткань из обезумевшего ткацкого станка или эскадрон новобранцев с глухотой на правое ухо.

К тому же они разветвляются. Но – и это крайне важно – не постоянно. Вселенной, в общем-то, наплевать, наступили вы на бабочку, не наступили… Бабочек много. Так бог, увидевший, как падает пичужка, не прилагает усилий, чтобы ее подхватить.

Пристрелить диктатора и предотвратить войну? Но диктатор – это лишь кончик социального нарыва, из которого появляются диктаторы. Пристрели одного, через минуту появится другой. Пристрелить и этого? Почему бы тогда не пристрелить всех и не захватить Польшу? Через пятьдесят, тридцать или десять лет мир все равно двинется прежним курсом. История обладает огромной инерцией.

Впрочем, и на эту инерцию находится управа.

Когда стенки между «тем» и «этим» истончаются, когда появляются странные утечки… Тогда-то и встает вопрос выбора. В такие минуты можно увидеть, как вселенная, накренившись, спускается по другой штанине хорошо известных Штанов Времени».

Вопросы этого типа можно задавать относительно любой динамической системы – независимо от того, эмерджентна она или нет, – но они будут принимать особое значение в случае, если динамика «ведет себя так, будто ни от чего не зависит». Будет ли она вести себя так же, если ее перезапустить? Станет ли рассказывать ту же историю? Если да, то эта история устойчива и в некоторой степени неизбежна – не только в каком-то определенном ходе истории, а во всех историях.

Писатели-фантасты исследуют фазовое пространство истории, рассказывая об «альтернативных[83] вселенных», в которых меняется какое-нибудь историческое событие, после чего развиваются возможные последствия. В романе Филипа Дика «Человек в высоком замке» описывается история, в которой Германия победила во Второй мировой. Трилогия Гарри Гаррисона «Запад Эдема» повествует о мире, где астероид пролетел мимо и динозавры не вымерли. Фантасты часто задаются вопросами фазовых пространств истории, особенно в контексте эволюции. Самый известный пример – «Удивительная жизнь» Стивена Джея Гулда, поднимающая вопрос, возникнут ли люди снова, если эволюция будет перезапущена. Он отвечает отрицательно, основываясь на буквальном понимании слова «человек». Гаррисон же в своем «Западе Эдема» ответил, что мозазавры – современники динозавров, вернувшиеся к водной жизни, – могли бы эволюционировать и сыграть на эволюционной сцене ту роль, которую играют люди в нашем мире. (Ради сюжета он поместил в свою альтернативную вселенную и настоящих людей, но иилане, разумные потомки мозазавров, были более развиты.)

Там, где Гулд видит расхождения и значительные изменения, вызванные случайными событиями, Гаррисон видит совпадения: пьеса та же, но актеры другие. Для Гулда большое значение играет замена актера, а для Гаррисона главное – сама пьеса. Оба представляют достойные аргументы, но важнее всего здесь то, что они отвечают на разные вопросы.

Второй способ исследования фантастами альтернативных путей развития истории – это произведения о путешествиях во времени, и это возвращает нас к волшебникам из Незримого Университета и их сражению с эльфами. Существует два типа таких историй. Первый – тот, в которых главный герой использует свою способность путешествовать во времени прежде всего для того, чтобы наблюдать за прошлым или будущим. Хорошим примером такой истории служит первый заметный роман на эту тему – «Машина времени» Герберта Уэллса, изданная в 1895 году. С помощью машины времени Уэллс рассмотрел тему будущего человечества, но его Путешественник во Времени не предпринимает серьезных попыток изменить ход истории. Роман Роберта Силверберга «Вверх по линии» 1969 года, напротив, концентрирует внимание на парадоксах, возникающих с появлением возможности отправиться в прошлое и изменить его. В этом романе Служба Времени не задается такой целью: наоборот, ее главная задача – не допустить возникновения парадоксов и уберечь прошлое от наблюдателей из будущего, которые каталогизируют прошлое, посещая его, чтобы своими глазами увидеть, что там происходило.

Классический парадокс путешествий во времени состоит в вопросе: «Что случится, если я вернусь в прошлое и убью своего дедушку?» Понятно, что данная ситуация осложнена тем, что в случае смерти дедушки вы не сможете родиться, а значит, и вернуться в прошлое, чтобы убить его, следовательно, он должен быть жив и вы все же родитесь… Все попытки разрешить эту самопротиворечащую причинно-следственную петлю не честны: возможно, дедушка все же умирает, а вы рождаетесь с другими дедушками и бабушками, но тогда это получится, что вы убили не своего дедушку. В многомировой интерпретации квантовой механики логика причинно-следственных связей во вселенной держится на том, что убитый дедушка жил в параллельной вселенной, отличной от той, в которой жил убийца. Но в этом случае он тоже не ваш настоящий дедушка, а просто его параллельная версия из какой-то другой вселенной.

Несколько тоньше оказывается так называемый «парадокс нарастающей аудитории». Если для людей будущего станут доступны машины времени, они непременно захотят отправиться в прошлое и стать свидетелями всех великих исторических событий – например, распятия Иисуса. Но из имеющегося описания этих событий мы знаем, что они не происходили на глазах у многотысячной толпы пришельцев из будущего. Тогда где же они? Это временной аналог парадокса Ферми[84] о разумных инопланетянах: если их полно по всей галактике, то где же они? Почему они до сих пор нас не посетили? Другие временные парадоксы можно найти в основе сюжетов рассказов Роберта Хайнлайна «По собственным следам» и «Все вы, зомби…». В последнем герой, путешествующий во времени, умудряется стать собственным отцом, сыном и – после смены пола – матерью. Когда его спрашивают, откуда он взялся, он отвечает, что ему-то это наверняка известно. Главная загадка в том, откуда взялись все остальные. Дэвид Джерролд в романе «Дублированный» довел эту идею до крайности.

На протяжении последних десятилетий серьезные физики начали думать о возможности путешествий во времени и разрешении связанных с ними парадоксов. Своей работой они отдают дань повествовательному императиву Круглого мира. Причина, по которой эти вопросы их интересуют, несомненно, лежит в том, что, будучи детьми, они читали истории Уэллса, Силверберга, Хайнлайна и Джерролда. Когда они стали профессиональными физиками, эти истории всплыли в их подсознании, и они всерьез ухватились за эту идею – не как за практическую инженерную задачу, но как за теоретическую проблему.

А позволяют ли законы физики совершать путешествия во времени? Наверняка вы считаете, что нет, однако удивительные результаты теоретических исследований свидетельствуют об обратном. До запуска машины времени нам еще далеко, к тому же мы, возможно, упускаем из виду какой-нибудь базовый принцип физики, который изменит ответ на отрицательный, но факт в том, что сегодня общепризнанная передовая физика не воспрещает путешествий во времени. Наоборот, она даже предлагает ряд сценариев их осуществления.

Эти исследования проводятся в контексте общей теории относительности, согласно которой пространственно-временной континуум может искривляться от гравитационного воздействия. Или, если точнее, гравитация сама возникает в результате таких искривлений, «искаженного пространства – времени». Физики ищут не машину времени, а «замкнутую времениподобную кривую». Такая кривая отвечает объекту, который отправляется в будущее и попадает в собственное прошлое, таким образом оказываясь пойманным в замкнутой «временной петле».

Лучший из известных способов создания замкнутой времениподобной кривой – это применение кротовой норы. Он представляет собой короткий путь сквозь пространство, возникающий в результате слияния черной дыры с белой, обратной ей во времени. Если черная дыра всасывает все, что находится рядом с ней, то белая их выплевывает. Кротовая нора всасывает объекты черным концом и выплевывает из белого. Сама по себе она скорее является передатчиком материи, чем машиной времени, но применимо к знаменитому парадоксу близнецов работает именно как машина времени. Согласно теории относительности для объектов, движущихся с очень высокими скоростями, время замедляется. То есть, если один из пары близнецов быстро-быстро полетит к далекой звезде, а потом вернется, он состарится меньше, чем его сестра, которая все это время находилась дома. Предположим, близнец-путешественник берет с собой белый конец норы, в то время как его сестра остается у черного. И когда он возвращается, белый конец оказывается моложе черного: выход из норы лежит в прошлом относительно входа в нее. Таким образом, все, что засасывается черным концом, выплевывается в собственном прошлом. Поскольку белый конец теперь оказывается прямо возле черного – ведь близнец вернулся домой, – объект может перескочить черную дыру и наматывать круги по этой пространственно-временной петле снова и снова, описывая замкнутую времениподобную кривую.

Создание такого устройства на практике осложнено многими проблемами, главная (!) из которых состоит в том, что кротовая нора разрушается слишком быстро и объект не успевает пройти сквозь нее, если только ее не удерживать, пронизав «экзотической материей» с отрицательной энергией. Тем не менее ничего из этого не нарушает современных законов физики. А как в таком случае быть с парадоксами? Оказывается, законы физики запрещают ряд подлинных парадоксов, хотя и не имеют ничего против многих ситуаций, которые кажутся парадоксами. Для понимания разницы весьма полезно использовать метод, известный как диаграммы Фейнмана. Эти диаграммы представляют собой изображение движения объекта (как правило, частиц) в пространстве и времени.

Приведем пример кажущегося парадокса путешествий во времени. Человек заперт в бетонной клетке, без еды, без воды и без возможных путей выхода. И пока он в отчаянии сжался в углу и ожидает смерти, дверь открывается. И на пороге появляется… он сам. Он прибыл из будущего с помощью машины времени. Но как ему удалось для этого попасть в будущее? Вот в чем парадокс. Ну, может быть, какой-нибудь добрый человек открыл дверь и выпустил его…

В причинно-следственных связях в этой истории присутствует что-то весьма странное, но, как показывает диаграмма Фейнмана, она не нарушает законов физики. Во-первых, человек следует пространственно-временной траектории, согласно которой оказывается в клетке, а затем выходит из нее в открытую дверь. Эта временная цепь тянется в его будущем до тех пор, пока он не находит машину времени. Затем цепь меняет направление на обратное и устремляется в прошлое до момента, когда он обнаруживает запертую клетку. Он открывает ее, и его временная цепь снова поворачивает обратно – теперь в его собственное будущее. Так человек проходит сквозь время по зигзагообразной траектории, при этом на каждом этапе законы физики остаются в силе. Конечно, при условии, что его машина времени тоже согласуется с этими законами.

Но дедушкин парадокс этим методом объяснить нельзя. Временная цепь, ведущая от дедушки к убийце, рвется с возвращением убийцы – она не имеет последовательного сценария даже на диаграмме Фрейнмана. Стало быть, некоторые истории о путешествиях во времени совместимы с законами физики и содержат хоть и искаженные, но логичные причинно-следственные связи, а другие столь же убедительные истории не согласуются с законами. От дедушкиного парадокса можно избавиться, если предположить, что изменение прошлого логически противоречивым способом переключает вас в альтернативную вселенную – скажем, в параллельный мир из теории квантовой механики. Но в этом случае убитый вами человек будет приходиться дедушкой не вам, а альтернативной версии вас. Следовательно, это «разрешение» дедушкиного парадокса просто жулит.

Если принять все это во внимание, подход волшебников к решению проблем, связанных с путешествиями во времени, представляется весьма разумным!

Глава 29

Весь «Глобус» – театр

Эльфы не тратили много времени на серьезные размышления. Они управляли людьми, которые думали за них. Они не занимались музыкой, не рисовали картин, не вырезали из дерева и не ваяли из камня. Их талантом был контроль разумом – и это было единственным, в чем они преуспели.

Однако были среди них и такие, кто прожил тысячи лет и, не обладая выдающимся умом, накопил массу наблюдений, опыта, цинизма и памяти, которую люди, и того не имея, сочли бы мудростью. Одна из величайших эльфийских мудростей сводилась к тому, что они никогда сами не читали.

Они нашли несколько клерков, чтобы те прочитали пьесу.

Они прослушали ее.

Затем, когда пьеса была окончена, королева сказала:

– И что, волшебники сильно интересовались этим человеком?

– Да, ваше величество, – ответил один из старейшин.

Королева нахмурилась.

– Эта… пьеса… хороша. Она обращается к нам… по-доброму. Со смертными мы строги, но честны. Мы вознаграждаем тех, кто хорошо сотрудничает с нами. Наша красота преподносится удовлетворительно. Наши… отношения с мужем показаны более романтичными, чем следовало бы, но тем не менее… она хороша, она укрепляет наше место в мире людей. Один из волшебников в самом деле носил ее с собой.

Один из старших эльфов прочистил горло.

– Наша хватка слабеет, ваше величество. Люди становятся более… как бы это сказать… любопытными?

Королева метнула на него взгляд, но тот был старше многих королев и не отступил.

– Ты думаешь, это нам навредит? У них сговор против нас?

Старшие эльфы переглянулись. Они думали, что здесь имел место сговор, прежде всего потому, что они обязаны были выявлять такие вещи. За незамеченный сговор они отвечали головой перед судом фей.

– Мы думаем, что это возможно, – наконец ответил он.

– Почему? Каким образом?

– Нам известно, что волшебники были замечены в компании автора, – сказал эльф.

– А вы не думали, что они, может быть, пытались сделать так, чтобы он не написал этой пьесы? – резко проговорила королева. – Вы видите хоть какую-нибудь возможность того, что эти слова причинят нам вред?

– Мы пришли к заключению, что не видим… однако имеем предчувствие, что каким-то образом…

– Это же так просто! К нам наконец проявили настоящее уважение, а волшебники пытаются не дать им показать его! Неужели вы так глупы, чтобы это заметить?

Она повернулась на каблуке, и ее платье вскружилось.

– Это непременно случится, – сказала она. – Я сама это проконтролирую!

Старшие эльфы выходили, не глядя ей в лицо. Им было известно, что бывает, когда она в таком настроение.

На лестнице один из эльфов сказал:

– Мне просто интересно… кто-нибудь из нас может опоясать всю Землю за три минуты?

– Для этого нужен очень длинный пояс, – ответил другой.

– А ты хотел бы, чтобы тебя называли Душистым горошком?

Глаза старого эльфа были серыми, испещренными серебряными пятнышками. Они видели много ужасных вещей в свете многих солнц, и большинство из них доставили ему удовольствие. Он считал людей ценной добычей. Ни одно другое существо не испытывало столь глубокого восхищения, ужаса и подозрения. Ни одно другое существо не было способно создавать у себя в уме монстров. Но иногда казалось, что они не стоили приложенных усилий.

– Не думаю, – ответил он.

– Итак, Уилл. Ты же не против, если я буду так к тебе обращаться? Ой, декан, принеси Уиллу еще пинту этого противного эля, хорошо? Итак… о чем это я… ах, да, мне в самом деле понравилась эта твоя пьеса. Я вообще считаю, она великолепна!

Чудакулли весь светился. Вокруг него в трактире суетились люди.

Уилл попытался сосредоточиться.

– Какая это была пьефа, любежный фэр?

Улыбка не сошла с лица аркканцлера, но ее края начали опускаться. Он никогда не был сторонником чтения, если оно не было вызвано необходимостью.

– Та, которая про короля, – ответил он, пытаясь уменьшить риск ошибиться.

Ринсвинд, сидевший за другим краем стола, отчаянно изображал пантомимы.

– Кролик, – говорил Чудакулли. – Крыса. Хорек. Вроде бы… шляпа. Крыса. Грызун. Что-то с зубами.

Ринсвинд, сдавшись, наклонился над столом и что-то шепнул.

– Что-то про гадюку. Как человек женился на гадюке. В смысле, на вздорной женщине. Не на настоящей гадюке, конечно. Кто же станет жениться на настоящей гадюке? Это было бы совсем глупо.

Уилл моргнул. Будучи актером и драматургом, он не привык отказываться от угощения выпивкой, а эти люди вели себя весьма щедро по отношению к нему. Более того, они казались ему совершенно ненормальными.

– Э-э… благодарю, – проговорил он.

Он ощущал на себе чей-то взгляд, а также странный и неприятный животный запах. Повернувшись на лавке кругом, он был вознагражден широкой улыбкой. Она занимала все пространство между краем глубокого капюшона и воротником камзола. Была видна и пара карих глаз, но в глаза прежде всего бросалась улыбка.

Библиотекарь поднял свою кружку и дружелюбно кивнул Уиллу. Улыбка при этом стала еще шире.

– Я уверен, тебе постоянно об этом говорят, – продолжил Чудакулли, хлопнув его по спине так сильно, что его эль расплескался, – но у нас есть для тебя кое-какая идея. Декан, еще по кружечке, хорошо? Что-то местный эль слабоват. Так, значит, идея, – он ткнул Уилла в грудь. – Слишком много королей – вот в чем беда. А чего хочет публика, которая ходит в театры и протирает штаны?

– Башмаки, – поправил Ринсвинд.

– Чего?

– Стирает башмаки, аркканцлер. В театре в основном стоячие места.

– Ну ладно, пусть будут башмаки. Все равно ведь протирает. Благодарю, декан. Ваше здоровье! – Чудакулли аккуратно вытер губы и вновь повернулся к Уиллу, который пытался уклониться от тыкающего в него пальца.

– Стирают башмаки, ха-ха, – сказал он и моргнул. – Забавно-забавно, с нами когда-то то же самое приключилось. Да, пару лет назад, в день летнего солнцестояния, эти ребята пытались поставить пьесу для короля, а потом раз – и повсюду оказались эльфы, ха-ха. Ну что, профессор, я выпью еще за твой счет – он слишком горький, чтобы считаться серьезной выпивкой. Так о чем это я? Ах да, об эльфах. Значит, ты должен… тебе нужно… эй, а ты чего не записываешь?

Утром Ринсвинд сумел открыть глаза лишь с четвертой попытки, да и то с помощью обеих рук. Сначала его мозг подтормаживал, словно шестеренки в нем крутились вхолостую, но затем заработали большие и страшные механизмы.

– Вх дл дер… – проговорил он, но быстро вернул контроль над речевым аппаратом.

Обрывки прошлой ночи выползли из тени и принялись исполнять свой предательский танец у него перед глазами. Он застонал.

– Мы же не могли этого сделать, правда же? – пробормотал он.

Память подсказала ему: это было только начало…

Ринсвинд сел и подождал, пока все вокруг не перестанет кружиться.

Он сидел на полу библиотеки. Остальные волшебники были разбросаны по всему залу, некоторые раскинулись на книжных полках. В воздухе стоял тяжелый пивной запах.

События следующего получаса скрыты занавесом. Когда он поднимается, мы видим, что волшебники уже сидят за столом.

– Должно быть, это все из-за свиных шкварок, – предположил декан.

– Я не помню никаких свиных шкварок, – пробормотал Думминг.

– Ну, было что-то хрустящее. По-моему, оно еще шевелилось.

– А я совершенно уверен, что все это последствия наших путешествий, – сказал Чудакулли. – Должно быть, такие вещи очень сильно сказываются на организме. Мы так сильно концентрировались на нашем деле, что, как только расслабились, нас будто распружинило.

Волшебники потихоньку оживились. Жалкое пьянство было большим позором для джентльменов, которые могли высидеть целый ужин за преподавательским столом в Незримом Университете, но временна́я болезнь… да, это накладывало особый отпечаток. Хоть они и могли жить с этой болезнью, но все равно предпочли бы, чтобы ее не было.

– Точно! – согласился профессор современного руносложения. – Дело вовсе не в драке!

– И не в пирушке – она была довольно умеренной по нашим меркам, – сказал декан.

– Да мы вообще не опьянели! – живо поддержал заведующий кафедрой беспредметных изысканий.

Память Ринсвинда, к сожалению, вела себя в буквальном смысле вероломно. Она прекрасно все сохранила.

– Так что же, – сам того не желая, спросил он, – мы не рассказывали Уиллу ничего такого?

– Какого такого? – не понял Чудакулли.

– Ну, про нашу магическую библиотеку, например. Вы еще говорили: «Это хорошая идея, можешь ей воспользоваться», а еще про ланкрских ведьм и о том, как они возвели на престол своего нового короля, и как сюда прорвались эльфы, и про вечную вражду семей Силачия и Вентурия…

– Мы все это рассказали? – изумился Чудакулли.

– Да. А еще про страны, в которых мы побывали. И много чего еще.

– Почему меня никто не остановил?

– Декан пытался. По-моему, это тогда вы ударили его заведующим кафедрой беспредметных изысканий.

Волшебники сидели в пропахшей элем комнате.

– Может, попробуем все заново? – спросил профессор современного руносложения.

– И что, сказать ему, чтобы он все забыл? – сказал Чудакулли. – Не мели ерунды, приятель!

– Думаю, мы могли бы вернуться назад в прошлое и не дать себе рассказать…

– Ну уж нет! Хватит этого! – оборвал его аркканцлер.

Ринсвинд вынул свой экземпляр пьесы и положил перед собой. Волшебники замерли.

– Продолжай, – сказал Чудакулли. – Расскажи все. Что он написал?

Ринсвинд открыл книгу и прочитал пару строк наугад:

Змейки с острым язычком,

Черви, ящерки, ежи…[85]

– Нет-нет-нет, – бормотал декан, обхватив голову руками. – Прошу, скажите кто-нибудь, что мы не пели ему «Ежика»…

Ринсвинд читал дальше про себя, шевеля губами. Он перевернул несколько страниц, а затем вернулся к началу.

– Всё на месте, – сказал он. – Те же плохенькие шутки, та же неправдоподобная сумятица – всё! Как и было! Только теперь все это случится здесь!

Волшебники осмелились обменяться довольными взглядами.

– Ну, хорошо, значит, всё, – сказал Чудакулли. – Дело сделано.

Ринсвинд перевернул еще несколько страниц. Его воспоминания о прошлой ночи были несвязными, но даже настоящий гений не смог бы извлечь какой-либо смысл, когда целая куча пьяных волшебников гомонит одновременно.

– Гекс? – позвал он.

– Да? – отозвался хрустальный шар.

– Эта пьеса будет поставлена в этом мире?

– Есть такое намерение, – ответил голос Гекса.

– А потом что случится?

Гекс рассказал ему, а затем добавил:

– Это один из возможных исходов.

– Погоди, – вмешался Думминг. – А их больше одного?

– Разумеется. Спектакль может не состояться. Фазовое пространство содержит газету с отчетом о первой постановке, которая закончилась пожаром, повлекшим гибель десятков человек. В результате театры были закрыты, а драматург погиб во время мятежа. Его закололи пикой.

– Ты имеешь в виду, алебардой? – поправил его Чудакулли.

– Пикой, – повторил Гекс. – Это сделал торговец рыбой.

– А с цивилизацией что случилось?

Гекс выдержал паузу, а затем произнес:

– Человечеству не хватило трех лет, чтобы покинуть планету.

Глава 30

Ложь для людей

Прошу, скажите кто-нибудь, что мы не пели ему «Ежика»…

«Ежик» был известной в Плоском мире песенкой, вроде нашей «Эскимо Нелл». Впервые она встречается в «Вещих сестричках», где звучит ее приставучий припев: «Вот только с ежиком вышел прокол». Ради свершения мести волшебники применили силу истории, с помощью которой они зарядили свое секретное оружие – Шекспира. Они не сомневались, что он произведет эффект не меньший, чем межконтинентальная баллистическая ракета с разделяющимися головными частями. Но, прежде чем пускать его в ход, они не на шутку обеспокоились вероятным нанесением сопутствующего ущерба, а именно культурным разложением, которое мог вызвать «Ежик».

Такое последствие немногим лучше вечной эльфийской инвазии, но в целом более желательно.

В Круглом мире истории обладают столь же мощной силой, что и в его вымышленном аналоге. Эта сила заключена в них потому, что мы обладаем разумом, а разумом мы обладаем потому, что в них заключена сила. Здесь мы снова сталкиваемся с комплицитностью, и все, что нам остается, это разобраться в ней.

И пока мы будем это делать, не забывайте, что Плоский и Круглый мир не так разнятся, как дополняют друг друга. Каждый из них – во всяком случае, по собственному суждению – способствовал появлению другого. У нас Диск считается фантазией, порождением разума, а Плоский мир представляет собой серию романов (невероятно успешных), керамических фигурок, компьютерных игр и аудиокниг. Плоский мир живет благодаря магии и повествовательному императиву. События происходят в нем потому, что этого от них ждут люди, а также потому, что это необходимо для продолжения истории. Круглый мир считает Плоский своим творением.

На Диске придерживаются тех же взглядов – только с точностью до наоборот. Волшебники Незримого Университета знают, что Круглый мир – это порождение Плоского, непредвиденный побочный эффект чрезвычайно успешной попытки расщепления чуда и создания первой самоподдерживающейся магической цепной реакции. Им это известно потому, что они сами являлись свидетелями его сотворения. Круглый мир был умышленно создан недоступным для магии. И свободный от нее вакуум, как ни странно, приобрел собственные регулирующие принципы – правила. События происходят в Круглом мире потому, что следуют из этих правил. Однако почитать их и понять, к чему они ведут, невероятно тяжело. Их последствия эмерджентны. Волшебники познали это на горьком опыте: любые их прямые попытки – например, сотворение жизни или внедрение экстеллекта – непременно выходили боком.

Эти две точки зрения не противоречат одна другой – ведь они относятся к разным мирам. И все же благодаря взаимосвязям Б-пространства эти два мира делают друг друга более понятными.

Странный дуализм между Круглым и Плоским мирами перекликается с аналогичным ему примером Разума и Материи. С возникновением Разума в Круглом мире произошла удивительная перемена. В Плоском мире возник повествовательный императив. Зародилась магия. Вместе с эльфами, вампирами, мифическими существами и богами. Что характерно, все они появились непрямым, косвенным способом, равно как и связь между правилами и их последствиями. Они возникли не совсем благодаря силе историй – она лишь заставила разум попытаться воплотить истории в жизнь. Попытки не всегда венчались успехом, но даже в случае неудач Круглый мир все равно менялся.

Повествовательный императив прибыл в Круглый мир подобно мелкому богу и рос одновременно с верой людей. Когда миллион человек верит в одну и ту же историю и пытается воплотить ее, их общий вес может компенсировать индивидуальную неэффективность.

В Плоском мире нет науки – есть только магия и рассказий. Поэтому волшебники облекают плоскомирскую науку в проект «Круглый мир» – об этом подробно говорится в книге «Наука Плоского мира». Круглый мир поддерживает изящную симметрию: в нем нет ни магии, ни рассказия, поэтому люди воплощают их в форму историй.

Повествовательный императив не может возникнуть без рассказия – и здесь решающую роль сыграл Разум. Императив по пятам следовал за повествованием, и они оба комплицитно эволюционировали – ведь если есть история, значит, есть тот, кто хочет, чтобы она сбылась. Тем не менее история немного превосходит силу принуждения.

От остальных существ, населяющих эту планету, людей отличает не язык, не математика и не наука. И даже не религия, искусство или политика. Все это лишь побочные эффекты, возникшие в результате изобретения историй. Теперь может казаться, что без языка никаких историй быть не могло, но это иллюзия, вызванная нашей нынешней одержимостью записывать истории в словесном виде на бумаге. Но еще до появления слова «слон» можно было указать на слона пальцем и показать выразительный жест, нарисовать его на стене пещеры вместе с летящими копьями или вылепить его фигурку из глины и разыграть с ней сценку охоты. Эта история ясна как день, а охота на слона просто следовала за ней.

Мы не Homo sapiens, не разумные. Мы – третьи шимпанзе. От обыкновенных шимпанзе, Pan troglodytes, и бонобо, Pan paniscus, нас отличает нечто более тонкое, нежели огромный мозг, который у нас в три раза больше в пропорции к массе тела. Нас отличали его возможности. А наиболее существенным его вкладом в наше понимание вселенной стала сила истории. Мы – Pan narrans, шимпанзе рассказывающие.

Даже сегодня, спустя пять миллионов лет после того, как наши пути эволюции с шимпанзе разошлись, мы по-прежнему управляем своими жизнями с помощью историй. Каждое утро мы покупаем газету, чтобы узнать, как мы сами себе говорим, что творится в мире. Но большинство творящихся в мире событий, даже весьма важных, никогда не попадает в газеты. Почему? Да потому что их пишут журналисты, а каждый журналист с пеленок знает, что читателей прежде всего цепляет история. Событие, не представляющее никакой важности для планеты, например развод какой-нибудь кинозвезды, – это история. А события, имеющие значение, например применение хлорфторуглеродов (CFC) в качестве пропеллента в аэрозольном баллончике с кремом для бритья, – нет. Конечно, и из этого можно состряпать историю, но только если обнаружится, что эти самые хлорфторуглероды разрушают озоновый слой – для такой истории у нас даже есть название: «озоновая дыра». Но никто не слышал этой истории, когда в магазинах стали продавать эти аэрозоли – хотя это событие сыграло важную роль.

Религии всегда осознавали силу хорошей истории. Чудеса имеют бо́льший успех в массах, чем обыденные добрые дела. Если кто-то поможет бабушке перейти через дорогу, это еще не будет историей, а вот если мертвый вдруг воскреснет – определенно будет. И вообще, если вы не можете рассказать убедительной истории о своем исследовании, его никто не опубликует. А если кто-нибудь и опубликует, все равно никто ничего не поймет. Законы движения Ньютона – это простые коротенькие истории о том, что происходит с комками материи, когда к ним прикладывают силу; они недалеко ушли от выражения вроде «если продолжать прикладывать к ним силу, они будут двигаться все быстрее». И «все движется по кругу», как сказал бы Думминг.

Почему мы так привязаны к историям? Наш разум слишком ограничен, чтобы уцепиться за вселенную в том виде, какая она есть. Мы малые создания в огромном мире и не способны представить его целиком и в мельчайших подробностях. Вместо этого мы пользуемся упрощенными представлениями об ограниченных участках вселенной. Простые модели, приближенные к реальности, кажутся нам чрезвычайно привлекательными. Благодаря своей простоте они легки для понимания, но от этого мало толку, если они не работают. При упрощении сложной системы по какому-либо принципу, будь то воля Божья или уравнение Шрёдингера, у нас возникает ощущение, что мы в самом деле чего-то достигли. Наши модели – это истории, и наоборот, истории – это модели более сложной реальности. Наш разум автоматически заменяет сложное простым. Если в истории звучит слово «собака», мы мгновенно получаем в уме ее изображение: большой, неуклюжий лабрадор с пушистым хвостом, свисающим языком и болтающимися ушами[86]. Наше зрение аналогичным образом заполняет пробел слепого пятна.

Мы учимся ценить истории еще детьми. Детский ум быстр и способен, но в то же время неконтролируем и неискушен. Истории вызывают у него интерес, а взрослые понимают, что ничто не может внушить ребенку какую-нибудь идею лучше, чем история. Они легко запоминаются и рассказчиком, и слушателем. Когда ребенок становится взрослым, он сохраняет любовь к историям. Взрослые должны уметь рассказывать детям истории, иначе они не смогут передать культуру. А еще взрослые должны уметь рассказывать истории другим взрослым, своим начальникам или товарищам, потому что они имеют понятную структуру в отличие от беспорядочной реальности. Истории всегда логичны – вот почему Плоский мир более убедителен, чем Круглый.

Наш разум выдумывает истории, а те – формируют его. Комплект «Собери человека» в каждой культуре складывается из историй и на них же держится. История может служить правилом жизни в какой-нибудь культуре, полезной уловкой, необходимой для выживания, ключом к великолепию вселенной или предположением о том, что может произойти, если мы будем следовать определенному курсу. Истории составляют карту фазового пространства бытия.

Некоторые из историй созданы лишь ради развлечения, но даже в них, где-то в глубине, содержится посыл – как в случае с Румпельштильцхеном. Другие же представляют собой миры «если», которые помогают нам принимать гипотетический выбор и воображать его последствия. В «гнезде разума» идет игра слов. И некоторые из этих историй обладают настолько убедительной логикой, что их повествовательный императив берет верх, а сами они претворяются в замысел. А замысел – это история с намерением воплощения ее в жизнь.

В Круглом мире, который лежит в хрустальной сфере, запертый в библиотеке Незримого Университета, наша история приближается к своей кульминации. Уилл Шекспир написал пьесу («Сон в летнюю ночь», разумеется), которая, по мнению эльфов, укрепит их власть над разумом людей. Она вступила в противоречие с представлениями Ринсвинда о том, что он собирался сделать, а разлетающиеся искры запустили в движение сюжет. Чем она закончится? Это одна из обязательных составляющих истории. Вам нужно просто дождаться и увидеть все самим.

Мы уже видели, как наша история развивается в соответствии с эмерджентной динамикой, – даже несмотря на то что все сущее следует жестким правилам, самой истории тоже приходится ждать, чтобы узнать, чем все кончится. Да, этот мир следует правилам, но здесь нельзя срезать путь и попасть в пункт назначения раньше установленного срока. История – это рассказ из книги, «предписанный» фаталистичным образом. Это рассказ, который дописывает сам себя по ходу действия – будто вам его читают, а вы слушаете. Он пишется даже сейчас…

В философском смысле история, которая уже написана, и история, которая пишется одновременно с тем, как вы ее читаете, имеют ряд существенных отличий. В первом случае каждое содержащееся в ней предложение предопределено, причем ее исход не просто единственный из возможных, но и «известен» заранее. У второй истории следующего предложения еще не существует, а финал неведом даже рассказчику. Сейчас вы читаете историю первого типа, хотя, пока мы ее писали, она относилась ко второму. И вообще, сначала она была совсем другой – но этой другой мы никогда не писали. Философы давно уже поняли, что определить, какой тип историй соответствует нашему миру, – задача не из легких. Если бы у нас была способность перезапустить мир, мы, возможно, обнаружили бы, что во второй раз он будет вести себя иначе, а значит, история вселенной окажется историей, которая разворачивается по ходу действия, а не изложена на бумаге.

Но едва ли такой эксперимент осуществим.

Наше восхищение историями понуждает нас совершать множество ошибок, касающихся наших отношений с окружающим миром. Например, быстрое распространение слухов – это дань нашей любви к пикантным историям, превосходящей критическое мышление. Вот от чего нас так усердно старается защищать научный метод – от веры в то, во что вам просто хочется верить. Или – в случае некоторых слухов – от веры, основанной лишь на той причине, что вы боитесь, будто это окажется правдой. Слухи – это лишь один пример более общего понятия, впервые сформулированного в книге Ричарда Докинза «Эгоистичный ген» в 1976 году. Он представил эту точку зрения, чтобы обсудить эволюционную систему, отличную от дарвинистической теории эволюции. Этим понятием был мем. А связанная с ним меметика – это попытка науки постичь силу истории.

Слово «мем» было придумано по аналогии с «геном», а «меметика» – с «генетикой». Гены передавались от одного поколения организмов следующему, а мемы – от одного человеческого разума другому человеческому разуму. Мем – это идея настолько привлекательная, что человеческому разуму хочется передать ее другим. Песня «С днем рождения тебя» – в высшей степени успешный мем; таким же успехом долгое время пользовался коммунизм, хотя он являлся сложной системой идей, или «мемплексом». Идеи существуют в виде скрытых моделей активности в мозгу, и отсюда следует, что мозг вместе со связанным с ним разумом формирует среду, в которой мемы могут существовать и распространяться. Точнее, дублироваться – ведь когда вы учите ребенка петь «С днем рождения тебя», сами вы не забываете слов песни. «Ежик» – это столь же успешный плоскомирский мем.

Когда домашние компьютеры распространились по всему земному шару и оказались неразрывно связаны с экстеллектом Интернета, созданная ими среда породила вероломную, сидящую в микросхемах форму мема – компьютерные вирусы. Пока что все вирусы, судя по всему, умышленно написаны людьми, хотя как минимум один из них благодаря ошибке при программировании стал более успешным репликатором, чем предполагал его разработчик. Имитация «искусственной жизни» с применением эволюционирующих компьютерных программ часто осуществляется внутри «раковины», изолирующей ее от внешнего мира ради защиты от маловероятной, но возможной эволюции компьютерных вирусов, которые могут представлять действительно серьезную угрозу. Всемирная сеть, бесспорно, достаточно сложна, чтобы развить собственные вирусы – для этого нужно лишь достаточное количество времени.

Мемы – это вирусы разума.

В своей книге «Меметическая машина» Сьюзан Блэкмор пишет, что «мемы распространяются беспорядочно, независимо от того, полезны ли они, или нейтральны, или вовсе наносят явный вред». Песня «С днем рождения тебя», как правило, безвредна, хотя и в ней можно усмотреть скрытую пропаганду международной торговли – стоит лишь задаться такой целью. Реклама – это намеренная попытка дать мемам волю; успешная рекламная кампания набирает обороты, распространяясь по «сарафанному радио», общедоступному телевидению или газетам. Иногда реклама может оказывать благотворное влияние (как, например, реклама кампании «Оксфэм»), а иногда – причинять явный вред (как реклама табака). На самом деле мемы вредны, но это не мешает распространяться с завидной эффективностью – взять, к примеру, «письма счастья» или аналогичные им финансовые пирамиды. Так же как ДНК распространяется, не имея, собственно, сознательных стремлений, мемы дублируются, не преследуя никаких целей. Люди, выпускающие их, могут иметь явные намерения, но сами мемы – нет. Те, что заставляют разумы людей увеличивать их количество, преуспевают, но те, которым это не удается, – затухают или в лучшем случае продолжают жить подобно маленьким очагам заражения. Распространение мема во многом напоминает распространение болезни. И так же, как вы можете защитить себя от некоторых заболеваний, приняв необходимые меры предосторожности, вы можете защититься от заражения мемом. Способность мыслить критически и подвергать сомнению утверждения, основанные на мнении авторитетов, а не на реальных свидетельствах, – вот эффективные методы защиты от них.

Вот наше послание вам. Не нужно быть жертвой силы истории, как квизитор Ворбис, поверженный обычной черепашкой, Гневом Омьим. Можно быть матушкой Ветровоск, которая, как опытный мореплаватель, дрейфующий по пространству историй, приспосабливается к каждому дыханию ветра повествования (а это дорого стоит, уж поверьте) и в одиночку сражается с бурей, избегая Мелководья Догм и Сциллы и Харибды Нерешительности…

Простите, нас несколько занесло. Мы хотели сказать, что если вы поймете силу истории и научитесь замечать, когда ей злоупотребляют, то заслужите полное право называть себя Homo sapiens.

Блэкмор в своей книге приводит доводы, что многие аспекты человеческой природы гораздо проще объясняются посредством меметики и механизмов распространения мемов, чем с помощью какой бы то ни было альтернативной теории. В нашей терминологии меметика проливает свет на комплицитность между интеллектом и экстеллектом, между индивидуальным разумом и культурой, частью которой он является. Некоторые критики в ответ заявляют, что в меметике нельзя даже выделить основную единицу мема. К примеру, считать ли мемом первые четыре ноты Пятой симфонии Бетховена (да-да-да-ДАМ) или мем – это вся симфония целиком? Оба успешно распространяются: вторая – в головах любителей музыки, первая – во всем разнообразии умов.

Но такая критика никогда не оказывает существенного влияния при развитии новой теории. Впрочем, ее это ничуть не останавливает. К тому моменту, когда научная теория сможет с абсолютной точностью «определить» свои понятия, она уже успеет себя изжить. Подавляющее большинство понятий определить таким образом невозможно – даже такие, как, например, значение слова «живой». Или что конкретно означает слово «высокий»? А «богатый»? «Влажный»? «Убедительный»? Не говоря уже о «слуде». Если уж на то пошло, то и основная единица генетики не определена подобающим образом. Что это, основание ДНК? Цепочка ДНК, кодирующая белок, – то есть «ген» в более узком смысле? Цепочка ДНК с определенной функцией – ген в более широком смысле? Хромосома? Целый геном? Обязательно ли она должна содержаться внутри организма? Бо́льшая часть ДНК ничего не оставляет для будущего: ДНК есть и у мертвых чешуек кожи, опавших листьев, гниющих бревен…

Знаменитая фраза Докинза «За окном идет дождь из ДНК», описывающая пушистые семена ивы и приведенная в начале пятой главы его книги «Слепой часовщик», – это поэтический образ. Но лишь малая часть этой ДНК во что-нибудь превратится – в основном это просто молекулы, которые распадутся вместе с гниением семян. Немногие семена выживут, чтобы прорасти, еще меньше станет растениями, а бо́льшая часть погибнет или будет съедено раньше, чем вырастет в ивовое дерево и произведет следующий дождь из семян. ДНК должна оказаться в нужном месте (для видов, размножающихся половым путем, – в яйцах или сперме) и в нужное время (в момент оплодотворения) и только потом распространяться в каком-либо генетическом смысле. Несмотря на все это, генетика остается настоящей наукой – причем очень интересной и важной. Значит, размытость определений – не лучшее оружие против меметики, и не только против нее.

В своих ранних рассуждениях Докинз как бы попутно заметил, что религия – это мем типа «Если не хотите гореть в вечном пламени, вы должны верить в это и передавать своим детям»[87]. Бесспорно, популярность религии гораздо сложнее, однако суть идеи действительно такова – ведь данное утверждение довольно близко к главному посылу многих (но не всех) религий. Теолог Джон Боукер настолько встревожился этим предположением, что написал книгу «Бог – вирус?», чтобы его опровергнуть. Его обеспокоенность доказывает, что он увидел в этом важный (и, по его мнению, опасный) вопрос.

Блэкмор определяет, что религия, как и всякая идеология, слишком сложна, чтобы передаваться посредством одного-единственного мема, так же как организм слишком сложен, чтобы его можно было передать посредством одного-единственного гена. Докинз был с этим согласен и сформулировал понятие «коадаптированных мемических комплексов». Они представляют собой системы коллективно дублирующихся мемов. Мем «Если не хотите гореть в вечном пламени, вы должны верить в это и передавать своим детям» слишком прост, чтобы многого добиться, но если он сопряжен с другими мемами – например, «Способ избежать вечного пламени можно найти в Священной книге» и «Прочти Священную книгу либо будь проклят навеки», – то весь набор мемов образует сеть, которая сможет дублироваться гораздо эффективно.

Теоретик назвал бы такой набор «автокаталитическим сетом»: каждый мем катализирован некоторыми (или всеми) другими, способствующими его дублированию. В 1995 году Ганс-Сис Шпиль ввел термин «мемплекс». Блэкмор написала целую главу под названием «Религии как мемплексы». Если эти доводы вам интересны, задержитесь здесь еще немного. Скажете, религия – это не набор убеждений и инструкций, которые можно успешно передать от одного человека другому? Так это то же, что «мемплекс». Тогда, если хотите, замените «религию» на «политическую партию» – только не на ту, которую поддерживаете, разумеется. Передать тем идиотам, которые поддерживают/осуждают (нужное подчеркнуть) экономику свободного рынка, государственные пенсии, государственную собственность предприятий, исполнение государственных функций частниками… И имейте в виду, что если секрет распространения вашей религии может заключаться в том, что она истинна, то другие, ложные, религии не смогут распространяться таким же способом. Тогда какого же черта здравомыслящие люди верят в такую ерунду?

Да потому что это успешный мемплекс.

О передаче идеологии меметическим путем говорит множество свидетельств. К примеру, каждая из мировых религий (за исключением древних, чьи истоки утеряны в тумане веков), очевидно, начиналась с немногочисленных групп верующих с харизматичным лидером. Они характерны для определенного культурного фона – мему необходима плодородная почва, в которой он будет расти. Многие священные верования христиан, к примеру, кажутся абсурдными каждому, кто вырос вдали от христианских традиций. Непорочное зачатие? (Пусть оно на самом деле возникло в результате некорректного перевода «юной девы» с иврита, но это неважно.) Воскрешение из мертвых? Превращение причастного вина в кровь? Причастного хлеба в тело Христа – и вы это едите? Правда? Для верующих, конечно, все это имеет смысл, но у посторонних, не зараженных мемом, вызывает смех[88].

Блэкмор указывает на то, что, когда дело доходит до выбора между творением добра и распространением мема, религиозные люди склоняются ко второму. Для большинства католиков – и не только для них – мать Тереза была святой (и наверняка ею станет в свое время). В своих деяниях в трущобах Калькутты она проявила самоотверженность и альтруизм. Она сделала много добра – тут никаких вопросов нет. Но некоторые калькуттцы чувствуют, что она отвернула внимание от настоящих проблем и помогала лишь тем, кто принимал учения ее веры. К примеру, она решительно осуждала контроль над рождаемостью – хотя эта практическая мера могла бы принести много добра юным девушкам, нуждавшимся в помощи. Но католический мемплекс его запрещает, и мем со скрипом одерживает верх. Блэкмор подводит итоги следующим образом:

«Эти религиозные мемы не создавались с намерением добиться успеха. Они представляли собой лишь поведения, идеи и истории, которые копировались одними людьми у других… Успешными они стали потому, что им удалось объединиться в группы, позволившие им получить взаимную поддержку, а также применить все хитрости, необходимые для того, чтобы быть надежно сохраненными в миллионах разумов, книг и строений, – и передаваться далее».

У Шекспира мемы превращаются в искусство. Мы же переходим на следующий концептуальный уровень. В драматургии гены и мемы, действуя сообща, выстраивают на сцене временную модель, чтобы показать ее другому экстеллекту. Шекспировские пьесы приносят удовольствие и меняют умы. Они и им подобные работы меняют направление человеческой культуры, подвергая нападению эльфийскость нашего разума.

Сила истории. Выходя из дома, берите ее с собой. И никогда, никогда, никогда не забывайте о ее возможностях.

Глава 31

Женщина на шщене?

Запах театра был точь-в-точь таким, как помнил Ринсвинд. Люди обычно говорили о «запахе гримерных красок», о «реве толпы», но он полагал, что «рев» в данном случае означает то же самое, что и «вонь».

Он также недоумевал, почему этому театру дали название «Глобус». Он был даже не совсем круглым. Но он посчитал, что он подойдет для рождения нового мира…

Ради такого случая Ринсвинд пошел на большую жертву, отпоров со шляпы немногие оставшиеся блестки от слова «ВАЛШЕБНИК». Благодаря ее бесформенному виду он в своей потрепанной мантии стал походить на человека из толпы – пусть и отличался от многих тем, что ему явно было известно значение слова «мыло».

Он пробрался к кучке волшебников, сумевших занять настоящие сидячие места.

– Как там дела? – спросил Чудакулли. – Помни, приятель, шоу должно продолжаться!

– Насколько могу судить, все идет как надо, – прошептал Ринсвинд. – Никаких признаков присутствия эльфов не видно. В толпе нам попался один торговец рыбой, и библиотекарь оглушил его и спрятал за театром. Так, на всякий случай.

– Знаете ли, – сказал заведующий кафедрой беспредметных изысканий, пролистывая рукопись, – этот малый мог бы писать пьесы и получше, если бы в них можно было обходиться без актеров. А то кажется, будто они ему постоянно мешают.

– Вчера вечером я прочитал «Комедию ошибок», – сообщил декан. – И нашел в ней ошибку. А еще это никакая комедия. Хвала богам, режиссеры могут это исправить.

Волшебники разглядывали толпу. Этих людей нельзя было назвать благонравными даже в сравнении с обитателями Диска. Они устраивали пикники и маленькие вечеринки, из-за чего складывалось ощущение, будто спектакль был для публики приятным фоном для их собственных светских мероприятий.

– Как мы поймем, что спектакль начался? – спросил профессор современного руносложения.

– Сначала звучат трубы, – ответил Ринсвинд, – а потом обычно выходят два актера и начинают говорить друг другу то, что им обоим уже известно.

– Эльфов совсем не видно, – произнес декан, осматриваясь вокруг с одним прикрытым глазом. – Мне это не по душе. Слишком уж тихо.

– Нет, сэр, нет, – сказал Ринсвинд. – Сейчас не время, когда должно быть не душе. Не по душе должно быть тогда, когда тут станет чертовски шумно, сэр.

– Ладно, идите за кулисы с Тупсом и библиотекарем, хорошо? – сказал Чудакулли. – И старайтесь не бросаться в глаза. Нам ни к чему рисковать.

Ринсвинд пробрался за кулисы, стараясь не привлекать внимания. Но, поскольку спектакль был премьерным, повсюду чувствовалась всеобщая непринужденность, которой он никогда не видел в своем мире. Казалось, все просто слонялись вокруг. И если на Диске такого притворства никогда не изображали, то здесь актеры прикидывались людьми, а там, внизу, люди прикидывались публикой. Вместе они производили довольно приятный эффект. Казалось, в пьесах скрывалось нечто заговорщическое. Покажите что-нибудь интересное, говорили зрители, и мы поверим во что угодно. А если нет, мы с друзьями устроим вечеринку прямо здесь и будем кидаться в вас орехами.

Ринсвинд устроился на куче коробок за сценой и оттуда стал следить за началом пьесы. Раздавались резкие выкрики на фоне слабого, почти неуловимого шума заждавшейся публики, готовой вытерпеть даже довольно длинную экспозицию, если потом она окажется шуткой или в конце произойдет убийство.

Ни эльфийских знаков, ни характерного мерцания воздуха по-прежнему не было. Спектакль продолжался. Иногда раздавался смех, в котором отчетливо выделялся низкий рокот Чудакулли, – но больше всего смеялись, когда на сцене почему-то появлялись клоуны.

Появление на сцене эльфов встретили с одобрением. Душистый горошек, Паутинка, Мотылек и Горчичное зерно… создания из цветов и воздуха. Лишь Пэк, по мнению Ринсвинда, был похож на настоящего эльфа, но и он выглядел скорее проказником, чем кем-либо еще. Разумеется, эльфы тоже иногда проказничали, особенно если тропинка проходила поблизости от очень опасного ущелья. А очарование, которое они использовали… здесь казалось просто милым…

…и тут возникла королева, всего в нескольких футах. Она не появилась из ниоткуда, а просто сошла с декораций. Бывшие там линии и тени вдруг, не особо заметно изменившись, сложились в ее фигуру.

На ней было черное кружевное платье, увешанное бриллиантами, и она казалась подвижным воплощением ночи.

Повернувшись к Ринсвинду, она улыбнулась.

– О, любитель картошки, – сказала она. – Твои друзья-волшебники бессильны. Шоу будет продолжаться, понятно? Все пройдет так, как предписано пьесой.

– …будет продолжаться… – пробормотал Ринсвинд, не решаясь шевельнуться – иначе она могла ударить его со всей силы. В отчаянии он пытался заполнить свой разум картошкой.

– Мы знаем, что вы рассказали ему искаженную версию, – сказала королева, обходя кругом его дрожащее тело. – Что же это была за чепуха! Но я явилась в его комнату и просто вложила в его разум все, что было необходимо.

Жареная картошка, думал Ринсвинд, такая золотистая, а по краям коричневая, иногда кое-где она бывает почти черная, такая приятная и хрустящая…

– Слышишь аплодисменты? – продолжала королева. – Они нас любят. Она действительно нас любят. Отныне мы будем присутствовать в их картинах и историях. Вы никогда нас оттуда не выгоните …

Чипсы, думал Ринсвинд, только-только из фритюрницы, с капельками растительного масла, они все еще потрескивают… Но ему не удалось удержать свою предательскую голову от кивка.

Королеву, похоже, это озадачило.

– Ты вообще думаешь о чем-нибудь, кроме картошки? – спросила она.

Масло, думал Ринсвинд, нарезанный лучок, плавленый сырок, соль…

Но была еще одна мысль, которой он не мог сопротивляться. Она возникла внутри его разума, отбросив все его картофельные фантазии. Нам нужно просто ничего не делать, и тогда мы победим!

– Что? – изумилась королева.

Пюре! Огромные горы пюре! Протертое пюре!

– Ты пытаешься что-то скрыть, волшебник! – завопила королева в паре дюймов от его лица. – Что именно?

Картофельная запеканка, жареные картофельные шкурки, картофельные крокеты…

…нет, только не картофельные крокеты, никто никогда не мог их как следует готовить… было уже слишком поздно: королева читала его как открытую книгу.

– Так… – сказала она. – Ты думаешь, выживает лишь неведомое? Знать – значит сомневаться? Видеть – значит не верить?

Сверху раздался треск.

– Спектакль еще не закончился, волшебник, – сказала королева. – Но это произойдет прямо сейчас.

В этот момент ей на голову приземлился библиотекарь.

По дороге домой перчаточник Уинкин и торговец яблоками Костер обсуждали спектакль.

– Тот момент ш королевой и человеком ш ошлиными ушами был очень хорош, – заметил Уинкин.

– Ага, хорош.

– И шо штеной тоже. Когда человек шкажал: «Он – не лунный серп, и его рога неразличимы внутри окружности», я чуть не обмочил штаны. Люблю, когда смешно шутят.

– Ага.

– Только я не понял, почему жа этими людьми в мехах и перьях по вщей шщене гонялся человек в кощтюме иж рыжей шерщти и почему толстяки повшкакивали ш дорогих мешт и брощились к шщене, а дурачок в крашной мантии бегал и кричал что-то про какую-то картошку – чем бы ни была та картошка. А когда Пэк говорил в конше, я точно слышал, что где-то шла драка.

– Экшпериментальный театр, – заключил Уинкин.

– Хорошие диалоги, – сказал Костер.

– Надо отдать должное тем актерам, что они вще равно продолжили играть, – отметил Уинкин.

– Ага, и я готов покляшща, на шщене была еще одна королева, – сказал Костер, – и она была как будто женщина. Ну, та, которая хотела жадушить человека, который мямлил про картошку.

– Женщина на шщене? Не глупи, – осадил его Уинкин. – Но шпектакль вще равно хороший.

– Ага. Хотя погоню можно было и опуштить, – признал Костер. – И ешли уж начиштоту, мне кажется, таких длинных пояшов не бывает.

– Да, было бы жутко, ешли бы у них были такие спещеффекты, – согласился Уинкин.

Волшебники, как и многие крупные люди, умели быстро подниматься на ноги. Даже Ринсвинд был впечатлен. Он слышал, что они ничуть не отставали, пока он несся по тропинке вдоль реки.

– Я подумал, нам не следует ждать занавеса, – выпалил он.

– Видели, как я… стукнул королеву подковой? – прохрипел декан.

– Да… жаль только, потом оказалось, что это был актер, – сказал Ринсвинд. – Тот, который играл эльфа. Но все равно это не худшее применение подковы.

– История завершена, – произнес голос Гекса из подпрыгивающего кармана Думминга. – Эльфов будут считать феями, и в конце концов они в них и превратятся. Через несколько столетий вера в них пойдет на убыль, и они будут появляться только в живописи и литературе, которыми и ограничится их дальнейшее существование. Еще они будут годиться для развлечения детей. Их влияние будет существенно снижено, но полностью не исчезнет никогда.

– Никогда? – выпалил Думминг, еле переведя дух.

– Некоторое влияние всегда будет присутствовать. Разум в этом мире чрезвычайно восприимчив.

– Да, но мы же сдвинули воображение на новый уровень, – выдохнул Думминг. – Люди могут воображать, что воображаемые ими вещи воображаемы. Эльфы – это маленькие феи. Чудовища ушли с карты мира. Нельзя бояться невидимого, если оно стало явным.

– Появятся новые виды чудовищ, – Гекс продолжал вещать из кармана Думминга. – Люди весьма изобретательны в этом отношении.

– Головы… на… пиках, – сказал Ринсвинд, стараясь не нарушать дыхание во время бега.

– Много голов, – уточнил Гекс.

– Всегда находится кто-то, кто насаживает головы на пики, – заметил Чудакулли.

– Люди с Раковинных куч этого не делали, – парировал Ринсвинд.

– Да, но у них даже пик не было, – сказал аркканцлер.

– Знаете, – пропыхтел Думминг, – мы могли бы сказать Гексу, чтобы он просто перенес нас ко входу в Б-пространство…

Все еще продолжая бежать, они очутились на деревянному полу.

– Мы можем научить его делать так же в Плоском мире? – спросил Ринсвинд, когда они выбрались из кучи, образовавшейся возле стены.

– Нет! Тогда от тебя не было бы никакой пользы, – ответил Чудакулли. – Ну, так что, пойдем…

Думминг замешкался у портала, ведущего в Б-пространство. Изнутри тот сиял тусклым и сероватым светом, а вдали виднелись горы и равнины из книг.

– Эльфы по-прежнему здесь, – сказал он. – Они же упорные. Вдруг они смогут найти путь, чтобы…

– Ты идешь или нет? – прикрикнул Чудакулли. – Мы же не можем участвовать в каждой драке.

– Что-то может пойти не так.

– И кто будет в этом виноват? Давай иди уже!

Думминг осмотрелся, пожал плечами и вошел в портал.

Мгновением спустя появилась рыжая лохматая рука, которая затащила внутрь несколько книг и выложила их стопкой так, чтобы получилась целая стена из книг.

Где-то позади нее возникло яркое сияние – такое сильное, что свет просачивался в комнату между страниц.

Затем оно погасло. Еще через миг одна из сложенных книг свалилась, рассыпав всю стопку. Книги смешались на полу, и больше не осталось ничего, кроме голой стены.

И, конечно, банана.

Глава 32

Может содержать орехи

Мы шимпанзе рассказывающие, и мы удивительно хороши в своем деле.

Едва достигнув возраста, когда наступает понимание происходящего вокруг, мы начинаем жить в мире историй. Мы даже думаем в повествовательной форме. Причем делаем это настолько непроизвольно, что нам кажется, будто это не так. И рассказываем себе такое множество историй, что их хватает на всю жизнь.

Невообразимо далеким небесным узорам, возникшим еще до появления нашей планеты, мы придали форму богов и монстров. Но истории, разворачивающие внизу, на Земле, еще масштабнее. Мы связываем воедино разные истории – от «как мы сюда попали» до «естественной справедливости» и «реальной жизни».

Ах, да… «реальная жизнь». Смерть, который в романах о Плоском мире выступает в роли греческого хора, впечатлен отдельными качествами человеческой природы. Одно из них состоит в том, что мы, эволюционировав, стали рассказывать себе занимательную и полезную ложь о чудовищах, богах и зубных феях, чтобы подготовить себя к созданию поистине крупной лжи – например, «Правде» и «Справедливости».

Да, Справедливости не существует. Как отметил Смерть в «Санта-Хрякусе», можно растереть вселенную в порошок и не обнаружить в ней ни единого атома справедливости. Мы сами ее придумали, но, несмотря на то что мы сами это признаем, у нас есть чувство, будто она всегда находится где-то «рядом», большая, белая и светящаяся. Это тоже одна из историй.

Поскольку мы возлагаем на истории такие надежды, мы любим их. И нуждаемся в них каждый день. Так у нас за несколько тысячелетий выросла огромная индустрия обслуживания.

Все основные повествовательные формы драмы – архетипичные истории – можно найти в трудах древнегреческих драматургов – Эсхила, Аристофана, Еврипида, Софокла… Большинство драматургических приемов восходит к Древней Греции, преимущественно к Афинам. Но сами они, несомненно, еще старше, ведь ни одна традиция не может появиться на свет полностью развитой. «Хор», группа артистов, которая служит фоном для основного действа и различными способами усиливает и дополняет его, также появился в Древней Греции, а то и раньше. Как и основное деление пьес по форме (но необязательно по содержанию) на комедию и трагедию. Как и, очевидно, многие шутки, вызывающие смех у зрителей на дешевых местах.

Греческую трагедию отличало крайнее проявление повествовательного императива: надвигающаяся беда могла быть очевидной для публики и для актеров, но в то же время не должно было возникать сомнений в ее неизбежности. Вы были Обречены – это считалось принятым, – но все равно наблюдали за тем, насколько интересно будете Обречены. А если вам кажется, что смотреть спектакль, зная наперед, чем он закончится, глупо, то подумайте вот над чем: когда вы садитесь за просмотр очередного фильма о Джеймсе Бонде, насколько вероятным вы оцениваете шанс на то, что он не сможет обезвредить бомбу? Фактически вы следите за столь же неуклонным повествованием, что и древнегреческая драма, но все равно смотрите, чтобы узнать, как ему это удастся на сей раз.

В нашей истории роль хора исполняет Гекс. По форме наш рассказ относится к комедии, по содержанию – скорее к трагедии. Эльфы Плоского мира воплощают людское зло и порочность – ведь согласно традиции они лишены души. Пусть они во многом кажутся нам очаровательными, как и вампиры вместе с чудовищами и оборотнями. Будет печально, если из джунглей исчезнет последней тигр или если из леса исчезнет последней оборотень (да, разумеется, технически они не существуют, но мы надеемся, вы понимаете нашу мысль: для человечества наступит плохой день, если мы прекратим рассказывать истории).

Мы свалили на эльфов, йети и остальных собственные сверхъестественные проявления – нам больше нравится говорить, что чудовища прячутся где-то в глухом и темном лесу, а не скрыты внутри нас. И все они необъяснимым образом нужны нам. Матушка Ветровоск попыталась выразить эту мысль в романе «Carpe Jugulum. Хватай за горло!», сказав: «Людям нужны вампиры. Они помогают не забывать, зачем нам были даны колья и чеснок»[89]. Г. К. Честертону это удалось несколько лучше в статье, в которой он выступил в защиту сказок, оспорив предположение о том, что истории рассказывают детям о существовании чудовищ. Дети и без них знают о существовании чудовищ. Сказки рассказывают им о том, что чудовищ можно убить.

Истории нужны нам, чтобы понимать вселенную, но иногда мы забываем, что это просто истории. Недаром у нас есть пословица о пальце и луне: когда мудрец указывает на луну, дурак смотрит на палец. Мы называем себя Homo sapiens, очевидно, в надежде, что это название справедливо, но шимпанзе рассказывающий склонен путать луны с пальцами.

Когда ваш бог представляет собой неизъяснимую сущность за пределами пространства и времени, обладающую невообразимыми знаниями и неописуемыми силами, покровителя бескрайнего неба и великих высот, вера в него легко просачивается в разум.

Но обезьяне этого недостаточно. Вещи, которые можно увидеть, наводят на нее скуку. Обезьяне хочется картинок. И она получает их, а чуть погодя бог безграничного космоса превращается в старика с бородой, сидящего в облаках. Ему посвящаются великие творения искусства, и каждый богоугодный мазок кисти мягко убивает то, что пишет. Мудрец говорит: «Но это же просто метафора!», но обезьяна парирует: «Да, вот только такие крошечные крылышки не могут поднять такого упитанного херувимчика!» И тогда менее мудрые люди наполняют небесный пантеон в соответствии с иерархией ангелов, усаживают людские беды на лошадей и выписывают размеры рая, в котором будет заключен бог бесконечного пространства[90]. От историй система начинает задыхаться.

Видеть – значит не верить.

Понимая это, Ринсвинд побуждает Шекспира воплотить эльфов в реальном мире. Ведь если назвать кого-то Горчичным зерном, дальше к нему будут относиться только хуже.

Эльфы не могут понять хитрость Ринсвинда вплоть до момента, когда королева проникает в его разум, после чего спасение мира возлагается на триста фунтов обрушившегося вниз орангутана. И тем не менее план сработал на ура. Вот монолог Оберона, произнесенный ближе к концу пьесы:

Озарите сонный дом

Тихим, тлеющим огнем;

Пусть скользят, как птицы рея,

С феей эльф и с эльфом фея.

Эту песню вслед за мной

Пойте в пляске круговой.

Им больше не на что надеяться. Следующий шаг – изображение на обоях в детской. А о ведьмах говорится следующее:

Зев акулы, волчий клык,

Ночью сорванный мутник,

Плоть сушеная колдуньи,

Тис, наломанный в безлунье,

Желчь козленка, селезенка

Богомерзкого жиденка,

С чешуей драконья лапа,

Губы турка, нос арапа,

Пальчик детки удушенной,

Под плетнем на свет рожденной,

Тигра потрох размельченный —

Вот в котел заправа наша,

Чтобы гуще вышла каша[91].

Это успех. Что такое потрох? Внутренности. Определенно успех. Ведьмы появляются на сцене «Макбет» всего три раза, но затмевают всех. Наверняка они даже получали письма от поклонников. Феи играют заметную роль в «Сне в летнюю ночь», но ярче всех блистает там Моток, а огоньком древнего зла мерцает только Пэк. Их упаковали, проштамповали и отправили в дивный лес.

Несомненно, шекспировский Оберон – тоже отнюдь не олицетворение светлого добродушия. Он использует сок цветка, прозванного «праздною любовью», чтобы приворожить Титанию, царицу фей, и забрать себе ее мальчика-пажа. Он устраивает так, чтобы она влюбилась в Мотка, который к тому времени уже превратился в осла. В итоге он добивается своего, и она тоже остается довольна поворотом событий, когда отдает ему ребенка. Но это всего лишь мелкая, облагороженная злобность, раздразненная перебранка – а не война.

Тяга к неведомому сходит на нет перед мишурной реальностью конкретных образов, едва вы увидите, как с тайны опадают блестки. Бог экстеллекта Авраама оказался гораздо более убедительным, чем золотые (или, скорее, лишь позолоченные) идолы. Но, начав изображать бога в виде бородатого старика в облаках, художники Эпохи Возрождения открыли путь к сомнению. Созданный ими образ производил недостаточно сильное впечатление. Картины, навеваемые радиопередачами, всегда превосходят те, что мы видим по телевизору.

Последние пару столетий человечество стремительно истребляет свои мифы. Вера и подозрения медленно и с большим сопротивлением уступают место критической оценке, основанной на реальных свидетельствах. С другой стороны, они могут радоваться небольшому оживлению, в то время как многие рационалисты жалуются на распространение культов и странных ответвлений религии «нового века»… Но все это весьма ослабленные версии старых мифов и поверий, у которых давно повыпадали зубы.

Сама по себе наука – это не Ответ. У нее тоже есть свои мифы. Мы рассказали вам о некоторых из них или, по крайней мере, о тех, которые сами считаем мифами. Наглядным примером такого мифа служит неправильное применение антропного принципа в отношении углеродного резонанса, который рассчитывался без учета поправочного коэффициента для красного гиганта.

Научный метод нечасто применяется в своем совершенном виде. Его обычное положение сводится к обязательному чрезмерному упрощению, но суть его заключается в самом взгляде на мир. Относитесь к тому, что вам говорят, критически. Не принимайте мнения авторитетов, не взвешивая их. Наука – это не система убеждений. Ни одна система убеждений не учит подвергать сомнениям саму систему. А наука этому учит. (Хотя есть немало ученых, рассматривающих науку именно как систему убеждений. Остерегайтесь их.)

Из всех мифов и идеологий наибольшую опасность сегодня представляют те, которые эволюционирующая обезьяна еще не успела искоренить. Они по-прежнему уверенно держатся на мировой арене, причиняя страдания и сея разрушения, и, что трагично, все это делается абсолютно бесцельно. В основном они несущественны. Проблема аборта, например, в какой-то степени важна, но даже его сторонники предпочли бы, чтобы им не пришлось стоять перед таким выбором. Проблемы, касающиеся коротких юбок или длинных бород, не важны, поэтому поднимать шум вокруг них на планете, трещащей по швам от переизбытка населения, глупо и опасно. Это означало бы поставить мемплекс выше блага человечества. Такой поступок характерен для варварского склада ума, значительно удаленного от реальности и посему лишенного прямого влияния последствий свойственного ему мемплекса. Но этого нельзя сказать о поступках наивных молодых смертников, взрывающих бомбы или направляющих самолеты на небоскребы; корень проблемы здесь скрывается в поступках злостных стариков, понуждающих их делать это лишь ради нескольких мемов.

Мы полагаем, что ключевые мемы не имеют отношения к религии, несмотря на то что ее часто обвиняют в этой связи. Религия – это лишь прикрытие. Поступки тех стариков диктуются политическими мемами, а религиозный мемплекс просто является одним из используемых ими оружий. Но они часто становятся заложниками собственных историй, и в этом заключается высокая трагедия. Матушка Ветровоск никогда не совершила бы такой ошибки.

Эльфы по-прежнему с нами, они живут в наших головах. Мы же имеем пару средств против них – шекспировскую гуманность и критическое мышление, поддерживаемое наукой. И наш долг – бороться с ними.

А для этой борьбы нам необходимо придумывать правильные истории. Те, что у нас уже есть, помогли нам проделать долгий путь. На свете живет множество всяких созданий, рассказывать истории умеет лишь один их вид. Это мы, Pan narrans.

А что мы думаем о Homo sapiens? Да, пожалуй, это была бы неплохая идея…

Примечания

1

В этом коротком утверждении отражена вся сущность волшебства.

2

Это, очевидно, было результатом проклятия, наложенного умирающим аркканцлером около 1200 лет тому назад. Оно звучало примерно как «Да чтоб ты всю жизнь преподавал выпиливание лобзиком!».

3

Лорд Витинари, патриций и верховный правитель города, очень серьезно относился к предупреждениям на этикетках продуктов. К сожалению, он обратился за советом к волшебникам Незримого Университета, задав им следующий вопрос: «Можете ли вы, принимая во внимание все многомерное фазовое пространство, метастатическую аномалию и законы вероятности, с совершенной точностью гарантировать, что ничто на свете не может содержать орехов?» После нескольких дней размышлений волшебники вынуждены были дать отрицательный ответ. Впоследствии Лорд Витинари отказался принимать формулировку «Скорее всего, не содержит орехов», сочтя ее малополезной.

4

А еще вы почувствуете себя на месте ужасных Аудиторов Плоского мира, антропоморфных воплощений правил вселенной, которые в романе «Вор времени» вели безуспешные поиски «красоты», расщепляя картины и статуи на атомы.

5

ПЭТ (позитронно-эмиссионная томография) подразумевает, что данное устройство улавливает мелкие частицы, выделяемые тканями мозга, и создает карту того, что происходит внутри него.

6

И многое из того, что не существует. Тьма, например.

7

Она же была и выходной, но ему это не помогло.

8

На схематичном изображении атома ядро представляет собой относительно небольшой участок в центре, состоящий из протонов и нейтронов. Электроны движутся по «орбите» на некотором расстоянии от ядра. Тройная гелиевая реакция происходит в плазме, где атомы лишены своих электронов, поэтому в процессе участвуют только ядра. Позже, когда плазма остывает, к ядру присоединяются необходимые электроны.

9

1 МэВ равняется миллиону электронвольт. Электронвольт – это, разумеется, единица измерения энергии, хотя для нас сейчас не столь важно. Но для справки отметим, что это энергия электрона в момент, когда его потенциал увеличивается на 1 вольт. Он также равен 1,6×10-12 эрг. В данном случае энергия – это разница между ее избытком и минимальной энергией атома, то есть его «основным состоянием». Что такое эрг? Найдите ответ сами, если вам это действительно интересно.

10

Но не настолько тесно, чтобы подходить как перчатка к руке.

11

Другие законы, обнаруженные волшебниками в результате исследований, гласили: «Объекты в зеркале заднего вида ближе, чем кажутся», «Внутри нет частей, обслуживаемых пользователем» и, конечно, «Может содержать орехи».

12

Есть еще и Специальная Теория, но практически никто ей не занимается, поскольку невооруженным глазом видно, что это – бред сумасшедшего. (Это сноска к сноске в оригинальной цитате. Так что выходит, это метасноска.)

13

Здесь и далее цитаты из романа «Дамы и Господа» приводятся в переводе Николая Берденникова (прим. переводчика).

14

Эти статистики даже не умеют как следует вести свою статистику. Стоит ли здесь удивляться?

15

Посещение любого книжного магазина в аэропорту покажет вам, насколько это разумно.

16

Ценители творчества Джеймса Джойса будут в ярости, если мы исключим «Поминки по Финнегану», сложенные именно из таких фраз.

17

См. главу «Огромный скачок для… лунатиков» нашей книги «Наука о Плоском мире».

18

Чрезвычайно распространенное и универсальное вещество, к сожалению, доступное не во всех вселенных.

19

Печальные истории этих доселе неизвестных цивилизаций, так же как и рассказ о двухмильном моллюске, можно прочитать в книге «Наука Плоского мира».

20

Не милое ли имечко – Бомбаст? А как удачно подобрано!

21

Для читателей, незнакомых с этим метким выражением в силу своего возраста или географического положения, поясняем, что «три R» – это чтение, письмо и арифметика (Reading, Riting, Rithmetic). Не вполне ясно, что это говорит о системе образования, но, возможно, это просто шутка. «Три R», а не система образования. Хотя если так подумать…

22

Скрытые познания в то время являлись исключительными практическими познаниями, такие как секреты гильдий и особенно франкмасонов. Их преподносили в форме ритуалов, поскольку передавались они в основном устно и не записывались на бумаге.

23

Воспитатели даже побуждают или упрекают детей, говоря: «А волшебное слово? Ты забыл волшебное слово!»

24

Несколько лет назад Джек Коэн написал книгу под названием «Избранная обезьяна», посвященную именно этой склонности. Он хотел назвать ее иначе, и это было бы верным решением, но издатель пришел в ужас при мысли о выпуске книги «Обезьяна, которая получала то, что хотела». (А когда получала, то, конечно, ей уже этого не хотелось.)

25

Система мистических верований, основанных на еврейской Каббале.

26

А также новых болезней, хотя они не очень-то годились, для того чтобы выстругивать фигурки из бамбука.

27

Библиотекарь, со своей стороны, придерживался мнения, что люди были приматами, которые бросили эволюционировать. Ведь это людям никогда не удавалось жить в гармонии со своим окружением, создать работоспособный общественный слой и, что важнее всего, спать, удерживаясь на ветках.

28

Перевод Бориса Пастернака (прим. переводчика).

29

Во время его первого визита в Англию в 1930 году Махатму Ганди спросили: «Что вы думаете о западной цивилизации?» Говорят, он ответил: «Думаю, это была бы неплохая идея».

30

Это единицу времени мы придумали в «Науке Плоского мира» как «человеческий» способ измерения больших временных величин. Она составляет пятьдесят лет, что является приблизительной разницей в возрасте между дедами и внуками. Бо́льшая часть наиболее интересных событий в развитии человечества произошла в течение последних 150 дедов. Но помните: объекты в зеркале заднего вида ближе, чем кажутся.

31

Только учтите, что бо́льшая часть этих дедов являлась бактериями. Да, неудачная метафора.

32

Хотя они и не человекообразные обезьяны.

33

Это значительно помогает перехватывать привилегии других видов, например питательные вещества в растительных семенах, клубнях и луковицах.

34

В Плоском мире это происходит постоянно.

35

Впрочем, мы и овцами не брезгуем.

36

Недавно было сделано очень милое открытие, касающееся слонов, и единственное место, куда мы можем вставить эту историю, – эта сноска. (Для этого, собственно, сноски и придуманы.) С 1682 года было известно, что у слонов необычные легкие, лишенные «плевральной полости», – заполненного жидкостью пространства между легкими и грудью, которое есть у большинства млекопитающих. Вместо жидкости слоновьи легкие окружены неплотной соединительной тканью. Сейчас считается, что такой вид легких позволяет слонам плавать, дыша хоботом, как через дыхательную трубку. В 2001 году физиолог Джон Уэст подсчитал, что с обычной плевральной полостью мелкие кровеносные сосуды лопнули бы от давления воды и такое плавание привело бы к смерти. Теперь же мы задумались, неужели эволюция хобота в дыхательную трубку произошла в океане? Наземные позвоночные животные сначала эволюционировали из рыб, выбравшихся на берег. Много позже некоторые млекопитающие вернулись в океаны и превратились в морских млекопитающих – самым наглядным примером таких животных служат киты. Теперь нам кажется, что на каком-то этапе некоторые из этих адаптировавшихся к воде млекопитающих снова вернулись на сушу и превратились в слонов. Отсюда выходит, что на данный момент слон совершил уже два эволюционных путешествия из воды на землю. Пора бы ему уже определиться.

37

См. главу 38 «Науки Плоского мира».

38

Перевод Николая Берденникова и Александра Жикаренцева (прим. переводчика).

39

От редактора русского издания: в оригинале ошибочно указан срок в 700 миллионов лет назад, что никак не может быть правдой!

40

Ведь на содержание крестьян тоже нужны средства.

41

Поклонники Дэвида Бирна поймут, что мы имеем в виду: в пяти галактиках ни одна раса (не считая давно вымерших Прародителей) не развила в себе экстеллект без помощи расы-патрона, у которой он уже был. И не считая людей, потому что даже в научно-фантастической истории нам нужно чувствовать свое превосходство. Все-таки мы же самые настоящие человеческие существа.

42

Не берите на веру «историю» XX века о «коренных жителях, живущих в гармонии с окружающей природой». Она пытается приукрасить действительность, в которой местные перебили всех крупных животных, тем самым сделав выбор между гармонией с природой и смертью.

43

Впрочем, в Книге Бытия сказано, что после того, как Каин убил Авеля, он был изгнан в землю Нод, что на востоке Эдема, где «познал жену свою» и у них родился Енох. Но там ничего не сказано о том, как его жена попала на землю Нод, чтобы он смог ее познать. Она и могла быть одной из неупомянутых слуг, рабынь или наложниц. От чего, в свою очередь, возникает еще больше вопросов к истории Адама и Евы.

44

Поэтому мы были вынуждены придумывать себе различия в религиозных убеждениях, которые позволяли нам оправданно убивать друг друга из-за того, что они так существенно отличаются от нас, самых настоящих человеческих существ, – ведь они даже не знают, что, если рассыпать соль и не проскакать на одной ноге три раза вокруг стола, в дом явится демон. Так что этих ложных людей вполне логично стереть с лица земли.

45

«!» здесь означает щелкающий звук.

46

Еда, которая видит тебя изнутри, – прямо как в старой водевильной шутке.

47

В озерах Малави и Танганьика все еще обитают некоторые виды цихлид; в ближайшем от вашего дома магазине тропической рыбы наверняка имеются их представители.

48

По крайней мере, в некоторых австралийских племенах можно избежать этих пыток, уйдя «странствовать по миру».

49

Здесь и далее фрагменты книги Бытия приводятся в Синодальном переводе (прим. переводчика).

50

Перевод Ирины Кравцовой (прим. переводчика).

51

Перевод Светланы Увбарх (прим. переводчика).

52

Да, мы знаем, что вы в это не поверите, но… Первые достоверные данные приведены Эллиоттом Филиппом в 1973 году в анализе групп крови семей, живших в многоквартирном доме в Ливерпуле в конце 1960-х. Согласно его результатам, 10 % «законных родителей» не могли быть таковыми с биологической точки зрения. Учитывая поправку на случаи, в которых группа крови молочника совпадала с группой крови законного отца, получается, что порядка 13–17 % детей имели «несоответствующих родителей», если можно так выразиться. Сотни рожденных в Мейденхеде, где живут весьма обеспеченные люди, имели такое же соотношение. По американским данным 1980-х годов, этот показатель также составлял порядка 10 %, но он являлся заниженным, так как не учитывал приведенную в предыдущем примере коррекцию. Такова наука: она показывает вещи, которых вы не ожидаете. Но от этого не становится легче. Хотя вам, возможно, покажется наоборот. В любом случае, многие животные, которые ранее считались верными (лебеди, например), также оказались склонны ходить на сторону. Численность популяции распространенного повсеместно зверя, моногамуса, в настоящее время стремительно снижается.

53

До того как у нас появились действительно быстрые компьютеры и мы немного научились строить модели сложных экосистем, компаний или бактериальных колоний, большинство из нас практиковали упрощенные методы поиска частей, которые мы могли понимать и моделировать по отдельности. Затем мы надеялись собрать эти кусочки вместе и понимать их как единое целое. Но у нас почти никогда не получалось.

54

Как верно подметил Г. К. Честертон, действие сказок определенно не происходит в мире, «где может случиться все, что угодно», как считают современные критики жанра фэнтези. Они происходят в мире со своими правилами («не сворачивай с тропинки», «не открывай голубую дверь», «ты должна вернуться до полуночи» и т. д.). В мире, где может случиться все, что угодно, вообще не было бы историй.

55

Известно, что африканские племена не разделяют это мнение: иметь секреты от примитивного бога у них можно. Вот только какой из него после этого бог? Очевидно, с течением времени племена несколько распустились.

56

Почему именно рождение, самый исключительный момент в нашем развитии? Почему не зачатие? Или выход из zona pellucida, оболочки яйцеклетки? Или первое сердцебиение? Или первый сон (увиденный еще в утробе)? Или первое слово? Или первый сексуальный опыт? Некоторые обстоятельства будущего и вправду определены датой рождения (хотя можно стать самым младшим или самым старшим в параллели учеников в школе, и это сыграет свою роль), но мы сейчас не говорим о вещах, придуманных самим человеком.

57

Сила притяжения, с которой на нас действует доктор, находящийся на расстоянии в шесть дюймов, примерно вдвое больше силы, которую оказывает Юпитер при наибольшем сближении с Землей.

58

А в Плоском мире хотя бы видно, насколько бесчестным образом могут вести себя боги.

59

Ланкр был таким отсталым, что на пятьсот человек населения здесь имелся лишь один чиновник, Шон Ягг, который занимался всем – от национальной обороны и сбора налогов до стрижки газонов замка, хотя он имел право привлекать помощников для работы с ними. Ведь газоны требовали заботы.

60

Перевод Николая Берденникова (прим. переводчика).

61

Пока не придумано подходящего слова, которое означало бы «быть альтруистичным». Альтруить?

62

Во времена Фишера это упрощение казалось превосходной находкой – ведь благодаря ему можно было производить расчеты. Но сейчас в силу определенных причин она воспринимается с точностью до наоборот. Расчеты можно производить, но их результатам нельзя доверять.

63

Альтруизм, взаимодействие и любовь, присущие людям, – не единственные примеры эволюционных чрезмерных обязательств… И библиотекарю это хорошо известно. Банан гораздо лучше годится в пищу орангутану, чем это от него требуется. Остальные представители царства фруктов ему и в подметки не годятся. С другими растениями, например помидорами, случается так: их семена проходят по организму животного и рассеиваются вместе с массами удобрений. Расчетливый помидор мог бы еще снизить свой уровень пригодности, если бы принял меры, чтобы его семена обошли конкурентов и проросли (самые сочные помидоры обычно созревали на полях орошения). Но чрезмерно обязанному банану эти мелочи не нужны. Полностью лишившись способности производить семена и доверившись распространяющим их людям, он позаботился о том, чтобы быть настолько подходящим, чтобы ни один конкурент не смел даже посмотреть в его сторону.

64

Иногда этот взгляд применяется до того прямолинейно, что те, кто не относится к Нам, считаются никем. Взгляните на Агатовую империю в «Интересных именах», пародирующую Китайскую империю и многие другие культуры Круглого мира. Быть Ими для жителей империи – это уже достижение.

65

Здесь и далее цитаты из романа «Мелкие боги» приводятся в переводе Николая Берденникова (прим. переводчика).

66

В старинных текстах слово «science» («наука») встречается во многих вариантах: «sciens», «cience», «scians», «science», «sience», «syence», «syens», «syense», «scyense». Ах, да и «science» – как оно пишется сейчас. Поэтому трудности, которые оно вызывало у волшебников, представляются вполне естественными.

67

Он получил свое название в честь соседнего и более крупного острова Китера. «Анти» здесь означает «около», а не «против». Впрочем, метафорически эти два значения довольно близки. Задумайтесь о связи слов «против» и «противоположный».

68

Эти символы имеют следующие значения: D – Солнце, E – Луна, B – Меркурий.

69

В новостях по телевизору нам постоянно рассказывают об ученых, «доказавших» теории. То ли люди, которые готовят сюжеты передач, знают лишь принципы работы медиа и не имеют представления о том, как устроена наука, то ли они знают лишь принципы работы медиа и им все равно, как устроена наука, или же они по старинке используют глагол «проверять» в значении «доказывать». Так же и фраза «исключение доказывает правило» имела смысл, когда была произнесена впервые – «исключение ставит правило под сомнение, «испытывая» его и выявляя непригодность», – но не имеет ни малейшего смысла, когда ее применяют как оправдание для игнорирования неудобных исключений.

70

При этом он проявляет себя настоящим ученым. Особенно если учитывать дороговизну оборудования.

71

При анализе походки лошадей действительно ставят на беговые дорожки. Ближайшей аналогией с экспериментом Фокийца был известный способ записи движения насекомых с использованием цилиндров, покрытых сажей.

72

Таких случаев было много. Особенно нам нравится сэр Джордж Кейли, пионер воздухоплавания начала XIX века. Он разработал безупречный дизайн крыла, изобрел для летательных аппаратов легкое колесо с проволочными спицами (по сути, колесо современного велосипеда) и наверняка совершил бы первый активный полет, если бы к тому времени был изобретен двигатель внутреннего сгорания. Он не был сумасшедшим, но проводил эксперименты с двигателем, работающим на порохе.

73

Здесь мы рискуем уйти в постмодернизм, что крайне нежелательно, когда дело касается Древней Греции и особенно если речь идет о вымышленном ученом. Достаточно сказать, что наука включает в себя также строгую проверку реальности и ее нельзя назвать сугубо социальной деятельностью.

74

В наше время существуют следующие значительные (то есть имеющие серьезные основания с обеих сторон) разногласия: относится ли новая разновидность болезни Крейтцфельдта – Якоба к ГЭКРС (коровьему бешенству)? Снизилось ли число сперматозоидов в сперме человека? Действительно ли Луна образовалась после того, как тело размером с Марс столкнулось с Землей? Закончится ли когда-нибудь расширение вселенной? Как между собой связаны птицы и динозавры? Правда ли, что в квантовой механике имеет место случайность? Существовала ли жизнь на Марсе? Доказывает ли тройная гелиевая реакция исключительность нашей вселенной? Есть ли на свете что-нибудь, не содержащее орехов?

75

Да, иногда утверждается, что оборотни и вампиры были взяты из редких человеческих заболеваний. Но как же быть с ангелами и единорогами?

76

Картезианский, то есть Декартов, чьи «cogito ergo sum» («мыслю, следовательно, существую») и «разум состоит не из материи» до сих пор оказывают влияние на популярную философию.

77

А у Йена есть друг, инженер по имени Лэн Рейнольдс, чей кот, пройдясь по клавиатуре, умудрился напечатать «FOR». Если бы он набрал еще три буквы – «MAT», то отформатировал бы жесткий диск.

78

Перевод Николая Берденникова и Александра Жикаренцева (прим. переводчика).

79

Данное суеверие популярно в Черной стране, в городах вроде Уомборна и Веднсбери. Впрочем, Черной страной этот регион называют не поэтому. Черная она потому, что… она черная. Или как минимум была таковой, когда ее так впервые назвали – из-за въевшейся промышленной пыли и сильного загрязнения. Кое-где она такой и осталась.

80

Перевод Николая Берденникова и Александра Жикаренцева (прим. переводчика).

81

Шрёдингер отмечал, что квантовая механика часто дает нам глупые ответы типа «кот наполовину жив и наполовину мертв». Он хотел подчеркнуть разрыв между описанием реальности с точки зрения квантовой механики и миром, в котором мы живем на самом деле, но большинство физиков этого не поняли и принялись мудрено объяснять, почему коты так себя ведут. И почему для существования вселенной так необходимы разумные наблюдатели. Лишь недавно они поняли, что имел в виду Шрёдингер, и придумали понятие «декогеренция», согласно которому суперпозиции состояния квантов, если они не защищены от взаимодействия с окружающей средой, быстро превращаются в однозначные состояния. А для сохранения вселенной, уж извините, мы вовсе не нужны. См. «Науку Плоского мира», где в одном из эпизодов появляется кот нянюшки Ягг по кличке Грибо.

82

В Плоском мире это проделывают гораздо разумнее. Герои всегда получают свои приключения.

83

Мы используем это слово потому, что оно устоялось в научной фантастике, но ему следовало бы подобрать «альтернативу».

84

Парадокс назван именем физика Энрико Ферми. См. книгу «Эволюция инопланетян» Джека Коэна и Йена Стюарта.

85

Здесь и далее цитаты из пьесы «Сон в летнюю ночь» приводятся в переводе Михаила Лозинского (прим. переводчика).

86

А потом мы приходим в шок, когда знаем, что речь шла о чихуа-хуа.

87

Молитва «Шема», которую ортодоксальные евреи должны произносить не менее трех раз в день, включает в себя следующее: «И будут эти слова, которые Я заповедовал тебе сегодня, в сердце твоем, и повторяй их сыновьям твоим, и произноси их, сидя в доме твоем, находясь в дороге, ложась и вставая…»

88

Разумеется, все это перестанет быть смешным, если вопреки очевидным странностям вдруг окажется истиной. Но мы уже условились, что все религии истинны при заданном значении «истины».

89

Перевод Николая Берденникова и Александра Жикаренцева (прим. переводчика).

90

В Откровении 21:16 сказано, что оно имеет 12 000 стадий в длину, ширину и высоту, то есть представляет собой куб со стороной в 1500 миль. То есть значительно меньше Луны.

91

Перевод Михаила Лозинского (прим. переводчика).

Content

Терри Пратчетт, Йен Стюарт, Джек Коэн
Наука Плоского мира. Книга 2. Глобус

Глава 1 Послание в бутылке

Глава 2 Энный элемент

Глава 3 Путешествие в Б-пространство

Глава 4 Смежные возможности

Глава 5 Точь-в-точь как Анк-Морпорк

Глава 6 Философия шлифовальщика линз

Глава 7 Магия культа карго

Глава 8 Планета обезьян

Глава 9 Королева эльфов

Глава 10 Слепец с фонарем

Глава 11 Пейзаж из моллюсков

Глава 12 Крайние люди

Глава 13 Стазис-кво

Глава 14 Винни-Пух и пророки

Глава 15 Штанина времени

Глава 16 Свобода неволи

Глава 17 Свобода информации

Глава 18 Бит из бытия

Глава 19 Письмо из Ланкра

Глава 20 Мелкие боги

Глава 21 Новый ученый

Глава 22 Новый рассказий

Глава 23 Венец всего живущего

Глава 24 Расширенное настоящее

Глава 25 Венец всего растущего

Глава 26 Ложь для шимпанзе

Глава 27 Нехватка Шекспира

Глава 28 Миры «если»

Глава 29 Весь «Глобус» – театр

Глава 30 Ложь для людей

Глава 31 Женщина на шщене?

Глава 32 Может содержать орехи

Примечания