Эдуард Асадов

Полное собрание стихотворений в одном томе

© Асадов Э. А., наследник, 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

* * *

Стихотворения

Я так хочу стихи свои писать…

Я так хочу стихи свои писать,

Чтоб каждой строчкой двигать жизнь вперед.

Такая песня будет побеждать,

Такую песню примет мой народ!

Пускай трудна порою крутизна,

Но там, где люди солнце обретут,

Быть может, песню и мою споют,

И в чьем-то сердце задрожит струна.

Я так хочу стихи свои писать,

Чтоб, взяв их в новый, незнакомый век,

Читатель мог уверенно сказать:

«Недаром прожил в мире человек!»

И там, у завершенья крутизны,

Сквозь яркий день и сквозь ночную тьму

Вплетая голос в гул моей страны,

Я так скажу потомку своему:

«Ты слышишь этот песенный прибой,

Ты видишь счастьем залитую ширь –

Храни же свято этот светлый мир,

Что добыт был великою ценой!»

Я так хочу стихи свои писать,

Чтоб этот миг приблизить хоть на час.

Они прекрасны, замыслы, у нас!

И наши песни будут побеждать!

1947

Армянская песня

Бодро иду я дорогой своей,

В сердце моем ни тоски, ни тревоги.

Девушка чистая, словно ручей,

Мне пожелала счастливой дороги.

Мы повстречались на самой горе,

Сакля стоит у фруктового сада.

Сладки и сочны плоды в сентябре,

Гнется под гроздью лоза винограда.

Девушка имени мне не сказала,

Взгляд ее синим лучом пробежал.

Счастья и друга в пути пожелала,

Смех ее в сердце моем задрожал.

Снова пошел я дорогой своей,

Нет на душе ни тоски, ни тревоги.

Девушка звонкая, словно ручей,

Мне пожелала счастливой дороги.

Только вдруг что-то случилось в пути:

Руки вдоль тела повисли без силы,

Стало мне жарко и трудно идти,

Путь показался далеким, унылым…

Нежно защелкал в кустах соловей,

Солнце спускалось, в горах пламенея,

Только у девушки голос нежней,

Только у девушки губы краснее.

Что же вы, сильные, крепкие ноги?!

Надо шагать нам дорогой своей:

Девушка быстрая, словно ручей,

Нам пожелала счастливой дороги.

Я постоял и обратно пошел.

Сердце тревога неясная гложет.

Что потерял я и что я нашел?

Кто мне ответить на это поможет?

Я воротник распахнул на груди,

Душный, хмельной надвигается вечер.

Белая сакля стоит впереди,

Кто-то спускается быстро навстречу…

Люди, прислушайтесь к песне моей –

Лучше остаться сидеть на пороге,

Если вам скажет «счастливой дороги»

Девушка нежная, словно ручей!

1946

«Люблю я с откоса весенней порой…»

Люблю я с откоса весенней порой,

Раздевшись, в студеную воду нырнуть,

Обдаст тебя сразу огонь ледяной,

От холода трудно сначала вздохнуть.

Потом ты плывешь, рассекая руками

Воды и зари многоцветное пламя,

Но так проберет леденящий поток,

Что пробкой летишь на прибрежный песок.

Мне холод такой не мешает ничуть,

Он бодрость и радость вливает мне в грудь,

Он утренней песнею в сердце звенит,

Он сил прибавляет, он кровь горячит.

Люблю я ядреный январский мороз

С холодным сверканьем синеющих льдов,

С лыжней, по которой летишь под откос,

Обрывками песен пугая клестов.

Что холод и что мне лихая зима,

Коль можно хрустальную свежесть вдохнуть?

Не кровь в моих жилах, а юность сама,

Рассвет загорелся, скорее же в путь!

Но все же мороз и меня леденит,

Едва лишь свидания час настает,

Глаза твои – лед, и душа твоя – лед,

И каждая фраза, как льдинка, звенит.

Зачем же тогда я про нежность пою?

Затем, чтоб помочь пробудиться весне,

Разбить скорлупу ледяную твою,

Согреться, а нет, так сгореть на огне.

Когда б я не верил всем сердцем в твой пыл,

Чудачка, неужто б тебя я любил?!

Сказал и почувствовал: кажется, лгу.

Пусть лед! Все равно разлюбить не смогу!

1947

В тайге

В светлом инее березы.

Злы в Сибири холода!

Речка скрылась от мороза

Под тяжелый панцирь льда.

Кедры в белых рукавицах

Молчаливо-высоки…

Жадно нюхает лисица

Деревенские дымки.

На сугробах птичий росчерк,

Ель припудрена снежком,

Дятел, греясь, как извозчик,

О крыло стучит крылом.

Завалил берлогу свежий

Снег. Мороз трещит окрест…

Спит в своей дохе медвежьей

Сам «хозяин» здешних мест.

Только бе лк а-непос ед а,

Глаз ореховый кося,

Мчит по веткам, для обеда

Шишку крепкую неся.

Ближний куст ударил громом…

Оборвав свой быстрый бег,

Белка светло-серым комом

Полетела в рыхлый снег.

Эхо в троекратной силе

Гулко ахнуло вокруг.

Кедры, вздрогнув, уронили

Рукавицы с длинных рук.

Человек скользит на лыжах,

Ручейками след бежит.

Средь лисиц пунцово-рыжих

Белка серая лежит.

Сумрак в лес ползет сторожко,

И на веточках осин

Льда стеклянные сережки

Загорелись под рубин.

Вновь от гула встрепенулся

Лес на целую версту,

Только лучше бы вернулся

Или просто промахнулся

Парень в эту красоту!

1947–1973

Белинский

Завидуем внукам и правнукам нашим.

В. Белинский

Мокрыми пальцами дождь барабанит по крыше,

Сумрак из комнаты свет вытесняет в окно,

Ветер озябшие ветки деревьев колышет,

В домике холодно, сыро, пустынно, темно…

Восемь шагов от окошка до ручки дивана,

Блеск лихорадочный из-под опущенных век…

Ходит по комнате, кутаясь в плед беспрестанно,

Нервной походкою бледный худой человек.

Черные души, тупые жестокие люди

Русь обирают, свободу зажали в тиски,

Грабят и молятся, мучают, властвуют, судят,

Пряча наживу под рясы, в ларцы, в кошельки.

Да, он обязан бичующим гневом излиться.

Да, он обязан, он верит в Россию, в народ!

Мысли, надежды… Кто рядом с ним? С кем поделиться?

Маша… жена? Не поймет, ничего не поймет!

Надо работать, а сил остается немного,

Недуг сжимает своею костлявой рукой,

Злая нужда постоянно стоит у порога,

Просит долги и стучит деревянной клюкой.

Стекла заныли – промчалась лихая пролетка…

Вновь подошло… Точно заживо падаешь в гроб:

Кашель мучительный. Жуткая мерзость – чахотка,

Кровь на платке и в холодной испарине лоб…

Только неправда, не сдался он горю и бедам!

Вот он поднялся и, сунув платок свой в карман,

Резким движением вместе со скомканным пледом

Бросил усталость на ситцем обитый диван.

Вот он склонился и что-то торопится, пишет…

Свечка колеблется, ночь застилает окно…

Мокрыми пальцами дождь барабанит по крыше,

В домике холодно, сыро, пустынно, темно.

Нет больше ночи, нет времени, нет расстоянья,

В синих глазах его жаркий огонь отражен,

Вот он сидит, позабывши про боль и страданья,

Правый и гневный «неистовый Виссарион».

Видит он Родину в дальнем, немеркнущем свете, –

Нет, не бесправной, не темной, не рабской – иной.

Видит он Родину ту, что, пройдя сквозь столетье,

Знамя свободы победно взвила над собой!

1948–1976

Летний поход

Ветер поет и звенит над рекой,

Возле обрыва трещит камышами,

Сосны зелеными машут платками,

Небо надулось, как парус тугой.

Мы уплываем все дальше и дальше…

Шлюпки взлетают на зыбкой волне,

Тянется нить журавлей в вышине,

Справа темнеют еловые чащи.

Летний поход: полевые дорожки,

Яркого солнца и песен пора,

Время рыбалок, печеной картошки,

Время ночевок в лесу у костра.

Крепче на весла, друзья, налегайте,

Спят еще села в предутренний час,

Хочется крикнуть: «Проснитесь, вставайте!

Солнце над рощами брызнет сейчас!»

Сильные руки, упругие взмахи,

Волны кругами бегут к берегам.

Вон и рассвет в кумачовой рубахе,

Встав, по росистым шагает лугам.

Выйдем на берег, товарищ, и встанем

Возле обрыва над самой водой.

Встретим горячий поток золотой,

Руки друг другу в пожатье протянем.

Взглядом ты смело округу обшаришь:

Видишь, как речка под солнцем блестит?

Слышишь, как весело ветер звенит?

Вот она, молодость наша, товарищ!

Нам по земле еще много шагать,

Нам еще много учиться упорно,

Нам еще много рассветов встречать,

Много пропеть еще песен задорных.

Нам еще много работать с тобою,

Долгую жизнь надо славно прожить.

Если дружить – так уж верно дружить!

Если любить – так любить всей душою!

Что ж, нам, пожалуй, пора и назад.

Травы и листья росою сверкают.

Едем, товарищ, уж день наступает!

Вон и ребята из лодок кричат…

1949

Трудная роль

В плетеной корзине живые цветы.

Метель за морозным окном.

Я нынче в гостях у актерской четы

Сижу за накрытым столом.

Хозяин радушен: он поднял бокал

И весело смотрит на нас.

Он горд, ведь сегодня он в тысячный раз

В любимом спектакле сыграл.

Ему шестьдесят. Он слегка грузноват,

И сердце шалит иногда,

Но, черт побери, шестьдесят не закат!

И что для артиста года?

Нет, сердце ему не плохое дано:

Когда он на сцену вступает,

Лишь вспыхнет от счастья иль гнева оно

Пять сотен сердец замирает!

А радость не радость: она не полна,

Коль дома лишь гости вокруг,

Но рядом сидит молодая жена –

Его ученица и друг.

О, как же все жесты ее нежны.

Ее красота как приказ!

Он отдал бы все за улыбку жены,

За серые омуты глаз.

Все отдал бы, кладом кичась своим, –

Прекрасное кто же не любит!

Хоть возрастом, может, как дым, седым,

Брюзжаньем и чадом, всегда хмельным,

Он вечно в ней что-то губит…

Сегодня хозяин в ударе: он встал,

Дождался, чтоб стих говорок,

И, жестом свободным пригубив бокал,

Стал звучно читать монолог.

Минута… И вот он – разгневанный мавр!

Платок в его черной ладони.

Гремит его голос то гулом литавр,

То в тяжких рыданиях тонет…

В неистовом взгляде страдальца – гроза!

Такого и камни не вынесут стона!

Я вижу, как вниз опуская глаза,

Бледнеет красивая Дездемона.

Но, слыша супруга ревнивые речи,

Зачем без вины побледнела жена?

Зачем? Ведь в трагедии не было встречи!

Зачем? Это знаем лишь я да она.

Я тоже участник! Я, кажется, нужен,

Хоть роли мне старый Шекспир не отвел.

Я был приглашен и усажен за стол,

Но «роль» у меня – не придумаешь хуже!

Ты хочешь игры? Я играю. Изволь!

И славно играю, не выдал ведь злости.

Но как тяжела мне нелепая роль

Приятеля в доме и честного гостя!

1949

Жар-птица

– Любовь? Ее нет между нами, –

Мне строго сказала она. –

Хотите, мы будем друзьями,

Мне верная дружба нужна.

Что спорить, она откровенна,

Но только я хмуро молчу.

Ведь я же солгу непременно,

Когда ей скажу, что хочу.

Что ж, дружба – хорошее дело!

В ней силы не раз почерпнешь,

Но дружба имеет пределы,

А мне они – по сердцу нож!

Как жил я, что в сердце вплеталось,

Я все бы ей мог рассказать,

Когда бы она попыталась,

Когда б захотела понять.

Идя сквозь невзгоды и вьюги,

Не встретил я преданных глаз.

Случайные лгали подруги,

Я сам ошибался не раз.

Но думал я: вспыхнут зарницы.

Я знал: надо верить и ждать.

Не может так быть, чтоб жар-птицы

Я в мире не смог отыскать!

Когда же порой мне казалось,

Что к цели приблизился я,

Жар-птица, увы, превращалась

В простого, как хвощ, воробья.

Вспорхнув, воробьи улетали,

И снова я верил и ждал.

И все-таки вспыхнули дали!

И все-таки мир засиял!

И вот наконец золотые

Я россыпи в сердце открыл.

Наверное, в жизни впервые

Я так горячо полюбил!

Моя долгожданная, здравствуй!

Ты чувств не найдешь горячей.

Иди и в душе моей царствуй!

Я весь тут – бери и владей!

Жар-птица сверкнула глазами,

И строго сказала она:

– Любовь? Ее нет между нами.

Хотите, мы будем друзьями,

Мне верная дружба нужна.

Что спорить, она откровенна,

Но только я хмуро молчу.

Ведь я же солгу непременно,

Когда ей скажу, что хочу.

1950

Ревность

Сдвинув брови, твердыми шагами

Ходит парень возле перекрестка.

В этот вечер под его ногами

Снег хрустит решительно и жестко.

Час назад в просторном зале клуба

Пестрый вихрь кружился, бушевал,

Пело сердце, рокотали трубы –

Был в разгаре молодежный бал.

Час назад он думал, что развеет

Подозрений горьковатый дым,

Час назад он верил, что владеет

Все еще сокровищем своим.

Но когда любимую увидел

С тем же длинным парнем в тюбетейке,

В сердце злые шевельнулись змейки,

Он смотрел, молчал и ненавидел.

На площадке лестницы пустой

Видел он, как обнял тот подругу.

Вот они придвинулись друг к другу,

Вот поцеловались раз, другой…

Нет, им даром это не пройдет!

Он отвергнут, только он не сдался.

Он им все итоги подведет,

Зря он, что ли, боксом занимался!

Потому суровыми шагами

Ходит парень возле перекрестка.

И недаром под его ногами

Снег хрустит так твердо и так жестко.

Только для чего готовить мщенье

И катать на скулах желваки?

Если сердце терпит поражение,

Разве тут помогут кулаки?!

1950

Весна в лесу

Дятлы морзянку стучат по стволам:

«Слушайте, слушайте! Новость встречайте!

С юга весна приближается к нам!

Кто еще дремлет? Вставайте, вставайте!»

Ветер тропинкой лесной пробежал,

Почки дыханьем своим пробуждая,

Снежные комья с деревьев сметая,

К озеру вышел и тут заплясал.

Лед затрещал, закачался упрямо,

Скрежет и треск прозвучал в тишине.

Ветер на озере, точно в окне,

С грохотом выставил зимнюю раму.

Солнце! Сегодня как будто их два.

Сила такая и яркость такая!

Скоро, проталины все заполняя,

Щеткой зеленой полезет трава.

Вот прилетели лесные питомцы,

Свист и возню на деревьях подняв.

Старые пни, шапки белые сняв,

Желтые лысины греют на солнце.

Сонный барсук из норы вылезает.

Солнце так солнце, мы рады – изволь!

Шубу тряхнул: не побила ли моль?

Кучки грибов просушить вынимает.

Близится время любви и разлук.

Все подгоняется: перья и волос.

Зяблик, лирически глядя вокруг,

Мягко откашлявшись, пробует голос.

Пеной черемух леса зацвели,

Пахнет настоем смолы и цветений,

А надо всем журавли, журавли…

Синее небо и ветер весенний!

1950

После дождя

Дождь весь день хлестал, бесился

Над опушкой, над полями.

К ночи вдруг устал, смирился,

Мирно зазвенел ручьями.

Ветерок промчал по сучьям,

Месяц встал над перелеском,

Рукавом широким туча

Звезды вытерла до блеска.

Тень легла от вербы гибкой,

Над водой камыш согнулся,

Через речку светлый, зыбкий

Лунный мостик протянулся…

Я не сплю, мне душно, жарко.

Может, ветер слишком ласков?

Может, звезды слишком ярки?

Может, мир в особых красках?

Я иду по мокрым травам,

Запах клеверный вдыхая,

Слева – месяц, речка – справа,

Впереди – поля без края.

Кто увидит – отшатнется:

Человек ума лишился,

Человек поет, смеется,

Человек с дороги сбился.

Ну и пусть себе гадает,

Отчего я в поле вышел.

Знаю я, а он не знает,

Я слыхал, а он не слышал,

Как совсем еще недавно

В блеске звезд она стояла.

– Мой единственный, мой славный.

Я люблю тебя!.. – сказала.

1950

Лыжник

Лыжи звенят на упругом снегу,

Птицы, поднявшись, над просекой вьются,

Елки, дубы позади остаются…

Ветер… Я следом за ветром бегу!

Галка вспорхнет или заяц проскачет,

Крикну я вслед им – и дальше, вперед!

Дремлют в снегу подмосковные дачи,

В небе озябшее солнце встает.

Вниз, под уклон, только ветер в ушах!

Холод и страх овладеть не сумеют

Тем, кто горячее сердце имеет,

Крепкие нервы и силу в руках.

Завтра учеба: конспекты, зачеты,

Все подготовить в положенный срок.

В будни поможет упорней работать

Славный морозный воскресный денек!

Поле, за полем заснеженный лес…

Сколько тут солнца, простора и ветра!

Гриву раскинув на полкилометра,

Мимо со свистом промчался экспресс.

Тени вокруг все длинней, все темнее,

Вечер на сучьях развесил закат.

Птицы смолкают. Пора и назад!

Снег вдоль оврага слегка голубеет.

Я не устал, я не мерзну в пути.

Ветер, я мог бы с тобой потягаться!

Мог бы еще хоть до полюса мчаться,

Только мне завтра вставать к девяти.

1951

Любовь

Известно всем: любовь не шутка,

Любовь – весенний стук сердец,

А жить, как ты, одним рассудком

Нелепо, глупо наконец!

Иначе для чего мечты?

Зачем тропинки под луною?

К чему лоточницы весною

Влюбленным продают цветы?!

Когда бы не было любви,

То и в садах бродить не надо.

Пожалуй, даже соловьи

Ушли бы с горя на эстраду.

Зачем прогулки, тишина,

Коль не горит огонь во взгляде?

А бесполезная луна

Ржавела б на небесном складе.

Представь: никто не смог влюбиться

И люди стали крепче спать,

Плотнее кушать, реже бриться,

Стихи забросили читать…

Но нет, недаром есть луна

И звучный перебор гитары,

Не зря приходит к нам весна

И по садам гуляют пары.

Бросай сомнения свои!

Люби и верь. Чего же проще?

Не зря ночные соловьи

До хрипоты поют по рощам!

1951

Прогулка

Мы шли по росистой тропинке вдвоем

Под сосен приветственный шорох.

А дачный поселок – за домиком дом –

Сползал позади за пригорок.

До почты проселком четыре версты,

Там ждут меня письма, газеты.

– Отправимся вместе, – сказала мне ты

И тоже проснулась с рассветом.

Распластанный коршун кружил в вышине,

Тропинка меж сосен петляла

И, в речку сорвавшись, на той стороне

Вползала в кусты краснотала.

Смеялась ты, грустные мысли гоня.

Умолкнув, тревожно смотрела.

И, каюсь, я знал, что ты любишь меня,

Ты чувства скрывать не умела.

Цветущий шиповник заполнил овраг,

Туман по-над лугом стелился.

Любой убежденный ворчун-холостяк

В такое бы утро влюбился!

Я ж молод, и ты от меня в двух шагах –

Сердечна, проста и красива.

Ресницы такие, что тень на щеках.

Коса с золотистым отливом.

Трава клокотала в пьянящем соку,

Шумела, качаясь, пшеница.

«Любите!» – нам ветер шепнул на бегу.

«Любите!» – кричали синицы.

Да плохо ли вдруг, улыбнувшись, любя,

За плечи обнять дорогую.

И я полюбил бы, конечно, тебя,

Когда не любил бы другую.

Для чувств не годны никакие весы,

К другой мое сердце стремится.

Хоть нет у нее золотистой косы

И явно короче ресницы.

Да что объяснять! И, прогулку кляня,

Я пел, я шутил всю дорогу.

И было смешно тебе слушать меня

И больно, пожалуй, немного.

Тут все бесполезно: прогулка, весна,

Кусты и овражки с ручьями.

Прости, я другую любил, и она,

Незримая, шла между нами.

1954

Снежный вечер

Снег кружится пушистой каруселью,

За окнами проулка не видать.

Звонок в прихожей дрогнул резкой трелью,

И мать пошла, вздыхая, открывать.

Наверно, дочь пришла из института,

Сегодня зимней сессии конец.

Ведь знает, что волнуется отец

И мать считает каждую минуту.

А не спешит… Да где уж там спешить!

Завелся друг… Он всюду рядом с нею.

– Мне, мама, Петя должен позвонить.

Ты знаешь, папа, Петя был на Шпрее.

У Пети превосходный реферат,

Он лучший оформитель стенгазеты. –

Дверь хлопнула. Ну вот они, стоят,

Сияют, как две новые монеты.

– Взгляни, отец, уж за окошком ночь,

А им денек коротким показался. –

Парнишка вдруг смущенно затоптался,

И, вспыхнув, густо покраснела дочь.

Летел от щеток веер снежной пыли,

Но что случилось: радость иль беда?

Дочь вдруг сказала: – Папа, мы решили. –

А паренек добавил: – Навсегда!

Но кто бы смог все угадать заране?

Родители застыли у стола.

Мать сливки на клеенку пролила,

А папа стал мешать в пустом стакане.

Они взглянули молча друг на дружку,

И каждый был немало удивлен.

Дремал лишь кот, свой скучный, длинный сон

Мотая на скрипучую катушку.

А у двоих сегодня – кровь ключом.

Кто сможет, кто заставит их расстаться?

И глупо ждать цветения акаций,

У них весна. И снег тут ни при чем!

Встал старый врач, пуская кольца дыма,

Взглянул на дочь пытливо сквозь очки.

Потом сказал: – Болезнь неизлечима. –

И улыбнулся: – Право, дурачки!

Стоят и ждут родительских укоров,

А оба и смешны и хороши.

И толку нет от скучных разговоров.

– Ну что же, мать, поздравим от души?!

Мать край косынки поднесла к глазам,

А парень молвил тихо, но упрямо:

– Мы все навек решили пополам. –

И в первый раз добавил: – Верьте, мама!

Метель швыряла колкий снег в лицо,

Под арками дворов стонала гулко,

А двое снова вышли на крыльцо

И вновь пошли бродить по переулкам.

Счастливые – им дома не сидится.

Влюбленные – их тьмой не запугать.

Идти им и дорог не разбирать,

Им говорить и не наговориться!

1955

«Рыжик»

У низенькой калитки

Судьба столкнула их.

Блестели солнца слитки

На травах молодых.

Два паренька молчали.

Ведь цель у них одна,

Одни у них печали:

Вот здесь живет она.

Та, что смеется звонко,

О ком их сердце мрет,

Глазастая девчонка –

Колхозный счетовод.

Двоим хоть поругаться,

И, право, как им быть:

Кому из них остаться,

Кому из них входить?

Один не даст подругу

Отбить. Высок, плечист.

Краса на всю округу –

Шофер и футболист.

Другой пониже ростом,

Но ладно, крепко сбит.

Себя он держит просто,

Да бойко говорит.

Дежурный с полустанка,

Фуражка – алый цвет.

Проснувшись спозаранку,

Он даже взял букет.

Большой букет сирени.

А может, зря и брал?

Но, потеряв терпенье,

Высокий вдруг сказал:

– Довольно зря топтаться,

Ждать больше нету сил!

Идем, пора дознаться,

Пусть скажет, кто ей мил.

Все выясним без злобы,

Без драки и без ссор. –

Так порешили оба

И двинулись во двор.

Горел закат над лугом…

Без тропок, целиной

«Краса на всю округу»

Уныло брел домой.

На сердце было тяжко:

Другой остался с ней.

В своей большой фуражке

Гриб рыжик. Ей-же-ей!

А покорил подругу.

Но почему и как?

«Краса на всю округу»

С досадой сжал кулак.

Он шел по первоцветам,

Сердился и не знал,

Что «рыжик» был поэтом,

Он ей стихи читал.

1956

Женщина сказала мне однажды…

Женщина сказала мне однажды:

– Я тебя люблю за то, что ты

Не такой, как многие, не каждый,

А духовной полон красоты.

Ты прошел суровый путь солдата,

Не растратив вешнего огня.

Все, что для тебя сегодня свято,

То отныне свято для меня.

В думах, в сердце только ты один.

Не могу любить наполовину.

Мир велик, но в нем один мужчина,

Больше нету на земле мужчин.

Мне с тобою не страшны тревоги,

Дай мне руку! Я не подведу.

Сквозь невзгоды, по любой дороге

Хоть до звезд, счастливая, дойду!

…Годы гасли, снова загорались

Вешними зарницами в реке.

И слова хорошие остались

Легкой рябью где-то вдалеке.

И теперь я должен был узнать,

Что весь мир – курорты с магазинами

И что свет наш заселен мужчинами

Гуще, чем я мог предполагать.

А потом та женщина, в погоне

За улыбкой нового тепла,

Выдернула руку из ладони

И до звезд со мною не дошла…

Жизнь опять трудна, как у солдата.

Годы, вьюги, версты впереди…

Только верю все же, что когда-то

Встретится мне женщина в пути.

Из таких, что верности не губит,

Ни рубля не ищет, ни венца,

Кто, коли полюбит, то полюбит,

Только раз и только до конца.

Будет звездным глаз ее сияние,

И, невзгоды прошлого гоня,

В синий вечер нашего свидания

Мне она расскажет про меня.

– Как же ты всю жизнь мою измерила?

Ворожила? –

Улыбнется: – Нет,

Просто полюбила и поверила,

А для сердца – сердце не секрет!

И пойду я, тихий и торжественный,

Сквозь застывший тополиный строй.

Словно праздник, радостью расцвеченный,

Не постылый вновь и не чужой.

И, развеяв боль, как горький пепел,

Так скажу я той, что разлюбила:

– Нынче в мире женщину я встретил,

Что меня для счастья воскресила!

1958

Она была так хороша собой

Она была так хороша собой,

Что все мужчины с жаром каждый раз

Любой каприз, любой ее приказ

Бросались выполнять наперебой.

А время шло… Тускнел пожар волос.

Она ж не чтила никаких резонов.

И как-то раз, капризно сморщив нос,

Она сказала: – Я хочу пионов!

И вдруг удар: никто не встрепенулся,

На божество никто не поднял глаз.

И только муж пробормотал: – Сейчас. –

Пробормотал, а сам не шелохнулся…

Тогда ей было впору зарыдать.

Она была жалка в своих страданьях.

Как важно в жизни, помня о желаньях,

Возможностей своих не забывать!

1958

Ручей

Ручеек протекал меж упругих корней,

Над водою березы качали ветвями.

Много славных девчат и веселых парней

Из поселка ходило сюда вечерами.

Приходили, чтоб шорох берез услыхать,

Чтоб сказать… Чтобы в самом заветном открыться.

В роще можно вдвоем до рассвета гулять,

А устав, у ручья посидеть и напиться.

Далеко, над лугами звенела гармонь,

Локон девичий в быстрой воде отражался.

Под тугую струю подставлялась ладонь,

А ручей все бежал по камням и смеялся…

Люди, месяц, деревья – тут все заодно.

У ручья все влюбленные пары встречались.

Даже те, что женатыми были давно,

Здесь как будто бы снова друг в друга влюблялись.

Я любил. Но мечте черноглазой моей

Я, робея, сказать о любви не решался.

Я, встречаясь, молчал. Я краснел до ушей.

Но однажды, вдруг сам испугавшись, признался.

Я сказал, что не знаю ни ночи, ни дня,

Что брожу постоянно за нею по следу

И что, если она не полюбит меня,

Я умру или к тетке в Воронеж уеду.

– Взять плацкарт не забудь, – улыбнулась она.

И ушла по тропинке, а сумрак сгущался.

Я смотрел, как тоскливо вставала луна,

А ручей все бежал по камням и смеялся…

Но однажды я вновь на свиданье пришел,

Я сказал ей: – Довольно шутить надо мною!

Не затем я без сна эти ночи провел,

Чтобы, сдавшись, опять примириться с судьбою.

Не хочу больше в сердце носить мою грусть,

Все ребята, наверно, смеются над нами. –

Я нашел ее губы… Рассердится? Пусть!

Но она обвила мою шею руками…

Звезды вспыхнули ярко тогда надо мной,

Я с любимой в ту ночь до рассвета прощался.

Удивленно березы шумели листвой,

А ручей все бежал по камням и смеялся…

1960

Сердце

Милую полюбя,

Я не играл с ней в прятки:

И сердце свое, и себя –

Все отдал ей без остатка.

Но хоть смущена была,

Недолго она колебалась:

Сердце мое взяла,

А от меня отказалась.

Видимо, лестно ей

Было, гордясь красою,

Сердце мое, как трофей,

Всюду носить с собою.

Пусть тешится! Ей невдомек,

Что тем себя и погубит.

Слишком опасен ток

В сердце, которое любит.

В холод груди ее

Тайный огонь пройдет,

Сразит ее сердце мое,

Всю, не щадя, сожжет.

Кружите, ветры, смеясь!

Твердите, что я чудак!

Но верю я – грянет час.

Но знаю я – будет так:

С глазами, полными слез,

Милую, всю в огне,

Сердце мое, как пес,

Назад приведет ко мне!

1960

Стихи о гордой красоте

Как нежданного счастья вестник,

Ты стоишь на пороге мая,

Будто сотканная из песни,

И загадочная, и простая.

Я избалован счастьем мало.

Вот стою и боюсь шевелиться:

Вдруг мне все это только снится,

Дунет ветер… и ты – пропала?!

Ветер дунул, промчал над садом,

Только образ твой не пропал.

Ты шагнула, ты стала рядом

И чуть слышно спросила: «Ждал?»

Ждал? Тебе ли в том сомневаться!

Только ждал я не вечер, нет.

Ждал я десять, а может статься,

Все пятнадцать иль двадцать лет.

Потому и стою, бледнея,

И взволнованный и немой.

Парк нас манит густой аллеей,

Звезды кружат над головой…

Можно скрыться, уйти от света

К соснам, к морю, в хмельную дрожь.

Только ты не пойдешь на это,

И я рад, что ты не пойдешь.

Да и мне ни к чему такое,

Хоть святым и не рвусь прослыть.

Просто, встретив хоть раз большое,

Сам не станешь его дробить.

Чуть доносится шум прибоя,

Млечный Путь, как прозрачный дым…

Мы стоим на дороге двое,

Улыбаемся и молчим…

Пусть о грустном мы не сказали,

Но для нас и так не секрет,

Что для счастья мы опоздали,

Может статься, на много лет.

Можно все разгромить напасти.

Ради счастья – преграды в прах!

Только будет ли счастье – счастьем,

Коль на детских взойдет слезах?

Пусть иные сердца ракетой

Мчатся к цели сквозь боль и ложь.

Только ты не пойдешь на это,

И я горд, что ты не пойдешь!

Слышу ясно в душе сегодня

Звон победных фанфарных труб,

Хоть ни разу тебя не обнял

И твоих не коснулся губ.

Пусть пошутят друзья порою.

Пусть завидуют. В добрый час!

Я от них торжества не скрою,

Раз уж встретилось мне такое,

Что встречается только раз!

Ты не знаешь, какая сила

В этой гордой красе твоей!

Ты пришла, зажгла, окрылила,

Снова веру в меня вселила,

Чище сделала и светлей.

Ведь бывает, дорогой длинной,

Утомленный, забыв про сон,

Сквозь осоку и шум осинный

Ты идешь под комарный звон.

Но однажды ветви раздвинешь –

И, в ободранных сапогах,

На краю поляны застынешь

В солнце, в щебете и цветах.

Пусть цветов ты не станешь рвать,

А, до самых глубин взволнованный,

Потрясенный и зачарованный,

Долго так вот будешь стоять.

И потянет к лугам, к широтам,

Прямо к солнцу… И ты шагнешь!

Но теперь не пойдешь болотом,

Ни за что уже не пойдешь!

1960

Доверчивый супруг

Лет с десяток замужем пробыв,

Стали вы скучны и деловиты

И все чаще, ласку отстранив,

Цедите, зевая нарочито:

– Поцелуи? Ты прости, мой свет,

Если я иронии не скрою.

Только глупо в тридцать с лишним лет

Нам влюбленным подражать порою.

Может быть, я сердцем постарела,

Только я прохладна на любовь.

В тридцать уж не те душа и тело

И не та течет, пожалуй, кровь.

А супруг? Бывают же на свете

Чудаки, наивные, как дети!

Выслушав жену, не оскорбился,

А вздохнул, поверил и смирился.

А ему хоть раз бы приглядеться,

Как для большей нежности лица

Ультра косметические средства

Пробуются в доме без конца.

А ему бы взять да разобраться,

Так ли в доме все благополучно,

Если вы с ним, прежде неразлучны,

Очень полюбили расставаться?

А ему бы взять да усомниться,

Надо ль вечно гладить по головке?

А ему хоть раз бы возвратиться

Раньше срока из командировки!

И проверить: так ли уж прохладно

Без него у милой сердце бьется?..

И увидеть… Впрочем, хватит, ладно!

Он и сам, быть может, разберется!

1960

Песня-тост

Парень живет на шестом этаже.

Парень с работы вернулся уже,

Курит и книгу листает.

А на четвертом – девчонка живет,

Моет окошко и песни поет,

Все понежней выбирает.

Но парень один – это парень, и все.

Девчонка одна – девчонка, и все.

Обычные, неокрыленные.

А стоит им встретиться – счастье в глазах,

А вместе они – это радость и страх,

А вместе они – влюбленные!

«Влюбленный» не слово – фанфарный сигнал,

Весеннего счастья воззвание!

Поднимем же в праздник свой первый бокал

За это красивое звание!

Месяцы пестрой цепочкой бегут,

Птицы поют, и метели метут,

А встречи все так же сердечны.

Но, как ни высок душевный накал,

Какие слова бы он ей ни шептал,

Влюбленный – ведь это не вечно!

Влюбленный – это влюбленный, и все.

Подруга его – подруга, и все.

Немало влюбленных в округе.

Когда же влюбленные рядом всегда,

Когда пополам и успех, и беда,

То это уже супруги!

«Супруги» – тут все: и влюбленности пыл,

И зрелость, и радость познания.

Мой тост – за супругов! За тех, кто вступил

Навек в это славное звание!

Время идет. И супруги, любя,

Тихо живут в основном для себя.

Но вроде не те уже взоры.

Ведь жить для себя – это годы терять,

Жить для себя – пустоцветами стать,

Все чаще вступая в раздоры.

Муж – это муж, и не больше того.

Жена есть жена, и не больше того.

Не больше того и не краше.

Но вдруг с появленьем смешного птенца

Они превращаются в мать и отца,

В добрых родителей наших!

И тост наш – за свет и тепло их сердец,

С улыбкой и словом признания.

За звание «мать»! И за званье «отец»!

Два самые высшие звания!

1960

Хорошие люди

Генерал-лейтенанту Ивану Семеновичу Стрельбицкому

Ветер, надув упругие губы,

Гудит на заре в зеленые трубы.

Он знает, что в городе и в селе

Хорошие люди живут на земле.

Идут по планете хорошие люди.

И может быть, тем уж они хороши,

Что в труд свой, как в песню, им хочется всюду

Вложить хоть частицу своей души.

На свете есть счастье – люби, открывай.

Но слышишь порой: «Разрешите заметить,

Ведь хочется в жизни хорошего встретить,

А где он, хороший! Поди угадай!»

Как узнавать их? Рецептов не знаю.

Но вспомните сами: капель, гололед…

Кружили вокруг фонарей хоровод

Снежинки. А вы торопились к трамваю.

И вдруг, поскользнувшись у поворота,

Вы больно упали, задев водосток.

Спешили прохожие мимо… Но кто-то

Бросился к вам и подняться помог.

Быстро вам что-то сказал, утешая,

К свету подвел и пальто отряхнул,

Подал вам сумку, довел до трамвая

И на прощанье рукою махнул.

Случай пустячный, конечно, и позже

В памяти вашей растаял, как снег,

Обычный прохожий… А что, если, может,

Вот это хороший и был человек?!

А помните – было однажды собранье.

То, где работника одного

Суровый докладчик подверг растерзанью,

Тысячу бед свалив на него.

И плохо б пришлось горемыке тому,

Не выступи вдруг сослуживец один –

Ни другом, ни сватом он не был ему,

Просто обычнейший гражданин.

Но встал и сказал он: – Неладно, друзья!

Пусть многие в чем-то сейчас правы,

Но не рубить же ему головы.

Ведь он не чужой нам. И так нельзя!

Его поддержали с разных сторон.

Людей будто новый ветер коснулся.

И вот уже был человек спасен,

Подвергнут критике, но спасен

И даже робко вдруг улыбнулся.

Такой «рядовой» эпизод подчас

В памяти тает, как вешний снег.

Но разве тогда не прошел возле вас

Тот самый – хорошей души человек?!

А помните… Впрочем, не лишку ли будет?!

И сами вы, если услышите вдруг:

Мол, где они, эти хорошие люди? –

Ответьте уверенно:

Здесь они, друг!

За ними не надо по свету бродить,

Их можно увидеть, их можно открыть

В чужих или в тех, что знакомы нам с детства,

Когда вдруг попристальней к ним приглядеться,

Когда вдруг самим повнимательней быть.

Живут на планете хорошие люди,

Красивые в скромности строгой своей.

Привет вам сердечный, хорошие люди!

Большого вам счастья, хорошие люди!

Я верю: в грядущем Земля наша будет

Планетою только хороших людей.

1961

Разрыв

Битвы словесной стихла гроза.

Полные гнева, супруг и супруга

Молча стояли друг против друга,

Сузив от ненависти глаза.

Все корабли за собою сожгли,

Вспомнили все, что было плохого.

Каждый поступок и каждое слово –

Все, не щадя, на свет извлекли.

Годы их дружбы, сердец их биенье –

Все перечеркнуто без сожаленья.

Часто на свете так получается:

В ссоре хорошее забывается.

Тихо. Обоим уже не до споров.

Каждый умолк, губу закусив.

Нынче не просто домашняя ссора,

Нынче конец отношений. Разрыв.

Все, что решить надлежало, решили.

Все, что раздела ждало, разделили.

Только в одном не смогли согласиться,

Это одно не могло разделиться.

Там, за стеною, в ребячьем углу,

Сын их трудился, сопя, на полу.

Кубик на кубик. Готово! Конец!

Пестрый, как сказка, вырос дворец.

– Милый! – подавленными голосами

Молвили оба. – Мы вот что хотим… –

Сын повернулся к папе и маме

И улыбнулся приветливо им.

– Мы расстаемся… совсем… окончательно…

Так нужно, так лучше… И надо решить.

Ты не пугайся. Слушай внимательно:

С мамой иль с папой будешь ты жить?

Смотрит мальчишка на них встревоженно.

Оба взволнованы… Шутят иль нет?

Палец в рот положил настороженно.

– И с мамой, и с папой, – сказал он в ответ.

– Нет, ты не понял! – И сложный вопрос

Каждый ему втолковать спешит.

Но сын уже морщит облупленный нос

И подозрительно губы кривит…

Упрямо сердце мальчишечье билось,

Взрослых не в силах понять до конца.

Не выбирало и не делилось.

Никак не делилось на мать и отца!

Мальчишка! Как ни внушали ему,

Он мокрые щеки лишь тер кулаками,

Никак не умея понять: почему

Так лучше ему, папе и маме?

В любви излишен всегда совет.

Трудно в чужих делах разбираться.

Пусть каждый решает, любить или нет,

И где сходиться, и где расставаться.

И все же порой в сумятице дел,

В ссоре иль в острой сердечной драме

Прошу только вспомнить, увидеть глазами

Мальчишку, что драмы понять не сумел

И только щеки тер кулаками.

1961

Попутчица

– Мой муж бухгалтер, скромный, тихий малый,

Заботлив, добр, и мне неплохо с ним.

Но все-таки когда-то я мечтала,

Что мой избранник будет не таким.

Он виделся мне рослым и плечистым,

Уверенно идущим по земле.

Поэтом, музыкантом иль артистом,

С печатью вдохновенья на челе.

Нет, вы не улыбайтесь! Я серьезно.

Мне чудился громадный, светлый зал

И шум оваций, яростно и грозно

К его ногам катящийся, как вал.

Или вот так: скворцы, веранда, лето.

Я поливаю клумбу с резедой,

А он творит. И сквозь окно порой

Нет-нет и спросит у меня совета.

Вагон дремал под ровный стук колес…

Соседка, чиркнув спичкой, закурила.

Но пламени почти не видно было

При пламенной косметике волос.

Одета ярко и не слишком скромно,

Хорошенькое круглое лицо,

В ушах подвески, на руке кольцо,

Вишневый рот и взгляд капризно-томный.

Плывет закат вдоль скошенного луга,

Чай проводник разносит не спеша,

А дама все описывает друга,

Которого ждала ее душа.

Чего здесь только нет: талант, и верность,

И гордый профиль, и пушистый ус,

И мужество, и преданность, и нежность,

И тонкий ум, и благородный вкус…

Я промолчал. Слова нужны едва ли?!

И все ж хотелось молвить ей сейчас:

«Имей он все, о чем вы тут сказали,

Он, может быть, и выбрал бы не вас».

1961

Телефонный звонок

Резкий звон ворвался в полутьму,

И она шагнула к телефону,

К частому, настойчивому звону.

Знала, кто звонит и почему.

На мгновенье стала у стола,

Быстро и взволнованно вздохнула,

Но руки вперед не протянула,

И ладонь на трубку не легла.

А чего бы проще: взять и снять

И, не мучась и не тратя силы,

Вновь знакомый голос услыхать

И опять оставить все, как было.

Только разве тайна, что тогда

Возвратятся все ее сомненья.

Снова и обман, и униженья –

Все, с чем не смириться никогда!

Звон кружил, дрожал, не умолкая,

А она стояла у окна,

Всей душою, может, понимая,

Что менять решенья не должна.

Все упрямей телефон звонил,

Но в ответ – ни звука, ни движенья.

Вечер этот необычным был,

Этот вечер – смотр душевных сил,

Аттестат на самоуваженье.

Взвыл и смолк бессильно телефон.

Стало тихо. Где-то пели стройно…

Дверь раскрыла, вышла на балкон.

В первый раз дышалось ей спокойно.

1961

Апрель

Москва. Апрель. Воскресный день.

Край облака рассветно-розов…

Природе, видно, вновь не лень

Конфузить Институт прогнозов.

Грозы и ветра нет в помине,

По скверам прыгают грачи,

Ошибся институт… Но ныне

Ему прощают москвичи.

И мы прощаем: я и Вера.

В пожатье рук – горячий ток…

И нас несет людской поток

Вдоль набережной, мимо сквера.

Весна зеленой веткой машет,

Ручьем бежит, поет скворцом…

Нам весело – ведь мы вдвоем!

Все ближе, ближе губы наши.

Минута – и они сольются

Днем на глазах у всей Москвы…

Стоп! Не теряйте головы –

Ведь люди рядом засмеются.

Вдруг, яркой мыслью озаренный,

Увидев впереди вокзал,

Я улыбнулся и сказал:

– Хитер на выдумку влюбленный!

Вдоль шумно-пестрого перрона

Стоит экспресс «Москва – Чита».

Смех, слезы, говор, теснота…

Идет прощанье у вагонов.

– Прощай, Степан, счастливый путь!

– Марго, привет горячий Зине!

– Андрюша, детка, не забудь,

Тут сыр, а курочка в корзине.

Я в девичьи глаза смотрю –

Не рассказать, как их люблю я.

– Пиши! – я громко говорю

И нежно милую целую.

В толпе мы – как в глуши дубрав.

До нас тут никому нет дела.

Но вот свисток… Рванул состав –

И вмиг платформа опустела.

Как быть? Куда теперь идти?

Нашел! И я шепчу подруге:

– Бежим! К четвертому пути

Подходит скорый из Калуги.

Дорожная встреча

Было нас трое в купе одном:

Моряк, богатырски храпевший над нами,

И мы – это я и волгарь-агроном,

Плечистый, с застенчивыми глазами.

Мы с ним толковали о ржи и о гречке.

И я, немного в том смысля порой,

Нет-нет да и важно вставлял словечко, –

Знай наших, хоть я, мол, и городской!

До книг, до стихов добрались мы потом.

Но он не смотрел мне восторженно в рот,

А стал вдруг цитировать стих за стихом, –

Знай тоже, мол, наших, хоть я – полевод!

Ложились мы в первом часу, вероятно.

И тут, отвернувшись на миг, из блокнота

Он вынул потертое женское фото,

Взглянул, улыбнулся и спрятал обратно.

– Так, так! – прогудел вдруг раскатистый бас.

Проснулся моряк, усмехнулся, зевая. –

Красавицу прячете? Молодая?

Женаты, конечно? По опыту знаю,

Проведает женка – ох, перцу ж и даст!

Слегка растерявшись, тот выключил свет.

С минуту иль две была тишина.

Потом он ответил: – А тайны и нет.

Это жена. Вы не смейтесь, сосед.

Честное слово, это жена.

– Простите, – моряк пробасил смущенно.

Понятно. Бывал в положенье таком.

Счастливое время… Молодожены…

– Да нет, мы двенадцатый год живем.

И чувствуя, видно, как подняли брови

Оба соседа, он в тишине

Стал говорить вдруг просто, с любовью,

С любовью… о собственной о жене.

Как встретил в клубе ее впервые,

Как в первый раз сказал ей: «Жена…»,

Какие глаза у нее озорные

И как хорошо смеется она.

– Немного капризная, правда, бедовая,

Балую тоже и сам порой,

Орехи очень любит кедровые,

Чуть не мешок вот везу домой.

Был на Урале в командировке,

Две недели дано мне было.

А я в полторы достал сортировки… –

Моряк улыбнулся: – И снова к милой?

Мы с флотским шутили, острили зубато,

Но было нам вроде неловко немного.

Ну так, словно были мы в чем виноваты

Пред теми, с кем нас разлучила дорога.

Он вышел в Бекетовке. Снова мрак

Гудел от вагонной дрожи.

– Хороший парень, – сказал моряк, –

Душевный парень, и все же…

Таких, к сожаленью, жены порой

Не очень-то любят и ценят не очень.

Зря раньше срока он едет домой.

Всякое может застать, между прочим…

Он выкурил трубку и вновь – храпака.

Бывалому всюду родная каюта!

А мне не спалось. От слов моряка

Стало грустно вдруг почему-то.

И впрямь не слишком ли часто бывает,

Что многие странно живут порой:

На чувства холодом отвечают,

На холод – нежностью и тоской?

Не знаю, как будет попутчик наш встречен,

Не ведаю, что у него за жена,

Но мне захотелось вдруг в этот вечер

Сказать, чтоб смогла услышать она:

– Послушайте, незнакомка далекая!

Не знаю: хорошая вы или скверная,

Сердечная, добрая или жестокая,

Но то, что любимая, – знаю наверное!

Поймите: в вагоне, соседям на час

Обычно не лгут никогда. Зачем?

Вас любят! А это один только раз

Встречается людям, и то не всем!

Поэтому, если вы любите тоже,

Привет вам сердечный!.. Но если вдруг

Сосед мой недаром меня встревожил

И встретится с болью ваш лучший друг,

Стойте тогда! Удержитесь от взгляда,

От тайных улыбок и тайных встреч!

Поймите: любовь не оплевывать надо,

А либо отвергнуть, либо беречь!..

Прислушался: ровно сосед мой дышит.

Он рядом – и то услышать не мог.

А до нее километры дорог…

Все верно. И все-таки вдруг услышит?!

1961

Твой подарок

День рожденья я с раннего детства любил.

За сюрприз посредине стола,

И за то, что я в школу в тот день не ходил,

И за торт, что мне мама пекла.

Были трудными годы, подарки – скромны,

Но был счастлив я, шашку беря.

И казалось на сутки возвратом весны

Мне седьмое число сентября.

Шашка – радость. Воздушен кусок пирога.

Только в этом ли главное было?!

– Тут не дорог подарок – любовь дорога, –

Мне с улыбкою мать говорила.

Эту старую мудрость постиг я вполне

Много позже, когда подо Мгою

День рожденья, меня отыскав на войне,

В блиндаже повстречался со мною.

Мы сквозь ливень пришли после боя назад,

Печь, треща, разливала жару,

Пар клубился над мокрой одеждой солдат,

Как туман над рекой поутру.

И когда нам вино старшина отмерял

Строго – Боже спаси просчитаться! –

Писарь, роясь в каких-то бумагах, сказал:

– А у нас новорожденный, братцы!

Пусть в далекие дали ушел этот день,

Но и ныне он в памяти ярок.

Все богатство солдата – шинель да ремень,

Где солдат раз добудет подарок?

Но сквозь дальние годы я вижу блиндаж

И на ящике из-под снаряда –

Десять кружек.

– Бери, брат наводчик, уважь!

Чем богаты, тем, значит, и рады!

Кружки были под стать продубленным бойцам,

В метках ссадин, просты, грубоваты,

В каждой ровно сто грамм, фронтовые сто грамм,

Что дают после боя солдату.

Юбиляру же, как ни взволнован он был,

Было все ж от чего растеряться,

Если водки он в жизни почти и не пил,

А сравнялось ему восемнадцать.

После третьей – блиндаж покачнулся слегка

И на песенных крыльях поплыл…

– Тут, брат, суть не в подарках – любовь дорога!

Улыбаясь, сержант пробасил.

Годы шли… И недавно, когда листопад

Закружил среди дачных огней,

День рожденья, как год и как десять назад,

Вновь созвал в моем доме гостей.

Нынче весело. Тосты смешны и бойки,

Каждый быть бесшабашным готов,

Хоть у многих уже посветлели виски

От забот и студеных ветров.

Я смеялся, а в сердце тревога росла.

Ты ведь первой прийти обещала.

– Вот приду и отвечу, – сказала.

Стукнет дверь – стукнет сердце: пришла, не пришла?

И когда вдруг вошла ты в веселом огне

Своих солнечно-теплых волос,

И когда подошла, улыбаясь, ко мне –

Все смела: и укор, и вопрос.

И сказала, как будто все беды рубя:

– Все решила я. Дар принимаешь?

Я дарю тебе душу свою и себя.

Насовсем, навсегда! Понимаешь?

«Я дарю тебе душу свою и себя!»

То ли ветер гудит у реки?

«Я дарю тебе душу свою и себя!»

То ли сердце стучится в виски?

Неужели я счастье схватил за рога?

И впервые сказать не пришлось,

Что не дорог подарок – любовь дорога,

Если все воедино слилось!

Только знаешь, сейчас говорить о любви

Я не в силах простыми словами.

Хочешь, чуть старомодным меня назови

И блесни, улыбаясь, глазами.

Но за дар, за надежды, что стали близки,

За минуты высокие эти

Я, как в храме, касаюсь губами руки,

Самой щедрой и нежной на свете!

1961

Звезды служат влюбленным

Реки служат судам,

Травы служат стадам,

Рельсы – гулким колесам вагонным.

Птицы служат садам,

Маяки – морякам,

Звезды служат влюбленным.

Льют созвездья на землю таинственный свет,

Но ни трасс, ни путей к ним космических нет,

К ним, всегда добела раскаленным.

Космодром для ракет –

Лишь прохлада планет.

Звезды ж светят одним влюбленным.

Говорят, что влюбленный – это чудак.

Внешне, может, и так, но по сути не так.

Просто он изнутри озаренный.

Не косись на него с недоверьем, профком,

Кто рекорды дает и живет с огоньком?

Да, конечно же, он, влюбленный!

Кто влюблен – тот не ищет покойных путей,

Рвется к ветру и к звездам с любимой своей,

Всей земной красотой окрыленный.

«Жить с романтикой!» – это влюбленных закон,

Ну а кто не романтик, то попросту он

Вообще никакой не влюбленный.

Майский вечер затих в синеве тополей,

И гирлянды мигающих дальних огней

Над широким зажглись небосклоном.

Это так хорошо, что составы бегут,

Что на свете есть счастье, что птицы поют

И что звезды горят влюбленным!..

1962

Обидная любовь

Пробило десять. В доме – тишина.

Она сидит и напряженно ждет.

Ей не до книг сейчас и не до сна:

Вдруг позвонит любимый, вдруг придет?!

Пусть вечер люстру звездную включил,

Не так уж поздно, день еще не прожит.

Не может быть, чтоб он не позвонил!

Чтобы не вспомнил – быть того не может!

«Конечно же, он рвался, и не раз,

Но масса дел: то это, то другое…

Зато он здесь и сердцем и душою».

К чему она хитрит перед собою

И для чего так лжет себе сейчас?

Ведь жизнь ее уже немало дней

Течет отнюдь не речкой Серебрянкой:

Ее любимый постоянно с ней –

Как хан Гирей с безвольной полонянкой.

Случалось, он под рюмку умилялся

Ее душой: «Так преданна всегда!»

Но что в душе той – радость иль беда?

Об этом он не ведал никогда,

Да и узнать ни разу не пытался.

Хвастлив иль груб он, трезв или хмелен,

В ответ – ни возражения, ни вздоха.

Прав только он, и только он умен,

Она же лишь «чудачка» и «дуреха».

И ей ли уж не знать о том, что он

Ни в чем и никогда с ней не считался,

Сто раз ее бросал и возвращался,

Сто раз ей лгал и был всегда прощен.

В часы невзгод твердили ей друзья:

– Да с ним пора давным-давно расстаться.

Будь гордою. Довольно унижаться!

Сама пойми: ведь дальше так нельзя!

Она кивала, плакала порой.

И вдруг смотрела жалобно на всех:

– Но я люблю… Ужасно… Как на грех!..

И он уж все же не такой плохой!

Тут было бесполезно препираться,

И шла она в свой добровольный плен,

Чтоб вновь служить, чтоб снова унижаться

И ничего не требовать взамен.

Пробило полночь. В доме тишина…

Она сидит и неотступно ждет.

Ей не до книг сейчас и не до сна:

Вдруг позвонит? А вдруг еще придет?

Любовь приносит радость на порог.

С ней легче верить, и мечтать, и жить.

Но уж не дай, как говорится, Бог

Вот так любить!

1962

«Ты грустишь и, косу теребя…»

Ты грустишь и, косу теребя,

Молча смотришь в сумрак за окном…

Чем же мне порадовать тебя?

Как зажечь глаза твои огнем?

Ты романтик. Прямо на звезду

Проложу я серебристый след.

Для тебя я в летчики пойду.

Ну скажи: ты рада или нет?

Хочешь, смело в космос полечу?

– Не хочу.

Ты грустишь и, косу теребя,

Молча смотришь в сумрак за окном…

Чем же мне порадовать тебя?

Как зажечь глаза твои огнем?

Здесь дождя холодная стена.

А на юге солнечный закат…

В берег бьет зеленая волна,

Расцветают персик и гранат.

Хочешь, на Кавказ тебя умчу?

– Не хочу!

Ты грустишь и, косу теребя,

Молча смотришь в сумрак за окном…

Чем же мне порадовать тебя?

Как зажечь глаза твои огнем?

Не сердись, додумаюсь, пойму.

Может, и отыщется струна.

Может, в космос мчаться ни к чему

И волна морская не нужна?

Хочешь стать моею навсегда?

– Да!..

1962

Девушка

Девушка, вспыхнув, читает письмо.

Девушка смотрит пытливо в трюмо.

Хочет найти и увидеть сама

То, что увидел автор письма.

Тонкие хвостики выцветших кос,

Глаз небольших синева без огней.

Где же «червонное пламя волос»?

Где «две бездонные глуби морей»?

Где же «классический профиль», когда

Здесь лишь кокетливо вздернутый нос?

«Белая кожа»… Но гляньте сюда:

Если он прав, то куда же тогда

Спрятать веснушки? Вот в чем вопрос!

Девушка снова читает письмо,

Снова с надеждою смотрит в трюмо.

Смотрит со скидками, смотрит пристрастно,

Ищет старательно, но… напрасно!

Ясно, он просто над ней подшутил.

Милая шутка! Но кто разрешил?!

Девушка сдвинула брови. Сейчас

Горькие слезы брызнут из глаз…

Как объяснить ей, чудачке, что это

Вовсе не шутка, что хитрости нету.

Просто, где вспыхнул сердечный накал,

Разом кончается правда зеркал!

Просто весь мир озаряется там

Радужным, синим, зеленым…

И лгут зеркала. Не верь зеркалам!

А верь лишь глазам влюбленным!

1962

Письмо любимой

Мы в дальней разлуке. Сейчас между нами

Узоры созвездий и посвист ветров,

Дороги с бегущими вдаль поездами

Да скучная цепь телеграфных столбов.

Как будто бы чувствуя нашу разлуку,

Раскидистый тополь, вздохнув горячо,

К окну потянувшись, зеленую руку

По-дружески мне положил на плечо.

Душа хоть какой-нибудь весточки просит,

Мы ждем, загораемся каждой строкой.

Но вести не только в конвертах приносят,

Они к нам сквозь стены проходят порой.

Представь, что услышишь ты вести о том,

Что был я обманут в пути подлецом,

Что руку, как другу, врагу протянул,

А он меня в спину с откоса толкнул…

Все тело в ушибах, разбита губа…

Что делать? Превратна порою судьба!

И пусть тебе станет обидно, тревожно,

Но верить ты можешь. Такое – возможно!

А если вдруг весть, как метельная мгла,

Ворвется и скажет словами глухими,

Что смерть недопетую песнь прервала

И черной каймой обвела мое имя.

Веселые губы сомкнулись навек…

Утрата, ее ни понять, ни измерить!

Нелепо! И все-таки можешь поверить:

Бессмертны лишь скалы, а я – человек!

Но если услышишь, что вешней порой

За новым, за призрачным счастьем в погоне

Я сердце свое не тебе, а другой

Взволнованно вдруг протянул на ладони, –

Пусть слезы не брызнут, не дрогнут ресницы,

Колючею стужей не стиснет беда!

Не верь! Вот такого не может случиться!

Ты слышишь? Такому не быть никогда!

1962

Одна

К ней всюду относились с уваженьем, –

И труженик, и добрая жена.

А жизнь вдруг обошлась без сожаленья:

Был рядом муж – и вот она одна…

Бежали будни ровной чередою.

И те ж друзья, и уваженье то ж,

Но что-то вдруг возникло и такое,

Чего порой не сразу разберешь.

Приятели, сердцами молодые,

К ней заходя по дружбе иногда,

Уже шутили так, как в дни былые

При муже не решались никогда.

И, говоря, что жизнь – почти ничто,

Коль будет сердце лаской не согрето,

Порою намекали ей на то,

Порою намекали ей на это…

А то при встрече предрекут ей скуку

И даже раздражатся сгоряча,

Коль чью-то слишком ласковую руку

Она стряхнет с колена иль с плеча.

Не верили: ломается, играет.

Скажи, какую сберегает честь!

Одно из двух: иль цену набивает,

Или давно уж кто-нибудь да есть…

И было непонятно никому,

Что и одна – она верна ему!

1962

Первый поцелуй

Мама дочь ругает строго

За ночное возвращенье.

Дочь зарделась у порога

От обиды и смущенья.

А слова звучат такие,

Что пощечин тяжелей.

Оскорбительные, злые,

Хуже яростных шмелей.

Друг за другом мчат вдогонку,

Жгут, пронзают, как свинец…

Но за что клянут девчонку?!

В чем же дело, наконец?

Так ли страшно опозданье,

Если в звоне вешних струй

Было первое свиданье,

Первый в жизни поцелуй!

Если счастье не из книжки,

Если нынче где-то там

Бродит он, ее парнишка,

Улыбаясь звездным вспышкам,

Людям, окнам, фонарям…

Если нежность их созрела,

Школьным догмам вопреки.

Поцелуй – он был несмелым,

По-мальчишьи неумелым,

Но упрямым по-мужски.

Шли то медленно, то быстро,

Что-то пели без конца…

И стучали чисто-чисто,

Близко-близко их сердца.

Так зачем худое слово?

Для чего нападок гром?

Разве вправду эти двое

Что-то делают дурное?

Где ж там грех? Откуда? В чем?

И чем дочь громить словами,

Распаляясь, как в бою,

Лучше б просто вспомнить маме

Сад с ночными соловьями,

С песней, с робкими губами –

Юность давнюю свою.

Как была счастливой тоже,

Как любила и ждала,

И тогда отнюдь не строже,

Даже чуточку моложе

Мама дочери была.

А ведь вышло разве скверно?

До сих пор не вянет цвет!

Значит, суть не в том, наверно:

Где была? Да сколько лет?

Суть не в разных поколеньях,

Деготь может быть везде.

Суть здесь в чистых отношеньях,

В настоящей красоте!

Мама, добрая, послушай:

Ну зачем сейчас гроза?!

Ты взгляни девчонке в душу,

Посмотри в ее глаза.

Улы бн ись и в ерь зара не

В золотинки вешних струй,

В это первое свиданье,

В первый в жизни поцелуй!

1962

Пылкая душа (Шутка)

Женщина в силоновой пижаме

Медленно захлопнула роман.

Хрустнула холеными руками

И завороженными глазами

Посмотрела в сумрачный туман.

Муж чертил, сутулясь у стола,

А она под тихий шум метели

Вновь, листая том, произнесла:

– Вот ведь люди как любить умели!

Ради милых уходили в бой,

Ревновали, мучились, рыдали,

Шли на плаху, жертвуя собой,

Даже разум от любви теряли.

Скажешь, я не труженица? Пусть!

Но хочу и я, чтоб жгучий бред,

Чтобы муки, чтоб мольба и грусть!

Женщина я все же или нет?!

И не хмурь, пожалуйста, бровей!

С каждым днем в тебе все больше прозы.

Что ты знаешь про огонь страстей,

Про мольбу, страдания и слезы?

Что могу я вспомнить из прошедшего?

Где тот яркий взрыв в моей судьбе?

Что ты сделал в жизни сумасшедшего?

– То, что я женился на тебе…

1962

Стихи об одной любви

Он так любовь свою берег,

Как берегут цветы.

И так смущался, что не мог

Сказать ей даже «ты».

Он ей зимой коньки точил,

Для книжек сделал полку,

Все чертежи ее чертил

И тайно в паспорте хранил

Зеленую заколку.

Она смеялась – он светлел.

Грустила – он темнел.

И кто сказал, что будто нет

Любви в шестнадцать лет?!

К тому, что будет впереди,

Навстречу всей вселенной

Бежали рядом два пути,

Сближаясь постепенно.

Робея под лучами глаз,

Не смея губ коснуться,

Он не спешил: настанет час,

Когда пути сольются.

Когда придут взамен тревог

Слова «люблю» и «да»

И над скрещеньем двух дорог

Не робкий вспыхнет огонек,

А жаркая звезда.

И жизнь была бы хороша,

Презрей он ту «услугу».

Но раз не вынесла душа,

И он, волнуясь и спеша,

Во всем открылся другу.

Тот старше был и больше знал

И тем слегка гордился.

– Ты просто баба, – он сказал, –

Как маленький, влюбился!

Любовь не стоит ни гроша,

Коль сердце только тает.

Запомни: женская душа

Несмелых презирает!

Она ж смеется над тобой

Почти наверняка.

Да где характер твой мужской

И твердая рука?!

Потребуй все. Не отступай!

Смелей иди вперед!

Она – твоя! Не трусь и знай:

Кто любит – не уйдет!

И чтоб в любви не знать обид,

Запомни навсегда:

Что грубость девушка простит,

А глупость никогда!

Весенний ветер ли подул,

Коварен и лукав,

Иль друга речь, иль крови гул,

Но парень, выслушав, кивнул:

– Возможно, ты и прав…

Звенела ночь, луна плыла,

Как ворон, мгла кружила,

И хоть растеряна была,

Она и вправду не ушла,

Наверное, любила.

Гремели зори у реки

Кантатами скворцов,

И мчались дни, как огоньки,

Как стрелы поездов.

Теперь волнениям конец!

Победа и покой!

Но почему же стук сердец

Подавленный такой?

Он так любимую берег,

Как берегут цветы.

И так смущался, что не мог

Сказать ей даже «ты».

Но друг явился и «помог».

И он сумел, он вырвать смог

Растерянное «да»…

Так почему ж в конце пути,

Куда он должен был прийти,

Не вспыхнула звезда?!

Тебе б смеяться поутру,

А ты весь будто сварен.

Зачем стоишь ты на ветру?

О чем ты плачешь, парень?

Эх, снять бы голову ему –

Скотине, другу твоему!

1962

Разговор с другом

Знакомя, друг сказал мне сокровенно:

– Рекомендую: Коля. Пианист.

Прекрасный парень и душою чист,

И ты его полюбишь непременно!

«Прекрасный парень» в меру был живой,

Сел за рояль, Прокофьева сыграл,

Смеялся шуткам, подымал бокал,

Потом простился и ушел домой.

Ушел и канул в темноту и снег…

И я спросил у друга своего:

– Вот ты прекрасным называл его.

А чем прекрасен этот человек?

С минуту друг растерянно молчал.

Ходил, курил и молвил наконец:

– Он никому вреда не причинял,

Не лицемер, не склочник, не подлец…

И вновь спросил я друга своего:

– А доброго он людям сделал много? –

Мой друг вздохнул: – Да вроде ничего.

И все-таки он неплохой, ей-богу!

И тут мелькнуло: а не так ли я

Хвалю порой того, кто не подлец?

Но сколько рядом истинных сердец?

И все ль друзья действительно друзья?

Не прямодушен – ладно, ничего!

Не сделал зла – приветствуем его.

Мог утащить, а он не утащил

И чуть ли уж не подвиг совершил.

Иль, скажем, парень в девушку влюбился,

Жениться обещал. И под конец

Не оскорбил, не бросил, а женился –

И вот уже герой и молодец!

А то вдруг вам как на голову снег

Свалилось горе. Друг о том проведал.

Он мог добить, предать, но он не предал.

Нет, не помог ничем, а лишь не предал –

И вот уж он «прекрасный человек».

Смешно, но факт: мы, будто с ценной ношей,

Со странной меркой носимся порой:

«Прекрасный» – лишь за то, что не плохой,

А не за то, что истинно хороший!

Так не пора ль действительно начать

С других позиций доблести считать?

1963

Таежный родник

Мчится родник среди гула таежного,

Бойкий, серебряный и тугой.

Бежит возле лагеря молодежного

И все, что услышит, несет с собой.

А слышит он всякое, разное слышит:

И мошек, и травы, и птиц, и людей,

И кто что поет, чем живет и чем дышит, –

И все это пишет, и все это пишет

На тонких бороздках струи своей.

Эх, если б хоть час мне в моей судьбе

Волшебный! Такой, чтоб родник этот звонкий

Скатать бы в рулон, как магнитную пленку,

И бандеролью послать тебе.

Послать, ничего не сказав заранее.

И вот, когда в доме твоем – никого,

Будешь ты слушать мое послание,

Еще не ведая ничего.

И вдруг – будто разом спадет завеса:

Послышится шишки упавшей звук,

Треща нье к у знеч ик а, говор леса

Да дятла-трудяги веселый стук.

Вот шутки и громкие чьи-то споры,

Вот грохот ведерка и треск костра,

Вот звук поцелуя, вот песни хором,

Вот посвист иволги до утра.

Кружатся диски, бегут года.

Но вот, где-то в самом конце рулона,

Возникнут два голоса окрыленных,

Где каждая фраза – то «нет», то «да».

Ты встала, поправила нервно волосы,

О дрогнувший стул оперлась рукой,

Да, ты узнала два этих голоса,

Два радостных голоса: твой и мой!

Вот они рядом, звенят и льются,

Они заполняют собой весь дом!

И так они славно сейчас смеются,

Как нам не смеяться уже потом…

Но слушай, такого же не забудешь,

Сейчас, после паузы, голос мой

Вдруг шепотом спросит: – Скажи, ты любишь?

А твой засмеется: – Пусти, задушишь!

Да я, хоть гони, навсегда с тобой!

Где вы – хорошие те слова?

И где таежная та дорожка?

Я вижу сейчас, как твоя голова

Тихо прижалась к стеклу окошка.

И стало в уютной твоей квартире

Вдруг зябко и пусто, как никогда.

А голоса, сквозь ветра и года,

Звенят, как укор, все светлей и шире…

Прости, если нынче в душе твоей

Вызвал я отзвук поры тревожной.

Не плачь! Это только гремит ручей

Из дальней-предальней глуши таежной.

А юность, она и на полчаса –

Зови не зови – не вернется снова.

Лишь вечно звенят и звенят голоса

В немолчной воде родника лесного.

1963

За счастьем!

У них в ушах горячий звон.

У ног лежит луна.

Парнишка по уши влюблен.

По маковку она.

Шуршит, кружа под фонарем,

Осенний листопад.

Он вдруг сказал: – Давай пойдем,

Куда глаза глядят!

И как огнем подожжена

Волнением его:

– Идем! – ответила она. –

До счастья самого.

И вот влюбленные в пути.

Костром горит восход.

Их где-то счастье впереди

Неведомое ждет!

И долго время их вело

По магистралям гулким.

А счастье, просто как назло,

Все время дома их ждало,

В родимом переулке…

1963

О брани

Это будут стихи не о том,

Что взволнованно в душу просится.

А совсем о другом, о таком,

И писать-то о чем не хочется.

Но молчанием зла не пресечь.

И без длительных предисловий

Скажем коротко: эта речь,

Уж простите, о сквернословии.

Существует оно давно,

Злое, грубое, озорное.

И отнюдь не секрет, что оно

Где-то в древности рождено

Горем, пьянством и все такое.

Почему же теперь, когда

Человек, оседлав надежды,

Сел в могучие поезда,

Взмыл на спутнике, как звезда,

Сквернословье живет, как прежде?

Да еще обрело сейчас

И такие, увы, тенденции:

Отходя от народных масс,

Зреет в сферах интеллигенции.

Видно, ругань, ее того:

От пропойцы услышать тошно,

А с ученостью ничего,

При высокой культуре – можно!

В общем, чуть ли не высший шик:

Как узор на дорожке скатертной,

Как второй иностранный язык,

Скажем, русский, французский и матерный!

Вот друзья домой возвращаются,

Обсуждая премьеру драмы.

О, как звучно они выражаются!

И всех чаще упоминается

Незабвенное имя мамы.

Человек, даже очень важный,

Верх учености и культуры,

Так вдруг брякнет многоэтажно,

Что такой в чертежах бумажных

Не бывало архитектуры…

Раньше в семьях, смиряя плач,

Говорили: – Пьет, как сапожник! –

Скоро скажут: – Он пьет, как врач!

Он ругается, как художник!

Все найдешь в языке богатом:

Юмор, нежность и гневный меч.

Так зачем же чугунным матом

Уснащать человечью речь?

Говорят, в технический век

Человек – это мысль и дерзание.

Значит, должен такому званию

Соответствовать человек!

1963

Будьте счастливы, мечтатели

Мещанин и обыватель

Про него бубнит весь век:

– Фантазер, пустой мечтатель,

Несерьезный человек!

Что ж, мечтам отнюдь не ново

Натыкаться на вражду:

С давних пор косятся совы

На сверкнувшую звезду.

И еще до книжной грамоты

У пещеры, среди скал,

Пращур наш, свежуя мамонта,

На товарища ворчал:

– До чего ведь люди странные,

Есть жилье и сыт, так нет –

Про пещеры деревянные

Стал выдумывать сосед.

Чтоб в мороз не знать кручины –

Посреди костер с трубой

Да «нетающие льдины»

Вставить в стены. Ну, герой!

– Не свихни мозгов, приятель! –

Так бурчал сосед один –

Первый древний обыватель

И пещерный мещанин.

Шли века, старели горы,

Высыхали сотни рек,

Но, как встарь, глядит с укором

Мещанин на фантазера:

– Несерьезный человек!

«Несерьезный»? А читает

Про луну и про сирень.

«Несерьезный»? А включает

Телевизор каждый день.

Эх вы, совы-порицатели!

Души, спящие во мгле!

Да когда бы не мечтатели,

Что бы было на земле?!

Вы бы вечно прозябали

Без морей и островов,

В самолетах не летали,

Не читали бы стихов.

Не слыхали б, как роняет

Май росинку в тишине,

Не видали б, как сверкает

Спутник в темной вышине.

Что б вы там ни говорили,

Но, наверное, без них

Вы бы до сих пор ходили

В шкурах пращуров своих!

А мечта, она крылата,

А мечта, она живет!

И пускай ее когда-то

Кто-то хмурый не поймет!

Пусть тот лондонский писатель,

Встретив стужу да свечу,

Произнес потом: «Мечтатель!»,

Не поверив Ильичу.

Пусть бормочут, пусть мрачнеют,

Выдыхаясь от хулы.

Все равно мечта умнее,

Все равно мечта сильнее,

Как огонь сильнее мглы!

Но брюзги не умолкают:

– Ведь не все горят огнем!

Есть такие, что мечтают

И о личном, о своем!

О, назойливые судьи,

Что за грех в такой мечте?!

Ведь о чем мечтают люди?

Не о горе, не о худе,

А стремятся к красоте!

Приглядитесь же внимательно:

Сколько светлого подчас

В тех улыбках обаятельных

И в мечтательности глаз!

Сад с рекой перекликаются,

Звезды кружатся во мгле,

Песни в ветре зарождаются,

Сказки бродят по земле…

Мой привет вам, открыватели

Всех сокровищниц планеты!

Будьте счастливы, мечтатели,

Беспокойные искатели,

Фантазеры и поэты!

1963

Строгие сторожа

В сто раз красноречивее речей,

Пожалуй, были и сердца, и руки,

Когда мы, сидя в комнате твоей,

Старались грызть гранит сухой науки.

Мигал тысячеглазый небосвод,

Чернел рояль торжественно и хмуро,

И маленький зеленый Дон Кихот

По-дружески кивал нам с абажура…

К плечу плечо… Мы чуть не пели даже!

В груди у нас гремели соловьи!

Но стерегли нас бдительные стражи –

Неспящие родители твои.

Сначала мать – улыбка и вниманье –

Входила вдруг, как будто невзначай,

То взять с окна забытое вязанье,

То в сотый раз нам предлагая чай.

Потом отец в пижаме из сатина,

Прищурив хитроватые зрачки,

Здесь, неизвестно по какой причине,

Всегда искал то книгу, то очки.

Следя за всем в четыре строгих глаза,

В четыре уха слушали они,

Чтоб не было какой ненужной фразы

Иль поцелуя, Боже сохрани!

Так день за днем недремлющие судьи

Нас охраняли от возможных бед.

Как будто мы не молодые люди,

А малыши одиннадцати лет!

Им верилось, что трепетное пламя

Притушит ветер хитроумных мер,

И что на всякий случай между нами

Пускай незримо высится барьер.

Удар часов за стенкой возвещал,

Что как-никак, а расставаться надо!

И вот я вниз по лестнице бежал

Под тем же строго неусыпным взглядом.

И, заперев владение свое,

Они, вздохнув, спокойно засыпали,

Уверенные в том, что знают все,

Хоть, между прочим, ничего не знали!

1964

Ненужные споры

Двое ссорились, даже кричали,

Потом устали в конце концов.

Сердито затихли. И так молчали.

Наверно, не меньше пяти часов.

А где-то в это время смеялись,

Ходили в кино и читали стихи,

Работали, пели, мечтали, влюблялись,

Смотрели спектакль, напряженно-тихи.

Где-то дома к небесам возводили,

Играли в теннис, ловили бычков –

Короче, дышали! Короче, жили!

А здесь будто склеп: ни улыбок, ни слов…

И вряд ли обоим сейчас понятно,

Что эти часы, как бессмысленный бег,

Для них потеряны безвозвратно,

Из жизни вычеркнуты навек!

Наука на все ответы находит.

Она утверждает: – Имейте в виду,

Полчеловеческой жизни уходит

На сон, на транспорт и на еду.

А чем порой эта жизнь полна?

И много ль отпущено нам от века?

Ведь если подумать, то жизнь человека

Не так уж и слишком, увы, длинна…

Какой же статистик за нас учтет

Время, ушедшее на раздоры,

На злые слова, на обиды, на споры?

А жизнь ведь не поезд, она не ждет.

Конечно, можно хитрить, улыбаться:

«Подумаешь, важный какой разговор!»

А если по совести разобраться,

Сколько на свете ненужных ссор!

Поссорились, вспыхнули, побледнели…

Только б не сдаться! Не уступить!

А это ведь дни, а это недели

И, может быть, годы, коль все сложить.

И хочется мне постучать, обратиться

В тысячи окон, в сотни квартир:

– Кто в ссоре, прошу вас, идите мириться!

Милые люди! Давайте учиться

В собственном доме бороться за мир!

1964

Советчики

Я в мире жил любя и не любя,

Без радостей особых и напасти,

Пока не встретил наконец тебя,

Пока не понял, что такое счастье.

Моих друзей хватает мне вполне.

Я всех и перечислить не берусь.

– Ты молодец! – одни сказали мне. –

Отличный выбор! Превосходный вкус!

Твоя любовь и вправду хороша!

Тут все забудешь с первого же взгляда.

В глазах ну так и светится душа.

А уж фигура – лучше и не надо! –

Слова других сжигали, как огни.

В них были и печаль, и состраданье.

– Ты извини, – сказали мне они, –

Но у тебя не вкус, а наказанье!

Подумай сам: надменная натура,

Холодный взгляд, характер – никуда!

Курносый нос, нескладная фигура,

И плюс до неприличия – худа!

А третьи по-нейтральному молчали,

Загадочно кивали головой,

Уклончиво плечами пожимали:

Мол, вкус твой и плохой и неплохой…

Нет, я отнюдь в решениях не трус!

Но тут как душ, то жаркий, то холодный.

Любить тебя – хороший это вкус?

Или, напротив, никуда не годный?!

И только ветер в кленах молодых

Мне бойко крикнул: «Выбрось все сомненья!

Пошли к чертям советчиков своих,

И это будет лучшее решенье!»

1964

Зимняя сказка

Метелица, как медведица,

Весь вечер буянит зло,

То воет внизу под лестницей,

То лапой скребет стекло.

Дома под ветром сутулятся,

Плывут в молоке огоньки,

Стоят постовые на улицах,

Как белые снеговики.

Сугробы выгнули спины,

Пушистые, как из ваты,

И жмутся к домам машины,

Как зябнущие щенята…

Кружится ветер белый,

Посвистывает на бегу…

Мне нужно заняться делом,

А я никак не могу.

Приемник бурчит бессвязно,

В доме прохладней к ночи,

Чайник мурлычет важно,

А закипать не хочет.

Все в мире сейчас загадочно,

Все будто летит куда-то,

Метельно, красиво, сказочно…

А сказкам я верю свято.

Сказка… Мечта-полуночница…

Но где ее взять? Откуда?

А сердцу так чуда хочется,

Пусть маленького, но чуда!

До боли хочется верить,

Что сбудутся вдруг мечты…

Сквозь вьюгу звонок у двери –

И вот на пороге ты!

Трепетная, смущенная.

Снится или не снится?!

Снегом запорошенная,

Звездочки на ресницах…

– Не ждал меня? Скажешь, дурочка?

А я вот явилась… Можно? –

Сказка моя! Снегурочка!

Чудо мое невозможное!

Нет больше зимней ночи!

Сердцу хмельно и ярко!

Весело чай клокочет,

В доме, как в пекле, жарко…

Довольно! Хватит! Не буду!

Полночь… Гудят провода…

Гаснут огни повсюду.

Я знаю: сбывается чудо,

Да только вот не всегда…

Метелица, как медведица,

Косматая голова.

А сердцу все-таки верится

В несбыточные слова:

– Не ждал меня? Скажешь, дурочка?

Полночь гудит тревожная…

Где ты, моя Снегурочка,

Сказка моя невозможная?..

1964

Падает снег

Падает снег, падает снег –

Тысячи белых ежат…

А по дороге идет человек,

И губы его дрожат.

Мороз под шагами хрустит, как соль,

Лицо человека – обида и боль.

В зрачках два черных тревожных флажка

Выбросила тоска.

Измена? Мечты ли разбитой звон?

Друг ли с подлой душой?

Знает об этом только он

Да кто-то еще другой.

Случись катастрофа, пожар, беда –

Звонки тишину встревожат.

У нас милиция есть всегда

И «Скорая помощь» тоже.

А если просто: падает снег

И тормоза не визжат,

А если просто идет человек

И губы его дрожат?

А если в глазах у него тоска –

Два горьких черных флажка?

Какие звонки и сигналы есть,

Чтоб подали людям весть?!

И разве тут может в расчет идти

Какой-то там этикет,

Удобно иль нет к нему подойти,

Знаком ты с ним или нет?

Падает снег, падает снег,

По стеклам шуршит узорным.

А сквозь метель идет человек,

И снег ему кажется черным…

И если встретишь его в пути,

Пусть вздрогнет в душе звонок,

Рванись к нему сквозь людской поток.

Останови! Подойди!

1964

Персональный вопрос

Погашены огни в учрежденье.

Рабочий день окончен. Тишина.

И лишь одной из комнат не до сна,

В месткоме разбирают заявленье.

О чем идет на заседанье речь?

О том, что муж решил уйти к другой.

И вот супруга требует пресечь

Его ошибку и вернуть домой!

И все сидят и честно заседают.

Их ждут дела, им надо отдохнуть.

А люди все решают и решают:

Вернуть супруга или не вернуть?

Кто прав и кто достоин осужденья?

Судить не мне. И что мы можем знать?

Но той, что написала заявленье,

Мне все же очень хочется сказать:

– Послушайте! Я тоже против зла.

Я понимаю горечь и терзанье.

Но можно ли интимные дела

Вдруг выносить на людные собранья?!

Да, я за коллектив и за местком.

Мы без народа ничего не значим.

Но все-таки сердечные задачи

Решать, наверно, следует вдвоем.

Припомните далекий запах лета,

И то, как в омут падала звезда,

И как вы целовались до рассвета…

Ведь вам местком не нужен был тогда!

Потом вы с ним решили поселиться,

Ни у кого совета не спросив.

И никакой на свете коллектив

Не заседал: «Жениться – не жениться?»

Так почему ж теперь на обсужденье

Вы вынесли сердечные дела?

Неужто вправду может заявленье

Вернуть любовь, когда она ушла?!

Проживши годы – расставаться страшно,

Ломать родное, кровное, свое!

Как быть с детьми? Бесспорно, это важно,

Согласен с вами: дети – это все!

Мы все отцы, и трудно ли представить,

Но падать ниц нельзя. И, наконец,

Уж если он детей решил оставить,

То лучше деньги, чем такой отец!

А как вам быть и как себя вести:

Забыть иль вновь пойти к нему с приветом?

Судить о том не нам. Пускай вам в этом

Подскажет сердце верные пути.

И что вам назиданья, порицанья,

Ведь если счастье ставится ребром,

Навряд ли вам помогут заседанья, –

Дела любви решаются вдвоем!

1964

Сердитый критик

Критик бранил стихи

Лирического поэта.

Громил и за то, и за это,

За все земные грехи!

Ругал с наслаждением, с чувством

И, строчки рубя на лету,

Назвал поцелуй распутством

И пошлостью – простоту.

Считая грубость традицией,

Над всем глумясь свысока,

Он подкреплял эрудицию

Весомостью кулака.

Сурово бранил издателей:

– Зачем печатали? Кто? –

И долго стыдил читателей

За то, что любят не то.

А надо любить усложненный,

Новаторский, смелый стих,

Где в ребра бьют электроны,

Протоны и позитроны

Вместо сердец живых.

Стихи, где от грома и света

Брызги летят из глаз…

И где возле слова «планета»

Смело стоит «унитаз»!

И вывод был прост и ясен:

«Мотайте себе на ус:

Все те, кто со мной не согласен,

Срочно меняйте вкус!»

Окончив свой громкий опус,

Из кабинетной тиши

Критик отправился в отпуск

И книгу взял для души.

Стучали колеса скорые…

А критик книгу читал,

Не ту, расхвалил которую,

А ту, какую ругал.

1964

Спокойной ночи

Осень мрачно берет разбег.

Ветра простуженный вой.

Сумрак. Ливень тугой, сплошной.

В лужах вода и снег.

Изредка шум запоздалых шин,

Пятнами слабый свет,

Но в ливне не видно почти машин,

Прохожих и вовсе нет.

А впрочем, вон, кажется, кто-то бежит

Стремительно от угла,

Бежит, и ее ничуть не страшит

Ни ливень сейчас, ни мгла.

Сквозь мокрый блеск фонарей,

Сквозь стену сплошных потоков,

Сквозь шум листвы тополей

И гулкий гром водостоков.

Вся вымокла не на шутку,

Колотится кровь в виски,

И часто стучат каблучки,

Спеша к телефонной будке.

Стук сердца уняв слегка,

Откинула мокрые пряди

И трубку сняла с рычага

Привычно, почти не глядя.

Сказала – нельзя короче,

Не голосом – всей душой:

– Милый, спокойной ночи! –

И тихо дала отбой.

Вздохнула, глаза прикрыла,

Словно держа мечту.

И шепотом повторила:

– Спокойной ночи, мой милый!

Но это уже в темноту.

Ветер о будку бился,

Но там никого уже нет.

В потоках дождя растворился

Тоненький силуэт.

Вот так, почти без причины,

Бежать, звонить под дождем!..

Подавим зависть, мужчины.

Речь сейчас не о том.

Гром, словно пес, ворчит,

По крышам ливень грохочет,

А в будке, как эхо, дрожит:

«Милый, спокойной ночи!..»

1964

Одно письмо

Как мало все же человеку надо!

Одно письмо. Всего-то лишь одно.

И нет уже дождя над мокрым садом,

И за окошком больше не темно…

Зажглись рябин веселые костры,

И все вокруг вишнево-золотое…

И больше нет ни нервов, ни хандры,

А есть лишь сердце радостно-хмельное!

И я теперь богаче, чем банкир.

Мне подарили птиц, рассвет и реку,

Тайгу и звезды, море и Памир.

Твое письмо, в котором целый мир.

Как много все же надо человеку!

1965

Я провожу тебя

О, как ты щебечешь весело,

И как хлопотлива ты:

Жакетку на стул повесила,

Взялась поливать цветы.

С мебели пыль смахнула,

Заварку нашла на окне

И, как бы вскользь, намекнула

На нежность свою ко мне.

Вся из тепла и света,

Ты улыбаешься мне.

А я от улыбки этой

В черном горю огне!

А я сижу и не знаю:

Зачем вот такая ты?

И просто сейчас страдаю

От этой твоей теплоты.

Как много ты произносишь

Сейчас торопливых слов!

То дразнишь, то будто просишь

Откликнуться на любовь.

Грозишься, словно кометой,

Сердцем мой дом спалить.

А мне от нежности этой

Волком хочется выть!

Ну, как ты не чувствуешь только

И как сама не поймешь,

Что нет здесь любви нисколько

И каждая фраза – ложь!

Хуже дурной напасти

Этот ненужный фарс.

Ведь нет же ни грамма счастья

В свиданье таком для нас.

И если сказать открыто,

Ты очень сейчас одна,

Ты попросту позабыта

И больше ему не нужна.

А чтобы не тяжко было,

Ты снова пришла ко мне,

Как лыжница, что решила

По старой пойти лыжне.

Как будто бы я любитель

Роли «чужая тень»,

Иль чей-нибудь заместитель,

Иль милый на черный день.

Но я не чудак. Я знаю:

Нельзя любить – не любя!

Напьемся-ка лучше чаю,

И я провожу тебя…

Сегодня красивый вечер:

Лунный свет с тишиной,

Звезды горят, как свечи,

И снег голубой, голубой…

В мире все повторяется:

И ночь, и метель в стекло.

Но счастье не возвращается

К тем, от кого ушло.

Всем светлым, что было меж нами,

Я как святым дорожу.

Давай же будем друзьями,

И я тебя провожу!

1965

«Все как будто сделал славно я…»

Все как будто сделал славно я:

Кончил разом все сомнения.

Понял вдруг, что ты – не главная:

Не любовь, а увлечение.

Ты, я верю, не плохая,

Ни игры в тебе, ни зла,

Ничего не ожидая,

Все дарила, что могла.

Только счастье невозможно

Без клубящихся дорог,

Слишком было все несложно,

Слишком много было можно,

Но ни бурь и ни тревог…

Видно, в том была причина,

Что любовь не жгла огнем,

И была не ярким сном,

А простой, как та рябина

У тебя перед окном.

И ушел я в синий вечер,

Веря в дальнюю звезду.

В путь! В пути я счастье встречу,

Здесь – зачахну, пропаду.

Все как будто сделал правильно,

Кончил разом все сомнения:

Понял ведь, что мной оставлено

Не любовь, а увлечение.

Значит, скоро распахнется

Даль счастливых, новых дней.

Сердце песней захлебнется.

Годы мчат… Дорога вьется…

Только сердцу не поется,

Не поется, хоть убей!

Только холодно и тесно

Стало сердцу моему.

Все как будто сделал честно,

В чем же дело – не пойму!

Отчего сквозь километры,

Как в тумане голубом,

Я все чаще вижу дом,

Шторку, вздутую от ветра,

И рябину под окном?!

1965

Я с вами всегда, товарищи!

Гремят барабаны задорно,

Солнца лучи горят,

На галстуках и на горнах

Песню несет отряд.

В раскрытые окна дома

Врывается звонкий хор.

Мне с детства песня знакома,

Горячая, как костер!

И вот я кричу вдоль сквера,

Ладони сложив трубой:

– Детство мое! Пионеры!

Возьмите меня с собой!

Ребята мне машут руками,

Весело что-то кричат.

Над кленами и домами

Песню несет отряд.

И, стоя в окне раскрытом,

Я вижу в дальней дали,

Как строго и деловито

Уходят в рейс корабли.

А вон в духоте ковыльной,

В строю, по четыре в ряд,

Устало, дорогой пыльной

Идет батальон солдат.

Пройдя сквозь смерть и лишенья,

Исполнят любой приказ.

Ни робости, ни сомненья

В молчанье спокойных глаз.

И я был таким когда-то,

И нет мне судьбы иной!

– Юность моя! Солдаты!

Возьмите меня с собой!

Грохочут шагами четкими.

Услышали или нет?

Но вот мне машут пилотками,

И песня гремит в ответ!

Как кадры из киноленты,

Картины мелькают, и вот

Я вижу сейчас, как студенты

В далекий идут поход.

Рюкзак – небольшая весомость:

Консервы, хлеб да мечта.

Парни – одна ученость!

Девчата – сплошь красота!

Пройдут от Чукотки до Крыма,

Светлые, как рассвет.

И целей недостижимых

Для них на планете нет!

И я робинзонам Арктики

Кричу в рассвет голубой:

– Песня моя! Романтики!

Возьмите меня с собой!

Голос слегка срывается.

Услышали или нет?

Но вижу: они улыбаются

И хором кричат: – Привет!

– Мне лишних удобств не надо.

Берите меня, друзья! –

И слышу в ответ: – Мы рады,

Но все обойти нельзя!

И ты не один – ты с нами!

Но сколько б ты ни шагал,

Сейчас ты нужней стихами.

Письма наши читал?

Пиши о солдатской службе,

Пиши с огоньком в крови

О настоящей дружбе,

О счастье и о любви.

Трепетом сердце полни.

Живи для людей и стихов.

Друзей постоянно помни

И плюй на своих врагов!

С мещанством и злою гнилью

В яростной будь борьбе.

А если ослабнут силы –

Мы разом придем к тебе!

В зенит салютуют молодо

Клены и фонари.

Утро несет по городу

Шелковый флаг зари.

И сквозь золотое пожарище

Я слышу шум голосов.

– Будь счастлив! – кричат товарищи.

Горячих тебе стихов!

Друзьям, робинзонам Арктики:

– Спасибо! – кричу в ответ. –

От звезд до глубин Атлантики

Я с вами душой, романтики!

Открытий вам и побед!

1965

Остров Романтики

От Арктики до Антарктики

Люди весь мир прошли

И только остров Романтики

На карты не нанесли.

А он существует, заметьте-ка,

Там есть и луна, и горы,

Но нет ни единого скептика

И ни одного резонера.

Ни шепота обывателей,

Ни скуки и ни тоски.

Живут там одни мечтатели,

Влюбленные и чудаки.

Там есть голубые утесы

И всех ветров голоса.

Белые альбатросы

И алые паруса.

Там есть залив Дон Кихота

И мыс Робинзона есть.

Гитара в большом почете,

А первое слово – «честь»!

Там сплошь туристские тропы,

И перед каждым костром

Едят черепах с укропом

Под крепкий ямайский ром.

Там песня часто увенчана

Кубком в цветном серебре.

А оскорбивший женщину

Сжигается на костре.

Гитары звенят ночами,

К созвездьям ракеты мчат.

Там только всегда стихами

Влюбленные говорят.

И каждая мысль и фраза

Сверкает там, как кристалл.

Ведь здесь никому и ни разу

Никто еще не солгал.

От Арктики до Антарктики

Люди весь мир прошли

И только остров Романтики

На карты не нанесли.

Но, право, грустить не надо

О картах. Все дело в том,

Что остров тот вечно рядом –

Он в сердце живет твоем!

1965

Юбиляр

От ярких люстр сиреневый пожар,

Президиум, цветы, преподношенья…

А в самом центре грузный юбиляр,

Торжественный, как важный циркуляр,

С улыбкой принимает поздравленья.

С трибуны льется сладостный настой:

– Спасибо вам за все, что вы даете!

Ведь вы начальник скромный и простой,

Душою светлый, сердцем золотой,

Отец в заботе и орел в работе!

На стол ложатся стопкой адреса

В красивых папках из тисненой кожи,

Шуршат стенографистки, как стрекозы,

Гудят елейным хором голоса,

Дрожат в корзинах лилии и розы…

А в зале сослуживцы юбиляра.

Они-то знают, что он за герой.

Но незлобивость, этот вирус старый,

Ах, как живуч он в нас еще порой!

А ведь уж им-то подлинно известно,

Что юбиляр – умелый карьерист,

Скорей чиновник, чем специалист,

И никакой не «чуткий» и не «честный».

Всех, с кем не ладил, мстительно травил.

Одни льстецы ему кантаты пели.

Нет, никого он в мире не любил,

Лишь кверху лез, заигрывал, хитрил,

Любой ценою добиваясь цели.

И юбилей идет, как говорится,

«На самом высшем уровне», и тут

Ничто не приключится, не случится

И подхалима с места не прервут.

Ведь доброта, в людских глазах скользя,

Наверно, так им шепчет почему-то:

«Нельзя ж ломать торжественной минуты!»

Нельзя ломать? А почему нельзя?!

Вот если б все, кого он зло обидел,

Подсиживал и поедал живьем,

Кого за честность остро ненавидел,

Сказали б все, что следует о нем?!

Сказали б все решительно и круто,

Все, не боясь и не смягчая слов,

Не глядя на торжественность минуты,

На адреса, подарки и льстецов.

Как он грубел и как жирел от чванства,

Как загонял между друзьями клин.

И наплевать на то, что он начальство!

Ведь сукин сын – он всюду сукин сын!

Вот так смахнуть бы к черту все фанфары,

И – настежь окна! Кончился елей!

Вот это был бы славный юбилей,

По всем статьям достойный юбиляра!

1965

Сердечная история

Сто раз решал он о любви своей

Сказать ей твердо. Все как на духу!

Но всякий раз, едва встречался с ней,

Краснел и нес сплошную чепуху.

Хотел сказать решительное слово,

Но, как на грех, мучительно мычал.

Невесть зачем цитировал Толстого

Или вдруг просто каменно молчал.

Вконец растратив мужество свое,

Шагал домой, подавлен и потерян,

И только с фотографией ее

Он был красноречив и откровенен.

Перед простым любительским портретом

Он смелым был, он был самим собой.

Он поверял ей думы и секреты,

Те, что не смел открыть перед живой.

В спортивной белой блузке возле сетки,

Прядь придержав рукой от ветерка,

Она стояла с теннисной ракеткой

И, улыбаясь, щурилась слегка.

А он смотрел, не в силах оторваться,

Шепча ей кучу самых нежных слов.

Потом вздыхал: – Тебе бы все смеяться,

А я тут пропадай через любовь!

Она была повсюду, как на грех:

Глаза… И смех – надменный и пьянящий.

Он и во сне все слышал этот смех

И клял себя за трусость даже спящий.

Но час настал. Высокий, гордый час!

Когда решил он, что скорей умрет,

Чем будет тряпкой. И на этот раз

Без ясного ответа не уйдет!

Средь городского шумного движенья

Он шел вперед походкою бойца,

Чтоб победить иль проиграть сраженье,

Но ни за что не дрогнуть до конца!

Однако то ли в чем-то просчитался,

То ли споткнулся где-то на ходу,

Но вновь краснел, и снова заикался,

И снова нес сплошную ерунду.

– Ну, вот и все! – Он вышел на бульвар,

Достал портрет любимой машинально,

Сел на скамейку и сказал печально:

– Вот и погиб «решительный удар»!

Тебе небось смешно, что я робею.

Скажи, моя красивая звезда:

Меня ты любишь? Будешь ли моею?

Да или нет? – И вдруг услышал: – Да!

Что это? Бред? Иль сердце виновато?

Иль просто клен прошелестел листвой?

Он обернулся: в пламени заката

Она стояла за его спиной.

Он мог поклясться, что такой прекрасной

Еще ее не видел никогда.

– Да, мой мучитель! Да, молчун несчастный!

Да, жалкий трус! Да, мой любимый! Да!

1965

Вторая любовь

Что из того, что ты уже любила,

Кому-то, вспыхнув, отворяла дверь.

Все это до меня когда-то было,

Когда-то было в прошлом, не теперь.

Мы словно жизнью зажили второю,

Вторым дыханьем, песнею второй.

Ты счастлива, тебе светло со мною,

Как мне тепло и радостно с тобой.

Но почему же все-таки бывает,

Что незаметно, изредка, тайком

Вдруг словно тень на сердце набегает

И остро-остро колет холодком…

О нет, я превосходно понимаю,

Что ты со мною встретилась любя.

И все-таки я где-то ощущаю,

Что, может быть, порою открываю

То, что уже открыто для тебя.

То вдруг умело галстук мне завяжешь,

Уверенной ли шуткой рассмешишь,

Намеком ли без слов о чем-то скажешь

Иль кулинарным чудом удивишь.

Да, это мне и дорого и мило,

И все-таки покажется порой,

Что все это уже, наверно, было,

Почти вот так же, только не со мной.

А как душа порой кричать готова,

Когда в минуту ласки, как во сне,

Ты вдруг шепнешь мне трепетное слово,

Которое лишь мне, быть может, ново,

Но прежде было сказано не мне.

Вот так же точно, может быть, порою

Нет-нет и твой вдруг потемнеет взгляд,

Хоть ясно, что и я перед тобою

Ни в чем былом отнюдь не виноват.

Когда любовь врывается вторая

В наш мир, горя, кружа и торопя,

Мы в ней не только радость открываем,

Мы все-таки в ней что-то повторяем,

Порой скрывая это от себя.

И даже говорим себе нередко,

Что первая была не так сильна,

И зелена, как тоненькая ветка,

И чуть наивна, и чуть-чуть смешна…

И целый век себе не признаемся,

Что, повстречавшись с новою, другой,

Какой-то частью все же остаемся

С ней, самой первой, чистой и смешной.

Двух равных песен в мире не бывает,

И сколько б звезд ни поманило вновь,

Но лишь одна волшебством обладает,

И, как ни хороша порой вторая,

Все ж берегите первую любовь!

1965

Спор

Однажды три друга за шумным столом

Пустились в горячие споры о том,

Что женщина ценит превыше всего

В характере нашем мужском.

Первый воскликнул: – К чему этот шум?

Скажу без дальних речей,

Что женщин всегда покоряет ум.

И это всего важней!

В этом наш главный авторитет.

Ум – это все, друзья.

«Да здравствует разум!» – сказал поэт,

И лучше сказать нельзя!

Второй, улыбнувшись, приподнял бровь:

– Совсем не в этом вопрос.

Женщина – это сама любовь!

И любит она всерьез.

И нет для мужчины уже ничего

Прямее, чем этот путь.

Он должен быть любящим прежде всего.

И в этом, пожалуй, суть!

А третий, встав, перебил друзей:

– Бросьте все препирания.

Для женщин на свете всего важней

Внимание и внимание!

Пальто подавайте. Дарите ей

Цветы. Расшибайтесь в прах!

Ну, в общем, тысячи мелочей –

И счастье у вас в руках!

На улицу вышли, а спор сильней.

Ну как решенье найти?

И тут повстречали трое друзей

Женщину на пути.

Сказали друзья: – Позвольте спросить,

Ответьте двумя словами:

Каким, по-вашему, должен быть

Мужчина, избранный вами?!

Какое свойство кажется вам

Особенно привлекательным?

– Он должен быть умным, – сказала она,

Любящим и внимательным.

1965

Когда мне встречается в людях дурное…

Когда мне встречается в людях дурное,

То долгое время я верить стараюсь,

Что это скорее всего напускное,

Что это случайность. И я ошибаюсь.

И, мыслям подобным ища подтвержденья,

Стремлюсь я поверить, забыв про укор,

Что лжец, может, просто большой фантазер,

А хам, он, наверно, такой от смущенья.

Что сплетник, шагнувший ко мне на порог,

Возможно, по глупости разболтался,

А друг, что однажды в беде не помог,

Не предал, а просто тогда растерялся.

Я вовсе не прячусь от бед под крыло,

Иными тут мерками следует мерить.

Ужасно не хочется верить во зло,

И в подлость ужасно не хочется верить!

Поэтому, встретив нечестных и злых,

Нередко стараешься волей-неволей

В душе своей словно бы выправить их

И попросту «отредактировать», что ли!

Но факты и время отнюдь не пустяк.

И сколько порой ни насилуешь душу,

А гниль все равно невозможно никак

Ни спрятать, ни скрыть, как ослиные уши.

Ведь злого, признаться, мне в жизни моей

Не так уж и мало встречать доводилось.

И сколько хороших надежд поразбилось,

И сколько вот так потерял я друзей!

И все же, и все же я верить не брошу,

Что надо в начале любого пути

С хорошей, с хорошей и только с хорошей,

С доверчивой меркою к людям идти!

Пусть будут ошибки (такое не просто),

Но как же ты будешь безудержно рад,

Когда эта мерка придется по росту

Тому, с кем ты станешь богаче стократ!

Пусть циники жалко бормочут, как дети,

Что, дескать, непрочная штука – сердца…

Не верю! Живут, существуют на свете

И дружба навек, и любовь до конца!

И сердце твердит мне: ищи же и действуй.

Но только одно не забудь наперед:

Ты сам своей мерке большой соответствуй,

И все остальное, увидишь, – придет!

1966

Золотая кровь

Ученые Грузии нашли золото в составе крови человека.

Из журнальной статьи

Не так давно ученые открыли

Пусть небольшой, но золотой запас.

Они его не в рудниках отрыли,

Они его нашли в крови у нас.

И пусть всего-то малая частица,

Не в этом суть, а суть, наверно, в том,

Что в нашем сердце золото стучится,

И мы весь век живем, как говорится,

Согреты этим золотым огнем.

Мы знаем фразу: «Золотые руки!»

Иль, скажем: «Золотая россыпь слов!»

Теперь буквально с помощью науки

Сказать мы вправе: «Золотая кровь!»

И может быть, с момента первородства

Чем было больше золота в крови,

Тем больше было в людях благородства,

И мужества, и чести, и любви.

И я уверен в том, что у Чапая,

У Фучика, у Зои, у таких,

Кто отдал жизнь, не дрогнув, за других,

Струилась кровь по жилам – золотая!

И право, пусть отныне медицина,

Ребят готовя в трудные бои,

Глядит не на процент гемоглобина,

А на проценты золота в крови.

И нет верней проверки на любовь,

На мужество и стойкость до конца.

Где полыхает золотая кровь –

Там бьются настоящие сердца.

1966

Был у меня соперник

Был у меня соперник, неглупый был и красивый,

Рожденный, видать, в рубашке – все удавалось ему.

Был он не просто соперник, а, как говорится, счастливый,

Та, о которой мечтал я, сердцем рвалась к нему.

И все-таки я любовался, под вечер ее встречая,

Нарядную, с синими-синими звездами вместо глаз,

Была она от заката вся словно бы золотая,

И я понимал, куда она торопится в этот час.

Конечно, мне нужно было давно уж махнуть рукою.

На свете немало песен, и радостей, и дорог,

И встретить глаза другие, и счастье встретить другое,

Но я любил. И с надеждой расстаться никак не мог.

Нет, слабым я не был. Напротив, я не желал сдаваться!

Я верил: зажгу, сумею, заставлю ее полюбить!

Я даже от матери втайне гипнозом стал заниматься.

Гипноз не пустяк, а наука. Тут всякое может быть!

Шли месяцы. Как и прежде, в проулке меня встречая,

Она на бегу кивала, то холодно, то тепло.

Но я не сдавался. Ведь чудо не только в сказках бывает…

И вот однажды свершилось. Чудо произошло!

Помню холодный вечер с белой колючей крупкой,

И встречу с ней, с необычной и словно бы вдруг хмельной.

С глазами не синими – черными, в распахнутой теплой шубке,

И то, как она сказала: – Я жду тебя здесь. Постой!

И дальше как в лихорадке: – Ты любишь, я знаю, знаю!

Ты славный… Я все решила… Отныне и навсегда…

Я словно теперь проснулась, все заново открываю…

Ты рад мне? Скажи: ты любишь? – Я еле выдохнул:

Да!

Тучи исчезли. И город ярким вдруг стал и звонким,

Словно иллюминацию развесили до утра.

Звезды расхохотались, как озорные девчонки,

И, закружившись в небе, крикнули мне: – Ура!

Помню, как били в стекла фар огоньки ночные,

И как мы с ней целовались даже на самой заре,

И как я шептал ей нежности, глупые и смешные,

Которых, наверное, нету еще ни в одном словаре…

И вдруг, как в бреду, как в горячке: – А здорово я проучила!

Пусть знает теперь, как с другими встречаться у фонарей!

Он думал, что я заплачу… А я ему отомстила!

Меня он не любит? Прекрасно. Тем будет ему больней.

С гулом обрушилось небо, и разом на целом свете

Погасли огни, как будто полночь пришла навек.

Возглас: – Постой! Куда ты?.. – Потом сумасшедший ветер.

Улицы, переулки… Да резкий, колючий снег…

Бывают в любви ошибки, и, если сказать по чести,

Случается, любят слабо, бывает, не навсегда.

Но говорить о нежности и целовать из мести –

Вот этого, люди, не надо, не делайте никогда!

1966

Живу неспокойно

Живу неспокойно, словно бегом,

Спорю, статьи пишу,

Читаю, но, поднят каким-то звонком,

Куда-то опять спешу.

Сбегаю из города к милым стихам,

Любить, тосковать, сражаться.

Но кто-то находит меня и там:

Просят на вечер к учителям.

Надо. Нельзя отказаться.

Спешу я, наверно, с тех пор, как дышу,

Помню, всегда озабочен,

Спешу в драмкружок и на теннис спешу,

В кино спешу и в поход спешу,

Вот только в школу не очень…

А впрочем, шучу. И на первый урок

Всегда влетал без минуты.

Дел было масса, и все-таки в срок

Я успевал почему-то.

Такое уж сердце людское. Оно

Всегда к интересному тянется.

И сколько в него ни вмести – все равно

Местечко еще останется.

Место останется для работ,

Для смеха, что счастьем брызнет,

Для горя, для радости, для забот

И снова для целой жизни!

И нынче, встречая трудом рассвет,

Спешу я в снег и жару.

И сколько судьбой мне отпущено лет,

И сколько невзгод, и сколько побед –

Все полной мерой беру!

Беру, потому что в жизни моей

Не было легких годов.

Беру, потому что вера друзей

И стужи сильней, и горя сильней,

Тем паче злости врагов!

И снова меня самолеты мчат

То в Киев, то в Днепропетровск,

Маршруты, маршруты: Ташкент, Ленинград,

Куйбышев и Свердловск…

Балтиец, доярка с алтайских полей,

Студент и уральский кузнец,

Руки друзей, улыбки друзей,

Тысячи светлых сердец!

В чем сила пожатия наших рук?

На это ответ таков:

Они – герои моих стихов,

А я – их поэт и друг!

И, точку поставив в конце строки,

Снова в дороге я.

Люблю, ненавижу, иду в штыки.

– Он ищет славы! – кричат враги.

– Неправда! – кричат друзья.

А темы торопят. Бессонная ночь…

Но с первым лучом рассвета

Невзгоды прочь и усталость прочь!

Куда-то ответить, кому-то помочь,

Доспорить, выступить где-то…

Отдых? Согласен. Вот кончу, и все.

И в среду на юг уеду!

Но снова кружится колесо,

Моих беспокойных дней колесо,

И в ту, и в другую среду.

Никак ничего нельзя отложить.

Ведь дел непочатых – масса!

А может быть, так вот и стоит жить,

Вот так до последнего часа?!

1966

Романтики дальних дорог

Прихлынет тоска или попросту скука

Однажды присядет к тебе на порог,

Ты знай, что на свете есть славная штука –

Романтика дальних и трудных дорог.

Конечно же, есть экзотичные страны:

Слоны и жирафы средь зелени вечной,

Где ночью на пальмах кричат обезьяны

И пляшут туземцы под грохот тамтамов,

При этом почти без одежды, конечно.

Экзотика… Яркие впечатленья.

Романтика с этим не очень схожа.

Она не пираты, не приключенья,

Тут все и красивей гораздо и строже.

Соленые брызги, как пули, захлопали

По Графской пристани в Севастополе,

Но в ночь штормовую в туман до утра

Уходят дозорные катера.

А возле Кронштадта грохочет Балтика.

Курс – на Вайгач. Рулевой на посту.

А рядом незримо стоит Романтика

И улыбается в темноту.

А где-то в тайге, в комарином гуде,

Почти у дьявола на рогах,

Сидят у костра небритые люди

В брезенте и стоптанных сапогах.

Палатка геологов – сесть и пригнуться,

Приборы, спецовки – сплошной неуют.

Скажи о Романтике им, усмехнутся:

– Какая уж, к черту, романтика тут?!

Но вы им не верьте! В глухие чащобы

Не рубль их погнал за родимый порог.

Это романтики чистой пробы,

Романтики дальних и трудных дорог.

Один романтик штурмует науку,

Другой открыл уникальный храм,

А кто-то завтра протянет руку

К новым созвездиям и мирам.

Вот мчит он, вцепившись в кресло из пластика,

Взор сквозь стекло устремив к луне,

А рядом незримо летит Романтика

В невесомости и тишине…

Бродяги морей, покорители Арктики!

А здесь, посреди городской толкотни,

Есть ли в обычной жизни романтики?

Кто они? Где? И какие они?

Да те, кто живет, по макушку счастливые

Мечтами, любимым своим трудом,

Те, кто умеет найти красивое

Даже в будничном и простом.

Кто сделает замком снежную рощицу,

Кому и сквозь тучи звезда видна,

Кто к женщине так, между прочим, относится,

Как в лучшие рыцарские времена.

Немного застенчивы и угловаты,

Живут они так до момента, когда

Однажды их властно потянут куда-то

Дороги, метели и поезда.

Не к пестрой экзотике – пальмам и зебрам

Умчат они, сердцем храня мечту,

А чтобы обжить необжитые дебри,

Чтоб к горным алмазам пробиться в недра

И людям потом подарить красоту.

Мешать им не надо. Успеха не будет.

Ведь счастье их – ветры борьбы и тревог.

Такие уж это крылатые люди –

Романтики дальних и трудных дорог!

1966

Раздумье о сердцах

Сколько влюбленных живет по свету?

Такой статистики нет пока.

Но если полчеловечества нету,

То треть, пожалуй, наверняка.

А все остальные, а все остальные

Влюблялись уже или только влюбятся.

И каждый, на звезды глядя ночные,

Мечтает, что счастье когда-нибудь сбудется.

Но в чем же счастье твое на планете?

– Оно в любви, что, как мир, широка! –

Не все человечество так ответит,

Но полчеловечества – наверняка.

А кто хоть однажды в хороший вечер,

Со стрелок часов не спуская глаз,

Не ожидал назначенной встречи

И не признался в любви хоть раз?!

Есть в слове «любовь» и хмельная сила,

И радость надежды, и боль, и тоска,

И если его смущенно и мило

Не все человечество произносило,

То девять десятых – наверняка.

Но слово сказать – не сердце отдать.

Отсутствие чувств не заменишь ничем.

Любовь не всем суждено познать,

Она, как талант, дается не всем.

А сколько людей, а сколько людей

По всякому поводу и без повода

Готовы сказать о любви своей,

Как телеграмму послать по проводу.

Поцеловал, еще не любя,

Обнял взволнованно раз, другой,

И сразу: – Поверь, я люблю тебя! –

И тотчас, как эхо: – Любимый мой!

Признавшийся разом в любви навек

Не слишком ли часто порой бывает

Похож на банкрота, что выдал чек,

А как расплатиться потом – не знает.

На свете немало хороших слов.

Зачем же их путать себе на горе.

Влюбленность – ведь это еще не любовь.

Как речка, пусть даже без берегов,

Пусть в самый разлив – все равно не море!

Не можешь любовью гореть – не гори.

Влюблен, про влюбленность и говори.

Нежность тоже ценить умей,

Пускай это меньше. Но так честней.

И если не каждый любит пока,

Так пусть и не каждый то слово скажет.

Не все и не полчеловечества даже,

А те лишь, кто любит. Наверняка!

1966

Разговор о лжецах

Зачем на свете люди лгут?

Причин, наверно, масса:

Одни от лжи процентов ждут,

Как вкладчик от сберкассы.

Другие веруют, что ложь,

Едва лишь миг настанет, –

Сразит противника, как нож,

Или хотя бы ранит.

Иной, стремясь не оплошать,

Спешит все с той же ложью

Повыше влезть, побольше взять

И если не на мрамор встать,

То хоть присесть к подножью.

А тот, стараясь всех надуть,

Считает, между прочим,

Что честный путь – далекий путь,

А лживый путь короче!

Привыкнув к подленькой судьбе,

Хитрит и так петляет,

Что он и сам-то уж себе

Ни в чем не доверяет.

А этот, мелок и несмел,

Готов бранить и льстить,

Чтоб ложью пятна скверных дел,

Как скатертью, прикрыть.

Он первым треснуть норовит,

Уверен непреклонно,

Что нападенье – лучший вид

Скандальной обороны.

Есть в мире разные лжецы,

На все цвета и вкусы,

Но все льстецы, как подлецы, –

Отчаянные трусы.

Увы, каким же должен быть

Могучим чародей,

Чтоб вдруг от лжи освободить

Всех страждущих людей!

Но только нет волшебных слов

Для таинств исцелений,

Как нет от лжи ни порошков,

Ни электролечений.

А если так, то надо нам,

Чтоб чище в мире жить,

Непримиримый бой лжецам

Со всею страстью тут и там

Упрямо объявить.

А чтоб с тем злом, как мир седым,

Иметь нам право биться –

Нам в жизни следует самим,

Как ни заманчив хитрый дым,

До лжи не опуститься.

Чтоб в сердце каждый человек

Нес правду, словно знамя,

Чтоб подлость таяла как снег

И мира не было вовек

Меж нами и лжецами!

1967

Два маршрута

Он ей предлагал для прогулок

Дорогу – простого проще;

Налево сквозь переулок

В загородную рощу.

Там – тихое птичье пенье,

Ни транспорта, ни зевак,

Тра вы, уединен ье

И ласковый полумрак…

А вот ее почему-то

Тянуло туда, где свет,

Совсем по иному маршруту:

Направо и на проспект.

Туда, где новейшие зданья,

Реклама, стекло, металл.

И где, между прочим, стоял

Дворец бракосочетанья…

Вот так, то с шуткой, то с гневом,

Кипела у них война.

Он звал ее все налево,

Направо звала она.

Бежали часы с минутами,

Ни он, ни она не сдавались.

Так наконец и расстались.

Видать, не сошлись маршрутами.

Мещанство

Есть, говорят, мещанские предметы,

И даже есть мещанские цветы.

Вот эта вещь – мещанская, а эта –

Хороший вкус и с красотой на «ты».

Считают, что герань – мещанский вкус,

Зато вьюны по стенам – превосходно!

Открытки – минус, а картины – плюс.

Хрусталь – мещанство, а торшеры – модно!

На всем висят незримо этикетки,

Живи и моды постигай язык:

Предел мещанства – канарейка в клетке,

А вот бульдог в машине – это шик!

«Высокий вкус» всеведущ, как Коран,

И ханжество в нем радужно-лучисто:

Гитара с бантом – атрибут мещан,

А вот без банта – спутница туриста.

Нет, что-то здесь не в том, совсем не в том!

Мещанство есть. Оно ползет из трещин.

Но все-таки при чем тут чей-то дом,

Цветы, собаки, птицы или вещи?!

Есть вкус плохой, и есть хороший вкус,

Как есть на свете заводи и реки.

И все-таки я утверждать берусь:

Мещанство не в цветах, а в человеке!

Живя судьбою сытенькой своей,

Он друга в горе обойдет сторонкой.

Мещане – совы с крохотной душонкой,

Чей Бог не вещь, а стоимость вещей.

Тут не герань, не плюшевый диван

В просторной кухне, в спальне ли, в столовой.

Нюх мещанину в этом смысле дан,

Все – первый сорт. Все – ультрамодерново!

Но вещь почти не служит мещанину.

Он сам как сторож при своих вещах:

При хельгах, лакированных полах,

Не пользуясь добром и вполовину.

Любой урон считая за беду,

Он, иногда в душе почти что воя,

Готов убить за кляксу на обоях,

За сорванное яблоко в саду.

Нет, суть здесь не в гераньке на окне,

Все дело тут совсем иного сорта.

Мещанство – это: «Я», «Мое» и «Мне»!

А мир хоть провались, хоть лопни к черту!

Оно живуче! Там оно и здесь –

Тупое, многоликое мещанство.

На службе это подленькая лесть,

А дома это мелкое тиранство.

При чем тут зонт, калоши иль замки?

Мещанство – это пошленькие песни,

Мещанство – это слухи и слушки,

Злорадный шепот, гаденькие сплетни.

Сражаться с ним все яростней и злей,

Не выбирая средств или ударов,

Все время, жестко, до последних дней,

Ибо мещанство часто пострашней

Открытых битв, невзгод или пожаров.

1967

«Забыв покой, дела и развлеченья…»

Забыв покой, дела и развлеченья,

Пренебрегая солнцем и весной,

При каждой нашей встрече мы с тобой,

Страдая, выясняем отношенья.

Нет, мы почти никак не поступаем.

До ласки ли? Раздув любой пустяк,

Мы спорим, говорим и обсуждаем,

Что так у нас с тобой и что не так.

Ну что еще: мы вместе, мы одни!

Так нет же ведь! Как варвары, наверно,

Мы медленно, старательно и верно

Друг другу укорачиваем дни…

Мы быть ужасно мудрыми стараемся,

От всех себя ошибок бережем.

И скоро до того «довыясняемся»,

Что ничего уже не разберем!

Размолвки, споры, новые сомненья…

И нам, наверно, невдомек сейчас,

Что вот как раз все эти выясненья

И есть ошибка главная у нас.

И чтоб не кончить на душевной скупости,

Давай же скажем: «Хватит! Наплевать!»

Возьмем и будем делать кучу глупостей,

Да, да, десятки самых чудных глупостей,

И ничего не будем обсуждать!

1967

Любовь и трусость

Почему так нередко любовь непрочна?

Несхожесть характеров? Чья-то узость?

Причин всех нельзя перечислить точно,

Но главное все же, пожалуй, трусость.

Да, да, не раздор, не отсутствие страсти,

А именно трусость – первопричина.

Она-то и есть та самая мина,

Что чаще всего подрывает счастье.

Неправда, что будто мы сами порою

Не ведаем качеств своей души.

Зачем нам лукавить перед собою,

В основе мы знаем и то и другое,

Когда мы плохи и когда хороши.

Пока человек потрясений не знает,

Неважно – хороший или плохой,

Он в жизни обычно себе разрешает

Быть тем, кто и есть он. Самим собой.

Но час наступил – человек влюбляется.

Нет, нет, на отказ не пойдет он никак.

Он счастлив. Он страстно хочет понравиться.

Вот тут-то, заметьте, и появляется

Трусость – двуличный и тихий враг.

Волнуясь, боясь за исход любви

И словно стараясь принарядиться,

Он спрятать свои недостатки стремится,

Она – стушевать недостатки свои.

Чтоб, нравясь, быть самыми лучшими, первыми,

Чтоб как-то «подкрасить» характер свой,

Скупые на время становятся щедрыми,

Неверные – сразу ужасно верными,

А лгуньи за правду стоят горой.

Стремясь, чтобы ярче зажглась звезда,

Влюбленные словно на цыпочки встали

И вроде красивей и лучше стали.

«Ты любишь?» – «Конечно!»

«А ты меня?» – «Да!»

И все. Теперь они муж и жена.

А дальше все так, как случиться и должно:

Ну сколько на цыпочках выдержать можно?!

Вот тут и ломается тишина…

Теперь, когда стали семейными дни,

Нет смысла играть в какие-то прятки.

И лезут, как черти, на свет недостатки,

Ну где только, право, и были они?

Эх, если б любить, ничего не скрывая,

Всю жизнь оставаясь самим собой,

Тогда б не пришлось говорить с тоской:

«А я и не думал, что ты такая!»

«А я и не знала, что ты такой!»

И может, чтоб счастье пришло сполна,

Не надо душу двоить свою.

Ведь храбрость, пожалуй, в любви нужна

Не меньше, чем в космосе или в бою!

1967

Лесная сказка

Ты хочешь, чтоб звезды посыпались

Со звоном в твои ладони?

Чтоб с шумом из мрака вырвались

Костров гривастые кони?

Чтоб ветви, сомкнув объятья,

Твое повторяли имя?

Чтоб стало парчовым платье,

А туфельки – золотыми?

Ты хочешь, чтоб соболь черный

Дал гордый разлет бровям?

Чтоб сорок ветров покорно

Упали к твоим ногам?

Чтоб в курточках темно-зеленых,

Посыпавшись вдруг с ветвей,

Двести веселых гномов

Стали свитой твоей?

Ты хочешь, чтоб в пестрых красках,

Звездой отразясь в реке,

Вышла из леса сказка

С жар-птицею на руке?

А хочешь, скажи, ты хочешь

Такою красивой ст ать,

Что даже у южной ночи

Уж нечего будет взять?..

Ты верь мне, я лгать не буду!

Есть сто золотых ключей,

Я все их тебе добуду!

Я сто отыщу дверей!

А чтоб распахнуть их сразу

В волшебную ту страну,

Скажи мне одну лишь фразу,

Одну лишь, всего одну!

Слова в ней совсем простые,

Но жар их сильней огня.

Скажи мне слова такие –

Скажи, что любишь меня!

1967

Стихи, не претендующие на ученый трактат

Бывает ли переселенье душ?

Наука говорит, что не бывает.

– Все, что живет, – бесследно исчезает, –

Так скажет вам любой ученый муж.

И уточнит: – Ну, правда, не совсем,

Ты станешь вновь материей, природой:

Азотом, водородом, углеродом,

Железом, хлором, ну буквально всем!

Ответ как прост, так и предельно ясен.

Но человек есть все же человек,

И превратиться в атомы навек

Я как-то не особенно согласен…

Ну как же так! Живешь, живешь – и вдруг

Изволь потом в частицу превратиться.

Нет, я далек от всяких адских мук,

Но ведь нельзя ж кончать и на частицах!

Одних глупцов способен утешать

Поклон, богам иль идолам отвешенный.

И все-таки обидно как-то стать

Частицей, пусть хотя бы даже взвешенной.

Прости меня, наука! Разум твой

Всю жизнь горел мне яркою зарею.

Я и сейчас стою перед тобою

С почтительно склоненной головой.

Да, после нас останется работа.

А нас, скажи, куда в конце пути?

Стать углекислым газом? Нет, прости.

Наверно, ты недооткрыла что-то!

Ведь даже муж с ученой эрудицией

При неудачах шепчет: – Не везет… –

И от судьбы порой чего-то ждет

И очень даже верит в интуицию.

Нет, нам не надо всякой ерунды!

Мы знаем клетку, биотоки знаем,

И все же мы отнюдь не отрицаем,

Что есть подчас предчувствие беды.

А разве вы порою не ловили

Себя на мысли где-нибудь в кино

Иль глядя на гравюру, что давно

Вы в том краю уже когда-то были?..

Или в пути, совсем вдали от дома,

Какой-то город, речка или храм

Покажутся до боли вам знакомы,

Так, словно детство прожили вы там!

Переселенье душ? Сплошная мистика?

Кто ведает? И пусть скажу не в лад,

А все же эта самая «глупистика»

Поинтересней как-то, чем распад.

Да и возможно ль с этим примириться:

Любил, страдал, работал с огоньком,

Был вроде человеком, а потом

Стал сразу менделеевской таблицей.

А атому – ни спеть, ни погрустить,

Ни прилететь к любимой на свиданье,

Ни поработать всласть, ни закурить,

Одно научно-строгое молчанье.

Нет, я никак на это не гожусь!

И ну их – клетки, биотоки, души…

Я просто вновь возьму вот и рожусь,

Рожусь назло ученому чинуше.

И если вновь вы встретите поэта,

Что пишет на лирической волне,

Кого ругают критики в газетах,

А он идет упрямо по стране;

Идет, все сердце людям отдавая,

Кто верит, что горит его звезда,

Чей суд – народ, ему он присягает,

И нету выше для него суда;

Кто смерть пройдет и к людям возвратится,

Он – их поэт, они – его друзья,

И если так, товарищи, случится,

Не сомневайтесь: это снова я!

1967

Добрый принц

Ты веришь, ты ищешь любви большой,

Сверкающей, как родник.

Любви настоящей, любви такой,

Как в строчках любимых книг.

Когда повисает вокруг тишина

И в комнате полутемно,

Ты часто любишь сидеть одна,

Молчать и смотреть в окно.

Молчать и видеть, как в синей дали,

За звездами, за морями,

Плывут навстречу тебе корабли

Под алыми парусами…

То рыцарь Айвенго, врагов рубя,

Мчится под топот конский.

А то приглашает на вальс тебя

Печальный Андрей Болконский.

Вот шпагой клянется д’Артаньян,

Влюбленный в тебя навеки.

А вот преподносит тебе тюльпан

Пылкий Ромео Монтекки.

Проносится множество глаз и лиц,

Улыбки, одежды, краски…

Вот видишь: красивый и добрый принц

Выходит к тебе из сказки.

Сейчас он с улыбкой наденет тебе

Волшебный браслет на запястье.

И с этой минуты в его судьбе

Ты станешь судьбой и счастьем!

Когда повисает вокруг тишина

И в комнате полутемно,

Ты часто любишь сидеть одна,

Молчать и смотреть в окно…

Слышны далекие голоса,

Плывут корабли во мгле…

А все-таки алые паруса

Бывают и на земле!

И, может быть, возле судьбы твоей

Где-нибудь рядом, здесь,

Есть гордый, хотя неприметный Грэй

И принц настоящий есть!

И хоть он не с книжных сойдет страниц,

Взгляни! Обернись вокруг:

Пусть скромный, но очень хороший друг,

Самый простой, но надежный друг –

Может, и есть тот принц?!

1967

Литературные споры

Спорят о славе поэты.

Критики спорят тоже.

А славе плевать на это,

Хоть лопни, хоть лезь из кожи!

В литературном храме,

Перья скрестив свои,

Поэты спорят стихами,

Критики пишут статьи.

Критики дело знают:

Локтями тесня друг дружку,

Кого в основном читают,

С тех и «снимают стружку»!

Снимают, вовсю стараются,

Лупят кого-то всласть

И сами же удивляются,

В лужу потом садясь.

Но это не вразумляет,

И вновь они ищут трещины!

Я знаю, как это бывает, –

Сам получал затрещины.

Эх, сколько ж меня склоняли!

И как же в меня палили!

Та кого нагромозд и ли,

Самим-то понять едва ли!

И все-таки самое главное,

После как оказалось,

Да все за эту за самую,

О Господи, популярность!

Ну словно кого обманывал,

Ограбил, или подвел,

Иль, скажем, читателей сманивал

И прятал в письменный стол.

И тем, кто приходит в ярость,

Я тихо хочу сказать:

– Возьмите себе популярность

И дайте спокойно писать!

1967

Ночные огни

В простудном мраке, в сырости ночной

Горит огонь спокойно-одинокий.

Чуть-чуть печальный, трепетный такой,

Загадочный, манящий и далекий…

Он, словно Марс или живой цветок,

Таинственный и в то же время честный.

Пылающий во мраке уголек,

Кусочек чьей-то жизни неизвестной.

Огонь ли это путника в степи,

Окно ли светит? Это я не знаю.

Но кто-то там не спит теперь, не спит!

И чья-то там душа сейчас живая!

Покажется: вот сто шагов всего,

И ты укрыт от холода и ветра,

Да только вот нередко до него

Десятки и десятки километров…

Невольно представляешь, что вон там

Сидят сейчас охотники-бродяги,

Пьют чай с горячим ромом пополам

И ждут к утру перепелиной тяги.

Или, быть может, там, перед окном,

Сидит из сказки девушка с косою

И, отложив большой, тяжелый том,

Глядит во тьму с задумчивой тоскою.

Иль мать-старушка долгий, долгий срок

Сидит и ждет, когда вернутся дети,

А путник забредет на огонек –

Она теплом и путника приветит.

Или, костром пронзая синий мрак,

Влюбленные сидят в сосновой роще,

А может, все совсем, совсем не так –

И будничнее, и скучней, и проще…

И все же я люблю их! Я готов

С мальчишьих лет всегда мечтать о чуде,

Люблю огни летящих поездов –

Живые кадры чьих-то дум и судеб.

Огонь в ночи!.. Ненастье… Вязнут ноги…

Со снегом дождь… А путь далек-далек…

И что бы стало с путником в дороге,

Когда б не этот добрый огонек?!

И есть там сказка или сказки нету –

Не в этом суть. Ты верь, и ты иди!

Он как надежда, этот лучик света,

Как искра счастья где-то впереди.

Ведь счастье тоже может быть порою

Чуть-чуть не то, которого ты ждешь,

Но ты страдаешь, борешься, живешь,

Пока оно горит перед тобою.

Возможно, птицей с синими крылами

Оно должно быть вечно впереди,

И кто ответит, может быть, в пути

Вот так к нему и следует идти

И никогда не брать его руками?!

1967

Важные минуты

Беда ли это, если иногда

Бывает в жизни кто-то мягкотелым,

Доверчивым, застенчиво-несмелым, –

Беда все это или не беда?

Навряд ли это повод к обсужденью.

У всех, как говорят, своя стезя.

И все же есть минуты и мгновенья,

Когда безвольным быть уже нельзя.

Ведь ты порой и сам не замечаешь,

Как средь житейских горестей и благ

То там, то здесь кому-то уступаешь.

И вдруг однажды словно замираешь:

Тебя толкают на бесчестный шаг.

Тот шаг нередко выгоден кому-то,

Кто может все. Какой же дать ответ?

Вот и пришла та самая минута,

Чтоб встать, чтоб бросить, как гранату:

– Нет!

Весна! Планета, будто сердце, бьется.

Любовь пришла. Она к тебе летит!

Душа твоя ей в чувствах признается,

А вот язык предательски молчит.

Но милая, едва у дома встанешь,

Уже спешит проститься до утра.

И ты идешь обратно и не знаешь,

Пора признаться или не пора.

А вот сейчас, задумчиво-робка,

Она стоит и медлит почему-то.

Пора! Пришла та самая минута.

Скажи. Не то пропал наверняка!

Вы с другом в горы как-то забрались.

Стучали бодро крепкие ботинки.

Вдруг, оступившись, друг слетел с тропинки

И на скале над пропастью повис…

Судьба вдруг разом повернулась круто.

Ползти к обрыву – жизнью рисковать.

Пусть так. Смелей! Сейчас пришла минута –

Иль вместе жить, иль вместе умирать!

Года спешат, друг друга обгоняя…

Но сколько же порою там и тут,

В большом и малом людям выпадает

Решительных мгновений и минут!

О, как мы спорим, если иногда

Бывает в жизни кто-то мягкотелым,

Доверчивым, застенчиво-несмелым, –

Беда все это или не беда?

Пустяк – цена всем этим обсужденьям!

А чтоб людьми серьезно дорожить,

О них не худо было бы судить

Вот по таким минутам и мгновеньям.

1968

Я мелкой злости в жизни не испытывал

Я мелкой злости в жизни не испытывал,

На мир смотрел светло, а потому

Я ничему на свете не завидовал:

Ни силе, ни богатству, ни уму.

Не ревновал ни к радостному смеху

(Я сам, коли захочется, – смеюсь),

Ни к быстрому и громкому успеху

(И сам всего хорошего добьюсь).

Но вы пришли. И вот судите сами:

Как ни смешно, но я признаюсь вам,

Что с той поры, как повстречался с вами,

Вдруг, как чудак, завидую вещам.

Дверям, что вас впускают каждый вечер,

Настольной лампе, сделанной под дуб,

Платку, что обнимает ваши плечи,

Стакану, что коснулся ваших губ.

Вы усмехнетесь: дескать, очень странно,

Вещь – только вещь! И я согласен. Да.

Однако вещи с вами постоянно.

А я – вдали. И в этом вся беда!

А мне без вас неладно и тревожно:

То снег, то солнце чувствую в крови.

А мне без вас почти что невозможно.

Ну хоть совсем на свете не живи!

Я мелкой злости с детства не испытывал,

На мир смотрел светло, а потому

Я ничему на свете не завидовал:

Ни славе, ни богатству, ни уму.

Прошу вас: возвратите мне свободу!

Пусть будет радость с песней пополам.

Обидно ведь завидовать вещам,

Когда ты человек и царь природы!

1968

Артисты

Кто выдумал, будто бы лгут артисты!

Что в жизни порою ворчат и пьют,

А вот на сцене трезвы и чисты,

Бывают возвышенны и речисты.

Артисты ни в чем не лгут!

Не просто Пушкина иль Шекспира

Они зажжены вдохновенным словом.

Артисты на сцене и вправду Лиры,

И вправду Гамлеты и Ратмиры,

И впрямь Джульетты и Годуновы!

Душа вселенной сродни лучистой,

Где звезды разной величины.

И вот на сцене в душе артиста

Нередко ярчайшие зажжены.

Тогда почему же ярчайшие, главные,

Всю жизнь постоянно в них не горят?

Но главные, так же как буквы заглавные,

Не могут быть всюду или подряд.

Никто же не требует от атлета

Ходить со штангою на спине!

И разве мы требуем от пилота

Быть вечно в заоблачной вышине?!

И кто артистов порой осудит

За неприглаженные пути?

Артисты тоже живые люди,

А не архангелы во плоти!

Герои были светлы, а все же

Принц Гамлет умел и не воду пить…

Да и Джульетта, коль надо, тоже,

Исполнена светлой, сердечной дрожи.

Могла сто нянек перехитрить.

И если где-то в житейском мире

Артисты спорят иль вина пьют,

Средь вас без грима все те же Лиры,

Марии, Гамлеты и Ратмиры,

И вы им верьте. Они не лгут!

1968

Разные свойства

Заяц труслив, но труслив оттого,

Что вынужден жить в тревоге,

Что нету могучих клыков у него,

А все спасение – ноги.

Волк жаден скорее всего потому,

Что редко бывает сытым,

А зол оттого, что, наверно, ему

Не хочется быть убитым.

Лисица хитрит и дурачит всех

Тоже не без причины:

Чуть зазевалась – и все! Твой мех

Уже лежит в магазине.

Щука жестоко собратьев жрет,

Но сделайте мирными воды,

Она кверху брюхом тотчас всплывет

По всем законам природы.

Меняет окраску хамелеон

Бессовестно и умело.

– Пусть буду двуличным, – решает он. –

Зато абсолютно целым.

Деревья глушат друг друга затем,

Что жизни им нет без света,

А в поле, где солнца хватает всем,

Друг к другу полны привета.

Змея премерзко среди травы

Ползает, пресмыкается.

Она б, может, встала, но ей, увы,

Ноги не полагаются…

Те – жизнь защищают. А эти – мех.

Тот бьется за лучик света.

А вот – человек. Он сильнее всех!

Ему-то зачем все это?

1968

Отцы и дети

Сегодня я слово хочу сказать

Всем тем, кому золотых семнадцать,

Кому окрыленных, веселых двадцать,

Кому удивительных двадцать пять.

По-моему, это пустой разговор,

Когда утверждают, что есть на свете

Какой-то нелепый извечный спор,

В котором воюют отцы и дети.

Пускай болтуны, что хотят, твердят,

У нас же не две, а одна дорога,

И я бы хотел вам, как старший брат,

О ваших отцах рассказать немного.

Когда веселитесь вы или даже

Танцуете так, что дрожит звезда,

Вам кто-то порой с осуждением скажет:

– А мы не такими были тогда!

Вы строгою меркою их не мерьте,

Пускай. Ворчуны же всегда правы.

Вы только, пожалуйста, им не верьте, –

Мы были такими же, как и вы!

Мы тоже считались порой пижонами

И были горласты в своей правоте,

А если не очень-то были модными,

То просто возможности были не те.

Когда ж танцевали мы или бузили,

Да так, что срывалась с небес звезда,

Мы тоже слышали иногда:

– Нет, мы не такими когда-то были!

Мы бурно дружили, мы жарко мечтали.

И все же порою – чего скрывать! –

Мы в парты девчонкам мышей совали,

Дурили, скелетам усы рисовали,

И нам, как и вам, в дневники писали:

«Пусть явится в срочном порядке мать!»

И все-таки в главном, большом, серьезном

Мы шли не колеблясь, мы прямо шли,

И в лихолетье свинцово-грозном

Мы на экзамене самом сложном

Не провалились, не подвели.

Поверьте, это совсем не просто –

Жить так, чтоб гордилась тобой страна,

Когда тебе вовсе еще не по росту

Шинель, оружие и война.

Но шли ребята назло ветрам

И умирали, не встретив зрелость,

По рощам, балкам и по лесам,

А было им столько же, сколько вам,

И жить им, конечно, до слез хотелось.

За вас, за мечты, за весну ваших снов

Погибли ровесники ваши – солдаты:

Мальчишки, не брившие даже усов,

И не слыхавшие нежных слов,

Еще не целованные девчата.

Я знаю их, встретивших смерть в бою,

Я вправе рассказывать вам об этом,

Ведь сам я, лишь выживший чудом, стою

Меж их темнотою и вашим светом.

Но те, что погибли, и те, что пришли,

Хотели, надеялись и мечтали,

Чтоб вы, их наследники, в светлой дали

Большое и звонкое счастье земли

Надежно и прочно потом держали.

Но быть хорошими – значит ли жить

Стерильными ангелочками?

Ни станцевать, ни спеть, ни сострить,

Ни выпить пива, ни закурить,

Короче: крахмально белея, быть

Платочками-уголочками?!

Кому это нужно и для чего?

Не бойтесь шуметь нисколько.

Резкими будете – ничего!

И даже дерзкими – ничего!

Вот бойтесь цинизма только.

И суть не в новейшем покрое брюк,

Не в платьях, порой кричащих,

А в правде, а в честном пожатии рук

И в ваших делах настоящих.

Конечно, не дай только Бог, ребята,

Но знаю я, если хлестнет гроза,

Вы твердо посмотрите ей в глаза,

Так же, как мы смотрели когда-то.

И вы хулителям всех мастей

Не верьте. Нет никакой на свете

Нелепой «проблемы» отцов и детей,

Есть близкие люди: отцы и дети!

Идите ж навстречу ветрам событий,

И пусть вам всю жизнь поют соловьи.

Красивой мечты вам, друзья мои!

Счастливых дорог и больших открытий!

1968

Дорожите счастьем, дорожите!

Дорожите счастьем, дорожите!

Замечайте, радуйтесь, берите

Радуги, рассветы, звезды глаз –

Это все для вас, для вас, для вас.

Услыхали трепетное слово –

Радуйтесь. Не требуйте второго.

Не гоните время. Ни к чему.

Радуйтесь вот этому, ему!

Сколько песне суждено продлиться?

Все ли в мире может повториться?

Лист в ручье, снегирь, над кручей вяз…

Разве будет это тыщу раз!

На бульваре освещают вечер

Тополей пылающие свечи.

Радуйтесь, не портите ничем

Ни надежды, ни любви, ни встречи!

Лупит гром из поднебесной пушки.

Дождик, дождь! На лужицах веснушки.

Крутит, пляшет, бьет по мостовой

Крупный дождь в орех величиной.

Если это чудо пропустить,

Как тогда уж и на свете жить?!

Все, что мимо сердца пролетело,

Ни за что потом не возвратить!

Хворь и ссоры временно отставьте,

Вы их все для старости оставьте.

Постарайтесь, чтобы хоть сейчас

Эта «прелесть» миновала вас.

Пусть бормочут скептики до смерти.

Вы им, желчным скептикам, не верьте –

Радости ни дома, ни в пути

Злым глазам, хоть лопнуть, – не найти!

А для очень, очень добрых глаз

Нет ни склок, ни зависти, ни муки.

Радость к вам сама протянет руки,

Если сердце светлое у вас.

Красоту увидеть в некрасивом,

Разглядеть в ручьях разливы рек!

Кто умеет в буднях быть счастливым,

Тот и впрямь счастливый человек!

И поют дороги и мосты,

Краски леса и ветра событий,

Звезды, птицы, реки и цветы:

Дорожите счастьем, дорожите!

1968

Он настоящим другом был

У парня был хороший друг,

Задорен и смешлив.

Был друг как друг, но как-то вдруг

Стал тих и молчалив.

Проведал парень: у него

Был тяжко болен сын.

– Держись! – сказал он. – Ничего,

Ведь ты же не один.

Он продал мотоцикл без слов

Какому-то дельцу.

Кровь подошла? Даешь и кровь

Курносому мальцу.

Потом, когда прибой похвал

Приветственно гудел,

Он лишь плечами пожимал,

Сердился и краснел,

Как будто людям говорил:

За что хвалить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!

Друг раз кого-то зло поддел

И, смяв, перешагнул.

И парень вспыхнул, не стерпел,

Он друга взял и вздул.

Когда же кто-то упрекал

Потом в толкучке дел,

Он лишь плечами пожимал,

Сердился и краснел,

Как будто людям говорил:

Зачем корить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!

Зимой пошли на лыжах в лес.

Вот мостик и разъезд.

Вдруг, охнув, друг упал на рельс,

А в ста шагах – экспресс!

Уж бьет прожектор по глазам!

Он к другу подлетел,

Он друга вниз столкнул, а сам

Не спрыгнул. Не успел…

Потом был час, нелегкий час,

Прощанье и венки,

И митинг, и десятки глаз,

Застывших от тоски.

В речах сказали, что герой,

Что храбро пролил кровь,

А он лежал простой-простой,

Чуть приподнявши бровь,

Как будто людям говорил:

Зачем хвалить его?

Он просто искренне дружил,

Он настоящим другом был,

И больше ничего!..

1968

Худшая измена

Какими на свете бывают измены?

Измены бывают явными, тайными,

Злыми и подлыми, как гиены,

Крупными, мелкими и случайными.

А если тайно никто не встречается,

Не нарушает ни честь, ни обет,

Ничто не случается, не совершается,

Измена может быть или нет?

Раздвинув два стареньких дома плечом,

С кармашками окон на белой рубашке,

Вырос в проулке верзила-дом,

В железной фуражке с лепным козырьком,

С буквами «Кинотеатр» на пряжке.

Здесь, на девятом, в одной из квартир,

Гордясь изяществом интерьера,

Живет молодая жена инженера,

Душа семейства и командир.

Спросите мужа, спросите гостей,

Соседей спросите, если хотите,

И вам не без гордости скажут, что с ней

По-фатоватому не шутите!

Она и вправду такой была.

Ничьих, кроме мужниных, ласк не знала.

Смеялись: – Она бы на зов не пошла,

Хоть с мужем сто лет бы в разлуке жила,

Ни к киногерою, ни к адмиралу.

И часто, иных не найдя резонов,

От споров сердечных устав наконец,

Друзья ее ставили в образец

Своим беспокойным и модным женам.

И все-таки, если бы кто прочел,

О чем она втайне порой мечтает,

Какие мысли ее посещают,

Он только б руками тогда развел!

Любила мужа иль не любила?

Кто может ответить? Возможно – да.

Но сердце ее постепенно остыло.

И не было прежнего больше пыла,

Хоть внешне все было как и всегда.

Зато появилось теперь другое.

Нет, нет, не встречалась она ни с кем!

Но в мыслях то с этим была, то с тем…

А в мыслях чего не свершишь порою.

Эх, если б добряга, глава семейства,

Мог только представить себе хоть раз,

Какое коварнейшее злодейство

Творится в объятьях его подчас!

Что видит она затаенным взором

Порой то этого, то того,

То адмирала, то киноактера,

И только, увы, не его самого…

Она не вставала на ложный путь,

Ни с кем свиданий не назначала,

Запретных писем не получала,

Ее ни в чем нельзя упрекнуть.

Мир и покой средь домашних стен.

И все-таки, если сказать откровенно,

Быть может, как раз вот такая измена

Самая худшая из измен!

1968

Оттепель

Звенит капель, звенит капель:

От-те-пель, от-те-пель!

Однако это не весна,

Еще январь, а не апрель.

Вчера буран, беря разбег,

Дул в лица стужей ледяной,

И было все – зима и снег,

Совсем как и у нас с тобой…

Сегодня злобная метель

Вползла под арку у ворот.

Сегодня – синяя капель

И в лужах – мир наоборот.

Сегодня – в радуге стекло

И легкий пар над мостовой.

Сегодня – временно тепло,

Совсем как и у нас с тобой…

Но долго лужам не сверкать,

Ведь это солнце и вода

С утра исчезнут без следа,

Когда мороз придет опять.

Метель, надвинув шаль на бровь,

Дохнет колючею тоской,

И все заледенеет вновь,

Совсем как и у нас с тобой…

Но сколько бы пурге ни месть

И как ни куролесит зло,

Однако у природы есть

И настоящее тепло.

Оно придет с тугим дождем,

С веселой, клейкою листвой,

Придет, швыряя гулкий гром,

И станет радостно кругом,

Совсем не как у нас с тобой…

1969

Твой голос

Твой голос из приемника звучит

Задумчиво и чуточку печально.

И чем-то дальним, трепетно-прощальным

Он заново мне душу бередит.

И ведь не надо, ну совсем не надо!

А вот влетел, хоть радуйся, хоть злись.

Звеня, заполнил все. И так он рядом,

Что хоть рукой сейчас его коснись!

За окнами, на темной ветке клена,

Как дятел, дремлет месяц молодой.

И облака, потягиваясь сонно,

Собравшись в круг, застыли над рекой…

А ты поешь… Ты словно угадала,

Что я сижу настороженно-нем.

«Зачем тебя я, милый мой, узнала?»

А в самом деле, для чего? Зачем?

Зачем рвались и назначали встречу

И между нами протянулась нить?

Я сам сейчас, наверно, не отвечу,

Не все на свете можно объяснить.

Аккорды скрипок стройны и упруги,

А голос твой то пламя, то зима…

И вдруг упала огненная вьюга:

«О нет, не рождены мы друг для друга!»

Ну вот ты и ответила сама.

1969

Приметы

Водя корабли, управляя ракетами,

Создав радара бессонный глаз,

Мы, как ни смешно, не расстались с приметами.

Они едва ль не в крови у нас!

Господа Бога давно отставили.

Ясно ведь сказано: нет его!

А вот приметы пока оставили.

Ведь не религия. Ничего.

И ведь смеемся же: «Предрассудки!

Глупистика, мелочи, ерунда!..»

А сами нередко, шутки-то шутки,

Без этой «глупистики» – никуда!

В школьные годы известно точно:

Не знаешь урока – держись за каблук.

Тогда не спросят. Примета прочная!

Не выпусти только каблук из рук!

Тогда ни морали, ни двойки, ни гнева.

Но только не путайся никогда:

Держись не за правый каблук, а за левый.

Возьмешься за правый – тогда беда!

А на контрольной, коль нет подковки,

Судьбу не терзай: – Пощади! Помоги! –

Есть средство: сними (наплевать, что неловко)

Башмак или туфлю с левой ноги.

Зато уж студент – в пониманье высоком,

Великий мастер насчет примет:

Он в дверь не войдет на экзамен боком

И точно отыщет «счастливый билет».

Любая примета ему, как мошка!

Он знает их лучше, чем снег в декабре.

Не говоря уж о черных кошках,

Тринадцатых числах и прочей муре.

Да что там студент! Академик, доктор,

Придя на важный доклад с утра,

Услышав: – Ни пуха и ни пера! –

Сказал аспирантке: – Идите к черту!

Артистка, народная, в сорок лет,

Текст роли выронив неосмотрительно,

Уселась в ужасе на паркет,

Роль под себя подложив предварительно.

Такая примета: наплюй на чин,

На возраст и званье! Коль роль упала –

Сядь и припомни трех лысых мужчин,

Не то обязательно жди провала.

Приметы повсюду. Просто беда.

– Куда ты идешь? – я спросил у знакомой.

– Тьфу! Ну зачем ты спросил «куда»?

Знала бы, лучше б осталась дома!

Однажды за час до выхода в море

На крейсер к старпому пришла жена

И тем всю команду повергла в горе:

На судне – женщина! Все. Хана!

И после, едва не порвав тельняшки,

Хлопцы отчаянно и упрямо

Драили палубу, дверь, медяшку –

Все, к чему прикасалась дама.

И скажем, отнюдь не открыв секрета,

Что множество самых серьезных людей

На счастье хранят амулеты-приметы:

Пуговку, слоника или монету –

Тысячи всяческих мелочей.

Зачем мы храним их? Никто не знает.

А может, и вправду тут есть секрет?

Уверенность, что ли, они вселяют

Иль в чем-то ответственность с нас снимают,

Вот эти десятки смешных примет?

Пришла, к примеру, «счастливая» дата

И мимо не кинулся черный кот,

Ты как-то спокойней идешь куда-то

И вроде веришь, что повезет…

Похвалишь что-нибудь горячо

И слышишь: – Смотри, не вышло бы сглазу!

Плюнь трижды скорее через плечо! –

И ты плюешь, как верблюд, три раза.

Что ж, пусть в чем-то наши надежды множат

Приметы – загадочная игра.

И хоть мы не очень в них верим, а все же,

Чтоб каждый ваш день был счастливо прожит,

Ни пуха вам, люди, и ни пера!

1969

Шаганэ

Шаганэ ты моя, Шаганэ!

С. Есенин

Ночь нарядно звездами расцвечена,

Ровно дышит спящий Ереван…

Возле глаз, собрав морщинки-трещины,

Смотрит в синий мрак седая женщина –

Шаганэ Нерсесовна Тальян.

Где-то в небе мечутся зарницы,

Словно золотые петухи.

В лунном свете тополь серебрится,

Шаганэ Нерсесовне не спится,

В памяти рождаются стихи:

«В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог».

Что же это: правда или небыль?

Где-то в давних, призрачных годах

Пальмы, рыба, сулугуни с хлебом,

Грохот волн в упругий бубен неба

И Батуми в солнечных лучах…

И вот здесь-то в утренней тиши

Встретились Армения с Россией –

Черные глаза и голубые,

Две весенне-трепетных души.

Черные, как ласточки, смущенно

Спрятались за крыльями ресниц.

Голубые, вспыхнув восхищенно,

Загипнотизировали птиц.

Закружили жарко и влюбленно,

Оторвав от будничных оков,

И смотрела ты завороженно

В «голубой пожар» его стихов.

И не для тумана иль обмана

В той восточной лирике своей

Он Батуми сделал Хороссаном –

Так красивей было и звучней.

И беда ли, что тебя, армянку,

Школьную учительницу, вдруг

Он, одев в наряды персиянки,

Перенес на хороссанский юг!

Ты на все фантазии смеялась,

Взмыв на поэтической волне,

Как на звездно-сказочном коне,

Все равно! Ведь имя же осталось:

– Шаганэ!

«В Хороссане есть такие двери,

Где обсыпан розами порог.

Там живет задумчивая пери.

В Хороссане есть такие двери,

Но открыть те двери я не мог».

Что ж, они и вправду не открылись.

Ну а распахнись они тогда,

То, как знать, быть может, никогда

Строки те на свет бы не явились.

Да, он встретил песню на пути.

Тут вскипеть бы яростно и лихо!

Только был он необычно тихим,

Светлым и торжественным почти…

Шаганэ… «Задумчивая пери»…

Ну, а что бы, если в поздний час

Ты взяла б и распахнула двери

Перед синью восхищенных глаз?!

Можно все домысливать, конечно,

Только вдруг с той полночи хмельной

Все пошло б иначе? И навечно

Две дороги стали бы одной?!

Ведь имей он в свой нелегкий час

И любовь, и дружбу полной мерой,

То, как знать, быть может, «Англетера»…

Эх, да что там умничать сейчас!

Ночь нарядно звездами расцвечена,

Ровно дышит спящий Ереван…

Возле глаз собрав морщинки-трещины,

Смотрит в синий мрак седая женщина –

Шаганэ Нерсесовна Тальян.

И, быть может, полночью бессонной

Мнится ей, что расстояний нет,

Что упали стены и законы

И шагнул светло и восхищенно

К красоте прославленный поэт!

И, хмелея, кружит над землею

Тайна жгучих, смолянистых кос

Вперемежку с песенной волною

Золотых есенинских волос!..

1969

Карнавал

Устав от забот, от привычного круга,

Ища хоть немного сказки,

Чтоб скрыться хотя бы на час друг от друга,

Люди придумали маски.

Ведь часто, серы до тошноты,

Будни, как клячи, топчутся,

А людям хочется красоты,

Кусочка радуги хочется!

Работай, стремись, говорят, и тогда…

Да бросьте, ну кто ж не знает,

Что счастье вовсе ведь не всегда

Каждому выпадает.

И вот, чтоб устроить волшебные встречи,

Большое путая с малым,

Люди собрали маски на вечер,

Названный карнавалом.

Здесь хилый становится богатырем,

Робкий душой – героем,

А кто-то отчаянным моряком,

Рыцарем или ковбоем.

Рожденным удачливыми, красивыми

Метаморфоз не надо.

Наверно, не очень людьми счастливыми

Придуманы маскарады…

Сегодня, хмелея, как от вина,

Можно, горя отвагой,

Смущенной Золушке у окна

Клясться плащом и шпагой.

И шутки бросьте, когда порой

Девчонка, собой не очень,

Вдруг обернется кинозвездой

Или «Царицей ночи».

Здесь можно, царский нося наряд,

На милость сменивши кару,

Вдруг подарить благосклонный взгляд

Вспыхнувшему «Корсару».

А в полночь, доверив себя письму,

Отчаянно и бесстрашно

Даже назначить свиданье ему

В саду у дворцовой башни.

Но сколько восторгами ни гори,

«Царица» все-таки знает,

Что все ее царство лишь до зари,

До первых звонков трамвая.

И завтра «Царица звездных ночей»,

Сняв свой наряд блестящий,

Станет, как прежде, в толпе людей

Скромненькой секретаршей.

Но в гуле приемной, невесть почему,

Ей все еще, то и дело,

Грезиться будет в табачном дыму

«Корсар» из шестого отдела.

Тот, что отнюдь не в нее влюблен,

Уж ей ли не знать про это!

Грохочет машинка, трещит телефон,

И требует план на весенний сезон

Начальство из кабинета.

И все-таки отзвук от сказки есть!

Начальство лишь брови вскинет

На этот царственно гордый жест,

С которым бумаги на подпись в трест

Она благосклонно примет.

А дома в комнатной тихой мгле

Ей тысячу раз приснится,

Что будни кончились на земле,

А праздник все длится, длится…

И ей, владычице звездных снов,

Подносит, склонясь несмело,

От счастья не в силах промолвить слов,

Громадный-громадный букет цветов

«Корсар» из шестого отдела.

1969

В троллейбусе

Встал троллейбус. Шум – как на вокзале!

Кто-то за милицией сходил.

– Что случилось?

– Жулика поймали!

Трешницу, мерзавец, утащил!..

– Слишком к ним уж много снисхожденья! –

Женщина воскликнула в сердцах.

А мужчина в роговых очках

Даже закурил от возмущенья.

Жулик пойман. И уже давно

Катится троллейбус по предместью.

А внутри клокочут все равно

И бурлят, как крепкое вино,

Люди с незапятнанною честью.

Жулик – дрянь. И мы, ему желая

Строгого и крепкого суда,

Все же сами что-то упускаем,

Ибо слово «совесть» понимаем

Как-то странновато иногда.

Если б вдруг грабителем был назван

Тот мужчина в роговых очках,

Он, наверно, за такую фразу

Вас мгновенно обратил бы в прах!

А ведь сам у друга одолжил

Как-то деньги, мило и культурно.

И отнюдь устроился недурно:

Взять-то взял, а возвратить «забыл».

Вор, стянувший трешницу сейчас,

Негодяй отныне и навек.

А урвавший больше в десять раз –

«Честный» и «приличный» человек!

Так уж, видно, издавна считается,

Только, если честно говорить,

Между «не отдать» и «утащить»

Разницы большой не получается.

Впрочем, дело не в одних рублях,

Не в одном стяжательстве, конечно.

А в других, «не денежных» делах

Так ли мы порою безупречны?

Женщина, что жулика кляла,

Том стихов из сумочки достала.

Как она его приобрела?

Да когда-то у друзей взяла

И, как говорится, «зачитала»…

Если тайно в магазине взять

С полки книгу – это будет кража.

А у друга взять и «зачитать» –

Тут неловко и сказать-то даже.

А скажи – и впрямь услышишь смех,

Даже вскинет брови в изумленье:

– Не вернула книгу? Вот так грех!

Тоже мне, простите, преступленье!

И подите растолкуйте ей,

Что тому хозяину, быть может,

Книга эта важного важней

И богатства всякого дороже.

Жулик пойман и под стражу взят.

Мягко мчит троллейбус по предместью…

А внутри все спорят и шумят,

И бесчестность подлую бранят

Люди с «незапятнанною честью»!..

1969

«Реалист»

Он проводил свою невесту.

Простился. Обещал звонить.

Не целовал ее в подъезде,

Не умолял повременить.

Нет, он не тот, что в ранней юности,

Когда любовь – сплошной угар.

Он зрел: не молод и не стар.

Ему ли делать эти глупости?

А ведь когда-то, вспомнить странно,

Одной девчонке, день за днем,

Писал стихи, и крал тюльпаны,

И милый профиль постоянно

Повсюду вырезал ножом.

Он мог ходить за нею версты.

И, вспомнить дико, даже мог

Однажды за косынкой пестрой

В одежде прыгнуть в бочажок.

Мечтать с восторгом у калитки

О пальмах южных островов

И быть счастливым от улыбки

Или записки в пару слов.

Он даже тихо рассмеялся:

Действительно – один угар!

И впрямь, зачем тогда им сдался

Какой-то там Мадагаскар?!

Жизнь разлучила их. Кто знает,

Всегда ль реальность неправа?

Он твердо по земле шагает.

А та, он слышал, все мечтает

Про сказочные острова…

Смешно, что будто «дом сутулится»,

Оставьте это для детей!

И светофор не «глазом щурится»,

А лампой в семьдесят свечей.

Нет, жизнь на крыльях не витает,

Тут надо бить наверняка!

Невеста это понимает

И, как и он, на мир взирает

Чуть-чуть с прищуром знатока.

Он шел во мглу многоэтажную

И вряд ли, может быть, и знал,

Что где-то что-то очень важное

Невозвратимо потерял…

1969

Пустые слова

Ну как это можно, не понимаю!

Просто кругом идет голова:

Все время пустые, пустые слова

Тебя, как облаком, окружают.

Цветистые, пестрые, равнодушные,

Они кувыркаются в тишине.

И ты их, словно шары воздушные,

Целыми гроздьями даришь мне.

Люди о ком-то порой говорят:

«Необязательный», «необязательная» –

Какие противные прилагательные!

Я б выбросил к черту их все подряд!

Выходит, что чуть ли не все – пустяк:

Слово дается, слово берется…

Прости, но неужто тебе вот так

И впрямь хорошо на земле живется?!

Возможно ли говорить уверенно:

«Приеду. Сделаю. Буду звонить».

Без тени сомнения говорить

И знать, что ни грамма не будет сделано!

И не смущаясь и в малой мере,

Плыть дальше, зная наверняка,

Что где-то ждут твоего звонка,

Что кто-то в твое обещание верит.

Пустые слова, пустые слова!

Фальшивые копии слов счастливых,

Красивые, словно люпин-трава,

И зло-недобрые, как крапива.

Слова: «До последних минут моих»,

«Верность», «любовь», «счастливая дата»,

Ты так легко произносишь их,

Что даже становится жутковато.

А в шатких местах у тебя готово:

«Честное слово!» Ну не смешно ли?

Зачем произносится: «Честное слово!»?

А все остальные – лживые, что ли?

Жизнь – как придуманная история,

Слова – точно мыльные пузыри.

Зачем тебе вся эта бутафория,

Ответь мне, шут тебя подери!

А впрочем, за все говорят дела,

Которых как раз-то и не бывает.

Душа, не рождающая тепла,

Только пустые слова рождает.

Но мира не будет меж мной и ими!

Пойми и на что-то одно решайся:

Или же ты расставайся с ними,

Или со мной расставайся!

1969

«Раскрепощение»

Ах, как время все-таки коварно

И бездушно, шут его возьми!

И при этом, как это ни странно,

Будьте ему даже благодарны,

Что б оно ни делало с людьми.

«Время мудро. Время все рассудит!»

Слышали! Да только, если ждать,

Многое уж слишком поздно будет.

Потому и надо, чтобы люди

Все умели вовремя решать.

Мы с тобой отнюдь не рассуждали,

Ничего не клали на весы,

Мы лишь то смеялись, то страдали

И с ревнивой яростью считали

«Страшные» минуты и часы.

«Страшным» нам тогда казалось время

Даже самых крохотных разлук.

Нет, не время, а сплошное бремя

Ожиданий и тревожных мук.

– Что случилось? По какой причине?

Ждут тебя, скажи, или не ждут?

Проторчать в каком-то магазине

Ровно час и сорок пять минут!

А через неделю снова драма.

С тем же пылом страсти и тревог:

– Два часа ты смог пробыть у мамы?

Очень мило! Превосходно прямо!

Ну, а больше ты пробыть не мог?!

И вот так, наверно б, день за днем

Острота эмоций клокотала,

Если б ты однажды не сказала:

– А ведь мы неправильно живем!

Это же сплошной «сердечный ад»!

И мои родные, и друзья –

Все одно и то же говорят,

Да и у меня такой же взгляд,

Что, конечно, дальше так нельзя!

Все, что рядом, быстро надоест.

Время мудро. Время все решает.

И оно людей раскрепощает.

А разлука – не медведь, не съест!

И, чтоб как-то интересней жить,

Нам с тобою надо научиться

Не скучать, друг друга не корить,

В разные компании ходить,

Проще говоря – раскрепоститься.

Пусть несхожи в чем-то будут взгляды,

Это даже лучше, наконец.

Волноваться ни о чем не надо,

Время все уладит, как мудрец.

Так вот мы и стали приучаться

Собственными тропами шагать,

Реже спорить, чаще расставаться

И души почти не раскрывать.

Кажется, мы здорово учились,

Постигая «высшие пути»,

И уж до того «раскрепостились»,

Что уж дальше некуда идти…

Да и вправду не забраться выше!

И сейчас, коль говорить всерьез,

Общего у нас – одна лишь крыша,

Остальное все, пожалуй, врозь.

Разлучившись, без волнений пишем

И ответов без тревоги ждем,

Разными понятиями дышим,

Разными надеждами живем.

И когда б мы даже захотели,

Спохватившись, воротить назад

Наш горячий, тот «сердечный ад» –

То уже б навряд ли преуспели.

Если вам однажды доведется

Услыхать, что ревность – это бред,

Что покой в разлуках обретется

И что все с годами утрясется, –

Ни за что не соглашайтесь, нет!

Пусть в любви все чувства говорят –

От обиды и до восхищенья,

Ибо пылкий и «сердечный ад»

Лучше, может статься, во сто крат,

Чем такое вот «раскрепощенье»!

1969

Стихи о несбывшейся встрече

Я решил сегодня написать

О любви и трепетном свиданье.

Парень будет нервничать и ждать,

Только я не дам ему страдать –

Девушка придет без опозданья.

Щедрым быть – так быть им до конца:

Я, как Бог, смету над ними тучи

И навек соединю сердца!

Пусть твердят, что это редкий случай.

Я сейчас такой наверняка

Оттого, что, веруя сердечно,

Жду в четыре твоего звонка

И хороших слов твоих, конечно.

Ждет и парень, молча прислонясь

К синему газетному киоску.

Вытащил часы в десятый раз

И зажег вторую папироску.

Ничего, всему наступит срок:

Будут звезды и счастливый вечер.

Вот сейчас раздастся твой звонок,

И она шагнет к нему навстречу.

Но за часом час ползет вослед,

Свет фонарный заиграл на лужах,

А звонка все нет, все нет и нет…

И на сердце хуже все и хуже…

И во мраке, не смыкая глаз,

Парень ждет и только брови хмурит,

На часы глядит в двухсотый раз

И уже вторую пачку курит.

Эх, дружище, ты меня прости

За мою нескладную затею!

Я ж все к счастью думал привести,

Только сам остужен на пути,

А кривить душою не умею.

Если сердце не в ладу с пером –

Я с собою не играю в прятки.

Знаешь, друг, мы лучше подождем,

Вдруг мы зря тревогу эту бьем,

Вдруг да будет все еще в порядке?!

Новый день по крышам семенит…

Нет, неладно что-то получается,

Видно, потеряв последний стыд,

Телефон предательски молчит

Да еще как будто улыбается.

Что ж, неужто вышло не всерьез

То, что было так светло и ясно?

Неужели все оборвалось

И стихи о счастье понапрасну?!

Пятый день… Десятый день идет…

У любви терпение безмерно:

Днем и ночью парень ждет и ждет,

Ждет упрямо, преданно и верно.

Только сколько на планете зла?

Ничего от счастья не осталось.

Так она к нему и не пришла.

Очевидно, дрянью оказалась.

1969

Нечестный бой

На земле ничего не бывает без драк –

В прямом и любом переносном смысле.

И если пока существует так,

То пусть над людьми взвивается флаг

Честного боя и честной мысли.

Когда же бросаются вдруг гурьбой

На одного удальцы лихие,

То это такой уж нечестный бой,

Что просто диву даешься порой:

Как только живут подлецы такие?

Лупят расчетливо и умело.

И я, не колеблясь, сказать берусь,

Что только самый последний трус

Способен пойти на такое дело.

Еще бы! Ведь можно сломать любого,

Если кучей на одного.

А главное, риска же никакого!

Полное низкое торжество!

И если такой вот нечестный «бой»

Берет начало порою с детства,

То качество это идет в наследство

И людям с седеющей головой.

Что ж, кулаков тут, пожалуй, нету.

Здесь все бескровно на первый взгляд.

И все же хоть тут и не бьют кастетом,

Но ребра не меньше порой трещат.

И здесь, не в проулке, а в светлом зданье,

Где пальцем не тронет тебя никто,

Все тихо и мирно. Идет собранье.

И вдруг – что-то явно пошло не то…

Выходит один, и другой, и третий,

И разом вдруг кучей на одного!

Слова их то плети, то хитрые сети,

Попробуй осмыслить, найтись, ответить,

Подчас и не выдавишь ничего!

Один растерялся, а те и рады,

И громоздят этажи из лжи.

Ведь сговорились же явно, гады.

А вот попробуй-ка, докажи!

Вина? Да вины-то подчас и нету!

Какая-то мелочь. Но суть не в том.

Им надо сломать его, сжить со света,

И лупит с трибуны за громом гром!

Есть в жизни хорошее слово: спайка.

Мы с детства привыкли хранить его.

Но если кучей на одного,

То это не спайка уже, а шайка!

И среди черт не весьма красивых,

Что прячутся где-то в душевной мгле,

Эта – из самых, увы, трусливых,

Из самых подленьких на земле!

1970

Красота народа

Наконец-то в числе реликвий

Оказались в стране моей

Древний Суздаль, Ростов Великий,

Деревянная вязь Кижей!

Наконец наступили годы

Величаво-седую стать,

Красоту, мастерство народа

Из забвения воскрешать!

Кружевную и величавую,

Белопенную, как прибой,

Неразлучную с русской славою,

С русской радостью и бедой.

Возродить и навек взметнуть

Все, что дорого нам и свято.

Жаль вот только, что не вернуть

То, что прахом легло когда-то.

Сколько яркого озарения

Древних зодчих – певцов труда,

В исторических потрясениях

Бурей сорвано навсегда!..

Впрочем, были еще любители

Штурмовщины и крайних мер.

Где сегодня Христа Спасителя

Храм невиданный, например?

Он стоял над Москвой-рекою,

Гордо вскинув свою главу,

Белым лебедем над водою,

Русской сказкою наяву!..

Кто вернет устремленный в небо,

Что горел, в облаках паря,

Древний храм Бориса и Глеба,

Алый, праздничный, как заря?

И снесли до чего ж умело!

Даже гид не найдет следа.

Как же славно, что с этим делом

Ныне кончено навсегда!

Но сейчас не об этом хочется!..

Слава богу, поди спроси,

Сколько ярких шедевров зодчества

Ныне радует на Руси!

Тех, что стройно-легки, как птицы,

Будь то башня, собор иль храм,

У создателей чьих учиться

Не грешно бы в любой столице

И сегодняшним мастерам.

И смогли ведь. Вершили чудо –

Удивишься аж за версту!

Так храните же, люди, всюду

Эту светлую красоту!

И отлично, что комсомольцы

Возрождать взялись старину

С той же страстью, с какой добровольцами

Мчались прежде на целину.

И когда средь новейших зданий,

Прежних красок вернув наряд,

Словно древние могикане,

Храмы праздничные стоят

И горит на заре лучисто

Золотой пожар куполов, –

Лишь таращат глаза туристы,

Не найдя подходящих слов.

А слова будто светом брызжутся,

Даже кружится голова.

Только вслушайтесь: «звонница», «ризница»

Жар малиновый, не слова!

И горды мы, горды по праву

У порогов священных мест.

Словно книги великой главы –

Бородинское поле славы,

Севастопольский комплекс славы,

И Мамаев курган, и Брест!

И сверкают в лучах рассвета

Песней мужества и труда:

Монументы Страны Советов,

Космодромы и города!

Вот вам старое, вот вам новое,

Ну так что же, что рядом, что ж?!

Все ведь кровное, все – история,

Ничего ведь не оторвешь!

Потому так светло и бережно

Нынче связаны навсегда

День вчерашний и день теперешний,

Как с былинным Кремлем звезда!

1970

Стихи о дружбе

Мы не зря считаемся друзьями,

Вместе каждый вздох и каждый шаг,

Вечно жили общими делами,

Только нынче стало между нами

Что-то где-то, видимо, не так…

Спору нет: знакомых в мире много.

Их теряют и находят вновь.

Ну, а дружба, дружба, как любовь, –

Это двухколейная дорога.

Через годы и десятки встреч

Ей бежать стремительно по свету.

И никто не вправе пересечь

Или оборвать дорогу эту.

Это так. Но, знаешь, иногда

Что-то горько душу затуманит.

Коль скалу песчинка перетянет –

Это ведь, пожалуй, ерунда.

Знаешь сам, как я на дружбу прочен:

Что случись – я рядом в тот же час.

Но порой вдруг ты мне нужен очень,

Я звоню, тревожно-озабочен.

– Хорошо, – ты скажешь, – я сейчас!

А потом опять снимаешь трубку:

– Извини, брат, но спешу к другим… –

Так и не пойму я, в чем тут штука:

То ли рюмка где-то, то ли юбка,

То ли новый заграничный фильм.

Дело тут, наверно, не в обиде.

Я могу понять и то и се,

Но, в беде порою друга видя,

Я, наверно, плюнул бы на все!

Знаешь, все не так уж в мире сложно,

Как иные думают, скользя.

Как в любви есть и «нельзя», и «можно»,

Так есть в дружбе «можно» и «нельзя».

Можно спорить, можно ошибаться,

Горячиться, ссориться порой,

Но нельзя душою отстраняться,

Как нельзя ни разу поступаться

Ни любовью общей, ни враждой.

В жизни глупо вздорничать и важничать,

Но не доходить ведь до того,

Чтобы хлебосолить или бражничать

С недругами друга своего.

Что-то тут не очень настоящее,

Что-то от размолвок и разлук,

Что-то, брат, совсем неподходящее

К слову «друг» и пониманью «друг».

Мы с тобой в пути уже давно,

Было все, но только больше светлого.

И сейчас я не писал бы этого,

Если б сердцу было все равно.

Дружба – не апрельская вода.

Здесь зима с теплом не совмещаются,

И потери тут не возмещаются,

«Да» и «нет» здесь только навсегда!

И ничто тут не приходит вновь,

Потому что дружба – это много,

Потому что дружба, как любовь, –

Это двухколейная дорога!

1970

Как смешно мы пытаемся склеить счастье!

Как смешно мы пытаемся склеить счастье!

В разговорах уходим от острых тем,

При невзгодах друг другу по большей части

Выражаем придуманное участье

И не делимся сердцем почти совсем.

И, страшась полнейшего отчужденья,

Вспоминаем все чаще былые дни,

Будто вправду надеемся, что они

Могут бросить из прошлого якорь спасенья.

Мы, как люди на холоде без пальто,

Что от лени решают согреть друг друга

Лишь одними словами о жарком юге.

– Вспоминаешь ли это?

– А помнишь то?

Как возможно на свете беду грозящую

Легковесными мерами отвести?

Ведь былое… Ну что оно может спасти,

Если отсутствует настоящее?!

1970

Всегда в бою

Когда война катилась, подминая

Дома и судьбы сталью гусениц,

Я был где надо – на переднем крае,

Идя в дыму обугленных зарниц.

Бывало все: везло и не везло,

Но мы не гнулись и не колебались,

На нас ползло чудовищное зло,

И мира быть меж нами не могло,

Тут кто кого – контакты исключались!

И думал я: окончится война –

И все тогда переоценят люди.

Навек придет на землю тишина,

И ничего-то скверного не будет.

Обид и боли годы не сотрут.

Ведь люди столько вынесли на свете,

Что, может статься, целое столетье

Ни ложь, ни зло в сердцах не прорастут.

Имея восемнадцать за спиною,

Как мог я знать в мальчишеских мечтах,

Что зло подчас сразить на поле боя

Бывает даже легче, чем в сердцах?

И вот войны уж и в помине нет,

А порохом тянуть не перестало.

Мне стало двадцать, стало тридцать лет,

И больше тоже, между прочим, стало.

А все живу, волнуясь и борясь.

Да можно ль жить спокойною судьбою,

Коль часто в мире возле правды – грязь

И где-то подлость рядом с добротою?!

И где-то нынче в гордое столетье

Порой сверкают выстрелы во мгле,

И есть еще предательство на свете,

И есть еще несчастья на земле.

И под ветрами с четырех сторон

Иду я в бой, как в юности когда-то,

Гвардейским стягом рдеет небосклон,

Наверно, так вот в мир я и рожден –

С душой поэта и судьбой солдата.

За труд, за честь, за правду и любовь

По подлецам, как в настоящем доте,

Машинка бьет очередями слов,

И мчится лента, словно в пулемете…

Вопят? Ругают? Значит, все как должно.

И, правду молвить, все это по мне.

Ведь на войне – всегда как на войне!

Тут кто кого. Контакты невозможны!

Когда ж я сгину в ветре грозовом,

Друзья мои, вы жизнь мою измерьте

И молвите: – Он был фронтовиком

И честно бился пулей и стихом

За свет и правду с юности до смерти!

1970

Слово к мужчинам

У нас сегодня было бы смешно

Решать вопрос о равноправье женщины.

Оно, как говорится, «обеспечено»

И жизнью всей давно подтверждено.

Мы говорим: жена, товарищ, мать.

Мы произносим: равенство, свобода.

И все-таки природа есть природа,

И что-то здесь не надо забывать.

Ведь часто милым сами ж до зари

Мы шепчем: «Зяблик… Звездочка родная!»

А через год, от силы через три,

Все это тихо, напрочь забываем.

И вот уже вам просто наплевать,

Что «зяблик» ваш, окончив день рабочий,

Такие тащит сумки, между прочим,

Каких и слон не смог бы приподнять!

И почему ж душа у вас не стынет

И на себя не разбирает злость,

Когда вас в дрему телевизор кинет,

А «звездочка» утюг в прихожей чинит

Иль в кухне заколачивает гвоздь!

А матери, что дарят день-деньской

Нас лаской и заботами своими…

Они не согласятся на покой,

Но и нельзя ж крутиться им порой

Почти в каком-то тракторном режиме!

Да, никакой их труд не испугает.

Все, если надо, смогут и пройдут.

Но нас это навряд ли возвышает,

И я без колебаний утверждаю:

Есть женский труд и есть неженский труд!

Не зря же в нашем лексиконе есть

Слова или понятие такое,

Как «рыцарство», или «мужская честь»,

Иль попросту «достоинство мужское»!

Нет, ведь не скидка женщине нужна,

А наша чуткость в счастье и кручине.

И если нету рыцарства в мужчине,

То, значит, просто грош ему цена!

И я к мужчинам обращаю речь:

Давайте будем женщину беречь!

1970

Вечная красота

Устав от грома и чада,

От всей городской тесноты,

Человеку порою надо

Скрыться от суеты.

И степи любя, и воды,

Ты все-таки верь словам,

Что лес – это «храм природы».

Лес – он и вправду храм!

И нету на свете средства,

Дающего больше сил.

Ведь с самого малолетства

Он нас красоте учил.

С малиной, с речонкой узкой,

С травами до небес,

Разлапистый, русский-русский,

Грибной и смолистый лес.

В июньское многоцветье

Кинувшись, как в волну,

Скрытый от всех на свете,

Вслушайся в гул столетий

И мягкую тишину.

Взгляни, как рассвет дымится,

Послушай, как синь лесов

Проворней, чем кружевницы

Плетут, расшивают птицы

Трелями всех тонов.

Между кустов склоненных

Паук растянул антенну

И ловит завороженно

Все голоса вселенной.

На рыжем листе букашка

Смешно себе трет живот,

Шмель гудит над ромашкой,

Как маленький самолет.

А в небе, чуть слышный тоже,

Сиреневый хвост стеля,

Летит самолет, похожий

На крохотного шмеля.

И вновь тишина такая,

И снова такой покой,

Что слышно, как пролетает

Листик над головой…

Клены прямые, как свечи,

Стоят перед стайкой ив,

Лапы друг другу на плечи

Ласково положив.

От трав, от цветов дурманных

Почудится вдруг порой,

Что можешь, став великаном,

Скатать, как ковер, поляну

И взять навсегда с собой.

Волшебный снегирь на ветке

С чуть хитроватым взглядом

В красной тугой жилетке

Сидит и колдует рядом.

И вот оживают краски,

И вот уже лес смеется.

За каждым кустом по сказке,

И в каждом дупле – по сказке,

Аукнись – и отзовется…

Как часто в часы волнений

Мы рвемся в водоворот,

Мы ищем людских общений,

Сочувствия, утешений

Как средства от всех невзгод.

А что, если взять иное:

Стремление к тишине.

Душе ведь надо порою

Остаться наедине!

И может, всего нужнее

Уйти по тропе туда,

Где жаром рябина рдеет

И в терпком меду шалфея

Звенит родником вода;

Туда, где душе и глазу

Откроется мудрый мир

И где на плече у вяза

Волшебный поет снегирь.

1970

О скверном и святом

Что в сердце нашем самое святое?

Навряд ли надо думать и гадать.

Есть в мире слово самое простое

И самое возвышенное – Мать!

Так почему ж большое слово это,

Пусть не сегодня, а давным-давно,

Но в первый раз ведь было кем-то, где-то

В кощунственную брань обращено?

Тот пращур был и темный, и дурной

И вряд ли даже ведал, что творил,

Когда однажды взял и пригвоздил

Родное слово к брани площадной.

И ведь пошло же, не осело пылью,

А поднялось, как темная река.

Нашлись другие. Взяли, подхватили

И понесли сквозь годы и века…

Пусть иногда кому-то очень хочется

Хлестнуть врага словами, как бичом,

И резкость на язык не только просится,

А в гневе и частенько произносится,

Но только мать тут все-таки при чем?

Пусть жизнь сложна, пускай порой сурова,

И все же трудно попросту понять,

Что слово «мат» идет от слова «мать»,

Сквернейшее от самого святого!

Неужто вправду за свою любовь,

За то, что родила нас и растила,

Мать лучшего уже не заслужила,

Чем этот шлейф из непристойных слов?!

Ну как позволить, чтобы год за годом

Так оскорблялось пламя их сердец?!

И сквернословам всяческого рода

Пора сказать сурово наконец:

Бранитесь или ссорьтесь как хотите,

Но не теряйте звания людей:

Не трогайте, не смейте, не грязните

Ни имени, ни чести матерей!

1970

Неравенство

Так уж устроено у людей,

Хотите вы этого, не хотите ли,

Но только родители любят детей

Чуть больше, чем дети своих родителей.

Родителям это всегда, признаться,

Обидно и странно. И все же, и все же

Не надо тут, видимо, удивляться

И обижаться не надо тоже.

Любовь ведь не лавр под кудрявой кущей.

И чувствует в жизни острее тот,

Кто жертвует, действует, отдает,

Короче: дающий, а не берущий.

Любя безгранично детей своих,

Родители любят не только их,

Но плюс еще то, что в них было вложено:

Нежность, заботы, труды свои,

С невзгодами выигранные бои,

Всего и назвать даже невозможно!

А дети, приняв отеческий труд

И становясь усатыми «детками»,

Уже как должное все берут

И покровительственно зовут

Родителей «стариками» и «предками».

Когда же их ласково пожурят,

Напомнив про трудовое содружество,

Дети родителям говорят:

– Не надо, товарищи, грустных тирад!

Жалоб поменьше, побольше мужества!

Да, так уж устроено у людей,

Хотите вы этого, не хотите ли,

Но только родители любят детей

Чуть больше, чем дети своих родителей.

И все же – не стоит детей корить.

Ведь им не всегда щебетать на ветках.

Когда-то и им малышей растить,

Все перечувствовать, пережить

И побывать в «стариках» и «предках»!

1970

Праздничный день

Если б спросить вам на ум пришло:

– Какой нынче праздник? – то спросите зря.

На всех листочках календаря

Самое будничное число.

Ни ярких событий, ни красной даты,

Ни просто памятной всем строки.

А если что-то и было когда-то,

То, видно, сущие пустяки.

И только, может быть, мы с тобою

Знаем на целой земле сейчас,

Какой удивительной красотою

Безвестная дата горит подчас!

Лишь мы… Потому что на всей планете

Такой сумасшедше-хмельной накал,

Пускай не спорят, никто на свете

Ни до, ни после еще не знал.

Стучат каблуки вдоль проспектов людных,

И мне непонятно сейчас чуть-чуть,

Что нынче и впрямь для кого-то будни,

А, впрочем, пускай! И не в этом суть.

Да, есть на земле и другие даты,

И кто-то, наверно, был счастлив тоже,

И кто-то кого-то любил когда-то,

Не так, безусловно, как мы, а все же…

Ах, как же ты славно смеешься, право!

Взгляни, сколько в мире горит огней!

Машут деревья, кивают травы,

И праздник подмигивает лукаво

Со всех листочков календарей.

1970

О том, чего терять нельзя

Нынче век электроники и скоростей.

Нынче людям без знаний и делать нечего.

Я горжусь озареньем ума человечьего,

Эрой смелых шагов и больших идей.

Только, видно, не все идеально в мире

И ничто безнаказанно не получается:

Если рамки в одном становятся шире,

То в другом непременно, увы, сужаются.

Чем глазастей радар, чем хитрей ультразвук

И чем больше сверхмощного и сверхдальнего,

Тем все меньше чего-то наивно-тайного,

Романтически-сказочного вокруг.

Я не знаю, кто прав тут, а кто неправ,

Только что-то мы, видно, навек спугнули.

Сказка… Ей неуютно в ракетном гуле,

Сказке нужен скворечник и шум дубрав.

Нужен сказке дурман лугового лета,

Стук копыт, да мороз с бородой седой,

Да сверчок, да еще чтоб за печкой где-то

Жил хоть кроха, а все-таки домовой…

Ну, а мы, будто в вихре хмельного шквала,

Все стремимся и жить и любить быстрей.

Даже музыка нервной какой-то стала,

Что-то слишком визгливое слышится в ней.

Пусть река – не ожившая чья-то лента

И в чащобах не прячутся колдуны,

Только людям нужны красивые сны,

И Добрыни с Аленушками нужны,

И нельзя, чтоб навеки ушла легенда.

Жизнь скучна, обнаженная до корней,

Как сверх меры открытая всем красавица.

Ведь душа лишь тогда горячо влюбляется,

Если тайна какая-то будет в ней.

Я – всем сердцем за технику и прогресс!

Только пусть не померкнут слова и краски,

Пусть хохочет в лесах берендеевский бес,

Ведь экстракт из хвои не заменит лес

И радар никогда не заменит сказки!

1970

Весенняя песня

Гроза фиолетовым языком

Лижет с шипеньем мокрые тучи.

И кулаком стопудовым гром

Струи, звенящие серебром,

Вбивает в газоны, сады и кручи.

И в шуме пенистой кутерьмы

С крыш, словно с гор, тугие потоки

Смывают в звонкие водостоки

Остатки холода и зимы.

Но ветер уж вбил упругие клинья

В сплетения туч. И усталый гром

С ворчаньем прячется под мостом,

А небо смеется умытой синью.

В лужах здания колыхаются,

Смешные, раскосые, как японцы.

Падают капли. И каждая кажется

Крохотным, с неба летящим солнцем.

Рухлядь выносится с чердаков,

Забор покрывается свежей краской,

Вскрываются окна, летит замазка,

Пыль выбивается из ковров.

Весна даже с душ шелуху снимает:

И горечь, и злость, что темны, как ночь,

Мир будто кожу сейчас меняет.

В нем все хорошее прорастает,

А все, что не нужно, долой и прочь!

И в этой солнечной карусели

Ветер мне крикнул, замедлив бег:

– Что же ты, что же ты в самом деле,

В щебете птичьем, в звоне капели

О чем пригорюнился, человек?!

О чем? И действительно, я ли это?

Так ли я в прошлые зимы жил?

С теми ли спорил порой до рассвета?

С теми ли сердце свое делил?

А радость-то – вот она – рядом носится,

Скворцом заливается на окне.

Она одобряет, смеется, просится:

– Брось ерунду и шагни ко мне!

И я (наплевать, если будет странным)

Почти по-мальчишески хохочу.

Я верю! И жить в холодах туманных,

Средь дел нелепых и слов обманных,

Хоть режьте, не буду и не хочу!

Ты слышишь, весна? С непогодой – точка!

А вот будто кто-то разбил ледок, –

Это в душе моей лопнула почка,

И к солнцу выпрямился росток.

Весна! Горделивые свечи сирени,

Солнечный сноп посреди двора,

Пора пробуждений и обновлений –

Великолепнейшая пора!

1970

Главная встреча

Фонарь в ночной реке полощет бороду.

Дрожит рекламы розовая нить.

Давай пойдем вдвоем с тобой по городу

И будем много, много говорить!

Пусть пары по скамеечкам ютятся,

Целуясь между слов и между фраз,

А мы с тобой не станем целоваться,

Нам это все не главное сейчас.

Нам, может быть, важнее в этот вечер

Раскрыть себя друг другу до конца.

Как жили мы до первой нашей встречи

И чем горели души и сердца.

Ни светлое не спрячем, ни дурное,

Все увлеченья, каждый жест и взгляд,

Все что ни есть – решительно откроем,

Пусть даже будет что-то и такое,

О чем порой другим не говорят…

Не любопытства ради, нет, не ради!

А потому, и только потому,

Что искра лжи, сокрытая в засаде,

Потом пожаром прорезает тьму.

Все нараспашку, настежь, как в полет!

Чтоб ни соринки, ни единой фальши!

Вот так, и только так, как звездолет,

Взлетит любовь взволнованная наша.

Ведь лишь из чистых и глубоких струй

Приходит к людям подлинная сказка,

Где все прекрасно: и слова, и ласка,

И каждый вздох, и каждый поцелуй.

1970

«Микрофонные» голоса

Улыбка, открытые плечи.

Сказочные ресницы.

Шумный эстрадный вечер,

На сцене поет певица.

Голос, раздвин у в стены,

Рушится лавой снежной.

И хоть он ничуть не нежный,

Но мощный зато отменно.

И вдруг нелепая штука

(Ну, надо же так случиться!):

Рот открывает певица –

И… никакого звука!

В каком-то смешном молчанье –

Движения губ и рук.

Словно на телеэкране,

Если выключить звук.

Зал охнул и рассмеялся.

– В чем дело? – А весь «пассаж»

Техникой объяснялся:

Взял микрофон и сломался,

Сломался, да и шабаш!

А у певицы этой

(В том-то и весь секрет!)

Есть все: и страсть, и браслеты,

И платье броского цвета,

Вот голоса только нет…

Забавно? Да нет, не очень!

Что ж будет в конце концов?

И сколько же, между прочим,

Сейчас вот таких певцов!

Давно ль были главным не волосы,

Не жест и не цвет лица.

Певец начинался с голоса.

Нет голоса – нет певца!

И вдруг откуда-то выплыли

На сцену с недавних пор

Какие-то сиплые, хриплые,

Ну, словно как на подбор!

Выходят непринужденно

И, безголосье скрывая,

Пищат, почти припадая

К спасительным микрофонам.

Знаю: есть исключения,

Но я сегодня отставил их.

Речь мы ведем о правилах,

И я говорю о пении.

Неужто поздно иль рано

Голоса трель соловьиную

Заменит стальная мембрана,

Вопящая по-ослиному?!

Пусть в конвульсивном вое

Хрипят безголосо где-то.

А нам для чего такое?

У нас-то откуда это?!

И разве же это дело –

Жужжать в микрофон шмелями?

Неужто же оскудела

Земля моя соловьями?

Такими, что разом кинут

В тоску тебя и в веселье,

Душу из тела вынут

И в сердце дохнут метелью!

Да чтоб жило горение,

Дающее чудеса,

К чертям безголосое пение,

Да здравствуют голоса!

1970

Счастливый человек

Кто и каков счастливый человек?..

Я лично так бы на вопрос ответил:

Счастливец тот, кто получил навек

Две песни – две любви на белом свете.

Не надо шуток и «уймитесь, страсти»!

Не двоеженство. Не об этом речь.

Да, две любви. И каждую сберечь –

Как раз и будет настоящим счастьем!

Нет, далеко не все и не всегда

Могли б сказать: «Люблю свою работу.

Готов трудиться до седьмого пота

И счастлив от любимого труда!»

И я уверен, даже твердо знаю,

Что в этой самой светлой из страстей

Есть что-то от любви к родному краю,

К своим друзьям и к Родине своей.

Но как моря не могут жить без рек,

Как без дождей земля оскудевает,

Так без любви сердечной человек

Духовно в чем-то все же прозябает.

Не зря о ней и пишут, и поют,

Не зря о ней так радостно мечтается.

И как ни славен человечий труд,

А нежность все же нежностью останется.

Тут ни замен и ни сравнений нет.

Не будем путать двух прекрасных миссий.

Да и народ рождается на свет

Не от ученых формул и трансмиссий.

Да, две любви в одном рукопожатье,

Как два крыла, берущие разбег.

Иначе говоря – любовь в квадрате.

И кто обрел их – по моим понятьям,

Счастливейший на свете человек!

1971

Высота

Под горкой в тенистой сырой лощине,

От сонной речушки наискосок,

Словно бы с шишкинской взят картины,

Бормочет листвой небольшой лесок.

Звенит бочажок под завесой мглистой,

И, в струи его с высоты глядясь,

Клены стоят, по-мужски плечисты,

Победно красою своей гордясь.

А жизнь им и вправду, видать, неплоха:

Подружек веселых полна лощина…

Лапу направо протянешь – ольха,

Налево протянешь ладонь – осина.

Любую только возьми за плечо,

И ни обид, ни вопросов спорных.

Нежно зашепчет, кивнет горячо

И тихо прильнет головой покорной.

А наверху, над речным обрывом,

Нацелясь в солнечный небосвод,

Береза – словно летит вперед,

Молодо, радостно и красиво…

Пусть больше тут сухости и жары,

Пусть щеки январская стужа лижет,

Но здесь полыхают рассветов костры,

Тут дали видней и слышней миры,

Здесь мысли крылатей и счастье ближе.

С достойным, кто станет навечно рядом,

Разделит и жизнь она и мечту.

А вниз не сманить ее хитрым взглядом,

К ней только наверх подыматься надо,

Туда, на светлую высоту!

1971

«И что же это в людях за черта…»

И что же это в людях за черта:

Сердечность, что ли, ценят нынче дешево?

Ну сколько ты ни делаешь хорошего,

В ответ тебе – ну просто ни черта!

Хороших душ достаточно у нас,

Но как-то так частенько получается,

Что всех теплее тот и улыбается,

Кому ты нужен попросту сейчас.

А сделаешь хорошее ему –

И кончено! Как будто отрубил.

Теперь уже ты больше ни к чему,

И он тебя почти и позабыл.

И как-то сразу горько оттого,

Что сам себя ты вроде обманул.

Кому-то взял и душу распахнул –

И в общем, неизвестно для чего!

Так стоит ли для этих или тех,

Как говорится, расшибаться в прах?!

Не лучше ль плюнуть попросту на всех

И думать лишь о собственных делах?

Вот именно: души не волновать,

Жить для себя, неслышно, как скупец.

Слегка черстветь и что-то наживать,

Но если так вот свинством обрастать,

То ведь начнешь же хрюкать, наконец!

Нет, все равно оно не пропадет –

Однажды совершенное добро.

Как не ржавеет в мире серебро,

Так и оно когда-то да сверкнет.

И ты, идя среди добра и зла,

Не одинок в отзывчивой судьбе.

Признайся сам: ведь добрые дела

Когда-то кто-то делал и тебе.

Ведь коли жить и сердцем не скудеть,

Познаешь все: и радости, и снег.

Но если ты – хороший человек,

То стоит ли об этом сожалеть?!

1971

24 декабря

Этот листочек календаря

Особенным кажется почему-то.

Двадцать четвертое декабря –

День прибавился на минуту!

Вчера еще солнце щурило глаз,

Так, словно было на всех надуто.

И вдруг улыбнулось. И день сейчас

Семь часов и одна минута!

Минута. Ну что там она дает?!

И света намного ли больше брызнет?

Но эта минута – солнцеворот!

Первый, радостный лучик жизни.

По книгам старинным пришло Рождество.

Пусть так. Но для нас Рождество не это.

Есть более яркое торжество:

В холодной зиме зародилось лето!

И пусть еще всюду мороз и снег,

Но тьма уже дрогнула, отступает…

Припомни, ведь и с тобой, человек,

Вот так же точно порой бывает.

Вспомни, как тяжко пережил ты

Недуг иль тоску, что бездонней моря,

Потерю близкого, крах мечты –

Короче: большое-большое горе.

Казалось, ни жить, ни дышать нельзя,

Что мрак навсегда в твою душу ляжет,

Что кончились радости, смех, друзья,

А сердце стало чернее сажи…

Но время, не зря говорят, – река,

А в ту же реку не входят дважды.

И как твоя рана ни глубока,

И как ни терзает тебя тоска,

Но вспомни-ка, вспомни, как ты однажды

Вдруг, слушая музыку, вновь постиг,

Заметил, как мчатся над речкой утки,

А где-то, пускай на короткий миг,

Вдруг улыбнулся какой-то шутке.

Пусть мир еще тесен, словно каюта,

Печаль не исчезла и не прошла,

И все-таки дрогнула в сердце мгла!

День прибавился на минуту!

А довелось ли тебе познать

Любовь настоящую, но несчастливую,

Сначала – большую, сначала – красивую,

Потом – словно плеть, оскорбительно-лживую,

Такую, что лучше не вспоминать?!

И было обиду ни смыть, ни измерить.

Казалось, все лживо: и мрак, и свет.

Что честных людей уже в мире нет

И больше нельзя ни любить, ни верить.

И дичью казались любые страсти,

Все ведь кругом для себя живут,

А те, что кричат о любви и счастье, –

Либо ломаются, либо лгут!

И все же тоска не живет до гроба!

Есть в жизни и мудрость, и свой резон.

Ведь человек не рожден для злобы,

Он для хорошего в мир рожден.

Помнишь, как вдруг ты светло проснулся?

Нет, боль не прошла, не исчезла, нет!

Но ты точно к людям вдруг потянулся,

От доброй улыбки не отвернулся,

А как-то тепло посмотрел в ответ…

Нет, нет, спохватясь, не смотри уныло,

Себя не брани, не пугайся зря.

Это в душе твоей наступило

Двадцать четвертое декабря!

Чувствуешь: беды отходят прочь,

Сердце легким стучит салютом…

Кончилась самая длинная ночь,

День прибавился на минуту!

1971

Клейкие руки

Сколько рук мы в жизни пожимаем,

Ледяных и жарких, как огонь!

Те мы помним, эти – забываем,

Но всегда ль, где надо, ощущаем,

Что пожали «клейкую ладонь»?

Руки эти вроде бы такие,

Как у всех. Но к пальцам этих рук

Липнет все: предметы дорогие

И совсем дешевые, любые.

Руки-щуки, даже хуже щук.

Надо ли греметь о них стихами?

Может, это проза, ерунда?

Надо, надо! Ибо вместе с нами

Руки эти всюду и всегда.

Очень надо! Потому что нету

Ничего, наверное, подлей,

Чем лишенный запаха и цвета

Этот самый ядовитый клей.

На полях, на фабриках, в науке,

Рядом с жизнью честной и прямой,

Липкие и подленькие руки

Вечно прячут что-то за спиной.

И отнюдь как будто бы не воры,

Скажешь так – презреньем обольют,

А ведь тащат, а ведь прут и прут

Все, что скрыто от чужого взора.

Посмотрите только: что же это?

Вроде бы по крохам тут и там:

Овощи, продукты, сигареты,

Лаки, пряжа, плитка для паркета –

Так и липнут к этим вот рукам.

Прут со строек плинтусы и доски!

Без зазренья совести берут

Краски, гвозди, ящики с известкой.

Дай им денег да стакан «Московской»,

И фундамент, кажется, упрут!

Клейкие, пронырливые руки!

Как сыскать спасения от них?!

И в литературе, и в науке

Тащат строчки, мысли. Эти «щуки»

Во сто крат зубастее речных.

У себя – кощеевское царство:

За копейку слопают живьем.

Вот иное дело – государство.

Тут – раздолье! Наберись нахальства

И тащи. Не жалко, не свое!

А ведь в целом это – миллионы!

Это спирта целая Ока,

Тонны рыбы, Эльбрусы капрона,

Айсберги бетона и картона,

Горы хлеба, реки молока!

И пока от житницы Отчизны

Этих рук, как псов, не отогнать,

О какой там распрекрасной жизни

Можно говорить или мечтать?

Кто-то скажет с удивленным взглядом:

– Ну о чем тут, извините, речь?

Есть закон, милиция…

– Не надо!

Этим зла под корень не пресечь!

– Нет, – скажу я, – дорогие люди,

Зло это подвластно только нам.

Ничего-то доброго не будет,

Если каждый резко не осудит

И не хлопнет где-то по рукам.

Вот по тем, что хапают и прячут.

Чтоб отсохли, к черту, как одна!

Ничего, что трудная задача.

Мы ее осилим, а иначе

Грош нам всем, товарищи, цена!

1971

За десять минут до свидания

Ты загадочно в зеркале отражаешься,

Чуть качаешь хорошенькой головой,

Ты сейчас на свиданье со мной собираешься,

Все улыбки и стрелы готовя в бой.

А свиданья и вправду у нас как бои,

То капризы, то споры при каждой встрече,

И в душе уж не то чтобы соловьи –

Но порой даже зяблики не щебечут.

За горячность мою, за сердечный свет,

Ты мне, словно в насмешку, всегда в награду

Каждым жестом своим говоришь – не надо!

Каждым словом своим отвечаешь – нет!

Только радость, наверное, никогда

На сплошных отрицаниях жить не может.

Ей нужны, как живительная вода,

Только «да», понимаешь, одни только «да».

Ну и щедрость души, вероятно, тоже.

А не то постоит она, подождет

И промолвит: – Да стоит ли ждать напрасно?!

А потом безнадежно рукой махнет

И добавит: – Да ну их, глупцов несчастных!

А без радости сразу всему конец!

А без радости в жизни какая сладость?

А без радости что за накал сердец?

А без радости видеться что за радость?

Я не знаю, как сложится жизнь твоя,

Только время не век же звенит игрушкой!

И однажды, скажу тебе не тая,

Ты проснешься вдруг старенькою старушкой.

Вспомнишь всех: кто встречал тебя, кто забыл,

И воскликнешь вдруг, горько всплеснув руками:

– А ведь он-то, пожалуй, один и был,

Кто всерьез и взаправду меня любил! –

И начнешь торопливо греметь шкафами.

Вынешь платье, зеленое, как волна,

И пушистую беличью пелерину,

Но посмотришься в зеркало – седина!..

Но посмотришь на руки – одни морщины!..

Тихо сядешь, стянув пелерину с плеч,

И промолвишь раздумчиво и серьезно:

– Надо вовремя было любовь беречь,

А сегодня не нужно ни слов, ни встреч,

А сегодня, голубушка, слишком поздно!..

Ты загадочно в зеркале отражаешься,

Чуть качаешь хорошенькой головой,

Ты сейчас на свиданье со мной собираешься,

Все улыбки и стрелы готовя в бой.

Вот бежишь, каблучками стуча на ходу.

Что скрывать! Я действительно очень жду.

И однако же, чтобы сберечь хорошее,

Все, что сказано выше, – имей в виду!

1971

Раздумье о подлецах

Прожив совсем не долгий век,

Скончался славный человек,

Из тех, о ком скорбят друзья,

Кого забыть нельзя.

Он честным был, любил шутить,

Хоть бед знавал немало.

Умел работать, петь, любить,

Такому б только жить да жить!

И вот его не стало…

Хороший по земле пройдет,

Глядишь, уж нет его.

А вот мерзавец – тот живет,

Мерзавцу – ничего!

Мерзавец, он везуч, как черт,

Легки его дела:

Он даже тем, наверно, горд,

Что мать не сделала аборт

Да плюс к тому, как высший сорт,

В рубашке родила.

Таким и впредь во всем везет,

От службы и до карт.

Ни хворь, ни черт их не берет,

Ни гром и ни инфаркт!

Шучу, конечно. Впрочем, я

Подумал вот о чем:

Что, может, где-то мы, друзья,

Их сами бережем?!

Рукою машем – наплевать!

Мол, наша хата с краю.

А тем, кому бы руку дать,

И там, где надо помогать,

Идем, не помогая.

И вот, прожив недолгий век,

Скончался славный человек,

Из тех, о ком скорбят друзья,

Кого забыть нельзя.

Его никто не убивал,

Не бил ничем в лицо,

Но сколько он переживал

И сколько раз порой страдал

От разных подлецов!

Они, как филины, впотьмах,

Не жди, не пощадят,

И душу вымотают в прах,

И жизнь укоротят!

Неужто мутная волна

Зальет нам яркий свет?

И станет жизнь скучным-скучна,

И станет жизнь темным-темна,

И я отвечу: – Нет!

Настанет день в конце концов,

Когда увидят люди

Среди музейных образцов

Последнего из подлецов

В запаянном сосуде.

Он будет нужен для того,

Чтоб жизнь не стала гаже,

Чтоб все смотрели на него

И сплевывали даже!

Чтоб различали мрак и свет

Они в сердцах своих

И чтоб возник иммунитет

На много-много сотен лет

От подлости у них!

1971

Ах, как все относительно в мире этом!..

Ах, как все относительно в мире этом!..

Вот студент огорченно глядит в окно,

На душе у студента темным-темно:

«Запорол» на экзаменах два предмета…

Ну а кто-то сказал бы ему сейчас:

– Эх, чудила, вот мне бы твои печали!

Я «хвосты» ликвидировал сотни раз,

Вот столкнись ты с предательством милых глаз –

Ты б от двоек сегодня вздыхал едва ли!

Только третий какой-нибудь человек

Улыбнулся бы: – Молодость… Люди, люди!..

Мне бы ваши печали! Любовь навек…

Все проходит на свете. Растает снег,

И весна на душе еще снова будет!

Ну а если все радости за спиной,

Если возраст подует тоскливой стужей

И сидишь ты беспомощный и седой –

Ничего-то уже не бывает хуже!

А в палате больной, посмотрев вокруг,

Усмехнулся бы горестно: – Ну, сказали!

Возраст, возраст… Простите, мой милый друг,

Мне бы все ваши тяготы и печали!

Вот стоять, опираясь на костыли,

Иль валяться годами (уж вы поверьте),

От веселья и радостей всех вдали, –

Это хуже, наверное, даже смерти!

Только те, кого в мире уж больше нет,

Если б дали им слово сейчас, сказали:

– От каких вы там стонете ваших бед?

Вы же дышите, видите белый свет,

Нам бы все ваши горести и печали!

Есть один только вечный пустой предел…

Вы ж привыкли и попросту позабыли,

Что, какой ни достался бы вам удел,

Если каждый ценил бы все то, что имел,

Как бы вы превосходно на свете жили!

1971

Клеветники

Я не знаю, ну что это в нас такое

И какой это все приписать беде?

Только слыша подчас про людей дурное,

Мы легко соглашаемся, а порою

Даже верим заведомой ерунде.

И какой все нелепою меркой мерится.

Вот услышит хорошее человек,

Улыбнется: как видно, не очень верится,

А плохое запомнит почти навек.

То ль кому-то от этого жить острее,

То ли вправду не ведают, что творят,

Но, чем сплетня обиднее и глупее,

Тем охотней и дольше ее твердят.

А раз так, то находятся «мастера»,

Что готовы, используя глупость эту,

Чье-то имя, поддев на конец пера,

Очернить и развеять потом по свету.

И ползут анонимки, как рой клопов,

В телефонные будки, на почты, всюду,

Чтоб звонками и строчками лживых слов

Лицемерить и пакостить, как иуды!

Но всего удивительней, может статься,

Что встречаются умные вроде люди,

Что согласны копаться и разбираться

В той, плевка-то не стоящей даже груде!

А «жучки-душееды» того и ждут:

Пусть покрутится, дескать, и пусть попляшет!

Сколько крови попортит, пока докажет,

Говоря фигурально, «что не верблюд»!

А докажет – не важно! Не в том секрет.

Все ведь было разыграно «честь по чести»!

И нередко свой прежний авторитет

Человек получает с инфарктом вместе…

А порою, как беженец на пожарище,

Он стоит и не знает: с чего начать?

Гром затих, только силы откуда взять?

Нет, нельзя и неправильно так, товарищи!

Пусть умел и хитер клеветник подчас

И на хвост наступить ему часто сложно,

Только дело в конечном-то счете в нас,

И бороться с мерзавцами все же можно!

Коли сплетня шмелем подлетит к плечу,

Не кивай, а отрежь, как ножом: – Не верю!

Нет, не то чтоб: «подумаю» и «проверю»…

А: – Не верю, и кончено. Не хочу!

А случилось письмо тебе развернуть,

Где коварства – преподлое изобилие,

Ни обратного адреса, ни фамилии,

Плюнь, порви и навеки о нем забудь!

Если ж вдруг в телефонные провода

Чей-то голос ехидное впустит жало,

Ты скажи ему: – Знаешь, иди куда? –

И спокойно и тихо пошли туда,

Где хорошего, в общем-то, очень мало…

И, конечно же, если мы неустанно

Будем так вот и действовать всякий раз,

То без пищи, без подленького тумана

Все подонки, как черные тараканы,

Перемрут как один, уверяю вас!

1971

Лебединая песня

Может, есть предначертанье где-то

В том, что, как далекая звезда,

Скульпторы, художники, поэты

Вспыхнут вдруг неповторимым светом

Прежде, чем погаснуть навсегда.

И поэма та или картина,

Может статься, исстари была

Чем-то вроде песни лебединой

На границе стужи и тепла.

Станешь, нет ли оттого известней,

Но важнее не было в судьбе,

Чем проститься лучшей своей песней

С тем, что было дорого тебе.

Я ж и сам, наверное, не знаю

Взятых рубежей, когда порой,

Радуясь, волнуясь и страдая,

Завершаю труд очередной.

Выйдет книга – и бывает ясно,

Что не зря звенела голова,

Что кипел душою не напрасно:

Люди пишут теплые слова!

А статьи то колют, то кусают.

Что ж, дела не так уж и плохи!

Недруги, они ведь понимают,

И, уж коли стрелами пронзают,

Значит, пишешь крепкие стихи!

И тогда вдруг на мгновенье где-то

Дунет в сердце ветер-снеговей,

Ну, а что, как будет книга эта

Песней лебединою моей?!

Но затем спрошу: – А ну-ка, милый,

Подсчитай-ка, если не секрет:

Все ли ты исчерпал свои силы? –

И отвечу сам: – Конечно, нет!..

Я еще покуда подышу,

Ибо завтра крепче напишу!

1972

Дайте спокойствие человеку!

Странною жизнью живет человек:

Чуть ли не всем овладел на свете!

Только и слышишь: «Атомный век,

Квантовый век, электронный век,

Плазма, космическое столетье».

Но вместо того, чтобы день за днем

Чувствовать радости обновленья,

Мы словно бы нервно всегда живем

Под током высокого напряженья.

Ну разве когда-нибудь было так,

Чтоб земли хоть раз расцвели содружьем,

Чтоб кто-то нигде не звенел оружьем

И злобой не тлел никакой очаг?!

А хочется, хочется, чтоб года

Мирно, как звезды, смотрелись в реку.

Нельзя нервотрепками жить всегда,

Дайте спокойствие человеку!

Нет, не спокойствие равнодушья,

А ясность и радостные волненья.

Ведь горькие, нервные напряженья

Хуже порой любого удушья.

Как мы страдаем от разных ссор,

Срываемся, грубо браним кого-то.

Резкое слово же, как топор,

Порой вдруг навек отсекает что-то.

Когда же мы сможем остановить

Стычек и распрей дурную вьюгу?

Нельзя с нервотрепками вечно жить

И укорачивать жизнь друг другу!

Нельзя ни позволить, ни допустить,

Чтоб ради справки или решенья

Чинуши, которых не прошибить,

Могли посетителя доводить

Почти до полного исступленья.

Нельзя, чтоб на улицах и балконах

Гремели, сомкнуть не давая глаз,

«Спидолы», гитары, магнитофоны,

Чтоб где-то в бутылочном перезвоне

Плясала компания в поздний час.

Неужто должны и теперь кварталы

Трястись под тяжелый трамвайный гром?

И люди, с работы придя устало,

Обязаны слушать, как самосвалы

Ревут неистово за окном?!

То громом, то шумом, то злостью фраз

Как же мы нервы друг другу гложем.

Нет, как-то не так мы живем подчас,

Честное слово, не так, как можем!

Не десять ведь жизней дается нам,

И надо сказать и себе, и веку:

Долой нервотрепку ко всем чертям,

Дайте спокойствие человеку!

1972

Церковь в Переделкине

Не сразу поймешь: какой это век?

Москва. Переделкино. В доме сонном

С утра просыпается человек,

Разбужен густым колокольным звоном.

Сперва будто сом ударит хвостом:

Бо-о-ом!

Затем поменьше колокола:

Динь-ла! Динь-ла!

А дальше как маленьких птиц перезвон:

Длинь-дон! Длинь-дон!

И люди идут, и люди идут,

Одни – чтобы истово помолиться,

Другие, их тоже немало тут,

Скорей из праздного любопытства.

Нет, я не смеюсь над искренней верой,

Взывающей к миру и доброте.

Пусть каждый живет со своею мерой,

Но сколько ж там всяческих лицемеров,

Всуе бормочущих о Христе!

И что же за души в иных скрываются?

Ведь где только можно урвать спешат.

Потом перед Богом трусливо каются,

А завтра безбожно опять грешат!

Легка молитвенная дорога:

Ничем ведь не жертвуешь никому.

Но если и впрямь вы верите в Бога,

Так отдавали бы хоть немного

Сердца ближнему своему.

Катится медленный звон окрест

По крышам, снегам и сосновой хвойности.

А сверху горит золоченый крест –

Символ вечности и спокойности.

Рядом же эхом по всем лесам

Разносится грохот с могучим свистом.

Там – Внуковский аэродром. И там

Вместе возносятся к небесам

Прихожане и атеисты.

И, вскинув к звездам победный гром,

Над рощей, над всею землей, над веком

Блестит самолет гигантским крестом,

Как символ дерзости человека!

1972

Роза друга

За каждый букет и за каждый цветок

Я людям признателен чуть не до гроба.

Люблю я цветы! Но средь них особо

Я эту вот розу в душе сберег.

Громадная, гордая, густо-красная,

Благоухая, как целый сад,

Стоит она, кутаясь в свой наряд,

Как-то по-царственному прекрасная.

Ее вот такою взрастить сумел,

Вспоив голубою водой Севана,

Солнцем и песнями Еревана,

Мой жизнерадостный друг Самвел.

Девятого мая, в наш день солдатский,

Спиной еще слыша гудящий ИЛ,

Примчался он, обнял меня по-братски

И это вот чудо свое вручил.

Сказал: – Мы немало дорог протопали.

За мир, что дороже нам всех наград,

Прими же цветок как солдат Севастополя

В подарок от брестских друзей-солдат.

Прими, дорогой мой, и как поэт

Этот вот маленький символ жизни,

И в память о тех, кого с нами нет,

Чьей кровью окрашен был тот рассвет –

Первый военный рассвет Отчизны.

Стою я и словно бы онемел…

Сердце вдруг сладкой тоскою сжало.

Ну, что мне сказать тебе, друг Самвел?

Ты так мою душу сейчас согрел…

Любого «спасибо» здесь будет мало!

Ты прав: мы немало прошли с тобой,

И все же начало дороги славы –

У Бреста. Под той крепостной стеной,

Где принял с друзьями ты первый бой,

И люди об этом забыть не вправе!

Чтоб миру вернуть и тепло и смех,

Вы первыми встали, голов не пряча,

А первым всегда тяжелее всех

Во всякой беде, а в войне – тем паче!

Мелькают рассветы минувших лет,

Словно костры у крутых обочин.

Но нам ли с печалью смотреть им вслед?!

Ведь жаль только даром прошедших лет,

А если с толком – тогда не очень!

Вечер спускается над Москвой,

Мягко долив позолоты в краски,

Весь будто алый и голубой,

Праздничный, тихий и очень майский.

Но вот в эту вешнюю благодать

Салют громыхнул и цветисто лопнул,

Как будто на звездный приказ прихлопнул

Гигантски-огненную печать.

То гром, то минутная тишина,

И вновь, рассыпая огни и стрелы,

Падает радостная волна,

Но ярче всех в синем стекле окна –

Пламенно-алый цветок Самвела!

Как маленький факел горя в ночи,

Он словно растет, обдавая жаром.

И вот уже видно, как там, в пожарах,

С грохотом падают кирпичи;

Как в зареве, вздыбленном, словно конь,

Будто играя со смертью в жмурки,

Отважные, крохотные фигурки,

Перебегая, ведут огонь.

И то, как над грудой камней и тел,

Поднявшись навстречу свинцу и мраку,

Всех, кто еще уцелеть сумел,

Бесстрашный и дерзкий комсорг Самвел

Ведет в отчаянную атаку.

Но, смолкнув, погасла цветная вьюга

И скрылось видение за окном.

И только горит на столе моем

Пунцовая роза – подарок друга.

Горит, на взволнованный лад настроив,

Все мелкое прочь из души гоня,

Как отблеск торжественного огня,

Навечно зажженного в честь героев!

1972

Когда порой влюбляется поэт…

Когда порой влюбляется поэт,

Он в рамки общих мерок не вмещается,

Не потому, что он избранник, нет,

А потому, что в золото и свет

Душа его тогда переплавляется.

Кто были те, кто волновал поэта?

Как пролетали ночи их и дни?

Не в этом суть, да и неважно это.

Все дело в том, что вызвали они!

Пускай горды, хитры или жеманны, –

Он не был зря, сладчайший этот плен.

Вот две души, две женщины, две Анны,

Две красоты – Оленина и Керн.

Одна строга и холодно-небрежна.

Отказ в руке. И судьбы разошлись.

Но он страдал, и строки родились:

«Я вас любил безмолвно, безнадежно».

Была другая легкой, как лоза,

И жажда, и хмельное утоленье.

Он счастлив был. И вспыхнула гроза

Любви: «Я помню чудное мгновенье».

Две Анны. Два отбушевавших лета.

Что нам сейчас их святость иль грехи?!

И все-таки спасибо им за это

Святое вдохновение поэта,

За пламя, воплощенное в стихи!

На всей планете и во все века

Поэты тосковали и любили.

И сколько раз прекрасная рука

И ветер счастья даже вполглотка

Их к песенным вершинам возносили!

А если песни были не о них,

А о мечтах или родном приволье,

То все равно в них каждый звук и стих

Дышали этим счастьем или болью.

Ведь если вдруг бесстрастна голова,

Где взять поэту буревые силы?

И как найти звенящие слова,

Коль спит душа и сердце отлюбило?!

И к черту разговоры про грехи.

Тут речь о вспышках праздничного света.

Да здравствуют влюбленные поэты!

Да здравствуют прекрасные стихи!

1972

Цвета чувств

Имеют ли чувства какой-нибудь цвет,

Когда они в душах кипят и зреют?..

Не знаю, смешно это или нет,

Но часто мне кажется, что имеют.

Когда засмеются в душе подчас

Трели по-вешнему соловьиные,

От дружеской встречи, улыбок, фраз,

То чувства, наверно, пылают в нас

Небесного цвета: синие-синие.

А если вдруг ревность сощурит взгляд

Иль гнев опалит грозовым рассветом,

То чувства, наверное, в нас горят

Цветом пожара – багровым цветом.

Когда ж захлестнет тебя вдруг тоска,

Да так, что вздохнуть невозможно даже,

Тоска эта будет, как дым, горька,

А цветом черная, словно сажа.

Если же сердце хмельным-хмельно,

Счастье, какое ж оно, какое?

Мне кажется, счастье, как луч. Оно

Жаркое, солнечно-золотое.

Назвать даже попросту не берусь

Все их – от ласки до горьких встрясок.

Наверное, сколько на свете чувств,

Столько цветов на земле и красок.

Судьба моя! Нам ли с тобой не знать,

Что я под вьюгами не шатаюсь.

Ты можешь любые мне чувства дать,

Я все их готов, не моргнув, принять

И даже черных не испугаюсь.

Но если ты даже и повелишь,

Одно, хоть убей, я отвергну!.. Это

Чувства крохотные, как мышь,

Ничтожно-серого цвета.

1972

В кафе

Рюмку коньячную поднимая

И многозначаще щуря взор,

Он вел «настоящий мужской разговор»,

Хмельных приятелей развлекая.

Речь его густо, как мед, текла

Вместе с хвастливым смешком и перцем.

О том, как, от страсти сгорев дотла,

Женщина сердце ему отдала,

Ну и не только, конечно, сердце…

– Постой, ну а как вообще она?.. –

Вопросы прыгали, словно жабы.

– Капризна? Опытна? Холодна?

В общих чертах опиши хотя бы!

Ах, если бы та, что от пылких встреч

Так глупо скатилась к нелепой связи,

Смогла бы услышать вот эту речь,

Где каждое слово грязнее грязи!

И если б представить она могла,

Что, словно раздетую до булавки,

Ее поставили у стола

Под взгляды, липкие, как пиявки.

Виновна? Наверно. И тем не менее

Неужто для подлости нет границ?!

Льется рассказ, и с веселых лиц

Не сходит довольное выражение.

Вдруг парень, читавший в углу газету,

Встал, не спеша подошел к столу,

Взял рассказчика за полу

И вынул из губ его сигарету.

Сказал: – А такому вот подлецу

Просто бы голову класть на плаху! –

И свистнул сплеча, со всего размаху

По злобно-испуганному лицу.

Навряд ли нужно искать причины,

Чтоб встать не колеблясь за чью-то честь.

И славно, что истинные мужчины

У нас, между прочим, пока что есть!

1972

Слово о любви

Любить – это прежде всего отдавать.

Любить – значит чувства свои, как реку,

С весенней щедростью расплескать

На радость близкому человеку.

Любить – это только глаза открыть

И сразу подумать еще с зарею:

Ну чем бы порадовать, одарить

Того, кого любишь ты всей душою?!

Любить – значит страстно вести бои

За верность и словом, и каждым взглядом,

Чтоб были сердца до конца свои

И в горе, и в радости вечно рядом.

А ждет ли любовь? Ну конечно, ждет!

И нежности ждет, и тепла, но только

Подсчетов бухгалтерских не ведет:

Отдано столько-то, взято столько.

Любовь не копилка в зашкафной мгле.

Песне не свойственно замыкаться.

Любить – это с радостью откликаться

На все хорошее на земле.

Любить – это видеть любой предмет,

Чувствуя рядом родную душу:

Вот книга – читал он ее или нет?

Вот груша – а как ему эта груша?

Пустяк? Отчего? Почему пустяк?!

Порой ведь и каплею жизнь спасают.

Любовь – это счастья вишневый стяг,

А в счастье пустячного не бывает!

Любовь – не сплошной фейерверк страстей,

Любовь – это верные в жизни руки.

Она не страшится ни черных дней,

Ни обольщений и ни разлуки.

Любить – значит истину защищать,

Даже восстав против всей вселенной.

Любить – это в горе уметь прощать

Все, кроме подлости и измены.

Любить – значит сколько угодно раз

С гордостью выдержать все лишенья,

Но никогда, даже в смертный час,

Не соглашаться на униженья!

Любовь – не веселый бездумный бант

И не упреки, что бьют под ребра.

Любить – это значит иметь талант,

Может быть, самый большой и добрый.

И к черту жалкие рассужденья,

Что чувства уйдут, как в песок вода.

Временны только лишь увлеченья.

Любовь же, как солнце, живет всегда!

И мне наплевать на циничный смех

Того, кому звездных высот не мерить.

Ведь эти стихи мои лишь для тех,

Кто сердцем способен любить и верить!

1973

Литературным недругам моим

Мне просто жаль вас, недруги мои.

Ведь сколько лет, здоровья не жалея,

Ведете вы с поэзией моею

Почти осатанелые бои.

Что ж, я вам верю: ревность – штука злая,

Когда она терзает и грызет,

Ни темной ночью спать вам не дает,

Ни днем работать, душу иссушая.

И вы шипите зло и раздраженно,

И в каждой фразе ненависти груз:

– Проклятье, как и по каким законам

Его стихи читают миллионы

И сколько тысяч знает наизусть!

И в ресторане, хлопнув по второй,

Друг друга вы щекочете спесиво:

– Асадов – чушь. Тут все несправедливо.

А кто талант – так это мы с тобой!..

Его успех на год, ну пусть на три,

А мода схлынет – мир его забудет.

Да, года три всего, и посмотри,

Такого даже имени не будет!

А чтобы те пророчества сбылись,

И тщетность их отлично понимая,

Вы за меня отчаянно взялись

И кучей дружно в одного впились,

Перевести дыханья не давая.

Орут, бранят, перемывают кости,

И часто непонятно, хоть убей,

Откуда столько зависти и злости

Порой бывает в душах у людей!

Но мчат года: уже не три, не пять,

А песни рвутся в бой и не сгибаются,

Смелей считайте: двадцать, двадцать пять,

А крылья – ввысь, и вам их не сломать,

А молодость живет и продолжается!

Нескромно? Нет, простите, весь свой век

Я был скромней апрельского рассвета,

Но если бьют порою, как кастетом,

Бьют, не стесняясь, и зимой и летом,

То может же взорваться человек!

Взорваться и сказать вам: посмотрите,

Ведь в залы же, как прежде, не попасть,

А в залах негде яблоку упасть.

Хотите вы того иль не хотите –

Не мне, а вам от ярости пропасть.

Но я живу не ради славы, нет,

А чтобы сделать жизнь еще красивей,

Кому-то сил придать в минуты бед,

Влить в чье-то сердце доброту и свет,

Кого-то сделать чуточку счастливей.

А если вдруг мой голос оборвется,

О, как вы страстно кинетесь тогда

Со мной еще отчаянней бороться,

Да вот торжествовать-то не придется,

Читатель ведь на ложь не поддается,

А то и адресует кой-куда…

Со всех концов, и это не секрет,

Как стаи птиц, ко мне несутся строки.

Сто тысяч писем – вот вам мой ответ!

Сто тысяч писем – светлых и высоких!

Не нравится? Вы морщитесь, кося?

Но ведь не я, а вы меня грызете.

А правду, ничего, переживете!

Вы – крепкие. И речь еще не вся.

А сколько в мире быть моим стихам,

Кому судить поэта и солдата?

Пускай не мне, зато уж и не вам!

Есть выше суд и чувствам, и словам.

Тот суд – народ! И заявляю вам,

Что вот в него-то я и верю свято!

Еще я верю (а ведь так и станется),

Что честной песни вам не погасить.

Когда от зла и дыма не останется,

Той песне, ей-же-богу, не состариться,

А только крепнуть, молодеть и жить!

1973

Самое прочное на земле

Скала, подставляя под волны грудь,

Стоит, всем ветрам открыта.

А есть ли на свете хоть что-нибудь,

Что было б прочней гранита?

На это ответ был наукой дан

Еще из столетней дали:

– Крепче гранита – металл титан

И твердые марки стали.

А тверже? Не щурьте пытливо глаз,

Ответ ведь известен тоже:

– Прочнее, чем сталь и титан, – алмаз.

Пусть так. Ну а есть на земле у нас

Хоть что-то алмаза тверже?

Да, есть на земле вещество одно,

И тут ни при чем наука:

Всех крепче и было, и быть должно

Твердое слово друга!

1973

Дружеский совет

Когда ты решишься в любви открыться

Однажды и навсегда,

Возможно, вначале она смутится

И сразу не скажет: «Да».

Ну что же, не надо обид и вздохов!

Тут только не спорь и жди.

Смущение – это не так уж плохо,

Все главное – впереди!

И вряд ли всерьез что-то будет значить,

Когда на твои слова

Она вдруг потупится и заплачет

Иль даже сбежит сперва.

Ведь слезы такие звучат, наверно,

Как пение соловья.

Слезы, ей-богу, совсем не скверно,

Считай, что она – твоя!

А впрочем, бывает и невезенье,

Когда прозвучит ответ

На фразы, полные восхищенья,

Сурово и горько: «Нет!»

И все-таки, если не потеряться,

А снова идти вперед,

Если надеяться, добиваться,

Быть сильным и нежным, то, может статься,

Счастье еще придет.

Но, если ничто ее не встревожит

И с милою простотой

Она тебе дружбу свою предложит,

Вот тут даже Бог тебе не поможет,

Простись и ступай домой!

1973

Оценка любви

Он в гости меня приглашал вчера:

– Прошу по-соседски, не церемониться!

И кстати, я думаю, познакомиться

Вам с милой моею давно пора.

Не знаю, насколько она понравится,

Да я и не слишком ее хвалю.

Она не мыслитель и не красавица.

Такая, как сотни. Ничем не славится.

Но я, между прочим, ее люблю!

Умчался приветливый мой сосед,

А я вдруг подумал ему вослед:

Не знаю, насколько ты счастлив будешь,

Много ль протянется это лет

И что будет дальше. Но только нет,

Любить ты, пожалуй, ее не любишь…

Ведь если душа от любви хмельна,

То может ли вдруг человек счастливый

Хотя бы помыслить, что вот она

Не слишком-то, кажется, и умна,

И вроде не очень-то и красива.

Ну можно ли жарко мечтать о ней

И думать, что милая, может статься,

Ничем-то от сотен других людей

Не может, в сущности, отличаться?!

Нет, если ты любишь, то вся она,

Бесспорно же, самая романтичная,

Самая-самая необычная,

Ну словно из радости соткана.

И в синей дали, и в ненастной мгле

Горит она радугой горделивою,

Такая умная и красивая,

Что равных и нету ей на земле!

1973

О смысле жизни

– В чем смысл твоей жизни? – меня спросили.

– Где видишь ты счастье свое, скажи?

– В сраженьях, – ответил я, – против гнили

И в схватках, – добавил я, – против лжи!

По-моему, в каждом земном пороке,

Пусть так или сяк, но таится ложь.

Во всем, что бессовестно и жестоко,

Она непременно блестит, как нож.

Ведь все, от чего человек терзается,

Все подлости мира, как этажи,

Всегда пренахальнейше возвышаются

На общем фундаменте вечной лжи.

И в том я свое назначенье вижу,

Чтоб биться с ней каждым своим стихом,

Сражаясь с цинизма колючим льдом,

С предательством, наглостью, черным злом,

Со всем, что до ярости ненавижу!

Еще я хочу, чтоб моя строка

Могла б, отверзая тупые уши,

Стругать, как рубанком, сухие души

До жизни, до крохотного ростка!

Есть люди, что, веря в пустой туман,

Мечтают, чтоб счастье легко и весело

Подсело к ним рядом и ножки свесило:

Мол, вот я, бери и клади в карман!

Эх, знать бы им счастье совсем иное:

Когда, задохнувшись от высоты,

Ты людям вдруг сможешь отдать порою

Что-то взволнованное, такое,

В чем слиты и труд, и твои мечты.

Есть счастье еще и когда в пути

Ты сможешь в беду, как зимою в реку,

На выручку кинуться к человеку,

Подставить плечо ему и спасти.

И в том моя вера и жизнь моя.

И, в грохоте времени быстротечного,

Добавлю открыто и не тая,

Что счастлив еще в этом мире я

От женской любви и тепла сердечного…

Борясь, а не мудрствуя по-пустому,

Всю душу и сердце вложив в строку,

Я полон любви ко всему живому:

К солнцу, деревьям, к щенку любому,

К птице и к каждому лопуху!

Не веря ни злым и ни льстивым судьям,

Я верил всегда только в свой народ.

И, счастлив от мысли, что нужен людям,

Плевал на бураны и шел вперед.

От горя – к победам, сквозь все этапы!

А если летел с крутизны порой,

То падал, как барс, на четыре лапы

И снова вставал и кидался в бой.

Вот то, чем живу я и чем владею:

Люблю, ненавижу, борюсь, шучу.

А жить по-другому и не умею,

Да и, конечно же, не хочу!

1973

Итог

Да, вы со мною были нечестны.

Вы предали меня. И, может статься,

Не стоило бы долго разбираться,

Нужны вы мне теперь иль не нужны.

Нет, я не жажду никакой расплаты!

И, как ни жгут минувшего следы,

Будь предо мной вы только виноваты,

То это было б полбеды.

Но вы, с душой недоброю своей,

Всего скорее, даже не увидели,

Что вслед за мною ни за что обидели

Совсем для вас неведомых людей.

Всех тех, кому я после встречи с вами,

Как, может быть, они ни хороши,

Отвечу не сердечными словами,

А горьким недоверием души.

1973

Женский секрет

У женщин недолго живут секреты.

Что правда, то правда. Но есть секрет,

Где женщина тверже алмаза. Это:

Сколько женщине лет?!

Она охотней пройдет сквозь пламя

Иль ступит ногою на хрупкий лед,

Скорее в клетку войдет со львами,

Чем возраст свой правильно назовет.

И если задумал бы, может статься,

Даже лукавейший Сатана

В возрасте женщины разобраться,

То плюнул и начал бы заикаться.

Картина была бы всегда одна:

В розовой юности между женщиной

И возрастом разных ее бумаг

Нету ни щелки, ни даже трещины.

Все одинаково, – шаг в шаг.

Затем происходит процесс такой

(Нет, нет же! Совсем без ее старания):

Вдруг появляется «отставание»,

Так сказать, «маленький разнобой».

Паспорт все так же идет вперед,

А женщину вроде вперед не тянет:

То на год от паспорта отстает,

А то переждет и на два отстанет…

И надо сказать, что в таком пути

Она все больше преуспевает.

И где-то годам уже к тридцати,

Смотришь, трех лет уже не найти,

Ну словно бы ветром их выметает.

И тут, конечно же, не поможет

С любыми цифрами разговор.

Самый дотошнейший ревизор

Умрет, а найти ничего не сможет!

А дальше ни сердце и ни рука

Совсем уж от скупости не страдают.

И вот годам уже к сорока

Целых пять лет, хохотнув слегка,

Загадочным образом исчезают…

Сорок! Таинственная черта.

Тут всякий обычный подсчет кончается,

Ибо какие б ни шли года,

Но только женщине никогда

Больше, чем сорок, не исполняется!

Пусть время куда-то вперед стремится

И паспорт, сутулясь, бредет во тьму,

Женщине все это ни к чему.

Женщине будет всегда «за тридцать».

И, веруя в вечный пожар весны,

Женщины в битвах не отступают.

«Техника» нынче вокруг такая,

Что ни морщинки, ни седины!

И я никакой не анкетой мерю

У женщин прожитые года.

Бумажки – сущая ерунда,

Я женской душе и поступкам верю.

Женщины долго еще хороши,

В то время как цифры бледнеют раньше.

Паспорт, конечно, намного старше,

Ибо у паспорта нет души.

А если вдруг кто-то, хотя б тайком,

Скажет, что может увянуть женщина,

Плюньте в глаза ему, дайте затрещину

И назовите клеветником!

1973

Кольца и руки

На правой руке золотое кольцо

Уверенно смотрит людям в лицо.

Пусть не всегда и счастливое,

Но все равно горделивое.

Кольцо это выше других колец

И тайных волнений чужих сердец.

Оно-то отнюдь не тайное,

А прочное, обручальное!

Чудо свершается и с рукой:

Рука будто стала совсем другой,

Отныне она спокойная,

Замужняя и достойная.

А если, пресытившись иногда,

Рука вдруг потянется «не туда»,

Ну что ж, горевать не стоит,

Кольцо от молвы прикроет.

Видать, для такой вот руки кольцо

К благам единственное крыльцо,

Ибо рука та правая

С ним и в неправде правая.

На левой руке золотое кольцо

Не так горделиво глядит в лицо.

Оно скорее печальное,

Как бывшее обручальное.

И женская грустная эта рука

Тиха, как заброшенная река:

Ни мелкая, ни многоводная,

Ни теплая, ни холодная.

Она ни наивна и ни хитра

И к людям излишне порой добра,

Особенно к «утешителям»,

Ласковым «навестителям».

А все, наверное, потому,

Что смотрит на жизнь свою, как на тьму.

Ей кажется, что без мужа

Судьбы не бывает хуже.

И жаждет она, как великих благ,

Чтоб кто-то решился на этот шаг,

И, чтобы кольцо по праву ей,

Сняв с левой, надеть на правую.

А суть-то, наверно, совсем не в том,

Гордиться печатью или кольцом,

А в том, чтоб союз сердечный

Пылал бы звездою вечной!

Вот именно: вечной любви союз!

Я слов возвышенных не боюсь.

Довольно нам, в самом деле,

Коптить где-то еле-еле!

Ведь только с любовью большой навек

Счастливым может быть человек,

А вовсе не ловко скованным

Зябликом окольцованным.

Пусть брак этот будет любым, любым:

С загсом, без загса ли, но таким,

Чтоб был он измен сильнее

И золота золотее!

И надо, чтоб руки под стук сердец

Ничуть не зависели от колец,

А в бурях, служа крылами,

Творили бы счастье сами.

А главное в том, чтоб, храня мечты,

Были б те руки всегда чисты

В любом абсолютно смысле

И зря ни на ком не висли!

1973

Статистика души

Подлец, что прикинулся человеком,

Сумел оболгать меня и надуть,

А мне говорят: – Наплевать, забудь!

Зло ведь живет на земле от века!

А мне говорят: – Не печалься, друг,

Пусть в горечи сердце твое не бьется,

На сотню хороших людей вокруг

Плохих и с десяток не наберется!

А, впрочем, тебя-то учить чего?! –

Все так, но если признаться строго,

То мне десяти негодяев много,

Мне лишку порою и одного…

И, если быть искренним до конца,

Статистика – слабый бальзам от жала.

Когда пострадаешь от подлеца,

То цифры, увы, помогают мало!

И все-таки сколько б теперь нашлось,

По данным, хороших людей и скверных?

Не знаю, как цифры, но я, наверно,

Ответил бы так на такой вопрос:

Все выкладки – это столбцы, и только.

Но, если доподлинный счет вести,

То скверных людей в этом мире столько,

И честных людей в этом мире столько,

Сколько ты встретишь их на пути!

1973

Веронике Тушновой и Александру Яшину

Сто часов счастья,

чистейшего, без обмана…

Сто часов счастья!

Разве этого мало?

В. Тушнова

Я не открою, право же, секрета,

Коль гляну в ваши трепетные дни.

Вы жили, как Ромео и Джульетта,

Хоть были втрое старше, чем они.

Но разве же зазорна иль позорна

В усталом сердце брызнувшая новь?!

Любви и впрямь «все возрасты покорны»,

Когда придет действительно любовь!

Бывает так: спокойно, еле-еле

Живут, как дремлют в зиму и жару.

А вы избрали счастье. Вы не тлели,

Вы горячо и радостно горели,

Горели, словно хворост на ветру.

Пускай бормочет зависть, обозлясь,

И сплетня вслед каменьями швыряет.

Вы шли вперед, ухабов не страшась,

Ведь незаконна в мире только грязь,

Любовь же «незаконной» не бывает!..

Дворец культуры. Отшумевший зал.

И вот мы трое, за крепчайшим чаем.

Усталые, смеемся и болтаем.

Что знал тогда я? Ничего не знал.

Но вслушивался с легким удивленьем,

Как ваши речи из обычных слов

Вдруг обретали новое значенье,

И все – от стен до звездного круженья –

Как будто говорило про любовь!

Да так оно, наверное, и было.

Но дни у счастья, в общем, коротки.

И, взмыв в зенит и исчерпав все силы,

Она, как птица, первой заплатила

За «сто часов» блаженства и тоски…

А в зимний вечер, может, годом позже

Нас с ним столкнул людской водоворот.

И, сквозь беседу, ну почти что кожей

Я чувствовал: о, как же непохожи

Два человека – нынешний и тот.

Всегда горячий, спорщик и боец,

Теперь, как в омут, погруженный в лихо,

Брел, как во сне, потерянный и тихий,

И в сердце вдруг, как пуля: «Не жилец!..»

Две книги рядом в комнатной тиши…

Как два плеча, прижатые друг к другу.

Две нежности, два сердца, две души,

И лишь любовь одна, как море ржи,

И смерть одна, от одного недуга…

Но что такое смерть или бессмертье?!

Пусть стали тайной и она и он,

И все же каждый верен и влюблен

И посейчас, и за чертою смерти!

Две книги рядом, полные тепла,

Где в жилах строк – упругое биенье.

Две книги рядом, будто два крыла,

Земной любви – живое продолженье.

Я жал вам руки дружески не раз,

Спеша куда-то в городском трезвоне,

И вашу боль, и бури ваших глаз –

Все ваше счастье, может, в первый раз,

Как самородок, взвесил на ладони.

И коль порой устану от худого,

От чьих-то сплетен или мелких слов,

Махну рукой и отвернусь сурово.

Но лишь о вас подумаю, как снова

Готов сражаться насмерть за любовь!

1973

«Ничья»

Зал. Напряженное ожиданье.

На сцене безмолвный суровый бой.

Склонились гроссмейстеры над доской.

Идет турнирное состязанье.

Игра все опаснее накаляется.

Вот тут-то бы драться и побеждать!

И вдруг перемирие предлагается.

Оно с удовольствием принимается,

Обоим не хочется рисковать.

Конечно, манера у всех своя,

Но как-то, увы, жидковато все же:

Сегодня ничья, и завтра ничья,

И послезавтра нередко тоже…

«Ничья» – безусловно же, это слово

Противно для подлинного бойца.

Бойцы даже в шквальном огне готовы

Бороться смело и до конца.

«Ничья» – это жить без особых бед,

Ничем себя сложным не озаботив.

«Ничья» – это, в общем, и «да» и «нет»,

«Ничья» – это вроде и «за» и «против».

Не знаю, важны ли вопросы эти,

А шахматы все же игра к тому ж.

Да слишком уж много на белом свете

Вот этих ничейно-несмелых душ!

В политике, в дружбе, любви, труде,

Где надо, не труся, принять решенье,

Ничейные души везде, везде

Ищут ничейного округленья.

Ну честное слово, вот так и кажется,

Что обтекаемая душа

Не ходит по жизни, а просто катится,

Как мячик, удобно и не спеша.

И хочется мне без дискуссий злых

Упрямо и радостно с разворота

Забить этот «мяч», словно гол в ворота,

И все! И уже никаких «ничьих»!

«Эх, жить бы мне долго-долго!..»

Эх, жить бы мне долго-долго!

Но краток наш бренный век.

Увы, человек не Волга,

Не Каспий и не Казбек.

Когда-нибудь путь замкнется,

И вот на восходе дня

Город мой вдруг проснется

Впервые уже без меня.

И критик, всегда суровый

(Ведь может же быть вполне),

Возьмет да и скажет слово

Доброе обо мне.

И речи той жаркой градус

Прочтут и почуют люди.

Но я-то как же порадуюсь,

Если меня не будет?

И чем полыхать на тризне,

Сердечных слов не жалея,

Скажите мне их при жизни,

Сейчас мне они нужнее!..

1974

«Нужные люди»

С грохотом мчится вперед эпоха,

Жаркое время – а ну держись!

Что хорошо в ней, а что в ней плохо?

Попробуй-ка вникни и разберись!

И я, как умею, понять пытаюсь.

Я жить по-готовому не привык.

Думаю, мучаюсь, разбираюсь

И все же порою встаю в тупик.

Ну что же действительно получается?!

Ведь бьется, волнуется жизнь сама!

А люди вдруг словно порою пятятся

От чувства к расчетливости ума.

Ну как мы о ближних всегда судили?

– Вот этот – добряга. А этот – злой.

А тот вон – ни рыба ни мясо, или

Бесцветный, ну попросту никакой!

Теперь же все чаще в наш четкий век

Является термин практично-модный.

И слышишь: не «добрый» иль, скажем, «подлый»,

А просто: «нужный вам человек».

И в гости, как правило, приглашаются

Не те, с кем близки вы и с кем дружны,

Не люди, что к вам бескорыстно тянутся,

А люди, которые вам «нужны».

Когда же в дом они не приходят

(Начальство, случается, любит шик),

Тогда их уже в рестораны водят

На рюмку, на музыку и шашлык.

Но этак же может и впрямь пригреться

Манера все чаще менять друзей

На «нужных», на «выгодных» нам людей,

Чужих абсолютно уму и сердцу.

Да разве же стоит любая туша,

Чтоб совесть пред нею валять в пыли?!

Нельзя, чтобы люди меняли душу

На всякие бизнесы и рубли!

И если самим не забить тревогу,

Идя вот таким «деловым» путем,

То мы ж оскотинимся, ей-же-богу!

Иль просто в двуличии пропадем!

И может быть, стоит себе сейчас

Сказать прямодушнее строгих судей,

Что самые нужные в мире люди

Лишь те, кто действительно любит нас!

1974

Виновники

В час, когда мы ревнуем и обиды считаем,

То, забавное дело, кого мы корим?

Мы не столько любимых своих обвиняем,

Как ругаем соперников и соперниц браним.

Чем опасней соперники, тем бичуем их резче,

Чем дороже нам счастье, тем острее бои,

Потому что ругать их, наверное, легче,

А любимые ближе и к тому же свои.

Только разве соперники нам сердца опаляли

И в минуты свиданий к нам навстречу рвались?

Разве это соперники нас в любви уверяли

И когда-то нам в верности убежденно клялись?!

Настоящий алмаз даже сталь не разрубит.

Разве в силах у чувства кто-то выиграть бой?

Разве душу, которая нас действительно любит,

Может кто-нибудь запросто увести за собой?!

Видно, всем нам лукавить где-то чуточку свойственно

И соперников клясть то одних, то других,

А они виноваты, в общем, больше-то косвенно,

Основное же дело абсолютно не в них!

Чепуха – все соперницы или вздохи поклонников!

Не пора ли быть мудрыми, защищая любовь,

И метать наши молнии в настоящих виновников?!

Вот тогда и соперники не появятся вновь!

1974

О славе Родины

Нашим недругам

Сколько раз над моей страною

Била черным крылом война.

Но Россия всегда сильна,

Лишь крепчала от боя к бою!

Ну, а если ни злом, ни горем

Не сломить ее и не взять,

То нельзя ли в лукавом споре

Изнутри ее «ковырять»?

И решили: – Побольше наглости!

Для таких, кто на слякоть падки,

Подливайте фальшивой жалости,

Оглупляйте ее порядки.

Ну а главное, ну а главное

(Разве подлость не путь к успеху?!),

На святое ее и славное –

Больше яда и больше смеха!

Пусть глупцы надорвут животики,

Плюнув в лица себе же сами!

И ползут по стране ужами

Пошловатые анекдотики.

До чего же выходит здорово,

Не история, а игра:

Анекдотики про Суворова,

Про указы царя Петра.

Тара хтит с уес ловье праздное

И роняет с гнилым смешком

То о Пушкине штучки разные,

То скабрезы о Льве Толстом.

И, решив, что былое пройдено,

Нынче так уже разошлись,

Что дошли до героев Родины,

До Чапаева добрались.

Будто был боевой начдив,

Даже молвить-то странно, жаден.

Неразумен-то и нескладен,

И, смешнее того, – труслив.

Это он-то – храбрец и умница!

(Ах ты, подлый вороний грай!)

Это гордость-то революции!

Это светлый-то наш Чапай!

И не странно ль: о славе Родины

Не смолкает визгливый бред,

А о Фордах иль, скажем, Морганах

Анекдотов как будто нет…

Впрочем, сколько вы там ни воете

И ни ржете исподтишка,

Вы ж мизинца его не стоите,

Даже просто его плевка!

Что от вас на земле останется?

Даже пыли и то не будет!

А ему будут зори кланяться!

А его будут помнить люди!

И в грядущее, в мир просторный

Будет вечно, сражая зло,

Мчаться вихрем он в бурке черной

С острой шашкою наголо!

1974

Осенний разговор

Сентябрьских деревьев медь

Ничто уже не разбудит.

О том, чего нет и не будет,

Бессмысленно сожалеть.

А мы-то считали с вами,

Что стоит нам только встретиться,

Как тотчас же между нами

Чудо-огонь засветится.

Взлетит он задорно-ярко,

Холодную тьму дразня,

И будет нам жарко-жарко

Вдвоем у того огня.

Когда ж распахнутся сроки

И руку сожмет рука,

То разом нас будто токи

Пронижут наверняка.

Да, видно, в тумане где-то

Иная взошла звезда.

У счастья свои ответы,

И людям его секреты

Неведомы никогда.

Все было: закат и вечер,

И ласточек суетня,

Но не было в этой встрече

Ни тока и ни огня…

Смешно иногда случается:

Ты ждешь, что ударит свет,

А встреча не получается

И радости нет как нет.

И фразы звенят, как льдины,

И оба вы холодны,

Хоть нет никакой причины

И нету ничьей вины.

Но разве виновны люди,

Что вместе им не гореть.

О том, чего нет и не будет,

Бессмысленно сожалеть.

1974

Озорные строки

Не хочу никакого дела!

Даже вынуть газету лень…

До чего же вдруг надоело

Жить по правилам каждый день!

Те же радости, те же муки,

Те же хлопоты и труды,

Те же встречи, улыбки, руки…

Даже лещ, одурев от скуки,

В небо прыгает из воды.

Даже лошадь порой кидается

В удалой, сумасшедший бег,

Пес и тот с поводка срывается…

Я ж тем более – человек!

Пусть начетчик-сухарь всклокочется,

Укоряя или грозя.

Только жизнь не по кругу ж топчется,

И порой вдруг до злости хочется

Всех «не надо» и всех «нельзя»!

Завтра буду я вновь припаянным

К домоседской моей тиши,

Завтра буду ужасно правильным,

Хоть икону с меня пиши!

А сегодня – совсем иное,

А сейчас, на закате дня,

Все веселое, озорное

Сыплет искрами из меня!

Вон таксист прогудел отчаянный

Не вернуть меня, не найти!

Удираю от жизни «правильной»

По «неправильному» пути!

1974

Разные мерки

Престранно устроена жизнь человечья:

Ведь только на дружбе земля стоит,

А мир разделяют противоречья,

А мир все сражается и бурлит.

Спорят ученья и спорят страны,

Спорят министры, перстом грозя,

Спорят влюбленные неустанно,

Спорят знакомые и друзья.

Спорят? Ну что же! «Во всяком споре

Рождается истина». Так считается.

Но только всегда ли она рождается

И все ли хотят ее? Вот в чем горе.

Обычно, на клин отвечая клином,

Никто и не думает уступать.

Но в чем же в конце-то концов причина

И как эту истину отыскать?

Мне кажется, суть не в накалах страстных.

Ну разве же истина враг страстям?!

А в разных оценках, в мерилах разных:

Побольше себе, а поменьше вам.

Разные мерки, разные мерки –

Речка и море, сумрак и свет.

Разные мерки, как разные дверки:

В одну ты проходишь, в другую – нет.

Возможно ли правды всерьез добиться,

На разных колесах катясь вперед?

Такая странная колесница

Будет упрямиться и кружиться,

А прямо не двинется. Не пойдет.

Не так ли частенько и мы бесплодно

Ссоримся, требуем и кипим,

Но то, что себе разрешим охотно,

Другому и в мыслях не разрешим.

Другие же часто еще похлеще:

В то время, как с яростью нас корят,

Себе позволяют такие вещи,

Каких нам и в старости не простят!

Вот где, пожалуй, источник бед.

Трижды лукавые разные мерки.

Разные мерки, как разные дверки,

Где «да» – одному, а другому – «нет».

И чтоб не терзать себе души травмами,

Есть средство светлое, как салют:

Стоит лишь сделать все мерки равными

И жить будем, честное слово, славно мы,

Все разногласия пропадут!

1974

Круговорот природы

В природе смена вечна и быстра:

Лягушка поедает комара.

Гадюка тоже пообедать хочет,

Гадюка на лягушку зубы точит.

А где-то еж, отчаянный в бою,

Сурово точит зубы на змею.

Лисица, хитромудрая душа,

Сощурясь, точит зубы на ежа.

А волк голодный, плюнув на красу,

Порою точит зубы на лису.

Лишь люди могут жить и улыбаться,

Поскольку людям некого бояться.

Но, видимо, судьба и тут хохочет:

А люди друг на друга зубы точат!..

1975

О трескучей поэзии

Когда «модерняги» пишут стихи –

То всех оглушают бредовым криком,

А кто-то их слушает с умным ликом,

Мол, мы понимаем и мы не глухи.

Бедняги, ну что вы себя терзаете,

Как будто иной и дороги нет?!

Неужто вы что-нибудь потеряете,

Сказав, что бессмыслиц не понимаете,

Что вопли есть вопли, а бред есть бред?!

Что громкая, пестрая суесловность –

Как «голый король» для наивных глаз,

И что модерновость – давно не новость

И все это было уже сто раз!

Признайтесь, что сердца согреть не может

Набор из бахвальски-трескучих строк,

Что втайне вам в тысячу крат дороже

Есенин, Твардовский, Светлов и Блок.

И кто б ни грозил вам порой мечами,

Не бойтесь мнения своего.

Держитесь как львы. И увидите сами,

Не будет за это вам ничего!

1975

Позднее счастье

Хотя чудес немало у земли,

Но для меня такое просто внове,

Чтоб в октябре однажды в Подмосковье

Вдруг яблони вторично зацвели!

Горя пунцово-дымчатым нарядом,

Любая роща – как заморский сад:

Весна и осень будто встали рядом,

Цветут цветы, и яблоки висят.

Весна и осень, солнце и дожди,

Точь-в-точь посланцы Севера и Юга.

Как будто ждут, столкнувшись, друг от друга

Уступчивого слова – проходи!

Склонив к воде душистые цветы,

В рассветных брызгах яблоня купается.

Она стоит и словно бы смущается

Нагрянувшей нежданно красоты:

– Ну что это такое в самом деле!

Ведь не девчонка вроде бы давно,

А тут перед приходами метели

Вдруг расцвела. И глупо и смешно!

Но ветер крикнул: – Что за ерунда!

Неужто мало сделано тобою?!

При чем тут молода – немолода?

Сейчас ты хороша как никогда,

Так поживи красивою судьбою!

Взгляни, как жизнь порою отличает:

В пушисто-белом празднике цветов

Багряный жар пылающих плодов…

Такого даже молодость не знает!

Тебя терзали зной и холода,

Кому ж, скажи, еще и погордиться?!

Вглядись смелее в зеркало пруда,

Ну разве ты и вправду не царица?!

Так прочь сомненья! Это ни к чему.

Цвети и смейся звонко и беспечно!

Да, это – счастье! Радуйся ему.

Оно ведь, к сожаленью, быстротечно…

1975

«Адам» и «Ева»

В сирени тонет подмосковный вечер,

Летят во тьму кометы поездов,

И к лунным бликам тянутся навстречу

Закинутые головы цветов.

Над крышами, сгущая синеву,

Торжественно горят тысячелетья…

Раскинув крылья, утомленный ветер

Планирует бесшумно на траву.

Ты рядом. Подожди, не уходи!

Ты и зима, и огненное лето!

А вдруг уже не будет впереди

Ни этих встреч, ни этого рассвета?!

Прости, я знаю, чушь и ерунда!

А впрочем, страхи и тебя терзают.

Ведь если что-то дорого бывает,

Везде и всюду чудится беда.

Но коль сердец и рук не разомкнуть,

Тогда долой все тучи и метели!

Эх, нам сейчас с тобой бы где-нибудь,

Обнявшись, прямо с палубы шагнуть

На землю, не обжитую доселе!

Но «шарик», к сожаленью, обитаем

И вдаль и вширь по сушам и морям.

Но мы – вдвоем и веры не теряем,

Что все равно когда-нибудь слетаем

К далеким и неведомым мирам.

И вот однажды, счастьем озаренные,

Мы выйдем на безвестный космодром,

И будем там мы первыми влюбленными

И первый факел радостно зажжем.

Пошлем сигнал в далекое отечество

И выпьем чашу в предрассветной мгле.

Затем от нас начнется человечество,

Как от Адама с Евой на Земле…

Адам и Ева – жизнь наверняка:

На сотни верст – ни споров, ни измены…

Горят, пылают всполохи вселенной…

Все это так и будет. А пока:

В сирени тонет подмосковный вечер,

Летят во тьму кометы поездов,

И к лунным бликам тянутся навстречу

Закинутые головы цветов.

Пропел щегол над придорожной ивой,

Струится с веток сумрак с тишиной…

А на скамейке, тихий и счастливый,

«Адам» целует «Еву» под луной.

1975

Электрокардиограмма

Профессор прослушал меня и сказал:

– Сердчишко пошаливает упрямо.

Дайте, сестрица, мне кардиограмму,

Посмотрим-ка, что он напереживал.

Маленький белый рулон бумаги,

А в нем отражен твой нелегкий путь.

Зубчики, линии и зигзаги –

Полно, профессор, да в них ли суть?!

Ведь это всего только телеграмма,

Но телеграммы всегда сухи.

А настоящая «сердцеограмма»,

Где все: и надежда, и смех, и драма,

Вот она – это мои стихи!

Откройте любую у них страницу –

И жизнь моя сразу к лицу лицом:

Вот эта военной грозой дымится,

А та сражается с подлецом.

Другие страницы – другие войны:

За правду без страха и за любовь.

Ну мог ли, профессор, я жить спокойно,

Как говорится, «не портя кровь»?

И разве же сердцу досталось мало,

Коль часто, горя на предельной точке,

Из боли и счастья оно выплавляло

Все эти строчки, все эти строчки.

Итак, чтоб длиннее была дорога,

Отныне – ни споров, ни бурных встреч.

Работать я должен не слишком много,

Следить за режимом умно и строго,

Короче, здоровье свое беречь.

Спасибо, профессор, вам за внимание!

Здоровье, конечно же, не пустяк.

Я выполню все ваши указания.

Куренью – конец, говорю заранее.

А жить вот спокойно… увы, никак!

Ну как оставаться неуязвимым,

Столкнувшись с коварством иль прочим злом?

А встретившись где-нибудь с подлецом,

Возможно ль пройти равнодушно мимо?!

Любовь же в душе моей, как всегда,

Будет гореть до скончания века.

Ведь если лишить любви человека,

То он превратится в кусочек льда.

Волненья? Пусть так! Для чего сердиться?

Какой же боец без борьбы здоров?!

Ведь не могу ж я иным родиться!

А если вдруг что-то со мной случится,

То вот они – книги моих стихов!

Где строчка любого стихотворенья,

Не мысля и дня просидеть в тиши,

Является трассой сердцебиенья

И отзвуком песни моей души!

1975

Две красоты

Хоть мать-судьба и не сидит без дела,

Но идеалы скупо созидает,

И красота души с красивым телом

Довольно редко в людях совпадает.

Две высоты, и обе хороши.

Вручить бы им по равному венцу!

Однако часто красота души

Завидует красивому лицу.

Не слишком-то приятное признанье,

А все же что нам истину скрывать?!

Ведь это чувство, надобно сказать,

Не лишено, пожалуй, основанья.

Ведь большинство едва ль не до конца

Престранной «близорукостью» страдает.

Прекрасно видя красоту лица,

Душевной красоты не замечает.

А и заметит, так опять не сразу,

А лишь тогда, смущаясь, разглядит,

Когда все то, что мило было глазу,

Порядочно и крепко насолит.

А может быть, еще и потому,

Что постепенно, медленно, с годами,

Две красоты, как женщины в дому,

Вдруг словно бы меняются ролями.

Стареет внешность: яркие черты

Стирает время властно и жестоко,

Тогда как у духовной красоты

Нет ни морщин, ни возраста, ни срока.

И сквозь туман, как звездочка в тиши,

Она горит и вечно улыбается.

И кто откроет красоту души,

Тот, честное же слово, не закается!

Ведь озарен красивою душой,

И сам он вечным расплеснется маем!

Вот жаль, что эту истину порой

Мы все же слишком поздно понимаем.

1975

«Доброе царство»

Мальчишкой, встречая порой коварство

Или на щедрость в ответ – гроши,

Я уходил в «Голубое царство»,

В «Доброе царство» моей души.

Мысленно вверх по крылатой лесенке

Шел я, волшебный пароль храня,

И пели ступеньки мне тихо песенки

И дружно приветствовали меня.

И стоило с гулко стучащим сердцем

Сказать мне таинственные слова,

Как, смотришь, уже распахнутся дверцы

И, словно хрусталь, зазвенит листва.

Беды здесь словно бы растворяются.

Ведь тут, в этом царстве мечты и снов,

Любые желания исполняются

В мгновение ока, без лишних слов.

Тут можно любые зажечь рассветы,

Вдохнуть потрясающий аромат,

Увидеть природу синего цвета,

Желтого цвета, алого цвета,

Сразу шагнуть и в мороз, и в лето,

И в завтра, и в тысячу лет назад.

Мне тут даже в мыслях не станут лгать,

А каждая умница и красавица

Здесь так безотчетно в меня влюбляется,

Что рада б и жизнь за меня отдать.

И, наделенный особой властью,

Я всюду попавших в беду людей

Мгновенно спасаю от всех несчастий,

От всяческих хворостей и смертей.

Лишь к подлости я доброты не знаю.

И вот сокрушающей силой слов

Я с гневной радостью истребляю

Всех в мире мерзавцев и подлецов!

Здесь я – счастливейший из живых!

И мне не бывать ни больным, ни старым.

И все богатства земного шара

Покорно лежат возле ног моих!

Детство окончилось, отмечталось…

Мчались года с быстротой стрижей,

И вот, к удивлению, оказалось,

Что «Доброе царство» не потерялось,

А стало лишь строже да чуть мудрей.

Сражаюсь я, радуюсь, ненавижу,

А если устану, спрошу: «К чему?!»

И взмою в то «царство», как дрозд на крышу,

Где все, что захочется, вновь увижу

И все, что мне дорого, обниму…

Ведь как нам порою ни улыбается

Удача, признаемся без труда,

Так уж у каждого получается,

Что где-то одни вдруг мечты сбываются,

Другим не исполниться никогда.

Поэтому сколько бы, как ручей,

Ни мчался ты с песней в большую реку,

Без этого «царства» души своей

Нельзя, наверное, человеку!

1975

Нытики и зануды

Ненавижу я всяких зануд и нытиков,

Отравляющих радость за годом год,

Раздраженно-плаксивых и вечных критиков

Наших самых ничтожных порой невзгод!

Люди строят завод, корпуса вздымают,

Люди верят сквозь трудности в свой успех.

А зануда не верит. Он больше знает.

А зануда зарплату и жизнь ругает.

А зануда скулит и терзает всех.

Как досадно бывает подчас в дороге,

Где шагают ребята в жару и стынь!

Все устали, и все натрудили ноги,

А бранится и стонет за всех один.

Он скрипит, он по ниточкам тянет нервы:

Жмет ботинок… Когда же мы отдохнем?

И рюкзак-то тяжел, и не те консервы,

Да и тем ли идем вообще путем?!

И с такой он душой о себе хлопочет,

Будто жизнью иною, чем все, живет:

Есть и пить только он ведь один и хочет

И один только в мире и устает.

Да, один устает и один страдает,

Всюду самый хороший порыв губя.

Лишь одно его в жизни не утомляет –

Это страстно любить самого себя.

Ну скажите на милость: когда, зачем

Кто-то выдумал нытика и зануду?

Ведь они, будто ржавчина, есть повсюду,

Пусть немного, а жизнь отравляют всем.

И неплохо б их ласково попросить:

– Да ступайте вы, право, к родимой маме!

Не скулите! Не путайтесь под ногами!

Не мешайте всем людям хорошим жить!

1975

Ах, как же я в детстве любил поезда…

Ах, как же я в детстве любил поезда,

Таинственно-праздничные, зеленые,

Веселые, шумные, запыленные,

Спешащие вечно туда-сюда!..

Взрослые странны порой бывают.

Они по возможности (вот смешно!)

Верхние полки не занимают,

Откуда так славно смотреть в окно.

Не любят, увы, просыпаться рано,

Не выскочат где-то за пирожком

И не летают, как обезьяны,

С полки на полку одним прыжком.

В скучнейших беседах отводят души,

Ворчат и журят тебя всякий час

И чуть ли не в страхе глядят на груши,

На воблу, на семечки и на квас.

О, как же я в детстве любил поезда

За смех, за особенный чай в стакане,

За то, что в квадрате окна всегда

Проносятся кадры, как на экране.

За рокот колес, что в ночную пору

Баюкают ласковей соловья,

За скорость, что парусом горбит штору,

За все неизведанные края.

Любил за тоску на глухом полустанке:

Шлагбаум, два домика под дождем,

Девчонка худенькая с ведром,

Небо, хмурое спозаранку.

Стог сена, проселок в лесной глуши…

И вдруг как-то сладко вздохнешь всей грудью,

С наивною грустью, но от души:

Неужто же вечно живут здесь люди?!

Любил поезда я за непокой,

За вспышки радости и прощанья,

За трепет вечного ожиданья

И словно крылья бы за спиной!

Но годы мелькнули быстрей, чем шпалы,

И сердце, как прежде, чудес не ждет.

Не то поездов уже тех не стало,

Не то это я уж теперь не тот…

Но те волшебные поезда

Умчались. И, кажется, навсегда.

1975

Распростилась, и все…

Распростилась, и все. Никаких вестей!

Вдруг ушла и оставила мне тоску.

И она, будто волк, у моих дверей

Смотрит в небо и воет все «у-у» да «у-у-у».

Кто наивен и сразу навек влюблен,

Стал бы, мучась, наверное, подвывать.

Я ж в людских ненадежностях закален.

И меня, вероятно, непросто взять.

Нет, тоска, не стремись застудить мечту!

И чтоб ты не копалась в моей судьбе,

Я веселые строки тебе прочту

И само озорство пропою тебе.

Ты смутишься, ты хвост трусовато спрячешь

И отпрыгнешь, сердясь, от моих дверей.

Нет, со мной ты уже никогда не сладишь.

Отправляйся-ка лучше обратно к ней!

Ведь она ж безнадежно убеждена

В том, что ей абсолютно и все простится

И что, как ни держала б себя она,

Я – при ней. И всегда приползу мириться.

И теперь вот, когда, торжество тая,

Будет ждать она гордо подобной встречи,

Все случится не так: а приду не я,

А придет к ней тоска в одинокий вечер.

И уж ей-то тоски не суметь пресечь.

Гневно встанет и вдруг, не сдержавшись, всхлипнет.

Что ж, не зря говорят: «Кто поднимет меч,

Тот потом от меча от того и погибнет!»

1975

Старый «газик»

Вокруг поляны в песенном разливе

Как новенький стоит березнячок.

А в стороне, под липой, говорливо

Тугой струей играет родничок.

Гудят шмели над заревом соцветий…

И в эту радость, аромат и зной,

Свернув с шоссе, однажды на рассвете

Ворвался пыльный «газик» городской.

Промчался между пней по землянике,

В цветочном море с визгом тормознул

И пряный запах мяты и гвоздики

Горячим радиатором втянул.

Почти без воскресений, год за годом,

Дитя индустриального труда,

Мотался он меж складом и заводом,

А на природе не был никогда.

И вот в березах, будто в белом зале,

Стоял он, ошарашенный слегка,

Покуда люди с шумом выгружали

Припасы и котел для пикника.

Кидали птицы трели отовсюду,

Вели гвоздики алый хоровод,

И бабочка, прекрасная, как чудо,

Доверчиво садилась на капот.

Усталый «газик» вряд ли разбирался,

Что в первый раз столкнулся с красотой.

Он лишь стоял и молча улыбался

Доверчивой железною душой.

Звенели в роще песни над костром,

Сушились на кустарнике рубашки,

А «газик», сунув голову в ромашки,

Восторженно дремал под ветерком.

Густеет вечер, вянет разговор.

Пора домой! Распахнута кабина.

Шофер привычно давит на стартер,

Но все зазря: безмолвствует машина.

Уж больше часа коллектив взволнованный

Склоняется над техникой своей.

Однако «газик», словно заколдованный,

Молчит, и все. И никаких гвоздей!

Но, размахавшись гаечным ключом,

Водитель зря механику порочит.

Ведь он, увы, не ведает о том,

Что старый «газик» просто нипочем

Из этой сказки уезжать не хочет!

1975

О романтике

Многоцветно и радостно слово – романтика.

В нем звенит что-то древнеантичное: антика,

И солидный роман умещается в нем,

И хохочет веселое слово – ром.

Кто же должен романтиком в мире зваться?

Да скорее всего, вероятно, тот,

Кто способен воистину удивляться

Блеску речки, рассвету, цветам акаций,

Где другой не оглянется и пройдет.

Кто умеет (и это ему не лень),

Улыбнувшись, извлечь вдруг из сердца краски

И раскрасить вам будни в такие сказки,

Что становится праздником серый день.

Кто до смертного дня убежденно верит

В души звезд или дерева вздох живой,

Кто богатство не золотом в мире мерит,

А улыбками, нежностью, добротой.

И не сложит романтика крыл тугих

Хоть в огне, хоть бы даже у черта в пасти,

Ведь она – достояние молодых,

Ведь она – удивительный ключ от счастья!

Юность – славная штука! Да вот беда,

Говорят, она слишком уж быстротечна.

Пустяки! Кто романтиком стал навечно,

Тот уже не состарится никогда!

1975

Двадцатый век

Ревет в турбинах мощь былинных рек,

Ракеты, кванты, электромышленье…

Вокруг меня гудит двадцатый век,

В груди моей стучит его биенье.

И, если я понадоблюсь потом

Кому-то вдруг на миг или навеки,

Меня ищите не в каком ином,

А пусть в нелегком, пусть в пороховом,

Но именно в моем двадцатом веке.

Ведь он, мой век, и радио открыл,

И в космос взмыл быстрее ураганов,

Кино придумал, атом расщепил

И засветил глаза телеэкранов.

Он видел и свободу и лишенья,

Свалил фашизм в пожаре грозовом.

И верю я, что именно о нем

Потомки наши вспомнят с уваженьем.

За этот век, за то, чтоб день его

Все ярче и добрее разгорался,

Я не жалел на свете ничего

И даже перед смертью не сгибался!

И, горячо шагая по планете,

Я полон дружбы к веку моему.

Ведь как-никак назначено ему,

Вот именно, и больше никому,

Второе завершить тысячелетье.

Имеет в жизни каждый человек

И адрес свой, и временные даты.

Даны судьбой и мне координаты:

«СССР. Москва. Двадцатый век».

И мне иного адреса не надо.

Не знаю, как и много ль я свершил?

Но если я хоть что-то заслужил,

То вот чего б я пожелал в награду:

Я честно жил всегда на белом свете,

Так разреши, судьба, мне дошагать

До новогодней смены двух столетий,

Да что столетий – двух тысячелетий,

И тот рассвет торжественный обнять!

Я представляю, как все это будет:

Салют в пять солнц, как огненный венец,

Пять миллионов грохнувших орудий

И пять мильярдов вспыхнувших сердец!

Судьба моя, пускай дороги круты,

Не обрывай досрочно этот путь.

Позволь мне ветра звездного глотнуть

И чрез границу руку протянуть

Из века в век хотя бы на минуту!

И в тишине услышать самому

Грядущей эры поступь на рассвете,

И стиснуть руку дружески ему –

Веселому потомку моему,

Что будет жить в ином тысячелетье.

А если все же мне не суждено

Шагнуть на эту сказочную кромку,

Ну что ж, я песней постучусь в окно.

Пусть эти строки будут все равно

Моим рукопожатием потомку!

1976

Именем совести

Какие б ни грозили горести

И где бы ни ждала беда,

Не поступайся только совестью

Ни днем, ни ночью – никогда!

И сколько б ни манила праздными

Судьба тропинками в пути,

Как ни дарила бы соблазнами –

Взгляни на все глазами ясными

И через совесть пропусти.

Ведь каждый, ну буквально каждый,

Коль жить пытался похитрей,

Встречался в жизни не однажды

С укором совести своей.

В любви для ласкового взгляда

Порой так хочется солгать,

А совесть морщится: – Не надо!

А совесть требует молчать.

А что сказать, когда ты видишь,

Как губят друга твоего?!

Ты все последствия предвидишь,

Но не предпримешь ничего.

Ты ищешь втайне оправданья,

Причины, веские слова,

А совесть злится до отчаянья:

– Не трусь, покуда я жива!

Живет она и в час, когда ты,

Решив познать иную новь,

Бездумно или виновато,

Как пса бездомного куда-то,

За двери выставишь любовь.

Никто тебе не помешает,

И всех уверишь, убедишь,

А совесть глаз не опускает,

Она упрямо уличает

И шепчет: – Подлое творишь!

Стоит она перед тобою

И в час, когда, войдя во вкус,

Ты вдруг задумаешь порою

Урвать не самый честный кус.

Вперед! Бери и не робей!

Ведь нет свидетельского взгляда.

А совесть сердится: – Не надо! –

А совесть требует: – Не смей!

Мы вправе жить не по приказу

И выбирать свои пути,

Но против совести ни разу,

Вот тут, хоть режьте, скажем сразу:

Нельзя, товарищи, идти!

Нельзя ни в радости, ни в горести,

Ни в зной и ни в колючий снег.

Ведь человек с погибшей совестью

Уже никто. Не человек!

1976

Воспоминания

Годы бегут по траве и по снегу,

Словно по вечному расписанию,

И только одно не подвластно их бегу:

Наши воспоминания.

И в детство, и в юность, и в зной, и в заметь

По первому знаку из мрака темени,

Ко всем нашим датам домчит нас память,

Быстрей, чем любая машина времени.

Что хочешь – пожалуйста, воскрешай!

И сразу же дни, что давно незримы,

Как станции, словно промчатся мимо,

Ну где только вздумаешь – вылезай.

И есть ли на свете иное средство

Вернуть вдруг веснушчатый твой рассвет,

Чтоб взять и шагнуть тебе снова в детство,

В каких-нибудь шесть или восемь лет?!

И друг, кого, может, и нет на свете,

Восторженным смехом звеня своим,

Кивком на речушку: – А ну, бежим! –

И мчитесь вы к счастью. Вы снова дети!

А вот полуночный упругий свет,

Что жжет тебя, радуясь и ликуя,

Молодость… Первые поцелуи…

Бери же, как россыпь их золотую,

Щедрее, чем память, – богатства нет!

А жизнь – это песни и дни печали.

И так уж устроены, видно, мы,

Что радости нами освещены,

Чтоб мы их случайно не пролетали.

А грустные даты и неприятности

Мы мраком закрыли, как маскировкой,

Чтоб меньше было бы вероятностей

Ненужную сделать вдруг остановку.

Но станции счастья (к чему скрывать?)

Значительно реже плохих и серых.

Вот почему мы их свыше меры

Стараемся празднично озарять.

Шагая и в зное, и в снежной мгле,

Встречали мы всякие испытания,

И, если б не наши воспоминания,

Как бедно бы жили мы на земле!

Но ты вдруг спросила: – А как же я? –

И в голосе нотки холодной меди. –

Какие же мне ты отвел края?

И где я: на станции или разъезде?

Не надо, не хмурь огорченно бровь

И не смотри потемневшим взглядом.

Ведь ты же не станция. Ты – Любовь.

А значит, все время со мною рядом!

Декабрь 1976 г.

Звезды живут, как люди

Ну как мы о звездах судим?

Хоть яркие, но бесстрастные.

А звезды живут по-разному,

А звезды живут, как люди.

Одни – будто сверхкрасавицы

Надменны и величавы.

Другие же улыбаются

Застенчиво и лукаво.

Вон те ничего не чувствуют

И смотрят холодным взглядом.

А эти тебе сочувствуют

И всюду как будто рядом.

Взгляните, какие разные:

То огненно-золотые,

То яркие, то алмазные,

То дымчатые и красные,

То ласково-голубые.

Нельзя отыскать заранее

Единой для всех оценки:

У каждой свое сияние,

У каждой свои оттенки.

Людская жизнь быстротечна.

Куда нам до звезд?! А все же

И звезды живут не вечно,

Они умирают тоже.

Природа шутить не любит,

Она подчиняет всякого.

Да, звезды живут, как люди,

И смерть свою, словно люди,

Встречают не одинаково.

Одни, замедляя ход,

Спиной обратясь к Вселенной,

Скупо и постепенно

Гаснут за годом год…

И, век свой продлить стараясь,

Темнеют, теряя цвет,

В холодный кулак сжимаясь,

Тяжелый, как сто планет.

Такая не улыбнется,

И дружбы с ней не свести.

Живет она, как трясется,

И «Черной дырой» зовется.

Погаснув в конце пути.

А кто-то живет иначе,

А кто-то горит не так,

А кто-то души не прячет,

Огнем озаряя мрак.

И, став на краю могилы,

К живым пролагая мост,

Вдруг вспыхнет с гигантской силой,

Как тысяча тысяч звезд…

И все! И светила нет…

Но вспышки того сияния

Сквозь дальние расстояния

Горят еще сотни лет…

1976

Лучший совет

Почувствовав неправою себя,

Она вскипела бурно и спесиво,

Пошла шуметь, мне нервы теребя,

И через час, все светлое губя,

Мы с ней дошли едва ль не до разрыва.

И было столько недостойных слов,

Тяжеловесных, будто носороги,

Что я воскликнул: – Это не любовь! –

И зашагал сурово по дороге.

Иду, решая: нужен иль не нужен?

А сам в окрестной красоте тону:

За рощей вечер, отходя ко сну,

Готовит свой неторопливый ужин.

Как одинокий старый холостяк,

Быть может зло познавший от подруги,

Присев на холм, небрежно, кое-как

Он расставляет блюда по округе:

Река в кустах сверкнула, как селедка,

В бокал пруда налит вишневый сок,

И, как «глазунья», солнечный желток

Пылает на небесной сковородке.

И я спросил у вечера: – Скажи,

Как поступить мне с милою моею?

– А ты ее изменой накажи! –

Ответил вечер, хмуро багровея. –

И вот, когда любимая заплачет,

Обидных слез не в силах удержать,

Увидишь сам тогда, что это значит –

Изменой злою женщину терзать!

Иду вперед, не успокоив душу,

А мимо мчится, развивая прыть,

Гуляка-ветер. Я кричу: – Послушай!

Скажи мне, друг, как с милой поступить?

Ты всюду был, ты знаешь все на свете,

Не то что я – скромняга-человек.

– А ты ее надуй! – ответил ветер. –

Да похитрей, чтоб помнила весь век.

И вот, когда любимая заплачет,

Тоскливых слез не в силах удержать,

Тогда увидишь сам, что это значит –

Обманным словом женщину терзать!

Вдали, серьгами царственно качая,

Как в пламени, рябина у реки.

– Красавица, – сказал я. – Помоги!

Как поступить мне с милою, не знаю.

В ответ рябина словно просияла.

– А ты ее возьми и обними!

И зла не поминай, – она сказала. –

Ведь женщина есть женщина. Пойми!

Не спорь, не говори, что обижаешься,

А руки ей на плечи положи

И поцелуй… И ласково скажи…

А что сказать – и сам ты догадаешься.

И вот, когда любимая заплачет,

Счастливых слез не в силах удержать,

Тогда узнаешь сам, что это значит –

С любовью слово женщине сказать!

1976

«Прогрессивный» роман

Он смеялся сурово и свысока

И над тем, как держалась она несмело,

И над тем, что курить она не умела,

А пила лишь сухое и то слегка.

И когда она кашляла, дым глотая,

Утирая слезу с покрасневших век,

Он вздыхал, улыбаясь: – Минувший век.

Надо быть современною, дорогая!

Почитая скабрез «прогрессивным делом»,

Был и в речи он истинным «молодцом»

И таким иногда громыхал словцом,

Что она от смущения багровела.

А на страх, на застенчивые слова

И надежду открыть золотые дали

Огорченно смеялся в ответ: – Видали?

До чего же наивная голова!

Отдохни от высоких своих идей.

И, чтоб жить хорошо посреди вселенной,

Сантименты, пожалуйста, сдай в музей.

Мы не дети, давай не смешить людей,

Будь хоть раз, ну, действительно современной!

Был «наставник» воистину боевой

И, как видно, сумел, убедил, добился.

А затем успокоился и… женился,

Но женился, увы, на совсем другой.

На какой? Да как раз на такой, которая

И суровой, и твердой была к нему.

На улыбки была далеко не скорая,

А строга – как боярыня в терему.

И пред ней, горделивой и чуть надменной,

Он сгибался едва ли не пополам…

Вот и верь «прогрессивным» теперь речам,

Вот и будь после этого «современной»!

1976

Колдовские травы

Хоть ты смеялась надо мной,

Но мне и это было мило.

Ни дать ни взять – дурман-травой

Меня ты втайне опоила.

Я не был глуп и понимал:

К твоей душе не достучаться.

Но все равно чего-то ждал –

С мечтой ведь просто не расстаться!

Нет, взгляды, что бросала ты,

Совсем не для меня светили.

И птицы счастья и мечты

С моими рядом не кружили.

Я все рассудком понимал,

Смотрел на горы и на реки,

Но будто спал, но будто спал,

Как зачарованный навеки.

И чуть ты бровью шевелила –

Я шел безгласно за тобой.

А ты смеялась: «Сон-травой

Тебя я насмерть опои ла!»

Но и во сне и наяву,

Как ни тиранствуй бессердечно,

А все же злому колдовству

Дается царство не навечно!

О, как ты вспыхнула душой

И что за гнев в тебе проснулся,

Когда я, встретившись с тобой,

Однажды утренней порой

Вдруг равнодушно улыбнулся.

Не злись, чудная голова,

Ты просто ведать не желала,

Что есть еще разрыв-трава,

Ее мне сердце подсказало!

1976

Идеал

Я шел к тебе долго – не год, не два,

Как путник, что ищет в буран жилье.

Я верил в большие, как мир, слова

И в счастье единственное свое.

Пускай ты не рядом, пускай не здесь,

Я счастья легкого и не жду,

Но ты на земле непременно есть,

И я хоть умру, но тебя найду!

О, сколько же слышал я в мире слов,

Цветистых, как яркая трель дрозда,

Легко обещавших мне и любовь,

И верность сразу и навсегда!

Как просто, на миг себя распаля,

Люди, что честностью не отмечены,

Вручают на счастье нам векселя,

Которые чувством не обеспечены.

И сколько их было в моей судьбе,

Таких вот бенгальски-пустых огней,

Случалось, я падал в пустой борьбе,

Но вновь подымался и шел к тебе,

К единственной в мире любви моей!

И вот, будто вскинувши два крыла,

Сквозь зарево пестрых ночных огней,

Ты вдруг наконец-то меня нашла,

Влетела, как облако, подошла,

Почти опалив красотой своей.

Сказала: – И с радостью, и с бедой

Ты все для меня: и любовь, и свет,

Пусть буду любовницей, пусть женой,

Кем хочешь, но только всегда с тобой.

Не знаю, поверишь ты или нет?!

Да что там – поверишь, ты сам проверишь,

Что то не минутный накал страстей,

Любовь ведь не ласками только меришь,

А правдой, поступками, жизнью всей!

Вот этому я и молюсь закону.

И мне… Мне не надо такого дня,

Который ты прожил бы без меня,

Ну пусть только слово по телефону.

Мечтать с тобой вместе, бороться, жить,

Быть только всегда для тебя красивою.

Ты знаешь, мне хочется заслужить

Одну лишь улыбку твою счастливую.

Я молча стою, а душа моя

Как будто бы плавится в брызгах света.

И чувствую нервами всеми я,

Что это не фразы, а правда это.

И странной я жизнью теперь живу.

Ведь счастье… Конечно б, оно свершилось,

Да жалко, что ты мне во сне приснилась,

А я-то искал тебя наяву…

1976

Недовольство

Все чаще он стал возмущаться ею:

То слишком худа она, то – полна,

То где-то резка с прямотой своею,

А то вдруг сварлива и неумна.

И странно: казалось бы, так недавно

Любил он и голос ее, и смех,

Была для него она самой главной,

И всех-то умней, и красивей всех.

Какие же «бездны» ему открылись?

С чего она стала нехороша?

Куда подевалась ее душа?

Откуда все минусы появились?

А может быть, просто не в этом дело

И тех же достоинств она полна,

А стала его раздражать она

Тем лишь, что молодость пролетела?

Но ссориться, право же, ни к чему.

Для счастья есть очень простое средство:

Ему бы не громы метать в дому,

А взять бы да в зеркале самому

К себе повнимательней приглядеться.

1976

Люди слова

Люблю человека слова:

– Приду! –

И явился в срок.

– Я сделаю! –

И готово.

Не надо спрашивать снова:

– А сможет? –

Сказал и смог!

Мы лезем порой из кожи,

Мы мучим себя подчас,

Стремясь об одном и том же

Кого-то просить сто раз.

Но часто беспечный кто-то

Лишь руки к груди прижмет:

– Прости, не сумел… Заботы…

Все будет! –

И вновь солжет.

При этом всего странней

И даже смешней, быть может,

Что сам он терпеть не может

Трещоток и трепачей.

И как только возникает

Вот этот «двойной» народ,

Что запросто обещает

И запросто нарушает

Слова. Будто воду пьет?!

В душе у них – ни черта!

И я повторяю снова,

Что быть человеком слова –

Бесценнейшая черта!

Ведь лучшее, что рождается,

От чести до красоты,

Уверен я, начинается

Вот с этой как раз черты.

И тверди земной основа

Не мрамор и не гранит,

А верные люди слова –

На них и земля стоит!

1976

«То ли с укором, то ли с сожаленьем…»

То ли с укором, то ли с сожаленьем

Звучит твоя задумчивая речь.

Неужто впрямь не смог я уберечь

Себя когда-то в боевых сраженьях?

Мог или нет – да разве в этом дело?!

Ведь в час, когда я подымался в бой,

Я чувствовал все время за спиной

Мою страну, что на меня глядела.

И где бы мне беда ни угрожала –

Не уступал ни смерти, ни огню.

Ведь Родина мне верила и знала,

Что я ее собою заслоню.

И, если сердце честное дано,

Ну как, скажи, иначе поступить:

Себя упрятать – Родину открыть!

Вот то-то, дорогая, и оно…

1976

Сновидения

Может, то превратности судьбы,

Только в мире маловато радостей,

А любые трудности и гадости

Так порой и лезут, как грибы.

Ты решишь сурово отвернуться,

Стороной их где-то обойти,

А они, как черти, обернутся

И опять маячат на пути.

И когда приходится справляться:

– Как спалось? – при встрече у друзей,

Часто слышишь: – Ничего, признаться,

Только сны мне почему-то снятся

Ну один другого тяжелей!

Впрочем, не секрет, что сновидения –

Не картин причудливых поток,

А в какой-то мере отражения

Всех дневных волнений и тревог.

Эх, сказать на свете бы любому

Человеку: – Милый ты чудак!

Если б жизнь нам строить по-иному:

Без грызни, по-светлому, не злому,

Мы и спали б, кажется, не так!

1976

Воспитать человека

Сколько написано в мире статей

И сколько прочитано лекций умных

О том, как воспитывать нам детей,

Пытливых и добрых, смешных и шумных.

Советы несутся со всех сторон:

Пишут ученые, и писатели,

И методисты, и воспитатели,

Иные из кожи аж лезут вон.

Пишут о строгости и о такте,

Что благо, а что для учебы враг.

Твердят, что воспитывать надо так-то,

А вот по-иному нельзя никак!

Тысячи мнений, простых и сложных,

Как разные курсы для корабля,

О том, что любить надо осторожно

И мудрости вдалбливать детям должно

С первых шагов, ну почти с нуля.

Все верно, беда, коли мало знаний.

И все-таки в этом ли только зло?

А что, как успехов при воспитанье,

Простите крамолу мою заране,

Добиться не так уж и тяжело?!

Нет, беды не сами собой являются,

Хотите вы этого, не хотите ли,

И дети с пороками не рождаются,

А плюсов и минусов набираются

Всех чаще от мудрых своих родителей.

Все ждут, чтоб горели глаза ребят

Незамутненно, светло и ясно.

И детям с утра до темна твердят,

Что надо быть честным, что ложь ужасна.

Но много ли веры внушеньям этим?

Ведь если родители сами лгут,

На службе и дома, и там и тут,

Лгут просто, как будто бы воду пьют,

Откуда же взяться правдивым детям?!

А совесть? Всегда ли она слышна?

Ведь если мы, словно играя в прятки,

Ловчим иль порою хватаем взятки, –

Да всем нашим фразам лишь грош цена!

И кто будет верить словам о том,

Что вреден табак и спиртное тоже,

Коль взрослые тонут в дыму сплошном

И кто-то нарежется так вином,

Что только у стенки стоять и может!

А что до красот языка родного,

То все хрестоматии – ерунда,

Коль чадо от папочки дорогого

Порой понаслышится вдруг такого,

Что гаснут аж лампочки от стыда!

Как быть? Да внушать можно то и се,

А средство, по-моему, всем по росту,

Тут все очень сложно и очень просто:

Будьте хорошими. Вот и все!

1977

Слово к друзьям

Как тучи на небосводе

В иные летят края,

Так чаще все с каждым годом

В незримую даль уходят

Товарищи и друзья…

То хмурятся, то улыбаются,

То грустно сострят порой

И словно бы в трюм спускаются,

Прощально махнув рукой…

Но разве не ясно людям,

Что век наш – всего мгновение,

И как там судьба ни судит,

Разлука недолгой будет –

Одно же мы поколение.

И как ни мила дорога,

А где-то сорвется вниз.

И мало еще иль много –

Попробуй-ка разберись!

И хочется до заката

Всем тем, кто еще вокруг,

Вдруг тихо сказать: – Ребята,

Припомним-ка все, что свято,

И сдвинем плотнее круг!

Мы мечемся, суетимся,

Черт знает с кем чару пьем,

Душой иногда мельчимся,

На друга подчас плюем.

И сами порой не рады

И знаем (ведь совесть есть),

Что черствость страшнее яда,

Что как-то иначе надо,

Да тупо мешает спесь.

А было б верней и легче

Бить словом лишь подлеца,

А с другом все чаще встречи,

А с другом все жарче речи

И в сплаве одном сердца!

Ведь часто, когда черствеешь

И дружбу зазря задел,

Вот думаешь, что сумеешь,

Исправишь еще, успеешь,

А выйдет, что не успел.

Легко ль наносить обиды,

Чтоб после набраться сил

И где-то на панихиде

Ходить с благородным видом,

Что истинным другом был.

Да, после, как на пожарище,

Сгоревшего не вернуть.

Не лучше ль, друзья-товарищи,

Избрать помудрее путь?!

Такой, где и слово крепче

И радость теплей из глаз,

И дали светлей и резче,

И даже прощаться легче

В свой самый последний час!..

1977

Поэзия и проза

Шагая по парку средь голых кленов

Вдоль спящей под белым платком реки,

Веселая пара молодоженов

Швыряла друг в друга, смеясь, снежки.

Она была счастлива так, что взглядом

Могла бы, наверное, без хлопот

На том берегу, а не то что рядом,

Как лазером, плавить и снег, и лед.

Пылал ее шарф и лицо сияло,

Смеялась прядка на ветерке,

И сердце в груди ее громыхало

Сильней, чем транзистор в его руке.

Увидевши яблони возле пруда,

Что, ежась под ветром, на холм брели,

Она озорно закричала: – Буду

Сейчас колдовать, чтоб свершилось чудо,

Хочу, чтобы яблони зацвели!

И звездочки стужи, сначала редко,

Затем все дружнее чертя маршрут,

Осыпали черные пальцы веток –

И вот оно: яблони вновь цветут!

Но счастье еще и не то умеет.

Вокруг – точно зарево! Посмотри:

На ветках, как яблоки пламенея,

Качаются алые снегири.

Однако, взглянув равнодушным взором

На эту звенящую красоту,

Он, скучно зевнув, произнес с укором:

– Ведь скажешь же всякую ерунду!..

Уж слишком ты выдумки эти любишь,

А я вот не верю ни в чох, ни в стих.

И снег – это снег, а синиц твоих,

Прости, но как фрукты ведь есть не будешь!

А, кстати, сейчас бутербродец вдруг

Нам очень бы даже украсил дело! –

Сказал, и от слов этих все вокруг

Мгновенно ну словно бы потемнело:

Солнце зашторилось в облака,

Пенье, как лед на ветру, застыло

И словно незримая вдруг рука

Пронзительный ветер с цепи спустила.

От ярости жгучей спасенья нет,

Ветер ударил разбойно в спину,

И сразу сорвал белоснежный цвет,

И алое зарево с веток скинул.

И нет ничего уж под серой тучей –

Ни песен, ни солнца, ни снегирей.

Лишь ссоры ворон, да мороз колючий,

Да голый, застывший скелет ветвей.

И все! И улыбка вдруг улетает.

И горький упрек прозвенеть готов…

Вот что со счастьем порой бывает

От черствой души и холодных слов!

1977

Мечта веков

С тех пор как встал над землей человек,

И жил, и любил, как велит природа,

Согласно науке средь гор и рек,

В далекий, почти первобытный век,

На свете жила и цвела свобода.

Но пращур, что шкуру и мясо взял,

Оставив товарищу только жилы,

И, плюнув на совесть, прибегнул к силе,

Впервые свободу ногой попрал.

Насилье не может прожить без главенства,

При этом – тиранство всего верней.

Свобода ж в правах утверждает равенство,

Отсюда – конфликт до скончанья дней.

Конфликт между правдой и между ложью,

Сраженье, где спорят огонь и лед.

Но как ни стабилен конфликт, а все же

Прогресс неминуем. Процесс идет.

Ведь если б свобода в груди не пела

И правду сквозь камень не видел глаз,

Зачем тогда в пытках бы Кампанелла

Твердил бы о ней так светло и смело,

Не слушая бешенства черных ряс!

И как там свобода ни далека,

Но, если душой к ней навек не рваться,

Откуда бы силы взялись сражаться

Уже у сраженного Спартака?!

И если б не звал ее светлый ветер

К бесстрашью сквозь черное пламя войн,

То разве сумел бы тогда Линкольн,

Пусть даже отдав ей предсмертный стон,

А все ж привести северян к победе?!

Свобода. О, как она горяча!

И как даже отзвук ее прекрасен!

Не зря ж и над плахою Стенька Разин

Смотрел, усмехаясь, на палача.

И разве не ради священных слов,

Не ради правды, как зори чистые,

Сложил свою голову Пугачев

И четверть века под звон оков

Влачили каторгу декабристы!

Не ради ль нее каждый вздох и взгляд

Над Сеной, над Темзой иль гладью невской,

Не дрогнув, отдали б сто раз подряд

Прекрасные люди: Жан-Поль Марат,

Домбровский, Герцен и Чернышевский!

Да, ради нее, за ее лучи,

Свершив за минуты так жутко много,

Сжав зубы, Лазо в паровозной печи

Горел, освещая другим дорогу.

И люди помнят. Они идут

И ныне сквозь зной и сквозь холод жгучий

И часто жизни свои кладут

И в тюрьмах, где зверствуют штык и кнут,

И в ямах за проволокой колючей.

Идут, и нельзя их остановить,

И будет все больше их год от года,

Чтоб в мире без страха мечтать и жить,

Открыто и думать и говорить,

Короче, чтоб вправду была свобода!

Мужает планета. Уже сейчас

Отваги и правды крепчают крылья.

Однако же сколько еще подчас

На нашей земле и тоскливых глаз,

И боли, и всяческого насилья…

Так славься же, мужество глаз и плеч

И стяги свободы любого века!

И я подымаю мой стих, как меч,

За честную мысль и бесстрашную речь,

За гордое звание человека!

1978

Учитесь!

Учитесь мечтать, учитесь дружить,

Учитесь милых своих любить

И жить горячо и смело.

Воспитывать душу и силу чувств –

Не только труднейшее из искусств,

Но сверхважнейшее дело!

– Позвольте, – воскликнет иной простак, –

Воспитывать чувства? Но как же так?

Ведь в столбик они не множатся!

Главное в жизни, без лишних слов, –

Это найти и добыть любовь,

А счастье само приложится.

Спорщики, спорщики!.. Что гадать,

Реку времен не вернете вспять,

Чтоб заново жить беспечно.

Так для чего ж повторять другим

Всех наших горьких ошибок дым,

Жизнь-то ведь быстротечна.

Нельзя не учась водить самолет,

Но разве же проще любви полет,

Где можно стократ разбиться?

Веру, тепло и сердечность встреч

Разве легко на земле сберечь?

Как же тут не учиться?!

Учитесь, товарищи, уступать,

Учитесь по совести поступать,

И где бы ни пить – не упиться.

Непросто быть честным всегда и везде,

И чтобы быть верным в любой беде,

Трижды не грех учиться!

С готовой, с красивой душой навек

Отнюдь не рождается человек,

Ничто ведь само не строится.

Уверен, что скромником и бойцом,

Отзывчивым, умницей, храбрецом –

Учатся и становятся.

Но как это сделать? Легко сказать!

Как сделать?.. А душу тренировать

На искренность, на заботы.

Как в спорте, как в музыке, как в труде,

Тренаж нужен людям везде-везде,

Вот так и берут высоты.

Высоты всяческой красоты,

Любви и действительной доброты,

И нечего тут стыдиться!

Ведь ради того, чтоб не зря весь век

Носили мы звание Человек, –

Стоит, друзья, учиться!

1978

Всю жизнь – вперед!

Если стихи эти, как наждак

Кого-то скребнут, расстроя,

Прошу извинить мне подобный шаг.

Но что же мне делать, когда я враг

Всяческого покоя?!

Да, враг на коленях лежащих рук,

Остывших от чувства взглядов,

Мозгов, что как будто бы сдали вдруг

Навечно на полки складов.

Нет, я не про отпуск, а про покой,

Что словно уход от жизни.

Про отдых заслуженный, но пустой,

Про тот, что, как щепка в воде речной,

Кружится в эгоизме.

Заслуженный отдых, увы, порой

Справляют, как новоселье.

А я вот не верю в такой покой,

В «заслуженное» безделье!

Допустим, пилот перестал летать,

Теряет свой дар певица,

Рубанком столяр устает шуршать, –

Так что же, «козла» теперь забивать,

Зевать и всю жизнь лечиться?

А если к кому-то пришла беда,

Седины или раненье,

Пассивность не выведет никуда,

А жажда быть нужным, смена труда –

Единственное спасенье.

И это не просто вот так слова,

Пусть бед или лет курганы,

Пусть будут на отдых сто раз права,

Покуда работает голова,

В балласт превращаться рано!

Сходите на шаг, если труден бег,

Все взвесьте и соизмерьте.

Но я лишь в одном убежден навек,

Что делать полезное человек

Должен до самой смерти!

И мне ведь когда-то давным-давно,

В кровавых дымах рассвета,

На вечный на отдых было дано

Нелегкое право это.

Отдых? Зачем он? Шагай, борись,

Да так, чтоб земля качалась!

Движенье – есть жизнь!

И горенье – есть жизнь!

А тихая заводь – жалость!

Я верую в это и тем дышу,

Как жизнью всей в человеке.

А если когда-нибудь руки сложу,

То это уже навеки!

1978

Дым отечества

Как лось охрипший, ветер за окошком

Ревет и дверь бодает не щадя,

А за стеной холодная окрошка

Из рыжих листьев, града и дождя.

А к вечеру – ведь есть же чудеса –

На час вдруг словно возвратилось лето

И на проселок, рощи и леса

Плеснуло ковш расплавленного света.

Закат мальцом по насыпи бежит,

А с двух сторон, в гвоздиках и ромашках,

Рубашка-поле – ворот нараспашку,

Переливаясь, радужно горит.

Промчался скорый, рассыпая гул,

Обдав багрянцем каждого окошка,

И рельсы, словно «молнию» – застежку,

На вороте со звоном застегнул.

Рванувшись к туче с дальнего пригорка,

Шесть воронят затеяли игру.

И тучка, как трефовая шестерка,

Сорвавшись вниз, кружится на ветру.

И падает туда, где, выгнув талию

И пробуя поймать ее рукой,

Осина пляшет в разноцветной шали,

То дымчатой, то красно-золотой.

А рядом в полинялой рубашонке

Глядит в восторге на веселый пляс

Дубок-парнишка, радостный и звонкий,

Сбив на затылок пегую кепчонку,

И хлопая в ладоши, и смеясь.

Два барсука, чуть подтянув штаны

И, словно деды, пожевав губами,

Накрыли пень под лапою сосны

И, «тяпнув» горьковатой белены,

Закусывают с важностью груздями.

Вдали холмы, подстрижены косилкой,

Топорщатся стернею там и тут,

Как новобранцев круглые затылки,

Что через месяц в армию уйдут.

Но тьма все гуще снизу наползает,

И белка, как колдунья, перед сном

Фонарь луны над лесом зажигает

Своим багрово-пламенным хвостом.

Во мраке птицы, словно растворяются,

А им взамен на голубых крылах

К нам тихо звезды первые слетаются

И, размещаясь, ласково толкаются

На проводах, на крышах и ветвях.

И у меня такое ощущенье,

Как будто бы открылись мне сейчас

Душа полей, и леса настроенье,

И мысли трав, и ветра дуновенье,

И даже тайна омутовых глаз…

И лишь одно с предельной остротой

Мне кажется почти невероятным:

Ну как случалось, что с родной землей

Иные люди, разлучась порой,

Вдруг не рвались в отчаянье обратно?!

Пусть так бывало в разные века,

Да и теперь бывает и случается.

Однако я скажу наверняка

О том, что настоящая рука

С родной рукой навеки не прощается!

Пускай корил ты свет или людей,

Пусть не добился денег или власти,

Но кто и где действительное счастье

Сумел найти без Родины своей?!

Все, что угодно, можно испытать:

И жить в чести, и в неудачах маяться,

Однако на Отчизну, как на мать,

И в смертный час сыны не обижаются.

Ну вот она – прекраснее прикрас,

Та, с кем другим нелепо и равняться,

Земля, что с детства научила нас

Грустить и петь, бороться и смеяться.

Уснул шиповник в клевере по пояс,

Зарницы сноп зажегся и пропал,

В тумане где-то одинокий поезд,

Как швейная машинка, простучал…

А утром дятла работящий стук,

В нарядном первом инее природа,

Клин журавлей, нацеленный на юг,

А выше, грозно обгоняя звук,

Жар-птица лайнер в пламени восхода.

Пень на лугу, как круглая печать,

Из-под листа – цыганский глаз смородины.

Да, можно все понять иль не понять,

Все пережить и даже потерять

Все в мире, кроме совести и Родины!

1978

Зеленый змий

Багрянец в небе, брызнув, как салют,

Играет звездным чуть заметным крошевом,

А по бульвару медленно бредут

Ребята молодые и хорошие.

И как бы славно было от заката

И ярких клумб, где лилии и мак,

Когда б не оказались те ребята

Пьяны, как говорится, «вдребезяк»!

А вон поодаль жидкий, словно тесто,

Не в силах даже приподнять и век,

Не вышел, нет, а выпал из подъезда

Совсем уже не юный человек.

Все ярче город лампами сияет.

Безветрие. Но странно: там и сям

В толпе вдруг кто-то словно бы ныряет.

Ни дать ни взять сама земля качает

Пьянчуг по магистралям и садам.

И их число почти не уменьшается.

Тут все, что хочешь: с проседью усы

И юность щек, что с бритвою не знается,

Но каждый преотвратно изгиляется

И, как нелепый маятник, качается,

Отсчитывая бражные часы.

Ну есть ли тут хоть что-то человечье?!

Да вы вглядитесь, вслушайтесь хоть раз

В безвольный рот, опущенные плечи

И в злую муть остекленевших глаз…

Я ненавижу всяческих ханжей,

И никакой я, к бесу, не стерильный,

Пусть лопнет от досады фарисей:

Мне не чужды ни зарева страстей

И ни веселья благости бутыльной!

И пусть там кто-то ядом называет

Сок виноградной грозди. Ерунда!

Ведь всякий яд, и это каждый знает,

Нас в малых дозах часто исцеляет

И лишь в больших сражает без труда.

Наш мозг есть чудо совершенных дум,

Всех знаний сотворенье и единство.

Так как же пропивать нам этот ум,

Катясь от человечности до свинства!

Не дико ль эволюции ступеньки

Начать считать совсем наоборот

И с гордых человеческих высот

Вдруг опуститься вновь на четвереньки!

Жизнь во хмелю! А что это такое?

Безволие плюс черный эгоизм,

А чаще даже попросту садизм:

Мол, начихать! Помучайтесь со мною!

И добряки находятся, вздыхают:

– Ах, бедный, бедный! Как не поскорбеть! –

Как будто мягкость делу помогает,

Как будто скотство следует жалеть!

Как будто бы нельзя сказать сурово:

– Не тронь ни рюмки, раз не можешь пить!

Не плюй, не отравляй нам душу снова

Ни гнусным видом, ни паршивым словом,

Короче, не мешай нам в мире жить!

А если возмущенье не поможет –

Судить его безжалостным судом!

Не как обычно, а намного строже,

Чтобы мороз продрал его по коже

И слово «суд» страшило бы как гром!

И коль встряхнуть пьянчугу, не жалея,

Да так, чтоб дрянь рассыпалась внутри,

Тогда он, перед рюмкою немея,

Попятится. И, в ужасе бледнея,

Попросит чаю, черт его дери!

1978

Осенние дожди

Дожди, дожди и вечером, и днем.

И пусть я здесь – в уютном помещенье,

Но у меня такое ощущенье,

Что я сегодня стыну под дождем.

Но не под тем, что пляшет за окошком,

Буяня на дорожках и в цветах,

А под другим, похожим на бомбежку,

Там, где машины, люди и картошка

И заступы в синеющих руках.

И все ж, и все ж, хоть и трудна задача,

Но, знаю я, бессмысленно вздыхать,

Что стынь ли, дождь ли, а нельзя иначе,

Ведь труд в полях не может пропадать.

Сижу и злюсь, быть может, по-дурацки,

Что дождь со снегом лупит день и ночь,

А я не в силах выйти по-солдатски,

Чтоб людям, в поле мокнущим, помочь.

Помочь сразиться с грузными мешками,

Помочь и грязь, и ветер одолеть,

Но прежде всех (поймите это сами),

Но прежде всех горячими губами

Одни ладошки зябкие согреть.

За годом год летят друг другу вслед,

Но их добрее и поныне нет.

1978

Как дела?

Встретились двое: – Как жизнь? Как дела? –

Хоть часто обоим плевать,

Какая там жизнь у другого была

И сколько случилось добра или зла,

Главное, что-то сказать.

А если бы взять да и сердце включить,

Насколько это возможно,

И ближнему словом порой пособить

Иль делом, хотя б несложным.

А то, может статься, в недобрый час,

В какие-то злые сроки,

Ты будешь лежать не смыкая глаз,

Забытый и одинокий.

И некому будет слово сказать,

И не к кому обратиться,

Ведь все улетят, как и ты не раз

Упархивал словно птица.

За черствость – черствость, за стужу – снег,

Горько это, не скрою.

Так будь же, милый мой человек,

Почаще теплей душою!

Конечно, не всем же дарить любовь,

Однако и лживых взглядов

Не надо. Не надо дежурных слов,

Улыбок пустых не надо!

И если в душе твоей нет тепла,

А сердце сучка черствее,

Не спрашивай ближнего: – Как дела? –

Так все же куда честнее!

1979

Нет, не льщусь я словом «ветераны»…

Нет, не льщусь я словом «ветераны»,

Хоть оно почетно, может быть.

Только рано, абсолютно рано,

Мне такое звание носить!

Есть в том слове что-то от усталости,

От поникших плеч и тишины,

От морщин, от грустной седины,

А короче – от дороги к старости.

Ну а мне такое нужно слово,

Чтобы в нем – стрижи и поезда,

Буйный гром из тучи чернобровой,

И рассвет вишнево-васильковый,

И любви восторженное «да»!

Нет, не с тем, чтоб мне подмолодиться

(Глупости я вечно не любил),

Мне играть в мальчишку не годится.

Только ведь обидно и стыдиться

Всех своих еще упрямых сил.

Ветеран – светлейшее из слов.

Но, пока есть гроздья винограда,

Есть друзья, сраженья и любовь,

Мне подобных почестей не надо!

А усталость, хвори да покой –

Для поэта это не годится.

Я уйду, как улетают птицы

До прихода стужи снеговой.

Будет сумрак розоветь слегка,

Будут спать еще цветы и дети.

И лишь я однажды на рассвете

Растворюсь, как тают облака…

1979

Бес разрушения

Мир, как на крыльях, летит вперед,

Он жаждет мечты, красоты, свершения,

А рядом порою, ну кто поймет,

Зачем-то в душах иных живет

Бес идиотского разрушения.

И вряд ли доищешься до ответа,

Откуда и кто его в нас вселил.

Но если ответа такого нету,

То бес этот есть, и отнюдь не где-то,

И, кстати, из самых недобрых сил.

Ни угрызения, ни сожаления

Даже на миг не сверкнет из глаз.

Бес разрушения, бес разрушения,

Ах, как же он пляшет в душе подчас!

Нет, честное слово, ну как понять?

С генами, что ли, беда случается,

Но в сердце каком-то вдруг появляется

Тупое желание разрушать!

Что это: дурь разудалых плеч

Иль шепот над ухом какой-то вражий,

Что надо разбить, уничтожить, сжечь,

Нередко без злости, без мысли даже.

Где-то шагать и от делать нечего

С ухмылкой внимать, как от грубых рук

Кустарник иль деревце рухнут вдруг,

Хрустя, как суставами человечьими.

А бес все разбойнее шутит шутки:

Штабель из тары поджег костром,

Стекла разнес в телефонной будке,

Лифт испохабил складным ножом.

И как же восторженно пляшет бес,

Глядя, как граждане с рюкзаками

Нередко спешат на луга иль в лес

Буквально с варварскими глазами.

Надо – не надо, руби, ломай!

Даешь острогу, топоры и спички,

Цветы по окрестностям обрывай,

Плевать, что высохнут в электричке!

Дым к небу и радостный хмель в глазах.

Бутылку допили и без тревоги

Прямо у речки о камень трах!

Купайтесь, уродуйте руки-ноги.

И ни сомнения, ни смущения,

Хоть прах, хоть развалины за спиной.

Бес разрушения, бес разрушения.

Сколько же зла от него порой!

Но скептик вдруг спросит: – Чего он хочет?

Отвечу: с жестокостью бой веду.

Ведь тот, кто сломал вчера красоту,

Завтра уж чью-нибудь жизнь растопчет.

Растопчет, и слабая тень сомнения

Даже не дрогнет в прищуре глаз.

Бес разрушения, бес разрушения,

Да он же не легче чумы подчас!

Впрочем, пугать других не хочу,

Да и воспитывать не стараюсь.

Просто от гнева в кулак сжимаюсь,

Просто душою почти кричу:

Сверкни эта речь, словно острый меч,

Рази без всякого сожаления,

Чтоб в душах иных навсегда отсечь

Подлейшую жажду уничтожения!

И верю я в то, что в грядущих днях

Сбудутся все наши упования.

И жить будет только во всех сердцах

Не бес разрушения, а Бог созидания!

1979

Побереги

Ты говоришь, что кончилась любовь

И слишком много сделано такого,

Что не позволит возвратиться вновь

Ни даже тени нашего былого.

Ну что же, ладно. Так и порешим.

Как бы незримый договор подпишем,

Что мы теперь друг другу не напишем,

Не встретимся и вновь не позвоним.

О, как легко решенья принимаются!

Что годы встреч иль даже просто год,

Все вдруг, как пена с молока, сдувается,

Иль будто дрозд из клетки выпускается:

Прощай, лети! И никаких забот.

Куда как просто, душ своих не мучая,

Пожать друг другу руки: – В добрый путь!

Но все, что было светлого и лучшего,

Его куда и как перечеркнуть?!

Мы произносим: – Кончена любовь. –

Порой бодрясь и голосом и взглядом,

Но чувствуем, как холодеет кровь,

И что-то в нас почти кричит: – Не надо!

Эх, были бы волшебные весы,

Чтоб «за» и «против» взвесить успевали,

Чтоб люди дров в азарте не ломали

И не тогда ошибки понимали,

Когда давно отстукают часы.

И чтоб не вышло зло и несчастливо,

Давай-ка, те часы остановив,

Свершим с тобой не подлинный разрыв,

А, может, что-то вроде перерыва.

Да, не порвем всех нитей до конца.

Пускай смешно, но слишком жизнь сурова.

Простимся так, чтоб, если надо, снова

Могли друг друга отыскать сердца.

Легко в ненастье крикнуть: – Навсегда! –

Но истая любовь, она не тонет

И, может быть, на нашем небосклоне

Еще взойдет, как яркая звезда.

Кто мы с тобой: друзья или враги?

Сегодня в душах все перемешалось.

Но если что-то светлое осталось,

Не разбивай его, побереги!

1980

Друг без друга у нас получается все…

Друг без друга у нас получается все

В нашем жизненном трудном споре.

Все свое у тебя, у меня все свое,

И улыбки свои, и горе.

Мы премудры: мы выход в конфликтах нашли

И, вчерашнего дня не жалея,

Вдруг решили и новой дорогой пошли,

Ты своею пошла, я – своею.

Все привольно теперь: и дела, и житье,

И хорошие люди встречаются.

Друг без друга у нас получается все.

Только счастья не получается…

1980

«Когда тебе худо – не надо…»

Когда тебе худо – не надо

Показывать боль или грусть,

Порой и от близкого взгляда

Все спрятано будет пусть.

Печальный всем радость губит

(Проверено, и не раз),

А слабых никто не любит,

Приятель и тот не любит,

Хоть виду и не подаст.

Но друг прилетит, поможет,

Ему даже не говори,

Сделает все, что сможет,

Сделает раз и три,

Четыре и пять, возможно,

Всем сердцем, душою всей.

Но сколько, простите, можно

В невзгодах терзать друзей?

Ты, главное, сам не плошай.

Упал, не кривись от боли.

Будь крепче, напористей, что ли,

Выжди и вновь вставай.

Очень просить не хочется,

А вот другим помогать,

Сражаться и созидать –

Высокое это зодчество.

Только другим помогая,

Всегда победишь в борьбе.

Уж я это точно знаю,

Проверено на себе!

1980

Заколдованный круг

Ты любишь меня и не любишь его.

Ответь: ну не дико ли это, право,

Что тут у него есть любое право,

А у меня ну – почти ничего?!

Ты любишь меня, а его не любишь:

Прости, если что-то скажу не то,

Но кто с тобой рядом все время, кто

И нынче, и завтра, и вечно кто?

Что ты ответишь мне, как рассудишь?

Ты любишь меня? Но не странно ль это!

Ведь каждый поступок для нас с тобой –

Это же бой, настоящий бой

С сотнями трудностей и запретов.

Понять? Отчего ж, я могу понять.

Сложно? Согласен, конечно, сложно.

Есть вещи, которых нельзя ломать,

Пусть так, ну а мучиться вечно можно?!

Молчу, но душою почти кричу:

Ну что они – краткие эти свидания?!

Ведь счастье, я просто понять хочу,

Ужель, как сеанс иль визит к врачу:

Пришел, повернулся и до свидания!

Пылает заревом синева,

Бредут две Медведицы, Большая и Малая,

А за окном стихает Москва,

Вечерняя, пестрая, чуть усталая.

Шторы раздерну, вдали темно,

Как древние мамонты дремлют здания,

А где-то сверкает твое окно

Яркою звездочкой в мироздании.

Ты любишь меня… Но в мильонный раз

Даже себе не подам и вида я,

Что, кажется, остро сейчас завидую

Ему, нелюбимому, в этот час.

1982

Листопад

Утро, птицею в вышине,

Перья радужные роняет.

Звезды, словно бы льдинки, тают

С легким звоном в голубизне.

В Ботаническом лужи блестят

Озерками большими и мелкими,

А по веткам, рыжими белками,

Прыгает листопад.

Вон, смеясь и прильнув друг к дружке,

Под заливистый птичий звон,

Две рябинки, как две подружки,

Переходят в обнимку газон.

Липы важно о чем-то шуршат,

И служитель метет через жердочку

То ль стекло, то ли синюю звездочку,

Что упала с рассветом в сад.

Листопад полыхает, вьюжит,

Только ворон на ветке клена

Словно сторожем важно служит,

Молчаливо и непреклонно.

Ворон старый и очень мудрый,

В этом парке ему почет,

И кто знает, не в это ль утро

Он справляет свой сотый год.

И ему объяснять не надо,

Отчего мне так нелегко,

Он ведь помнит, как с горьким взглядом

Этим, этим вот самым садом

Ты ушла далеко-далеко…

Как легко мы порою рушим

В спорах-пламенях все подряд.

Ах, как просто обидеть душу

И как трудно вернуть назад!

Сыпал искры пожар осин,

Ну совсем такой, как и ныне,

И ведь не было злых причин,

Что там злых – никаких причин,

Кроме самой пустой гордыни.

В синеву, в тишину, в листву

Шла ты медленно по дорожке,

Как-то трепетно и сторожко –

Вдруг одумаюсь, позову…

Пестрый, вьюжистый листопад,

Паутинки дрожат и тают,

Листья падают, шелестят

И следы твои покрывают.

А вокруг и свежо, и пряно,

Все купается в бликах света,

Как в «Сокольниках» Левитана,

Только женской фигурки нету…

И сейчас тут, как в тот же день,

Все пылает и золотится,

Только горечь в душе, как тень,

Черной кошкою копошится.

Можно все погрузить во мрак,

Жить и слушать, как липы плачут,

Можно радость спустить, как стяг.

Можно так. А можно не так,

А ведь можно же все иначе!

И чего бы душа ни изведала,

Как ни било б нас вкривь и вкось,

Если счастье оборвалось, –

Разве значит, что счастья не было?!

И какая б ни жгла нас мука,

Но всему ль суждено сгореть?

Тяжелейшая вещь – разлука,

Но разлука еще не смерть!

Я найду тебя. Я разрушу

Льды молчания. Я спешу!

Я зажгу твои взгляд и душу,

Все, чем жили мы, воскрешу.

Пусть все ветры тревогу свищут.

Я уверен: любовь жива!

Тот, кто любит, – дорогу сыщет!

Тот, кто любит, – найдет слова!

Ты шагнешь ко мне, верю, знаю,

Слез прорвавшихся не тая,

И прощая, и понимая,

Моя светлая, дорогая,

Удивительная моя!

1982

Маэстро

Счастливый голос в трубке телефонной:

– Люблю, люблю! Без памяти! Навек!

Люблю несокрушимо и бездонно! –

И снова горячо и восхищенно:

– Вы самый, самый лучший человек!

Он трубку улыбаясь положил.

Бил в стекла ветер шумно и тревожно.

Ну что сказать на этот буйный пыл?

И вообще он даже не решил,

Что хорошо, а что тут невозможно?

Ее любовь, ее счастливый взгляд,

Да, это праздник радости, и все же

На свете столько всяческих преград,

Ведь оболгут, опошлят, заедят,

К тому ж он старше, а она моложе.

Ну что глупцам душа или талант!

Ощиплют подчистую, как цыпленка.

Начнут шипеть: – Известный музыкант,

И вдруг нашел почти наивный бант,

Лет двадцать пять. Практически девчонка.

Но разве чувство не бывает свято?

И надо ль биться с яркою мечтой?

Ведь были же и классики когда-то.

Был Паганини в пламени заката.

Был Верди. Были Тютчев и Толстой.

А впрочем, нет, не в этом даже дело,

И что такое этажи из лжи

И всяческие в мире рубежи

Пред этим взглядом, радостным и смелым!

Ведь если тут не пошлость и не зло

И главный смысл не в хмеле вожделений,

А если ей и впрямь его тепло

Дороже всех на свете поклонений?!

И если рвется в трубке телефонной:

– Люблю, люблю! Без памяти! Навек!

Люблю несокрушимо и бездонно! –

И снова горячо и восхищенно:

– Вы самый, самый лучший человек!

Так как решить все «надо» и «не надо»?

И как душе встревоженной помочь?

И что важней: житейские преграды

Иль этот голос, рвущийся сквозь ночь?

Кидая в мрак голубоватый свет,

Горит вдали последняя звезда.

Наверно, завтра он ответит «нет»,

Но нынче, взяв подаренный портрет,

Он по секрету тихо скажет «да»!

1984

Рассказ о войне

На исходный рубеж

– Позволь-ка прикурить, земляк!

Склонились… Огонек мелькает…

– Да легче ты. Кури в кулак.

Опять патруль ночной летает.

С утра был дождик проливной,

Но к ночи небо чистым стало,

И в щелях, залитых водой,

Луна, качаясь, задрожала…

Шли по обочине гуськом,

Еще вчера был путь хороший,

А нынче мокрый чернозем

Лип к сапогам пудовой ношей.

Стряхни его – ступи ногой,

И снова то же повторится.

А утром с ходу прямо в бой…

– Эй, спать, товарищ, не годится!

Пехотный батальон шагал

Туда, где лопались ракеты,

Где высился Турецкий вал,

Еще не тронутый рассветом.

Все шли и думали. О чем?

О том ли, что трудна дорога?

О доме, близких иль о том,

Что хорошо б поспать немного?

Не спят уж третью ночь подряд,

Счет потеряли километрам,

А звезды ласково горят,

И тянет мягким южным ветром…

Конец дороге. Перекоп!

Но сон упрямо клеит веки…

Видать, привычка в человеке:

Ночлег бойцу – любой окоп.

Посмотришь – оторопь возьмет.

Повсюду: лежа, сидя, стоя,

В траншеях, в ровиках – народ

Спит, спит всего за час до боя!

Все будет: грохот, лязг и вой…

Пока ж солдатам крепко спится.

Глядят луна да часовой

На сном разглаженные лица.

1944

Вернулся

Другу Борису

Сгоревшие хаты, пустые сады,

Несжатые полосы хлеба.

Глазницы воронок зрачками воды

Уставились в мутное небо.

В разбитой часовенке ветер гудит,

Пройдя амбразуры и ниши,

И с хрустом губами листы шевелит

В изжеванной временем крыше.

Все рыжий огонь пролизал, истребил,

И вид пепелища ужасен.

Лишь дождь перевязкой воды исцелил

Осколком пораненный ясень.

К нему прислонился промокший солдат.

Вокруг ни плетня, ни строенья…

Не выскажешь словом, как тяжек возврат

К останкам родного селенья!

Нет сил, чтоб спокойно на это смотреть.

Та кое любого расст рои т.

Солдат же вернулся сюда не жалеть, –

Пришел он, чтоб заново строить!

1946

Прислали к нам девушку в полк медсестрой

Прислали к нам девушку в полк медсестрой.

Она в телогрейке ходила.

Отменно была некрасива собой,

С бойцами махорку курила.

Со смертью в те дни мы встречались не раз

В походах, в боях, на привале,

Но смеха девичьего, девичьих глаз

Солдаты давно не встречали.

Увы, красоте тут вовек не расцвесть!

На том мы, вздыхая, сходились.

Но выбора нету, а девушка есть,

И все в нее дружно влюбились.

Теперь вам, девчата, пожалуй, вовек

Такое не сможет присниться,

Чтоб разом влюбилось семьсот человек

В одну полковую сестрицу!

От старших чинов до любого бойца

Все как-то подтянутей стали,

Небритого больше не встретишь лица,

Блестят ордена и медали.

Дарили ей фото, поили чайком,

Понравиться каждый старался.

Шли слухи, что даже начштаба тайком

В стихах перед ней изливался.

Полковник и тот забывал про года,

Болтая с сестрицею нашей.

А ей, без сомнения, мнилось тогда,

Что всех она девушек краше.

Ее посещенье казалось бойцам

Звездою, сверкнувшей в землянке.

И шла медсестра по солдатским сердцам

С уверенно-гордой осанкой.

Но вот и Победа!.. Колес перестук…

И всюду, как самых достойных,

Встречали нас нежные взгляды подруг,

Веселых, красивых и стройных.

И радужный образ сестры полковой

Стал сразу бледнеть, расплываться.

Сурова, груба, некрасива собой…

Ну где ей с иными тягаться!

Ну где ей тягаться!.. А все-таки с ней

Мы стыли в промозглой траншее,

Мы с нею не раз хоронили друзей,

Шагали под пулями с нею.

Бойцы возвращались к подругам своим.

Ужель их за то осудить?

Влюбленность порой исчезает как дым,

Но дружбу нельзя позабыть!

Солдат ожидали невесты и жены.

Встречая на каждом вокзале,

Они со слезами бежали к вагонам

И милых своих обнимали.

Шумел у вагонов народ до утра –

Улыбки, букеты, косынки…

И в час расставанья смеялась сестра,

Старательно пряча слезинки.

А дома не раз еще вспомнит боец

О девушке в ватнике сером,

Что крепко держала семь сотен сердец

В своем кулачке загорелом!

1947

Трус

Страх за плечи схватил руками:

– Стой! На гибель идешь, ложись!

Впереди визг шрапнели, пламя…

Здесь окопчик – спасенье, жизнь.

Взвод в атаку поднялся с маху.

Нет, не дрогнул пехотный взвод.

Каждый липкие руки страха

Отстранил и шагнул вперед.

Трус пригнулся, дрожа всем телом,

Зашептал про жену, про дом…

Щеки стали простынно-белы,

Сапоги налились свинцом.

Взвод уж бился в чужих траншеях,

Враг не выдержал, враг бежал!

Трус, от ужаса костенея,

Вжался в глину и не дышал.

…Ночь подкралась бочком к пехоте,

В сон тяжелый свалила тьма,

И луна в золоченой кофте

Чинно села на край холма.

Мрак, редея, уходит прочь.

Скоро бой. Взвод с привала снялся.

Трус уже ничего не боялся, –

Был расстрелян он в эту ночь!

1948

Морская пехота

Пехота смертельно устала

Под Мгой оборону держать.

В окопах людей не хватало,

Двух рот от полка не собрать.

Двадцатые сутки подряд

От взрывов кипело болото.

Смертельно устала пехота,

Но помощи ждал Ленинград.

И в топи, на выступе суши,

Мы яростно бились с врагом.

Отсюда ракетным дождем

Без промаха били «катюши».

Да, было нам трудно, но вскоре

Ударил могучий прибой,

И на берег хлынуло море

Тяжелой, гудящей волной.

Штыки, бескозырки, бушлаты,

На выручку друга, вперед!

Держитесь, держитесь, ребята!

Морская пехота идет!

Врагу мы повытрясли душу,

А в полдень под тенью берез

Сидели наводчик «катюши»

И русый плечистый матрос.

Костер сухостоем хрустел.

Шипел котелок, закипая.

Матрос, автомат прочищая,

Задумчиво, тихо свистел…

Недолог солдатский привал,

Но мы подружиться успели,

Курили, смеялись и пели,

Потом он, прощаясь, сказал:

– Пора мне, братишка, к своим,

В бою я, сам знаешь, не трушу.

Ты славно наводишь «катюшу»,

И город мы свой отстоим.

Дай лишнюю пачку патронов.

Ну, руку, дружище! Прощай.

Запомни: Степан Филимонов.

Жив будешь, в Кронштадт приезжай.

А коли со мною что будет,

То вскоре на кромку огня

Другой Филимонов прибудет –

Сын Колька растет у меня.

Окончилась встреча на этом.

Военная служба не ждет.

На новый участок с рассветом

Морская пехота идет.

Погиб Филимонов под Брестом,

О том я недавно узнал.

Но сын его вырос и встал

В строю на свободное место.

Вот мимо дворов, мимо кленов

Чеканно шагает отряд.

Идет Николай Филимонов

Среди загорелых ребят.

С обочин и слева и справа

Им радостно машет народ:

Идет наша русская слава –

Морская пехота идет!

1949

Моему сыну

Я на ладонь положил без усилия

Туго спеленатый теплый пакет.

Отчество есть у него и фамилия,

Только вот имени все еще нет.

Имя найдем. Тут не в этом вопрос.

Главное то, что мальчишка родился!

Угол пакета слегка приоткрылся,

Видно лишь соску да пуговку-нос…

В сад заползают вечерние тени.

Спит и не знает недельный малец,

Что у кроватки сидят в восхищенье

Гордо застывшие мать и отец.

Раньше смеялся я, встретив родителей,

Слишком пристрастных к младенцам своим.

Я говорил им: «Вы просто вредители,

Главное – выдержка, строгость, режим!»

Так поучал я. Но вот, наконец,

В комнате нашей заплакал малец.

Где наша выдержка? Разве ж мы строги?

Вместо покоя – сплошные тревоги:

То наша люстра нам кажется яркой,

То сыну холодно, то сыну жарко,

То он покашлял, а то он вздохнул,

То он поморщился, то он чихнул…

Впрочем, я краски сгустил преднамеренно.

Страхи исчезнут, мы в этом уверены.

Пусть холостяк надо мной посмеется,

Станет родителем – смех оборвется.

Спит мой мальчишка на даче под соснами,

Стиснув пустышку беззубыми деснами.

Мир перед ним расстелился дорогами

С радостью, горем, покоем, тревогами…

Вырастет он и узнает, как я

Жил, чтоб дороги те стали прямее.

Я защищал их, и вражья броня

Гнулась, как жесть, перед правдой моею!

Шел я недаром дорогой побед.

Вновь утро мира горит над страною.

Но за победу, за солнечный свет

Я заплатил дорогою ценою.

В гуле боев, много весен назад,

Шел я и видел деревни и реки,

Видел друзей. Но ударил снаряд –

И темнота обступила навеки…

– Доктор, да сделайте ж вы что-нибудь!

Слышите, доктор! Я крепок, я молод. –

Доктор бессилен. Слова его – холод:

– Рад бы, товарищ, да глаз не вернуть.

– Доктор, оставьте прогнозы и книжки!

Жаль, вас сегодня поблизости нет.

Ведь через десять полуночных лет

Из-под ресниц засияв, у сынишки

Снова глаза мои смотрят на свет.

Раньше в них было кипение боя,

В них отражались пожаров огни.

Нынче глаза эти видят иное,

Стали спокойней и мягче они,

Чистой ребячьей умыты слезою.

Ты береги их, мой маленький сын!

Их я не прятал от правды суровой,

Я их не жмурил в атаке стрелковой,

Встретясь со смертью один на один.

Ими я видел и сирот, и вдов,

Ими смотрел на гвардейское знамя,

Ими я видел бегущих врагов,

Видел победы далекое пламя.

С ними шагал я уверенно к цели,

С ними страну расчищал от руин.

Эти глаза для Отчизны горели!

Ты береги их, мой маленький сын!

Тени в саду все длиннее ложатся…

Где-то пропел паровозный гудок…

Ветер, устав по дорогам слоняться,

Чуть покружил и улегся у ног…

Спит мой мальчишка на даче под соснами,

Стиснув пустышку беззубыми деснами.

Мир перед ним расстелился дорогами

С радостью, горем, покоем, тревогами…

Нет! Не пойдет он тропинкой кривою.

Счастье себе он добудет иное:

Выкует счастье, как в горне кузнец.

Верю я в счастье его золотое.

Верю всем сердцем! На то я – отец.

1954

Шли солдаты

Вдоль села, держа равненье,

Мимо школы, мимо хат,

Шел с военного ученья

По дороге взвод солдат.

Солнце каски золотило,

Пламенел колхозный сад.

Свой шуршащий листопад

Осень под ноги стелила.

До казарм неблизок путь,

Шли, мечтая о привале,

Только песню не бросали –

С песней шире дышит грудь.

Возле рощи над рекою

Лейтенант фуражку снял,

Пот со лба смахнул рукою

И скомандовал: – Привал!

Ветер, травы шевеля,

Обдавал речной прохладой.

За рекой мычало стадо,

А кругом поля, поля…

От села дымком тянуло,

Рожь косынками цвела.

Песня крыльями взмахнула

И над рощей поплыла.

Снял планшетку лейтенант,

Подошел к воде умыться.

– Разрешите обратиться, –

Козырнул ему сержант.

– Там девчата говорят,

Что рабочих рук нехватка.

Нам помочь бы для порядка,

Кто желает из солдат?

Взводный молвил: – Одобряю.

Только время нас не ждет.

Но коль просит целый взвод,

В счет привала – разрешаю.

Рожь качалась впереди

И приветливо шепталась:

– Ну, гвардейцы, прочь усталость,

Кто желает, выходи!

Не жалели рук ребята.

Как грибы, скирды росли.

Восхищенные девчата

Надивиться не могли.

После крепко руки жали,

Угоща ли молоком,

Шумно с песней всем селом

До плотины провожали.

Солнце село в отдаленье,

На воде дрожал закат.

Шел с военного ученья

По дороге взвод солдат.

1954

Стихи о солдатской шутке

Из чьих-то уст взлетела над кострами,

На миг повисла пауза… И эхо

Метнулось в лес широкими кругами

Солдатского раскатистого смеха.

Ой, шутка, шутка – выдумка народа!

Порой горька, порой солоновата,

Ты облегчала тяготы похода,

Гнала тоску окопного солдата.

Случись привал, свободная минутка

В степи, в лесу на пнях бритоголовых,

Как тотчас в круг уже выходит шутка,

Светлеют лица воинов суровых.

Повсюду с нами в стужу и метели,

В жару и грязь по придорожным вехам

Шагала ты в пилотке и шинели

И с вещмешком, набитым громким смехом.

Звучал приказ. Снаряды землю рыли.

Вперед, гвардейцы! Страха мы не знаем.

Что скромничать – мы так фашистов били,

Что им и смерть порой казалась раем…

Все позади: вернулись эшелоны,

Страна опять живет по мирным планам.

Мы из винтовок вынули патроны,

Но выпускать из рук оружье рано.

Взвод на ученье. Грозен шаг у взвода.

А в перекур веселье бьет каскадом.

Ой, шутка, шутка – выдумка народа!

Ты снова здесь, ты снова с нами рядом.

Кто нерадив, кто трудности боится,

Ребята дружно высмеять готовы.

И вот сидит он хмурый и пунцовый

И рад бы хоть сквозь землю провалиться…

И в мирный час, как в час войны когда-то,

Солдат наш свято долг свой исполняет.

Что б ни стряслось – солдат не унывает,

И всюду шутка – спутница солдата.

В кругу друзей, свернувши самокрутку,

Стоит солдат и весело смеется.

Но грянь война – враг горько ошибется:

В бою солдат наш гневен не на шутку!

1955

Новобранцы

Тяжелые ранцы,

Усталые ноги.

Идут новобранцы

По пыльной дороге.

Ремни сыромятные

Врезались в плечи.

Горячее солнце

Да ветер навстречу.

Седьмая верста,

И восьмая верста.

Ни хаты, ни тени,

Дорога пуста.

Броски, перебежки,

Весь день в напряженье.

Упасть бы в траву

И лежать без движенья.

Нет сил сапога

Оторвать от земли.

Броски, перебежки,

«Коротким, коли!»

О милой забудешь,

Шутить перестанешь.

Сдается, что так

Ты недолго протянешь.

Проходит неделя,

Проходит другая,

Ребята бодрее

И тверже шагают.

И кажется, ветер

Гудит веселее

И пот утирает

Ладонью своею.

Ремни уж не режут

Плеча, как бывало.

Все чаще, все звонче

Поет запевала.

Светлее улыбки,

Уверенней взгляд,

И письма к любимой

Все чаще летят.

От выкладки полной

Не горбятся спины.

Былых новобранцев

Уж нет и в помине.

Широкая песня

Да крепкие ноги.

Шагают солдаты

Вперед по дороге!

1955

Рассказ о войне

В блиндаже, на соломе свернувшись,

Я нередко мечтал в тишине,

Как, в родную столицу вернувшись,

Поведу я рассказ о войне.

Развалюсь на широком диване,

Ароматный «Казбек» закурю

И все то, что обдумал заране,

Слово в слово родным повторю.

Расскажу им про белые ночи,

Не про те, что полны вдохновенья,

А про те, что минуты короче,

Если утром идти в наступленье.

Ночи белые чуду подобны!

Но бойцы тех ночей не любили:

В эти ночи особенно злобно

Нас на Волховском фронте бомбили.

Вспомню стужу и Малую Влою,

Где к рукам прилипали винтовки,

Где дружок мой, рискнув головою,

Бросил немцам в окопы листовки.

Не сработал «моральный заряд»,

Немцы, видно, листков не читали.

Девять раз мы в атаку вставали,

Девять раз отползали назад.

Только взяли мы Малую Влою,

Взяли кровью, упорством, штыками,

Взяли вместе с германской мукою,

Складом мин и «трофейными» вшами.

Расскажу, как убит был в сраженье

Мой дружок возле Волхов-реки,

Как неделю я был в окруженье

И в ладонь шелушил колоски.

Я настолько был полон войною,

Что, казалось, вернись я живым,

Я, пожалуй, и рта не закрою –

И своим расскажу и чужим.

Переправы, походы, метели…

Разве вправе о них я забыть?!

Если даже крючки на шинели –

Дай язык им – начнут говорить!

Так я думал в холодной землянке,

Рукавом протирая прицел,

На разбитом глухом полустанке,

Что на подступах к городу Л.

Только вышло, что мы опоздали.

И пока мы шагали вперед,

Про войну, про суровый поход

Здесь немало уже рассказали.

Даже то, как мы бились за Влою,

Описали в стихах и романе

Те, кто, может быть, был под Уфою

Или дома сидел на диване.

Только нам ли, друзья, обижаться,

Если первыми тут не успели?

Все же нам доводилось сражаться,

Все же наши походы воспели!

Значит, мы не в убытке в итоге,

И спасибо за добрые книжки.

Еще долго любому мальчишке

Будут грезиться наши дороги…

А рассказы? И мы не отстанем,

И расскажем, и песню затянем.

А к тому же нашивки и раны –

Это тоже стихи и романы!

Снова песни звенят по стране.

Рожь встает, блиндажи закрывая.

Это тоже рассказ о войне,

Наше счастье и слава живая!

1955

Я поэт сугубо молодежный

Друзья мои! Понять совсем не сложно,

Зачем я больше лирику пишу,

Затем, что быть сухим мне просто тошно,

А я – поэт сугубо молодежный,

И вы об этом помните. Прошу!

Я рассказал бы, как цеха дымятся,

Познал бы все, увидел, превзошел,

Когда б в свои мальчишеских семнадцать

Я на войну с винтовкой не ушел.

Да вышло так, что юность трудовая

В судьбу мою не вписана была.

Она была другая – боевая,

Она в аду горела, не сгорая,

И победила. Даром не прошла!

Я всей судьбою с комсомолом слился,

Когда учился и когда мечтал.

Я им почти что даже не гордился,

Я просто им, как воздухом, дышал!

Я взял шинель. Я понимал в те годы,

Что комсомол, испытанный в огне,

Хоть до зарезу нужен на заводе,

Но все же трижды нужен на войне.

Над лесом орудийные зарницы,

А до атаки – несколько часов.

Гудит метель на сорок голосов,

Видать, и ей в такую ночь не спится.

А мой напарник приподнимет бровь

И скажет вдруг: – Не посчитай за службу,

Давай, комсорг, прочти-ка нам про дружбу! –

И улыбнется: – Ну и про любовь…

И я под вздохи тяжкие орудий,

Сквозь треск печурки и табачный дым

Читал стихи моим пристрастным судьям

И самым первым критикам моим.

К чему хитрить, что все в них было зрело,

И крепок слог, и рифма хороша.

Но если в них хоть что-нибудь да пело,

Так то моя мальчишечья душа.

Давно с шинелей спороты погоны

И напрочь перечеркнута война.

Давно в чехлах походные знамена,

И мир давно, и труд, и тишина.

Цветет сирень, в зенит летят ракеты,

Гудит земля от зерен налитых.

Но многих нету, очень многих нету

Моих друзей, товарищей моих…

Горячие ребята, добровольцы,

Мечтатели, безусые юнцы,

Не ведавшие страха комсомольцы,

Не знавшие уныния бойцы!

Могилы хлопцев вдалеке от близких,

В полях, лесах и в скверах городов,

Фанерные дощечки, обелиски

И просто – без дощечек и цветов.

Но смерти нет и никогда не будет!

И если ухо приложить к любой –

Почудится далекий гул орудий

И отголосок песни фронтовой.

И я их слышу, слышу! И едва ли

В душе моей затихнет этот гром.

Мне свято все, о чем они мечтали,

За что дрались и думали о чём.

Всего не скажешь – тут и жизни мало.

Есть тьма имен и множество томов.

Мне часто ночью грезятся привалы

И тихие беседы у костров.

А мой напарник приподнимет бровь

И вдруг промолвит: – Не сочти за службу,

А ну, дружище, прочитай про дружбу! –

И улыбнется: – Ну и про любовь…

И я, навек той верою согрет,

Пишу о дружбе в память о друживших

И о любви – за них, недолюбивших,

За них, за тех, кого сегодня нет.

Горячие ребята, добровольцы,

Мечтатели, безусые юнцы,

Не ведавшие страха комсомольцы,

Не знавшие уныния бойцы!

Итак, друзья, понять совсем не сложно,

Зачем я больше лирику пишу.

Затем, что быть сухим мне просто тошно,

А я – поэт сугубо молодежный,

И вы об этом помните. Прошу!

1964

Велики ль богатства у солдата?..

Велики ль богатства у солдата?

Скатка, автомат, да вещмешок,

Да лопатка сбоку, да граната,

Да простой походный котелок.

А еще родимая земля –

От границ до самого Кремля.

1966

Статистика войны

О, сколько прошло уже светлых лет,

А все не кончается горький след.

И ныне для каждой десятой женщины

Нет ни цветов, ни фаты невесты.

И ей будто злою судьбой завещано

Рядом навечно пустое место…

Но пусть же простит нас она, десятая.

Мужчины пред ней – без вины виноватые:

Ведь в тяжкие годы в моей стране

Каждый десятый погиб на войне.

Безмолвье – ему. Безнадежность – ей.

Только бы все это не забылось!

Только бы люди стали мудрей

И все это снова не повторилось!

1974

Товарищу по войне

Лайне Баруздиной

За легкой шторой буйствуют лучи,

Горячий зайчик бродит по палате.

Ученые и важные врачи

Склоняются над вашею кроватью.

Спит во дворе усталая метель,

А за стеной тревожную морзянку

Выстукивает пестрая капель

И все зовет куда-то спозаранку.

Бинты, уколы, бодрые слова

(Ах, до чего ж мне это все знакомо!),

А за окном – гудящая Москва,

И мысли где-то у порога дома…

И не ахти ведь сколько и жилось,

А вот уже и горе навязалось,

И счастье вроде только началось,

И дел еще по маковку осталось.

И, значит, надо, как в дыму сраженья,

Шепнуть себе упрямо: – Победим! –

И из невзгоды, как из окруженья,

Любой ценою выходить к своим.

Есть в каждом доме мудрый домовой.

Живет он и в больнице, но особый.

В больнице он, наверное, такой:

Не своенравный и не озорной,

А беленький, мохнатенький и добрый.

Он слышит и печалей голоса,

И всяческими чарами владеет,

И он умеет делать чудеса,

Каких порою люди не умеют.

И в час, когда сквозь злую полутьму

Вползает боль лазутчиком в палату,

Вы только тихо молвите ему:

– Приди, дружище, помоги солдату!

И он придет, конечно же, придет,

В ладонь вам лапку ласково положит

(Солдата он особо бережет),

И снимет боль, и выстоять поможет…

А там, за шторой, гулкая Москва

С родимым домом, песнями, друзьями.

Они вам шлют хорошие слова

И руки жмут вам верными руками.

И знаю я: в упорстве и боренье

Мы в этой вере до конца правы.

Когда солдат не одинок в сраженье –

Он никогда не склонит головы!

1974

Влюбленный

День окончился, шумен и жарок,

Вдоль бульвара прошла тишина…

Словно детский упущенный шарик,

В темном небе всплывает луна.

Все распахнуто – двери, окошки,

Где-то слышно бренчанье гитар.

Желтый коврик швырнул на дорожку

Ярко вспыхнувший круглый фонарь.

И от этого света девчонка

В ночь метнулась, пропав без следа,

Только в воздухе нежно и звонко

Все дрожало счастливое «да».

Он идет, как хмельной, чуть шатаясь,

Шар земной под ногами гудит.

Так, как он, на весь мир улыбаясь,

Лишь счастливый влюбленный глядит.

Люди, граждане, сердцем поймите:

Он теперь человек не простой –

Он влюбленный, и вы извините

Шаг его и поступок любой.

На панелях его не сшибайте,

Не грубите в трамваях ему,

От обид его оберегайте,

Не давайте толкнуть никому.

Вы, шоферы, его пощадите,

Штраф с него не бери, постовой!

Люди, граждане, сердцем поймите:

Он сейчас человек не простой!

1949

У киоска

Осень сдвинула седые

Брови над столицей.

В стекла голыми, худыми

Ветками стучится.

Сыплет дождь на тротуары,

Ветром рвет афиши,

Гонит воду вдоль бульваров,

Гнет листы на крышах.

Нету праздного народа –

Все куда-то мчатся.

Зябко… Скверная погода!

Фонари слезятся.

У газетного киоска

Мокрый весь, хоть выжми,

Кто-то курит папироску,

Тихий и недвижный.

Мчат трамваи с резким звоном,

Светофор мигает,

Ночь висит на ветках клена,

Город засыпает…

Он же от угла ни шагу

В сумраке осеннем.

Все на мокрого беднягу

Смотрят с удивленьем.

Что стоит он у киоска?

Чем он так расстроен?

Лишь один у перекрестка

Постовой спокоен.

Он-то видит, он-то знает,

Он осведомленный:

Так стоит и так вздыхает

Лишь один влюбленный!..

1958

«Хоть я не зол, но помнить я умею…»

Хоть я не зол, но помнить я умею

Обиды те, что ранили мне душу.

И мстить решив – решенья не нарушу,

С врагом сойдясь – его не пожалею.

Но ты велишь – я добрым стану снова

И ствол разящий в землю обращу.

Скажи мне только ласковое слово –

И я обиду недругу прощу.

Мой путь суров: он крут и каменист.

А что ни шаг – труднее крутизна.

И вот упал я под метельный свист,

Все силы разом исчерпав до дна…

Коль будет так и этот час придет,

Лишь ты сумеешь отвратить беду:

Поверь в меня, скажи, что я дойду, –

И встану я, и вновь шагну вперед!

1956

У последнего автомата

Он стоит в автоматной будке,

Небольшой чемодан у ног.

У него озябшие руки

И коротенький пиджачок.

Парень хмурится, часто дышит,

Голос чуть предает – дрожит.

Забывая, что могут слышать,

Он с отчаяньем говорит:

– Через полчаса уезжаю.

И решил наконец спросить,

Если скажешь «нет», то не знаю,

Как мне дальше на свете жить.

Крылья-двери метро раскрыло,

Теплым дунуло ветерком,

И толпа, шумя, заслонила

Будку с худеньким пареньком.

Осень, смяв облака густые,

Чистит на зиму небосвод

И билетики золотые

Отъезжающим раздает.

Поезд двинулся вдоль перрона,

Семафорные огоньки…

Все быстрее идут вагоны,

Все поспешней летят платки.

В этот миг на последней площадке

Комсомольский блеснул значок,

Две упрямых мальчишьих прядки

Да коротенький пиджачок.

Он, конечно? Да нет, ошибка!

Никакого парнишки нет:

Есть одна сплошная улыбка

Да сияющий счастьем свет!

Скрылся поезд. Ему вдогонку –

Только ветер да провода…

Ах, как хочется той девчонке

Позвонить! Но куда, куда?

Нет ведь номера телефонного.

Пусть! Я шлю ей в этих строках

Благодарность за окрыленного,

За парнишку того влюбленного

И за счастье в его глазах!

1964

«Я любил соседку – тетю Зину…»

Я любил соседку – тетю Зину.

И в свои неполных восемь лет

Я в лесу таскал за ней корзину,

Я в ладони сыпал ей малину,

И, блюдя достоинство мужчины,

Я не брал предложенных конфет.

Взрослые нередко с детворой

Попросту ломают дурака:

То мораль читают свысока,

То сфальшивят, то прилгнут слегка…

Тетя Зина не была такой.

Нет, никто так дружественно-просто

Не вникал в мальчишечьи дела,

Как она, когда со мною шла

Босиком по многоцветным росам.

Солнце нас у речки заставало.

Под высокой вербой, на песке,

Расстелив простое одеяло,

Тетя Зина книгу раскрывала,

Я, визжа, барахтался в реке.

Глядя вдаль, порою, как во сне,

Тетя Зина говорила мне:

– Лучший отдых после шума главка

Тишь реки да молодая травка.

А тому, кто счастлив не вполне,

Средство, превосходное вдвойне.

И, захлопнув книгу второпях,

Вскакивала с легкостью пружинки.

Через миг она уже в волнах:

Брызги, хохот, звон стоял в ушах!

Злые и веселые смешинки

Прыгали тогда в ее глазах.

Но веселье шло порой без толку.

Тетин хохот сразу умолкал,

Если вдруг на лодке подплывал,

С удочкой или держа двустволку,

Наш сосед по дачному поселку.

С черноусым дядею Степаном

Тете Зине «просто тошно было»,

Инженера тетя не любила

И частенько за глаза дразнила

Лупоглазым черным тараканом.

А когда твердили ей соседки:

Женихи-де нынче ой как редки,

Быть вдовой – не радостный пример!

Тетя Зина, выслушав их речи,

Обнимала вдруг меня за плечи

И смеялась: – Вот мой кавалер!

Замирая при таких словах,

Я молчал, пунцовый от смущенья,

И, жуя ванильное печенье,

Подымался в собственных глазах.

Дети любят просто, без обмана.

В души их не заползет изъян.

Был ей неприятен Таракан –

Я возненавидел Таракана.

Я был горд, я был тщеславно рад:

Ведь у тети Зины на столе,

Меж коробок с пудрой и помад,

Высился, как замок на скале,

Мой подарок – боевой фрегат.

А когда прощанья час настал,

Я шагал по лужам к тете Зине

И к груди картину прижимал,

Ту, что три недели малевал,

Под названьем «Караван в пустыне».

Сколько мук в тот день я пережил,

Сколько раз вздохнул я по дороге,

Но когда я двери отворил,

Я застыл, как камень, на пороге:

Меж бутылок и колбасных шкурок

На столе валялся мой фрегат.

Нос был сковородкою прижат,

А над рубкой высился окурок.

Дым табачный плавал над столом.

Было жарко. А в углу дивана

Тетя Зина с радостным лицом

Нежно целовала Таракана…

Я завыл. Я заревел с тоски!

Я бежал сквозь сад тогда с позором.

Дождь хлестал, и ветер дул с напором,

А верблюды, солнце и пески

Мокли в грязной луже под забором.

Этот день с его печальной сценой

В памяти оставил горький след.

Так еще восьми неполных лет

Был сражен я «женскою изменой»!

1960

У тебя характер прескверный…

У тебя характер прескверный

И глаза уж не так хороши.

Взгляд неискренний. И наверно,

Даже вовсе и нет души.

И лицо у тебя, как у всех,

Для художника не находка,

Плюс к тому цыплячья походка

И совсем некрасивый смех.

И легко без врачей понять,

Что в тебе и сердце не бьется.

Неужели чудак найдется,

Что начнет о тебе страдать?!

Ночь, подмигивая огнями,

Тихо кружится за окном.

А портрет твой смеется в раме

Над рабочим моим столом.

О, нелепое ожиданье!

Я стою перед ним… курю…

Ну приди хоть раз на свиданье!

Я ж от злости так говорю.

1964

Об учебе и труде

Мы за гордое завтра ведем бои.

Матерьяльные взлеты, прогресс, дерзания,

И всеобщее среднее образование –

Превосходная штука, друзья мои!

Только что-то тревожит порой и в школе,

И за школьным порогом, в труде, потом,

Не скатиться бы нам к уравниловке, что ли,

Не смешать иногда бы добра со злом.

Вот давайте попробуем рассуждать:

Ничего нет красивей огня познанья.

Но всеобщее среднее образование

Обязательным надо ли называть?

Да, прекрасно вперед пролагать следы.

Но ведь люди несхожи порой разительно.

Обязательно ж – это ведь принудительно.

А всегда ли такое дает плоды?

Вот ты учишься, рвешься упрямо к знаниям,

А ленивый сосед твой баклуши бьет,

И плюет он сто раз на твои старания,

И на всяческий труд вообще плюет.

А чего ему, собственно, волноваться?

Исключить – не положено. Не должны.

И стараться не надо. К чему стараться?!

Второгодники нынче запрещены.

Циркуляры, они ведь шутить не станут.

Ну, а школы начальства не подведут:

На экзаменах балл все равно натянут

И, хоть трижды дури, – аттестат дадут.

А зачем нам нечестную ерунду?

Разве стыдно иметь золотые руки?

У кого-то талант иногда к науке,

У кого-то к практическому труду.

Только как же порою найти призванье?..

Человек рассуждает примерно так:

Для чего получил я образование,

Если буду слесарить я, как чудак?

Чтобы быть продавцом или няней стать,

Класть кирпич или стричь по весне газоны,

Ну зачем, извините, бином Ньютона?

Или Ленского с Гамлетом изучать?!

Как тут быть и какое найти решение?

Я – поэт. И могу лишь тревогу бить.

Вот работникам ведомства просвещения,

Может, что-то продумать бы и решить?

Ведь во взглядах все больше и больше чванства,

Дескать, я вам не плотник и не кузнец.

Только чванство, увы, не мудрее пьянства.

Если все будут рваться и лезть в «начальство»,

Кто же будет работать-то, наконец?!

1975

Его судьба

Повсюду встречая их рядом двоих,

Друзья удивлялись, глядя на них.

И было чему подивиться:

Парень красив – молодец молодцом,

Она же ни стройностью и ни лицом –

Ничем не могла б похвалиться.

Порою пытались его «просвещать»:

– Неужто похуже не мог отыскать,

Ведь губишь себя понапрасну!

Сплошная убогость, уж ты извини,

Оставь ты ее, и скорей, не тяни!

Не пара вы – это же ясно.

Ты только взгляни повнимательней, друг:

Ведь сотни красивей и лучше вокруг!

Ну что ты нашел в ней такого? –

А он только пустит колечком дым,

А он усмехнется задумчиво им,

Уйдет и не скажет ни слова.

И вот он шагает вдоль пестрых огней,

Знакомым путем все быстрей и быстрей,

Идет, будто спорщиков рубит.

Идет, и его не вернуть никому,

И бросьте вопросы: зачем? почему?

Да просто – он ее любит!

Хороший день

Так рано муж проснулся в первый раз.

Посуда отливает перламутром.

Муж в кухне, чайник водрузив на газ,

Жене сказал, вернувшись: – С добрым утром!

Приборы сам расставил на двоих,

Заботлив был и необычно светел.

И красоту ее ресниц густых

Впервые за год, кажется, заметил.

Когда ж уселись за накрытый стол,

Он книгу отложил без сожаленья.

Потом, жену повергнув в изумленье,

Сам щетку взял и комнату подмел.

Его таким бы не узнал никто:

Внимательный и чуточку неловкий,

Перед уходом подал ей пальто

И даже проводил до остановки.

А в полдень, вновь супругу удивляя,

К ней на завод со службы позвонил,

Ее о настроении спросил

И под конец добавил: – Дорогая…

Домой вернувшись, ей цветы принес,

А в феврале цветы достать непросто.

Жена была растрогана до слез

И даже стала будто выше ростом.

Запахло сразу в комнате весной.

Но, чтоб ни в ком не вызвать удивленья,

Мы скажем: день сегодня не простой –

Сегодня у супруги день рожденья.

Но он сверкнул и снова исчезает,

Похожий на падучую звезду

Как жаль, что день рождения бывает

Лишь раз в году…

1949

У реки

Что-то мурлыча вполголоса,

Дошли они до реки.

Девичьи пушистые волосы

Касались его щеки.

Так в речку смотрелись ивы

И так полыхал закат,

Что глянешь вдруг вниз с обрыва

И не уйдешь назад!

Над ними по звездному залу

Кружила, плыла луна.

– Люблю я мечтать! – сказал он.

– Я тоже… – вздохнула она.

Уселись на край обрыва,

Смотрели в речную тьму.

Он очень мечтал красиво!

Она кивала ему.

А речь шла о том, как будет

С улыбкой душа дружить,

О том, что без счастья людям

Нельзя, невозможно жить…

Счастье не ждет на пригорке,

К нему нелегки пути,

И надо быть очень зорким,

Чтоб счастье свое найти!

Звенят их умные речи,

За дальней летя мечтой…

А счастье… Счастье весь вечер

Стоит у них за спиной.

1967

Утренняя песня

Воздух синью наливается,

Небосвод поднялся выше,

Словно кошка выгибается

Тучка алая на крыше.

Тишина. Еще не жарко.

Желтый «газик» с первым грузом

Фыркнул и влетел под арку,

Будто шар бильярдный в лузу.

Фонари, уже погасшие,

Друг за дружкою степенно,

Как рабочие уставшие,

Возвращаются со смены.

Ветерок газету гонит,

А другой, припав к камням,

Вдруг прыжком за ним в погоню.

Закружились оба в звоне,

И газета пополам!

Скоро звонко, скоро молодо

Радость улицами брызнет.

Утро – это песня города!

Юность – это песня жизни!

Ах ты юность! Если б знала ты,

Как ты дьявольски прекрасна!

Вечно солнечно мечтала ты,

Только правде присягала ты,

И любой огонь встречала ты,

Как бы ни было опасно!

Я приветствую с волнением

Твои сложности и радости,

С бесконечным восхищением

И грустинкой невозвратности.

Ты летишь сейчас по городу,

Редко жалуя каноны,

Все в тебе покуда молодо,

Все покуда окрыленно!

Торопись, штурмуй премудрости,

Чтоб успеть и сделать много,

Ибо слишком быстро в юности

Пробегается дорога…

Пусть наш день неравно ярок,

Пусть судьба неодинакова,

Только юность в жизни всякого

Самый радостный подарок.

И не суть, что быстротечны

В нашей жизни эти дни,

Ведь в масштабе всей страны

Ты была и будешь вечно.

Воздух синью наливается,

Небосвод поднялся выше,

Словно кошка выгибается

Тучка алая на крыше.

Пусть и весело и молодо.

Радость улицами брызнет.

Ибо утро – песня города!

Ибо юность – песня жизни!

1980

У опушки

Чиж с березы трель швыряет бойко.

Первый луч речную гладь согрел.

Воздух – земляничная настойка,

Два больших глотка – и захмелел.

Ну, а если человек влюблен,

Если встречи ждет и объясненья?

От любви, от вешнего цветенья

Как же парень должен быть хмелен!

Он сидит, покусывая ветку,

А вокруг ромашковый прибой,

И не крыша парковой беседки –

Синева без дна над головой.

Меж кустов ручей змеится лентой,

А над ним, нарушив тишину,

Дятел, словно доктор пациента,

Принялся выстукивать сосну.

Постучит, замрет… И, удивленный,

Круглым глазом книзу поведет,

Где сидит на пне студент влюбленный,

Смотрит вдаль, волнуется и ждет.

Вспоминает, как вот тут зимою

Две лыжни над речкою сошлись,

Девушка с каштановой косою

Засмеялась и скользнула вниз.

Ничего как будто не случилось,

Только смех в ушах стоял, как звон,

Только сердце парня покатилось

Вслед за нею круто под уклон.

Были встречи, были расставанья,

И улыбки, и в руке рука,

Но пока все главное в тумане,

«Да» иль «нет» не сказано пока.

Но пора, теперь он все узнает,

Ведь дорог отсюда только две…

Вон и платье меж кустов мелькает,

И коса венцом на голове.

Видно, сердца разгадала муки,

Улыбнулась искорками глаз,

Подбежала, протянула руки

И к плечу припала в первый раз.

Взмыв над речкой, в лес умчался дятел.

Шишка с шумом полетела вниз.

Двое засмеялись, обнялись.

Мы теперь тут лишние, читатель…

1948

Они студентами были…

Они студентами были.

Они друг друга любили.

Комната в восемь метров – чем не семейный дом?!

Готовясь порой к зачетам,

Над книгою или блокнотом

Нередко до поздней ночи сидели они вдвоем.

Она легко уставала,

И, если вдруг засыпала,

Он мыл под краном посуду и комнату подметал,

Потом, не шуметь стараясь

И взглядов косых стесняясь,

Тайком за закрытой дверью белье по ночам стирал.

Но кто соседок обманет,

Тот магом, пожалуй, станет.

Жужжал над кастрюльным паром их дружный осиный рой.

Ее называли «лентяйкой»,

Его – ехидно – «хозяйкой»,

Вздыхали, что парень – тряпка и у жены под пятой.

Нередко вот так часами

Трескучими голосами

Могли судачить соседки, шинкуя лук и морковь.

И хоть за любовь стояли,

Но вряд ли они понимали,

Что, может, такой и бывает истинная любовь!

Они инженерами стали.

Шли годы без ссор и печали.

Но счастье – капризная штука, нестойко порой, как дым.

После собранья, в субботу,

Вернувшись домой с работы,

Жену он застал однажды целующейся с другим.

Нет в мире острее боли.

Умер бы лучше, что ли!

С минуту в дверях стоял он, уставя в пространство взгляд.

Не выслушал объяснений,

Не стал выяснять отношений,

Не взял ни рубля, ни рубахи, а молча шагнул назад…

С неделю кухня гудела:

«Скажите, какой Отелло!

Ну целовалась, ошиблась… Немного взыграла кровь.

А он не простил – слыхали?»

Мещане! Они и не знали,

Что, может, такой и бывает истинная любовь!

1960

Стихи о маленькой зеленщице

С утра, в рассветном пожаре,

В грохоте шумной столицы,

Стоит на Тверском бульваре

Маленькая зеленщица.

Еще полудетское личико,

Халат, паучок-булавка.

Стоит она на кирпичиках,

Чтоб доставать до прилавка.

Слева – лимоны, финики,

Бананы горою круто.

Справа – учебник физики

За первый курс института.

Сияют фрукты восточные

Своей пестротою сочной.

Фрукты – покуда – очные,

А институт – заочный.

В пальцах мелькает сдача,

В мозгу же закон Ньютона,

А в сердце – солнечный зайчик

Прыгает окрыленно.

Кружит слова и лица

Шумный водоворот,

А солнце в груди стучится:

«Придет он! Придет, придет!»

Летним зноем поджарен,

С ямками на щеках,

Смешной угловатый парень

В больших роговых очках.

Щурясь, нагнется низко,

Щелкнет пальцем арбуз:

– Давайте менять редиску

На мой многодумный картуз?

Смеется, словно мальчишка,

Как лупы, очки блестят,

И вечно горой из-под мышки

Толстенные книги торчат.

И вряд ли когда-нибудь знал он,

Что, сердцем летя ему вслед,

Она бы весь мир променяла

На взгляд его и привет.

Почти что с ним незнакома,

Она, мечтая о нем,

Звала его Астрономом,

Но лишь про себя, тайком.

И снились ей звезды ночные

Близко, хоть тронь рукой,

И все они, как живые,

Шептали: «Он твой, он твой…»

Все расцветало утром,

И все улыбалось днем

До той, до горькой минуты,

Ударившей, точно гром!

Однажды, когда, темнея,

Город зажег огни,

Явился он, а точнее –

Уже не «он», а «они»…

Он – будто сейчас готовый

Разом обнять весь свет,

Какой-то весь яркий, новый

От шляпы и до штиблет.

А с ним окрыленно-смелая,

Глаза – огоньки углей,

Девушка загорелая

С крылатым взлетом бровей.

От горя столбы качались,

Проваливались во тьму.

А эти двое смеялись,

Смеялись… невесть чему.

Друг друга, шутя, дразнили

И, очень довольны собой,

Дать ананас попросили,

И самый притом большой.

Великий закон Ньютона!

Где же он был сейчас?

Наверно, не меньше тонны

Весил тот ананас!

Навстречу целому миру

Открыты сейчас их лица.

Им нынче приснится квартира,

И парк за окном приснится.

Приснятся им океаны,

Перроны и поезда,

Приснятся дальние страны

И пестрые города.

Калькутта, Багдад, Тулуза…

И только одно не приснится –

Как плачет, припав к арбузу,

Маленькая зеленщица.

1965

«Интеллигентная» весна

В улицы города черными кошками,

Крадучись, мягко вползает ночь,

Молча глядит, не мигая окошками,

Готовая, фыркнув, умчаться прочь.

А настоящие кошки – выше,

Для них еще с марта пришла весна,

Они вдохновенно орут на крыше,

Им оскорбительна тишина.

Бегут троллейбусы полусонные,

И, словно фокусник для детворы,

Для них светофор надувает шары:

Красные, желтые и зеленые.

Включают в душистую темноту

Свои транзисторы соловьи.

Попарно на страже весны и любви

Стоят влюбленные на посту.

Сейчас не в моде пижоны-врали,

Теперь у девчонок в моде «очкарики»,

Худые и важные, как журавли,

Сквозь стекла сияют глаза-фонарики.

Видать, у девчат поднялись запросы,

Волнуют их сотни проблем, и даже

Подай им теперь мировые вопросы,

Вот только нежность в сердцах все та же.

И поцелуи для них все те же,

Однако, как ни умны кибернетики,

Но где же объятия ваши, где же?

Неужто вы только лишь теоретики?

Вы сосчитали все звезды галактики,

Измерили все тепловые калории,

Но будьте, родные, поближе и к практике,

Ведь замуж выходят не за теории…

А ветер смеется: не бойтесь за счастье их!

Сначала как все: пострадают, помучатся,

Потом ничего, разберутся, научатся,

Ребята все-таки головастые.

Хлопают сотни зеленых конвертиков

На ветках вдоль лунной ночной тропы.

Весна… Девчонки влюбляются в медиков,

В ботаников, химиков, кибернетиков,

Ну что ж, девчонки не так глупы…

1968

Туристы (Песня)

Пусть наши тропы каменисты,

Но пеший труд – хороший труд.

Идут веселые туристы,

И хоть устали, но поют.

В потертом рюкзаке – рубашка,

Блокнотик, мыло, чай с едой,

Транзистор, том стихов да фляжка,

Порою не совсем с водой.

Турист глядит не из окошка

На сказку рощ и птичий гам,

На рябь реки и дым картошки.

Он должен все потрогать сам.

Коль добредет в пыли и поте он

И на костре башмак прожжет,

Вы знайте, что турист неопытен,

Но он «дозреет», он дойдет.

А если чайник развалился

И рухнул, издавая свист,

Вы знайте, что турист влюбился

И что целуется турист.

В пути туристы не речисты,

Здесь каждый к правилам привык:

В дороге, знают все туристы,

Важнее ноги, чем язык.

Зато за шутки не взыщите,

Когда разложим огонек,

Ведь на привале, извините,

Язык куда важнее ног.

Тут исчезает молчаливость,

И сыплется, как из мешка,

Почти охотничья правдивость

С фантазиею рыбака.

Мы гостя песнею встречаем,

У нас ограничений нет:

Мы в наше племя принимаем

Без фотографий и анкет.

Жаль, нет тропинок до Антарктики,

А то дошли бы и туда.

И коль туристы не романтики –

То кто ж романтики тогда?!

Растет трава, стрижи летают,

В ночи галактика кружит…

Никто покоя не желает,

Ничто на свете не стоит.

Вот почему, полны отваги,

И летом, и в студеной мгле,

Неся мечты свои, как стяги,

Идут веселые бродяги,

Идут туристы по земле!

1968

Кристиану Бернарду

Человек лекарства глотает,

Ворот рубашки рвет.

Воздуха не хватает!

Врач тяжело вздыхает:

Долго не проживет…

Все скверно и безнадежно.

И как избежать сейчас

Вот этих больших, тревожных,

Тоскливо-молящих глаз?!

– Доктор! Найдите ж, право,

Хоть что-нибудь наконец…

У вас же такая слава

По части людских сердец!

Ну, что отвечать на это?

Слава… Все это так.

Да чуда-то в мире нету,

И доктор, увы, не маг.

Пусть было порою сложно,

Но шел, рисковал, не спрося,

И все же, что можно – то можно,

А то, что нельзя, – нельзя!

А что насчет «знаменитости»,

Так тут он спускает флаг.

Попробуй, пройди сквозь мрак

Барьера несовместимости!

Сердце стучит все тише,

Все медленней крови бег…

Ни черт, ни бог не услышит,

Кончается человек…

Но что это вдруг? Откуда?

Кто поднял поникший флаг?!

Гений? Наука? Чудо?

В клочья порвали мрак?!

Под небом двадцатого века,

В гуле весенних гроз,

Шагнул человек к человеку

И сердце ему принес.

И вовсе не фигурально –

В смысле жеста любви,

А в самом прямом – буквальном:

– На. Получай. Живи!

Чудо? Конечно, чудо!

Ведь смерть отстранил рукой

Не Зевс, не Иисус, не Будда,

А отпрыск земного люда –

Умница и герой!

Однако (странное дело!)

Куда ты ни бросишь взгляд –

Талантливых, ярких, смелых

Сначала всегда бранят.

И вот по краям и странам

Повеяло злым дымком.

Кто звал его шарлатаном,

Кто – выскочкой, кто – лжецом.

А тот, за морями где-то,

Словно под градом свинца,

Как сказочные ракеты,

Во тьме зажигал сердца.

И смело, почти отчаянно

Он всыпал расизму перца,

Когда, словно вдруг припаяно,

Забилось в груди англичанина

Черного негра сердце!

Все злое, тупое, дикое

Он смел, как клочок газеты.

Где выбрана цель великая,

Там низкому места нету.

Пройдут года и столетья,

Но всюду, в краю любом,

Ни внуки, ни внуков дети

Не смогут забыть о нем.

И вечно мы видеть будем,

Как смело, сквозь мрак, вдалеке

Идет он, как Данко, к людям

С пылающим сердцем в руке!

1969

Белые и черные халаты

Если б все профессии на свете

Вдруг сложить горою на планете,

То, наверно, у ее вершины

Вспыхнуло бы слово: «Медицина».

Ибо чуть не с каменного века

Не было почетнее судьбы,

Чем сражаться в пламени борьбы

За спасенье жизни человека.

Все отдать, чтоб побороть недуг!

Цель – свята. Но святость этой мысли

Требует предельно чистых рук

И в прямом и в переносном смысле.

Потому-то много лет назад

В верности призванию и чести

В светлый час с учениками вместе

Поклялся великий Гиппократ.

И теперь торжественно и свято,

Честными сердцами горячи,

Той же гордой клятвой Гиппократа

На служенье людям, как солдаты,

Присягают новые врачи.

Сколько ж, сколько на земле моей

Было их – достойнейших и честных,

Знаменитых и совсем безвестных,

Не щадивших сердца для людей!

И когда б не руки докторов

Там, в дыму, в походном лазарете,

Не было б, наверное, на свете

Ни меня и ни моих стихов…

Только если в благородном деле

Вдруг расчетец вынырнет подчас,

Это худо, ну почти как грязь

Или язва на здоровом теле.

Взятка всюду мелочно-гадка,

А в работе трепетной и чистой

Кажется мне лапою когтистой

Подношенье взявшая рука.

Нет, не гонорар или зарплату,

Что за труд положены везде,

А вторую, «тайную» оплату,

Вроде жатвы на чужой беде.

И, таким примером окрыленные

(Портится ведь рыба с головы),

Мзду берут уже и подчиненные,

Чуть ли не по-своему правы.

Благо, в горе просто приучать:

Рубль, чтоб взять халат без ожиданья,

Няне – трешку, а сестрице – пять,

Так сказать, «за доброе вниманье».

А не дашь – закаешься навек,

Ибо там, за стенкою больничной,

Друг твой или близкий человек

Твой просчет почувствует отлично…

Дед мой, в прошлом старый земский врач,

С гневом выгонял людей на улицу

За любой подарок или курицу,

Так что после со стыда хоть плачь.

Что ж, потомки позабыли честь?

Нет, не так. Прекрасны наши медики!

Только люди без высокой этики

И сегодня, к сожаленью, есть.

И когда преподношеньям скорбным

Чей-то алчный радуется взгляд,

Вижу я, как делается черным

Белый накрахмаленный халат.

Черным-черным, как печная сажа.

И халатов тех не заменить,

Не отчистить щетками и даже

Ни в каких химчистках не отмыть!

И нельзя, чтоб люди не сказали:

– Врач не смеет делаться рвачом.

Вы ж высокий путь себе избрали,

Вы же клятву светлую давали!

Иль теперь все это ни при чем?!

Если ж да, то, значит, есть причина

Всем таким вот хлестануть сплеча:

– Ну-ка прочь из вашей медицины,

Ибо в ней воистину стерильны

И халат, и звание врача!

1973

Высокий долг

Осмотр окончен. На какой шкале

Отметить степень веры и тревоги?!

Налево – жизнь, направо – смерть во мгле,

А он сейчас, как на «ничьей земле»,

У света и у мрака на пороге…

Больной привстал, как будто от толчка,

В глазах надежда, и мольба, и муки,

А доктор молча умывает руки

И взгляд отводит в сторону слегка.

А за дверьми испуганной родне

Он говорит устало и морозно:

– Прошу простить, как ни прискорбно мне,

Но, к сожаленью, поздно, слишком поздно!

И добавляет: – Следует признаться,

Процесс запущен. В этом и секрет.

И надо ждать развязки и мужаться.

Иных решений, к сожаленью, нет.

Все вроде верно. И однако, я

Хочу вмешаться: – Стойте! Подождите!

Я свято чту науку. Но простите,

Не так тут что-то, милые друзья.

Не хмурьтесь, доктор, если я горяч,

Когда касаюсь вашего искусства,

Но медицина без большого чувства

Лишь ремесло. И врач уже не врач!

Пусть безнадежен, может быть, больной,

И вы правы по всем статьям науки,

Но ждать конца, сложив спокойно руки,

Да можно ль с настоящею душой?!

Ведь если не пылать и примиряться

И не стремиться поддержать плечом,

Пусть в трижды безнадежной ситуации,

Зачем же быть сестрой или врачом?!

Чтоб был и впрямь прекраснейшим ваш труд,

За все, что можно, яростно цепляйтесь,

За каждый шанс и каждый вздох сражайтесь

И даже после смерти семь минут!

Ведь сколько раз когда-то на войне

Бывали вдруг такие ситуации,

Когда конец. Когда уже сражаться

Бессмысленно. И ты в сплошном огне,

Когда горели и вода, и твердь,

И мы уже со смертью обнимались,

И без надежды все-таки сражались,

И выживали. Побеждали смерть!

И если в самых гиблых ситуациях

Мы бились, всем наукам вопреки,

Так почему ж сегодня не с руки

И вам вот так же яростно сражаться?!

Врачи бывали разными всегда:

Один пред трудной хворостью смирялся,

Другой же не сдавался никогда

И шел вперед. И бился и сражался!

Горел, искал и в стужу, и в грозу,

Пусть не всегда победа улыбалась,

И все же было. Чудо совершалось.

И он, счастливый, смахивал слезу…

Ведь коль не он – мечтатель и боец,

И не его дерзанья, ум и руки,

Каких высот достигли б мы в науке

И где б мы сами были, наконец?!

Нельзя на смерть с покорностью смотреть,

Тем паче где терять-то больше нечего,

И как порою ни упряма смерть –

Бесстрашно биться, сметь и только сметь!

Сражаться ради счастья человечьего.

Так славьтесь же на много поколений,

Упрямыми сердцами горячи,

Не знающие страха и сомнений

Прекрасные и светлые врачи!

19 сентября 1984 г.

Сны – обман и верить снам не надо…

Сны – обман, и верить снам не надо,

Все во сне бывает невпопад,

Так нам с детства, кажется, твердят.

Был и я всегда того же взгляда,

Надо думать, с самого детсада.

Впрочем, шутки прочь. В моей груди

Завелись крамольные сомненья.

Я не мистик, но сама суди,

Так ли уж нелепы сновиденья?

Прежде, когда нам во мгле ночной

Улыбалась каждая звезда,

Сколько планов я связал с тобой,

Сколько раз ты снилась мне тогда!

Снилось мне, что я счастливей всех,

Что навеки взял твою любовь.

Снился мне твой золотистый смех

И углом изломанная бровь.

Сон причудлив, и порой бывало,

Что во сне не то услышу я.

– Надо ждать, – ты наяву сказала.

А во сне сказала: – Я твоя!

Сон не точен – это не беда.

Главное, что были мы дружны,

Главное, что снились мне тогда

Радостно-приподнятые сны.

Почему ж теперь, когда с тобой

Прожили мы вместе столько лет,

Прежних снов уж и в помине нет,

А из-за портьеры в час ночной

Сон ко мне являться стал иной.

Стал все чаще видеть я во сне

Губы крепко сжатые твои,

И все чаще стали сниться мне

Острые словесные бои.

Сон причудлив, и все больше стало

Надо мной свистеть сердитых стрел.

Наяву ты холодно сказала:

– Я люблю, но попросту устала. –

А во сне сказала: – Надоел.

Сон не точен, это не беда.

Главное теперь, пожалуй, в том,

Что не так мы, кажется, живем,

Что порою стало нам вдвоем

Неуютно так, как никогда.

Говорят, что верить снам не надо.

Сны – мираж, туманные края…

Прежде был и я того же взгляда,

А теперь вот усомнился я.

Ничего на свете не случится.

Для того, чтоб стали мы дружны,

Сами что-то сделать мы должны.

Вот тогда, наверно, будут сниться

Мне, как прежде, радостные сны.

1962

Раздумье

Когда в непогоду в изнеможенье

Журавль что-то крикнет в звездной дали,

Его товарищи журавли

Все понимают в одно мгновенье.

И, перестроившись на лету,

Чтоб не отстал, не покинул стаю,

Не дрогнул, не начал терять высоту,

Крылья, как плечи, под ним смыкают.

А южные бабочки с черным пятном,

Что чуют за семь километров друг друга:

Усы – как радары для радиоволн.

– Пора! Скоро дождик! – сигналит он,

И мчится к дому его подруга.

Когда в Антарктике гибнет кит

И вынырнуть из глубины не может,

Он SOS ультразвуком подать спешит

Всем, кто услышит, поймет, поможет.

И все собратья-киты вокруг,

Как по команде, на дно ныряют,

Носами товарища подымают

И мчат на поверхность, чтоб выжил друг.

А мы с тобою, подумать только,

Запасом в тысячи слов обладаем,

Но часто друг друга даже на толику

Не понимаем, не понимаем!

Все было б, наверно, легко и ясно,

Но можно ли, истины не губя,

Порой говорить почти ежечасно

И слышать при этом только себя?

А мы не враги. И как будто при этом

Не первые встречные, не прохожие.

Мы вроде бы существа с интеллектом,

Не бабочки и не киты толстокожие.

Какой-то почти парадокс планеты!

Выходит порой – чем лучше, тем хуже.

Вот скажешь, поделишься, вывернешь душу

Как в стену! Ни отзвука, ни ответа…

И пусть только я бы. Один, наконец,

Потеря не слишком-то уж большая.

Но сколько на свете людей и сердец

Друг друга не слышат, не понимают?!

И я одного лишь в толк не возьму:

Иль впрямь нам учиться у рыб или мухи?

Ну почему, почему, почему

Люди так часто друг к другу глухи?!

1968

Вечер

За раскрытыми окнами бродит весна,

Звездный купол, мигая, над домом повис.

На соседнюю крышу уселась луна

И глядит в мою комнату, свесившись вниз.

Не беда, если в городе нет соловьев, –

Наверху у соседа запел патефон.

Ветер дышит таким ароматом цветов,

Словно только что был в парикмахерской он.

Я сижу, отложив недописанный стих,

Хитрый ветер в окно мою музу унес.

Лишь большая овчарка – мой преданный пес –

Делит вечер и скуку со мной на двоих.

– Ты, Барон, не сердись, что дремать не даю.

Мы остались вдвоем, так неси караул. –

Положил мне на рукопись морду свою,

Покосился на сахар и шумно вздохнул.

– Был ты глупым, пузатым, забавным щенком,

Свой автограф писал ручейком на коврах.

Я кормил тебя фаршем, поил молоком

И от кошки соседской спасал на руках.

Стал ты рослым и статным, кинжалы – клыки.

Грудь, как камень, такая не дрогнет в бою.

А влюбившись в красивую морду твою,

Много сучьих сердец позавянет с тоски.

Мы хозяйку свою отпустили в кино,

До дверей проводили, кивнули вослед

И вернулись обратно. А, право, смешно:

В третий раз «Хабанеру» заводит сосед!

Я немного сегодня в печаль погружен,

Хоть люблю я и шум, и веселье всегда.

Одиночество – скверная штука, Барон,

Но порой от него не уйдешь никуда.

Новый год, торжество ль первомайского дня,

Когда всюду столы и бокалов трезвон,

Хоть и много на свете друзей у меня,

Письма редки, почти не звонит телефон.

Но с хозяйкой твоей пятый год день за днем

К дальней цели иду я по трудным путям.

А какой мне ценой достается подъем,

Ни к чему это знать ни чужим, ни друзьям.

Нам с тобой не впервой вечера коротать.

Смех и говор за окнами смолкли давно.

Надо чайник поставить, стаканы достать –

Скоро наша хозяйка придет из кино.

Ветер, сонно вздыхая, травой шелестит,

Собираясь на клумбе вздремнуть до утра.

Звездный купол, мигая, над миром висит.

Спать пора…

1950

«От скромности не подымая глаз…»

От скромности не подымая глаз,

С упрямою улыбкой на губах,

Ты говоришь, уже в который раз,

О том, чтоб я воспел тебя в стихах.

Зачем стихи? Не лучше ль, дорогая,

Куплю тебе я перстень золотой?!

– Купить – купи, но и воспеть – воспой.

Одно другому вовсе не мешает!

Эх, люди, люди! Как внушить вам все же,

Что тот, кто для поэзии рожден,

Способен в жизни «покривить» рублем,

Всем, чем угодно: злом или добром,

А вот строкою покривить не может.

Ведь я же превосходно понимаю,

Каких стихов ты неотступно ждешь:

Стихов, где вся ты ласково-простая,

Где твой характер ангельски хорош;

Где взгляд приветлив, добр и не коварен

И сердце полно верного огня;

И где тебе я вечно благодарен

За то, что ты заметила меня.

Вот так: то хмуря бровь, то намекая,

Ты жаждешь поэтических похвал.

И будь все это правдой, уверяю,

Я б именно вот так и написал!

Но ты же знаешь и сама, конечно,

Что все не так, что все наоборот,

И то, что я скажу чистосердечно,

В восторг тебя навряд ли приведет.

И если я решусь на посвященье,

Мне не придется заблуждаться в том,

Что будет ожидать меня потом

За этакое «злое преступленье»!

Я лучше ничего не напишу.

Я просто головою дорожу!

1969

«Солдатики спят и лошадки…»

Солдатики спят и лошадки,

Спят за окном тополя.

И сын мой уснул в кроватке,

Губами чуть шевеля.

А там, далеко у моря,

Вполнеба горит закат

И, волнам прибрежным вторя,

Чинары листвой шуршат.

И женщина в бликах заката

Смеется в раскрытом окне,

Точь-в-точь как смеялась когда-то

Мне… Одному лишь мне…

А кто-то, видать, бывалый

Ей машет снизу: «Идем!

В парке безлюдно стало,

Побродим опять вдвоем».

Малыш, это очень обидно,

Что в свете закатного дня

Оттуда ей вовсе не видно

Сейчас ни тебя, ни меня.

Идут они рядом по пляжу,

Над ними багровый пожар.

Я сыну волосы глажу

И молча беру портсигар.

1960

Стихи о чести

О нет, я никогда не ревновал,

Ревнуют там, где потерять страшатся.

Я лишь порою бурно восставал,

Никак не соглашаясь унижаться.

Ведь имя, что ношу я с детских лет,

Не просто так снискало уваженье.

Оно прошло под заревом ракет

Сквозь тысячи лишений и побед,

Сквозь жизнь и смерть, сквозь раны и сраженья.

И на обложках сборников моих

Стоит оно совсем не ради славы.

Чтоб жить и силой оделять других,

В каких трудах и поисках каких

Все эти строки обретали право.

И женщина, что именем моим

Достойно пожелала называться,

Клянусь душой, обязана считаться

Со всем, что есть и что стоит за ним!

И, принимая всюду уваженье,

Не должно ей ни на год, ни на час

Вступать в контакт с игрою чьих-то глаз,

Рискуя неизбежным униженьем.

Честь не дано сто раз приобретать.

Она – одна. И после пораженья

Ее нельзя, как кофту, залатать

Или снести в химчистку в воскресенье.

Пусть я доверчив. Не скрываю – да!

Пусть где-то слишком мягок, может статься.

Но вот на честь, шагая сквозь года,

Ни близким, ни далеким никогда

Не разрешу и в малом покушаться!

Ведь как порой обидно сознавать,

Что кто-то, ту доверчивость встречая

И доброту за слабость принимая,

Тебя ж потом стремится оседлать.

И потому я тихо говорю,

Всем говорю – и близким, и знакомым:

Я все дарю вам – и тепло дарю,

И доброту, и искренность дарю,

Готов делиться и рублем, и домом.

Но честь моя упряма, как броня.

И никогда ни явно, ни случайно

Никто не смеет оскорбить меня

Ни тайным жестом и ни делом тайным.

Не оттого, что это имя свято,

А потому, и только потому,

Что кровь поэта и стихи солдата,

Короче: честь поэта и солдата

Принадлежит народу одному!

1972

Серебряная свадьба

У нас с тобой серебряная свадьба,

А мы о ней – ни слова никому.

Эх, нам застолье шумное созвать бы!

Да только, видно, это ни к чему.

Не брызнет утро никакою новью,

Все как всегда: заснеженная тишь…

То я тебе звоню из Подмосковья,

То ты мне деловито позвонишь.

Поверь, я не сержусь и не ревную.

Мне часто где-то даже жаль тебя.

Ну что за смысл прожить весь век воюя,

Всерьез ни разу так и не любя?!

Мне жаль тебя за то, что в дальней дали,

Когда любви проклюнулся росток,

Глаза твои от счастья засияли

Не навсегда, а на короткий срок.

Ты знаешь, я не то чтобы жалею,

Но как-то горько думаю о том,

Что ты могла б и вправду быть моею,

Шагнувши вся в судьбу мою и дом.

Я понимаю, юность – это юность,

Но если б той разбуженной крови

Иметь пускай не нажитую мудрость,

А мудрость озарения любви!

Ту, что сказала б словом или взглядом:

– Ну вот зажглась и для тебя звезда,

Поверь в нее, будь вечно с нею рядом

И никого не слушай никогда!

На свете есть завистливые совы,

Что, не умея радости создать,

Чужое счастье расклевать готовы

И все как есть по ветру раскидать.

И не найдя достаточного духа,

Чтоб лесть и подлость вымести, как сор,

Ты к лицемерью наклоняла ухо,

Вступая с ним зачем-то в разговор.

И лезли, лезли в душу голоса,

Что если сердце лишь ко мне протянется,

То мало сердцу радости достанется

И захиреет женская краса…

Лишь об одном те совы умолчали,

Что сами жили верою иной

И что буквально за твоей спиной

Свои сердца мне втайне предлагали.

И, следуя сочувственным тревогам

(О, как же цепки эти всходы зла!),

Ты в доме и была, и не была,

Оставя сердце где-то за порогом.

И сердце то, как глупая коза,

Бродило среди ложных представлений,

Смотрело людям в души и глаза

И все ждало каких-то потрясений.

А людям что! Они домой спешили.

И все улыбки и пожатья рук

Приятелей, знакомых и подруг

Ни счастья, ни тепла не приносили.

Быть может, мне в такую вот грозу

Вдруг взять и стать «хозяином-мужчиной»

Да и загнать ту глупую «козу»

Обратно в дом суровой хворостиной!

Возможно б, тут я в чем-то преуспел,

И часто это нравится, похоже,

Но только я насилий не терпел

Да и сейчас не принимаю тоже.

И вот над нашей сломанной любовью

Стоим мы и не знаем: что сказать?

А совы все давно в своих гнездовьях

Живут, жиреют, берегут здоровье,

А нам с тобой – осколки собирать…

Сегодня поздно ворошить былое,

Не знаю, так или не так я жил,

Не мне судить о том, чего я стою,

Но я тебя действительно любил.

И если все же оглянуться в прошлое,

То будь ты сердцем намертво со мной –

Я столько б в жизни дал тебе хорошего,

Что на сто лет хватило бы с лихвой.

И в этот вечер говорит с тобою

Не злость моя, а тихая печаль.

Мне просто очень жаль тебя душою,

Жаль и себя, и молодости жаль…

Но если мы перед коварством новым

Сберечь хоть что-то доброе хотим,

То уж давай ни филинам, ни совам

Доклевывать нам души не дадим.

А впрочем, нет, на трепет этих строк

Теперь, увы, ничто не отзовется.

Кто в юности любовью пренебрег,

Тот в зрелости уже не встрепенется.

И знаю я, да и, конечно, ты,

Что праздник к нам уже не возвратится,

Как на песке не вырастут цветы

И сон счастливый в стужу не приснится.

Ну вот и все. За окнами, как свечи,

Застыли сосны в снежной тишине…

Ты знаешь, если можно, в этот вечер

Не вспоминай недобро обо мне.

Когда ж в пути за смутною чертой

Вдруг станет жизнь почти что нереальной

И ты услышишь колокольчик дальний,

Что всех зовет когда-то за собой,

Тогда, вдохнув прохладу звездной пыли,

Скажи, устало подытожа век:

– Все было: беды и ошибки были,

Но счастье раз мне в жизни подарили,

И это был хороший человек!

1970

Улетают птицы

Осень паутинки развевает,

В небе стаи, будто корабли –

Птицы, птицы к югу улетают,

Исчезая в розовой дали…

Сердцу трудно, сердцу горько очень

Слышать шум прощального крыла.

Нынче для меня не просто осень –

От меня любовь моя ушла.

Улетела, словно аист-птица,

От иной мечты помолодев,

Не горя желанием проститься,

Ни о чем былом не пожалев.

А былое – песня и порыв.

Юный аист, птица-длинноножка,

Ранним утром постучал в окошко,

Счастье мне навечно посулив.

О, любви неистовый разбег,

Жизнь, что обжигает и тревожит!

Человек, когда он человек,

Без любви на свете жить не может.

Был тебе я предан, словно пес,

И за то, что лаской был согретым,

И за то, что сына мне принес

В добром клюве ты веселым летом.

Как же вышло, что огонь утих?

Люди говорят, что очень холил,

Лишку сыпал зерен золотых

И давал преступно много воли.

Значит, баста! Что ушло – пропало.

Я солдат. И, видя смерть не раз,

Твердо знал: сдаваться не пристало,

Стало быть, не дрогну и сейчас.

День окончен, завтра будет новый.

В доме нынче тихо… Никого…

Что же ты наделал, непутевый,

Глупый аист счастья моего?!

Что ж, прощай и будь счастливой, птица!

Ничего уже не воротить.

Разбранившись – можно помириться,

Разлюбивши – вновь не полюбить.

И хоть сердце горя не простило,

Я, почти чужой в твоей судьбе,

Все ж за все хорошее, что было,

Нынче низко кланяюсь тебе…

И довольно! Рву с моей бедою.

Сильный духом, я смотрю вперед.

И, закрыв окошко за тобою,

Твердо верю в солнечный восход.

Он придет, в душе растопит снег,

Новой песней сердце растревожит.

Человек, когда он человек,

Без любви на свете жить не может.

1960

Хорошим женам

Сколько раз посвящались стихи влюбленным,

Их улыбкам, словам и ночам таинственным.

Ну, а эти вот строки – хорошим женам,

Не всегда еще, может быть, оцененным

И не слишком-то, кажется, многочисленным.

Скажем так, ведь любимая, что клянется

Где-нибудь на свидании, под луною,

Неизвестно ведь чем еще обернется:

То ли радостью, то ли обидой злою.

Да и та, что на свадьбе сидела рядом

И великое счастье вам обещала,

Может быть, помурлыкает для начала,

Чтоб потом изничтожить огнем и ядом.

А хорошие жены – совсем иное.

Ведь они только раз рождены любить,

И – навечно. Что самое основное.

И они, эти жены, бесспорно, стоят,

Чтоб о них с восхищением говорить!

И случись у хорошей жены порой

Провиниться в каком-то поступке мужу,

Разговор у них будет лишь меж собой,

Пусть хоть мягкий, пускай хоть любой крутой,

Но ничто для других не всплывет наружу.

И еще, может, тем она хороша,

Что скажи о нем кто-то кривое слово –

Отпарирует разом острей ножа.

Ни за что не потерпит ее душа

Ни единого слова о нем худого.

Отпускай ее тысячу раз подряд,

И потом не придется краснеть неловко,

Хоть к морям, хоть в любую командировку,

Хоть к чертям, хоть к красавцам, хоть в рай, хоть в ад!

Недостатки? Я знаю, конечно, есть.

Их имеет и славная-переславная.

Только мы говорим про любовь, про честь,

Ну, короче, про самое что-то главное.

Не секрет, что любой наш сердечный приступ –

Результат нервотрепок в различных грозах.

И скандальные жены легко и быстро

Отправляют мужей своих неречистых

Без обратного литера «под березы».

А хорошие, радость храня сердцам,

Хоть размолвки бывают порой, а все же

Никогда не скандалят по пустякам,

Да и в сложных делах не скандалят тоже.

Мы их видели в жизни не раз, не два,

Там, где жены иные в беде скисали,

Находили любовь они и слова

И – в ладони ладонь, к голове голова –

Шли сквозь черное зло и сквозь все печали.

Пусть различны их лица, несхож наряд:

Скромный свитер иль платьице от модисток, –

Все равно в них гордая кровь декабристок,

И горит Ярославны прекрасный взгляд.

Только как их узнать, ну хотя б примерно?

Вряд ли кто-нибудь в мире бы нам сказал.

Впрочем, это, быть может, не так и скверно –

Ведь иначе всех прочих невест, наверно,

Просто б напросто замуж никто не брал.

Да и можно ль кого-то судьбы лишать?..

Ну, а вам, настоящим, хорошим женам,

Я б хотел с уважением и поклоном

Просто каждой бы руку поцеловать.

И хочу я, чтоб вас на земле любили

Очень преданно, бережно и без срока.

Словно в юности – радостно и глубоко,

В общем, так, как того вы и заслужили!

1976

Горькие слова

Хворь вновь ко мне явилась, как беда,

А ты все жалишь, не щадя ни капли.

Пред нравом злым все порошки и капли,

Ей-богу же, сплошная ерунда.

Вот говорят: – Лежачего не бьют. –

А ты – ну словно ждешь такой минуты.

Ну почему такая, почему ты?

Какие бесы так тебя грызут?!

Войне не удалось меня сломить,

Враги, как видишь, не сумели тоже.

А с тыла – проще. С тыла защитить

Себя от близких мы же ведь не можем.

Есть слово очень доброе – жена,

И есть еще прекраснее – любимая.

Имей возможность слить их воедино я,

То как бы жизнь была моя полна!

Как ты со мною столько пробыла?

Откуда столько черного скопила?

Везде, казалось, все недобрала,

Чем больше благ, тем было больше зла,

А в этом зле – мучительная сила.

Бывает так: рассыплется навек

Надежды нить. И холодно и розно.

Все позади: идет колючий снег,

И счастья ждать бессмысленно и поздно.

А если вдруг случится мне упасть,

Да так, что в первый миг и не очнуться,

Мне б только не попасть тебе под власть,

Ведь тут, прости, как в проруби пропасть

Иль в клетке к льву спиною повернуться.

И лишь судьбе сейчас хотел бы я

Сказать от сердца тихие слова:

– Судьба моя, пресветлая моя,

Твои права, признаюсь не тая,

Я свято чту, как высшие права.

Пускай мне не двойным хвалиться веком,

Но дай мне сил в борьбе и поддержи,

Чтоб, вырвавшись из холода и лжи,

Стать где-то вновь счастливым человеком.

1980

Осмысление

Ты думаешь, что мудро поступила,

Что я приму почти что ничего,

Когда ты, полюбив, не полюбила

И в виде счастья нежно мне вручила

Прохладу равнодушья своего.

Но, как и хмарь финансовых невзгод

Порой грозится обернуться в голод,

Так и прохлада, нагнетая холод,

С годами душу превращает в лед.

Когда же мы в житейской суете

Друг друга не одариваем силой,

То радость вырастает хилой-хилой,

Как дерево на вечной мерзлоте.

А если чахнет что-то дорогое,

То можно ль верить в исполненье снов?

Тем более, что дерево такое

Не в силах дать ни цвета, ни плодов.

Когда же счастье больше и не снится,

То надо честно, может быть, сказать,

Что лицемерить дальше не годится

И что не так уж страшно ошибиться,

Как страшно ту ошибку продолжать.

Но даже там, где жизнь не состоялась

И прошлое почти сплошное зло,

Казалось бы: ну что еще осталось?

Прощайтесь же! Ведь сколько вам досталось!

И все же как прощаться тяжело…

Подчас мы сами, может быть, не знаем,

Что, зло вдыхая, как угарный дым,

Мы чуть ли уж к нему не привыкаем,

Едва ль не с грустью расстаемся с ним.

И все же, как ни тяжко расставаться,

Мы оживем, все выстрадав душой,

Как в хвори, где страдают и страшатся,

Но после даже трудной операции

Приходят исцеленье и покой.

Старая цыганка

Идет гаданье. Странное гаданье:

Стол, будто клумба, картами пестрит,

А старая цыганка тетя Таня

На них, увы, почти и не глядит.

Откуда же тогда, откуда эта

Магически-хмельная ворожба,

Когда чужая чья-нибудь судьба

Читается, ну словно бы газета!

И отчего? Да что там отчего!

А вы без недоверья подойдите

И в черноту зрачков ее взгляните,

Где светятся и ум, и волшебство.

И разве важно, как там карта ляжет?!

Куда важней, что дьявольски мудра

Ее душа. И суть добра и зла

Она найдет, почует и расскажет.

И бросьте разом ваши почему!

Ведь жизнь цыганки, этого ли мало,

То искрометным счастьем хохотала,

То падала в обугленную тьму.

А пела так, хоть верьте, хоть не верьте,

Что пол и стены обращала в прах,

Когда в глазах отчаянные черти

Плясали на пылающих углях!

И хоть судьба швыряла, словно барку,

Жила, как пела: с искрою в крови.

Любила? Да, отчаянно и жарко,

Но не ждала улыбки, как подарка,

И никогда не кланялась любви.

В прищуре глаз и все пережитое,

И мудрости крепчайшее вино,

И это чувство тонкое, шестое,

Почти необъяснимое, такое,

Что далеко не каждому дано.

Поговорит, приветит, обласкает,

Словно раздует звездочку в груди.

И не поймешь, не то она гадает,

Не то кому-то истово внушает

Свершение желаний впереди.

А тем, кто, может, дрогнул не на шутку,

Не все ль равно для жизненной борьбы,

Чего там больше: мудрого рассудка

Иль голоса неведомой судьбы?

– Постой! Скажи, а что моя звезда?

Беда иль радость надо мною кружит? –

Сощурясь улыбнулась, как всегда:

– Лове нанэ[1] – не страшно, не беда.

Нанэ камам[2] – вот это уже худо.

Ты тяжко был обманут. Ну так что ж,

Обид своих не тереби, не трогай,

Ты много еще светлого найдешь.

Вот карта говорит, что ты пойдешь

Хорошей и красивою дорогой.

И пусть невзгоды душу обжигают,

Но праздник твой к тебе еще придет.

Запомни: тот, кто для людей живет,

Тот несчастливым в жизни не бывает.

Ну до чего же странное гаданье:

Стол, как цветами, картами покрыт,

А старая цыганка тетя Таня

На них, увы, почти и не глядит.

Потом вдруг, словно вспыхнув, повернется,

Раскинет карты веером и вдруг

Глазами в собеседника вопьется –

И будто ветер зашумит вокруг…

Летят во мраке сказочные кони,

Цыганка говорит и говорит,

И туз червей на сморщенной ладони,

Как чье-то сердце, радостно горит!..

1972–1984

Хвастуны

Она частенько людям говорит,

Весьма многозначительно притом,

Что хоть Иван Иваныч знаменит,

Но ей, увы, он больше чем знаком.

И за столом в какой-нибудь компании

Она, рассказ придумывая свой,

Его развязно называет Ваней,

А то и просто Ванечкой порой.

Туманно говорит о том, что он,

Хоть и неловко выдавать его,

В нее не то что по уши влюблен,

Но что-то вроде около того…

Его афиша в городе висит,

А он сидел бы только с ней одною,

И пусть он для кого-то знаменит,

А для нее он кое-что иное…

Легко течет обкатанный рассказ.

В нем есть и страсть, и вздохи до рассвета,

Полунамеки и туманность фраз,

Вот только правды, очевидно, нету.

А ведь рассказ всего-то на момент

О том, как с ним однажды говорила,

На вечер от месткома пригласила

Да как-то услыхала комплимент.

Пустяк, конечно. Облачко во мгле.

Но, жаждою тщеславия влекомых,

Небось не так их мало на земле

Вот этих самых «больше чем знакомых».

Шумят, лукавят, рыскают по свету,

И души их хвастливо-горячи:

В одних «безумно влюблены» поэты,

В других – артисты, в третьих – скрипачи.

Неужто в этом высшая награда?

И для чего такая чепуха?

Угомонитесь, милые, не надо!

И не берите на душу греха!

1966

«Ах, как мы нередко странны бываем!..»

Ах, как мы нередко странны бываем!

Ну просто не ведаем, что творим:

Ясность подчас ни за что считаем,

А путаность чуть ли не свято чтим.

Вот живет человек, как игрок без правил,

Взгляды меняя, как пиджаки.

То этой дорогой стопы направил,

То эту дорогу уже оставил,

И все получается. Все с руки.

С усмешкой поигрывая словами,

Глядит многозначаще вам в глаза.

Сегодня он с вами, а завтра с нами,

Сегодня он – «против», а завтра – «за».

И странно: знакомые не клеймят

Такие шатания и болтания.

Напротив, находятся оправдания.

– Сложность характера, – говорят.

Вот и выходит, что все идет:

Оденется пестро – оригинален.

Ругает политику – смелый парень!

Похвалит политику – патриот!

Противоречив? Ну и что ж такого, –

Молодо-зелено. Ерунда!

А брякнет скандальное где-то слово, –

Мы рядом же. Выправим. Не беда!

И вот все с ним носятся, все стараются,

А он еще радостнее шумит.

Ему эта «сложность» ужасно нравится,

Кается снова и вновь грешит.

И ладно б так только в живых общениях,

Но сколько бывает и в наши дни

В науке, пьесах, стихотворениях

Пустой и надуманной трескотни.

Когда преподносят нам вместо симфонии

Какой-то грохочущий камнепад,

Вы удивляетесь: – Где же симфония?

Это же дикая какофония!

– Нет, сложная музыка, – говорят.

А если вы книгу стихов возьмете,

Где слов сумбурный водоворот,

Где рифмы вопят на надрывной ноте,

То вы лишь затылок рукой потрете:

– О чем они? Шут их не разберет!..

Стихи словно ребус. Стихи – загадки.

Все пестро, а мыслей-то никаких!

Не надо терзать себя. Все в порядке.

Это «новаторство», «сложный стих».

А тот, кто себя знатоком считает,

Чтоб вдруг не сказали, что он глупец,

Хоть ничего-то не понимает,

Но все-таки с важным лицом кивает

И шепчет: – Вот здорово! Молодец!

«Сложное творчество», «смелый гений»,

«Сложный характер»… И так во всем!

Не часто ли мы по душевной лени

И сами на эти крючки клюем?

Ведь если типичнейшего нуля

За что-то яркое принимают,

Не слишком ли это напоминает

Сказку про голого короля?!

И почему простота в общенье

И в смелых суждениях прямота –

Самое сложное из мышлений,

Самое светлое из общений

Порою не ценятся ни черта?!

И сколько же жалкая ординарность

Будет прятаться с юных лет

За фразами «сложность», «оригинальность»

И ненавидеть принципиальность,

Как злые сычи ненавидят свет?!

Нельзя, чтоб в петушьем наряде серость

Шумела, задириста и пуста.

Не в этом, товарищи, наша зрелость, –

Пусть царствуют ум, красота и смелость,

А значит – ясность и простота!

1971

Читатели и приятели

Звонит знакомый: – Слушай, поздравляю!

Я слышал, брат, сейчас один доклад.

Тебя всех больше по стране читают,

И цифра там гигантская такая,

Ну, будь здоров, и я ужасно рад!

Я тоже рад. И все-таки невольно

Вздохнул тайком. Бесспорно, это честь.

Смешно мне быть, наверно, недовольным!

И все же стрелы тоже где-то есть…

Уж мне ль не знать моих «доброжелателей»!

Ну до чего ж парадоксально это:

Чем больше у меня друзей-читателей,

Тем меньше у меня друзей-поэтов.

Нет, ей-же-богу, просто глуповато

Дружить и тайно хмуриться в тиши!

Вот классики умели же когда-то

Приветствовать друг друга от души.

По-дружески, по-братски, по-отцовски

Талант таланту радостно внимал:

Ведь целовал же Пушкина Жуковский

И Гоголя Белинский обнимал!

«Пример, – мне скажут, – правильно, хорош!

Давно ли вы на Пушкина похожи?»

Я вовсе не о том, товарищ «ерш»,

Конечно, я не Пушкин, ну так что ж, –

Но и вокруг не Лермонтовы тоже!

Когда ж народа светлое признание

Кому-то портит ненароком кровь,

То это тоже вроде испытания

На искренность, на дружбу и любовь.

А если так, то не о чем печалиться,

Пусть тает круг. Не станем унывать!

Все умные и честные – останутся.

А на врагов мне просто наплевать!

1972

Пятая строка

Дрожа от внутреннего огня,

Воюя отнюдь не всегда открыто,

Меня ненавидят антисемиты,

И сионисты не терпят меня.

Быть может, за то, что мне наплевать

На пятый параграф в любой анкете.

И кто там по крови отец или мать,

И кем у кого записаны дети.

Смешно сегодня, в эпоху ракет,

Вколачивать в чьи-то мозги тупые,

Что наций плохих и хороших нет,

Есть люди хорошие и плохие!

Нет, шовинисты нигде не народ,

Их мало, и паника тут запрещается.

И все же – пока хоть один живет –

Битва с фашизмом еще продолжается.

А коль зашипит вдруг такой вот лоб

О кровных различьях людей на свете,

Вы дайте немедля ему микроскоп,

И пусть он хоть треснет, хоть ляжет в гроб,

А все же найдет различия эти!

Нельзя, чтобы кто-то, хитря глазами,

Внушал вдруг сомненья иль даже страх

И, спекулируя на страстях,

Стремился везде, ну во всех делах

Людей бы порядочных стукать лбами.

И встретивши взгляд, что юлит, как уж,

Главное, люди, не отступайте

И сразу безжалостно обнажайте

Всю низкую суть шовинистских душ!

Кто честен – мне друг, а любой злодей,

Подлец иль предатель с душонкой узкой

(Какое мне дело, каких он кровей!) –

Он враг мне. Пускай он хоть дважды еврей,

Хоть трижды узбек, хоть четырежды русский!

И нет для меня здесь иного мнения –

Сквозь всякие споры и дым страстей

Верую я лишь в одно крещение:

В свободу всех наций без исключения

И счастье для всех на земле людей.

Да, просто смешно в эпоху ракет

Вколачивать в чьи-то мозги тупые,

Что наций плохих и хороших нет.

Есть люди хорошие и плохие!

И пусть помогают щедрей и щедрее

(Ужель мы душою мельчиться будем!)

Не финну – финн, не еврей – еврею,

Не русский – русскому, а мудрее,

А выше, а чище, а люди – людям!

Так вспыхни и брызни во все концы,

Наш гнев, наша дружба и светлый разум,

Чтоб все шовинисты и подлецы

Везде, как клопы, передохли разом!

1978

«Транзистор включил. И ночной эфир…»

Транзистор включил. И ночной эфир

Вспыхнул, кружась в звуковой метели.

В крохе коробочке целый мир:

Лондон, Бейрут, Люксембург и Дели.

Вот чудо, доступное нам всегда!

А что, если б в мире придумать средство,

Чтоб так же вот просто, как города,

Слышать бы голос любого сердца.

Не важно, что люди вам говорят,

Важно, что думают. Вот в чем штука.

И тут-то позволила б нам наука

Проверить друзей наших всех подряд.

Что бы открылось? Что б оказалось?..

Стою с посерьезневшим вдруг лицом.

Что это: нервы или усталость?

И этот мой вздох почему? О чем?

О нет, я уверен в друзьях давно,

Прекрасен и тот, и другая тоже.

Проверка – отличное дело. Но…

Кто знает… И лучше не надо все же!

1979

Бычок (Шутка)

Топая упругими ногами,

Шел бычок тропинкой луговой,

Дергал клевер мягкими губами

И листву щипал над головой.

Черный, гладкий, с белыми боками,

Шел он, раздвигая лбом кусты,

И смотрел на птиц и на цветы

Глупо-удивленными глазами.

Он без дела усидеть не мог:

Опрокинул носом кадку с пойлом

И ушел из маминого стойла

По одной из множества дорог.

Шел бычок свободно и легко

И не знал, что солнце уже низко

И что если мама далеко,

То опасность ходит очень близко.

Да, в лесу не может быть иначе,

И когда услышал за спиной

Жадный и протяжный волчий вой,

Замерла в груди душа телячья.

Он помчался, в ужасе мыча,

Черный хвостик изогнув колечком.

На краю обрыва, возле речки,

Он остановился сгоряча.

Увидал, что смерть его близка:

Сзади – волки, впереди – река,

И, в последний миг найдя спасенье,

Он шагнул… в мое стихотворенье!

1950

Храбрая мама (Не совсем шутка)

Из гнезда при сильном ветре

Птенчик выпал как-то раз

И увидел в полуметре

Желтый блеск кошачьих глаз.

Птенчик дрогнул, заметался,

Гибель так недалека.

Кот сурово изгибался,

Примеряясь для прыжка.

Вдруг спасительница-мама,

Что-то пискнув на лету,

Опустилась вниз и прямо

Смело ринулась к коту.

Грозно перья распушила

И в один присест потом

(Показалось то иль было?)

Злого вора проглотила

Вместе с шерстью и хвостом.

Впрочем, как тут усомниться?!

Даже тигров побеждать,

Я уверен, может птица,

Если птица эта – мать!

1954

Лебеди

Гордые шеи изогн у ты кру то,

В гипсе, фарфоре молчат они хмуро.

Смотрят с открыток, глядят с абажуров,

Став украшеньем дурного уюта.

Если хозяйку-кокетку порой

«Лебедью» гость за столом назовет,

Птицы незримо качнут головой:

Что, мол, он знает и что он поймет?!

…Солнце садилось меж бронзовых скал,

Лебедь на жесткой траве умирал.

Дробь браконьера иль когти орла?

Смерть – это смерть, оплошал – и нашла!

Дрогнул, прилег и застыл, недвижим.

Алая бусинка с клюва сползла…

Долго стояла подруга над ним

И, наконец, поняла!..

Разума птицам немного дано,

Горе ж и птицу сражает, как гром.

Все, кому в мире любить суждено,

Разве тоскуют умом?

Сердца однолюбов связаны туго:

Вместе навек судьба и полет,

И даже смерть, убивая друга,

Их дружбы не разорвет.

В лучах багровеет скальный гранит.

Лебедь на жесткой траве лежит.

А по спирали в зенит упруго

Кругами уходит его подруга.

Чуть слышно донесся гортанный крик,

Белый комок над бездной повис,

Затем он дрогнул, а через миг

Метнулся отвесно на скалы вниз.

…Тонкие шеи изогнуты круто,

В гипсе, фарфоре молчат они хмуро.

Смотрят с открыток, глядят с абажуров,

Став украшеньем дурного уюта.

Но сквозь фокстроты, сквозь шторы из ситца

Слышу я крыльев стремительных свист,

Вижу красивую гордую птицу,

Камнем на землю летящую вниз.

1963

Два петуха (Шутка)

Вот это запевка, начало стиха:

Ища червяков и зерна,

Бродили по птичнику два петуха,

Два верных, почти закадычных дружка,

Рыжий петух и черный.

Два смелых, горластых и молодых,

Страстями и силой богатых,

И курам порою от удали их

Бывало весьма туговато…

И жизнь бы текла у друзей ничего,

Но как-то громадный гусак,

Зачинщик всех птичьих скандалов и драк,

Накинулся на одного.

Вдвоем бы отбились. Вдвоем как-никак

Легче сразить врага.

Но рыжий лишь пискнул, когда гусак

Сшиб на траву дружка.

Он пискнул и тотчас бесславно бежал.

И так он перепугался,

Что даже и хвост бы, наверно, поджал,

Когда бы тот поджимался.

Летел, вылезая почти из кожи!

И были б забавными эти стихи,

Когда бы вы не были так, петухи,

Порой на людей похожи.

1967

Яшка

Учебно-егерский пункт в Мытищах,

В еловой роще, не виден глазу.

И все же долго его не ищут.

Едва лишь спросишь – покажут сразу.

Еще бы! Ведь там не тихие пташки,

Тут место веселое, даже слишком.

Здесь травят собак на косматого мишку

И на лису – глазастого Яшку.

Их кормят и держат отнюдь не зря,

На них тренируют охотничьих псов,

Они, как здесь острят егеря,

«Учебные шкуры» для их зубов.

Ночь для Яшки всего дороже:

В сарае тихо, покой и жизнь…

Он может вздремнуть, подкрепиться может,

Он знает, что ночью не потревожат,

А солнце встанет – тогда держись!

Егерь лапищей Яшку сгребет

И вынесет на заре из сарая

Туда, где толпа возбужденно ждет

И рвутся собаки, визжа и лая.

Брошенный в нору, Яшка сжимается.

Слыша, как рядом, у двух ракит,

Лайки, рыча, на медведя кидаются,

А он, сопя, от них отбивается

И только цепью своей гремит.

И все же, все же ему, косолапому,

Полегче. Ведь – силища… Отмахнется…

Яшка в глину уперся лапами

И весь подобрался: сейчас начнется.

И впрямь: уж галдят, окружая нору,

Мужчины и дамы в плащах и шляпах,

Дети при мамах, дети при папах,

А с ними, лисий учуя запах,

Фоксы и таксы – рычащей сворой.

Лихие «охотники» и «охотницы»,

Ружья-то в руках не державшие даже,

О песьем дипломе сейчас заботятся,

Орут и азартно зонтами машут.

Интеллигентные вроде люди!

Ну где же облик ваш человечий?

– Поставят «четверку», – слышатся речи, –

Если пес лису покалечит.

– А если задушит, «пятерка» будет!

Двадцать собак и хозяев двадцать

Рвутся в азарте и дышат тяжко.

И все они, все они – двадцать и двадцать –

На одного небольшого Яшку!

Собаки? Собаки не виноваты!

Здесь люди… А впрочем, какие люди?!

И Яшка стоит, как стоят солдаты,

Он знает, пощады не жди. Не будет!

Одна за другой вползают собаки,

Одна за другой, одна за другой…

И Яшка катается с ними в драке,

Израненный, вновь встречает атаки

И бьется отчаянно, как герой!

А сверху, через стеклянную крышу, –

Десятки пылающих лиц и глаз,

Как в Древнем Риме, страстями дышат:

– Грызи, Меркурий! Смелее! Фас!

Ну, кажется, все… Доконали вроде!..

И тут звенящий мальчиший крик:

– Не смейте! Хватит! Назад, уроды! –

И хохот: – Видать, сробел ученик!

Егерь Яшкину шею потрогал,

Смыл кровь: – Вроде дышит еще… Молодец!

Предшественник твой протянул немного.

Ты дольше послужишь. Живуч, стервец!

День помутневший в овраг сползает,

Небо зажглось светляками ночными,

Они надо всеми равно сияют,

Над добрыми душами и над злыми…

Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда,

Где в старом сарае, при егерском доме,

Маленький Яшка спит на соломе,

Весь в шрамах от носа и до хвоста.

Ночь для Яшки всего дороже:

Он может двигаться, есть, дремать,

Он знает, что ночью не потревожат,

А утро придет, не прийти не может,

Но лучше про утро не вспоминать!

Все будет снова – и лай и топот,

И деться некуда – стой! Дерись!

Пока однажды под свист и гогот

Не оборвется Яшкина жизнь.

Сейчас он дремлет, глуша тоску…

Он – зверь. А звери не просят пощады…

Я знаю: браниться нельзя, не надо,

Но тут, хоть режьте меня, не могу!

И тем, кто забыл гуманность людей,

Кричу я, исполненный острой горечи:

– Довольно калечить души детей!

Не смейте мучить животных, сволочи!

1968

Ледяная баллада

Льды все туже сжимают круг,

Весь экипаж по тревоге собран.

Словно от чьих-то гигантских рук,

Трещат парохода стальные ребра.

Воет пурга среди колких льдов,

Злая насмешка слышится в голосе:

– Ну что, капитан Георгий Седов,

Кончил отныне мечтать о полюсе?

Зря она, старая, глотку рвет,

Неужто и вправду ей непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем лейтенант повернет обратно!

Команда – к Таймыру, назад, гуськом.

А он оставит лишь компас, карты,

Двух добровольцев, веревку, нарты

И к полюсу дальше пойдет пешком.

Фрам – капитанский косматый пес,

Идти с командой назад не согласен.

Где быть ему? Это смешной вопрос!

Он даже с презреньем наморщил нос,

Ему-то вопрос абсолютно ясен.

Встал впереди на привычном месте

И на хозяина так взглянул,

Что тот лишь с улыбкой рукой махнул:

– Ладно, чего уж… Вместе так вместе!

Одежда твердеет, как жесть, под ветром,

А мгла не шутит, а холод жжет,

И надо не девять взять километров,

Не девяносто, а девятьсот!

Но если на трудной стоишь дороге

И светит мечта тебе, как звезда,

То ты ни трусости, ни тревоги

Не выберешь в спутники никогда.

Вперед, вперед по торосистым льдам!

От стужи хрипит глуховатый голос.

Седов еще шутит: – Ну что, брат Фрам,

Отыщешь по нюху Северный полюс?

Черную шерсть опушил мороз,

Но Фрам ничего – моряк не скулящий,

И пусть он всего лишь навсего пес –

Он путешественник настоящий!..

Снова медведем ревет пурга,

Пища – худое подобье рыбы.

Седов бы любого сломил врага:

И холод, и голод. Но вот цинга…

И ноги, распухшие, точно глыбы.

Матрос, расстроенно-озабочен,

Сказал: – Не стряслось бы какой беды.

Путь еще дальний, а вы не очень…

А полюс… Да бог с ним! Ведь там, между прочим,

Все то же: ни крыши и ни еды…

Добрый, но, право, смешной народ!

Неужто и вправду им непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем капитан повернет обратно!

И, лежа на нартах, он все в метель,

Сверяясь с картой, смотрел упрямо,

Смотрел и щурился, как в прицел,

Как будто бы видел во мраке цель,

Там, впереди, меж ушами Фрама.

Солнце все ниже… Мигнуло – и прочь…

Пожалуй, шансов уже никаких.

Над головой полярная ночь,

И в сутки – по рыбине на двоих.

Полюс по-прежнему впереди.

Седов приподнялся над изголовьем:

– Кажется, баста! Конец пути…

Эх, я бы добрался, сумел дойти,

Когда б на недельку еще здоровья…

Месяц желтым горел огнем,

Будто маяк во мгле океана.

Боцман лоб осенил крестом:

– Ну вот и нет у нас капитана!

Последний и вечный его покой:

Холм изо льда под салют прощальный,

При свете месяца, как хрустальный,

Зеленоватый и голубой…

Молча в обратный путь собрались.

Горько, да надо спешить, однако.

Боцман, льдинку смахнув с ресниц,

Сказал чуть слышно: – Пошли, собака!

Их дома дела и семейства ждут,

У Фрама же нет ничего дороже,

Чем друг, что навеки остался тут,

И люди напрасно его зовут:

Фрам уйти от него не может!

Снова кричат ему, странный народ,

Неужто и вправду им непонятно,

Что раньше растает полярный лед,

Чем Фрам хоть на шаг повернет обратно!

Взобрался на холм, заскользив отчаянно,

Улегся и замер там, недвижим,

Как будто бы телом хотел своим

Еще отогреть своего хозяина.

Шаги умолкли… И лишь мороз

Да ветер, в смятенье притихший рядом,

Видели, как костенеющий пес

Свою последнюю службу нес,

Уставясь в сумрак стеклянным взглядом.

Льдина кружится, кружат года,

Кружатся звезды над облаками…

И внукам бессоннейшими ночами,

Быть может, увидится иногда,

Как медленно к солнцу плывут из мрака

Герой, чье имя хранит народ,

И Фрам – замечательная собака,

Как черный памятник вросшая в лед.

1969

Воробей и подсолнух

Хвастливый горластый вор-воробей

Шнырял по дворам, собирая крошки,

Потом, за какой-то погнавшись мошкой,

Вдруг очутился среди полей.

Сел у развилки на ветвь березы

И тут увидел невдалеке

Подсолнух, стоящий у кромки проса,

Точно журавль на одной ноге.

– Славный ты парень! – сказал воробей. –

Вот только стоишь тут, уставясь в небо.

Нигде ты, чудило глазастый, не был,

Не видел ни улиц, ни крошек хлеба,

Ни электрических фонарей.

Прости, но ведь даже сказать смешно,

Насколько узки твои устремленья.

Вертеть головой и видеть одно:

Свет – вот и все, что тебе дано,

Вот ведь и все твои впечатленья.

Как из оконца, вот так порой

Глядит птенец из своей скворечни,

Но сколько ты там ни верти головой,

А видеть одно надоест, хоть тресни!

– А мне, – подсолнух сказал, – не смешно.

При чем тут скворечник или оконце?!

Не знаю, мало ли мне дано,

Ты прав, я действительно вижу одно,

Но это одно – солнце!..

1969

Царица-гусеница

– Смотри, смотри, какая раскрасавица! –

Мальчишка смотрит радостно на мать. –

Царица-гусеница! Правда, нравится?

Давай ее кормить и охранять.

И вправду, будто древняя царица,

Таинственным сказаниям сродни,

На краснобоком яблоке в тени

Сияла золотая гусеница.

Но женщина воскликнула: – Пустое! –

И засмеялась: – Ах ты, мой сверчок!

Готов везде оберегать живое.

Да это же вредитель, дурачок!

В четыре года надо быть мужчиной!

Соображай. Ты видишь: вот сюда

Она вползет, попортит сердцевину,

И яблоко – хоть выброси тогда.

Нет, нам с тобой такое не годится.

Сейчас мы глянем, что ты за герой. –

Она стряхнула с ветки гусеницу:

– А ну-ка, размозжи ее ногой!

И мальчик, мину напуская злую

И подавляя втайне тошноту,

Шагнул ногой на теплую, живую

Жемчужно-золотую красоту…

– Вот это славно! Умница, хвалю! –

И тот, стремясь покончить с добротою,

Вскричал со зверски поднятой ногою:

– Кидай еще! Другую раздавлю!

Мать с древних пор на свете против зла.

Но как же этой непонятно было,

Что сердцевину яблока спасла,

А вот в мальчишке что-то загубила.

1975

Вечное заключение

За кровь, за тягчайшие преступления

Во многих странах с древнейших пор

Осужденным выносится приговор:

«Пожизненно. Вечное заключение!»

Рассудком многие соглашаются:

– Конечно, убийца – не человек! –

А сердцем все-таки ужасаются:

– Ведь жуткое дело: тюрьма – навек!

Проснулся и видишь: черно и четко

На фоне неба без чувств и слов

Неколебимо стоит решетка –

И так до последних твоих часов!

Все верно. Но где наши все сомненья,

Когда вдруг нарядную детвору

Ведем мы в ближайшее воскресенье

В зверинец на шумное развлеченье,

Плотно заправившись поутру?!

Как славно веселой шагать походкой,

Дорожки знакомы, не в первый раз!

А слева и справа – одни решетки,

Дорожки опять и опять решетки

И сотни безмолвных зверячьих глаз…

И, если лукавство отбросить прочь,

Нетрудно сказать, расставляя точки:

Что клетки – такие же одиночки,

Вот именно – камеры-одиночки,

Где мучатся звери и день и ночь.

А нам зачастую и невдомек,

Что вот оно – «вечное заключение».

Причем без малейшего преступления,

Откуда дорога лишь под «бугорок».

Нет, люди! Чтоб мир был не так суров

И стали сердечней у нас наследники,

Да здравствуют добрые заповедники,

Без всяких решеток и без замков!

А душам, где холод не так и редок,

Пускай же приснятся во сне не раз

Десятки безмолвных зверячьих глаз,

Глядящих с укором сквозь прутья клеток.

1976

Маленькие поэмы. Баллады

Баллада о граните

Грохнул взрыв – качнулись небеса,

Над карьером пыль взметнулась тучей.

Вздрогнули окрестные леса,

Эхо с гулом понеслось под кручи.

Выпрыгнув из щели без труда,

Подрывник встряхнулся деловито,

Взял осколок красного гранита

И сказал: – А камень хоть куда!

Из него дворец сложить не стыдно. –

Помолчал, цигарку закрутил,

Не спеша, со вкусом раскурил

И сказал товарищу солидно:

– Динамит иль, скажем, аммонал.

Я их норов досконально знаю

И не первый год уже взрываю,

Нынче вот в трехсотый раз взрывал!

А когда дойду до пятисот,

Не иначе стану бригадиром. –

Он не знал, что мир простился с миром,

Что война над Родиной встает.

И что через месяц средь болот

Сам он по приказу командира

Подорвет впервые вражий дот.

Так и было: рушились дома,

Шли враги в дыму, сквозь грохот стали.

Крепко, насмерть русские стояли,

Грудь на грудь сходились свет и тьма!

А пока земля в огне дымит,

Всюду шарит враг рукой нечистой.

Даже там, в Карелии лесистой,

Из-под снега извлекли фашисты

Красный с черной жилкою гранит.

И чванливый оберест приказал,

Жадным взглядом весь карьер окинув:

– Пусть стоит на площади Берлина

Из гранита грозный пьедестал.

В день, когда мы разгромим Советы

И пожар взметнется над Москвой,

Мы воздвигнем памятник Победы,

Свастику поднявший над собой.

Перед ним века и поколенья

Лягут, распростертые, в пыли.

Это будет символ устрашенья,

Символ покорения земли!

Только вышло все наоборот.

День настал – и пробил час расплаты:

В сорок пятом русские солдаты

У рейхстага кончили поход…

В глубине двора сапер гвардейский

Каменную груду увидал.

Поднял камень и к груди прижал:

– Братцы, это ж наш гранит, карельский.

Сам я этот камень добывал!

…Новый дом поднялся над Москвою,

Стеклами сверкая на рассвете.

Во дворе играют шумно дети,

Рядом липы шелестят листвою.

Дом построен мирными руками,

Зданию нарядный придал вид

Красный, с темной жилкою гранит,

Что из плена вызволен бойцами.

Друг, москвич! Воскресным днем с рассветом

Улицею Горького пройдись.

Перед домом тем остановись:

Вот гранит, объехавший полсвета,

Над гранитом дом взметнулся ввысь…

Номер девять, возле Моссовета!

1950

Диспут

На клубной трибуне в закатном огне,

Собрав пареньков и девчат,

Приезжий инструктор о будущем дне

Читал по шпаргалке доклад.

Из цифр и цитат он словесный букет

Дарил им, как дарят сирень.

И так получалось, что нынешний день

Всего лишь подножье, лишь слабая тень

Грядущих сияющих лет.

Часа полтора говорил он о том,

Что вьюги невзгод и лишений

В любую минуту мы смело пройдем,

Ведь все мы, товарищи, нынче живем

Во имя иных поколений.

Он смолк. Деловито портфель застегнул,

Достал папиросы и спички.

И тотчас же, сквозь неуверенный шум,

Хлопки раздались по привычке.

Сейчас он к машине и… разом во мглу…

Доклад и стандартен, и ясен.

Но тут вдруг протиснулся парень к столу

И брякнул: – А я не согласен!

В спецовке, механик иль, может, кузнец:

– Неправильно это, – сказал, – и конец!

В семнадцатом деды в грязи и пыли

В дырявых шинелях под пулями шли.

Окопы, баланда, промокший табак,

Да хлестче, чем пули, – разящий сыпняк.

А дома разруха. Хоть плачь, хоть кричи,

Ни хлеба в избе, ни полена в печи.

Они б не кормили окопную вошь,

Но где же ты мыла с одеждой возьмешь!

И жены, не ради закалки, в ночи

Рубили ботву на пустые харчи.

Но стужа и хлеб пополам с лебедой

Людей надломить не могли,

Ведь жили те люди красивой мечтой,

Без соли и спичек, одною мечтой

О светлом грядущем земли!

В тридцатом – Турксиб, Комсомольск и Кузбасс,

Магнитка – великий завод.

Шли новые смены, хоть, скажем, подчас

Невзгод доводилось хлебнуть им не раз,

А все же не прежних невзгод!

А если бы прежних, тогда бы беда:

Ботва… на заплатах – заплаты…

А если бы прежних, за что же тогда

В семнадцатом гибли солдаты?!

Страна поднималась, мужала, росла,

Все шире походка, все тверже дела,

И пусть доставалось порою сынам,

А все же не так и не то, что отцам.

В войне, где дробился фашистский кулак,

Солдат не косил уже в ротах сыпняк,

Снаряды косили, а тиф не косил,

И рваных шинелей боец не носил.

Но трудностям разным, годами подчас,

Почти что поэмы слагали у нас.

Едва ль не романтика: мерзлый барак,

Лопата в мороз или старый тюфяк.

Была ли она на Магнитке? Была.

Но только не в том, не в сутулости спин,

Не ради романтики тачка ползла

И нудно визжала ручная пила,

А просто стране не хватало машин.

Романтика ж в душах ребячьих жила,

Мечтала красиво и в битвы звала,

Давала с братвой уголек на-гора

И пела ночами в степи у костра.

Нет, мы не боимся ни горьких невзгод,

Ни трудных дорог, ни опасных работ.

Но, честное слово, ведь в том и секрет,

Чтоб меньше невзгод на дорогах побед!

Лопату в отставку. Бульдозер сейчас!

Комбайн. Телевизора сказочный глаз.

Да что телевизор, – пробив небосвод,

За спутником спутник уходит в полет!

Мы стали богаче, сильнее стократ,

А песни, посмотришь, все те же звучат:

«Невзгоды пробьем и лишенья пройдем…»

Да мы уже в новую эру живем!

Да мы уже в силах сложнейшее сметь,

А горьких невзгод не иметь, не терпеть!

Туда ж, где палатки, костер и зима,

Теперь не проблема доставить дома.

Доставить – как почту, как добрую весть.

И драться с чинушами в центре и здесь.

Да вот хоть бы этот наш клуб заводской,

Давно уж пора нам другой, не такой.

А где он? «Невзгоды»? Неправильно, врешь!

Начальство закупорит уши

И выйдет: – Мужайся, терпи, молодежь,

Во славу иного чинуши!

Мы бед не боимся, неробкий народ,

Но всюду ль оправданы беды?

Не слишком ли часто за ширмой «невзгод»

Скрываются дармоеды?!

Упорство, способное мир удивить,

Уже доказали не раз мы.

Так надо ль теперь города городить

На голом энтузиазме?

И мы не подножье для завтрашних лет!

Вздымая грядущего дом,

Мы тоже хотим и квартиры и свет,

Цветы и театры, и добрый обед,

И нынче хотим, не потом!

И вовсе не надо в статьях и речах

Ни пышных, ни жертвенных фраз.

И деды для нас – не торжественный прах,

Не камни ступеней на трудных путях,

А крылья, взметнувшие нас!

Шумели до полночи. Споры ребят

Звучали светло и азартно.

Вот так был окончен стандартный доклад,

И кончен отнюдь не стандартно.

1962

Неприметные герои

Я часто слышу яростные споры,

Кому из поколений повезло.

А то вдруг раздаются разговоры,

Что, дескать, время подвигов прошло.

Лишь на войне кидают в дот гранаты,

Идут в разведку в логово врага,

По стеклам штаба бьют из автомата

И в схватке добывают «языка».

А в мирный день такое отпадает.

Ну где себя проявишь и когда?

Ведь не всегда пожары возникают,

И тонут люди тоже не всегда!

Что ж, коль сердца на подвиги равняются,

Мне, скажем прямо, это по душе.

Но только так проблемы не решаются,

И пусть дома пореже загораются,

А люди пусть не тонут вообще!

И споры о различье поколений,

По-моему, нелепы и смешны.

Ведь поколенья, так же как ступени,

Всегда равны по весу и значенью

И меж собой навечно скреплены.

Кто выдумал, что нынче не бывает

Побед, ранений, а порой смертей?

Ведь есть еще подобие людей

И те, кто перед злом не отступают.

И подвиг тут не меньше, чем на фронте!

Ведь дрянь, до пят пропахшая вином,

Она всегда втроем иль впятером.

А он шагнул и говорит им: – Бросьте!

Там – кулаки с кастетами, с ножами,

Там ненависть прицелилась в него.

А у него лишь правда за плечами

Да мужество, и больше ничего!

И пусть тут быть любой неравной драке,

Он не уйдет, не повернет назад.

А это вам не легче, чем в атаке,

И он герой не меньше, чем солдат!

Есть много разновидностей геройства,

Но я бы к ним еще приплюсовал

И мужество чуть-чуть иного свойства:

Готовое к поступку благородство,

Как взрыва ожидающий запал.

Ведь кажется порой невероятно,

Что подвиг рядом, как и жизнь сама.

Но, для того чтоб стало все понятно,

Я приведу отрывок из письма:

«…Вы, Эдуард Аркадьевич, простите

За то, что отрываю Вас от дел.

Вы столько людям нужного творите,

А у меня куда скромней удел!

Мне девятнадцать. Я совсем недавно

Окончил десять классов. И сейчас

Работаю механиком комбайна

В донецкой шахте. Вот и весь рассказ.

Живу, как все. Мой жизненный маршрут

Один из многих. Я смотрю реально:

Ну, изучу предметы досконально,

Ну, поступлю и кончу институт.

Ну, пусть пойду не узенькой тропою.

И все же откровенно говорю,

Что ничего-то я не сотворю

И ничего такого не открою.

Мои глаза… Поверьте… Вы должны

Понять, что тут не глупая затея…

Они мне, как и всякому, нужны,

Но Вам они, конечно же, нужнее!

И пусть ни разу не мелькнет у Вас

Насчет меня хоть слабое сомненье.

Даю Вам слово, что свое решенье

Я взвесил и обдумал много раз!

Ведь если снова я верну Вам свет,

То буду счастлив! Счастлив, понимаете?!

Итак, Вы предложенье принимаете.

Не отвечайте только мне, что нет!

Я сильный! И, прошу, не надо, слышите,

Про жертвы говорить или беду.

Не беспокойтесь, я не пропаду!

А Вы… Вы столько людям понапишете!

А сделать это можно, говорят,

В какой-то вашей клинике московской.

Пишите. Буду тотчас, как солдат.

И верьте мне: я вправду буду рад.

Ваш друг, механик Слава Комаровский».

Я распахнул окно и полной грудью

Вдохнул прохладу в предвечерней мгле.

Ах, как же славно, что такие люди

Живут средь нас и ходят по земле!

И не герой, а именно герои!

Давно ли из Карелии лесной

Пришло письмо. И в точности такое ж,

От инженера Маши Кузьминой.

Да, имена… Но суть не только в них,

А в том, что жизнь подчас такая светлая,

И благородство, часто неприметное,

Живет, горит в товарищах твоих.

И пусть я на такие предложенья

Не соглашусь. Поступок золотой

Ничуть не сник, не потерял значенья.

Ведь лишь одно такое вот решенье

Уже есть подвиг. И еще какой!

И я сегодня, как поэт и воин,

Скажу, сметая всяческую ложь,

Что я за нашу молодежь спокоен,

Что очень верю в нашу молодежь!

И никакой ей ветер злой и хлесткий,

И никакая подлость не страшна,

Пока живут красиво и неброско

Такие вот, как Слава Комаровский,

Такие вот, как Маша Кузьмина!

Песня о мужестве

Памяти болгарской пионерки Вали Найденовой посвящаю

Автор

Валя, Валентина,

Что с тобой теперь?

Белая палата,

Крашеная дверь.

Э. Багрицкий

Я эту поэму с детства читал,

Волнуясь от каждой строки,

Читал и от боли бессильно сжимал

Мальчишечьи кулаки.

Я шел по проулку вечерней Москвой,

Зажженный пламенем темы,

И, словно живая, была предо мной

Девочка из поэмы.

Те строки бессмертны. Но время не ждет.

И мог ли я думать, что ныне

Судьба меня властной рукой приведет

К другой, живой Валентине?!

Нет прав на сомненье, – смогу не смогу? –

Когда невозможно молчать!

Я помню. Я в сердце ее берегу.

Я должен о ней рассказать!

Пусть жизнь эта будет примером для нас

Самой высокой мерки.

Но хватит. Пора. Начинаю рассказ

О маленькой пионерке.

1

Новая пациентка

Машина. Рессоры тряские…

Больница. Плафонов лучи…

Русские и болгарские

Склонились над ней врачи.

Лечиться, значит, лечиться!

Сердца неровный стук,

Худенькие ключицы,

Бледная кожа рук.

Дышала с трудом, белея

В подушках и простынях,

Лишь галстук на тонкой шее

Костром полыхал в снегах.

Отглаженный, новенький, красный,

Всем в мире врагам – гроза,

Такой же горячий и ясный,

Как девочкины глаза.

Кто-то сказал: – Простите,

Но он ей может мешать.

Прошу вас, переведите:

Что лучше пока бы снять.

Но Валя сдержала взглядом

И с мягким акцентом: – Нет!

Пожалуйста. Снять не надо.

Он мне хорошо надет!

Клянусь вам, он не мешает!

Вот, кажется, все прошло.

Он даже мне помогает,

Когда совсем тяжело.

Откинулась на подушки,

Сердце стучит, стучит…

Русская доктор слушает,

Слушает и молчит…

Сердце, оно тугое,

Оно с кулачок всего,

А это совсем иное:

Измученное, больное,

Ни сил, ни мышц – ничего!

Порок. Тяжелый и сложный.

Все замерли. Ждут тревожно.

Может, побьем, победим?

Но вывод как нож: безнадежно,

Пробовать было бы можно,

Когда бы не ревматизм.

А вслух улыбнулась: будет,

Полечимся, последим.

Вот профессор прибудет,

Тогда мы все и решим.

Боли бывают разными:

То острыми вроде зубной,

То жгут обручами красными,

То пилят тупой пилой.

А ей они все достались.

Вот они… снова тут!

Как волки, во тьме подкрались,

Вцепились разом и рвут.

Закрыла глаза. Побелела.

Сомкнутый рот горяч…

А свора кромсает тело.

Сдавайся, мучайся, плачь!

Но что это? Непонятно!

Звон в ушах или стон?

Песня? Невероятно!

Похоже, что просто сон.

«Орленок, орленок, мой верный товарищ,

Ты видишь, что я уцелел.

Лети на станицу, родимой расскажешь,

Как сына вели на расстрел».

Доктор губу закусила:

– У девочки, видно, бред. –

Та смолкла. Глаза открыла.

И ясно проговорила:

– Доктор, поверьте. Нет!

Врач на коллег взглянула.

Одна шепнула: – Прошу! –

Тихо на дверь кивнула:

– Выйдем, я расскажу.

2 Рассказ о валином дедушке

Дед был у Вали солдатом,

Трубил мировую войну.

Контужен был на Карпатах,

Потом был в русском плену.

Вот там и была развеяна

Ложь короля, как дым.

Развеяна правдой Ленина

И словом его живым.

Когда ж довелось вернуться им

К селам родных Балкан,

Он стал бойцом революции

И совестью партизан.

Был дерзким, прямым, открытым,

Смертником был – бежал.

Сам Георгий Димитров

Не раз ему руку жал.

А в час, когда на Балканы

Фюрер прислал «егерей»,

Их встретили партизаны

Вспышками батарей.

Однажды у Черных Кленов,

В бою прикрывая брод,

Упал партизан Найденов

На замерший пулемет.

Вдруг стало безвольным тело,

Повисла рука, как плеть.

И с хохотом посмотрела

В лицо партизану смерть…

Один на один с врагами.

Недолго осталось ждать.

Сейчас его будут штыками

Мучительно добивать.

И все-таки рано, рано

Над ним панихиду петь!

Раны – всего лишь раны.

И это еще не смерть!

Как он сумел и дожил?

Никто теперь не поймет.

Но только вдруг снова ожил

Замерший пулемет.

Всю ночь свинцовой струею,

Швыряя фашистов в снег,

Стрелял одною рукою

Израненный человек!

Потом в партизанской землянке

Фельдшер молчал, вздыхал,

Трогал зачем-то склянки

И, наконец, сказал:

– Рука никуда не годится.

И нужно срочно… того…

Короче, с рукой проститься,

А у меня – ни шприца,

Ни скальпеля, ничего!

Только вот спирт да ножовка,

Бинт да квасцов кристалл,

Да, может, моя сноровка,

Ну вот и весь «арсенал»!

Без капли новокаина

От боли возможен шок…

– Но я покуда мужчина!

И вот еще что, сынок:

Когда-то в красной России

Мне дали характер без дрожи.

Не надо анестезии!

Водки не надо тоже.

Теперь приступай к задаче

И брось, молодец, вздыхать.

Мы боль победим иначе,

Как все должны побеждать.

Он встал под низким накатом,

В холодный мрак поглядел

И голосом хрипловатым

Вдруг тихо-тихо запел.

От боли душа горела

И свет был сажи черней.

От боли горело тело…

А песня росла, гремела

Все яростней, чем больней!

Летела прямо к порогу,

Вторя ночной пальбе:

«Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе!»

Вот так, только щурясь глазом,

Он боль, как врага, крушил.

Не застонал ни разу.

Выдержал, победил!..

Кончив, болгарка смолкла.

В комнате – тишина…

Плыла кораблем сквозь стекла

Матовая луна.

Тени на шторах дрожали

И таяли, как туман…

– Вот каким был у Вали

Дед ее, партизан.

До самой своей кончины

Ни разу не отступал.

Таким он вырастил сына

И внучку так воспитал!

Наверно, таких едва ли

Сломят беда или страх.

Вот откуда у Вали

Этот огонь в глазах.

Все боли выносит стоически,

А если совсем прижмет,

Закроет глаза и поет,

Русские песни поет –

И самые героические!

Русская врач невольно,

Встав, отошла к окну.

– Я все поняла. Довольно.

И лишь одно не пойму:

Там в бурях держались стойко

Солдаты: отец и дед.

А тут ведь ребенок только,

Девчушка в двенадцать лет!

– Вы верно сейчас сказали.

И разница лет не пустяк.

Но если спросите Валю,

Она вам ответит так:

«Нельзя нам, не можем гнуться мы,

Если не гнулись отцы.

Потомки бойцов Революции

Тоже всегда бойцы!»

3

Профессор, я поняла…

– Прошу приподнять изголовье!

Вот так. До моей руки. –

Профессор нахмурил брови,

Сдвинул на лоб очки.

К лопатке прижался ухом.

Сердце, ровней стучи!

Сзади немым полукругом

Почтительные врачи.

Смотрит кардиограмму.

Молчание, как гроза…

А там возле двери – мама…

Нет, только ее глаза!

Огромные и тревожные,

Они заполняют весь свет!

Скажите: можно ли? Можно ли?

Или надежды нет?!

Профессор глядит на дорогу,

На клены, на облака.

Наука умеет многое,

Да только не все пока…

Сердце девочки лапами

Сжал ревматизм, как спрут.

Еле живые клапаны,

Тронь – и совсем замрут.

Глаза… Они ждут тревожно.

Ну как им сейчас сказать

О том, что все безнадежно,

Не сложно, а невозможно,

И нечего больше ждать?!

И все-таки пробовать будем!

На край кровати присел:

– Давай, Валюта, обсудим

Подробности наших дел!

Беседовал непринужденно

О будущем, о делах,

Пошучивал бодрым тоном

И прятал печаль в глазах.

Хотел улыбнуться взглядом,

А душу боль обожгла…

– Все ясно, доктор… Не надо.

Спасибо. Я поняла…

4

Последнее утро

Сколько воздуха в мире,

Кто подсчитать бы смог?

Над Африкой, над Сибирью

Огромный течет поток.

Он кружит суда морские,

Несет паутинок вязь,

И клены по всей Софии

Раскачивает, смеясь.

Сколько воздуха в мире,

Разве охватит взор?

Он всех океанов шире

И выше громадных гор.

Он все собой заполняет,

Он в мире щедрей всего.

Так почему ж не хватает

Маленьким легким его?!

Распахнуты настежь стекла

В залитый солнцем сад.

Листва от росы намокла,

Птицы в ветвях свистят.

Ползет по кровати солнце,

Как яркий жук по траве.

Томик о краснодонцах

Раскрыт на шестой главе.

Сегодня сердце не знает,

Как ему отдохнуть.

Колотится, замирает,

Всю грудь собой заполняет

И не дает вздохнуть!

Боли бывают разными:

То острыми вроде зубной,

То жгут обручами красными,

То пилят тупой пилой.

Вот они под знаменами

Злобных фашистских рот

Мерными эшелонами

Двигаются вперед.

Но сердце все-таки бьется,

Упорное, как всегда.

Тот, кто привык бороться,

Не сломится никогда!

Пусть боль обжигает тело!

Бой не окончен. И вот

Она поднялась, и села,

И, брови сведя, запела,

Прямо глядя вперед.

Трубы поют тревог у,

К светлой зовя судьбе:

«Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе!»

Халаты, бледные лица,

Но что в их силах сейчас?

Бессильно молчит больница,

Не подымая глаз.

В приемной коврик от солнца,

Ползет по стеклу мотылек…

А из палаты несется

Тоненький голосок.

И столько сейчас в нем было

Красных, как жар, лучей,

И столько в нем было силы,

Что нету ее сильней!

Пусть жизнь повернулась круто,

Пускай хоть боль, хоть свинец, –

До самой последней минуты

Стоит на посту боец!

Полдень застыл на пороге,

А в коридоре, в углу,

Плакал профессор строгий,

Лбом прислонясь к стеклу…

Голос звучит, он слышен,

Но гаснет его накал,

Вот он все тише… тише…

Дрогнул и замолчал…

Ползет по кровати солнце,

Как яркий жук по траве.

Томик о краснодонцах

Раскрыт на шестой главе.

Стоят в карауле клены

Недвижно перед крыльцом.

Склоняет весна знамена

В молчании над бойцом.

И с этой печалью рядом

Туманится болью взгляд.

Но плакать нельзя, не надо!

В ветре слова звучат:

«Нельзя нам, не можем гнуться мы,

Когда не гнулись отцы.

Потомки бойцов Революции

Тоже всегда бойцы!»

Она не уйдет, не исчезнет,

Ее не спрятать годам.

Ведь сердце свое и песню

Она оставила нам.

Вручила, как эстафету,

Той песни огонь живой,

Как радостный луч рассвета,

Как свой салют боевой!

Вручила в большую дорогу

Мне, и тебе, и тебе…

«Смело, товарищи, в ногу,

Духом окрепнем в борьбе!»

1964

Поэма о первой нежности

1

Когда мне имя твое назвали,

Я даже подумал, что это шутка.

Но вскоре мы все уже в классе знали,

Что имя твое и впрямь – Незабудка.

Войдя в наш бурный, грохочущий класс,

Ты даже застыла в дверях удивленно, –

Такой я тебя и увидел в тот раз,

Светлою, тоненькой и смущенной.

Была ль ты красивою? Я не знаю.

Глаза – голубых цветов голубей…

Теперь я, кажется, понимаю

Причину фантазии мамы твоей.

О, время – далекий розовый дым, –

Когда ты мечтаешь, дерзишь, смеешься!

И что там по жилам течет твоим –

Детство ли, юность? Не разберешься.

Ну много ль пятнадцать-шестнадцать лет?

Прилично и все же ужасно мало:

У сердца уже комсомольский билет,

А сердце взрослым еще не стало.

И нету бури еще в крови,

А есть только жест напускной небрежности.

И это не строки о первой любви,

А это строки о первой нежности.

Мне вспоминаются снова и снова

Записки – голуби первых тревог.

Сначала в них нет ничего «такого»,

Просто рисунок, просто смешок.

На физике шарик летит от окошка,

В записке – согнувшийся от тоски

Какой-то уродец на тонких ножках.

И подпись: «Вот это ты у доски!»

Потом другие, коротких короче,

Но глубже глубоких. И я не шучу!

К примеру, такая: «Конфету хочешь?»

«Спасибо. Не маленький. Не хочу!»

А вот и «те самые»… Рано иль поздно,

Но радость должна же плеснуть через край!

«Ты хочешь дружить? Но подумай серьезно!»

«Сто раз уже думал. Хочу. Давай!»

Ах, как все вдруг вспыхнуло, засверкало!

Ты так хороша с прямотою своей!

Ведь если бы ты мне не написала,

То я б не отважился, хоть убей!

Мальчишки намного девчат озорнее,

Так почему ж они тут робки?

Девчонки, наверно, чуть-чуть взрослее

И, может быть, капельку посмелее,

Чем мы – герои и смельчаки.

И все же, наверно, гордился по праву я,

Ведь лишь для меня, для меня зажжены

Твои, по-польски чуть-чуть лукавые,

Глаза редчайшей голубизны!

2

Был вечер. Большой новогодний вечер.

В толпе не пройти! Никого не найти!

Музыка, хохот, взрывы картечи,

Серпантина и конфетти.

И мы кружились, как опьяненные,

Всех жарче, всех радостней, всех быстрей!

Глаза твои были почти зеленые –

От елки, от смеха ли, от огней?

Когда же, оттертые в угол зала,

На миг мы остались с тобой вдвоем,

Ты вдруг, посмотрев озорно, сказала:

– Давай удерем?

– Давай удерем!

На улице ветер, буран, темно…

Гремит позади новогодний вечер…

И пусть мы знакомы с тобой давно,

Вот она, первая наша встреча!

От вальса морозные стекла гудели,

Били снежинки в щеки и лоб,

А мы закружились под свист метели

И с хохотом бухнулись вдруг в сугроб.

Потом мы дурачились. А потом

Ты подошла ко мне, замолчала

И вдруг, зажмурясь, поцеловала.

Как будто на миг обожгла огнем!

Метель пораженно остановилась.

Смущенной волной залилась душа.

Школьное здание закружилось

И встало на место, едва дыша.

Ни в чем мы друг другу не признавались,

Да мы бы и слов-то таких не нашли.

Мы просто стояли и целовались,

Как умели и как могли!..

Химичка прошла. Хорошо, не видала!

Не то бы, сощурившись сквозь очки,

Она б раздельно и сухо сказала:

– Давайте немедленно дневники!

Она скрывается в дальней улице,

И ей даже мысль не придет о том,

Что два старшеклассника за углом

Стоят и крамольно вовсю целуются…

А так все и было: твоя рука,

Фигурка, во тьме различимая еле,

И два голубых-голубых огонька

В клубящейся, белой стене метели…

Что нас поссорило? И почему?

Какая глупая ерунда?

Сейчас я и сам уже не пойму.

Но это сейчас не пойму. А тогда?..

Тогда мне были почти ненавистны

Сомнения старших, страданья от бед.

Молодость в чувствах бескомпромиссна:

«За» или «против» – среднего нет.

И для меня тоже среднего не было.

Обида горела, терзала, жгла:

Куда-то на вечер с ребятами бегала,

Меня же, видишь ли, не нашла!

Простить? Никогда! Я не пал так низко.

И я тебе это сейчас докажу!

И вот на уроке летит записка:

«Запомни! Больше я не дружу!»

И все. И уже ни шагу навстречу!

Бессмысленны всякие оправданья.

Тогда была наша первая встреча,

И вот наше первое расставанье…

3

Дворец переполнен. Куда б провалиться?

Да я же и рта не сумею разжать!

И как только мог я, несчастный, решиться

В спектакле заглавную роль играть?!

Смотрю на ребят, чтоб набраться мужества.

Увы, ненамного-то легче им:

Физиономии, полные ужаса,

Да пот, проступающий через грим.

Но мы играли. И как играли!

И вдруг, на радость иль на беду,

В антракте сквозь щелку – в гудящем зале

Увидел тебя я в шестом ряду.

Холодными стали на миг ладони,

И я словно как-то теряться стал.

Но тут вдруг обиду свою припомнил –

И обозлился… и заиграл!

Конечно, хвалиться не очень пристало,

Играл я не то чтобы там ничего,

Не так, как Мочалов, не так, как Качалов,

Но, думаю, что-нибудь вроде того…

Пускай это шутка. А все же, а все же

Такой был в спектакле у нас накал,

Что, честное слово же, целый зал

До боли отбил на ладонях кожу!

А после, среди веселого гула,

В густой и радостной толкотне,

Ты пробралась, подошла ко мне:

– Ну, здравствуй! – и руку мне протянула.

И были глаза твои просветленные,

Словно бы горных озер вода:

Чуть голубые и чуть зеленые,

Такие красивые, как никогда!

Как славно, забыв обо всем о прочем,

Смеяться и чувствовать без конца,

Как что-то хорошее, нежное очень

Морозцем покалывает сердца.

Вот так бы идти нам, вот так улыбаться,

Шагать сквозь февральскую звездную тьму

И к ссоре той глупой не возвращаться,

А мы возвратились. Зачем, не пойму?

Я сам точно рану себе бередил,

Как будто размолвки нам было мало.

Я снова о вечере том спросил,

Я сам же спросил. И ты рассказала.

– Я там танцевала всего только раз,

Хотя абсолютно никак не хотела… –

А сердце мое уже снова горело,

Горело, кипело до боли из глаз!

И вот ты сказала, почти с укоризной:

– Пустяк ведь. Ты больше не сердишься? Да? –

И мне бы ответить, что все ерунда.

Но юность страдает бескомпромиссно!

И, пряча дрожащие губы от света,

Я в переулке сурово сказал:

– Прости. Мне до этого дела нету.

Я занят. Мне некогда! – И удрал…

Но сердце есть сердце. Пусть время проходит,

Но кто и когда его мог обмануть?

И как там рассудок ни колобродит,

Сердце вернется на главный путь!

Ты здесь. Хоть дотронься рукой! Так близко…

Обида? Ведь это и впрямь смешно!

И вот «примирительная» записка:

«Давай, если хочешь, пойдем в кино?»

Ответ прилетает без промедленья.

Слова будто гвоздики. Вот они:

«Безумно растрогана приглашеньем.

Но очень некогда. Извини!»

4

Бьет ветер дорожный в лицо и ворот.

Иная судьба. Иные края.

Прощай, мой красивый уральский город,

Детство мое и песня моя!

Снежинки, как в медленном танце, кружатся,

Горит светофора зеленый глаз.

И вот мы идем по знакомой улице

Уже, вероятно, в последний раз…

Сегодня не надо бездумных слов,

Сегодня каждая фраза значительна.

С гранита чугунный товарищ Свердлов

Глядит на нас строго, но одобрительно.

Сегодня хочется нам с тобой

Сказать что-то главное, нужное самое!

Но как-то выходит само собой,

Как будто назло, не про то, не про главное.

А впрочем, зачем нам сейчас слова?!

Ты видишь, как город нам улыбается,

И первая встреча у нас жива,

И все хорошее продолжается…

Ну вот перекресток и твой поворот.

Снежинки печально летят навстречу…

Конечно, хорошее все живет,

И все-таки это последний вечер.

Небо от снега белым-бело…

Кружится в воздухе канитель…

Что это мимо сейчас прошло:

Детство ли? Юность? Или метель?

Помню проулок с тремя фонарями

И фразу: – Прощай же… Пора… Пойду… –

Припала дрогнувшими губами

И бросилась в снежную темноту.

Потом задержалась вдруг на минутку:

– Прощай же еще раз. Счастливый путь!

Не зря же имя мое – Незабудка.

Смотри, уедешь – не позабудь!

Все помню: в прощальном жесте рука,

Фигурка твоя, различимая еле,

И два голубых-голубых огонька,

Горящих сквозь белую мглу метели…

И разве беда, что пожар крови

Не жег нас средь белой, пушистой снежности?

Ведь это не строки о первой любви,

А строки о первой мальчишьей нежности.

5

Катится время! Недели, недели…

То снегом, то градом стучат в окно.

Первая встреча… Наши метели…

Когда это было: вчера? Давно?

Тут словно бы настежь раскрыты шторы,

От впечатлений гудит голова:

Новые встречи, друзья и споры,

Вечерняя в пестрых огнях Москва.

Но разве первая нежность сгорает?

Недаром же сердце иглой кольнет,

Коль где-то в метро или в давке трамвая

Вдруг глаз голубой огонек мелькнет…

А что я как память привез оттуда?

Запас сувениров не сверхбольшой:

Пара записок, оставшихся чудом,

Да фото, любительский опыт мой.

Записки… Быть может, смешно немножко,

Но мне, будто люди, они близки.

Даже вон та: уродец на ножках

И подпись: «Вот это ты у доски!»

Где ты сейчас? Велики расстоянья,

Три тысячи верст между мной и тобой.

И все же не знал я при расставанье,

Что снова встретимся мы с тобой!

Но так и случилось, сбылись чудеса,

Хоть времени было – всего ничего…

Проездом на сутки. На сутки всего!

А впрочем, и сутки не полчаса.

И вот я иду по местам знакомым:

Улица Ленина, мединститут,

Здравствуй, мой город, я снова дома!

Пускай хоть сутки, а снова тут.

Сегодня я вновь по-мальчишьи нежный.

Все то же, все так же, как той зимой.

И только вместо метели снежной –

Снег тополей да июльский зной.

Трамвай, прозвенев, завернул полукругом,

А вон, у подъезда, худа, как лоза,

Твоя закадычнейшая подруга

Стоит, изумленно раскрыв глаза.

– Приехал?

– Приехал.

– Постой, когда?

Ну рад, конечно?

– Само собой.

– Вот это встреча! А ты куда?

А впрочем, знаю… И я с тобой!

Пойми, дружище, по-человечьи:

Ну как этот миг без меня пройдет?

Такая встреча, такая встреча!

Да тут рассказов на целый год.

Постой-ка, постой-ка, а как это было?..

Что-то мурлыча перед окном,

Ты мыла не стекла, а солнце мыла,

В ситцевом платье и босиком.

А я, прикрывая смущенье шуткой,

С порога басом проговорил:

– Здравствуй, садовая Незабудка!

Вот видишь, приехал, не позабыл.

Ты обернулась… На миг застыла,

Радостной синью плеснув из глаз.

Застенчиво ворот рукой прикрыла

И кинулась в дверь: – Я сейчас, сейчас!

И вот, нарядная, чуть загорелая,

Стоишь ты, смешинки тая в глазах,

В цветистой юбочке, кофте белой

И белых туфельках на каблучках…

– Ты знаешь, – сказал я, – когда-то в школе…

Ах, нет… Даже, видишь, слова растерял…

Такой повзрослевшей, красивой, что ли,

Тебя я ну просто не представлял.

Ты просто опасная! Я серьезно.

Честное слово, искры из глаз.

– Ну что ж, – рассмеялась ты, – в добрый час!

Тогда влюбляйся, пока не поздно…

Внизу, за бульваром, в трамвайном звоне

Знойного марева сизый дым,

А мы стоим на твоем балконе

И все друг на друга глядим… глядим…

Кто знает, возможно, что ты или я

Решились бы что-то поведать вдруг,

Но тут подруга вошла твоя.

Зачем только Бог создает подруг?!

Как часто бывает, что двое порой

Вот-вот что-то скажут сейчас друг другу,

Но тут будто черт принесет подругу –

И все! И конец! Хоть ступай домой!

А впрочем, я, кажется, не про то.

Как странно: мы взрослые, нам по семнадцать!

Теперь мы, наверное, ни за что,

Как встарь, не решились бы поцеловаться.

Пух тополиный летит за плечи…

Темнеет. Бежит в огоньках трамвай.

Вот она, наша вторая встреча…

А будет ли третья? Поди узнай.

Не то чтоб друзья и не то чтоб влюбленные,

Так кто же, по сути-то, мы с тобой?

Глаза твои снова почти зеленые

С какою-то новою глубиной.

Глаза эти смотрят чуть-чуть пытливо

С веселой нежностью на меня.

Ты вправду ужасно сейчас красива

В багровых, тающих бликах дня.

А где-то о рельсы колеса стучатся,

Гудят беспокойные поезда…

Ну вот и настало время прощаться…

Кто знает, увидимся ли когда?

Знакомая, милая остановка!

Давно ли все сложности были – пустяк!

А тут вот вздыхаю, смотрю неловко:

Прощаться за руку или как?

Неужто вот эти светлые волосы,

И та вон мигнувшая нам звезда,

И мягкие нотки грудного голоса

Уйдут и забудутся навсегда?

Помню, как были глаза грустны,

Хоть губы приветливо улыбались.

Эх, как бы те губы поцеловались,

Не будь их хозяева так умны!..

Споют ли когда-нибудь нам соловьи?

Не знаю. Не ставлю заранее точек.

Без нежности нет на земле любви,

Как нет и листвы без весенних почек.

Пусть все будет мериться новой мерой,

Новые встречи, любовь, друзья…

Но радости этой, наивной, первой,

Не встретим уж больше ни ты, ни я…

– Прощай! – И вот уже ты далека,

Фигурка твоя различима еле,

И только два голубых огонька

В густой тополиной ночной метели.

Они все дальше, во мраке тая…

Эх, знать бы тогда о твоей судьбе!

Я, верно бы, выпрыгнул из трамвая,

Я б кинулся снова назад, к тебе!..

Но старый вагон поскрипывал тяжко,

Мирно позванивал и бежал,

А я все стоял и махал фуражкой

И ничего, ничего не знал.

6

Столько уже пробежало лет,

Что, право же, даже считать не хочется.

Больше побед или больше бед?

Пусть лучше другими итог подводится.

Юность. Какою была она?

Ей мало, признаться, беспечно пелось.

Военным громом опалена,

Она, переплавясь, шагнула в зрелость.

Не ведаю, так ли, не так я жил,

Где худо, где правильно поступая?

Но то, что билет комсомольский носил

Недаром, вот это я твердо знаю!

Так и не встретились мы с тобой!

Я знал: ты шагаешь с наукой в ногу,

С любовью, друзьями, иной судьбой,

А я, возвратившись с войны домой,

Едва начинал лишь свою дорогу.

Но нет за тобой никакой вины,

И сам ведь когда-то не все приметил:

Письмо от тебя получил до войны,

Собрался ответить и… не ответил…

Успею! Мелькали тысячи дел,

Потом сирены надрыв протяжный.

И не успел, ничего не успел.

А впрочем, теперь уже все неважно!

Рассвет надо мной полыхал огнем,

И мне улыбнулись глаза иные,

Совсем непохожие, не такие…

Но песня сейчас о детстве моем!

Не знаю, найдутся ли в мире средства,

Чтоб выразить бьющий из сердца свет,

Когда ты идешь по улицам детства,

Где не жил и не был ты столько лет!

Под солнцем витрины новые щурятся,

Мой город, ну кто бы тебя узнал?!

Новые площади, новые улицы,

Новый, горящий стеклом вокзал.

Душа – как шумливая именинница,

Ей тесно сегодня в груди моей.

Сейчас только лоск наведу в гостинице

И буду обзванивать всех друзей.

А впрочем, не надо, не так… не сразу…

Сначала – к тебе. Это первый путь.

Вот только придумать какую-то фразу,

Чтоб скованность разом как ветром сдуть.

Но вести, как видно, летят стрелой,

И вот уже в полдень, почти без стука,

Врывается радостно в номер мой

Твоя закадычнейшая подруга.

– Приехал?

– Приехал.

– Постой, когда? –

Вопросы сыплются вперебой.

Но не спросила: – Сейчас куда? –

И не добавила: – Я с тобой! –

Сколько же, сколько промчалось лет!

Я слушаю, слушаю напряженно:

Тот – техник, а этот уже ученый,

Кто ранен, кого уж и вовсе нет…

Голос звучит то светло, то печально,

Но отчего, отчего, отчего

В этом рассказе, таком пространном,

Нету имени твоего?!

Случайность ли? Женское ли предательство?

Иль попросту ссора меж двух подруг?

Я так напрямик и спросил. И вдруг

Какое-то странное замешательство…

Сунулась в сумочку за платком,

Спрятала снова и снова вынула…

– Эх, знаешь, беда-то какая! – и всхлипнула.

– Постой, ты про что это? Ты о ком?!

Фразы то рвутся, то бьют, как копыта:

– Сначала шутила все сгоряча…

Нелепо! От глупого аппендицита…

Сама ведь доктор… И дочь врача…

Слетая с деревьев, остатки лета

Кружатся, кружатся в безутешности…

Ну вот и окончилась повесть эта

О детстве моем и о первой нежности.

Все будет: и песня, и новые люди,

И солнце, и мартовская вода,

Но третьей встречи уже не будет,

Ни нынче, ни завтра и никогда…

Дома, как гигантские корабли,

Плывут за окошком, горя неярко,

Да ветер чуть слышно из дальней дали

Доносит оркестр из летнего парка…

Промчалось детство, ручьем прозвенев…

Но из ручьев рождаются реки.

И первая нежность – это запев

Всего хорошего в человеке.

И памятью долго еще сберегаются:

Улыбки, обрывки наивных фраз.

Ведь если песня не продолжается –

Она все равно остается в нас!

Нет, не гремели для нас соловьи.

Никто не познал и уколов ревности.

Ведь это не строки о первой любви,

А строки о первой и робкой нежности.

Лишь где-то плывут, различимые еле:

В далеком, прощальном жесте рука

Да два голубых-голубых огонька

В белесой, клубящейся мгле метели…

1967

Петровна

1

Вьюга метет неровно,

Бьет снегом в глаза и рот,

И хочет она Петровну

С обрыва швырнуть на лед.

А та, лишь чуть-чуть сутулясь

И щеки закрыв платком,

Шагает, упрямо щурясь,

За рослым проводником.

Порой он басит нескладно:

– Прости уж… что так вот… в ночь.

Она улыбается: – Ладно!

Кто будет-то, сын иль дочь?

А утром придет обратно

И скажет хозяйке: – Ну,

Пацан! Да какой занятный,

Почти шестьдесят в длину.

Поест и, не кончив слова,

Устало сомкнет глаза…

И кажется, что готова

До завтра проспать! Но снова

Под окнами голоса.

Охотник ли смят медведем,

Рыбак ли попал в беду,

Болезнь ли подкралась к детям:

– Петровна, родная, едем!

– Сейчас я… Иду, иду!

Петровнушкой да Петровной

Не месяц, не первый год

Застенчиво и любовно

Зовет ее тут народ.

Хоть, надо сказать, Петровне

Нету и сорока,

Ей даже не тридцать ровно,

Ей двадцать седьмой пока.

В решительную минуту

Нервы не подвели,

Когда раздавали маршруты, –

Прямо из института

Шагнула на край земли.

А было несладко? Было!

Да так, что раз поутру

Поплакала и решила:

– Не выдержу. Удеру!

А через час от дома,

Забыв про хандру и страх,

Летела уже в санях

Сквозь посвист пурги к больному.

И все-таки было, было

Одно непростое «но».

Все горе в том, что любила

Преданно и давно.

И надо ж вот так, как дуре,

Жить с вечной мечтой в груди:

Он где-то в аспирантуре,

А ты не забудь и жди!..

Но, видно, не ради смеха

Тот свет для нее светил.

Он все-таки к ней приехал.

Не выдержал и приехал!

Как видно, и сам любил.

Рассветы все лето плыли

Пожарами вдоль реки…

Они превосходно жили

И в селах людей лечили

В два сердца, в четыре руки.

Но дятла маленький молот

Стучит уж: готовь закрома,

Тайга – это вам не город,

Скоро пурга и холод –

Северная зима.

И парень к осени словно

Чуточку заскучал,

Потом захандрил, безусловно,

Печально смотрел на Петровну,

Посвистывал и молчал.

Полный дальних проектов,

Спорил с ней. Приводил

Сотни разных моментов,

Тысячи аргументов.

И все же смог, убедил.

Сосны слезой гудели,

Ныли тоской провода:

Что же ты, в самом деле?!

Куда ты, куда, куда?

А люди не причитали.

Красив, но суров их край.

Люди, они понимали:

Тайга – не столичный рай.

Они лишь стояли безмолвно

На холоде битый час…

Ты не гляди, Петровна,

Им только в глаза сейчас.

Они ведь не осуждают.

И, благодарны тебе,

Они тебя провожают

К новой твоей судьбе.

А грусть? Ну так ты ведь знаешь,

Тебе-то легко понять:

Когда душой прирастаешь –

Это непросто рвать!

От дома и до машины

Сорок шагов всего.

Спеши же по тропке мимо,

Не глядя ни на кого.

Чтоб вдруг не заныло сердце

И чтоб от прощальных слов

Не дрогнуть, не разреветься…

– Ты скоро ли? Я готов!

Ну вот они все у хаты,

Сколько же их пришло:

Охотники и ребята,

Косцы, трактористы, девчата,

Да тут не одно село!

Как труден шаг на крыльцо!..

В горле сушь, как от жажды.

Ведь каждого, каждого, каждого

Не просто знала в лицо!

Помнишь, как восемь суток

Сидела возле Степана.

Взгляд по-бредовому жуток,

Предплечье – сплошная рана.

Поднял в тайге медведя.

Сепсис. Синеет рука…

В город везти – не доедет.

А рана в два кулака.

Как только не спасовала?!

Сама б сказать не смогла.

Но только взялась. Сшивала,

Колола и бинтовала,

И ведь не сдалась. Спасла!

После профессор долго

Крутил его и вздыхал.

– Ну, милая комсомолка,

Просто не ожидал!

Помнишь доярку Зину,

Тяжкий ее плеврит?

Вон она, у рябины,

Плачет сейчас и молчит.

А комбайнер Серега?

Рука в барабане… Шок…

Ты с ним повозилась много.

Но жив! И работать смог.

А дети? Ну разве мало

За них довелось страдать?!

Этих ты принимала,

Других от хвороб спасала,

И всем – как вторая мать.

Глаза тоскуют безмолвно…

Фразы: – Счастливый путь!

Аннушка! Анна Петровна.

Будь счастлива! Не забудь.

Сорок шагов к машине…

Сорок шагов всего!

А сердце горит и стынет.

Бьется, как вихрь в лощине,

И не сдержать его.

Сорок всего-то ровно…

И город в огнях впереди…

Ну что же ты встала, Петровна?

Иди же, скорей иди!

Дорожный билет в кармане

Жжет, словно уголь, грудь.

Все как в сплошном тумане…

Не двинуться, не шагнуть.

И, будто нарочно, Ленка –

Дочь Зины, смешной попугай,

Вдруг побелев как стенка,

Прижалась плечом к коленкам:

– Не надо. Не уезжай!

Петровна, еще немного…

Он у машины. Ждет…

Совсем немного вперед,

И вдаль полетит дорога.

«Бегу, как от злой напасти,

От жизни. Куда, зачем?

А может, вот это и счастье –

Быть близкой и нужной всем?!

Так что же, выходит, мало,

От лучших друзей бегу!»

Вдруг села на тюк устало

И глухо-глухо сказала:

– Не еду я… Не могу!..

Не еду, не уезжаю! –

И, подавляя дрожь,

Шагнула к нему: – Я знаю,

Ты добрый, ты все поймешь.

Прости меня… Не упрямься…

Прошу… Ну почти молю!

При всех вот прошу: останься!

Я очень тебя люблю.

И будто прорвало реку:

Разом, во весь свой пыл

К приезжему человеку

Кинулись все, кто был.

Заговорили хором –

Грусть как рукой смело, –

Каким будет очень скоро

Вот это у них село.

Какая будет больница

И сколько новых домов.

Телецентр подключится.

А воздух? Такой в столице

Не купишь за будь здоров!

Тот даже заколебался:

– Ой, хитрые вы, друзья! –

Хмурился, улыбался

И вроде почти остался.

Но после вздохнул: – Нельзя!

И тихо Петровне: – Слушай,

Так не решают вопрос.

Очнись. Не мотай мне душу!

Ведь ты это не всерьез?!

Романтика. Понимаю…

Я тоже не вобла. Но

Все это… я не знаю,

Даже и не смешно!

И там, там ведь тоже дело. –

И взглядом ищет ответ.

Петровна, белее мела,

Прямо в глаза посмотрела:

– Нет! – И еще раз: – Нет!..

Он тоже взглянул в упор

И тоже жестко и хмуро:

– Хорошая ты, но дура…

И кончили разговор!

Как же ты устояла?

И как поборола печаль?..

Машина давно умчала,

А ты все стояла, стояла,

Глядя куда-то вдаль…

Потом повернулась: – Будет! –

Смахнула слезинки с глаз

И улыбнулась людям:

– Ну, здравствуйте еще раз!

Забыть ли тебе, Петровна,

Глаза, что, тебя любя

(В чем виноваты словно),

Радостно и смущенно

Смотревшие на тебя?!

Все вдруг зашумели вновь:

– Постой-ка! Ну как же? Как ты?

Выходит, что из-за нас ты

Сломала свою любовь?!

– Не бойтесь. Мне не в чем каяться.

Это не ложный след.

Любовь же так не ломается.

Она или есть, или нет!

В глазах ни тоски, ни смеха,

Лишь сердце щемит в груди:

«У-ехал, у-ехал, у-ехал…

И что еще впереди?!»

Что будет? А то и будет!

Твердо к дому пошла.

Но люди… Ведь что за люди!

Сколько же в них тепла…

В знак ласки и уваженья

Они ее у крыльца,

Застывшую от волненья,

Растрогали до конца,

Когда, от смущенья бурый,

Лесник – седой человек –

Большую медвежью шкуру

Рывком постелил на снег.

Жар в щеки! А сердце словно

Сразу зашлось в груди…

Шкуру расправил ровно:

– Спасибо за все, Петровна,

Шагни вот теперь… Входи!

Слов уже не осталось…

Взглянула на миг кругом,

Шагнула, вбежала в дом

И в первый раз разрыдалась.

2

На улице так темно,

Что в метре не видно зданья.

Только пришла с собранья,

А на столе – письмо.

Вот оно! Первый аист.

С чем только ты заглянул?

Села, не раздеваясь,

Скинув платок на стул.

Кто он – этот листочек:

Белый иль черный флаг?

Прыгают нитки строчек…

Что ты? Нельзя же так!

«…У вас там сейчас морозы,

А здесь уже тает снег.

Все в почках стоят березы

В парках и возле рек.

У нас было все, Анюта,

Дни радости и тоски.

Мне кажется почему-то,

Что оба мы чудаки…

Нет, ты виновата тоже:

Решила, и все. Конец!

Нельзя же вот так. А все же

В чем-то ты молодец!

В тебе есть какая-то сила,

И хоть я далек от драм.

Но в чем-то ты победила,

А в чем – не пойму и сам.

Скажу: мне не слишком нравится

Жить так вот, себя закопав.

Что-то во мне ломается.

А что-то кричит: «Ты прав!»

Я там же. Веду заочный.

Поздравь меня – кандидат!

Эх, как же я был бы рад…

Да нет, ты сидишь там прочно.

Скажу еще ко всему,

Что просто безбожно скучаю,

Но как поступить, не знаю

И мучаюсь потому…»

3

Белым костром метели

Все скрыло и замело.

Сосны платки надели,

В платьицах белых ели,

Все, что ни есть, бело!

К ночи мороз крепчает.

Лыжи, как жесть, звенят,

Ветер слезу выжимает

И шубу, беля, крахмалит,

Словно врачебный халат.

Ночь пала почти мгновенно,

Синею стала ель,

Синими – кедров стены,

Кругом голубые тени

И голубая метель.

Крепчает пурга и в злобе

Кричит ей: «Остановись!

Покуда цела – вернись,

Не то застужу в сугробе».

Э, что там пурга-старуха!

И время ли спорить с ней?!

Сердце стучится глухо:

«Петровна, скорей, скорей!»

Лед на реке еще тонок.

Пускай! Все равно – на лед.

На прииске ждет ребенок.

Он болен. Он очень ждет!

Романтика? Подвиг? Бросьте!

Фразы – сплошной пустяк.

Здесь так рассуждают гости,

А те, кто живут, – не так.

Здесь трудность не ради шуток,

Не веришь, так убедись.

Романтика – не поступок,

Романтика – это жизнь!

Бороться, успеть, дойти

И все одолеть напасти

(Без всякой фразы, учти),

Чтоб жизнь человеку спасти, –

Великое это счастье!

4

Месяц седую бороду

Выгнул в ночи, как мост.

Звезды висят над городом,

Тысячи ярких звезд.

Сосульки падают в лужицы.

Город уснул. Темно.

Ветер кружится, кружится,

Ветер стучит в окно.

Туда, где за шторой тихою

Один человек не спит,

Молча сидит над книгою

И сигаретой дымит.

К окошку шагнул. Откинул

Зеленую канитель.

Как клавиши ледяные,

Позванивает капель.

Ветер поет и кружит,

Сначала едва-едва,

Потом, все преграды руша,

Гудит, будто прямо в душу,

А в ветре звучат слова:

«Трудно тебе и сложно…

Я к вешним твоим ночам

Примчал из глуши таежной,

Заснеженной и тревожной,

Откуда – ты знаешь сам.

Да что говорить, откуда!

Ты понял небось и так.

Хочешь увидеть чудо?

Смотри же во тьму, чудак!

Видишь, дома исчезают,

Скрываются фонари,

Они растворяются, тают…

Ты дальше, вперед смотри.

Видишь: тайга в метели

Плывет из белесой тьмы.

Тут нет никакой капели,

Здесь полная власть зимы.

Крутятся вихри юрко…

А вот… в карусельной мгле

Крохотная фигурка

Движется по земле.

Без всякой лыжни, сквозь ели,

Сквозь режущий колкий снег

Она под шабаш метели

Упрямо движется к цели:

Туда, где в беде человек!

Сквозь полночь и холод жгучий,

Сквозь мглистый гудящий вал

Сощурься, взгляни получше!

Узнал ты ее? Узнал?

Узнал ты ее такую,

Какую видел не раз:

Добрую, озорную

И вовсе ничуть не стальную,

С мягкою синью глаз…

Веки зажмурь и строго,

Какая б ни шла борьба,

Скажи, помолчав немного,

Это ли не дорога,

И это ли не судьба?!

Сейчас вам обоим больно,

И, может, пора сказать,

Что думать уже довольно,

Что время уже решать?!»

Снова город за стеклами.

В город идет апрель.

Снова пальцами звонкими

По клавишам бьет капель.

Нелепых сомнений ноша

Тебе ли, чудак, идет?

Вернись к ней с последней порошей,

Вернись, если ты хороший!

Она тебя очень ждет…

1967

Старый большевик

Памяти моего тестя Константина Георгиевича Емельянова

1

О нем посмертных не издали книг,

Да и в газетах не было ни слова.

Солдат, подпольщик, старый большевик…

Все это так. Но что же здесь такого?

И в самом деле, вроде ничего.

Да разве мало было их на свете!

И все же, все же именно с него,

С таких, как он, с товарищей его

Багряный свет родился на планете.

Никто для первых не вбивает вех,

И нет для них в истории примера.

Ведь первым, им всегда труднее всех,

И тут нужна кристальнейшая вера.

И нужен душ особенный закал.

Пускай свинец и в день осьмушка хлеба,

Была бы воля тверже, чем металл,

Жила бы нежность синяя, как небо…

И знаю я, что, разные всегда,

Они в основе лишь такими были.

А будь они иными – никогда

Им не свершить бы то, что совершили.

Пускай они на пенсии давно,

И сколько бы их ни было на свете,

Но в смертный час о каждом все равно

Хоть пару строк, а надо бы в газете…

2

Без недостатков человека нет.

Есть только люди лучше или хуже.

Пусть это так, но вот за тридцать лет

(Знакомство-то какое – тридцать лет!)

Я как-нибудь бы это обнаружил.

Критиковать? Но что критиковать,

Когда душа была светлее зеркала?!

И если пятен в человеке не было,

Нельзя же их нарочно сочинять!

Был скуп? Напротив: ширь и доброта.

Подвел ли в деле? Никогда, ни разу!

Так, может, лгал? Нигде и никогда!

Таких определяют иногда:

Правдив, как совесть или грань алмаза.

Дружил вот так: отныне и навек.

И так любил: однажды и до смерти.

И в ангелах не хаживал, поверьте,

А просто был красивый человек.

И ни чинов, ни званий не хотел,

И в белые одежды не рядился.

Он был земным: и водку пить умел,

Был строгим, и смеялся, и скорбел,

И на работе бурно горячился.

Всегда была в нем радостная сила!

Жил для других. Не мерил, не считал.

И людям щедро сердце раздавал,

А для себя-то вот и не хватило…

И все… И ни о чем не попросил…

Ушел из жизни, как ушел из дома.

Так, словно вышел навестить знакомых,

Ушел и дверь неслышно притворил…

И ни шагов, ни голоса за дверью…

Ушел – как жил: не причинив хлопот.

И оттого внезапная потеря

Еще острее за душу берет!

И все же в мире, в вечной эстафете,

Как ты ни горек, траурный венок,

Не для того отцы живут на свете,

Чтоб лишь печаль оставить как итог!

И близким людям в этот час утраты

Мне задушевно хочется сказать:

Не надо долго плакать о солдате,

Его делами надо поминать!

Солдат упал, но песня не допета,

Возьми его оружье… Ничего…

Оно еще теплом его согрето,

И, зубы сжав, идя к иным рассветам,

Всю жизнь свою равняйся на него!

И если посложнее станет жить,

Что ж, значит, ты живешь отнюдь не плохо.

Дружи лишь так, как он умел дружить,

И так люби, как он умел любить, –

Всю жизнь, навек, до замершего вздоха.

Не попирая честь ни для кого,

Смотри на лесть презрительно-спокойно,

А лгать случится – вспомни про него

И молви правду смело и достойно.

И я уверен абсолютно в том,

Что плакать проще, это облегчает…

Но жить, как он, идти его путем –

Наверно, лучшей памяти о нем

И не было, и нет, и не бывает!

3

Плывет июнь по синей глади рек.

За кладбищем вдали звенят трамваи…

Три клена шепчут, тихо повторяя:

«Ушел из жизни светлый человек…»

Шепчите же, шепчите днем и ночью:

«Тут спит герой эпохи Октября,

Простой наборщик, питерский рабочий,

Что прожил жизнь красиво и не зря!»

Я шапку снял, а тополиный снег

Все кружит, кружит белою порошей…

Ну вот и все… Прощайте, мой хороший!

Мой старший друг и близкий человек.

Спасибо, что в часы нелегких дней

Во мне всегда вы укрепляли веру,

Что были для меня живым примером,

Моим теплом и совестью моей!

И пусть глаза уже не улыбнутся,

Но ваши мысли, и мечты, и труд,

Они не растворятся, не умрут,

Они навек с живыми остаются.

За старою кладбищенской стеной

Шумит столица: жизнь, улыбки, взгляды,

Гудят цеха, сверкают автострады.

А тут – безмолвье, вечность и покой,

Чуть слышно клены шелестят листвой,

И ничего-то здесь уже не надо…

И будут плыть года, года, года…

Как облака. А в головах, над вами,

Пусть день и ночь, раскинувшись лучами,

Горит огнем багряная звезда!

1970

Разговор в поезде (Дорожная поэма)

– Прошу прощенья… Знаю: вы – поэт,

Позвольте к вам всего с одним вопросом?! –

Он спрыгнул с полки, чуть убавил свет,

Подсел ко мне и вынул папиросы.

– Вот вы писали о большой любви,

Да и не только вы. Спасибо, знаю,

Что есть любовь красивая, большая,

Ты только с ней душою не криви!

Что ж, я как раз ни в чем и не кривил.

Был чист, как лист под вешними дождями.

А что нашел, достиг и сохранил?

Вот слушайте и рассудите сами.

Представьте двух влюбленных в жаркий день,

Сердца звенят, как два щегла восторженных.

Я усадил ее в густую тень

И притащил ей яблоко с мороженым.

Ну, подвиг не ахти какой блистательный,

Но сколько счастья вспыхнуло в ответ:

– О, господи, какой же ты внимательный!

Нет, ты, конечно, самый замечательный! –

И вся зарделась, будто маков цвет.

И так во всем: большое или малость –

В ответ улыбка, словно майский стяг.

И мне тогда, счастливому, казалось,

Что будет так. Что вечно будет так!

Эх, ежели и впрямь все было так бы!

Но жизнь, увы, всегда разделена.

В ней два удела: до и после свадьбы,

Два полюса: невеста и жена…

Теперь не только яблоки и розы,

Теперь я нес ей все, ну все, что мог.

Все: от стихов до черно-бурой прозы.

Но странная, увы, метаморфоза –

Восторгом глаз ни разу не зажег!

А оброни, хоть мельком, замечание –

Ответ ударит, как холодный душ.

Она, конечно, удивится крайне:

– Внимание? Какое ж тут внимание?

Ты просто должен. Для того и муж!

Вы скажете: возможно, острота

В душе с годами как-то притуплялась.

Я тоже так считал. Но оказалось,

Что все это сплошная ерунда!

Осталось все: и свежесть восприятия,

И благодарность, даже свыше мер.

Вручит цветы знакомый, например,

И сразу тут же чуть ли не объятия.

Какой-нибудь пустяк непримечательный –

Конфета, рюмка, поднятый платок:

– Ах, господи, какой же он внимательный!

Вот муж кому-то выпал замечательный!

Мужчина! Рыцарь! – В общем, чуть не бог.

Еще пример: предел мечты – машина!

Я в ста местах работал, но купил.

А кто-то только дверцу отворил –

И вот уж он «внимательный мужчина».

Пустяк? Ну что ж, быть может, и пустяк.

Но если их великое стечение,

То это все уже не просто так,

А целый взгляд и даже убеждение.

А суть его цинична и проста:

Прекрасно только что-нибудь чужое,

А собственное – ни черта не стоит,

Вот именно, не стоит ни черта!

Кипеть? Корить? Но разве будет толк?!

Все вроде мирно. Только ты на свете

Не то второй, не то какой-то третий,

И что ни сделай – это только долг.

Вам это будет, может быть, смешно,

Но я подумал: что ж я, камень, что ли?

Неужто ж мне и вправду суждено

Вот так и жить в какой-то глупой роли?!

Не скучно вам? Ну ладно, если нет.

Так вот, однажды вышел я из дома

И вдруг пошел к сотруднице знакомой

С сиренью и коробочкой конфет.

Она мне раз в работе помогла.

А тут такое было настроенье…

Была, как говорится, не была!

Зайду, поздравлю с солнышком весенним.

Ответный взгляд был даже не признательный,

Нет, это был счастливый ураган:

– О, господи, какой же вы внимательный!

Нет, вы же просто самый замечательный!

Не то что мой бесчувственный чурбан.

И, верите ль, когда мне доводилось

Прийти опять вот в этот самый дом

С каким-нибудь буквально пустяком,

Все точно так же радостно светилось.

Поймите: муж в заботах постоянных

Ей тащит все: от «Мишек» до пальто.

И век живет в «бесчувственных чурбанах».

А я – зашедший мельком и нежданно –

Герой, увы, почти и ни за что!

Нелепо, скверно? Может быть, не спорю!

Но это, повторяю, оттого,

Что он, по той циничнейшей теории,

Обязан все, а я вот – ничего…

О нет, я вовсе не стою на том,

Что жизнь людей – одна зола чадящая.

Я видел, верю в счастье настоящее!

Но сколько ж и обидного кругом…

Теперь скажите: как мне поступать?

Неважно, я плохой или хороший.

Задаром ли награды получать

И благодарность пылкую встречать –

Иль жить, как вол, с неблагодарной ношей?!

Он нервно встал: – Ну вот и вся история

Про это «развеселое» житье,

Где в центре идиотская теория,

Что все чужое лучше, чем свое!

Вздохнул печально, портсигаром щелкнул.

– Нет, я себя не думаю хвалить.

Но и вот так обидно как-то жить.

Эх, ну да ладно! – И полез на полку.

А поезд мчал в клубящуюся тьму

И громыхал: «Вот же-нятся, вот же-нятся,

А после, после ни-чего не це-нится.

А почему-у-у-у?»

И впрямь: а почему?

1970

Свидание с детством (Лирический монолог)

Не то я задумчивей стал с годами,

Не то где-то в сердце живет печаль,

Но только все чаще и чаще ночами

Мне видится в дымке лесная даль.

Вижу я озеро с сонной ряской,

Белоголовых кувшинок дым…

Край мой застенчивый, край уральский,

Край, что не схож ни с каким иным.

Словно из яшмы, глаза морошки

Глядят, озорно заслонясь листком.

Красива морошка, словно Матрешка,

Зеленым схвачена пояском.

А там, где агатовых кедров тени

Да малахитовая трава,

Бродят чуткие, как олени,

Все таинственные слова…

Я слышал их, знаю, я здесь как дома,

Ведь каждая ветка и каждый сук

До радостной боли мне тут знакомы,

Как руки друзей моих и подруг.

И в остром волнении, как в тумане,

Иду я мысленно прямиком,

Сквозь пегий кустарник и бурелом

К одной неприметной лесной поляне.

Иду, будто в давнее забытье,

Растроганно, тихо и чуть несмело,

Туда, где сидит на пеньке замшелом

Детство веснушчатое мое.

Костром полыхает над ним калина,

А рядом лежат, как щенки у ног,

С грибами ивовая корзина

Да с клюквой березовый туесок.

Скоро и дом. Торопиться нечего.

Прислушайся к щебету, посиди…

И детство мечтает сейчас доверчиво

О том, что ждет его впереди…

Разве бывает у детства прошлое?

Вся жизнь – где-то там, в голубом дыму.

И только в светлое и хорошее

Детству верится моему.

Детство мое! У тебя рассвет,

Ты только стоишь на пороге дома,

А я уже прожил довольно лет,

И мне твое завтра давно знакомо.

Знаю, как будет звенеть в груди

Сердце, то радость, то боль итожа.

И все, что сбудется впереди,

И все, что не сбудется, знаю тоже.

Фронты будут трассами полыхать,

Будут и дни отрешенно-серы,

Хорошее будет, зачем скрывать,

Но будет и тяжкого свыше меры…

Ах, если б я мог тебе подсказать,

Помочь, ну хоть слово шепнуть одно!

Да только вот прошлое возвращать

Нам, к сожалению, не дано.

Ты словно на том стоишь берегу,

И докричаться нельзя, я знаю.

Но раз я помочь тебе не могу,

То все же отчаянно пожелаю:

Сейчас над тобою светлым-светло,

Шепот деревьев да птичий гам,

Смолисто вокруг и теплым-тепло,

Настой из цветов, родника стекло

Да солнце с черемухой пополам.

Ты смотришь вокруг и спокойно дышишь,

Но как невозвратны такие дни!

Поэтому все, что в душе запишешь,

И все, что увидишь ты и услышишь,

Запомни, запомни и сохрани!

Видишь, как бабка-ольха над пяльцами

Подремлет и вдруг, заворчав безголосо,

Начнет заплетать корявыми пальцами

Внучке-березе тугую косу.

А рядом, наряд расправляя свой,

Пихта топорщится вверх без толку.

Она похожа сейчас на елку,

Растущую сдуру вниз головой.

Взгляни, как стремительно в бликах света,

Перепонками лап в вышине руля,

Белка межзвездной летит ракетой,

Огненный хвост за собой стеля.

Сноп света, малиновка, стрекоза.

Ах, как же для нас это все быстротечно!

Смотри же, смотри же во все глаза

И сбереги навсегда, навечно!

Шагая сквозь радости и беду,

Нигде мы скупцами с тобой не будем.

Бери ж эту светлую красоту,

Вбирай эту мудрую доброту,

Чтоб после дарить ее щедро людям!

И пусть тебе еще неизвестно,

Какие бураны ударят в грудь,

Одно лишь скажу тебе: этот путь

Всегда будет только прямым и честным!

Прощай же! Как жаль, что нельзя сейчас

Даже коснуться тебя рукою,

Но я тебя видел. И в первый раз

Точно умылся живой водою.

Смешное, с восторженностью лица,

С фантазией, бурным потоком бьющей,

Ты будешь жить во мне до конца,

Как первая вешняя песнь скворца,

Как лучик зари, к чистоте зовущий.

Шагни ко мне тихо и посиди,

Как перед дальней разлукой, рядом:

Ну вот и довольно… Теперь иди!

А я пожелаю тебе в пути

Всего счастливого теплым взглядом…

1971

Шутливые стихи

Верная Ева

Стари ки порою говорят:

– Жил я с бабкой сорок лет подряд,

И, признаюсь не в обиду вам,

Словно с верной Евою Адам.

Ева впрямь – примерная жена:

Яблоко смущенно надкусила,

Доброго Адама полюбила

И всю жизнь была ему верна.

Муж привык спокойно отправляться

На охоту и на сбор маслин.

Он в супруге мог не сомневаться,

Мог бы даже головой ручаться!..

Ибо больше не было мужчин.

1964

Яблоко раздора

Взяв бутерброд с повидлом про запас,

Размахивая сумкой спозаранку,

Я торопился в школу, в первый класс,

Гоня ногой грохочущую банку.

У самой школы в сквере, где качели,

Под липой на скамеечке, рядком,

Три взрослых старшеклассницы сидели,

Толстенный перелистывая том.

Увидели меня. Переглянулись.

Поспорили чуть-чуть. И, наконец,

Вдруг как-то оживленно встрепенулись

И крикнули: – Поди сюда, малец!

Одна, в кудряшках, поправляя ленту,

Сказала, начиная разговор:

– Читал ли ты старинную легенду

Про трех богинь и про великий спор?

Но я в ответ растерянно молчал,

Задумчиво поскребывая ухо.

Я про богинь ни слова не читал,

Я больше знал про Муху-цокотуху.

– Ну, ничего! Ты слушай, пистолет:

Богиням как-то яблоко досталось.

Оно судьбою той предназначалось,

Кого прекрасней и на свете нет.

Кто краше всех? Заспорили богини.

Все жарче спор, и долго ль до греха?!

Но тут, по счастью, встретили в лощине

Париса – молодого пастуха.

Богини тотчас прекратили спор,

Пушистые ресницы опустили,

Затем Парису яблоко вручили

И вынести велели приговор.

Ты, мальчуган, конечно, извини,

Пускай смешно, но мы хотим узнать,

Задать вопрос вот так же, как они,

Ты маленький, и ты не сможешь лгать.

Портфель открыла на больших замках.

– Подумай, друг, а мы сейчас придем! –

И вот стою я с яблоком в руках,

А три подруги скрылись за углом.

В кружок веселой стайкой собрались.

– А здорово придумано! Ура!

Пускай же скажет маленький «Парис»,

Кто всех красивей. Двинулись. Пора!

Но тут столбняк их к месту приковал:

Не вынося «богиням» приговора,

«Парис» сопел и с хрустом доедал,

Давясь от счастья, «яблоко раздора».

1965

Три джигита

Крепость стояла в глухих горах,

Многим внушая трепет и страх.

К ней, говорят, уж который век

Забыл тропу человек.

Там, среди черных руин, говорят,

Волки да злобные совы царят.

А по ночам уныло

Воет нечистая сила.

Об этом услышали трое друзей.

Трое друзей оседлали коней.

– А ну, покажем, – сказали они, –

Что люди сильней чертей!

В крепость ворвались под грохот подков,

Выгнали разом и сов, и волков.

Сказали: – Враги наши в страхе бегут!

Пускай же отныне крепость зовут

В честь нас «Боевой салют»!

Костер разожгли, достали еду,

Возле платана палатку разбили,

А чтобы врасплох не попасть в беду,

На башню ворона посадили.

Ворон ученый. Ему сто лет.

Мудрее и опытней стража нет.

В полночь он крикнул: – Беда! Беда!

Совы летят сюда!

Тысячи сов беспощадных и злых,

Крепость дрожала от криков ночных!

Но бились храбро трое друзей

И оказались сильней.

Солнце встает… Облака бегут…

Вновь неприступно стоит «Салют»!

А ночью опять: – Вставайте! Беда!

Звери идут сюда!

Рев леопардов, рычанье волков…

Дикие вопли… Удары клыков!

Но бились без страха трое друзей

И победили зверей!

День промелькнул. Месяц блестит…

Ворон опять тревожно кричит:

– Вставайте! Вставайте! Беда! Беда!

Духи летят сюда!

Борьба до рассвета была слышна:

Черти визжали, выл сатана!

Но бились отчаянно трое друзей

И разгромили чертей!

Победа! Сверкает в лучах родник,

Вкусно шипит над огнем шашлык.

Но что там за шум на тропе лесной?

– А ну, посмотри, часовой!

Ворон взглянул на тропинку лесную:

– Там, – он сказал, – ваши жены идут.

Вмиг опустел «Боевой салют»!

Трое кинулись врассыпную…

1965

Стихи без конца

Ну вот мы и поругались.

И, после колючих фраз,

Вспыхнули и расстались,

Наверное, в сотый раз.

И что мы за люди такие,

Что мир нас и лад не берет?

Ну, были бы мы плохие,

А то ведь наоборот!

Вот нынче, ну что за кошка

Прошла меж тобой и мной?

Нет, кошка тут даже множко –

Котенок дурным-дурной.

Как вышло? Ты вспоминаешь:

Мы – рядом. В душе покой.

И вдруг ты сказала: – А знаешь,

Какой-то ты не такой!

– Какой, – говорю, – какой же?

Чего мне недостает?

– Такой-то такой, а все же

Какой-то уже не тот!

Раньше ты был замечательным,

Все дни без конца звонил,

Трепетным был, внимательным,

Не упрекнешь – любил!

– Постой, – я сказал, – послушай!

Безумный ты человек.

Да я же, как Фауст, душу

Отдал тебе навек!

– Как Фауст? Ну вот и прекрасно.

Картина предельно ясна:

Ты – бедненький, разнесчастный,

А я, значит, Сатана?

– Да нет, – я воскликнул, – что ты

– Не надо, благодарю!..

Мне тоже понятно, кто ты,

Но я же не говорю…

Страсти росли, накалялись:

– Ты злишься от неправоты!

– Нет, это все ты! Все ты! –

Вот так мы и поругались…

И кто только выдумал ссоры?!

Ну пусть бы стряслась беда,

А то ведь пустые споры,

Дикая ерунда.

И что мы за люди такие,

Что мир нас и лад не берет?

Ну, были бы мы плохие,

А то ведь наоборот!

Давай увидимся снова,

А ссоры – долой навек!

Пусть каждое будет слово

Нежнее прозрачных рек.

Представь: вот мы снова рядом,

Я весь лучусь от тепла,

А ты со счастливым взглядом

Скажешь мне: – Я пришла!

Обнявшись, почти немея

И радости не тая:

– Я счастлив! – шепну тебе я.

– Нет, – скажешь ты, – это я!

Мы сядем, и нежно очень

Ты скажешь мне: – Мой родной,

А все-таки, между прочим,

Какой-то ты не такой!..

– Какой, – я спрошу, – какой же?

Чего мне недостает?

– Такой-то такой, а все же

Какой-то уже не тот!

Раньше ты был замечательным,

Все дни без конца звонил,

Трепетным был, внимательным,

Не упрекнешь – любил!

– Постой, – я скажу, – послушай!

Безумный ты человек.

Да я же, как Фауст, душу

Отдал тебе навек!

– Как Фауст? Ну вот и прекрасно.

Картина предельно ясна:

Ты – бедненький, разнесчастный,

А я, значит, Сатана?

Да нет, – я воскликну, – что ты!..

– Не надо, благодарю!..

Мне тоже понятно, кто ты,

Но я же не говорю…

Мы спорим, мы накаляемся.

– Ты злишься от неправоты!

– Нет, это все ты! Все ты! –

И снова мы поругаемся…

Эпилог

Спорщики! Если вам ссор этих мало,

Прочтите еще раз стихи сначала!

1968

Весенний жребий

Нам по семнадцать. Апрельским днем,

Для форса дымя «Пальмирой»,

Мы на бульваре сидим впятером,

Болтаем о боксе, но втайне ждем

Наташку из третьей квартиры.

Мы знаем, осталось недолго ждать

Ее голосок веселый.

Она возвращается ровно в пять

Из музыкальной школы.

– Внимание! Тихо. Идет Наташка!

Трубы, играйте встречу! –

Мы дружно гудим и, подняв фуражки,

Рявкаем: – Добрый вечер!

Наташка морщится: – Просто смешно,

Не глотки, а фальшь несносная.

А я через час собираюсь в кино.

Если хотите, пойдем заодно,

Рыцарство безголосое.

– Нет, – мы ответили, – так не пойдет.

Пусть кто-то один проводит.

Конечно, рыцари дружный народ,

Но кучей в кино не ходят.

Подумай и выбери одного! –

Мы спорили, мы смеялись,

В то время как сами, невесть отчего,

Отчаянно волновались.

Наморщив носик и щуря глаз,

Наташка сказала: – Бросьте!

Не знаю, кого и выбрать из вас?

А впрочем, пусть жребий решит сейчас,

Чтоб вам не рычать от злости.

Блокнотик вынула голубой.

– Уймитесь, волнения страсти!

Сейчас занесу я своей рукой

Каждого в «Листик счастья».

Сложила листки – и в карман пальто.

– Вот так. И никто не слукавит.

Давайте же, рыцари. Смело! Кто

Решенье судьбы объявит?

Очкарик Мишка вздохнул тайком:

– Эх, пусть неудачник плачет! –

Вынул записку и с мрачным лицом

Двинул в ребра мне кулаком:

– Ладно! Твоя удача.

Звезды в небе уже давно

Синим горят пожаром,

А мы все идем, идем из кино

Гоголевским бульваром…

Наташка стройна и красива так,

Что вдоль по спине мурашки.

И вот совершил я отчаянный шаг –

Под руку взял Наташку!

Потом помолчал и вздохнул тяжело:

– Вечер хорош, как песня!

Сегодня, право, мне повезло,

А завтра вот – неизвестно…

Ребята потребуют все равно

«Рыцарской лотереи»,

И завтра, быть может, с тобой в кино

Пойдет… Ты смеешься? А мне не смешно –

Кто-то из них, злодеев!

– А ты погоди, не беги в кусты.

Вдруг снова счастливый случай?!

Вот я так уверена в том, что ты

Уж асно к а кой в езу чи й!

Когда до подъезда дошли почти,

Шепнула: – Ты все не веришь?

Вот тут остальные записки. Прочти.

Но только ни звука потом, учти! –

И тенью скользнула к двери.

Стоя с метелкой в тени ларька,

Суровая тетя Паша

Все с подозреньем из-под платка

Смотрела на странного чудака,

Что возле подъезда пляшет.

Нет, мой полуночно-счастливый смех

Старуха не одобряла.

А я был все радостней, как на грех,

Еще бы: на всех записках, на всех,

Имя мое стояло!

1969

Через край

Она журила своих подруг

За то, что те в любви невнимательны:

– Раз любишь – то все позабудь вокруг!

И где бы ни был твой близкий друг,

Будь рядом с ним всюду и обязательно!

Сама же и вправду давным-давно

Она ходила за милым следом:

На стадионы, в театр, в кино,

Была с ним, когда он играл в домино,

Сидела в столовке за каждым обедом.

Стремясь все полней и полней любить,

Мчалась за ним на каток, на танцы

И даже выучилась курить,

Чтоб и в курилках не разлучаться.

И так – с утра до темна. Всегда,

Не пропустив ни одной минутки,

И только шептала ему иногда:

– Вот свадьбу сыграем и уж тогда

Рядышком будем всю жизнь все сутки!

И, раздувая любви накал,

Так в своем рвении преуспела,

Что раз он вдруг дико захохотал,

Прыгнул в окно и навек пропал!

Вот как она ему надоела…

1969

Разговор по существу

– Ты на меня рассердился снова,

Назвал недотрогой, достал табак.

А я… Я на все для тебя готова,

Вот женимся только, и, честное слово,

Ну что ты ни скажешь – все будет так!

Он усмехнулся: – Не в этом дело!

Прости, если я повторяю вновь.

Ты просто постичь еще не сумела,

Какое большое слово – любовь!

Все эти ЗАГСы – одни формальности,

Сердце ж свободно от всяких уз.

И я хоть в аду утверждать берусь:

Важно, чтоб чувства сберечь в сохранности.

Есть в тебе что-то чуть-чуть забавное,

И ты уж слушай меня всегда:

Взаимный огонь – это самое главное,

А брак – устарелая ерунда!

Она кивнула: – Ну да, конечно.

Я вправду, наверно, смешней детей!

Главное – это огонь сердечный.

Ты прав. Ты же опытней и умней.

С моей доверчивою натурой

Так трудно правильный путь найти.

Вот так и жила бы я дура дурой,

Когда бы не ты на моем пути!

Зато уж теперь все легко и ясно,

И золотые твои слова.

И я… Я на все для тебя согласна,

Вот только ты все же женись сперва.

1970

Он ей восхищенно цветы дарил…

Он ей восхищенно цветы дарил,

Она – с усмешкою принимала.

Он о любви ей своей твердил,

Она – снисходительно разрешала.

Вот так и встречались: огонь и лед.

Она всему улыбалась свету,

Его же почти не брала в расчет:

Скажет: приду! А сама не придет.

Он к ней, а любимой и дома нету…

Он пробовал все: и слова и ласки,

И вновь за букетом дарил букет.

Но все понапрасну: держась по-царски,

Она лишь смеялась ему в ответ.

И вдруг – как включили обратный ход:

«Царица», забыв про свою корону,

То письма ему сердитые шлет,

То требует вечером к телефону.

Но что за причина сердечной вьюги?..

Ответ до смешного, увы, простой.

Он взял и сказал: – Ну и шут с тобой! –

И ходит с цветами к ее подруге.

1970

Женская логика

– Прости меня, – промолвила она, –

Но ты меня немного обижаешь,

Все время вот целуешь, обнимаешь,

Как будто я иначе не нужна!

Он покраснел: – Ну, да… Но если любишь?

Ведь сердце же колотится в груди!

Как усидеть?

– А ты вот усиди!

Не то все сам немедленно погубишь.

Нельзя, чтоб в чувствах появилась трещина.

Вы все, мужчины, низменны навек!

Пойми: перед тобою человек,

А ты во мне все время видишь женщину.

Я о таком на свете понаслышана,

Что ты со мной и спорить не берись!

– Ну, хорошо… Я понял… Не сердись…

Пускай все будет тихо и возвышенно.

И впрямь, отныне – ни обид, ни ссор.

Бежали дни и назначались встречи.

Он стал почти ручным и каждый вечер

Вел умный и красивый разговор.

Она же, хоть и счастлива была,

Но постепенно словно бы темнела.

Все реже улыбалась, похудела

И вдруг (совсем немыслимое дело!)

Взяла и на свиданье не пришла…

Он позвонил: – В чем дело? Почему?

– Ах, почему? Спасибо за беседы!

А я не тумба! Хватит! Не приеду! –

Она сквозь слезы крикнула ему.

– Ведь это же издевка и тоска!

Скажи, какой красноречивый книжник!

Я, как ни странно, женщина пока,

А ты… а ты… бесчувственный булыжник!

1970

Долголетие

Как-то раз появилась в центральной газете

Небольшая заметка, а рядом портрет

Старика дагестанца, что прожил на свете

Ровно сто шестьдесят жизнерадостных лет!

А затем в тот заоблачный край поднялся

Из ученых Москвы выездной совет,

Чтобы выяснить, чем этот дед питался,

Сколько спал, как работал и развлекался

И знавал ли какие пороки дед?

Он сидел перед саклей в густом саду,

Черной буркой окутав сухие плечи:

– Да, конечно, я всякую ел еду.

Мясо? Нет! Мясо – несколько раз в году.

Чаще фрукты, лаваш или сыр овечий.

Да, курил. Впрочем, бросил лет сто назад.

Пил? А как же! Иначе бы умер сразу.

Нет, женился не часто… Четыре раза…

Даже сам своей скромности был не рад!

Ну, случались и мелочи иногда…

Был джигитом. А впрочем, не только был. –

Он расправил усы, велики года,

Но джигит и сейчас еще хоть куда,

Не растратил горячих душевных сил.

– Мне таких еще жарких улыбок хочется,

Как мальчишке, которому шестьдесят! –

И при этом так глянул на переводчицу,

Что, смутясь, та на миг отошла назад.

– Жаль, вот внуки немного меня тревожат.

Вон Джафар – молодой, а кряхтит, как дед.

Стыдно молвить, на яблоню влезть не может,

А всего ведь каких-то сто десять лет!

В чем секрет долголетья такого, в чем?

В пище, воздухе или особых генах?

И, вернувшись в Москву, за большим столом,

Долго спорил совет в институтских стенах.

Только как же мне хочется им сказать,

Даже если в том споре паду бесславно я:

– Бросьте, милые, множить и плюсовать,

Ведь не в этом, наверно, сегодня главное!

Это славно: наследственность и лаваш,

Только верно ли мы над проблемой бьемся?

Как он жил, этот дед долголетний ваш?

Вот давайте, товарищи, разберемся.

Год за годом он пас на лугах овец.

Рядом горный родник, тишина, прохлада…

Шесть овчарок хранили надежно стадо.

Впрочем, жил, как и дед его и отец.

Время замерло. Некуда торопиться.

В небе чертит орел не спеша круги.

Мирно блеют кудрявые «шашлыки»,

Да кричит в можжевельнике чибис-птица.

В доме тихо… Извечный удел жены:

Будь нежна и любимому не перечь

(Хорошо или нет – не об этом речь),

Но в семье никогда никакой войны.

Что там воздух? Да разве же в нем секрет?

Просто нервы не чиркались вроде спичек.

Никакой суеты, нервотрепок, стычек.

Вот и жил человек полтораста лет!

Мы же словно ошпарены навсегда,

Черт ведь знает, как сами к себе относимся!

Вечно мчимся куда-то, за чем-то носимся,

И попробуй ответить: зачем, куда?

Вечно встрепаны, вечно во всем правы,

С добродушьем как будто и не знакомы,

На работе, в троллейбусе или дома

Мы же часто буквально рычим, как львы!

Каждый нерв, как под током у нас всегда.

Только нам наплевать на такие вещи!

Мы кипим и бурлим, как в котле вода.

И нередко уже в пятьдесят беда:

То инфаркт, то инсульт, то «сюрприз» похлеще.

Но пора уяснить, наконец, одно:

Если нервничать вечно и волноваться,

То откуда же здесь долголетью взяться?!

Говорить-то об этом и то смешно!

И при чем тут кумыс и сыры овечьи!

Для того чтобы жить, не считая лет,

Нам бы надо общаться по-человечьи.

Вот, наверное, в чем основной секрет!

И когда мы научимся постоянно

Наши нервы и радости сберегать,

Вот тогда уже нас прилетят изучать

Представители славного Дагестана!

1971

«Кроткие» мужчины

Весенним утром четверо мужчин

Шагали на рыбалку оживленно.

– Нет, что за счастье, – вымолвил один, –

Что нам вослед не увязались жены!

Ну до чего ж я, братцы, не люблю,

Когда во все стараются соваться,

Воспитывать тебя, распоряжаться,

Да хоть бы взять красавицу мою!

И, задохнувшись от веселой злости

(Спасибо, дом достаточно далек),

Он стал жене отсутствующей кости

Молоть буквально в пыль и порошок!

Другой сказал: – Бывает хуже, братцы.

Подумаешь, супруга-командир!

А ты рискни хоть годик пообщаться

С женой, что вечно жаждет поругаться

Да ленится, нагуливая жир!

Придет с работы – час толчет картошку,

А поторопишь – лучше и не тронь:

Так и пойдет на приступ с поварешкой,

Из глаз огонь и изо рта огонь!

– Стоп! – рявкнул третий, закрутив картинно

Свой черный ус. – Все это кутерьма.

Да нет страшнее в жизни для мужчины

Чем ревность жен, сводящая с ума!

Вернулся поздно, а она не спит:

«Где, трам-там-там, тебя, мой милый, носит?»

И так «тепло» и «задушевно» спросит,

Что сердце в пятки в ужасе летит!

Четвертый же сурово пробасил:

– Да вы еще о главном не сказали,

А главное, что лгут они, канальи,

И сплетничают свыше всяких сил!

Мою хоть в кипяток с размаху бросьте,

Да ваших тоже, шут меня дери,

А через час приди и посмотри:

Кипят, а нам перемывают кости!

Блеснула речка весело вдали.

Мужья от криков чуточку устали.

И тут из сумок завтраки достали,

Которые им жены припасли.

Костер зари, оплавя небосклон,

Смотрел, как дружно «рыцари» шагали,

Те, что ни разу в жизни не болтали,

Не сплетничали зря и не ругали

Своих «болтливых» и «ужасных» жен.

Июль 1976 г.

«Встретились двое. Один сказал…»

Встретились двое. Один сказал:

– Я сердце лечу и нервы лечу,

Пять лет по аптекам, как пес скачу.

Деньги спустил, а здоровым не стал.

– А я так совсем доходягой был,

Но вот уже год, как жизнь хороша.

Все хвори и боли свои забыл

И сердце, и нервы, все починил,

Причем не потративши ни гроша!

– Вот чудо, так чудо! Но, дорогой,

Открой мне, пожалуйста, свой секрет?!

– А тут никакого секрета нет,

Просто я год, как развелся с женой.

27 ноября 1982 г.

Пародии

Маргарита Алигер

Если было б мне теперь

восемнадцать лет,

я охотнее всего

отвечала б: «Нет!»

Если было б мне теперь

года двадцать два,

я охотнее всего

отвечала б: «Да!»

М. Алигер

В день, когда сравнялось мне

Восемнадцать лет,

Я решительно ему

Отвечала: «Нет!»

А когда сравнялось мне

Ровно сорок два,

Я сама его нашла

И сказала: «Да!»

Но сказал он: «Не спеши

Сердце отдавать.

Лучше стать еще взрослей,

Лучше подождать.

Ранний брак – опасный брак».

Милый, как он прав!

В шестьдесят приду к нему,

Совершенной став.

Шестьдесят – почти совсем

Взрослые года.

Ах, как счастлив будет он,

Лишь скажу я: «Да!»

1962

Виктор Боков

Стихи мои, как кузов,

Который полон грузов:

Капусты, дынь, арбузов

И прочих огурцов.

Бей меня, солнце,

По ягодицам!

Это, я думаю,

Пригодится.

В. Боков

В стихах моих есть и грибы, и капуста,

Есть бабы, частушки и плуг в борозде.

А мне говорят: – Ну, а где же искусство? –

А мне говорят: – А поэзия где?

Поэзия где? А поди угадай-ка,

Но я ее выжму, в кадушке найду.

Возьму-ка я в руки сейчас балалайку

И, плачьте не плачьте, от вас не уйду!

Я милке принес из-под Вологды кошку,

Мол, нет чернобурки. Иду налегке.

А милка моя осерчала немножко

И хвать этой кошкой меня по щеке.

Зазноба моя полновата немножко,

Разносит ее, что ни день, за троих.

Одни говорят – от блинов и картошки,

Другие, что это от книжек моих.

А мне наплевать, что соседи болтают,

Грызет же меня только дума одна:

Не все еще в мире про Бокова знают,

Для славы мне что-то еще не хватает,

И вот непонятно, какого рожна?!

Возможно, чтоб спеть мне и ярко и пылко,

Пусть кто-нибудь свистнет меня по затылку,

Тогда, вероятно, от тумаков

Я мигом прославлюсь на много веков.

А если не выйдет, а если беда,

А если окажется все ерунда,

Тогда вы мне тресните по ягодицам!

Вот это уж точно, что мне пригодится.

1977

Евгений Винокуров

Сержант Денисов был хороший парень,

Сейчас ему я очень благодарен.

Е. Винокуров

Я молод был. Я слово знал – «талант»,

Я весь дрожал от счастья спозаранку,

Когда Петров, прокуренный сержант,

Меня учил накручивать портянку.

О, эти руки в рыжих волосках!

О, эти пятки с кожею железной!

Я б жизнь свою считал небесполезной,

Пробыв хоть час в сержантских сапогах.

Я помню ночь. Портянки на шесте.

Они, сушась, над печкою повисли…

Я жил, всегда учась их чистоте

(Конечно, только в переносном смысле).

Нет, я не слаб. Возьмусь – и будь здоров:

Один гружу состав на полустанке.

Нельзя иначе, ведь сержант Петров

Мне доверял носить свои портянки!

1957

Андрей Вознесенский

Сирень прощается, сирень, как лыжница,

Сирень, как пудель, – мне в щеки лижется!..

Расул Гамзатов хмур, как бизон,

Расул Гамзатов сказал: «Свезем».

Сущность женщины – горизонтальная…

А. Вознесенский

К оригинальности я рвался с юности,

Пленен помадами, шелками-юбочками.

Ах, экстра-девочки! Ох, чудо-бабы!

То сигареточки, то баобабы.

Картины Рубенса, клаксоны «Форда»,

Три сивых мерина на дне фиорда.

Три пьяных мерина, две чайных ложки,

Старухи пылкие, как в марте кошки.

Глядят горгонами, шипят гангренами,

Кто с микрофонами, кто с мигрофенами.

Но мчусь я в сторону, где челок трасса,

Расул Гамзатов кричит мне: «Асса!»

«Шуми!» – басит он. И я шумлю.

«Люби!» – кричит он. И я люблю.

Мотоциклисточки, чувихи в брючках,

Мне в руку лижутся и в авторучку.

Но я избалован и двадцать первую

Согну в параболу, швырну в гиперболу.

Я был в соборах, плевал на фрески,

Смотрел к монашкам за занавески.

Стоят и молятся, вздыхал печально я,

А сущность женщины – горизонтальная!

Гоген, Растрелли, турбин аккорды…

И вновь три мерина на дне фиорда.

Три пьяных тени, сирень в бреду.

Чернила в пене… Перо в поту…

Чего хочу я? О чем пишу?

Вот если выясню – тогда скажу!

1962

Николай Грибачев

Я ужасно строгий и суровый.

До чего ведь граждане дошли!

Мало им, что есть костюм толковый,

Есть завод, доклад, обед в столовой,

Так еще любовь поразвели!

Все, кто любит лирику, – мещане!

И добавлю: тот, кто в грозный век

Милую целует на диване, –

Мелкобуржуазный человек.

Чтоб не портить грандиозных планов

Вредным романтическим душком,

Я влюбленных, словно тараканов,

Выводил бы, шпаря кипятком.

Только вот загвоздка: если, братцы,

Погасить везде любовный пыл,

Смогут ли сограждане рождаться?

Это вот пока я не решил!

1960

Юлия Друнина

Тревога!

У нас в районе

Мещанство сидит на троне…

Ю. Друнина

Тревога! Спасите! Над морем, над сушей

Пусть крик мой несется до звездных миров!

У нас на площадке лифтерша Феклуша

Сидит и вовсю критикует жильцов.

Как можно терпеть, чтоб простая старуха

Хихикала, глядя на крашеных дам,

Брюзжала про чье-то отвислое брюхо,

Болтала про жен, изменивших мужьям.

Гуляют? И пусть на здоровье гуляют!

Страстей не удержишь за крепким замком.

А бабка, ну что она в том понимает,

Всю жизнь проскрипев со своим стариком?!

Спасите! Язык у Феклуши, как ножик.

Все режет: и дом, и любую семью.

Вчера добралась до моих босоножек,

А нынче косится на шляпку мою.

Феклуша в войну зажигалки гасила.

А я? Разве я не знавала тревог?

Я двадцать шинелей в походах сносила,

И весил по пуду мой каждый сапог.

Я бывший солдат, санитар, запевала.

Я, кроме бензина, не знала духов.

И словом таким, если надо, рубала,

Что каски слетали с бывалых бойцов.

Но нынче пою я другие мотивы:

Да здравствуют моды, да здравствует шик!

Короткие юбки намного красивей,

Чем длинный и злющий Феклушин язык.

Но хватит! Я вытряхну дерзкую душу.

Пусть мой приговор будет тверд и суров:

Я вымажу бабку помадой и тушью,

А после прихлопну флаконом духов!

1962

Евгений Евтушенко

Я разный – я натруженный и праздный,

Я целе– и нецелесообразный.

Я весь несовместимый, неудобный,

Застенчивый и наглый, злой и добрый.

Е. Евтушенко

Я разный – черный, белый и зеленый,

Я червь и бог, былинка и Казбек.

Я – женоненавистный и влюбленный,

Я – вздорно-нежно-грубый человек.

Постичь себя я день и ночь пытаюсь,

И то смеюсь, то вовсе не смеюсь.

Я сам собой до дрожи восхищаюсь

И сам себя по вечерам боюсь.

Я – высшая и низшая оценка.

Я то брюнет, то дымчатый блондин.

Я сам себе порой не Евтушенко

И даже маме иногда не сын.

Борясь за славу всюду и всегда,

Я дорасти до классиков стараюсь.

И все тянусь, все время удлиняюсь,

Да только все куда-то не туда.

1962

Александр Иванов (Пародия на пародиста)

Я злей зубов, хотя и Иванов,

Грызу, жую и извожу поэтов.

Но смеха мало. Часто нет и нету,

Хоть лезь из кожи, хоть меняйся цветом,

Хоть вылезай из собственных штанов!

Ну не хотят смеяться, как на грех!

И я порою чуть не вылезаю.

Другого просто выхода не знаю,

Пускай хоть это вызывает смех.

Мне говорят: – Учись сперва писать,

Тогда и крой. – Ей-богу, вот артисты!

Да научись я вправду сочинять,

Зачем бы я подался в пародисты?!

Я не поэт? А мне чихать, что нет!

Вот вам, к примеру, дорог Евтушенко?

А для меня он все равно что стенка,

Возьму измажу дегтем – и привет!

Короче, чем известнее поэт,

Тем я в него отчаянней впиваюсь.

Рождественского жру, как людоед,

От Вознесенского уже один скелет,

За Окуджаву завтра принимаюсь.

Еще Асадов мне не по нутру.

Я оплевал бы всех его издателей,

Стихи его и всех его читателей,

Эх, даже сам себя как злопыхателя,

Да вот боюсь, слюны не наберу.

Я – пародист, ну разве кисло это?

Валяй когда угодно дурака,

Глумись, дразни любого из поэтов,

А вот в ответ – ни слова, ни пинка!

Вовек такой кормушки не оставлю.

Хоть убивай – не выпущу из рук.

А если вас смеяться не заставлю,

Плевать, я все равно себя прославлю:

Возьму и вправду вылезу из брюк!

1981

Игорь Кобзев

Я не люблю кокетливых девчонок,

Что, чересчур довольные собой,

По танцплощадкам и по стадионам

Слоняются шумливою гурьбой.

И. Кобзев

Ах, жаль мне вас, девчонки-хохотушки!

Жаль ваших мам, и бабушек, и нянь.

Вам все б танцульки, все бы тритатушки!

А где предел? Где, извините, грань?!

Вы мчитесь в парк, не ведая кручины,

Надевши мамин праздничный наряд,

Но в парках ночью водятся мужчины,

А это вам не детский мармелад!

Что есть мужчины? Милые дурехи!

Мужчины – это дети сатаны.

Ах, как страшны их галстучки и вздохи,

Особенно пижонские штаны.

Что делают пижоны, вам известно?

Они в ночи, кривя ухмылкой рот,

Начнут вам петь не массовые песни,

А кое-что совсем наоборот.

И все, о чем замыслили они –

Мужчины эти с хищными глазами,

Я рассказать могу лишь вашей маме,

А вам ни в коем случае, ни-ни!

Прошу вас, бойтесь хуже карантина

Пижона краснобая-соловья!

Любовь же даст вам лишь один мужчина,

А тот мужчина, между прочим, я.

1961

Юрий Кузнецов

Ты змеиные ноздри раздула…

Ты летала, от гнева бела,

То хватала дневные одежды,

То ночные одежды рвала.

Только клочья я вырвал из рук

И накинул на голое тело.

Не стихая всю ночь до утра,

Языки, словно змеи, ласкались

В глубине двуединого рта.

Ю. Кузнецов

Ты одежды по спальне швыряла,

Я рыдал, я молил: – Помолчи! –

Ты в ответ то, как сыч, хохотала,

То, как ведьма, вопила в ночи.

Я смотрю, раскаляясь до дрожи,

Как ты жжешь за собою мосты.

О, как хочется, господи боже,

Обругать тебя хлестче, чем ты!

Вспоминаю, как мы распалялись,

Виноваты, грешны и правы,

Как два носа друг в друга вжимались

В двуединстве сплошной головы.

В середине порочного круга

Две прически, как змеи, сплелись,

Две подушки вцепились друг в друга,

Две рубашки в лохмотья рвались.

А о том, как мы зло целовались,

Не расскажут ни проза, ни стих:

Языки наши в узел связались,

Лишь к утру мы распутали их.

О, как страстно, как жутко дышалось,

Но лишь стих опаляющий шквал,

Двуединство с рычаньем распалось

И в два голоса грянул скандал!

Шел скандал двухэтажно и длинно,

Двуедино, двулико и всласть,

Но ругалась твоя половина,

А моя – обнаженно тряслась.

Взгляд змеи и ни грамма надежды.

– Ну, прощай! – Ты покровы рвала,

И, швырнув мне ночные одежды,

Ты дневных, уходя, не взяла.

И ушла ты, прихлопнув дверями

Все мольбы. Но я местью дышу.

И о том, что творилось меж нами,

В дикой страсти, глухими ночами,

Я еще и не то расскажу!..

1981

Михаил Матусовский

И в отворенное окно

К нам тишина приходит снова.

А все же жаль, что я давно

Гудка не слышал заводского.

М. Матусовский

Песня о шуме и громе

Машинный грохот – это рай.

Я высшей радости не знаю.

Ревел под окнами трамвай,

Теперь хоть ляг и умирай:

Убрали. Нет того трамвая!

С какой я нежностью внимал

Трубе, что в ванне завывала!

Но слесарь где-то постучал

И словно в душу наплевал –

Шабаш! Не воет. Замолчала!

И раз затих вдали гудок,

Так пусть хоть что-то грянет громом:

Ударь, отбойный молот ок!

Взреви, бульдозер, перед домом!

Нет, так, товарищи, нельзя,

В тиши я на стену полезу.

Прошу вас, милые друзья:

Едва усну покрепче я,

Ударьте палкой по железу!

И чтоб воспрянул я душой,

Пусть мой район тепло и грозно

Всю ночь истошно надо мной

Вопит то дисковой пилой,

А то сиреной паровозной.

Ревите громче, я прошу!

И тут, в счастливом этом взлете,

Я вам такое напишу,

Такою песней оглушу,

Что год в рассудок не войдете!

1977

Герой войны

Лицо энергичное, волевое,

Решительный шаг и чеканная фраза,

Блестит Золотая Звезда Героя,

Нету руки и глаза.

Таким и знают его в городке,

Гордятся не первый год.

На митинге, в красном ли уголке –

Любовь ему и почет!

В домах он – желаннейший из гостей,

А в сферах учреждений

Ему надавали сто должностей.

Выбрали в сто правлений.

Пожалуй, не было здесь никому

Такого от жителей уваженья.

Герой! И, наверное, потому

Только в одном отказали ему –

В праве на слабости и сомненья.

Если случится ему порой

Сказать: «Не получится», «Страшновато».

Все улыбаются: «Шутит Герой!

Вот оно – скромное сердце солдата!»

Назвали героем – и стой как Казбек!

Стой и глядись, как статуя, в реку.

А он не гранит, а живой человек,

Со всем, что свойственно человеку!

Герой, это правда. Но правда и в том,

Что он бы не прочь повздыхать под гитару,

И лишний бокал осушить за столом,

И спеть озорно, и сплясать до угару.

Хочется, если даже Герой,

А горе затянет вдруг, словно болото, –

Забыв про солидность, как в детстве, порой

Кому-то пожаловаться на кого-то…

Хочется… Только довольно о том.

Видите: вот он идет по тропинке.

Качаются удочки за плечом,

Смеясь, помидоры шуршат в корзинке…

Как славно шагать и смотреть кругом

Не статуей важной и не Казбеком.

Бронзы не надо. Бронза – потом!

Мы средь живых ведь людей живем,

Так дайте при жизни быть человеком!

Беседа о морали (Шутка)

Лектор был ученым в высшей мере.

И свою беседу о морали

Он решил построить на примере,

На живом, конкретном материале.

Пусть сначала, подчеркнув проблемы,

Выскажется тип предосудительный,

А затем, для закрепленья темы,

Слово скажет ярко-положительный.

И, когда замолк заряд карающий,

Вышел парень «горько-отрицательный»

И сказал: «Мне совестно, товарищи,

Что такой я весь непривлекательный…

Лектор прав: куренье это – зелье.

Мне ж, дубине, зелье по нутру,

Вот поешь, закуришь поутру,

И в душе – ну точно новоселье!..

И про водку тоже не таю!

От нее все стонут и терзаются.

Ну, а мне, мерзавцу, это нравится!

Я, скотина, преспокойно пью.

Вру домашним. Барахлю с зарплатою.

И что хочешь, то и сотворю…

А ведь все через нее, проклятую!

Это я вам верно говорю!

Вот зайдешь в кафе после работы,

Хлопнешь стопку, милые друзья,

И – блаженство! Никакой заботы…

А ведь так, товарищи, нельзя!

А мораль? Ведь ужас, что бывает!

Надо, чтоб с одной ты жил и был,

А вот мне одна надоедает!

Я, подлец, об этом позабыл!

Путь-то он приятный, но плохой.

То с одной встречаюсь, то с другою,

И уж так мне стыдно, что порою

Даже вот ругаюсь сам с собой!

Эх, друзья! Ну что еще сказать?! –

Он вздохнул как будто над пожарищем.

Извините, я – в кафе, товарищи…

Видно, сердце надобно унять…»

Дело за «примерно-показательным».

Он шагнул и онемел в тиши:

В зале – пусто. В зале – ни души!

Все ушли в кафе за «отрицательным»…

1974

«Бывают в жизни отношения странные…»

Бывают в жизни отношения странные:

Сегодня вместе. Завтра – нет уже…

А у тебя прописка постоянная

В моей простой, но искренней душе.

Гори же в ней, как яркая звезда,

Но будь и ты надежною всегда!

9 февраля 1999 г.

Москва

Беседа на небесах (По мотивам фольклора)

Однажды пришли побеседовать к Богу

Главы трех очень солидных стран,

Бог сам, видно, им указал дорогу:

«Смелей! В небесах не живет обман!»

И первым спросил президент США:

«О, Господи! Просит сама душа:

Когда же, хотелось бы знать заранее,

Придет к нам великое процветание?»

Господь, улыбнувшись, сказал в ответ:

«Расцвет к вам придет через тридцать лет!»

«Спасибо! Я рад, только мы не вечны

И мне столько лет не прожить, конечно…»

Тут молвил английский премьер: «Простите,

Но скоро ли Англии быть в зените?»

Господь помолчал и сказал опять:

«Запомните, сэр: через тридцать пять!»

Сказал англичанин: «Прошу простить,

Я счастлив, но столько мне не прожить!»

Тут вышел с вопросом глава России:

«Извечно Россию ломают, гнут,

Пусть скажут твои нам уста святые:

Когда ж к нам счастливые дни придут?»

Бог тихо погладил себя по темени

И молвил, печали своей не тая:

«А вот до такого счастливого времени

Дожить не смогу уже просто я…»

11 января 2000 г.

Москва

Землетрясение в Армении

7 сентября 1988 г. в Ленинакане, Кировакане, Спитаке и окружающих селах погибло 55 тысяч человек.

(Из правительственного сообщения)

Всех высших сил напряжение,

Камни в крови людской.

Народ мой, моя Армения,

Я – рядом, я здесь, с тобой!

От страшного злого горя

Душу сковал мороз.

И что там любое море

В сравнении с морем слез!

Под сводами рухнувшей школы

На веки веков погас

Смех ребятни веселой

В сиянье горячих глаз.

Развалины, как могилы…

Взгляни – не лишись ума:

Похоже, что с злобной силой

Все смерти земли громили

Здесь улицы и дома.

И есть ли страшней картины,

Чем те, где во тьме ночной

Тихо стонут руины,

Залитые луной…

И разве же мир забудет,

Как, сердцем припав к земле,

От горя седые люди

Близких зовут во мгле:

– Ашхенчик! Ты где? Ты слышишь?

В кровь пальцы… Лопата… Лом!

– Папа! Мы здесь! Ты дышишь?

Крепись! Мы спасем, спасем!..

Черною птицей кружится

Зло над моей землей.

Стисни зубы от ужаса,

Но только борись и стой!

Боли и восхищения

Вскипает в сердцах волна.

Мужайся, моя Армения,

Сейчас с тобой вся страна!

Рвут самолеты ветры,

С громом мчат поезда

Сквозь стужи и километры

Туда, где стряслась беда.

Ах, если б мне дали силы

Всех к сердцу прижать, спасти!

Армения! Край мой милый!

Оплакав стократ могилы,

Я знаю, что с новой силой

Ты будешь еще цвести!

О, как тороплив бег времени!

Казалось, почти вчера

Я проводил в Армении

Стихов моих вечера.

В памяти, как на экране,

Мелькает за залом зал:

Вот это я в Ереване,

А здесь я в Ленинакане

Строки свои читал.

Ленинакан весь тонет

В яблочном сентябре.

Концертный зал филармонии

В древнем монастыре.

Я здесь, как в родных объятьях

Света и доброты,

И девушки в ярких платьях

Бегут мне вручать цветы.

По низенькой гулкой сцене

В пионах, словно в огне.

– Как вас зовут?

– Арфеня.

– А вас?

– А меня Каринэ.

Забыть ли, как, счастьем пьян

От гордого вдохновения,

Студент Вартанян Степан

Показывал мне Армению!

И вот, когда разом тьма

Упала на край цветущий,

На улицы, на дома,

На солнце и день грядущий,

Я верить ей не хочу:

– Друзья! Я прошу: найдитесь!

Всем сердцем сквозь боль кричу:

– Откликнитесь! Отзовитесь!..

Да, видно, напрасно звать

Тех, кому не очнуться.

Другим же, к чему скрывать,

Но просто начать мечтать

Иль снова нам улыбнуться.

Не все отзовутся, что ж,

Не будем слабы на тризне.

Горем всех не вернешь.

Умерим же в сердце дрожь,

Ведь жить надо ради жизни!

И люди отлично знают

Десятки и сотни лет,

Что праздник чужим бывает,

А горя чужого нет!

Забыть ли, как дни и недели

С разных концов земли

С любовью к тебе летели

Крылатые корабли.

А люди с тройной любовью

Шли, думу и кровь даря,

Воистину говоря:

Вот дружба, скрепленная кровью!

И славит тебя в волнении

На всех языках эфир:

Будь сильной, моя Армения,

Живи и цвети, Армения,

Сегодня с тобой весь мир.

15 декабря 1988 г.

Люблю людей в прекрасном настроении

Люблю людей в прекрасном настроении,

Когда в глазах смеется доброта,

А в сердце – то незримое свечение,

То синевы простор и высота.

Нет, каждый вроде выглядит обычно:

Прошел и не запомнится вовек,

Но стало настроение отличным,

И словно обновился человек.

Пусть дома, пусть во всяком учреждении,

С какой к нему ни сунешься нуждой,

Тот человек, в отличном настроении,

Шагнет к тебе с улыбкой и с душой.

В толпе, в час пик, где часто сущий ад,

Страстей и споров попросту не будет,

Ведь в превосходном настроенье люди

Не злобствуют и даже не грубят.

А главное, в невзгодах иль лишениях,

Когда порой в душе тоска и лед,

Хоть тут ты даже и не ждешь спасения,

Но человек в прекрасном настроении

Скорей других услышит и придет.

И, право же, не следует дивиться

В какой-то мере странностям таким,

Ведь если сердце радостью стучится,

Оно нередко жаждет поделиться

Вот этой своей радостью с другим.

Сравните всех знакомых вам людей,

И, безусловно, сразу станет ясно,

Что человек, настроенный прекрасно,

И мягче, и красивей, и добрей.

И, может, чтобы сложностей не знать,

Неплохо б нам принять одно решение:

Не отравлять друг другу настроение,

А повышать и только повышать!

1988

Быть или не быть

Сегодня модно все критиковать.

Все, так сказать, от альфы до омеги.

И мы, как разгулявшаяся рать,

Разносим все на собственном ковчеге.

Скрывать не будем: много-много лет

Держали правду за семью замками,

И у начальства всякий кабинет,

Пусть даже мало-мальский кабинет,

Страшил людей суровыми дверями.

Но как нам жить без крайностей и властности?

И вот теперь, в иные времена,

Кой-кто спешит под лозунгами гласности

Все оплевать с повышенною страстностью,

Хмелея даже злей, чем от вина.

Твердят нам зло, что каждая эпоха –

От Рюрика и до последних дней –

Все было отвратительно и плохо,

Все примитивно от царя Гороха,

И до культуры, кваса и церквей.

Где корни? Где источник и живые?

Ведь все смешалось: скиф и печенег,

И где она, доподлинно Россия?

И есть ли чисто русский человек?

И вот, чтоб зло пошире распалить,

А шовинизм ведь хлеще, чем заклятие,

Задумано под флагом демократии

Отечество на части раздробить.

О, как же изворотлив и хитер

Тот мозг, что жаждет корни рвать живые,

Найдите вы, к примеру, двух сестер

Родней, чем Украина и Россия?!

Мой лучший друг – исконный киевлянин,

При всех ветрах судьба у нас одна.

Одна осталась за спиной война,

Одна дорога и одна страна,

И каждый в ней с рождения хозяин.

Жить «самостийно», может, и отлично,

Но я восторг пока приберегу,

Ведь я столбов меж нами пограничных,

Ну хоть убей, представить не могу!

Кто изобрел иезуитский план

Рвать на куски страны первооснову:

Армению, Россию, Казахстан,

Туркмению и звонкую Молдову?!

Всех растолкать по собственным дворам

Нелепых чьих-то шовинизмов ради.

Дверь на засовы, и бурлите там,

На всех соседей с подозреньем глядя.

А дальше каждый ЖЭК и каждый дом,

Назвав себя, глядишь, «свободной зоной»,

Начнет свои придумывать законы,

И свой совмин объявится при нем.

Смешно? Да нет, какое ж развлеченье!

Вы гляньте повнимательней вокруг –

Зачем рубить нам под собою сук

И все на свете предавать глумленью?!

Пусть крикуны впадают в злобный раж,

Но братство наше, повторяю, БРАТСТВО

Не выдумка, не глупость, не мираж,

А высшее и светлое богатство!

Нельзя нам трогать сросшихся корней,

Даешь и страсть, и мудрые беседы,

Пусть жарко спорят тысячи идей,

Но только нет для нас иных путей,

Чем общие и судьбы, и победы!

И вижу я, когда-нибудь сквозь годы

Мою страну, рассеявшую мрак

И вскинувшую светоносный стяг,

Быть может, выше статуи Свободы!

1990

«Всегда, везде, еще с утра…»

Всегда, везде, еще с утра,

Скользя на лыжах или санках,

В лесу, на лагерных полянках,

Шумя, резвится детвора.

Ах, как светла душа лучистая,

И жизнь ясна как раз, два, три.

У ребятни веселье чистое,

Как луч, звенящий изнутри.

А взрослые живут иначе.

Тут все: и горе, и грехи,

И труд, и праздник, и стихи,

И сердце то поет, то плачет.

Не все у них светло и дружно:

То – день, то – мрак, то серый дым.

И им подчас бывает нужно

Веселье подогреть спиртным.

У стариков же тлеют души

Уже без бурь и лишней смелости.

У них все лучшее – в минувшем,

В далеком детстве или зрелости.

И память штопает портнихою

Цветистый плащ былых желаний.

У стариков веселье тихое,

Чтоб не спугнуть воспоминаний.

1990

Вопрос и ответ

Сегодня, какую-то мысль гоня,

Спросила ты с легким смущеньем глаз:

– Скажи, а ты мог бы, ну пусть не сейчас,

А в будущем, вдруг разлюбить меня? –

А я улыбнулся:

– Ты ждешь ответ?

Но надо ль тут что-нибудь говорить?!

Вот можем, к примеру, мы или нет,

Ну, скажем, без воздуха в мире жить?

Нет-нет, ты постой и проникни в суть:

А жизнь сохранилась без еды?

И мой разговор не пустяк отнюдь,

И можно ль без солнца или воды?

Сама же смеешься? Ну вот, ну вот,

Да как тут возможен иной ответ?!

А ты для меня ведь и хлеб, и свет,

И воздух, и звон родниковых вод.

Все, даже веселые соловьи

Звенят в твоем голосе для меня.

И вечно со мной среди мглы и дня

И нежность твоя, и труды твои.

И для тебя это не секрет,

Что нету лукавства в моей груди,

Поэтому я, ну сама суди:

Могу разлюбить тебя или нет?

1990

В дни развала страны

Что нынче творится с моей страной?

Под стягами гласности, правды, счастья,

Подняв оглушительный свист и вой,

Хотят растащить ее всю на части.

И многие, с кем мы всегда росли,

С кем вместе мечтали, дружили, пели,

Глядишь, где-то вроде в иной артели

Иль дальнем-предальнем краю земли.

Так что же поделать и как понять,

В какое поверить сегодня сердце?

С кем вместе проблемы свои решать,

На что окончательно опереться?

Какой-то почти парадокс сплошной:

Ведь жили под властной и злой рукою,

И не было правды, и плох был строй,

Но все же позвольте вопрос прямой:

Творилось у нас ну хоть раз такое?!

Скажите: бывало ль хотя бы раз,

Чтоб хаос, чтоб нищенство – без предела,

А сверху правительство бы на нас

С умильной улыбочкою смотрело?

Не верю в тупую вражду народов

И ярости злобно-кровавый свет.

Ведь мир меж соседями жил не годы,

А счесть невозможно же сколько лет!

Так что это: радость или напасть,

Когда шовинисты и экстремисты,

Пробившись, пробравшись порой в солисты,

Отчаянно лезут в большую власть.

Скажите мне, бросив на запад взгляд,

Ну может ли где-то всерьез решаться

Вопрос: отделяться, не отделяться?

Уйдет или нет вдруг какой-то штат?!

В Канаде, Америке или Франции –

Везде могут сотни проблем решать,

Однако незыблемость федерации,

Какие б ни всплыли вдруг пертурбации,

Никто б и не пробовал обсуждать!

А мы? Только вспомните, как рождался:

Ведь с Рюрика тысячу с лишним лет,

Сквозь сотни побед и сквозь сотни бед,

Наш дом государственный воздвигался.

Так как же позволить нам, чтоб теперь,

При робости чьей-то иль слабой власти,

Вдруг кто-нибудь выбил ногою дверь

И начал разваливать дом на части?

Да, пусть не простым был тот долгий путь,

И смуты, и голод, и войны были.

Но разве случалось, чтоб где-нибудь

Историю с ландышами творили?!

Мчит время, но главное все же в том,

Что все мы привыкли в тех добрых стенах

Жить, словно бы все за одним столом,

И так все срослись, что в краю любом

Едва ль не сидим друг у друга в генах.

Какому ж мечтается псу лихому

Учить наши нации враждовать?!

Ведь разделять всех нас – значит рвать

По самому кровному, по живому.

Чем хуже – тем лучше. Ведь вот ирония!

Но скажем же честно: когда страна

По сотням причин тяжело больна,

Нельзя доводить ее до агонии.

Не смеем мы, совести вопреки,

Под флагами Гласности и Свободы

Давать спекулянтам любого рода

Разваливать Родину на куски!

И где б ни грозили нам беды снова,

Уверен, что нынче всего важней

Ответить на шумный накал страстей

Спокойно, решительно и сурово.

Пусть эти лукавы, а те жестоки,

Нельзя отступать нам пред тем огнем,

Ведь если мы Родину не спасем,

А мы ее, кажется, не спасем,

Вовек нам того не простят потомки!

1990

Довольно песню обижать!

Обидели песню! И как обидели!

Сначала сочли ее пресной вроде

И стали кроить под иных ценителей

По самой-рассамой нелепой моде.

Быть может, я модный трезвон нарушу

Иль что-то, возможно, скажу не так,

Но только это же не пустяк,

Когда из песни вынули душу!

И никому вроде нету дела,

Была б оркестровочка хороша.

Оставили песне одно лишь тело,

Чтоб выло оно, чтоб тряслось, гремело,

А душу? Плевать! Для чего душа?

Да, я за прогресс. Но, простите, вряд ли

Новаторство все, где лишь рок да рок:

Рок-шоу, рок-группы и рок-ансамбли,

Ну разве всегда этот рок нам впрок?!

Песня… Но как разрешить сомнение:

Какая воистину хороша?

Не знаю, найдется ль иное мнение,

Но верю: там истинное волнение,

Где есть и мелодия, и душа.

Ведь сколько же в прошлом в стране у нас

Создано всяческих было песен,

Живи они все, так ведь мир сейчас

Был бы, как бочка с сельдями, тесен!

Но разве такое могло случиться?

Народ не всеяден. И сквозь века

Дошли к нам лишь редкие единицы,

Лишь то, что прекрасно наверняка.

Кружат они стаями благородными,

Волнуя, печаля и веселя.

Те песни зовутся теперь народными.

Народными. Тем и горда земля.

А все эти хрипы и вопли эти,

Что созданы левой подчас ногой,

Ну сколько им жизни на белом свете?

Да часто, как бабочке: час-другой.

Неужто мы жалкие попугаи

И больше уж ценностей не родим?

А все что ни скажут нам – повторяем,

А все что ни сунут нам – все едим!

Балдея от дьявольской какофонии,

Готовы напялить хоть рок-штаны!

Ведь есть же рок-оперы, рок-симфонии,

Жаль, нет рок-сосисок и рок-гармонии,

Рок-папы, рок-мамы и рок-жены!

Где надо – согласен. Идем учиться!

Но хватит нам мусор-то подбирать!

Неужто нам нечем уже гордиться

И нечего миру уже сказать?!

Нет, наша душа далеко не дура,

И голос есть яркий и чистый свой.

Так сгинь же, чужая макулатура,

Да здравствует собственная культура,

Что лучше, быть может, любой другой!

1990

Маленький гимн жене

Галине Асадовой

Она потому для меня жена,

Что кроме нежности до рассвета,

Была она свыше одарена

Стать другом и верным плечом поэта.

Конечно, быть нежной в тиши ночей

Прекрасно. Но это умеют многие.

Но вот быть плечом на крутой дороге,

Любовью и другом в любой тревоге –

Это редчайшая из вещей!

А впрочем, о чем разговор? К чему?

Ведь это постигнет отнюдь не каждый.

Понять меня сможет лишь тот, кому

Вот так же, как мне, повезет однажды.

Сказал и подумал: хватил же я!

Ну разве другим мой совет поможет!

Ведь женщин таких, как жена моя,

И нет, да и быть на земле не может!

12 апреля 1990 г.

День космонавтики

Переделкино

Неотправленное письмо

Мы встретились не в детстве и не в юности,

А очень-очень взрослыми людьми,

Когда уже у каждого и трудности,

И радости, и глупости, и мудрости

Давным-давно за плотными дверьми.

Но для того чтобы любить и верить

И прошлого не брать с собою в путь,

Нам нужно, вероятно, эти двери

Друг перед другом настежь распахнуть.

Согласен, что нелегкая задача,

Но коль душа – сложнейший в мире дом,

То разве будет впереди удача

Там, где, полдома откровенно пряча,

Вдруг кто-то держит двери под замком?!

Ведь то, что перечеркнуто и названо,

Погаснув, новой не грозит бедой,

Тогда как все, что тайной перевязано,

Способно тлеть, как угли под золой.

Как жил я в этом мире, я не знаю.

Да кто на свете сам себе судья?!

Смотри сама: вот жизнь тебе моя,

Я ничего в минувшем не скрываю.

Оно нелегким было, это прошлое, –

И соловьи, и хмурые сычи.

Что было там плохого, что хорошего?

Сама обследуй, вот тебе ключи!

А ты, залив все беспредельным светом,

Чтоб жизнь мою полней перелистать,

Свои былые письма и секреты,

Уж если честно говорить об этом,

Не мучилась желаньем открывать.

Ты близкий друг. И вроде не лукавишь,

И вроде любишь, любишь от души!

И в то же время как бы утверждаешь

И этого почти что не скрываешь:

– Мой прошлый день не тронь, не вороши.

И если хочешь сохранить доверье,

Прими все то, что я тебе скажу:

– А вот про ключ от затворенной двери

Забудь. Считай, что нет его. Прошу.

И все ж порой ты отмыкаешь двери,

Чтоб вспомнить взгляды, шутки и бои,

Чтоб вновь кому-то верить и не верить

И перебрать удачи и потери –

Далекие реликвии свои…

И, поклоняясь мифу или праху,

Ты с радостной улыбкой, видит бог,

Скорей положишь голову на плаху,

Чем дашь шагнуть мне через тот порог!

И я не спорю, потому что, право,

Вторгаться в душу просто ни к чему.

У каждого есть в этом мире право

Хранить все то, что дорого ему.

И это здесь не ревность. Тут скорей

Исполненное горечи сознанье,

Что никакими силами в том зданье

Мне не раскрыть захлопнутых дверей.

Прости меня! Все это не укор.

А что? Не знаю. Эгоизм, быть может,

Никто тут не придет и не поможет,

И будет все, как было до сих пор…

Но как странны мы часто, просто смех:

Вот нет любви – ждем ласкового слова,

А есть любовь – переживаем снова:

– Хочу быть лучше и любимей всех!

Любовь, любовь! И праздник, и терзанья:

Все-все отдай, лишь для меня гори!

А, впрочем, может, все эти желанья

Не так уж глупы, шут нас подери!

И лишь ночами в голубом эфире

Порой мне снится сквозь метельный снег,

Что для кого-то где-то в этом мире

Я самый-самый главный человек…

1990

О писателях и вещателях

Кто, рождая искусство, несет культуру

Прямо к солнцу, как звездные корабли?

Кто творит настоящую литературу?

Да таланты! Как истая «соль земли»!

Почему же вдруг словно бы недолет

Ощущается часто в трудах создателей,

Ведь творений, которые чтит народ,

Много меньше, чем жаждущих тех высот

Композиторов, скульпторов и писателей.

Те – горят и творят. Эти – громко вещают,

Только есть тут суровый один секрет,

Что творящих и слушают, и читают,

А вещающих будто и в мире нет.

Только нет их, увы, для одних читателей,

А для всяких чинов они ой как есть.

Для наград, для трибун и любых издателей

Невозможно их даже и перечесть!

Почему же порой и одной страницы

Не сыскать, если даже перевернуть

Книг с десяток. А надо ли тут дивиться?!

Потому что писателей – единицы,

А вещателей – тысячи, в том и суть.

А причины бездарных своих «удач»

Объясняли они с трагедийным пылом:

Что работать талантливо с полной силой

Не давала система им. Просто плачь!

– Что напишешь, придумаешь, напророчишь?

Разве сделать тут что-нибудь от души?!

Вот легко было классикам: все, что хочешь,

Критикуй, обмозговывай и пиши! –

Все просчеты чванливо именовали,

Как гоненья на гениев божьей милостью,

А успехи других называли хитростью

Или просто случайностью объясняли.

Но ударили ветры над всей страною.

Как угодно, кидайся в роман иль стих,

Время новое, бурное, огневое:

Демократия, гласность и все такое,

И запретов фактически никаких!

Ну, а если препонов отныне нету,

Рвите, гении, старые берега,

Удивляйте творениями планету,

Создавайте шедевры на все века!

Но – «успех» у вещателей лишь в газетах.

Над Парнасом же прежний спокойный свет.

Ни Толстых там, ни Чеховых новых нету,

И давайте признаемся по секрету,

Что пока и намеков на это нет…

1990

Переводчик

Памяти Наума Гребнева

Он всегда относился к себе вполсердца,

Вполтепла, вполвнимания, вползаботы

И, в других открывая все время что-то,

Очень редко в себя успевал вглядеться.

Всю войну – от доски и почти до доски.

Ранен был, только выжил – и вновь сквозь годы…

И вернулся домой, и пустил ростки

Там, где сложно порой вызревают всходы.

В институте средь шумных и молодых

Был он скромным и больше всего стеснялся

Не того, что отчаянно заикался,

А иного: быть чем-то видней других.

Как он к славе всю жизнь свою относился?

Да никак! Не искал ее, не ловил,

А, по-моему, больше всего стремился

Подружить ее с теми, с кем сам сроднился,

С кем работал, чьи строки переводил.

На иных языках те стихи писались.

И чадило в них многое, и сверкало,

А затем на подстрочники рассыпались

И в душе переводчика вновь рождались

Иногда даже хлеще оригинала.

Переводчик порой вдохновеньем дышит,

Превращая подстрочник в победный звон.

Он фактически заново строки пишет,

И пускай он хоть весь небосвод всколышет,

Только автор стихов все равно не он.

Знаю, сам сквозь подобное проходил,

Испытав ради ближних все муки творчества.

Сколько раз я с печалью ему твердил:

– Уважаю и душу твою, и пыл,

Труд твой светел, и все-таки это – донорство!

Улыбнется, застенчивым вспыхнув светом:

– Что ж, у каждого, видно, стезя своя.

Донор? Ладно, пусть донор, но только я

Никаких огорчений не вижу в этом.

И, сближая сердца над тщетой границ,

Так и жил, не меняя свою натуру.

Сколько, сколько же окон для звонких птиц

Распахнул он в родную литературу!

И, не ждя для себя никаких похвал,

Чуть хмельной от духовного изобилья,

Он талантливым делал длиннее крылья,

А ослабшим взволнованных сил вливал.

Вижу: вот он склоняется над подстрочником,

Озарен изнутри очень добрым светом.

Весь свой век он считал себя переводчиком,

Оставаясь, быть может, сто раз поэтом.

1990

Слово и дело

Его убийца хладнокровно

Навел удар. Спасенья нет.

Пустое сердце бьется ровно,

В руке не дрогнул пистолет…

…Но есть и божий суд, наперсники разврата…

М. Ю. Лермонтов

Я тысячи раз те слова читал,

В отчаянье гневной кипя душою.

И автор их сердце мое сжигал

Каждою яростною строкою.

Да, были соратники, были друзья,

Страдали, гневались, возмущались,

И все-таки, все-таки, думал я:

Ну почему, всей душой горя,

На большее все же они не решались?

Пассивно гневались на злодея

Апухтин, Вяземский и Белинский,

А рядом Языков и Баратынский

Печалились, шагу шагнуть не смея.

О нет, я, конечно, не осуждаю,

И вправе ль мы классиков осуждать?!

Я просто взволнованно размышляю,

Чтоб как-то осмыслить все и понять.

И вот, сквозь столетий седую тьму

Я жажду постичь их терпенья меру

И главное, главное: почему

Решенье не врезалось никому –

Сурово швырнуть подлеца к барьеру?!

И, кинув все бренное на весы,

От мести святой замирая сладко,

В надменно закрученные усы

Со злою усмешкой швырнуть перчатку!

И позже, и позже, вдали от Невы,

Опять не нашлось смельчака ни единого,

И пули в тупую башку Мартынова

Никто ведь потом не всадил, увы!

Конечно, поэт не воскрес бы вновь,

И все-таки сердце б не так сжималось,

И вышло бы, может быть, кровь за кровь,

И наше возмездие состоялось!

Свершайся, свершайся же, суд над злом!

Да так, чтоб подлец побелел от дрожи!

Суд божий прекрасен, но он – потом.

И все же людской, человечий гром

При жизни пускай существует тоже!

1990

Финал

Мой друг, что знал меня в бою,

Среди пожаров, бурь и гроз

И знал потом всю жизнь мою,

Однажды задал мне вопрос:

– Прости, скажи мне откровенно,

Коль весь твой дом – сплошная ложь,

Зачем же ты живешь с изменой?

К чему с предательством живешь?

Он прав. Он абсолютно прав.

Ведь если быть принципиальным,

То глупо в мусоре банальном

Жить, счастье напрочь растеряв.

Пора! И все же как же так:

Годами в звании поэта

Я столько раз давал советы,

А нынче сам спускаю стяг…

И нет трудней, наверно, темы,

Ведь как-никак других учить

Намного проще, чем лечить

Свои нелегкие проблемы.

А впрочем, нет. Ведь дело шло

Давно к развязке. И решенье

В душе созрело и ждало

Лишь своего осуществленья.

Одно обидно, что не рань,

А поздний вечер смотрит в воды.

И жаль почти до слез на дрянь

Зазря потраченные годы.

Сомнений нет, что злая дрожь

Пронзает даже эти стены,

Всю жизнь взиравшие на ложь,

Хищенья, подлости, дебош

И бесконечные измены.

При этом мучило одно:

Что имя Лидия судьбою,

Бог знает прихотью какою,

Столь разным женщинам дано.

Одно – как горная вода

Звенит о маме, той, чьи взоры

С любовью, лаской и укором

Сияли мне сквозь все года.

Зато другая много лет

Хоть и звала себя женою,

Была холодной и чужою,

С такой бесчувственной душою,

Что и сравнений даже нет.

Мне скажут: «В чем тогда причина…»

Стоп! Понял! Сразу говорю:

Я все терпел во имя сына,

За эту глупость и горю.

Ведь где любви ни грана нет,

То все – и взрослые, и дети –

Страдают на земной планете

Наверно, миллионы лет.

И, накипевшись в душном мраке,

Я обращаю к миру глас:

Какие б ни велись атаки,

Не соглашайтесь, люди, в браке

Без чувства жить хотя бы час!

И в лжи, в неискренних улыбках

Не будет счастья, хоть убей.

Умнейте ж на чужих ошибках –

Свои намного тяжелей!

Коль есть большое – берегите

От лжи и пошлого житья.

А счастья нету – не тяните,

А рвите, беспощадно рвите

Вот так, как это сделал я.

Хотя и с большим опозданием…

1990

«Верховный суд»

Я окончил новые стихи,

Только в сердце – никакого счастья.

За какие новые грехи

Буду взыскан я «верховной властью»?

Вот она к машинке подойдет,

Вынет лист. Потом, за словом слово,

Трижды все внимательно прочтет

И затем произнесет сурово:

– Любопытно было бы узнать,

Кто эта загадочная дама,

Что тебя жестоко и упрямо

Столько лет заставила страдать?

– Нет, – скажу я, – что ты, дорогая!

Не меня, героя моего.

– Вот, вот, вот! Выходит, ничего

Я уже в стихах не понимаю?

Вон, смотри: в предутреннюю рань

Героиня над письмом склонилась.

Кто эта бессовестная дрянь?

И к кому душою устремилась?!

– Да пойми, что это же не я.

Просто людям вздумалось влюбляться…

– Я – не я и лошадь не моя?

Полно! Хватит, друг мой, завираться! –

И вздохнет загадочно и хмуро:

– Весь сюжетец для отвода глаз!

Я ж прекрасно знаю эту дуру,

Слава богу, видела не раз!

– Кто она? Откуда и какая?

Я могу поклясться хоть венцом!..

– А такая, милый, а такая –

С самым пренахальнейшим лицом! –

Я вскипаю: – Спор наш, как для рынка!

Ты же не больна и не пьяна!

– Не пьяна. Но если я жена,

То отнюдь не значит, что кретинка. –

И вот так мы можем препираться

Год, и два, и до последних дней.

Что мне делать с лирикой моей?!

И куда несчастному податься?!

Может, вправду, как иную веру,

Выбрать новый и спокойный путь

И, забросив лирику, шагнуть

В детскую поэзию, к примеру?

Только кто мне все же поручится,

Что жена, сощуря мудрый глаз,

Не вздохнет: – Задумал притвориться?

Я ведь знаю, кто эта лисица,

И встречала дрянь эту не раз!

1991

Властной женщине

С годами вы так придавили мужа,

Что он и не виден под каблуком.

Пусть доля его – не придумать хуже,

Но вам-то какая же радость в том?

Ведь вам же самой надоест тюфяк,

И тут вы начнете тайком тянуться

К таким, что не только нигде не гнутся,

Но сами вас после зажмут в кулак.

Так, право, не лучше ли вам самой

Вдруг стать, извините, добрейшей бабой,

Сердечною, ласковой, даже слабой,

Короче – прекраснейшею женой?!

6 июня – 6 октября 1991 г.

Красновидово

Властители

Он был знаменитейший генерал

С сердцем и головою.

И в округе каждый его уважал,

Любил, а случалось, и трепетал,

Разнос получив порою.

А рядом уверенна и проста,

Под генеральской крышей,

Сияла румяная красота,

Хозяйка. А если короче, та,

Что мужа грозней и выше.

И мысль не мелькала ни у кого

При взгляде на генерала,

Что власти-то подлинной у него,

Признаться, до жути мало.

И бурю, грохочущую порой

Над стихшим военсоветом,

Способна, как муху, смахнуть рукой

Капризница злая эта.

Чтоб должность со звездами получить,

Всю жизнь нужно ревностно проходить

Сквозь стрессы и сквозь напасти,

А чтоб отобрать эту власть сполна,

Довольно простого слова: «жена!»

И вот он у власти в пасти.

И сколько ж, сколько же под луной,

На службе и дома, в стране любой,

Хмелея от комплиментов,

Ведут эти дамы рукой своей

По жизни любых на земле мужей,

Вплоть даже до президентов!

Вам хочется знать, отчего весь свет

Не знает порядка уж столько лет

И все у нас вверх ногами?

Причины я все-таки не скажу,

Ведь жизнью я, право же, дорожу.

Подумайте лучше сами…

25 декабря 1991 г.

Вечный вопрос

Ждала она бури иль не предвидела?

Вопрос этот слишком, наверно, долог,

Но только она его зло обидела,

В самое сердце вонзив осколок.

Живуча, видать, нечистая сила:

Мигнула – и женщина неверна.

Духовно она ему изменила

Или физически? Суть одна!

Ему бы не мучиться, не терзаться

И душу свою на куски не рвать.

Ему ничего бы не выяснять,

А, может быть, попросту с ней расстаться.

А он все премудрости позабыл

И думал, что двое – сильней, чем трое,

А он, очевидно, ее любил

И верил во что-то еще святое.

Ах, как же колол тот осколок сердце

И жег беспощадно таким огнем,

Как будто сам дьявол в него тайком

Насыпал хорошую дозу перца.

Но сколько осколку в груди сидеть?

Неужто он вовсе не вынимается?!

Ведь если виновнику захотеть,

Вдруг взять и действительно захотеть,

То, может, проблема-то и решается?

Да! Если с безжалостным приговором

Вдруг к своему повернуться злу,

И, став самому себе прокурором,

Не адвокатом, а прокурором,

То зло, как врага, задушить в углу.

Плевать, если трудно иль даже больно!

Но зло, что копилось исподтишка,

Вдруг честно, а главное, добровольно

Безжалостно выбросить из мешка!

Ведь если всего тебя совесть гложет

И просит все лучшее сохранить,

Иного решения быть не может.

Да! Именно просто не может быть!

И вот он надеется, он стремится

И верит, что совести – вновь продлиться

И правда вот-вот уже на пути!

Что женщина эта, как Феникс-птица,

Услышит, прочувствует, возродится

И празднику – вновь еще расцвести!

А женщина пальчиком молча водит

По креслу, как прутиком по песку.

И ничего-то не происходит

Сейчас ни в душе ее, ни в мозгу…

Ну что ей все доводы и резоны,

Ведь тайны – при ней, и при них – она.

Вокруг нее твердо возведена

Незримая, крепкая оборона.

А если он вдруг пригрозит сурово,

Тогда, словно жертву или презент,

Она ему в качестве отступного

Отрежет от тайны один процент…

А дальше – хоть рвите на сто кусков –

Она ничего в себе не осудит.

И прокурором вовек не будет

Ни явных, ни тайных своих грехов!

От этого боже ее избавь!

Ведь что значит в тайнах своих признаться?

Признаться – ведь это с ними расстаться,

А тайна всегда острей, чем явь…

О, звезды! Так как тут решить мудрее?

А те усмехнулись: – Не ошибись.

Тут либо порвать и с бедой, и с нею,

А либо стать даже еще хитрее

И собственной тайной обзавестись…

5 октября 1991 г.

Ветер над Истрой

Женщина стоит на берегу.

Свежий ветер, раздувая платье,

Распахнул ей бойкие объятья,

А она на это ни гу-гу.

Потрепав ей волосы и плечи

И пускаясь в развеселый пляс,

Он ей как заправский ловелас

Шепчет в уши ветреные речи,

Глянув то на бусы, то на талию

И азартно-весело свистя,

Он ее уже полушутя

Пренахально называет Галею…

Кто-то вдруг, смешинки не тая,

Скажет: «Ишь ты! Как он строго судит!»

Нет, скажу я, дорогие люди,

Дама эта все-таки моя…

Скажут вновь: «Так в чем же тут кручина?

Ветер – это вроде пустяка!»

– Ну уж нет, кручина иль причина,

Только ветер все-таки мужчина,

Не трава, не верба, не река…

Пусть познает гнев мой в полной мере,

Я ему за дерзость отомщу

И, закрыв все форточки и двери,

В непогоду в дом не допущу.

И начнет он, унижаясь, маяться,

О моральном кодексе вопить,

В грудь стучать и благородно каяться

И под дверью жалобно скулить.

Ночь придет, и лунный диск покатится

Золотым кольцом за небосклон.

И моя законная красавица

Будет видеть уже пятый сон.

Над лицом задумчиво усталым

Голубых созвездий торжество.

Виден нос над строгим одеялом,

Край щеки и больше ничего…

Вот тогда-то, может, в пору сонную

Я гуляку праздного прощу –

Строго приоткрою дверь балконную

И неслышно в комнаты впущу…

Пусть же бывший ветреник-повеса

Гонит в дом веселый кислород

С запахами трав, реки и леса

И за то, как в праздничную мессу,

В утреннюю песню попадет!

Весь мой век со мной хитрили женщины,

Что в любви клялись мне навсегда.

Только верность, что была обещана,

Позже, втайне, словно бы развенчана,

Уходила, как в песок вода…

Вот зачем, уверовав в объятия,

В первый раз теперь за столько лет,

Я уже коснуться даже платья

Ни ветрам, ни человечьей братии

Не позволю. Ну вот нет и нет!

1991

Красновидово

Грядущий день

Скажите, неужто рехнулся свет?..

Ведь круглые сутки зимой и летом

От телеистерик спасенья нет,

И, бурно кидаясь то в явь, то в бред,

Плюются политикою газеты!

Законность? Порядок? Ищи-свищи!

Вперед, кто плечисты и кто речисты!

И рвутся к кормушкам политхлыщи

И всякого рода авантюристы!

Сначала поверили: пробил час!

Да здравствует гласность и демократия!

А после увидели: глас-то глас,

Да что-то уж слишком крепки объятия…

Был ветер, что гнул по своим канонам,

Сегодня ты ветром иным гоним.

Вчера поклонялись одним иконам,

Теперь хоть умри, но молись другим.

И часто все крики о демократии

Толкают нас в хаос, как в темный лес.

Да, партий полно, только сколько партий

Куда посуровей КПСС?!

И как демократию понимать?

Тебе объяснят горячо и дружно:

Что правых бранить – хорошо и нужно.

А левых – ни-ни! И не смей мечтать!

Ругали безжалостно партократию

За должности, дачи и спецпайки,

Но перед алчностью «демократии»

Партийные боссы почти щенки!

И все же я верю: часы пробьют!

А с кем я? Отвечу без слов лукавых,

Что я ни за левых и ни за правых,

А с теми, кто все же еще придут!

Придут и задушат пожар инфляций,

И цены все двинут наоборот,

И, больше не дав уже издеваться,

Поднимут с колен свой родной народ!

Не зря же о правде в сиянье света

Мечтали поэты во все века,

И раз этой верой земля согрета,

То тут хоть убей, но свершится это

И день тот наступит наверняка!

1991

Детям о взрослых

Если дядя, иль тетя, иль папа

В вашем доме страдают от храпа,

А несладко от этого всем,

Это ставит вам массу проблем.

Как бороться, товарищи, с храпом?

Можно стукнуть храпящего шкапом,

Можно за ногу дергать его,

Если он не поймет ничего.

Есть возможность подействовать слухом:

Взять и грохнуть из пушки над ухом.

Если ж дело дойдет до беды

И окажется средств этих мало,

Можно, сдернув с него одеяло,

Вылить целую бочку воды.

А коль это ему не поможет –

Пусть клопы до костей его сгложут,

А не сыщется в доме клопов,

Пусть лягнет его стадо ослов!

Стоп, друзья! Только где их найти?

Не волнуйтесь, мои дорогие,

Есть же в мире и средства иные,

Совершенно другие пути.

Можно бросить ему на подушку

Двух ужей, паука и лягушку,

И вдобавок, присев на кровать,

Крепко пятки ему щекотать.

Можно в уши сказать ему внятно

Пару слов из не очень приятных.

А не выйдет – тогда уж, друзья,

Пару тех, что и вовсе нельзя…

Впрочем, есть и решительней штука:

Сунуть к носу крепчайшего лука,

Перца злого четыре стручка

И четыре кило чеснока.

Если ж чих храпуна не разбудит

И храпеть он по-прежнему будет,

Ну тогда, в довершенье всего,

Взять и с грохотом сесть на него!

Впрочем, это, пожалуй, не дело.

Есть куда эффективнее путь:

Сто горчичников шлепнуть на тело,

А затем и с кровати спихнуть.

Ну, а если же все бесполезно

И уже невозможно терпеть –

Есть рецепт абсолютно железный:

Самому научиться храпеть!

И когда этот дядя иль папа

Вдруг, наморщив испуганно лоб,

Сам проснется от вашего храпа,

Тут-то сразу он все и поймет…

И тогда, и лишь только тогда

Можно смело душой поручиться,

Что привычки он той устыдится

И не будет храпеть никогда!

1991

«Есть поговорка…»

Есть поговорка: «Хорошо

Лишь там, где нету нас».

Ну что же, я рецепт сейчас

По-моему нашел:

Покиньте (вот вам мой совет)

На время отчий дом.

А так как вас там больше нет,

То радость кинется чуть свет,

Чтоб поселиться в нем.

Но вот с возвратом решено,

Вы – у своих дверей!

А радость там уже давно,

И вы, раз это суждено,

Не расставайтесь с ней.

Ведь коль сумел ее застать

Ваш умудренный взгляд,

То можно ль ей уйти назад,

Тем более удрать?!

Вот тут-то близким и друзьям

Вы скажете о том,

Что свет не по чужим краям,

А радость там и только там,

Где мы в сегда ж и вем.

29 декабря 1991 г.

Красновидово

«Женщина, если в нее влюбились…»

Женщина, если в нее влюбились,

От радости вспыхнет, как маков цвет.

При этом все женщины с юных лет

На жен и любовниц всегда делились.

В чем разница? Трудно ли уяснить?!

Тут полный контраст: и душа, и кровь –

Любовница дарит свою любовь,

Жена – позволяет себя любить.

Но втайне у этой, как и у той,

Великою завистью сердце полнится:

Любовнице хочется стать женой,

Жене – непременно побыть в любовницах.

И если желания их сбываются,

То жизнь обретает обратный ход:

Они как бы вдруг ролями меняются,

И все происходит наоборот.

Свершилось! Окончились все бессонницы!

Отныне получено все сполна:

Любовница – это теперь жена,

Жена – наконец-то уже любовница!

А дальше у этой, как и у той,

Извечною завистью сердце полнится:

Любовнице хочется стать женой,

Жене – обязательно стать любовницей…

Но пусть благородный упрек замрет,

Сам Бог ведь придумал запретный плод!

1991

Иванам, не помнящим родства

Не могу никак уместить в голове,

Понимаю и все-таки не понимаю:

Чтоб в стране моей, в нашей столице, в Москве

Издевались над праздником Первое мая!

Дозволяется праздновать все почем зря

Вплоть до сборищ нудистов и проституции,

Праздник батьки Махно, день рожденья царя,

Но ни слова о празднике Октября

И ни звука отныне о революции!

Если ж что-то и можно порой сказать,

То никак не иначе, чем злое-злое,

Оболванить без жалости все былое

И как можно глумливее оплевать.

И хотелось бы всем нашим крикунам,

Что державу напористо разрушали,

Лезли в драку, шумели, митинговали,

И сказать, и спросить: – Хорошо ли вам?

Но не тех, разумеется, нет, не тех,

Кто шаманил в парламентах год за годом,

Те давно нахватали за счет народа,

А всех тех, кто подталкивал их успех.

Пусть не все было правильно в революции,

Пусть, ломая, крушили порой не то,

И, случалось, победы бывали куцые,

Только кто здесь виновен? Ответьте: кто?

Ваши бабки двужильные? Ваши деды?

От земли, от корыта ли, от станков?

Что за светлую долю, за стяг победы

Не щадили в сраженьях своих голов?

Так ужель они впрямь ничего не стоили:

И Магниток с Запсибом не возвели,

Днепрогэсов с Турксибами не построили,

Не вздымали воздушные корабли?!

То, что рядом, что с нами и что над нами,

Все большое и малое в том пути,

Разве создано было не их руками?

Зажжено и согрето не их сердцами?

Так куда же от этого нам уйти?!

Пусть потом их и предали, и обмерили

Те, кто правили судьбами их в Кремле.

Но они-то ведь жили и свято верили

В справедливость и правду на всей земле!

И вернутся к вам гены их, не вернутся ли,

Не глумитесь, не трогайте их сердца!

Знайте: были солдаты у революции

И чисты, и бесхитростны до конца!

Так зачем опускаться нам и к чему

Ниже самого глупого разумения?

И отдать просто-напросто на съедение

Все родное буквально же хоть кому.

Тех, кто рвутся отчаянно за границу,

Пусть обидно, но можно еще понять:

Плюнуть здесь, чтобы там потом прислужиться.

Ну а вам-то зачем над собой глумиться

И свое же без жалости принижать?

Все святое топча и швыряя в прах,

Вы любою идейкой, как флагом, машете,

Что ж вы пляшете, дьяволы, на костях,

На отцовских костях ведь сегодня пляшете!

Впрочем, стоп! Ни к чему этот тон сейчас!

Только знайте, что все может повториться,

И над вами сыны где-то в трудный час

Тоже могут безжалостно поглумиться.

И от вас научившись хватать права,

Будут вас же о прошлое стукать лбами.

Ведь Иваны, не помнящие родства,

Никому ни на грош не нужны и сами!

И не надо, не рвитесь с судами скорыми,

Ставя жертв и виновников в общий ряд.

Это ж проще всего – все громить подряд,

Объявив себя мудрыми прокурорами!

Спорьте честно во имя идей святых,

Но в истории бережно разберитесь

И трагической доле отцов своих

И суровой судьбе матерей своих,

С превеликим почтением поклонитесь!

16–18 ноября 1991 г.

Переделкино

Лицемеры

На разных собраньях и заседаниях,

С самых высоких трибун порой

Речи, составленные заранее,

Они швыряют, как заклинания,

Вздымая руки над головой.

Выносят решения на обсуждения.

Проблемы поставлены в полный рост.

И хвастают, хвастают без смущения

Цифрами хитрого построения,

Ловко притянутыми за хвост!

А в зале зевают. И знают люди

(У всех нынче мудрая голова),

Что дел все равно никаких не будет

И это всего лишь одни слова.

Им точно известно, как ни крутите,

Что шум этот, в общем, ни для кого.

Громятся пороки. Но вы рискните

Куснуть из ораторов хоть одного!

Так, значит, сиди и молчи? Иначе

Подрежут крылья на полпути?

Ну, нет! Вот как раз ничего не значит,

Тысячу раз ничего не значит,

За правду всегда надо в бой идти!

Вы только вслушайтесь, как сейчас

Гудит по стране напряженный ветер!

И схватка за правду на белом свете

Зависит, хоть в чем-то, да и от нас.

Сегодня бессмысленно говорить

О том, кто страну развалил на части.

Сегодня последнее наше счастье –

Хоть что-то от гибели сохранить…

И от последней черты, от края

Страну удержать свою и народ.

И, силы упрямые воскрешая,

Как в годы сражений, пойти вперед!

И пусть будет тяжко и трижды сложно,

Но если все подлое победить,

Из тягот страну свою возродить –

Я знаю и верую, что возможно!

1991

Любовь или рай?

Любовь! А когда она началась?

Уверен: еще с Адама и Евы,

С тех, кто сердец великую власть

Вознес, никаких угроз не страшась,

Над всеми громами святого гнева.

Ведь чем был библейский этот Эдем

(Еще он известен как Божий Рай)?

Здесь каждый навек был одарен всем –

Живи себе всласть и забот не знай!

С утра, лишь открыл молодые вежды –

Вокруг красота: вода и еда!

Такая теплынь, что смешны одежды,

И больше того: ни к чему надежды,

Все радости – рядом и навсегда!

И фрукты вокруг величайшей сладости,

Купанье, цветы и небесный свет…

И только единственной нету радости –

Той, на которую лег запрет.

Как ценности жизни определялись?

Не ясно. Скажите: каким путем

Все радости – радостями считались,

И только вот эта звалась грехом?

Налево – Любовь, а направо – Рай:

Любовь – это праздник и сто мучений,

А Рай – сто блаженств без любви волнений,

А значит, продумай все и решай.

При этом одно еще не забудь

(История, в сущности, быстротечна):

Земная Любовь – это краткий путь,

А Рай – есть блаженство, что длится вечно.

И вот, у звездных стоя весов,

Два предка в лучах серебристой пыли

На чашу с горящим словом «Любовь»

Сердца свои радостно положили.

Сегодня нам Рай и во сне не снится.

Века пролетают над головой…

Так вправе ли мы над собой глумиться

И часто по-пошлому относиться

К любви, что досталась такой ценой?!

И, право, на этот прямой вопрос

Неплохо б, чтоб все мы себе сказали:

Уж если мы Рай на Любовь сменяли,

Тогда и давайте любить всерьез!

1991

Мне так всегда хотелось верить в Бога

Мне так всегда хотелось верить в Бога!

Ведь с верой легче все одолевать:

Болезни, зло, и если молвить строго,

То в смертный час и душу отдавать…

В церквах с покрытых золотом икон,

Сквозь блеск свечей и ладан благовонный

В сияньи нимба всемогущий ОН

Взирал на мир печальный и спокойный.

И тот, кого ОН сердцем погружал

В святую веру с лучезарным звоном,

Торжественно и мудро объяснял,

Что мир по Божьим движется законам.

В Его руце, как стебельки травы, –

Все наши судьбы, доли и недоли.

Недаром даже волос с головы

Упасть не может без Господней воли!

А если так, то я хочу понять

Первопричину множества событий:

Стихий, и войн, и радостных открытий,

И как приходят зло и благодать?

И в жажде знать все то, что не постиг,

Я так далек от всякого кощунства,

Что было б, право, попросту безумство

Подумать так хотя бы и на миг.

ОН создал весь наш мир. А после всех –

Адама с Евой, как венец созданья.

Но, как гласит Священное Писанье,

Изгнал их вон за первородный грех.

Но если грех так тягостен Ему,

Зачем ОН сам их создал разнополыми

И поселил потом в Эдеме голыми?

Я не шучу, а просто не пойму.

А яблоко в зелено-райской куще?

Миф про него – наивней, чем дитя.

Ведь ОН же всеблагой и всемогущий,

Все знающий вперед и вездесущий

И мог все зло предотвратить шутя.

И вновь, и вновь я с жаром повторяю,

Что здесь кощунства не было и нет.

Ведь я мечтал и до сих пор мечтаю

Поверить сердцем в негасимый свет.

Мне говорят: – Не рвись быть слишком умным

Пей веру из божественной реки. –

Но как, скажите, веровать бездумно?

И можно ль верить смыслу вопреки?

Ведь если это правда, что вокруг

Все происходит по Господней воле,

Тогда откуда в мире столько мук

И столько горя в человечьей доле?

Когда нас всех военный смерч хлестал

И люди кров и головы теряли,

И гибли дети в том жестоком шквале,

А ОН все видел? Знал и позволял?

Ведь «Волос просто так не упадет…».

А тут-то разве мелочь? Разве волос?

Сама земля порой кричала в голос,

И корчился от муки небосвод.

Слова, что это – кара за грехи,

Кого всерьез, скажите, убедили?

Ну хорошо, пусть взрослые плохи,

Хоть и средь них есть честны и тихи,

А дети? Чем же дети нагрешили?

Кто допускал к насилью палачей?

В чью пользу было дьявольское сальдо,

Когда сжигали заживо детей

В печах Треблинки или Бухенвальда?!

И я готов, сто раз готов припасть

К ногам того мудрейшего святого,

Кто объяснит мне честно и толково,

Как понимать Божественную власть?

Любовь небес и – мука человечья.

Зло попирает грубо благодать.

Ведь тут же явно есть противоречье,

Ну как его осмыслить и понять?

Да вот хоть я. Что совершал я прежде?

Какие были у меня грехи?

Учился, дрался, сочинял стихи,

Порой курил с ребятами в подъезде.

Когда ж потом в трагическую дату

Фашизм занес над Родиною меч,

Я честно встал, чтоб это зло пресечь,

И в этом был священный долг солдата.

А если так, и без Всевышней воли

И волос с головы не упадет,

За что тогда в тот беспощадный год

Была дана мне вот такая доля?

Свалиться в двадцать в черные лишенья,

А в небе – все спокойны и глухи,

Скажите, за какие преступленья?

И за какие смертные грехи?!

Да, раз выходит, что без Высшей воли

Не упадет и волос с головы,

То тут права одна лишь мысль, увы,

Одна из двух. Одна из двух, не боле:

ОН добр, но слаб и словно бы воздушен

И защитить не в силах никого.

Или жесток, суров и равнодушен,

И уповать нелепо на Него!

Я в Бога так уверовать мечтаю

И до сих пор надежду берегу.

Но там, где суть вещей не понимаю –

Бездумно верить просто не могу.

И если с сердца кто-то снимет гири

И обрету я мир и тишину,

Я стану самым верующим в мире

И с веры той вовеки не сверну!

1991

Наивность

Сколько я прочел на свете строк

О любви, как плетью оскорбленной,

О любви, безжалостно сожженной,

Из сплошных терзаний и тревог.

Сколько раз я слышал от друзей

О разбитом на осколки счастье

И о злой или холодной власти,

В пешки превращающей людей.

И тогда мне думалось невольно:

Пусть не все я знаю на земле,

Но в науке о добре и зле

Преуспел я нынче предовольно.

– Что мне зло и хитрости ужи! –

Думал я в самовлюбленном барстве.

Знал. И слова тут мне не скажи!

А споткнулся на глупейшей лжи

И на примитивнейшем коварстве…

Что ж, пускай! Не загрохочет гром,

И звезда не задрожит в эфире.

Просто помнить следует о том,

Что одним доверчивым ослом

Стало больше в этом славном мире!

1991

Оптимистические стихи

Может статься когда-нибудь, через век

Или раньше: чрез пол– или четверть века

Станет жить замечательно человек,

Будет все у хорошего человека.

А сегодня, куда бы ни бросил взгляд –

Под шикарной рекламою – дрянь продукты

И слова: ветчина, балыки иль фрукты

Чуть не горькой издевкой подчас звучат.

Ну, а там, где товары и с добрым качеством,

Сам не знаешь, смеяться или скорбеть?

Ибо цены такие на нас таращатся,

Что, пожалуй, от ужаса чтоб не брякнуться,

Лучше попросту было бы не смотреть.

Где же выход из мерзкого положения?

Вот цыган как-то лошадь учил не есть.

Лошадь сдохла. А будь у нее терпение…

Может, лучшего нет и для нас решения?

Стоп, сограждане! Выход, пожалуй, есть!

Надо всем исповедовать хатха-йогу:

Йог одним только духом всегда живет

И питания просит совсем немного:

Съел морковку и сыт чуть не целый год.

А еще неизвестно с какого времени,

Чтоб, возвысясь, не думать про свой живот,

Он стоит вверх ногами с утра на темени

И поэтому мыслит наоборот.

Вот и мы, чуть на голову только встанем,

Сразу свято поверим, что наш живот

Просто треском трещит от земных щедрот,

И грустить о питании перестанем.

А почувствовал вновь, что живот пустой,

Сам себе подмигни и скажи: «Понятно!»

Встань на голову, где-то с часок постой

И… считай, что поел. Да еще бесплатно!

Хорошо. А с одеждою как же быть?

Ведь купить даже майку сегодня сложно.

И в ближайшее время, вполне возможно,

Даже стыд будет нечем уже прикрыть!

Ну, а как сохранить без одежды честь?

Может, с фиговой ветки разжиться листьями?

Чепуха! Гениальнейший выход есть:

Надо всем нам немедленно стать нудистами!

У нудистов не жизнь, а почти что рай:

Ни смущенья тебе, ни косого взгляда.

И ни платьев, ни брюк вообще не надо,

Всем, чем хочешь, разгуливай и сверкай!

Стоп! Но тут возникает вопрос такой:

Голышом можно храбро резвиться летом.

А что делать, простите, в мороз зимой?

Когда тело покроется синим цветом?

Неужели ж живыми застыть Казбеками?

Нет, есть выход! И очень простой, ура!

Голь на выдумки, как говорят, хитра:

Станем, граждане, снежными человеками!

Без одежды, конечно, мороз не сладок,

Это первые месяцы, а потом

Дикой шерстью, наверное, обрастем

Да в эротику кинемся и – порядок!

Это очень поддержит продрогший дух,

Ибо снежные люди, как утверждается,

Превосходно на холоде размножаются,

А едят всего-навсего снег да мух.

Так давайте вовсю улыбаться, люди!

Ведь коль впрямь ухитримся не умереть,

Ничего уже с нами тогда не будет,

Можно смело в грядущую даль глядеть!

1991

Отрезвление

Им нравилось все: и весны трезвон,

И жизнь, где все трудно, но ясно.

Сердца их стучали всегда в унисон,

И было это прекрасно!

Но больше всего волновал их дух,

Политики жар горячий:

Решай все вопросы открыто вслух,

Ни мыслей, ни чувств не пряча!

И словно под грузами корабли,

Под вечер придя с работы,

Друг другу с азартом они несли

Все споры и все заботы.

Шумели, смеялись до звезд ночных

За чаем и сигаретой,

И шла чуть не вся зарплата у них

На книги и на газеты.

Стремились на митингах всюду быть,

Чтоб остро вопросы ставить.

Кого-то на выборах провалить,

Кого-то решительно утвердить

И тысячу раз прославить.

А время, колесами грохоча,

Летит и в тумане тает.

Сегодня одни, наверху крича

И совесть с правами вовсю топча,

Карман себе набивают.

А завтра другие в чины и власть

Вцепляются хваткой лютой

И тешат сердца за границами всласть

«Тойотами» и валютой.

А где идеалы? А речи где,

Что сладкой мечтою кружат?

А речи – лишь вилами по воде,

А жизнь – все трудней и хуже…

Так кто же тут, кто же тут виноват?

Зачем все так к власти рвутся?

Неужто чтоб все загребать подряд?

Не зря в народе же говорят,

Что «пальцы к себе лишь гнутся»…

И вот разлетелись к чертям, как дым,

Идейные все постройки,

И стала политика тем двоим

Противней худой помойки…

И вот она медленно собрала

Брошюры все и газеты,

Спустилась во двор и сожгла дотла,

А он, озорного исполнен зла,

И джигу сплясал при этом.

В окно, как всегда, заглянул закат

И молвил: «Вот это мило!»

Она свой модный надела наряд

И празднично стол накрыла.

Он поднял бокал: – Так за что мы пьем?

Она засмеялась: – Милый!

За счастье, за счастье с тобой вдвоем!

А всех спекулянтов мы так пошлем,

Чтоб просто им пусто было!

Мы отдали столько им сил и лет,

Каких за мильярд не купишь:

Надежды, сердца и духовный свет,

А что получили? Кукиш! –

Он нежно ей волосы растрепал:

– Все так. Но жизнь быстротечна.

Наш мир нестабилен и даже мал,

Все временно здесь, как случайный бал,

И только любовь в нем вечна! –

Две песни, пылая, в одну слились

Вдали от сует и критики,

А там где-то с визгом во тьме дрались

То ль шавки, а то ль политики…

1991

О покорности и любви

Повезло нам иль не повезло,

Только мир устроен очень странно:

Ибо в этом мире постоянно

Всюду рядом и добро, и зло.

Был Иисус исполнен светлых сил,

И, прося властителей о милости,

Он взывал к любви и справедливости

И всю жизнь терпению учил.

И к сердцам, молящим о защите,

Золотые подбирал ключи:

«Кто тебя ударит по ланите –

Ты подставь другую и молчи!»

Только зло всегда вооружалось,

Никаких укоров не стыдясь.

Зло над добротой всегда смеялось –

Ведь где сила, там всегда и власть!

Поливаем завистью и ложью,

Нес Христос свой тяжелейший крест.

И не окажись он Сыном Божьим,

Разве б он вознесся и воскрес?

И не будь там в час смертельной муки

За спиною Бога самого,

Кто к нему потом воздел бы руки,

Даже просто вспомнил про него?!

Нет, я не грешу, а восхищаюсь

Той прекрасно-скорбною стезей.

Но я с жизнью все-таки встречаюсь

И до правды нам, не сомневаюсь,

Не дойти с покорностью одной.

И чтоб зря всю жизнь не унижаться,

Я уверен, что Любовь должна

Не терпеть от зла, а защищаться

И за правду яростно сражаться,

А не то ей просто грош цена!

1991

Пустословы

Верю в честных и искренних. Чту непосредственных.

Всех, кто светится совестью изнутри.

Но всю жизнь презираю людей безответственных,

Чьи слова – словно мыльные пузыри.

Преспокойно, уверенно обещают

Сделать то-то и то-то, а что потом?

А потом все, что сказано, нарушают,

Словно тут они даже и ни при чем.

Что творится в такой вот душе в тот час?

Ничего абсолютно не происходит.

Человек по земле преспокойно ходит,

Так, как будто и нету в природе вас.

Молвил: «Сделаю завтра же» и не сделал,

Обещал: «Позвоню!» – никаких звонков.

Будто сам «удовольствий» вовек не ведал

От чужих безответственно-лживых слов.

Впрочем, нет, если сам он обманут где-то,

Мир с овчинку покажется болтуну.

Он, как камень, пошлет трепача ко дну

Или в гневе буквально сживет со света.

А смешнее всего, что ведь сам-то он

Будет завтра же сыпать слова пустые.

Ибо он чтит себя словно фон-барон,

А другие – на то они и другие!

И порою мне кажется: если б все

Перестали бездумничать и трепаться,

То давно бы вся жизнь наша, может статься,

Мчалась ввысь, как по солнечному шоссе!

И всегда все отпетые болтуны

И живут, и блаженствуют, без сомненья,

Лишь за счет только нашего всепрощенья:

Обманули и тотчас же прощены!

Так пускай, если мы и взаправду люди,

Наш ответ отольется им, как свинец:

Обманул? Натрепался? И все! Конец!

Больше веры вовеки уже не будет!

И стоять на своем, хоть вопи, хоть плачь.

А поможет? Клянусь, еще как поможет!

Ибо он – безответственный тот трепач –

Без доверья и суток прожить не может!

1991

Проблемы

К супругу была она благосклонна,

Но ласки свои отдавала ему,

А если точней, выдавала ему,

Как масло в трудные дни, по талонам.

Когда ж он, сердясь, становился сух,

Она быть добрее не собиралась,

А попросту глупенькой притворялась,

Читая газеты с азартом вслух.

А он вспоминал, как еще недавно,

Когда он влюбленно встречался с ней,

Была она всяких щедрот щедрей

И как же все было светло и славно!

Не злая ль тут фея была виновницей?

Ведь тело одно и душа одна,

Но вот вам восторженная любовница,

И вот равнодушнейшая жена…

Что делать прикажете? Разводиться?

Но кто даст гарантии в том, что вновь

В невесте пылающая любовь

В супружестве в стужу не превратится?

И вывод вдруг пал, как с небес звезда:

Найти, загореться, начать встречаться,

Щедротами нежными упиваться,

Зато не жениться уж никогда!

25 декабря 1991 г.

«Правили страною партократы…»

Правили страною партократы

И лежала грусть в сердцах, как тень.

Но добились власти демократы

И пришел к нам настоящий день.

Жизнь настала – некогда грустить!

Только не поймешь, на что решиться:

То ли волком с радости завыть,

То ли просто взять да удавиться?

Партократы или демократы?

Демократы или партократы?

Большинству, пожалуй, все равно:

Те и эти, в сущности… одно!

1991

Самогипноз

О, как бурно творил я из вас божество,

Полный острых надежд и счастливой тревоги,

И считал, что открыл на земле вещество,

Из которого лепятся звезды и боги.

Для чего? Объяснить не совсем легко.

Впрочем, нет. Потому, всего вероятней,

Что небесные боги от нас далеко,

А земные и ближе к нам, и приятней.

И, когда вы сошли с пьедестала ко мне

В вихре солнечных бликов и птичьего звона,

Я решил, что отныне вдвойне и втройне

Я мудрей и счастливее Пигмалиона.

Только это не фразы. Конечно же, нет!

Просто сердцу нужны высочайшие вещи,

При которых все чувства и ярче, и резче,

Тьма – черней и стократ ослепительней свет!

Эта вера, как музыка, в сердце звенит,

Наделяя его поразительным зреньем,

Как бинокль со стократным увеличеньем,

Или крылья, что мчат тебя ввысь, в зенит!

Только здесь и ошибка, как самосожженье:

Ведь чем выше вознес тебя радостный жар,

Тем стремительней в злую минуту паденье

И безжалостней тяжкий о землю удар.

О, как трудно понять порой до конца,

Что нередко все наши земные боги –

Это те, кого сами мы рядим в тоги,

Не заметив их крохотные сердца…

Отчего так выходит и почему?

Я не знаю. Но если уж разобраться,

Заблуждения губят нас потому,

Что, придумав красивую кутерьму,

Мы ведь сами стремимся в ней потеряться.

И, покинь вы меня, не уйдя ни к кому,

Вдруг остыв и как птица, взмахнув крылами,

Я б в такую кипящую рухнул тьму,

Где клокочет смола и сжирает пламя!

Да, стянись все вот так, словно злым кольцом,

Как сумел бы я выстоять, мне неясно.

Божество ведь осталось бы божеством

Вновь далеким, сияющим и прекрасным…

Только вышло все даже наоборот:

Вместо крыл, улетающих в высь вселенной,

Мутноватый ручей, что таясь течет

И зовется банальнейшею изменой…

Как понять, коль души твоей госпожа,

Кем восторженно только бы восхищаться,

Вдруг начнет вроде крохотного ужа

Перед кем-то по-жалкому пресмыкаться.

Много ль, мало ли радостей вы познали?

Все равно я ведь этого не пойму.

И сейчас мне совсем не важны детали:

Самого ли его вы там обнимали,

Или только лишь нежность свою к нему!

Что там было действительно, что условно –

Это все лишь формальность, словесный бред.

Меж изменой ФИЗИЧЕСКОЙ и ДУХОВНОЙ

Для меня абсолютно различий нет!

А ведь как я считал в дымке светлых снов,

Что любовь – это нечто почти святое,

Где кумир, опустясь к тебе с облаков,

Вечно дарит тебе океан цветов

В брызгах счастья под радостный смех прибоя!

Да, не просто, конечно же, в мире жить!

В нем и горе, и радости – все вершится,

Но не надо кумиров себе творить,

Чтоб когда-то вдруг вдребезги не разбиться!

1991

Хочу понять

Верить можно лишь в то, что всегда понятно.

В непонятное как же возможно верить?

Непонятное, правда, порой занятно,

Только все-таки это – глухие двери.

Вот никак не пойму: почему, зачем

Божьим силам угоден лишь раб скорбящий,

Раб, повсюду о чем-то всегда молящий,

Уступающий в страхе всегда и всем?

Отчего возвеличен был в ранг святого

Тот, кто где-нибудь схимником век влачил,

Кто постами себя изнурял сурово

И в молитвах поклоны бессчетно бил?

Он не строил домов, не мостил дороги,

Он не сеял хлебов, не растил детей

И за чьи-либо горести и тревоги

Не платился в борьбе головой своей.

Он молился. Все правильно. Но молиться

Много легче, чем молотом в кузне бить,

Плавить сталь или сосны в тайге валить.

Нет, молиться – не в поте лица трудиться!

Но в святые возвысили не того,

Кто весь век был в труде и соленой влаге,

А того, не свершившего ничего

И всю жизнь говорившего лишь о благе.

И правдиво ль Писание нам гласит,

Что повсюду лишь тот и отмечен Богом,

Кто склоняется ниц пред Его порогом

И в молитвах Ему постоянно льстит?!

Бог – есть Бог. Он не может быть людям равным,

Уподобясь хоть в чем-нибудь их судьбе.

Разве может он быть по-людски тщеславным

И вдыхать фимиам самому себе?!

И оттуда – из гордого великолепья

Я не верю тому, что в людских глазах

С удовольствием видит Он Божий страх

И униженно-жалкое раболепье!

И никак не могу я постичь душой,

Почему и в былом, и при нашем времени

Жизнь мерзавцев, как правило, – рай земной,

А порядочным – вечно щелчки по темени?!

И коль ведомо Богу всегда о том,

Что свершится у нас на земле заране,

Почему Он не грянет святым огнем

По жулью, подлецам и по всякой дряни?!

Да, согласен: Он есть. Но иной, наверно,

И не все, может статься, в Его руках,

Значит, биться со всем, что черно и скверно,

Надо нам. Нам самим, на свой риск и страх.

Да и надо ль, чтоб лезли в глаза и уши

Жар свечей, песнопенья и блеск кадил?

Бог не жаждет торжеств, не казнит, не рушит.

Пусть Он вечно живет только в наших душах,

Где учил бы труду и любви учил.

Жить по совести – это и есть – прекрасно.

И действительно честным не слыть, а быть,

И со всякою нечистью биться страстно –

Вот такое мне очень и очень ясно,

И такому я вечно готов служить!

1991

Четвертое измерение

Правдив он иль нет – ни на гран сомнения.

Она его слушает не дыша.

Душа его – это ее душа,

А мненье – ее моментально мнение.

– Простите, – спросил я, – а вы подвергли

Сомненью хоть что-нибудь: так – не так? –

Она рассмеялась: – А вы чудак!

Какая мне разница: так ли, нет ли?!

Я знаю, вы спросите: отчего

Я каждое слово его ловлю?

И верю, как Богу? Да оттого,

Что каждым дыханьем его люблю!

И он для меня – словно царь Мидас:

К чему на мгновенье ни прикоснется,

Все тотчас же золотом обернется

И правдой, проверенной сотни раз!

Нет-нет! Не смотрите так с осужденьем!

Поймите: в такой, как моя, любви –

Быть может, четвертое измеренье,

И счастье, и мысли, и соловьи!

Скажи он мне с горечью: – Мир ужасен! –

Я только кивну ему головой.

А крикни он радостно: – Нет, прекрасен!

– Прекрасен, – отвечу я, – светлый мой!

Возможно, в душе вы сказали хмуро,

Что гордости тут и в помине нет.

Но нет! Я не флюгер, не гном, не дура.

Я – верую. В этом-то и секрет!

И вот, повторяю вам вновь и вновь,

Что я ни на йоту не унижаюсь.

Не сомневаюсь, не сомневаюсь:

Любовь без доверия – не любовь!

И пусть мне хоть сто шептунов расскажут

Какой-то недобрый о нем секрет,

А он усмехнется: – Ведь сажей мажут… –

Я к черту всех тотчас пошлю в ответ!

Есть множество разных мужчин и женщин.

И каждый шагает своей стезею:

Кто верует в Бога, а кто в идею,

А верить в любовь – разве это меньше?! –

Я выслушал женщину и сказал:

– Все ведал: и радости, и обиды я,

А нынче я просто светло завидую, –

И тихо ей руку поцеловал.

6 октября 1991 г.

Вечные темы

Рушатся планы, идеи, системы,

Всюду – дискуссии, споры и критика.

Ну до чего надоела политика,

Надо писать на вечные темы!

Темы любви, выживания, совести,

Темы предательства и юродства,

Темы высокого благородства

Попросту рвутся в стихи и повести.

Только ведь как тут сражаться нужно!

Если все сыплется под откосы:

Многие кинулись нынче дружно

На политические вопросы.

Ну, а политики – люди дошлые:

Сельдью ныряя в море бушующем,

С трибуны кричат о красивом будущем,

Толкая всех в бедность и горе пошлое.

И всех перед каждою строгой датой

Зовут они к трудностям предстоящим,

А сами, все блага гребя лопатой,

Живут замечательно в настоящем.

А впрочем, о чем они там вещают –

Неважно. В словах тех изрядно пыли.

На свете политиков не бывает,

Чтоб людям не лгали и не хитрили.

Так как же сегодня нам всем, скажите-ка,

Писать наши повести и поэмы:

О лгущих нам чаще всего политиках

Или на вечные все же темы?

Ведь сколько когда-то я строк писал

О так называемой «перестройке»!

Я верил, я честно душой сгорал.

А что получилось? – Обман, скандал!

И весь тот взволнованный труд – в помойке!

Поэтому – к дьяволу злобу дня!

Политик пришел и ушел навеки.

А вот останется в человеке

Лишь свет от действительного огня!

Мы знаем Россини и Беранже,

Мольера, Гюго и Тагора знаем,

Но кто тогда царствовал? Мы уже

Подчас абсолютно не представляем!

Неправда, что жизнь для всех быстротечна.

Наш опыт давно подтвердил блестяще,

Что только прекрасное в мире вечно,

А все приходящее – проходяще.

И, право же, нет тут давно секрета,

Что Музы – сильнейшая в мире критика,

А песня, памфлет иль строка поэта

Пугают и держат в узде политика.

И больше того, и больше того:

Когда бы ни высшие идеалы,

От всех нас осталось бы очень мало,

А, может, и вовсе бы ничего.

Садись же за повести и поэмы,

И если нет фальши в твоей крови,

Пиши на извечные в мире темы:

О зле, о надеждах, что жаждем все мы,

О правде, о совести и любви!

1992

Второе пришествие

Мир злом переполнен черным,

А радость так быстротечна,

Однако, по книгам церковным,

Злу в мире царить не вечно.

О часе гадать не будем,

Но кончатся в мире бедствия,

Когда при втором пришествии

Бог явится снова людям.

Архангел над бездной встанет,

К губам поднесет трубу,

И суд на планете грянет,

И каждый тогда узнает

Навеки свою судьбу.

И люди пойдут осознанно,

Безропотно друг за другом.

И каждому будет воздано

И строго, и по заслугам.

Но только в той были-небыли

Одно не постигнет разум:

Неужто же ТАМ не ведали

О том, что здесь люди делали?

Однако пришествий не было

За двадцать веков ни разу?!

Не ведаю, что окажется:

Где миф, где святая сила?

Но только порой мне, кажется,

Что все это в прошлом было.

Что как-то, молитвам внемля,

Задумав спуститься к людям,

И Бог, и архангелы-судьи

Взглянули с небес на землю.

Взглянули и не поверили

Пресветлым очам своим:

Люди гадости делали,

Повсюду война и дым!

Одни, с душонкой тщедушною,

К власти, как псы, рвались.

Другие же, злу послушные,

Охотно, вопя, дрались.

И часто, забыв о совести,

Готовы идти по костям,

Люди творили подлости

И тут же, без тени робости,

Кланялись небесам.

И, чужд их бесстыдству грешному,

Бог горько всплеснул руками

И молвил: – Да ну их к лешему!

Пускай разберутся сами!

1992

Враг Гименея

Они встречались не день, не два,

Они встречались месяц за месяцем

И говорили друг другу слова,

В которых пылкая радость светится.

И вот на вершине всех чувств и встреч,

Когда мы так ласками щедро делимся,

Она, оборвав на мгновенье речь,

Вдруг тихо сказала: «Давай поженимся…»

Но так уж устроены, видно, люди,

Что сердце решительных дел пугается,

Оно их всерьез обсуждать не любит,

А просто упрямо сопротивляется.

Однако всегда ли оно находит

Единственно мудрый во всем ответ?

Увы, к сожаленью, частенько нет

И, может быть, тем-то себя подводит.

Жениться? Прекрасная мысль! Однако

Коль радости те, что приносит брак,

Получены были еще до брака,

То брак в этом случае просто мрак!

А главное – это шагать сквозь годы,

Не будучи связан нигде ничем,

Вовеки не знать никаких проблем

И жить в атмосфере сплошной свободы!

А что до объятий и женских глаз,

Короче, до всяческих женских чар,

То он, слава богу, пока не стар

И встретит их в жизни еще не раз!

Но много ли стоит такая речь

И все окрыляющие пророчества?

Ведь чем было больше различных встреч,

Тем было острей его одиночество.

Бежали года за волной волна,

И сердце, казалось, забот не ведало,

При этом свобода была сполна,

И только вот счастья ни разу не было…

1992

Гримасы истории

В любой семье, как и во всем народе,

Где держит нас связующая нить,

Нам почему-то неуютно жить,

И мы мечтаем страстно о свободе.

Мы мучимся, мы яростно терзаемся,

Мы смотрим зло на окна и на дверь

И, наконец, свободы добиваемся

Ценою всех страданий и потерь.

И вот, когда свободу обретаем

И ставим все эмоции на «СТОП!»,

Мы, что с ней делать – в сущности, не знаем

И в напряженье потираем лоб.

Мы жалуемся, горестно вздыхаем,

Нас за вопросом мучает вопрос,

Что ничего-то мы не обретаем

И жизнь пошла практически вразброс!

Неужто эдак жить до бесконечности?!

Кругом расчет. И жизнь идет не так,

Нет больше ни порядка, ни сердечности –

Одни разочарованность и мрак!

Проходят дни, уже проходят годы,

Но много ли нам в жизни повезло?

Не ясно ли, увы, что от свободы

Одним хапугам только и тепло!

Все в мире, видно, любит повторяться:

И вот, устав в бесправьях погибать,

Мы все пойдем Свободу разрушать,

Чтоб после снова за нее сражаться!

23 октября 1992 г.

Красновидово

«Друг в друга уверовав горячо…»

Друг в друга уверовав горячо

И сотни различных препон встречая,

Стоим мы, обнявшись, к плечу плечо,

Взволнованных пальцев не разжимая.

Пусть хмурого в жизни полным-полно,

Но нам ли скулить от любого жала?!

Ведь сердце у нас на двоих – одно,

А значит, гореть ему в два накала.

И если захочется смертной вьюге

Из нас вдруг кого-нибудь утащить –

Задача пустая: не разлучить

Людей, что навеки живут друг в друге!

– И сердце одно… И друг в друге жить…

Простите, не слишком ли это сложно? –

Ну что ж, в медицине не может быть,

Однако в любви еще как возможно!

1992

Золотая осень

Твой звонок раздался так нежданно

Из былых, почти забытых лет,

Словно бы из снежного бурана

Кто-то внес сияющий букет.

И чтоб душу, видимо, встряхнуть,

Тот букет вдруг вздрогнул и раскрылся:

Голос твой совсем не изменился.

Впрочем, только, может быть, чуть-чуть.

От волненья или от смущенья

Я твоих почти не помню слов.

Помню только гул сердцебиенья

Да в виски ударившую кровь.

Вспоминаю: как же мы кипели,

Сколько звезд к нам сыпалось сквозь тьму,

Как же мы восторженно звенели.

Почему ж расстались? Почему?

Ревности отчаянная вьюга…

Если ж молвить, правды не губя,

Есть в оценках два различных круга:

Молодость все валит друг на друга,

Зрелость обвиняет лишь себя.

Но сегодня даже и не главное,

Кто и в чем был в прошлом виноват.

Есть и в осень астры златославные,

И в ненастье праздничный закат!

Главное сегодня – это снова

Вместо будней, мелочей и зла

Голос твой, возникший из былого,

И волна горячего тепла.

Только кто откроет нам секрет:

Встретимся ль мы близкими? Чужими?

Что откроем мы в житейском дыме?

И какими стали мы, какими?

Ведь промчалось мимо столько лет!..

В молодости будни многоцветны,

Но, увы, в калейдоскопе дней

Измененья рядом – незаметны,

Измененья врозь – куда видней…

Нет при встречах мудрого посредника.

Значит, надо, чувств не загубя,

Прежде чем взглянуть на собеседника,

Посмотреть сначала на себя…

Впрочем, говорю и понимаю:

Все это – сплошная ерунда,

Ибо настоящая звезда

Никогда на свете не сгорает.

Все, что есть хорошего во мне,

Что в тебе прекрасного осталось, –

Это все не мелочь и не малость,

Это песнь на сказочном коне!

Это вечной радости полет,

Что звенит, годам не уступая,

Это лавр, растущий круглый год,

Ветер ароматом наполняя.

Это неба алые края,

Что пылают в незакатный вечер.

Ну, а проще, это ты и я

И сердец взволнованная встреча!

1992

Лучезара

В розовом свете, в утренней мгле

Девушка гордо стоит на скале,

Словно застыв над могучею Витязь-горою.

А под ногами в сверканье озер

Шум кедрачей, да могучий простор,

Да одуряющий запах цветов над тайгою.

Волосы девушки льются, звеня,

То ли из лучиков, то ль из огня,

Видные каждому в ясные дни отовсюду.

А из-под темно-надменных бровей

Яростный пламень зеленых огней –

Словно сияют два редкой красы изумруда.

Взгляд их направлен задумчиво вдаль,

В них то надежда, то смех, то печаль –

Так смотрят чисто, наверно, одни только дети.

Губы – таежной калины алей,

Платье – мехов горностая белей,

Голос – нежней, чем хрустальный родник на рассвете.

Вслушайтесь! Слышите? Вот он звучит:

– Всякий, в ком сердце бесстрашьем горит,

Пусть на медведя трехглавого выйти решится.

Если ж он чудище это побьет –

Пусть по тропе еще выше идет

И с Мудрецом-хитрецом потягаться решится.

Здесь будет мало дерзать или сметь,

Тут надо жаркою мыслью кипеть,

Ибо мудрец и лукав, и зело беспощаден.

Если ж ума ему хватит и тут,

Пусть одолеет и третий редут,

Тот, что на взгляд и спокоен, и даже наряден.

Тут – ни зубов, ни таинственных слов –

Мостик над бездной в гирляндах цветов.

Только не каждый, увы, этот путь одолеет:

Тот, кто когда-то хитрил, предавал

Или хоть раз в своей жизни солгал,

Верность нарушил – чрез мост перейти не сумеет.

Мост оборвется. И тот, кто шагнул,

Рухнет во мрак под стенанья и гул

И закружится в студеной воде, коченея.

Может, погибнет, а может, и нет,

Только тогда до скончания лет

Будет он жить, и взглянуть на ту гору не смея.

Если ж и храбр он, и мудростью взял,

Если вовек никому не солгал –

Пусть же идет, в ожиданье высокого дара.

Там поднесет ему в празднике слов

Славу, богатства, талант и любовь

Та, кого с нежностью звезды зовут Лучезара.

Белою стужей и теплой весной

Сыплются звоном слова над тайгой:

– Много отважных пробиться к вершине пыталось:

Этому сдался в сраженье медведь,

Тот – злого старца сумел одолеть,

Мост же пройти никому до сих пор не случалось…

Кажется, просто: решайся! Иди!

– Нет! – восклицает Судьба, – погоди!

Разве не предал вон тот, не моргнув даже глазом?

Разве вот этот в любви не бросал?

Тот вон всегда ль свое слово держал?

Не изменил, не солгал в своей жизни ни разу?!

Да, вроде прост этот путь, да не прост!

Так и остался непройденным мост,

И не пробился никто к лучезарной невесте.

Так неужели ж и впрямь из мужчин

Мост тот не в силах пройти ни один?

Что же вы? Где же вы, рыцари правды и чести?!

1992

Метаморфозы

Она при людях добрая такая –

Хозяйствует, приветливо смеется,

Всех радостью и светом одаряет,

А он сидит и искренне не знает,

Как и откуда это все берется?

Уйдет последний гость, теплом согретый.

Она закроет дверь, замками щелкнет,

И тотчас же в лице и в сердце где-то

Как бы погаснет вдруг источник света

И музыка веселая умолкнет.

Умчится прочь ее улыбок стайка,

Сожмется рот. И вот уже она –

Опять в дому крикливая хозяйка

И раздраженно-грубая жена.

Вот так и будет день за днем подряд

Кипеть котел домашней этой злости,

Покуда снова не придут к ним гости

Иль их самих к себе не пригласят.

И вновь – сплошная розовая краска,

Ни тени раздражения и зла.

Опять сияет ласковая маска

И брызжет свет сердечного тепла…

Он видел это много-много раз.

Пора б привыкнуть. Только и за годы

Постичь душой такой вот «дар природы»

Так и не смог ни прежде, ни сейчас.

И все ж когда-то надо же понять,

Что от двуличья терапии нету,

И чтоб всю жизнь души не унижать,

Воскликнуть: «Хватит!» И бежать – бежать

Ко всем чертям со скоростью ракеты.

1992

Муза

Не везет мне сегодня что-то:

Столько было вчера идей,

А сейчас не идет работа,

Ну не ладится, хоть убей!

Ветер спел: – Наберись терпенья!

Э… Да что ты там ни тверди –

Если спряталось вдохновенье,

Значит, толку уже не жди!

То шагаю по кабинету,

То сердито сажусь за стол.

Сам шепчу себе по секрету:

– Музы нет. Ну вот нет и нету!

Кто ж так подло ее увел? –

Только Музе, как видно, ныне

Стало совестно в стороне

И как утреннюю богиню

Вдруг тебя привела ко мне.

От горячей плиты, от жара

На мгновенье оторвала

И к хандре моей в виде дара

Вдруг торжественно подвела.

Что подарено? Что обещано?

Чем за искренность оделять?

Вы же с Музою обе женщины,

Вам ли этого не понять?!

И в домашнем пушистом платье,

Словно в добром и светлом сне,

Ты, как лебедь, вплыла ко мне

И сомкнула тепло объятья.

Ни на миг меня не прервав,

Обожгла, словно зноем лета

И, сердечно поцеловав,

Тихо вышла из кабинета.

И свершилось! Сверкнуло чудо!

Все, что жадно душа ждала

Вдруг явилось, как ниоткуда,

И работа пошла, пошла!

И как в сказочно-ярком танце,

По машинке, свершая труд,

Бьют чечетку упруго пальцы,

Чувства строки живые льют.

И на ветер усевшись лихо,

Муза, снова влетев в окно,

Улыбнувшись, сказала тихо:

– Мне ж смотреть на тебя смешно:

Ждешь ты Музу душой тщеславною

И не ведаешь, вот беда,

Что ведь муза-то, может, главная

Твоя нежная, твоя славная –

Та, что рядом с тобой всегда! –

Жаль, что те, кто стихи слагают,

Строят верфи и города,

Муз, что души их согревают,

Как ни странно, не замечают

В доме собственном никогда…

1992

Надежное плечо

Ах, как же это важно, как же нужно

В час, когда беды лупят горячо

И рвут, как волки, яростно и дружно,

Иметь всегда надежное плечо!

Неважно чье: жены, или невесты,

Иль друга, что стучится на крыльце.

Все это – сердцу дорогие вести.

Но всех важней, когда все это – вместе,

Когда жена и друг в одном лице.

Пусть чувства те воспеты и прославлены,

И все-таки добавим еще раз,

Что коль любовь и дружба не разбавлены,

А добровольно воедино сплавлены,

То этот сплав прочнее, чем алмаз.

А если все совсем наоборот,

Вот так же бьет беда и лупит вьюга,

И нет нигде пощады от невзгод,

И ты решил, что тут-то и спасет

Тебя плечо единственного друга!

И вот ты обернулся сгоряча,

Чтоб ощутить родное постоянство,

И вдруг – холодный ужас: нет плеча!

Рука хватает черное пространство…

Нет, не сбежала близкая душа,

И вроде в злом не оказалась стане,

А лишь в кусты отпрянула, спеша,

Считая бой проигранным заране.

И наблюдая издали за тем,

Как бьют тебя их кулаки и стрелы,

Сурово укоряла: – Ну зачем

Ты взял да и ввязался в это дело?!

Вот видишь, как они жестоко бьют

И не щадят ни сил твоих, ни сердца,

А можно было и сберечь уют,

И где-то в ямке тихо отсидеться.

И вот, сражаясь среди злой пурги,

Ты думаешь с отчаяньем упрямым:

Ну кто тебе опаснее: враги

Или друзья, что прячутся по ямам?!

И пусть невзгоды лупят вновь и вновь,

Я говорю уверенно и круто:

Не признаю ни дружбу, ни любовь,

Что удирают в трудную минуту!

Да, в мире есть различные сердца.

Но счастлив тот, я этого не скрою,

Кому досталось именно такое:

В любое время, доброе и злое,

Надежное навек и до конца!

1992

Национальный вопрос

Зачем существуют на свете нации?

Какая всех лучше, мудрей иль выше?

И если попробовать разобраться,

Ответы попрячутся, словно мыши.

Зачем называют одних испанцы,

Других мексиканцами почему-то,

Вот эти – японцы, а те – китайцы,

Те – русские, эти вот – алеуты.

Но если все нации вправду разные

(Пусть логика споры решит любые),

То, значит, и руки должны быть разные:

У этой, к примеру, лениво-праздные,

У той – созидательно-трудовые.

Одна, скажем, нация очень умная,

Другая – веселая и простецкая.

Вот эта по форме почти что круглая,

А та угловатей утеса шведского.

К примеру, грузины шесть рук имели бы,

Французы – хвосты и двенадцать ног,

А немцы глазищами голубели бы

И за зиму в каждом семействе ели бы

Не хлеб, не колбасы, а сена стог.

Швейцарцы на крыльях легко порхали бы

В горах, средь альпийских своих высот.

А, скажем, голландки детей рожали бы

По десять, а то и по двадцать в год!

Мне скажут: – К чему этот юмор дикий?!

Ведь люди всех наций, любой страны

Примерно всегда и во всем равны,

Как говорится, равновелики.

А если все так, то зачем у нас

Тогда разделенье по цвету кожи,

По признаку наций, племен и рас –

У всех ведь по паре и рук, и глаз

И все остальное одно и то же!

Пусть разная людям судьба дана:

Одни – дети снега, другие – зноя.

Но кровь-то, но кровь-то у всех одна!

И все же мы, в сущности, внуки Ноя.

А в нас набивают иголок злых,

Недобро лукавя на каждом слове,

Что надо любить и хвалить «своих»

И ненавидеть «чужих» по крови!

Национальности: «свой», «чужой»!..

Конфликты бушуют на белом свете,

И сколько же крови живой, людской

Безжалостно пролито на планете!

Пылают сраженья за веком век,

Бранясь по-арабски, японски, прусски,

Ну кто так придумал, что ты – узбек,

А этот – еврей, а вот этот – русский!

О, скольких я, может быть, возмутил,

Кто стал меня крыть бы тяжелым слогом,

Но я хоть на миг, если стал бы Богом,

Все нации к черту бы отменил!

Взгляните и вдумайтесь: сколько горя

Явил нам пример мировой судьбы.

Буквально на всех рубежах истории

Народы крушили друг другу лбы.

О, сколько слетало голов французских

В боях, точно так же, как англичан!

Татары в рабов превращали русских,

А турки топили в крови армян!

Взгляните: и нынче и там, и тут

На дружбы меж наций сплошные «табу»,

Ну разве сегодня руки пожмут

Китайцу индус, а еврей – арабу?!

И, главное, кем бы на этот свет

Любому из нас ни пришлось родиться –

Заслуг наших тут абсолютно нет.

Так вправе ль мы чем-нибудь здесь гордиться?!

Что толку тащить на плечах весь век

Груз наций и разных исповеданий?

Есть светлое звание ЧЕЛОВЕК,

И коль ты действительно человек,

То это – прекраснейшее из званий!

1992

Парадокс бытия

Я знаю, немало мужчин

Встречалось тебе в дороге.

Но я – это все же не многие,

Но я все равно один.

Пусть в прошлом тебе казалось,

Что каждый – почти герой.

А после что оказалось?

А после итог какой?

И разве теперь узнаешь,

Ведь сердце чужое – мрак,

Кого ты вдруг вспоминаешь,

За что? Почему? И как?

И все-таки вне сомнения,

Ну кто опровергнет, кто?

Что прежние все общения

Фактически же ничто!

И все-таки важное самое,

Ведь вот парадокс бытия!

Что в сердце моем – ты главная,

А в сердце твоем – не я…

А в сердце твоем – банальность,

Простейшее существо,

Банальность да плюс – нахальность,

А больше-то ничего!

Ну как это получается?!

Ведь это же не вранье,

Что женщинам часто нравится

Напористое хамье.

А впрочем, молчу, забудем!

Прошу тебя: не вздыхай,

Давай улыбаться будем

И пить мавританский чай!

А после по переулку,

Чуть стихнет машинный гром,

Мы выплывем на прогулку,

Задумавшись о былом.

А мысль вдруг начнет вертеться:

Что здесь ты, да не со мной!

И станет колоть мне сердце

Безжалостною иглой.

Но ты не волнуйся, милая,

И бодро вокруг смотри.

Иголочка та унылая

Сидит глубоко внутри.

А коль вдруг начнет колоться,

Во сне или наяву,

Тебя это не коснется,

Пусть взгляд твой всегда смеется,

Я – крепкий. Переживу!

1992

«Средь всех телеграмм на моем окне…»

Средь всех телеграмм на моем окне,

Пришедших по случаю дня рождения,

Лежит и твое ко мне поздравление,

В котором ты счастья желаешь мне.

Спасибо за добрые все слова!

Душа поздравленью, конечно, рада,

И все же не худо б понять сперва,

Какого мне счастья на свете надо.

Свершенье надежд и в делах успех,

Когда тебе солнце лучами плещет,

И руки друзей, и веселый смех –

Хорошие это, конечно, вещи!

Пусть стану, к примеру, богаче жить,

Пусть добрая слава растет по свету,

И все же, откуда же счастью быть,

Когда тебя рядом со мною нету…

1992

Свидания без терзания

Над парком пожаром тлел небосклон,

Кружилась цветочно-звездная вьюга,

А на скамейке она и он

Сидели, сердечно обняв друг друга…

Он руку любимой к щеке прижал,

Она, запылав, опустила веки.

– Люблю! – он восторженно прошептал

И милую нежно поцеловал.

Она отвечала: – Твоя навеки…

Назавтра опять пылал небосклон,

И снова кружилась звездная вьюга,

И вновь на скамейке она и он

Сидели, сердечно обняв друг друга.

Он руку любимой к щеке прижал,

Она, запылав, опустила веки…

– Люблю! – он восторженно прошептал

И милую нежно поцеловал.

Она отвечала: – Твоя навеки!

И в третий раз жаром тлел небосклон,

И так же кружилась звездная вьюга,

И снова, и снова она и он

Сидели, сердечно обняв друг друга…

Мне скажут: – Но это сплошной повтор!

Ведь ясно же все наперед, конечно:

Он жарко несет ей блаженный вздор,

Она опускает смущенный взор

И вновь отвечает: «Твоя навечно!»

Все так. Только тут небольшой секрет,

И я его, право же, не скрываю:

Он – каждый раз тот же, тут спору нет,

Однако она всякий раз другая…

P. S.

Возможно, мужчины, сощурив глаз,

Воскликнут с обидой: – Довольно странно!

Неужто мы вечные донжуаны,

А дамы всегда благородней нас?!

И можно ль про женщин сказать заране,

Что все их сердца – это чистый храм?

А сколько, простите, замужних дам

Прекраснейше бегают на свиданье?!

Не будем сгущать бесконечный мрак,

И пусть сей вопрос до конца не ясен,

А к женщинам я все равно пристрастен,

И все-таки нынче отвечу так.

Чтоб не было тут никому неловко,

Я тех и других примирить спешу.

Пусть будет вторая еще концовка,

Обратная первой. Итак, прошу:

Едва только сумрак на землю ляжет,

Узнайте секрет. Он совсем простой:

Она на свиданьях – одна и та же,

А он рядом с нею всегда другой!

1992

Эротика и любовь

Секс без любви – это автомашина,

Что катится под гору без бензина.

К чему ей душа или чувства строгие?

Все движется силой физиологии.

Потом все, остынув, замрет невольно.

Но сексу такого вполне довольно.

Любовь же без секса – это бензин,

Горящий без двигателя один.

Но много ли смысла в пустом горенье

Без песни, без радости, без движенья?

А вместе они – это разом взлет

Двух крыльев, несущихся в небосвод.

И тут их попробуй, беда, найти –

Сметут они все на своем пути!

Тогда почему же не загораются

Повсюду такие огни во мгле?

Суть в том, что вместе они встречаются

Не чаще, чем золото, на земле.

1992

Я прошу тебя, будь хорошею

В нашей жизни, когда порошею

Заметает нам вьюга путь,

Я прошу тебя: будь хорошею,

Самой доброй на свете будь!

Чтоб все лучшее сохранить,

Не скупись в беде на улыбки,

Научись прощать за ошибки

И за мелочи не корить.

Посмотри, сколько там и сям

Лжи и всяческих унижений,

Сколько мелких и крупных драм

И предательских отношений!

Вот поэтому страшно хочется

Совершенно иначе жить,

Ведь любовь – это тоже творчество,

Даже высшее, может быть!

Предлагаю, сердец не мучая,

Даже в мыслях ни в чем не лгать

И, друг другу даря все лучшее,

Все до донышка раскрывать.

В спорах мыслями не виляя,

В бурях совести не губя,

Сам себя я тебе вручаю.

Так вручи же и ты себя!

Я хочу, чтоб в минуты злые

Среди стрел любых и огней,

Как земля моя, как Россия,

Ты бы силой была моей.

Не терпи никакого плена,

Чтоб сквозь всякую страсть и сласть

Даже крохотная измена

В нашем доме не завелась.

А еще, это важно очень,

Чтоб твой голос сквозь все года

Не застенчиво-одиночен,

А уверенно тверд и прочен

Был бы рядом со мной всегда.

И какою бы злой порошею

Ни стелила нам вьюга путь,

Я прошу тебя, будь хорошею,

Обязательно будь хорошею,

Самой доброй на свете будь!

1992

Воспитатели

Все навыки мне вкладывали с детства:

Как должно мне вести себя и жить.

У взрослых, что любые знают средства,

Не находилось радостней злодейства,

Чем целый день мне что-нибудь долбить.

А я, от наставлений сатанея,

То спорил, то презрительно молчал,

И, моя с мылом с возмущеньем шею,

Порою с тихой радостью шептал:

– Вот подождите, вырасту большой,

Попробуйте тогда меня заставить

Посуду мыть, и все на место ставить,

И слушаться вас с радостной душой!

А дети, кстати, не навечно дети!

Вот стукнет мне лет двадцать, а уж там,

Прошу прощенья, никому на свете

Командовать собою я не дам!

Промчалось детство, юность пролетела,

Я взрослым стал. И вот передо мной

Желанная, почти достать рукой,

Свобода, улыбаясь, заблестела!

И, словно разом все переменя,

Я ощутил, как жизнь моя светлеет!

Теперь-то уж воспитывать меня

И объезжать, как глупого коня,

Никто на целом свете не посмеет!

И, спев «гуд бай» былым учителям,

Я никому бы вновь не подчинился.

Да, никому на свете! Если б сам,

Подумать только, добровольно сам!

Вдруг взял да и однажды не женился…

5 мая 1993 г.

«Говорят о том, что на планете…»

Говорят о том, что на планете

Много нежных губ и нежных рук.

Почему же мне когда-то вдруг

Не пришли однажды губы эти?

Впрочем, что хитрить! Встречались губы

И довольно нежные подчас,

Только почему-то все на час,

Только почему-то все не судьбы!..

Ну, а может, я не одинок,

Ну, а может, нежность, как ни странно,

К нам приходит на короткий срок

И не терпит слова «постоянно»?

И ее, как золотую птичку,

Не удержишь в клетке никогда.

И она при слове «навсегда»

Тотчас превращается в привычку?

1993

Грешники

Мир грешен. И что бы, скажите, было,

Когда б всех распутников в мире этом

Какая-то гневно-святая сила

Смела бы однажды горячим ветром?!

А вот сохранила бы только тех,

Кто в жизни ласкал лишь одну подругу,

И женщин, что, гневно отвергнув грех,

Дарили бы жар и счастливый смех

Лишь одному дорогому другу.

Но кто же потом в предрассветной мгле

Выживет после такого гнева?

Ответим уверенно: на земле

Останутся снова Адам и Ева.

1993

Гимн опозданиям

Не могу тебя я приучить

Делать все в определенный час:

Вовремя ложиться, есть и пить

И в делах быть точной всякий раз.

Где б, к примеру, мы ни выступали –

Как в кино, мелькали города, –

Только опоздания всегда

Нас, как стаи птиц, сопровождали.

Вечером у нас концерт. И ты

Наши планы знаешь до минуты,

Только сбор дотянешь почему-то

До последней, так сказать, черты.

Говорят, что «время – это деньги»,

Только наше в вечной суете:

– Господи, куда девались серьги?

Где программа и перчатки где?! –

В третий раз звонит администратор:

– Я – внизу! Мы вас с шофером ждем!

Я почти рычу, как аллигатор:

– Хорошо, спасибо!.. Мы идем! –

Наконец… Запойте, соловьи!

И деревья, поклонитесь долу:

Застучали каблучки твои

К лифту по гостиничному холлу!

Мы – в пути! Машину подгоняем,

Как коня, пришпорив на скаку!

И нередко к залу подъезжаем

Только-только к третьему звонку!

Зал набит донельзя! Люди ждут,

Вот уж бурно хлопают, волнуясь.

Ты сидишь, спокойно гримируясь:

– Ничего… Без нас же не начнут! –

Занавес волшебно раздвигается…

Меркнет свет… Стихают голоса…

Все в порядке! Вечер начинается!

С опозданьем лишь на полчаса…

Хоть спешим в издательство, хоть в гости,

Так уж мне, наверно, суждено:

Можно выть иль умирать от злости –

Опозданье будет все равно!

Женщину и боги не меняют!

Вот учить, шуметь, руководить –

Тут ее нельзя опередить,

Здесь она дорог не уступает.

А вот если выходить из дома,

Женщину от сборов оторвать

(Как мужчинам это все знакомо),

Ни мольбами, ни пальбою грома –

Опозданья нам не избежать!

Трудно? Да. Но я скажу заранее:

С паникою мне не по пути!

Не желаю приходить в отчаянье,

Ибо опозданье, паче чаянья,

Может даже пользу принести!

Вот случись мне в чем-то провиниться,

Ну, а ты вдруг в суете сует,

Смотришь – опоздала рассердиться,

А потом уж как-то глупо злиться:

Смысла нет, да и эффекта нет!

Жизнь сложна. И, может быть, случится,

Что меня в какой-то хмурый год

Первым злая ледяная птица,

Клюнув, в путь далекий позовет…

У тебя же всяких дел немало

Так, что не вмещает голова.

Где-то закрутилась и устала,

Что-то там оформить опоздала

На часок, а может, и на два…

Ну, а я, в холодной неизвестности,

Что-то еще чувствуя душой,

На веселой, на земной поверхности

Полежу еще часок-другой…

Если ж вдруг иначе все случится

И тебя в бездонный небосвод

Первой та неласковая птица

За собой однажды позовет,

Вот тогда я дам тебе задание:

– Милая, так быстро не сгори!

Вспомни все былые опоздания

И, собрав в единое слияние,

Нынче все их разом повтори!

Не спеши с дорогою астральной

И сумей безбожно опоздать

Не на час, как в юности, банально,

А сверхженски, лихо и глобально –

На год, на три, даже и на пять!

И коль хвори и недомогания

Ты развеешь, словно ветер снег,

То тебе, исполненный признания,

Все твои былые опоздания

Я прощу отныне и навек!

1993

Домашний разговор

К чему нам себя огорчать,

С утра нагнетая грозы.

Зачем без конца вставать

В какие-то вечно позы?!

Ведь коль ты все истины знаешь –

Решай. И будь на коне!

Однако ты не решаешь,

А хуже того, мешаешь

Решать все вопросы мне.

И, массу проблем встречая,

Мы трудным идем путем:

Сначала тебе внимая,

По-твоему все решаем

И бьемся, как в стенку лбом.

Потом, не идя вперед,

Мы словно по кругу бегаем:

Все то же вторично делаем,

Но только наоборот.

Неужто любая женщина,

Уверенности полна,

Любое дело должна

Решать с неудачи, с трещины?!

Молю тебя: не учи

Весь мир, как великий гений.

А лучше отдай ключи,

Вот именно: мне ключи

От всех проблем и решений!

И вот, чтоб потом не сетовать,

Должна ж ты понять и ведать,

Что снова все переделывать

Намного трудней, чем делать.

Нет слов: перестать быть властною

Не так-то легко. И все же

Ты станешь, как жизнь, прекрасною

И будешь стократ моложе!

А если в наш мир мужской

Не рваться с силенкой тощей,

Пойми же: тебе самой

Все будет намного проще!

А ночью, луной расцвеченной,

Я вижу, забывшись сном,

Что стала ты кроткой женщиной,

Приветливой, нежной женщиной,

Согласной со мною во всем…

1993

Модные люди

Мода, мода! Кто ее рождает?

Как ее постигнуть до конца?!

Мода вечно там, где оглупляют,

Где всегда упорно подгоняют

Под стандарт и вкусы, и сердца.

Подгоняют? Для чего? Зачем?

Да затем, без всякого сомнения,

Чтобы многим, если уж не всем,

Вбить в мозги единое мышление.

Ну, а что такое жить по моде?

Быть мальком в какой-нибудь реке

Или, извините, чем-то вроде

Рядовой горошины в мешке.

Трудятся и фильмы, и газеты –

Подгоняй под моды, дурачье!

Ибо человеки-трафареты,

Будем честно говорить про это, –

Всюду превосходное сырье!

И ведь вот как странно получается:

Человек при силе и красе

Часто самобытности стесняется,

А стремится быть таким, как все.

Честное же слово – смех и грех:

Но ведь мысли, вкусы и надежды,

От словечек модных до одежды,

Непременно только как у всех!

Все стандартно, все, что вам угодно:

Платья, кофты, куртки и штаны

Той же формы, цвета и длины –

Пусть подчас нелепо, лишь бы модно!

И порой неважно человеку,

Что ему идет, что вовсе нет,

Лишь бы прыгнуть в моду, словно в реку,

Лишь бы свой не обозначить след!

Убежден: потомки до икоты

Будут хохотать наверняка,

Видя прапрабабушек на фото

В мини-юбках чуть не до пупка!

– Сдохнуть можно!.. И остро и мило!

А ведь впрямь не деться никуда,

Ибо в моде есть порою сила,

Что весомей всякого стыда.

Впрочем, тряпки жизни не решают.

Это мы еще переживем.

Тут гораздо худшее бывает,

Ибо кто-то моды насаждает

И во все духовное кругом.

В юности вам сердце обжигали

Музыка и сотни лучших книг.

А теперь вам говорят: – Отстали!

И понять вам, видимо, едва ли

Модерновой модности язык.

Кто эти «премудрые» гурманы,

Что стремятся всюду поучать?

Кто набил правами их карманы?

И зачем должны мы, как бараны,

Чепуху их всюду повторять?

Давят без малейшего смущения,

Ибо модник бесхребетно слаб

И, забыв про собственное мнение,

Всей душой – потенциальный раб!

К черту в мире всяческие моды!

Хватит быть бездарными весь век!

Пусть живет, исполненный свободы,

Для себя и своего народа

Умный и красивый человек!

3 февраля 1993 г.

Красновидово

«Ну что же мне делать? Не знаю!..»

Ну что же мне делать? Не знаю!

Я просто устал в борьбе:

Чем дальше я уезжаю,

Тем, словно пружину сжимая,

Все крепче стремлюсь к тебе!

Бесспорно, любовь прекрасна,

Коль вспыхнул взаимный свет,

Но как же она всевластна

И каменно-безучастна,

Когда вдруг ответа нет.

Как же найти мне дверь

Из этого злого царства?

И как отыскать лекарства

От горечи и потерь?

Так есть ли беде конец?

Да, есть: без малейшей спешки

Оружием злой насмешки

Сразить ледяной дворец.

Довольно сердечной дрожи!

Победа! Я вновь один!

Но как это трудно все же –

Средь милых стоять руин…

1993

На даче

Девушка смотрит спокойным взглядом,

Как бабушка рвет сорняки на грядке.

Девушка с книгой уселась рядом –

Все здесь прекрасно и все в порядке!

Бабушка медленно поднялась,

Взявшись со стоном за поясницу:

Пробует, бедная, распрямиться.

Девушка книгу читает всласть.

Строчка за строчкой летит вперед,

Сколько же зла в этом мире людном!

Книга людей к доброте зовет,

К помощи тем, кому в жизни трудно.

Девушке хочется вдаль вглядеться,

Молнии брызжут из юных глаз.

Как ненавидит она сейчас

Тех, у кого – ни души, ни сердца!

Бабушка снова, скрывая стон,

Гладит, готовит и убирает.

Внучка – сражается в бадминтон

Или, рассыпав звонком трезвон,

Ветер на «велике» обгоняет!

Бабушка села на стул: хоть плачь!

А ведь какая была когда-то!..

Внучка с друзьями играет в мяч,

Славный идет волейбольный матч!

Надо ведь силы девать куда-то!

Девичье сердце добром сияет:

Видя в кино бессердечность злую,

Ах, как она кулачки сжимает,

Всем существом своим протестуя!

О, как хотела б она сквозь ночь

Кинуться в край ледяного царства,

Всем, кто в пути изнемог – помочь,

А заболевшим достать лекарства!

В сумрак вернулась. Часы на стол…

Быстро разделась и засыпает…

А бабушка, охая, моет пол,

А бабушка в кухне белье стирает…

1993

Незримый канат

Я сегодня в смятении и смущении,

Мне открылся влюбленности звонкий свет

С обаяньем, которое, без сомнения,

Не отыщешь, пожалуй, и в десять лет!

Молода, хороша и редчайше женственна!

Впрочем, знаю, что все это – как для кого:

Для одних, может, нету здесь ничего,

Для кого-то, не скрою, почти божественна!

Только есть тут, наверно, один секрет:

До того как в тот праздничный свет влюбиться,

Надо сердцу сначала освободиться

От любви, что горит уже столько лет.

Для того чтобы новый костюм надеть,

Надо прежний сначала куда-то деть,

Чтобы выпить шипучий бокал вина,

Надо то, что налито, допить до дна.

Если ж вдруг, сочетая, два хмеля слить,

То навряд ли тогда воспаришь душой.

Выйдет «ерш», а «ерша» неприятно пить:

Тяжело, да и радости никакой…

Я расправил крыла, чтоб взлететь, как птица,

Все созвездья сейчас на меня глядят!

Я решил наконец-то опять влюбиться!

Только странное дело, что крылья птицы

Словно держит незримо стальной канат.

Что случилось? Кипит возмущенно кровь!

И догадка, что все чрезвычайно сложно,

Что канат этот – наша с тобой любовь

И порвать его попросту невозможно.

Да, ты споришь везде и всегда со мной,

И упрямству, наверное, нет предела.

Ты способна быть трудной и золотой,

Но любовь, видно, сплавила нас с тобой,

И бороться с ней – просто пустое дело!

Как мне жить? Хохотать ли порой до слез,

Быть счастливым? Иль чаще грустить и маяться?

Я не знаю. Однако такой вопрос,

Как влюбиться иль нет средь душевных гроз,

Бесполезен. И попросту отменяется!

И какие б ни пели вдруг соловьи,

Только если дана любовь человеку,

Восставать против собственной же любви

Не умнее, чем прыгнуть с Казбека в реку!

31 декабря 1993 г.

Красновидово

Не спорьте, сограждане, о политике!

Не спорьте, сограждане, о политике!

Ведь сколько бы люди ни кипятились,

Но не было случая, чтоб согласились

Сторонники всяких проблем и критики.

Застолье. Плетутся словес узоры,

Все гости светлеют от доброты,

И вдруг, словно спичка, зажглись раздоры.

Снова политика! Крики, споры

До яростной злобы, до хрипоты!..

Испорчен и напрочь растерзан вечер.

Зачем? И какая была нужда?

Но в душах мгновенно погасли свечи,

И вместо хорошей и доброй встречи –

Шипы, оскорбления и вражда.

Страна моя! Споры за веком век,

Кто всыпал нам перец такой напасти,

Чтоб чуть не с рождения наш человек

Жил вечной политикой вместо счастья.

А где-то извечно стремились жить,

Трудиться. И, глядя веселым взглядом,

Влюбляться, и вздорить, и вина пить,

Оставив политику дипломатам.

И можно подумать, что только мы,

Воюя и мучаясь беспрестанно,

Задуманы, чтоб извлекать из тьмы,

Как чертиков, разных политиканов.

Когда-то эсеры, меньшевики,

За ними – гранитные партократы,

А дальше – шумящие демократы,

Что также стремятся срывать вершки.

Политики борются и ловчат,

Политики втайне вовсю шуруют.

А люди доверчиво митингуют

И чуть ли не сами же лезут в ад.

И будем мы верить или не будем –

Политики станут грести к себе.

Ах, милые, бедные наши люди,

К чему ж нам быть пешками в их борьбе?!

И, право, чем больше проходит лет,

Тем чаще мы с горечью убеждаемся,

Что смысла нам в этих всех играх нет

И мы тут лишь донорством занимаемся.

Политикам снятся чины и власть.

А нам неужель до сих пор не видно,

Что силы свои, и сердца, и страсть

Ну попросту тратить на них обидно!

На выборы, что ж, мы прийти – придем

И искренно, честно проголосуем,

А дальше – гори все сплошным огнем!

И мы о вас, право, не затоскуем!

За городом речка журчит лесам,

О суетных нуждах не беспокоясь.

И женщина звонко смеется там

Птицам, теплу, золотым лучам,

Стоя в цветах луговых по пояс.

А вон, под распахнутым небосводом,

В ярко-тугом серебре реки,

Ребята, шустрые, как мальки,

Брызгаясь, с визгом ныряют в воду…

К черту же грохот пустых речей!

Любящий взгляд, и твой труд, и дети –

Вот что, бесспорно, всего важней,

Ради чего стоит жить на свете!

1993

Наш вечный день Победы

С каждым годом он дальше и дальше идет

От того, легендарного сорок пятого,

Горьким дымом пожаров и славой объятого,

Как солдат, что в бессрочный идет поход.

Позади – переставший визжать свинец,

Впереди – и работа, и свет парадов,

В его сердце стучат миллионы сердец,

А во взгляде горят миллионы взглядов.

Только есть и подлейшая в мире рать,

Что мечтает опошлить его и скинуть,

В темный ящик на веки веков задвинуть,

Оболгать и безжалостно оплевать.

Растоптать. Вверх ногами поставить историю.

И, стараясь людей превратить в глупцов,

Тех, кто предал страну, объявить героями,

А героев же вычеркнуть из умов.

Только совесть страны не столкнуть с откоса.

И, хоть всем вам друг другу на голову встать,

Все равно до Гастелло и Зои с Матросовым

Вам, хоть лопнуть от ревности, не достать.

День Победы! Скажите, теперь он чей?

Украинский, таджикский, грузинский, русский?

Или, может, казахский иль белорусский?

Полный мужества праздник страны моей!?

Разорвали страну… Только вновь и вновь

Большинству в это зло все равно не верится,

Ибо знамя Победы никак не делится,

Как не делится сердце, душа и кровь.

И какими мы спорами ни кипим,

Мы обязаны знать, и отцы, и дети,

День Победы вовек для нас неделим,

Это главный наш праздник на целом свете.

День Победы! Гремит в вышине салют.

Но величье, весь смысл его и значенье

Для народов земли до конца поймут,

Может быть, лишь грядущие поколенья!

Вот идет он, неся свой высокий свет.

Поколенья будут рождаться, стариться,

Люди будут меняться, а он – останется.

И шагать ему так еще сотни лет!

1993

Последний тост

Ему постоянно с ней не везло:

На отдыхе, в спорах, в любой работе

Она, очевидно, ему назло

Делала все и всегда напротив.

Он скажет ей: «Слушай, пойдем в кино!»

Она ему: «Что ты! Поедем на лыжах!»

Он буркнет: «Метель… За окном темно!!!»

Она: «Ну, а я все прекрасно вижу!»

Он скажет: «Ты знаешь, весь факультет

Отправится летом на Чусовую!» –

«А я предлагаю и голосую,

Чтоб нам с тобой двинуться на Тайшет!»

При встречах он был, как самум, горяч

И как-то сказал ей: «Пора жениться!»

Она рассмеялась: «Ты мчишься вскачь,

Тогда как зачетка твоя – хоть плачь!

Нет, милый, сначала давай учиться!

Поверь мне: все сбудется. Не ершись!

Конечно, совет мой как дым, занудный,

Но я тебя вытяну, ты смирись!

А главное… главное, не сердись –

Такой у меня уж характер трудный!»

Но он только холодно вскинул бровь:

«Ну что ж, и сиди со своей наукой!

А мы потеплее отыщем кровь,

Тебе же такая вещь, как любовь,

Чужда и, наверное, горше лука!»

В любви он был зол, а в делах хитер,

И в мае, в самый момент критический

Он, чтоб до конца не испить позор,

Вымолил отпуск академический.

Лето прошло, и семестр прошел.

Но он не простил ее, не смирился.

И, больше того, в довершение зол

Ранней зимой, как лихой орел,

Взял и на новой любви женился.

Пир был такой, что качался зал.

Невеста была из семьи богатой,

И пили, и лопали так ребята,

Что каждый буквально по швам трещал!

И вдруг, словно ветер в разгаре бала

От столика к столику пробежал.

Это она вдруг шагнула в зал.

Вошла и бесстрашно прошла по залу…

Ей протянули фужер с вином.

Она чуть кивнула в ответ достойно

И, став пред невестою с женихом,

Сказала приветливо и спокойно:

«Судьба человеческая всегда

Строится в зареве звездной пыли

Из воли, из творческого труда,

Ну, а еще, чтоб чрез все года

Любил человек и его любили.

И я пожелать вам хочу сейчас,

А радости только ведь начинаются,

Пусть будет счастливою жизнь у вас

И все непременно мечты сбываются!

И все-таки, главное, вновь и вновь

Хочу я вас искренне попросить:

Умейте, умейте всю жизнь ценить

И сердце надежное, и любовь!

Гуляйте ж и празднуйте до утра!

И слов моих добрых не забывайте.

А я уезжаю. А мне – пора…

Билет уже куплен. Ну все… Прощайте».

Затем осушила бокал и… прочь!

С улыбкой покинула праздник людный.

Ушла и… повесилась в ту же ночь…

Такой уж был, видно, «характер трудный».

1993

Последний концерт

Памяти Олега Кагана

Скрипач угасал. У постели его

Сошлась профессура. По хмурым лицам

Понятно было даже сестрицам,

Что сделать нельзя уже ничего.

И старший, почти на весь мир светило,

Вздохнул, огорченно пожав плечом:

– Как жаль, что с прекраснейшим скрипачом

Судьба так безжалостно поступила…

Ну что здесь наука придумать может?

Увы, к сожаленью, хирург не маг!

И скальпель вновь уже не поможет,

А все остальное уже пустяк!..

Ушли, разговаривая сурово.

И вряд ли хоть кто-нибудь догадался,

Как в тихой палате взгляд у больного

Железной решимостью наливался.

Потом, на обходе, вопрос упрямо:

– Профессор, прошу… только твердо и прямо:

Сколько недель у меня еще есть? –

И честный ответ: – Я не Бог, не гений…

Но если жить тихо и без волнений,

То месяцев пять, а быть может, шесть…

– А если… А если все же волненье?

И даже предельное напряженье?

Тогда усложняется разговор?

– А если волненье? Тогда простите…

И тут ни с кого уже не взыщите… –

И вышел, нахмурившись, в коридор.

Что в мире артисту важней всего?

Нет, время не значит тут ничего,

Ведь жизнь – это труд, впрессованный в чувства!

А если точнее еще сказать,

То все, что имеешь, не жаль отдать

За миг, за редчайший накал искусства!

Гудит в напряженье громадный зал

Уж свет исступленно гореть устал:

Бинокли, цветы, пестрота нарядов…

Зал переполнен, он дышит… ждет:

Когда, наконец, маэстро шагнет

Сюда, под скрещение сотен взглядов?!

И вот, словно вдруг одолев предел,

Он даже не вышел, а пролетел,

Встал у рояля, прямой и гибкий,

Весь – светлых и радостных чувств исток,

В приветственном жесте вскинул смычок,

Бросая в бушующий зал улыбки.

И тут же вдоль кресел пополз змеею

Шепот: – Да он же здоров, как Бог!

А нам говорили, маэстро плох…

Ну вот ведь как лгут болтуны порою!..

Скажите мне: сколько бывает рук

В час вдохновенья у музыканта,

В главный, сияющий миг таланта?

Две? Двадцать две? Или двести вдруг?!

И кто догадается, сколько воли

Обязан собрать человек в кулак,

Чтоб, выпив все средства от дикой боли,

Стоять и сиять, точно вешний стяг!

Да что там стоять?! Не стоять, а взвиться

Над залом, людьми, над самим собой,

Всей страстью искусства и всей душой

Рассыпаться, сгинуть и вновь родиться!

Швырнул виртуоз огневой каскад

Из муки, восторгов и бури счастья.

И был он сейчас здесь верховной властью

И каждому сущему друг и брат!

Звездам берлинским впору упасть

Нынче к ногам скрипача России!

А слезы в глазах – это только часть

Чувств, затопивших сердца людские!

Назавтра – газеты! Тучи газет:

«Маэстро, исполненный вдохновенья!»,

«Огромный успех! Артистизм, горенье!»,

«Удач ему новых на сотни лет!»

Но много ли пресса о жизни ведала?

Статьи чуть не плавились от похвал!

Да только маэстро их не читал,

Его на рассвете уж больше не было…

1993

Перед сессией

Утром, в общежитье, на окне

Ветер перелистывает книгу.

Понимает в ней, конечно, фигу,

Но доволен, видимо, вполне.

А потом студент ее листает,

Тот, что сладко на занятьях спит,

Тоже ни черта не понимает

И сердито автора честит.

Вслед за тем берет ее девчонка,

Та, которой книгу он принес.

Все девчонка понимает тонко,

Но, хитря, смущается до слез.

Говорит: – Не надо волноваться.

Чтоб экзамен твой не завалить,

Следует терпения набраться.

А чтоб в матерьяле разобраться,

Добрый месяц теме посвятить! –

Никогда студенты не тушуются:

Дни бегут. Занятья начались.

Вот они уж больше не волнуются,

А часами горячо целуются,

Видимо, во всем разобрались…

1993

Разные натуры

Да, легко живет, наверно, тот,

Кто всерьез не любит никого.

Тот, кто никому не отдает

Ни души, ни сердца своего.

У него – ни дружбы, ни любви,

Ибо втайне безразличны все.

Мчит он, как по гладкому шоссе,

С равнодушным холодком в крови.

И, ничьей бедой не зажжено,

Сердце ровно и спокойно бьется,

А вот мне так в мире не живется,

Мне, видать, такого не дано.

Вот расстанусь с другом и тоскую,

Сам пишу и жду, чтоб вспомнил он.

Встречу подлость – бурно протестую,

Ну, буквально лезу на рожон!

Мне плевать на злобную спесивость,

Пусть хоть завтра вздернут на суку!

Не могу терпеть несправедливость

И смотреть на подлость не могу!

Видимо, и в прошлом, и теперь

Дал мне Бог привязчивое сердце,

И для дружбы я не то что дверцу,

А вовсю распахиваю дверь!

Впрочем, дружба – ладно. Чаще проще:

Где-нибудь на отдыхе порой

Свел знакомство на прогулке в роще

С доброю компанией живой.

Встретились и раз, и пять, и восемь,

Подружились, мыслями зажглись,

Но уже трубит разлуку осень,

Что поделать? Жизнь – ведь это жизнь!

Люди разлетелись. И друг друга,

Может, и не будут вспоминать.

Только мне разлука – злая вьюга,

Не терплю ни рвать, ни забывать.

А порой, глядишь, и так случится:

В поезде соседи по вагону

Едут. И покуда поезд мчится,

Все в купе успели подружиться

По дорожно-доброму закону.

А закон тот вечно обостряет

Чувства теплоты и доброты.

И уже знаком со всеми ты,

И тебя все превосходно знают.

Поверяют искренно и тихо

Ворох тайн соседям, как друзьям.

И за чаем или кружкой пива

Чуть не душу делят пополам.

И по тем же взбалмошным законам

(Так порой устроен человек) –

Не успели выйти из вагона,

Как друг друга в городских трезвонах

Позабыли чуть ли не на век!

Вот и мне бы жить позабывая,

Сколько раз ведь получал урок!

Я ж, как прежде, к людям прикипаю

И сижу, и глупо ожидаю

Кем-нибудь обещанный звонок.

А любви безжалостные муки?!

Ведь сказать по правде, сколько раз

Лгали мне слова и лгали руки.

Лгали взгляды преданнейших глаз!

Кажется, и понял, и измерил

Много душ и множество дорог,

Все равно: при лжи не лицемерил

И, подчас, по-идиотски верил

И привыкнуть к лжи никак не мог.

Не хвалю себя и не ругаю,

Только быть другим не научусь.

Все равно, встречаясь, – доверяю,

Все равно душою прикипаю

И ужасно трудно расстаюсь!..

Ну, а если б маг или святой

Вдруг сказал мне: – Хочешь, превращу

В существо с удачливой душой,

Сытой и бесстрастно-ледяной? –

Я сказал бы тихо:

– Не хочу…

1993

Раздумье о времени

Какой в нашем детстве огромный день:

Читаешь, сразишься в бильярд, побегаешь,

Покуда вечерняя ляжет тень –

Тысячи разных дел переделаешь.

И сбегать в кино, и успеть подраться,

Слетать в драмкружок и курнуть табак,

В футбол погонять, целый день купаться,

А после с Айвенго на подвиг мчаться

И слазить в подвалы и на чердак.

И сколько же, сколько еще всего,

Что ты перечувствуешь и успеешь!

И это лишь малая часть того,

Что в детстве ты за день свершить сумеешь!

И как ты ни поздно придешь домой,

А спать все не хочется почему-то…

Да, день в нашем детстве – как мир, большой,

А ночь – ну буквально одна минута!

А после, глядишь, середина сверкнет,

И дни, как листва под дождем намокли.

Вот тут все иначе совсем пойдет

И мир повернется наоборот,

Как в перевернутом вдруг бинокле.

Вся жизнь, будто в странном кино снимается:

Теперь уже ночь все властней витает,

А день все сжимается и сжимается,

А день все отчаянней убывает.

И мысли, редея, уходят прочь,

И время меняется почему-то.

Бессонно и тягостно длится ночь,

А день – ну буквально одна минута!

Все уже ползущая вниз дорога,

А жизнь очень странной какой-то стала:

Когда вспоминается очень много,

А вот совершается очень мало…

А кончится чем? Да, конечно, тем,

Что, полные злости, ночные тени

Сначала сожмут ваш день до мгновений,

А после проглотят уже совсем.

Так как же поярче прожить на свете?

А так: никогда людей не смешить,

Стараясь под юность себя рядить,

А жить сообразно своей анкете.

Однако пусть в мире сто тысяч сложностей,

Но если сражается человек,

Он столько откроет в себе возможностей,

Каких пессимист и не знал вовек.

Весь век до своей неизбежной тризны

Он в силах всегда ощущать в крови

И счастье работы, и счастье любви,

И счастье упругой и жаркой жизни!

А плюс еще в главное верьте средство:

Что после того, как сметет вас тень,

Вы, снова родившись, шагнете в детство,

Где брызжет в лучах бесконечный день!

1993

«Шла индианка улицей Бомбея…»

Шла индианка улицей Бомбея

И обернулась, гневная вконец,

К тому, кто шел назойливо за нею:

– Отстань! Не то тебе намылит шею

Мой беспощадно вспыльчивый отец! –

А он смеялся, что-то напевая,

И продолжал идти не отставая.

– Прошу, отстань! Мне спорить недосуг,

Не то получишь горестный урок:

Я – замужем. И строгий мой супруг

Сотрет тебя буквально в порошок! –

Но он смеялся, тросточкой играя,

И продолжал идти не отставая.

– Когда ж ты вправду уберешься прочь?

Всему на свете наступает срок!

В моих кудрях, чернеющих, как ночь,

Вчера седой нашелся волосок. –

Сказала. Испытующе взглянула –

Героя нет. Его – как ветром сдуло!

1993

Черный сон

Сегодня сон мне снился злой-презлой:

Как будто я стою в былой квартире

И в этом моем бывшем микромире

Опять гремит неукротимый бой.

Здесь, в этом доме много-много лет

Меня хитро и хищно обирали,

Мне с кем угодно вечно изменяли

И лгали так, что даже гаснул свет.

И вот сегодня – новая гроза!

И женщина, красивая и злая,

Сощурив близорукие глаза,

Кричит, себя нарочно распаляя!

Она кричит, чтоб совесть заглушить,

Чтоб оправдать хмельные похожденья,

Запрятать, скрыть любые прегрешенья

И вообще чтобы не дать мне жить.

А я не отвечаю. Не хочу.

Все это абсолютно бесполезно.

Я лишь в кулак собрал себя железно,

Сижу, курю и холодно молчу…

В гостиной буря и посудный звон,

Грохочет стул в падении свободном…

И вдруг внезапно ожил телефон

Заливистым звонком междугородным.

– Алло! Вас вызывает Сахалин! –

И голос твой… из тысяч узнаваем:

– Ну, здравствуй, здравствуй! Ты сейчас один?

Как жизнь? И вообще о чем скучаем?

Читала здесь стихи твои сейчас,

Тебя тут знают, как в Москве, не меньше

Народу – негде яблоку упасть!

В глазах восторг, особенно у женщин!

Постой, постой! Я что-то не пойму:

Тебя мои слова не окрыляют?

А голос невеселый почему?

Неужто снова молнии сверкают?

Отсюда я – в Хабаровск и Читу.

Но если хочешь, сокращу гастроли

И прилечу быстрей, чем ветер в поле,

Примчусь, переоденусь и приду?

– Спасибо! – говорю. – Держусь, как барс.

Трудись спокойно. Нервничать не будем.

Читай мои стихи хорошим людям.

Ведь ты и так со мною всякий час! –

Кладу спокойно трубку на рычаг

И вновь упрямо – к пишущей машинке.

А за стеной кипит скандальный мрак

И брань гремит похлеще, чем на рынке.

Да, здесь любому предадут врагу!

И чем ты лучше, тем измены злее!

Вдруг чувствую: я больше не могу!

И сброшу эту тиранию с шеи!

Довольно! Тихо! Хватит! Пробил час!

От гнева я почти что задыхаюсь.

– Я ухожу! Немедленно! Сейчас!

Встаю. Толкаю дверь… и… просыпаюсь…

Распахнутые окна смотрят в сад…

Листва шуршит под ветром спозаранку.

В цветочный погружаясь аромат,

Свистит на флейте звонкая зорянка…

Стрижи в три черных молнии взвились

И режут утро, слившись с синевою.

А две рябинки юных обнялись

И кружат вальс над розовой рекою.

И среди этой дачной красоты

Я вновь живу, от гнева отрешаясь!

А рядом – ты… А рядом дышишь ты,

Во сне чему-то тихо улыбаясь.

И как я рад, что кончилась «война»,

Что разорвал я дьявольские сети!

Что ты давным-давно моя жена

И женщина, и друг, и все на свете…

И полный этой доброй тишины,

Живу я гордой жизнью человека.

Пусть только вновь не снятся эти сны,

От этих дней и до скончанья века!

13 июня 1993 г.

Красновидово

Вечное беспокойство

Когда ты, любой выбирая маршрут,

Выходишь из дома, уж так я устроен,

Что я за тебя почему-то спокоен

Не больше чем первые пять минут.

Известно, что в городе все случается.

Но вот, пока в доме хозяйки нет,

Во мне будто вспыхнет вдруг красный свет

И зуммер тревоги в душе включается.

Я занят. Работа моя кипит,

Машинка стучит, но никто не знает,

Что выдержка эта – лишь внешний вид,

В то время как зуммер в душе звенит

И красный огонь без конца мигает!

Но вот заворочался ключ в дверях…

Ты дома! Работа моя продолжается,

Но лампочка тотчас же выключается

И страх рассыпается в пух и прах!

Когда расстается с ребенком мать,

Душа ее мчится за малышом:

Он – кроха! И мысли ее о нем!

И это любому легко понять.

А тут вроде взрослый же человек!

И, кажется, больше чем взрослый даже,

А чуть разлучились, и жизнь – как сажа…

А встретились – радость белей, чем снег!

Смешно? Что ж, пускай и смешно кому-то.

Еще бы: ведь каждому столько лет!

Но, знаешь, мне кажется почему-то,

Что тут абсолютно вопросов нет!

И дело прекраснейше объясняется:

Ведь там, где два сердца стучат в одном,

То время вдруг, словно бы отключается

И возраст практически ни при чем!

1994

Грехи человечьи, или Кто виноват?

Мысль о том, что нельзя никогда грешить,

Знают все континенты и все народы.

Это так. Но, однако, пора спросить:

Почему же так нравится всем грешить?

И так странно устроен закон природы?

Вот, к примеру: грешно ли курить табак?

Да, курение – зло. В этом нет сомненья!

Но тогда почему кто-то сделал так,

Что куренье приятнее некуренья?

Ну, а хмель? Это чуть ли не сатана!

Это – грех и опасность ого какая!

А Природа – нам мать! Почему ж она

Все устроила так, что стакан вина

Нам намного приятней стакана чая?

Ну, а что до любви и ее утех,

Так ведь мы чуть не с юности понимаем,

Что как раз вот за этот-то самый грех

Наши предки навеки расстались с раем.

Ну, а кто изобрел эти все наслажденья?

Не Природа ли с мудрой своей главой?

И вели она, только махни рукой –

Все на секс бы взирали почти с презреньем.

Ведь понятно, что, если блаженства нет –

Не нужны ни объятья, ни поцелуи.

И ослабь, скажем, дама на миг корсет –

Кавалеры кидались бы врассыпную!

Шутка – шуткой. Но если всерьез сказать,

То Природа сама нам вручила страсти.

Значит, это в ее абсолютно власти:

Что позволить нам всем и чего не дать?!

Ужас в том, что едва ли не навсегда

Плюс и минус смешались невероятно.

Ведь грешить почему-то всегда приятно,

А творить благородное – скукота.

Мы творим только то, что дано творить,

Ибо мы у Природы всего лишь дети.

Ну, а если грешим мы порой на свете,

То кого же за эти грехи винить?!

1994

«– Есть ли средство, чтоб быть красивым?..»

– Есть ли средство, чтоб быть красивым?

Молодец спросил мудреца.

– Будь же искренним до конца,

Что мне сделать, чтоб стать счастливым?

– Ладно, сын мой. Могу ответить:

За богатствами не гонись.

Знай: чтоб счастье на свете встретить,

Есть прекрасный совет: женись!

– О, спасибо тебе, мудрейший!

Но позволь и еще спросить:

Есть один человек подлейший,

Враг мой, самый на свете злейший.

Как острей ему отомстить?

– Ладно, дам и второй совет:

Чтоб страдал он и век казнился,

Злее муки на свете нет:

Сделай все, чтобы он женился!

1994

Каждому свое

Свинарю на мягком сене в хлеве

Снится сладкий сон о королеве.

А король на золоченом ложе

Рядом с королевой грезит тоже.

Он мечтает, словно о подарке,

Об упругой молодой свинарке.

Он бы к ней сошел. Но этикет

Выше королей с древнейших лет.

Если о мгновениях блаженства

Царь и раб способны лишь мечтать,

Значит, мир наш, следует сказать,

Все еще далек от совершенства.

Но кому же в этом мире все же

Славно жить и ныне, и вовек?

Да тому, кто спит на скромном ложе,

Не король, не раб и не вельможа,

А простой и добрый человек.

1994

Магнетизм

О, как же мы странно с тобой прощаемся:

Твердим: «До свиданья», твердим: «Пока».

Но только все время в руке рука,

И мы их так слабо разнять пытаемся.

Ужасное время – пора разлуки…

Но, кажется, силы у нас нашлись.

Однако, едва лишь разжались руки,

Как губы вдруг взяли да и слились.

А губы слились – значит, смолкли речи.

Но чуть только мы их смогли обуздать,

Как тут устремились друг к другу плечи

И руки уже обнялись опять.

О, Господи! Что же творит любовь?!

Все планы практически рассыпаются:

То руки мгновенно опять смыкаются,

То губы встречаются вновь и вновь…

А чуть распрощаемся до конца,

Как все будто снова летит по кругу:

То ноги несут нас опять друг к другу,

То тянутся руки, то вновь сердца.

О, люди! Запомните мой совет:

Коль вдруг вот такое у вас случится,

Не мучьтесь, а мчитесь бегом жениться.

Другого решения просто нет!

1994

На осеннем пороге

В саду деревья стынут на рассвете,

А ветер, по-напористому злой,

Столбом взвивает листьев разноцветье

И сыплет сверху белою крупой.

А ты сейчас печалишься о днях,

Что улетели птицами на юг.

Глядишь в окно, и у тебя в глазах

Не то морозец, а не то испуг.

Но я прошу: не надо, улыбнись!

Неужто ждать нам лета и весны?!

Ведь климат в сердце, и настрой, и жизнь

Во многом все же нам подчинены.

И, Господи! Ведь это ж в нашей власти

Шагать сквозь все на свете холода

И твердо знать о том, что наше счастье,

Какие б вдруг ни грянули напасти,

Уже остыть не сможет никогда!

Давай же вместе вместо вьюг и зим

Мы вечный май любовью создадим!

1994

Права и слова

Сижу за решеткой в темнице сырой…

А. С. Пушкин

Нет, в тюрьме я, конечно, вовек не сидел,

Полагая, пожалуй, не без резона,

Что сидеть за решеткой – всегда удел

Либо тех, кто за истину потерпел,

Либо тех, кто, напротив, попрал законы.

Только жизнь – это жизнь. И святой наив

Разлетается, словно туман под ветром:

Я – в солдатской шинели. Я весь – порыв!

Я шагаю сквозь дымные километры.

Цель прекрасна! Но доля порой горька,

Ибо в армии вечно свои порядки

И права у солдата не выше пятки,

А точней, командирского каблука.

Ведь солдат – что комар в кулаке командира!

Его можно легко в порошок стереть,

Наказать, преспокойно послать на смерть

И надолго отрезать порой от мира.

Но отслужит солдат и придет домой.

И бесправью конец! Ни обид, ни начальства!

Если сам он себе не отыщет рабства,

А пойдет независимой в жизнь стезей!

Вот и я, возвратившись с войны когда-то,

Твердо выбрал прямой и свободный путь,

Никакой меня бурею не согнуть!

Я – упрям. И в права свои верю свято!

Но когда я в любовь распахнул окно,

Мне пришлось, как на мине, на ней взорваться:

Ибо так мне уж, видимо, суждено

Верить там, где мне надо бы сомневаться.

Есть закон: чем подлее на свете зло,

Тем пестрей оно любит всегда рядиться,

Тихим ангелом утро в мой дом вошло,

Чтоб затем (ну за что мне вот так везло!)

В превосходного дьявола превратиться!

Да, жену мне тогда подарил Господь,

Только вот за какие грехи, не знаю,

Где бесчувственно сердце, распутна плоть

И душа лицемерная и пустая.

И гуляла она, и болталась она

Где угодно и, боже мой, с кем угодно!

Возвращалась прокурена и хмельна,

Но зато независима и свободна.

И, чем больше швыряла она вранья

И встречалась со всякою шелухою,

Тем отчаянней билась за то, чтоб я

Был отрезан от мира глухой стеною.

А зачем? А чтоб жил в беспросветной лжи,

Чтобы рвал и здоровье, и душу в клочья,

И работал как лошадь и днем, и ночью

На курорты, наряды и кутежи!

Я молчал. Может, где-то был убежден,

Что воздается судьбой мне за тяжесть груза,

Иль затем, может статься, что был влюблен

В светлый образ, украсивший небосклон

И носивший прекрасное имя: Муза!

Но отдушина все же порой была:

В Доме творчества, там, где я в песню рвался,

Там, где Муза с улыбкой меня ждала,

Где я жил и писал вдалеке от зла

И где так интересно с людьми встречался!

Но едва возвращался я вновь домой,

Как кидались навстречу скандалы дома,

И опять от знакомых и незнакомых

Был отрезан я, словно глухой стеной…

Но друзья (нет, не сгинула красота!)

Не смирялись, стучась в эти злые стены,

А всех громче всегда возмущалась та,

Что стихи мои людям несла со сцены.

– Нет! – она восклицала, – ну как же так?!

Я – артистка. Бываю буквально всюду,

И везде тебя любят. Я лгать не буду!

Ты же заперт от мира, как злейший враг! –

И, смутясь, добавляла: – Когда б, любя,

Нас связала судьба, то, хитрить не буду,

Я бы шла, все преграды твои рубя,

Чтобы жизнь клокотала вокруг тебя

И чтоб люди общались с тобой повсюду! –

И Судьбу, видно, тронула эта речь,

И, чтоб кончились беды и все разлуки,

Повелела она мое зло отсечь

И затем, вместо наших нелегких встреч,

Навсегда нам сплела и сердца, и руки.

Я не знаю, на радость или беду

Я кидал в восхищенье за словом слово:

– Люди! Здравствуйте! Славьте мою звезду!

Я покончил с бесправьем, я к вам иду!

Ибо ныне я стал человеком снова!

Да, две жизни, два образа – день и ночь:

Там – сплошные распутства, здесь – вроде нежность,

Там – обманы, здесь – правда и откровенность.

Значит, прочь все сомненья и беды прочь!

Вот уж мчит по сердцам высочайший ток!

Но попробуй понять даже лучших женщин!

Есть забот океан и любви поток,

Только вот про общенье с людьми – молчок…

Да и слов о свободе все меньше… меньше…

Даже мизер: былая тропа моя

В подмосковный Дом творчества, труд, общенье,

Получили суровое запрещенье:

– Для чего тебе мир, если рядом я?!

Да, конечно, великая вещь – семья!

Но припомни Людовика, дорогая,

Что сказал: – Государство-де – это я!

– Он король, а в России свои края.

И довольно. Я диспут наш прекращаю! –

Вот и все. Но вопрос вырастает вновь:

Ты за счастье, и я всей душой за счастье,

Только будет ли истинною любовь,

Если кто-то стремится к верховной власти?

Если кто-то, все споры разя мечом,

Верит только в свое «золотое слово»?

И, уверен в себе и уме своем,

Пусть любя, но священным горя огнем,

Просто жаждет держать под замком другого?!

Но ведь вроде есть главное: жить бы и жить бы!

Кто же пишет за нас этот злой устав?

Неужели ж хорошее слово – женитьба

Равнозначно понятью «лишенье прав»?

Люди, люди! Родные мои, хорошие!

Мы же веруем в счастье, а не в тоску!

Почему же тогда вот такою ношею

Мы любимых сгибаем порой в дугу?!

Совместима ль, скажите, любовь с неверьем?!

Нету веры? Не надо тогда и лгать!

Ну, а если действительно есть доверие,

То зачем же нам душу друг другу рвать?!

Надо вырваться нам, наконец, из круга

Где томится то радость, то снова зло,

Ну неужто нельзя нам понять друг друга

Без конфликтов: доверчиво и светло?!

1994

Юбилейные строки

«Уж двадцать с гаком дружим мы с тобою», –

Писал тебе когда-то я, дружище.

Теперь же этой дружбе, я не скрою,

Аналогов, пожалуй, и не сыщешь.

Сегодня чувств почти что не хранят

И дружба – чаще так – пятиминутка.

А наша дружба – это уж не шутка,

Подумать страшно: целых пятьдесят!

И я уверен в том, мой дорогой,

Что стаж подобный следует назвать бы,

Как у супругов золотую свадьбу,

С таким же правом «дружбой золотой»!

И что скрывать: когда-то нам казалось,

Что будут вечно волосы, как смоль,

Однако смоль припорошила соль,

А вот теперь и соли не осталось…

Но нету в том существенного зла,

Коль сердце так же неподкупно бьется,

И совесть в нас по-прежнему цела,

И дружба настоящей остается!

Мы жизнь не обходили стороной,

Страдали, и смеялись, и грешили,

И восхищались дамами порой,

И рюмку мимо рта не проносили…

И хоть живем не очень-то спокойно,

Но веруем, воюем и поем

И пусть не знаем, сколько проживем,

Но только знаем: проживем достойно!

Над скатертью хрустальный перезвон,

Улыбки – ярче праздничных плакатов!

Давай же, друг, поднимем тост за жен,

За наших самых лучших в мире жен,

Тех, что мудрей всех кантов и сократов!

Какие б жизнь ни подносила тайны,

Жена всегда решение найдет.

И если сделать все наоборот,

То результаты будут гениальны!

Бегут года, к морям несутся реки,

А нам, с жизнелюбивою душой,

К чему скрывать, хотелось бы с тобой

Пожить еще и в двадцать первом веке!

А если нет, и будет все не так,

И в завтра нам не выдадут билета,

Мы улыбнемся: «Ничего… Пустяк!»

И, вскинув нашу дружбу, словно стяг,

Шагнем в обнимку в зарево рассвета!

1994

Великий секрет

Что за смысл в жизни спорить и обижаться

И терять свои силы в пустой борьбе?

Ты ведь даже представить не можешь себе,

До чего идет тебе улыбаться!

Хочешь, я главный секрет открою:

Вместо споров на ласку себя настрой.

Будь сердечной и искреннею со мной,

Поцелуй, улыбнись мне. И поле боя

Моментально останется за тобой!

1995

«Говорят: «Не стареют душой ветераны»…»

Говорят: «Не стареют душой ветераны».

Но душа – это слабое утешенье.

Надо, чтобы и тело, придя в волненье,

Тоже било в победные барабаны!

Нет, родная, смущаться совсем не дело,

Ибо мы безраздельно царим друг в друге,

И пока мы едины душой и телом,

Я могу утверждать горячо и смело,

Нам с тобой не страшны никакие вьюги!

1995

Двадцать первое марта

Сегодняшний день называется так:

«День весеннего равноденствия».

И что же? Неужто такой пустяк

Достоин какого-то там приветствия?!

Но я его славить готов без конца!

Он ярок, хоть утром слегка морозен.

Ведь нынче на свет родились три певца,

Три самых великих эстрадных певца:

Вертинский, Утесов и Козин.

А что я всем этим хотел бы сказать?

Отвечу: в такое вот утро весеннее

Довольно три имени этих назвать,

Как втрое поднимется настроение!

21 марта – 1 апреля 1995 г.

Красновидово – Переделкино

Она уснула на плече моем

Она уснула на плече моем

И, чуть вздыхая, как ребенок дышит,

И, вешним заколдованная сном,

Ни чувств, ни слов моих уже не слышит…

И среди этой лунной тишины,

Где свет и мрак друг в друге растворяются,

Какие снятся ей сегодня сны,

Чему она так славно улыбается?

А кто сейчас приходит к ней во сне?

Я знаю. Ибо я умен и зорок!

Улыбки эти безусловно – мне,

Ведь я любим и непременно дорог!

Сквозь молодость и зрелость столько лет

Идем мы рядом, устали не зная,

Встречая бури радостей и бед

И в трудный час друг друга выручая.

Но мудрая и добрая луна

Вдруг рассмеялась: «Чур, не обижаться!

Ты прав, конечно, но она – жена,

Пусть милая, а все-таки жена,

А им мужья, как правило, не снятся!

На свете часто все наоборот:

Ты – муж прекрасный! Глупо сомневаться!

Но вот скажи мне: ты запретный плод?

Нет, я серьезно: ты запретный плод?

Ах, нет? Тогда не стоит волноваться!

Муж существует в доме для того,

Чтобы нести обязанность любую.

Он нужен для того и для сего,

Короче, абсолютно для всего,

Но только не для ласк и поцелуя…

А если сам захочешь навещать

Вдруг чьи-то сны под звездным небосводом,

То должен тоже непременно стать,

Хоть в прошлом, хоть теперь, но только стать

Вот этим самым «запрещенным плодом».

Она уснула на плече моем,

Неслышно ночь под потолком сгущается…

Любимая моя, согрета сном,

Совсем по-детски тихо улыбается…

Лезть к ближним в мысли люди не должны,

И споры ничего не достигают.

Ну что ж, пускай средь вешней тишины

Ей сладко снятся лишь такие сны,

Что дорогое что-то воскрешают…

И если мне никак не суждено

Быть тем, кто снится в дымке восхищений

Иль в тайне острых головокружений,

Я снов чужих не трону все равно!

И я ревнивых игл не устрашусь,

Ведь может статься, озарен судьбою,

Я все равно когда-нибудь явлюсь,

Вот именно, возьму да и приснюсь

Душе, готовой восхищаться мною…

Пусть сны любимой остро-хороши,

Однако может все-таки случиться,

Что ведь и я не олух из глуши

И в песне чьей-то трепетной души

Могу и я торжественно явиться!

1995

Преступление и наказание

Однажды парком в предзакатный час

Шла женщина неспешно по дороге.

Красавица и в профиль, и анфас,

И в глубине зеленоватых глаз –

Одна весна и никакой тревоги.

Была она, как ветер молода,

И, видимо, наивна до предела,

Иначе б непременно разглядела

Три тени за кустами у пруда.

Не всем, видать, предчувствие дано.

Тем паче, если не было примеров

Чего-то злого. В парке не темно,

И шла она уверенно в кино

Без всяческих подруг и кавалеров.

Но быть в кино ей, видно, не судьба:

Внезапно с речью остроэкзотичной

Шагнули к ней три здоровенных лба

С нацеленностью явно эротичной.

Один промолвил, сплюнув сигарету:

«Она – моя! И споров никаких!»

Другой: «Ну нет! Я сам сожру конфету!»

А третий хмыкнул: «Мы красотку эту

По-дружески разделим на троих!»

Закат погас, и в парке стало хмуро.

Вдали сверкнули россыпи огней…

«Ну, хватит! Брось таращиться, как дура!

Ступай сюда в кусты!» И три фигуры,

Дыша спиртным, придвинулись плотней.

«Ребята, что вы?!»… Голос замирает,

А трое смотрят хмуро, как сычи.

«Вы шутите? Ну что вас раздирает?!» –

«Мы шутим? Да серьезней не бывает!

Снимай же все, что надо, и молчи!»

Один дохнул: «Заспоришь – придушу!

Сейчас исполнишь все, что нам угодно!

Чтоб выжить – покажи, на что способна!»

Она вздохнула: «Ладно… Покажу!»

Неторопливо сбросила жакетку

И первому, уже без лишних фраз,

Ребром ладони яростно и метко

По горлу – словно сталью: раз! И раз!

И вновь – удар! «Теперь души, скотина!»

И тут буквально чудо наяву:

Почти со шкаф величиной, мужчина,

Как сноп мгновенно рухнул на траву!

Другой, взревев, рванулся к ней навстречу,

Но тут – прием и новый взмах рукой!

И вот уже второй за этот вечер,

Как бык уткнулся в землю головой…

А третий, зло зубами скрежеща

И целясь впиться в горло пятернею,

Вдруг резко вырвал нож из-под плаща

И прыгнул кошкой с бранью площадною.

Она же резко вымолвила: «Врешь!»

И, сжавшись, распрямилась, как пружина.

И вот, роняя зазвеневший нож,

На землю третий грохнулся детина.

И тут, покуда, ползая ужом,

Они стонали, мучаясь от боли,

Она, как вспышка воплощенной воли,

Шагнула к ним с подобранным ножом.

«Ну что, мерзавцы? Отвечайте, что?!

Насильничать решили? Дескать, сила?

Скажите же спасибо мне за то,

Что я вам жизни нынче сохранила!

Сейчас я вновь в кинотеатр иду,

А ровно через два часа – обратно.

Однако же прошу иметь в виду:

Чтоб даже духу вашего в саду

Здесь просто близко не было. Понятно?!

А притаитесь где-то за кустом,

Тогда, клянусь, что я на этом месте

Лишу вас вашей жеребячьей чести

Вот этим самым вашим же ножом!

А если ж вдруг найдете пистолет,

Намного хлеще сыщете ответ:

Ведь я кладу почти что пулю в пулю

И рисковать вам даже смысла нет!»

Чуть улыбнувшись, строго посмотрела,

Губной помадой освежила рот,

Неторопливо кофточку надела

И легким шагом двинулась вперед.

Шла женщина спокойно и упрямо,

И строгий свет горел в ее глазах,

А сзади три насильника и хама,

Рыча от боли, корчились в кустах…

О, люди! В жизни трудно все предвидеть!

И все-таки не грех предупредить

Мужчин, способных женщину обидеть

И даже силу где-то применить:

Чтить женщину есть множество причин:

Когда умом, да и силенкой тоже

Она сегодня часто стоить может

И двух, и трех, и пятерых мужчин!

8 марта 1995 г.

Рабство

Все жаждут любви. Только как понять

Порой в ней нелепейшие различья:

Там чувства застыли от безразличья,

А тут за плевок могут жизнь отдать?!

Какой-нибудь старый распутный чин

Цинично с амурами лезет к молодости,

А молодость, часто без капли гордости,

Доверчиво стелется перед ним.

А здесь вдруг начальница, щуря взгляд

И сея улыбочки сквозь одышку –

Толста: не поймешь где перед, где зад? –

На лирику тянет почти мальчишку…

Распутную старость легко понять:

Ей нужно «свежатинки», как салата.

Но молодость – та, что всегда крылата,

Вот ей-то зачем этот смрад глотать?!

А там, где и сверстники. Что с того?!

Вы – молоды. Счастливы. Вот богатство!

Так нет же! Бог ведает отчего

Один превращается в божество,

Другой чуть не сам заползает в рабство.

Какую ж дорогу в любви избрать?

Кого утверждать и к чему стремиться?

Конечно, неплохо рабу обнять,

Но сколько же счастья способна дать

Любимая, избранная царицей!

1995

«Он хуже, чем с вещью, с ней обращался…»

Он хуже, чем с вещью, с ней обращался,

Ценя только дом и свою жену,

И чем он безжалостней с ней общался,

Тем выше и красочней ей казался,

Пока не оставил ее одну…

Он жил с ней, ни дня ее не любя.

Вот тут-то бы вдруг против зла и хамства

Восстать, не щадя и самой себя,

Восстать, все прогнившее отрубя,

И вырвать из сердца былое рабство!

Да, видно, душа ее, как «дурдом»,

В конвульсиях жалкого поклоненья,

Любила по-прежнему день за днем

И пошлость, что густо чадила в нем,

И чуть ли не все свои униженья.

Известно: любовь – высочайший свет,

Что солнечно жжет, опаляя счастьем.

А вот если света в помине нет?

И вместо любви – гнусноватый бред?

Вот тут-то с чего возникают страсти?!!

Ведь в свете любви – на любую фразу

Душа может взмыть, как весенний стяг!

А он о любви не сказал ни разу,

А брал все, что хочется, просто так.

Вопрос тут, быть может, совсем не сложен:

Любовь, как твердит поговорка, зла.

Но даже козел, ей же богу, должен

Давать ну хоть шерсти или тепла!

Но он ей не дал ничего ни разу,

Живя в ее сердце на всем готовом.

И брал все по-волчьи легко и сразу,

Себя не связав ни малейшим словом.

До этого места все ясно вроде:

Чем душу безжалостней унижают,

Тем большим восторгом глаза сияют

И все получается, все выходит.

Нам скажут, что рабство и так противно.

Зачем вспоминать еще эти страсти?

Но дело-то в том, что оно активно

И, чей-то башмак полизав умильно,

Глядишь, и само уже рвется к власти!

И будь эти вещи на свете редки –

О чем тогда споры или борьба?!

Но сколько их! Вот у моей соседки,

У женственной, милой моей соседки,

Как раз вот такая, увы, судьба.

Не взятая замуж любимым «богом»

(Ведь рабству всегда отвечают – «Нет!»),

С годами, за новым уже порогом

Нашла она радостно-яркий свет.

И муж ей достался родным-родной,

Отдавший ей лучшее в человеке:

И чувства, и мысли, и сердца зной.

Рванись же и ты к нему всей душой,

А рабство свое растопчи навеки!

Ведь ясно же: тут только жить и жить!

Любовь! Ну какого ж еще богатства?!

Да рабство – позлее любого гадства,

А ей бы лишь прошлое возвратить.

Ну есть ли хоть что-нибудь в жизни хуже?

И счастье зажжет ли она в дому?

Жить с мужем, твердить о любви к нему,

А втайне любить все равно не мужа…

И вот, чтобы снова в мечтах связать

Былое с сегодняшними делами,

Она просит мужа себя ласкать,

Как тот, кого силится воскрешать

И даже душиться его духами…

И нет ей по-прежнему ничего

Дороже того, что ей было свято:

И жить под него, и шутить под него,

И даже питаться, как он когда-то…

Нет, сколько же все-таки дикарей!

Зачем надо жить вот с такой химерой:

Ни праздника мужу, ни счастья ей

И делать всю жизнь абсолютно серой?!

Мне жаль эту женщину. Но она

Сама сотрясала их дом, как грушу,

И страсть свою выдумала сама,

И вечно двоила и жизнь, и душу.

Ей трудно. Но скажем наверняка,

Что есть беда и гораздо хуже.

И жаль мне здесь все-таки только мужа,

Святого и доброго дурака…

20 ноября 1995 г.

Красновидово

Самый главный час

Как хотел бы я вырвать тебя из прошлого,

Из далекой, бездумно-пустой глуши,

Из чего-то случайного, дымно-пошлого,

Хуже яда для тела и для души!

Сколько раз я со страстью мечтал порой,

Что явись я к тебе молодым, отчаянным,

То, наверное, многим мечтам и чаяньям

Удалось бы свершиться для нас с тобой.

Мне казалось: вручи я тебе все личное,

Что жило во мне радостно и любя,

То тогда все чужое и неприличное,

Все случайное, глупое и циничное

Не смогло б и дотронуться до тебя.

Но по-разному судьбы людские вяжутся:

И попробуй найди, разгадай секрет,

Ведь кому-то и мрак наслажденьем кажется,

А кому-то – умри, но подай рассвет!

Вот ты ходишь по городу, по квартире,

Вот на даче салат собралась срывать,

И в душе твоей, словно в закрытом мире,

Ничего-то решительно не понять.

Как хотел бы я вырвать тебя из прошлого,

Из ошибок, из вьюги чужой-чужой,

Только много ли будет тогда хорошего?

И доставит ли радость тебе самой?

Да, мы вместе! Но где убежденность в том,

Что, шагнув в этот песенный мир со мной,

Ты не будешь, как прежде, скучать о нем,

О чужом мне, далеком твоем былом

И не кинешься снова к нему душой?

Ты воскликнешь: – А надо ли ворошить

В нашей памяти то, что засыпал снег?! –

Это так. Только зла не сразить вовек,

Если зло это где-то трусливо скрыть.

Ведь оно, если спрятать его, тая,

А не выбросить прямо и честно прочь,

Ядовито, как подленькая змея,

Будет вечно нас жалить и день и ночь!

Ведь не зря же все ветры нам в стены бьют,

Что любые сокрытия и обманы

Не друзья, а коварнейшие капканы

Все равно где-то щелкнут и предадут!

Если бури терзают до слез из глаз,

Если страх изгаляется за спиной,

Должен вдруг у людей, ну хотя бы раз,

Наступить самый главный, высокий час,

Словно исповедь – искренний и прямой!

Ну подумай, мы рядом уж столько лет,

Только ты для меня – лишь тире да точки,

Ни одной, ни одной откровенной строчки.

Двери в пломбах. Не жизнь, а сплошной секрет!

Жил и я, может быть, не всегда всерьез,

Но сейчас вот задай мне вопрос ЛЮБОЙ –

Я бесхитростно встану перед тобой

И отвечу тебе НА ЛЮБОЙ ВОПРОС!

Да и нужно ль ханжить, говоря о былом?

Ибо то, что когда-нибудь было радостью,

Пусть прошло. Только после не станет гадостью

И не может мешать говорить о нем.

Только ты отрешенно глядишь в окно,

Не грозя ни улыбками, ни объятьями…

И душа твоя – как за семью печатями.

Ну а что в ней? Вот это темным-темно…

А ведь все тут, увы, до смешного ясно:

Как бы трудно нам все-таки ни пришлось,

Но решать надо честно и беспристрастно:

Либо правда – навеки единогласно!

Либо все что ни есть – абсолютно врозь…

Ну так пусть же пробьет наш высокий час!

Я – готов. Но решим наконец с тобою:

С кем же ты? Только честно, без общих фраз:

Коль со мной до конца, может, в первый раз,

То ли с тем, чему недруг я всей душою?!

Спит природа… Ни шороха, ни борьбы…

Все как будто застыло в немом объятье…

Только стрелка любви у моей судьбы

Неприкаянно кружит на циферблате.

3 июля 1995 г.

Красновидово

Дорогие оковы

Россия без каждого из нас обойтись может.

Но никто из нас не может обойтись без России.

И. С. Тургенев

Париж. Бужеваль. Девятнадцатый век.

В осеннем дожде пузырятся лужи.

А в доме мучится человек:

Как снег, голова, борода, как снег,

И с каждой минутой ему все хуже…

Сейчас он слабей, чем в сто лет старик,

Хоть был всем на зависть всегда гигантом:

И ростом велик, и душой велик,

А главное – это велик талантом!

И пусть столько отдано лет и сил

И этой земле, и друзьям французским,

Он родиной бредил, дышал и жил,

И всю свою жизнь безусловно был

Средь русских, наверное, самым русским.

Да, в жилах и книгах лишь русская кровь,

И все-таки, как же все в мире сложно!

И что может сделать порой любовь –

Подчас даже выдумать невозможно!

Быть может, любовь – это сверхстрана,

Где жизнь и ласкает, и рвет, и гложет,

И там, где взметает свой стяг она,

Нередко бывает побеждена

И гордость души, и надежда тоже.

Ну есть ли на свете прочнее крепи,

Чем песни России, леса и снег,

И отчий язык, города и степи…

Да, видно, нашлись посильнее цепи,

К чужому гнезду приковав навек.

А женщина смотрится в зеркала

И хмурится: явно же не красавица.

Но рядом – как праздник, как взлет орла,

Глаза, что когда-то зажечь смогла,

И в них она дивно преображается.

Не мне, безусловно, дано судить

Чужие надежды, и боль, и счастье,

Но, сердцем ничьей не подсуден власти,

Я вправе и мыслить, и говорить!

Ну что ему было дано? Ну что?

Ждать милостей возле чужой постели?

Пылать, сладкогласные слыша трели?

И так до конца? Ну не то, не то!

Я сам ждал свиданья и шорох платья,

И боль от отчаянно-дорогого,

Когда мне протягивали объятья,

Еще не остывшие от другого…

И пусть я в решеньях не слишком скор,

И все ж я восстал против зла двуличья!

А тут до мучений, до неприличья

В чужом очаге полыхал костер…

– О, да, он любил, – она говорила, –

Но я не из ласковых, видно, женщин.

Я тоже, наверно, его любила,

Но меньше, признаться, гораздо меньше. –

Да, меньше. Но вечно держала рядом,

Держала и цель-то почти не пряча.

Держала объятьями, пылким взглядом,

И голосом райским, и черным адом

Сомнений и мук. Ну а как иначе?!

С надменной улыбкою вскинув бровь,

Даря восхищения и кошмары,

Брала она с твердостью вновь и вновь

И славу его, и его любовь,

Доходы с поместья и гонорары.

Взлетают и падают мрак и свет,

Все кружится: окна, шкафы, столы.

Он бредит… Он бредит… А может быть, нет?

«Снимите, снимите с меня кандалы…»

А женщина горбится, словно птица,

И смотрит в окошко на тусклый свет.

И кто может истинно поручиться,

Вот жаль ей сейчас его или нет?..

А он и не рвется, видать, смирился,

Ни к спасским лесам, ни к полям Москвы.

Да, с хищной любовью он в книгах бился,

А в собственной жизни… увы, увы…

Ведь эти вот жгучие угольки –

Уедешь – прикажут назад вернуться.

И ласково-цепкие коготки,

Взяв сердце, вовеки не разомкнутся.

Он мучится, стонет… То явь, то бред…

Все ближе последнее одиночество…

А ей еще жить чуть не тридцать лет,

С ней родина, преданный муж. Весь свет

И пестрое шумно-живое общество.

Что меркнет и гаснет: закат? Судьба?

Какие-то тени ползут в углы…

А в голосе просьба, почти мольба:

– Мне тяжко… Снимите с меня кандалы…

Но в сердце у женщины немота,

Не в этой душе просияет пламя.

А снимет их, может быть, только ТА,

В чьем взгляде и холод, и пустота,

Что молча стоит сейчас за дверями.

И вот уж колеса стучат, стучат,

Что кончен полон. И теперь впервые

(Уж нету нужды в нем. Нужны живые!)

Он едет навечно назад… назад…

Он был и остался твоим стократ,

Прими же в объятья его, Россия!

13 октября 1996 г.

Красновидово – Москва

Если поезд ушел

Не беги за поездом ушедшим.

Надо помнить жизненную суть:

Все, что было сделано в прошедшем –

Никому на свете не вернуть!

Спит сосна в пушистом полушубке,

Вьюга шепчет, словно по складам:

– Люди! Совершенные поступки

Не подвластны никаким словам!

Значит, глупо биться лбом о стенку:

Что свершилось – навсегда ушло.

Мы тут можем только дать оценку,

Искреннюю, честную оценку,

Твердо взвеся и добро, и зло.

Разве плохо взять и повиниться,

Глядя в чей-то напряженный взгляд?

И увидишь: чудо совершится,

Сердце чистым светом озарится,

И твой грех, конечно же, простят.

А захочешь мудрости старинной –

Разверни Евангелье. И вот

Ты прочтешь, что головы повинной

Судный меч вовеки не сечет.

Ну, а коль на искренность живую

Вдруг язык решиться не готов –

Плюнь на все и лги напропалую,

Твердо веря в подлость удалую,

Что на свете хватит дураков!

1 января 1996 г.

Красновидово

«Молодые» седины

Одной многоопытной даме

Вам, право же, давно уже не тридцать,

Вам – много больше, да еще с лихвой!

Так не пора ль уже остановиться,

И, честно говоря, остепениться,

Чтоб не смеялись люди за спиной!

Неужто же душа не понимает,

Что то, что в двадцать может окрылить,

То в сорок пять заставит загрустить,

А в шестьдесят иль семьдесят пугает…

Лишь в юности – улыбка до небес,

А в сорок – реализм души и тела.

Но там хоть что-то есть и от чудес,

А дальше – седина и жир телес,

И вообще совсем иное дело.

Никто не в силах оседлать судьбу,

И время вспять не повернуть вовеки,

И сколько с ним ты ни вступай в борьбу,

Хоть плачь, хоть смейся, хоть кусай губу –

Но все равно стареют человеки.

Все в мире – сообразно и по росту:

Цветы – весной, а в осень – стужь и мгла.

Когда же голова белым-бела,

Рядиться в юность жутковато просто…

Зачем сейчас веду я эту речь,

Напоминая про года и даты?

Да чтобы вас, простите, уберечь

От всяческих насмешек пошловатых.

Быть гордой даже молодость должна,

Тем паче возраст уж давно не пылкий,

Чтоб кто-нибудь за рюмкою вина

Не оскорбил поганенькой ухмылкой.

Коль юность где-то легковесно шутит –

Нехорошо. Но в общем наплевать.

Когда же старость телесами крутит,

Тут впору и смеяться, и рыдать.

Ну что ж вы все чудить не перестанете,

Клянусь вам: вас же просто не поймут!

Ведь то, чем вы сейчас располагаете,

Возьмут на час. А после, понимаете,

Назад супругу вашему вернут.

А почему? Да ведь ежу известно,

Что если сам себя продешевишь,

То все другие, это скажем честно,

Еще оценят более чем «лестно»,

А та оценка, извините, – шиш!

26 ноября 1996 г.

Голицыно

Сладкая горечь

Сколько чувств ты стараешься мне открыть,

Хоть с другими когда-то и не старалась.

Там все как-то само по себе получалось

То ль везение чье-то, а то ли прыть?

Я был вроде лагуны в нелегкий час,

Где так славно укрыться от всякой бури,

И доверчив порою почти до дури,

И способен прощать миллионы раз…

Видно, так уж устроена жизнь сама,

Что нахальство всех чаще цветы срывает.

И чем больше скрывается в нем дерьма,

Тем щедрей оно радости получает.

Почему я на свете избрал тебя?

Ну – наивность. Допустим, а все же, все же,

Ведь должно же быть что-то, наверно, тоже,

Чем зажегся я, мучаясь и любя.

Да, сверкнула ты искренно, как звезда,

Что зовет тебя радостно за собою.

Сколько счастья изведал бы я тогда,

Если б только огонь тот зажжен был мною

И светил только мне через все года!

Сколько ласк ты порой подарить стараешься,

Говоря, что живешь, горячо любя.

Но стократ убеждая сама себя,

И сама-то, пожалуй, не убеждаешься…

Только я тебе так от души скажу:

Не терзай ни себя, ни меня. Не надо.

Ведь искусственность – это же не награда,

И не этим я, в сущности, дорожу.

Ведь все то, чем ты дышишь и чем живешь,

Что в душе твоей самое дорогое,

Для меня и враждебное, и чужое

И не может быть дорого ни на грош.

Вот такой у нас, видно, нелегкий случай.

И никто не подаст нам благую весть.

Только ты не насилуй себя, не мучай:

Выше сердца не прыгнешь. Что есть – то есть!

Встал рассвет, поджигая ночную тень,

Ты в работе. И я – не совсем бездельник.

Слышишь: в кухне со свистом кипит кофейник.

Что ж, пойдем распечатывать новый день!

И не надо нам, право же, притворяться.

Будем жить и решать миллион задач.

Делать все, чтоб на споры не натыкаться,

И знакомым приветливо улыбаться,

И рассеивать тучи, и ждать удач!

7 марта 1996 г.

Строгая Вера

Не верь никому до конца на слово.

Нет, верить-то, в общем, конечно, верь,

Но жизнь так изменчива и сурова,

Что слово, как золото, снова и снова

Ты строго на пробу проверь.

И даже, скажу по душам, и даже

Порой, где и места сомненьям нет,

Проверь все равно! Чтобы яркий свет

Не обернулся вдруг черной сажей!

Проверка порою обидна. Что ж!

И даже горька. Абсолютно верно!

И все же предательство или ложь

Сразят во сто крат тяжелей, наверно.

Допустим, ты взял и проверил. И –

Все честно. Ну просто нельзя честнее!

И в сердце – то скрипки, то соловьи,

И чувства отныне еще прочнее!

А если проверил и… взрыв! И вдруг

Слова и поступки, ну все обманное.

И самый любимый и близкий друг –

Душонка лукавая и туманная…

И все-таки лучше всю правду знать

Как можно раньше о человеке.

Чем, мучась потом, по живому рвать

И горя изведать моря и реки!

Мне скажут: «Нелегкая это задача –

Жить, вечно сверяя слова с делами…»

Отвечу: попробуйте жить иначе

И верить бездумно, души не пряча.

А что будет дальше? Поймете сами!

28 октября 1996 г.

Я правду собираю по частицам

Я правду собираю по частицам,

Как каменщик, что строит этажи.

Ищу ее, крупицу за крупицей,

В густых завалах хитрости и лжи.

Есть люди, что картины собирают,

Другие – книги ищут и хранят;

Те марки или пленки покупают,

А эти все, буквально все подряд.

А я, точа, как говорится, перья

И веря, что лишь истина права,

Всю жизнь ищу сердечное доверье

И честные, правдивые слова.

Все сущее, как трепетную повесть,

Я мерю меркой выстраданных дней.

А эту мерку называют Совесть,

И все живое сходится на ней!

Возможно, рок подобное творит,

Но если Совесть в ком-нибудь созреет

И он отважно правду говорит,

То в нем вдруг словно лампочка горит

И весь он даже внешне хорошеет!

И наших чувств недолговечен век.

Все, говорят, на свете быстротечно,

Но счастье может длиться целый век,

Когда с тобою рядом человек,

Которому ты веришь бесконечно.

И как мне горько, если мой знакомый

Иль где-то, может статься, даже друг

Начнет о чем-то говорить и вдруг

Солжет спокойно и почти весомо.

А я от лжи мучительно страдаю,

Но вот стесняюсь обличить его.

И так бывает стыдно за него

И за себя, что это позволяю…

А собеседник, видя, что идет

Любая ложь, коль я не возражаю,

Порой еще напористее врет,

И спорить бесполезно. Понимаю.

Но как же остро хочется порою,

Устав от лжи бесчувственно-пустой,

Пробыть хоть час с открытою душой,

Где, словно луч с хрустальною водою,

Сверкает правда рыбкой золотой!

11 февраля 1996 г.

Красновидово

Я имя свое создавал непросто

Я имя свое создавал непросто,

Шагая сквозь песни, сквозь кровь и дым,

Чтоб пело, чтоб было оно по росту

Надеждам, делам и мечтам моим.

Отчаянно-искренними словами

Я бился за совести торжество,

И были слова эти, словно пламя,

Вернее, горячими кирпичами

К подножию здания моего.

Чтоб не было подлости и измены

И верность жила бы до сотни лет.

Чем выше и выше вздымались стены,

Тем ярче и ярче горел рассвет!

И в душах, и в небе звенит заря,

И краски в сердцах полыхают сочно.

И стены стоят и светло, и прочно,

А значит, живу на земле не зря!

Встречал я и радости, и измены,

Был предан и все-таки вновь вставал,

И вот, наконец, в дорогие стены

Я ввел ту, что, кажется, вечно ждал!

Пусть светом и мраком судьба клубится.

Но разве же мало пришлось свершить?!

И можно, чего там греха таить,

Чуть-чуть и успехами погордиться!

Я верил. Я шел по земле и знал,

Что встретил любовь и уже не сгину!

И вдруг неожиданно, как обвал,

ПРЕДАТЕЛЬСТВО – острым кинжалом в спину!

Ну почему, почему бывает

Средь лета вдруг яростная зима?!

Когда вдруг порою алмаз меняют

На самый паршивый кусок дерьма?!

В чем смысл поразительного явленья?

Да в том, очевидно, что кой-кому,

Как мухам, налопавшимся варенья,

Для разнообразий и приключенья

Хоть лопни, но надо слетать к дерьму!

И что ведь ужасно: сама ж глумится,

Мол, просто хамло, примитив и дуб!

А сутки промчатся, и вновь стремится,

Ну, словно иголка под хвост вонзится,

Вновь кинуться в плесень тех рук и губ!

Я верую, есть на земле судьба,

Что людям дается. Кому какая:

Одним – униженья, другим – борьба,

А третьим – как звездочка голубая…

За что ж мне такая судьба дана?

События кружат – нельзя соскучиться,

Сражаться и дружбу испить до дна,

Жить всем, чем живая душа полна,

А после от лжи бесконечной мучиться!

А ложь не терплю я почти до дрожи,

До боли, до ярости не терплю!

И с медом любым на нее не клюю,

И с хамством вовек не приемлю тоже.

Так как же мне быть, если ночью и днем

Ложь рядом в халате иль пестром платье

Спокойно сидит за одним столом,

А ночью, прильнувши, лежит в кровати?

А мне бы – лишь правду с лицом лучистым,

Которой задай хоть вопрос обычный,

Хоть самый коварный. И все отлично:

Ответит мгновенно светло и чисто.

И вот пока тратишь ты жизнь и силы

На битвы с коварством души и тела,

С лукавыми целями взоров милых,

То жизнь-то, практически, пролетела…

А были ведь в жизни сердца красивые,

Сияли глаза абсолютно ясные,

Летели навстречу и дни счастливые,

Пусть где-то и трудные, но прекрасные!

В мужчинах встречал я сердца настоящие.

А жены? А жены, конечно, были

Порою пустые, порой горящие,

Но даже и самые разблестящие

Роскошнейше за нос меня водили.

Я имя свое создавал непросто,

Шагая сквозь песни, сквозь кровь и дым,

Чтоб пело, чтоб было оно по росту

Надеждам, делам и мечтам моим!

Так пусть же в нем бьется горячий ток

Удачи. Мы крыл ему не остудим,

Хоть сам я, отчаянно одинок,

Молчу. Только верю, наступит срок –

И выйду я вновь, улыбаясь, к людям!

И все-таки, как на душе ни тошно,

Не вечно измене торжествовать,

Уж слишком б жилось ей тогда роскошно,

Чтоб я, и упав, перестал дышать.

А значит, побед у нее не будет,

И пусть мне под сердце загнали нож,

Оно еще бьется. Так к черту дрожь!

Я встану и выживу, верьте, люди!

17 декабря 1996 г.

«Переоценка»

Разрушили великую страну,

Ударив в спину и пронзая сердце.

И коль спросить и пристальней вглядеться,

На чьи же плечи возложить вину?

А, впрочем, это долгий разговор.

Вопрос другой, не менее суровый:

Куда мы нынче устремляем взор

И что хотим от этой жизни «новой»?

Твердят нам: «Если прежней нет страны,

То нет былых ни сложностей, ни бренностей.

Сейчас иные мерки нам нужны.

У нас теперь переоценка ценностей!»

Переоценка, говорите вы?

А кто для нас настроил эти стенки?

Ведь от любых границ и до Москвы.

Уж если брать не с глупой головы,

Какие тут еще «переоценки»?!

Как в прошлом каждый в государстве жил?

Не все блестяще было, что ж, не скрою.

Диктат над нами безусловно был,

И «черный воронок» мелькал порою…

Да, было управленье силовое.

Теперь все это вовсе не секрет.

Но было же, но было и другое,

Чего сегодня и в помине нет!

Пусть цифры строги и немного сухи,

Но лезли круто диаграммы вверх.

То строилась страна после разрухи!

И за успехом вспыхивал успех!

Росла в плечах плотина Днепростроя,

Звенели сводки, как победный марш,

Кружились в песнях имена героев,

Турксиб летел в сиянии и зное,

Рос Комсомольск, Магнитка, Уралмаш!

Но вновь нам горло стиснула война.

Опять разруха и опять работа!

Но снова вспыхнул свет за поворотом:

И вновь, как в сказке, выросла страна!

Ну а теперь какими же мы стали?

Ведь в прошлом, бурно двигаясь вперед,

Мы из разрухи родину вздымали,

А нынче просто все наоборот!

А нынче, друг мой, сердцем посмотри:

Страшась в бою открытых с нами схваток,

Противники коварно, изнутри

Вонзили нам ножи между лопаток.

Сперва, собравшись на краю земли,

К взрывчатке тайно приложили жало,

А после: трах! И к черту разнесли,

И родины былой – как не бывало!

И все, что люди прежде воздвигали,

И чем мы все гордились столько лет,

Разрушили, снесли, позакрывали,

Разграбили державу и… привет!

И на глазах буквально у народа

Все то, что создавалось на века, –

Плотины, шахты, фабрики, заводы,

Практически спустили с молотка!

Возможно ль, впав в осатанелый раж,

Буквально все и растащить, и слопать?!

И можно ль честно деньги заработать,

Чтобы купить аж целый Уралмаш?!

А ведь купил! Нашелся скромный «гений».

Раз деньги есть, то и нахальство есть!

А Уралмаш – лишь часть его владений,

А всех богатств, пожалуй, и не счесть!

Когда же всем нам истина откроется,

Что мы идем практически ко дну,

Коль педагоги по помойкам роются,

А те, с кем даже власть уже не борется,

Спокойно грабят целую страну!

«Переоценка», говорите вы?

Вы к нищенству уже спустили планку.

Историю России и Москвы, –

Все вывернули нынче наизнанку!

Мол, Русь тупа, культура нам лишь снится,

Науки нет совсем, а потому

Нам якобы уж нечем и гордиться,

А чтобы хоть чего-нибудь добиться,

Должны мы раболепно поклониться

Любому заграничному дерьму!

Жизнь рушится и к черту рассыпается.

Ну вот и вся «переоценка ценностей»!

И если молвить без вранья и лености,

То чепуха же просто получается!

И, может, лучше в самом же начале

Признать провалом совершенный путь.

И то, что мы недавно отрицали,

Свергали и ругательские ругали,

Вновь нынче с благодарностью вернуть?!

19 марта 1998 г.

Москва

О мнимой и подлинной дружбе

Я слышу вновь друзей предательский привет.

А. С. Пушкин. «Воспоминание»

Когда тучи в прошлые года

Дни мои ничем не омрачали,

О, как ваши голоса звучали

О любви и дружбе навсегда!

И, когда за дружеским столом,

Бахус нам подмигивал в бокале,

Как же вы надежно обещали

Подпереть при трудностях плечом!

Ах, друзья мои литературные!

Как мы славно дружбою сошлись!

Только жаль, что речи ваши бурные,

А точнее, попросту дежурные,

Кончились, едва лишь начались…

И когда вдруг над моею крышей

Беспощадно грянула гроза,

Что ж вы все попрятались, как мыши?

Впрочем, хуже: даже мыши тише,

Спрятав в телевизоры глаза…

Только трудно мы и раньше жили:

Не давая на покой ни дня,

Помните, как яростно бранили

Критиканы разные меня?!

Не хочу вынашивать обиду,

Только как я ждал в дыму страстей,

Чтоб хоть кто-то из моих друзей

Взял и встал бы на мою защиту!

Если ж скажут мне, что так вот жить

Мир привык и спорить тут напрасно,

Я бы согласился, может быть,

Говорить – не делать. Это – ясно!

И чудес я, право бы, не ждал.

Может, впрямь вот так живут повсюду?

Только чудо, подлинное чудо

Я нашел, открыл и повстречал!

Без расчета, выгоды и службы,

Без высоких и ненужных фраз,

Чудо самой настоящей дружбы,

Что прочней, чем сталь или алмаз!

Вроде бы почти обыкновенные,

Без имен, прославленных в веках,

Косточка армейская: военные,

Только в смысле ценности – бесценные,

С красотою в душах и сердцах!

Ну а чтоб избегнуть повторения

В светлой благодарности своей,

Я скажу, что, полный озарения,

Я уж написал стихотворение

И назвал: «Сердца моих друзей».

Ну а чтоб вовеки не пропала

Скромность с удивительной душой,

Вот они – четыре генерала,

Те, что в бедах всякого накала

Как четыре брата за спиной:

Виктор Чибисов, Юрий Коровенко,

Александр Горячевский и Борис Сергеев…

А пою сейчас я строки эти,

Как певец, взволнованно с листа.

Вновь и вновь затем, чтоб на планете

Никогда не гасла красота!

Чтобы, встретя в трудную годину

Кто-то в жизни друга своего,

Помнил бы, что горькая кручина,

Не щадя ни возраста, ни чина,

Может больно клюнуть и его!

Так-то вот, друзья литературные!

Нет, не все, конечно же, не все.

А лишь те, простите, только те,

Чьи сердца изменчиво-дежурные.

Жизнь не вечно светит, как звезда.

А порою жжет, как черный пламень.

И, коль грянет где-нибудь беда,

Я прошу вас: сердцем никогда,

Никогда не превращаться в камень!

6 июня 1999 г.

«Да, прекрасно думать о судьбе…»

Да, прекрасно думать о судьбе

Очень яркой, честной и красивой.

Но всегда ли мы к самим себе

Подлинно строги и справедливы?

Ведь, кружась меж планов и идей,

Мы нередко, честно говоря,

Тратим время попросту зазря

На десятки всяких мелочей.

На тряпье, на пустенькие книжки,

На раздоры, где не прав никто,

На танцульки, выпивки, страстишки,

Господи, да мало ли на что!

И неплохо б каждому из нас,

А ведь есть душа, наверно, в каждом,

Вспомнить вдруг о чем-то очень важном,

Самом нужном, может быть, сейчас.

И, сметя все мелкое, пустое,

Скинув скуку, черствость или лень,

Вспомнить вдруг о том, какой ценою

Куплен был наш каждый мирный день!

И, судьбу замешивая круто,

Чтоб любить, сражаться и мечтать,

Чем была оплачена минута,

Каждая-прекаждая минута,

Смеем ли мы это забывать?!

И, шагая за высокой новью,

Помните о том, что всякий час

Вечно смотрят с верой и любовью

Вслед вам те, кто жил во имя вас!

Новогодняя шутка

Звездной ночью новогодней

Дед Мороз меня спросил:

– Отвечай мне, что сегодня

У меня б ты попросил?

– Добрый старче, я желаю

Счастья каждому листу,

Человеку, попугаю,

Обезьяне и киту.

Пусть лисица бродит в роще,

Лев живет, змея и рысь,

Сделай только так, чтоб тещи

На земле перевелись!

P.S. Только плохие тещи.

1965

Новый год

Эта ночь не похожа на все другие.

С самых ранних восторженных детских лет

Мы мечтали шагнуть в тот волшебный свет,

Где живут наши праздники золотые.

В этом празднике с дымкою голубою,

Если вдруг всей душой пожелать чудес,

Можно стать космонавтом, кинозвездою,

Мушкетером с гитарою под полою

Иль самой прекраснейшей из принцесс.

Вьюга в стекла снежинками сыплет колко,

Пол сияет прозрачностью ледяной,

И, раскинув нарядные лапы, елка,

Как жар-птица, пылает над головой.

В этот час все обычное – необычно,

Сердце верит и очень чего-то ждет.

Ах, какой в нем сегодня огонь цветет

И каким вдруг все видится романтичным!

Ночь-старуха от жарких огней кругом

И от звездных гирлянд недовольно пятится,

А луна оторвавшимся колесом

Вдоль по млечной дороге со звоном катится.

Новый год! Он для каждого сопряжен

С обновленьем: пусть сгинут навек заботы!

Он серебряным кажется рубежом,

За которым начнется большое что-то…

Только нет ли тут зыбкости лотереи?

Ведь любой, кто теряет, хандрит, болеет,

Тот, кто с жизнью заканчивает расчет,

Кто страдает у горя в холодной пасти,

Тоже тост поднимал за успех и счастье,

Тоже с верой встречал где-то Новый год.

Если б то, чего жаждет так человек,

Пусть не все, пусть частично, а все ж сбывалось,

Так, наверное, мало бы зла осталось

И, наверно, настал золотой бы век!

Ну а если иначе взглянуть: не так?

Разве в жизни нам радости не встречаются?

Разве счастье и праздники не сбываются?

Разве солнце не брызжет сквозь дым и мрак?

Так ужели ж мы радостей не знавали

И не радовал тот или этот год?

Неужели ж нас буйно не целовали,

Не любили и с трепетом не шептали

Чепухи, что дороже любых щедрот?!

И неужто же нам не случалось взять

И добиться мечты или яркой цели?

Неужели… Да мало ли «неужели»?

Ей же богу, их просто не сосчитать!

Так давайте ж и будем смотреть вот так

Без сомнений в грядущее новогодье,

И надежду воздев, как победный стяг,

Верить в счастье, как в вешнее полноводье!

А еще будем подлости побеждать

И за правду бесстрашно сражаться будем.

И любить, и в работе своей дерзать,

И друг другу прекраснейших дней желать,

Ибо грусть и без зова приходит к людям.

1986

Письмо в минувший день

Когда ты с тайной радостью ныряла

В случайную, пустую кутерьму,

Ведь ты не мне, признаться, изменяла,

Ты изменяла счастью своему.

А счастье постояло, посмотрело

На то, как ты, достоинству во зло,

Порой бог знает, с кем легко и смело

Раздариваешь душу, ум и тело,

Вздохнуло огорченно и ушло.

Ведь жизнь твоя – как быт на полустанке,

Где без конца мелькают поезда:

Транзитные друзья, слова-времянки,

Какие-то застолья, тосты, склянки,

А в общем-то сплошная ерунда!

Нырнув когда-то в омут мелочей,

Не знала ты действительной причины

Ни пустоты, ни бедности своей

И ни того, что сотня пескарей

Не стоит в мире одного дельфина.

И ничего тут снова не вернешь,

И бесполезно спорить или злиться,

Где нет любви и вечно только ложь,

То надо рвать, а если ты не рвешь,

То можешь просто в тряпку превратиться.

И ветер справедливости восстал,

Не мог же он на все взирать беспечно,

Вскипел, ударил, как девятый вал,

И нас с тобою разлучил навечно.

И с этого немеркнущего дня

Ты можешь жить втройне уже свободно,

Вертеть хвостом, бранить кого угодно,

Безбожно лгать, но только без меня.

Довольствуясь лишь разноцветной пылью,

Ты промотала век свой, не любя,

Сама себе подрезавшая крылья

И напрочь обокравшая себя.

Ну что ж, лети, как прежде, в никуда.

О том же, что сегодня ты теряешь

И с чем теперь рассталась навсегда,

По счастью для себя, ты никогда,

Наверно, не поймешь и не узнаешь.

1986

«Старушка полюбила молодого…»

Старушка полюбила молодого

И говорит:

– Ну что же здесь такого?!

Когда ж старик в ее влюбился дочь,

Она вскричала:

– Убирайся прочь!

Бесстыдник!

1976

О преступлении и наказании

Брак несет нам сплошь испытания.

Где же прави льное решение?

Изменять жене – преступление,

Ну, а верным быть – наказание…

1994

«Не заводите книг таких…»

Не заводите книг таких,

Которых вы читать не будете.

Зачем вам обделять других,

Всех тех, кто стал читать бы их,

А вы себе иные купите.

Известно: книга – друг людей,

И это все понять не сложно.

Так обретайте же друзей

На протяженьи жизни всей

Лишь самых верных и надежных!

28 января 2000 г.

Москва

О трезвости и вине

Чем больше на свете ты пьешь вина

Сухого, крепленого или рома,

Тем больше твоя пред людьми вина

На службе, в гостях да и просто дома.

Казалось бы: брось и ни капли в рот!

Возьми и забудь про любые вина!

Но сделать подобного не дает

И даже решительно восстает,

Поверить немыслимо: МЕДИЦИНА!

И в мненье этом весь мир един:

«Вино – это благо и пропуск в завтра.

Вино улучшает сердечный ритм,

Оно растворяет холестерин,

Храня от инсульта и от инфаркта!»

Я вечно с наукой заодно,

И пусть меня небо не упрекает.

Я с радостью бросил бы пить вино,

И мужества хватит, и сил полно,

Да жаль, медицина не разрешает!

1998

Задумчиво она идет по улице

Она идет задумчиво по улице,

Стройна, как синеглазый василек.

Но все сейчас в ней словно бы сутулится,

Сутулится душа, и взгляд сутулится,

И даже чувства съежились в комок.

Идет она, как в проклятое царство.

Где нет ни звезд, ни пищи, ни воды.

И нет на свете, кажется, лекарства,

Чтоб вдруг ее избавить от беды.

Но есть лекарство прочих посильней,

Которое помочь всегда готово,

Чтоб человек, известный только ей,

Который всех важнее и нужней,

Сказал одно-единственное слово…

3 июня 1998 г.

Москва

Женская песенка

О любви не надо, милый.

Ну зачем нам болтовня!

Это я тебя любила,

А не ты любил меня!

И волнений наших повесть

Каждый разно прочитал:

Это я теряла гордость,

А не ты ее терял!

И когда другим, бывало,

Ты объятья раскрывал,

Это я тебя прощала,

А не ты меня прощал.

Если ж там, где пела лира,

Спор тяжелый назревал,

Это я искала мира,

А не ты его искал!

И когда вдруг я болела

Или ты порой болел,

Это я к тебе летела,

А не ты ко мне летел.

Ну а в дни разлук, бывало,

Кто страдал и тосковал?

Это я тебе писала,

А не ты ко мне писал!

И когда с холодной силой

Нам разрыв навек грозил,

Это я с ума сходила,

А не ты с ума сходил!

Нынче все уже простыло,

Хватит душу унижать!

Это я порвать решила.

А не ты решил порвать!

Жгу сама все чувства. Дабы

Не мешать тебе в пути.

Уж такой характер слабый:

Не могу быть жалкой бабой,

Будь же счастлив. И прости!

15 октября 1998 г.

Москва

Разговор с собой

Жизнь полна то взлетов, то распадов

В песнях, зле, мятущейся крови…

Неужели Эдуард Асадов

В этом пестром мире чувств и взглядов

Не достоин истинной любви?

Надо ли пространно объясняться:

Как и чем горел и чем горю?

Для чего в подробности вгрызаться?

Я ж не зря все это говорю!

Сам ли я судьбу свою решал,

Иль она все за меня решала?

Но в любви я больше отдавал,

Получал же до смешного мало…

Были, были губы и сердца,

Что, целуя, бурно уверяли

В верности и счастье до конца

И с предельной честностью лица,

Не моргнув, спокойно изменяли…

Чувствую заранее вопросы:

«Ну а как же эта или та?»

Не хочу! Вопросы, словно осы:

Жгут и не решают ни черта!

Имена тут вовсе ни к чему.

Все равно же их никто не знает.

А душа когда и где страдает,

Ведомо мне только самому.

Скажут мне: «А тысячи поклонниц,

Бурные восторги и цветы?»

Только, право, тысяча поклонниц

Вовсе не причина для бессонниц,

А лишь вьюга светлой красоты.

Эти ветры бурно прилетают

В тучах разноцветных лепестков,

Вспыхивают, радостно сгорают

И, сгорая, неизменно тают

Без трагедий, праздников и снов…

А любовь? Что ж, и она была,

Горячо и радостно сияла,

Все, что есть на свете, обещала,

А потом без горечи и зла

Все, что есть на свете, предавала.

Как я шел по свету, как я жил,

Как стихом испепелял напасти,

Сколько я сердец соединил,

Скольким помогал достигнуть счастья!

Сколько за других на свете бился,

Проходя сквозь сотни вьюг и гроз,

Лишь себе вот счастья не принес,

Не сумел, не встретил, не добился…

И теперь без взлетов или спадов,

Без холодных будней и парадов

Говорю с горчинкою в крови:

Неужели Эдуард Асадов

В этом пестром мире чувств и взглядов

Не достоин истинной любви?!

26 октября 1998 г.

Москва

Не надо отдавать любимых!

Не надо отдавать любимых,

Ни тех, кто рядом, и не тех,

Кто далеко, почти незримых,

Но зачастую ближе всех!

Когда все превосходно строится

И жизнь пылает, словно стяг,

К чему о счастье беспокоиться?!

Ведь все сбывается и так!

Когда ж от злых иль колких слов

Душа порой болит и рвется –

Не хмурьте в раздраженьи бровь.

Крепитесь! Скажем вновь и вновь:

За счастье следует бороться!

А в бурях острых объяснений

Храни нас, Боже, всякий раз

От нервно-раскаленных фраз

И непродуманных решений.

Известно же едва ль не с древности:

Любить бессчетно не дано,

А потому ни мщенье ревности,

Ни развлечений всяких бренности,

Ни хмель, ни тайные неверности

Любви не стоят все равно!

Итак, воюйте и решайте:

Пусть будет радость, пусть беда,

Боритесь, спорьте, наступайте,

Порою даже уступайте,

И лишь любви не отдавайте,

Не отдавайте никогда!

8 июля 1999 г.

Красновидово

Никогда не ревнуй меня к прошлому

Я прошу: никогда не ревнуй меня к прошлому.

Ну зачем нам друг друга зазря терзать?!

В прошлом было и вправду немало хорошего,

Но довольно и злого и тошно-претошного,

Вспоминать о котором – как хину глотать!

Я мечтаю дела сопрягать с желаньями,

Ты пойми, моя трепетная звезда,

Жить на свете одними воспоминаньями

Не умней, чем по кругу ходить всегда.

А еще я заметил, сама суди:

Чем живем мы и дышим на свете дольше,

Тем прошедшего больше у нас и больше

И все меньше того, что еще впереди….

Вот поэтому надо сказать заранее,

Что любой, кто изведал невзгод вполне,

Хочет именно только на новизне

Сфокусировать больше всего внимания.

Пусть еще не легла нам на души тень,

Но уже мы давно не в телячьем раже.

И транжирить на мелочи новый день

И нелепо, и просто обидно даже!

И покуда нам мыслится и хохочется

И сердца, как и встарь, не хандрят в груди,

Еще многое видится впереди,

А назад постоянно смотреть не хочется.

И, шагая все к новым и новым дням,

Мы, надеюсь, немало еще увидим.

А ревнуя друг друга к былым годам,

Мы же попросту сами себя обидим!

15 февраля 1999 г.

Москва

Сретение. Масленица

Чужие свиданья

Ты спешишь на свиданье. И в сердце твоем

Все, пожалуй, смеется. А как иначе?!

Все весенним, наверно, горит огнем!

Только мне как-то стыдно признаться в том,

Что тебе не могу пожелать удачи…

Ревность хуже, наверно, чем едкий дым.

Надо жить в доброте и высокой радости.

Но чтоб милой любви пожелать с другим –

Нужно быть ну пускай не совсем святым,

Но хотя бы стоять на пороге святости…

Коль судьба в них друг к другу любовь пробудит,

Что ж прикажете, петь или звать музыкантов?!

Только нету подобных во мне талантов

И навряд ли когда-нибудь это будет!

Но коль счастье не вспыхнет в ее дому

И удачи не будет от тех свиданий –

Все равно запоздалых потом признаний

Я, наверно, не вынесу, не приму!

Нет, все это не глупые словоблудии,

Не тщеславьем набитая голова,

Просто трудно как в праздники, так и в будни

Знать, что ты там всего только номер два!

В чувствах странными часто бывают люди:

Спорят, мирятся, кто-то порой схитрит.

Где-то зло, где-то мягко друг друга судят,

Но когда вдруг серьезно и крепко любят –

То уже не умеют прощать обид!

13 декабря 1999 г.

Москва

Запомни!

Слова над нами кружат, словно птицы,

И будем откровенны до конца:

Услышав тост, что радугой искрится,

Мы все же где-то вправе усомниться –

А нет ли здесь красивости льстеца?

Немало душ и добрых, и сердечных,

Но как постигнуть каждую до дна?

И сколь порой бы ни жилось беспечно,

Но взять на мушку вправе ты, конечно,

Высокие посулы болтуна.

А коль сосед, вводя тебя в расход,

К тебе за энной суммой обратится,

Ты можешь дать, но втайне усомниться:

Вернет он деньги или не вернет?

А если кто-то, излучая свет,

Начнет в горячих чувствах объясняться,

Ты все же где-то вправе сомневаться:

А искренно все это или нет?..

Твой друг с тобой и в радостях, и славе,

Он смотрит с ясной прямотою глаз…

И хоть ни в чем он вроде не лукавит,

И все-таки ты усомниться вправе:

А где он будет в самый трудный час?..

Да, мир непрост. На всех не полагайся,

Бывает очень разным человек.

Живи ж, надейся, радуйся, сражайся,

Но лишь в одном, в одном не сомневайся:

В моей любви отныне и навек!

8 июня 2001 г.

Красновидово

Два слова поэту

Любой на свете вправе быть никчемным,

Бездушным или каменно-минорным,

Без всяких чувств встречающим рассвет.

И лишь поэт обязан быть влюбленным,

Сурово-гневным или окрыленным.

Бесстрастный же – он вовсе не поэт!

Бывает так: устал неимоверно

И скрылся бы от всяческих страстей.

Но как молчать, когда кому-то скверно

Иль боль стоит у чьих-нибудь дверей?!

А если кто-то у любви во власти,

А вот сказать не в силах ничего,

Ну как пройти мимо душевной страсти

И не отдать несчастному в ненастье

Хотя б частицу сердца своего?!

А сколько в мире искреннейших женщин,

Кому достался лед, а не удел,

Чей путь был не увенчан, а развенчан,

И свет в глазах досрочно потускнел…

И, видя их притушенных, но милых,

Кому досталось в стужах цепенеть,

Какой же ты поэт, коли не в силах

Вернуть тот свет и душу отогреть!

Пусть твой удел терзания и слава

И ты живешь, мечтая и любя,

И все ж не можешь, не имеешь права

Жить на планете только для себя.

Известнее ты всех иль неизвестней –

Не в этом суть, а в том, что в бурях бед

Ты должен быть оружия железней…

И, только став их верою и песней,

Ты вправе жить со званием ПОЭТ!

18 октября 2001 г.

Москва

Двойные души

Немало знавал я и стуж, и огня,

Исполнен доверия и недоверия.

И все же всю жизнь поражали меня

Люди с двойной бухгалтерией.

Ну можно ль к высоким шагать делам,

А втайне едва ль не ежеминутно

Сегодня молиться одним богам,

А завтра другим, другим абсолютно!

На службе он – сокол, с каким огнем

Он преданно смотрит в глаза начальству!

И преданность эта – почти как пьянство,

Где хмель ощутимее с каждым днем!

Кипит он, как новенький яркий чайник,

Чей жар вместе с паром летит в зенит.

Но вот появился другой начальник –

И прежний мгновенно навек забыт…

Россия, страна моя! Вспомни, сколько

Тебе испытаний познать пришлось.

Враги твои, как ни была ты стойка,

Порой тебя грызли, как волки кость!

А люди же жили всегда по-разному:

Одни, с благороднейшими сердцами,

Держались согласно чести и разуму,

Другие виляли вовсю хвостами…

Казалось бы: с правдой они на «ты».

Но если попристальней приглядеться,

То вот они: люди-приспособленцы,

Чьи души – виляющие хвосты…

Вот как они жили при прежней власти,

Имели и звания, и чины,

И деньги. Казалось бы: все для счастья.

Так нет же! Теперь они лгут со страстью,

Что были когда-то угнетены.

А те, кому было и вправду трудно

И горько порою, – к чему скрывать, –

Не очень-то любят кричать прилюдно

И все пережитое смаковать!

А горе смакуют совсем другие:

Рвачи-ловкачи из вороньих стай.

Им славно жилось и при той России,

И нынче для них абсолютный рай.

А если б вдруг в новой горячей спешке

На землю вернулась былая тень,

Они б повернулись с «орла» на «решку»

И стали б оплевывать этот день.

Вот так за редутом берут редут

Жучки, недостойные доброй речи.

Вы только взгляните: и там и тут,

Буквально же рядом с нами живут

Вот все эти флюгеры человечьи!

И, если ты истинный человек,

Борись, не страшась ни клевет, ни мнений,

Чтоб никогда и нигде вовек

Не предавать своих убеждений!

30 октября 2001 г.

Москва

Секрет отношений

Пришла неприятность, и я расстроился.

За что мне, простите, такая «радость»?

Но только я вроде бы успокоился,

Как, здравствуйте: новая неприятность!

А ты, не теряя привычной гордости,

Спросила, взглянувши светло и ясно:

«В чем дело? Откуда все эти сложности?

Ведь раньше же было все так прекрасно!»

А я улыбаюсь: мне это «нравится»…

Все верно… Прекрасно и вправду было.

Но дело-то в том, что одна красавица

В ту пору ужасно меня любила…

Когда же любовь вдруг как будто пятится

И смотрит порой хмуровато-косо,

Вот тут хоть убей: ничего не ладится…

И в этом-то, видимо, суть вопроса.

Смеешься? Ну что же: и впрямь занятно!

Я мог бы все сложности перечислить,

Но, вижу, тебе и без слов понятно.

Люблю, когда люди умеют мыслить!

Уж нам ли прекрасного не досталось?!

И ты не зря сейчас улыбаешься.

Ведь что нужно сделать, чтоб все получалось

И жизнь превосходнейше состоялась?

Ты лучше, чем кто-нибудь, догадаешься…

Ведь сложности мира и вздох любой

Зависят вовек лишь от нас с тобой!

31 октября 2001 г.

Москва

Ну до чего я шума не люблю

Ну до чего я шума не люблю!

Гремят машины, стройки громыхают,

Шумит соседка, псы ночами лают,

А я сжимаю зубы и терплю…

Ну как, скажите, в этой круговерти

Сосредоточить чувства и дела?

Вот мысль пришла и тотчас же ушла,

А ведь была прекрасною, поверьте.

Мы словно сами от себя уходим,

И вместо чувств и интересных дум

Мы технику над техникой возводим

И шумом новый порождаем шум.

И вот я тихо думаю сегодня:

Настанут ли когда-нибудь года,

Когда взамен рычащей преисподней

Мы как-то помудреем навсегда?

Казалось бы: какая ерунда!

Ужель вопросов нет важнее больше?

Все это так. Но почему тогда

В степях, горах да и лесах всегда

Живут добрее и намного дольше?..

Там льют дожди то весело, то бурно,

Поют ветра в деревьях и траве…

А сверху облака плывут бесшумно

Да мысли, что роятся в голове…

Неужто ж мы все так и будем жить,

Самих себя не в силах укротить?!

10 ноября 2001 г.

Москва

Сколько длится у женщины личная жизнь

Сколько длится у женщины личная жизнь,

Пускай хоть у самой роскошной красавицы?

Как правило, жизнь эта продолжается,

Пока еще внуки не родились.

Нет-нет, в смысле возраста – все в порядке!

И нет никаких материальных бед,

И вроде не мучат еще недостатки,

Но где-то зажжен уже красный свет…

Пока на руках ее только дети,

Пусть трудно, но беды не так страшны:

Ребята растут, и, глядишь, на свете

За тучками радости вновь видны!

Пусть утро прошло. Но еще не вечер!

Встряхнись – и цветут уже вновь цветы!

И труд никакой не согнул ей плечи,

И сколько в ней все еще красоты!

Но внук – это праздник и где-то драма:

И свет, и уже поворот в судьбе:

Дочь нежно целует: «Послушай, мама!

Мне надо работать, а внук – тебе…»

А дальше, простите, такая штука:

Проходит годок, а за ним другой,

И дочь преподносит второго внука,

Подарочек славный и дорогой…

Теперь как бы новый зажегся свет:

Тут много и трудного, и отличного!

Но что вот до женского, очень личного…

То здесь словно черт наложил запрет.

Теперь всюду сабли да куры Рябушки,

Да сказки, куда ты ни посмотри,

Прекрасное, гордое званье «бабушки»

Да песенки-складушки и нескладушки,

Уборка, готовка да буквари…

Тут все: и поплачешь, и похохочешь,

Трудись, улыбайся и не ропщи…

Почета, пожалуйста, сколько хочешь!

А женское счастье? Ищи-свищи!..

Порядок вещей тут и тверд и прочен.

Сам быт неизменен. Согласен, пусть.

И все ж справедливо тут все не очень,

Не все превосходно. Душой клянусь!

Так сколько же личная длится жизнь –

Не важно: дурнушки или красавицы?..

Как правило, жизнь эта продолжается,

Пока еще внуки не родились.

Да, жизнь наша, в сущности, быстротечна.

Но мне бы хотелось в грядущей мгле,

Чтоб все было правильно на земле

И женская жизнь продолжалась вечно!

18 ноября 2001 г.

Москва

В трудный час

Свалилось зло, какого и не чаял.

Мир стал весь будто каменным. И вдруг

К тебе пришел твой закадычный друг

И в трудный час плечо свое подставил.

И ты уже не в безнадежной мгле,

И уж не так по сердцу лупит вьюга.

И нет прочней опоры на земле,

Чем то плечо надежнейшего друга…

А есть друзья совсем иных кровей:

Все вроде хорошо и без рисовки,

Но дружба та живет до трудных дней,

Как бы гнильца в красивой упаковке.

Вот ты ему доверчиво открыл

В нелегкий час свой нараспашку дверцы,

А он вдруг словно напрочь позабыл,

Что есть на свете и душа, и сердце.

Да, в мире есть достаточно людей,

Чья сущность лишь словесная услуга.

Но нет, увы, ни горше, ни больней,

Чем пустота и равнодушье друга…

Как горько в мире споров и страстей

Встречаться с ложью всяческого рода.

Так дай же Бог нам истинных друзей,

Готовых с нами и в огонь, и в воду!

29 ноября 2001 г.

Москва

История под огнем

Ну что же творят с историей нашей!

Сегодня лгуны – на вранье вранье,

Историю словно бы заново пашут,

Верней, перепахивают ее.

Ну ладно бранили бы нас чужие:

Чужой – есть чужой, и бои – есть бои.

Но дегтем-то мажут у нас Россию

Не Запад, а вроде совсем свои!

Вы вдумайтесь, вдумайтесь только, люди:

Ведь слава, ведь гордость родной страны,

Герои, что жизнь закрывали грудью,

Теперь до насмешек низведены!

Уж я о Чапаеве – ни полслова:

Над ним наглумились стократ и всласть.

А жизнь-то ведь отдал. И мог бы снова

Сто раз бы отдать за родную власть!

А звездный орел Николай Гастелло?!

Ну кто это смел гоготать над тем,

Как сердце его в сорок солнц горело,

И лгать: что отваги тут нет совсем?!

И сколько бы весен ни пролетело,

Кто вычеркнет свет из сердец людей?!

И подвиг, и жизнь Николая Гастелло

Уже не сгорят до скончания дней!

А следом, исполнена света высшего,

С душою, что тайну навек хранит,

Девчоночка возле села Петрищево

Глядит на нас пристально сквозь гранит…

Неужто же мук ее горьких мало

И мало безжалостно-тяжких дней?

Кому она, дьяволы, помешала

И кто же посмел усомниться в ней?

И сколько же, сколько встает вопросов,

Что жалят подчас, как осиный рой,

Ну почему Александр Матросов –

Герой из героев – уже не герой?

Все лучшее в нас освистать, ославить

Глумливо, желательно насовсем!

Чтоб честь, чтобы лучших людей представить

Ну, честное слово, черт знает кем!

Давайте же спросим, мои родные,

Случайно все это иль не случайно?

И вот вам ответ: это все не тайна,

А выстрелы в душу самой России!

И пусть бы стреляли с другого берега

И слали со злобой за миной мину,

Но чаще-то вовсе же не Америка,

А всем им в угоду, почти истерике,

Свои же предательски лупят в спину!

И разве есть ну хоть гран сомнения,

Что тут не бездумные болтуны, –

Идет планомерное унижение,

Издевка над честью родной страны!

И пусть нас стозубая подлость гложет,

Мы вынесем, выдержим, устоим!

Ведь если себя мы не защитим,

То кто, кроме нас, это сделать сможет?!

6 января 2002 г.

Москва

Будничный наряд

Ах, как много женщины теряют

Оттого, что, возвратясь домой,

На себя такое надевают,

Что подчас наряднее бывает

Даже, вероятно, домовой!

Тут не пустяковая задача,

Дело это – мудрого ума.

Ведь себя ж в запущенность упряча,

Позабудет женщина иначе,

Что она – поэзия сама!

И хоть я в нарядах не знаток,

Понимаю: дома – по-домашнему.

Но когда домашность «по-неряшному»,

Тут, простите, впору наутек.

На работе чуть ли не влюбляются:

– Хороша, изящна! – Но зато

Жаль, что им не видно ту «красавицу»,

Что порою дома одевается

Черт ведь знает попросту во что!

Увидав ее в «домашнем платье»,

Вы бы просто потеряли речь:

То ль она в засаленном халате?

То ли в кофте с бабушкиных плеч?

Но, смутясь, сказала бы красавица:

– Так ведь в доме нету же мужчин!

Ну, а папа, братья, муж и сын,

Это же, конечно, не считается! –

Вот такой житейский оборот!

Только ей подумать бы впервые,

Что, быть может, все наоборот,

Что совсем ориентир не тот

И свои важнее, чем чужие?!

Что душа у братьев или сына

Как-никак – не прошлогодний снег.

И что муж, он все-таки мужчина

И, пожалуй, даже человек!

Да к тому ж в житейских столкновеньях,

Как ни странно, часто виноват

Да все тот же выцветший халат,

Что порою раздражает взгляд,

Да и просто портит настроенье.

И, пожалуй, чтобы быть счастливыми,

Чтоб и в будни пели соловьи,

Надо вечно, всюду быть красивыми,

Дорогие женщины мои!

1972

Возвращенное время

Актрисе Российского молодежного театра Ирине Викторовой

Опять спектакль по радио звучит

И сердце мне, как пальцами, сжимает.

Мир, как театр, погаснув, замирает,

И только память заревом горит.

Тут вечность: ни пушинки не смахнешь.

На сцене – зал. А у окна в сторонке

О чем-то бурно спорит молодежь.

А ты сейчас стремительно войдешь,

Заговоришь и засмеешься звонко.

Я помню все до крохотного вздоха…

Теперь помчит по коридорам звон,

Ты стул чуть двинешь в сторону, и он

Вдруг, словно дед, прошамкает: «Мне плохо…»

Спектакль идет. А вот теперь ты дома

Средь моря книг, средь бронзы и шкафов.

Я слышу легкий звук твоих шагов,

Почти до острой нежности знакомый.

Ты говоришь, но что ты говоришь,

Уже неважно. Главное не слово,

А звуки, звуки голоса грудного,

Который ты, как музыку, творишь.

А вот сейчас ты к шкафу подойдешь,

Положишь книгу и захлопнешь дверцу.

Ах, как щемит и радуется сердце,

Ты здесь, ты рядом, дышишь и живешь!

Накал завязки: злая правда слов

О подлости. Как будто ранят зверя.

И крик твой: «Нет! Не смейте! Я не верю!»

И вся ты – гнев, и мука, и любовь!

А в зале нарастает напряженье,

Он здесь, он твой, волнений не тая.

Скрип кресла, возглас, кто-то от волненья

Чуть кашлянул, возможно даже, я.

Да, все с тобою, только позови.

И ты ведешь их трепетно и свято,

Как по тугому звонкому канату

К высокой правде, счастью и любви.

Кто выдумал, что время быстротечно,

Что бег его нельзя остановить?

Нет! Как мустанг, что выскочил беспечно,

Оно отныне взнуздано навечно,

И ты в седле, ты вечно будешь жить!

Спектакль идет. Он все еще со мной,

Ах, как мне жаль, что ты меня не слышишь!

Ты в двух шагах, живешь, смеешься, дышишь,

Ну просто хоть коснись тебя рукой!

Еще чуть-чуть, еще совсем немного –

И занавес бесшумно упадет,

И вмиг тебя и звезды у порога

Все два часа безжалостно и строго

От наших дней незримо отсечет…

Но вот и он. Постой, а что потом?

Потом – как буря, вспыхнувшие лампы,

Оваций гулко падающий гром

И ты в цветах, стоящая у рампы…

А что еще, чего на пленке нет?

Еще – стук сердца птицей многокрылой,

Средь всех цветов – еще и мой букет

И шепот твой сквозь шум: «Спасибо, милый!»

За окнами уныло тянет вой

Ветрище, как наскучивший оратор.

Твой легкий шаг, твой смех и голос твой

В Останкино, спеша уйти домой,

Скрутил в рулон усталый оператор.

Но ветер стих. И вновь такая тишь,

Что звон в ушах. И кажется до боли,

Что вот сейчас, сейчас ты позвонишь

Уже моя, без грима и без роли…

А, впрочем, что мне милый этот бред?!

Не будет ни звонка, ни почтальона,

Ни нынче и ни через много-много лет,

Ведь нет туда ни почты, ни ракет

И никакого в мире телефона.

Но пусть стократ не верит голова,

А есть, наверно, и иные силы,

Коль слышит сердце тихие слова,

Прекрасные, как в сказках острова,

И легкие, как вздох: «Спасибо, милый!»…

25 октября 1986 г.

Тщеславная вражда

У поэтов есть такой обычай,

В круг сойдясь, оплевывать друг друга…

Дм. Кедрин

Наверно, нет в отечестве поэта,

Которому б так крупно «повезло»,

Чтоб то его в журнале, то в газетах,

А то в ревнивом выступленье где-то

Бранили б так настойчиво и зло.

За что бранят? А так, причин не ищут.

Мне говорят: – Не хмурься, не греши,

Ведь это зависть! Радуйся, дружище! –

Ну что ж, я рад. Спасибо от души…

Но не тому, что кто-то раздраженный

Терзается в завистливой вражде,

Такое мне не свойственно нигде.

Я потому смотрю на них спокойно,

Что мой читатель многомиллионный

Всегда со мной и в счастье, и в беде.

Включил приемник. Вот тебе и раз!

Какой-то прыщ из «Голоса Америки»

Бранит меня в припадочной истерике

Густым потоком обозленных фраз.

Клянет за то, что молодежь всегда

Со мною обретает жар и смелость,

И я зову их вовсе не туда,

Куда б врагам отчаянно хотелось.

Мелькнула мысль: досадно и смешно,

Что злость шипит и в нашем доме где-то,

И хоть вокруг полно друзей-поэтов,

А недруги кусают все равно.

И хочется сказать порою тем,

Кто в распрях что-то ищет, вероятно,

Ну, там клянут, так это все понятно.

А вы-то, черт вас подери, зачем?!

Успех, известность, популярность, слава…

Ужель нам к ним друг друга ревновать?

На это время попросту терять

До боли жаль, да и обидно, право!

Ну, а всего смешней, что даже тот,

Кому б, казалось, слава улыбается,

Порой, глядишь, не выдержав, срывается

Не весь сграбастал, кажется, почет!

С утра газету развернул и вдруг

На краткий миг окаменел, как стенка:

Ну вот – сегодня нож вонзает друг.

Теперь уже вчерашний – Евтушенко.

В стихах громит ребят он за грехи:

Зачем у них в душе стихи Асадова?!

Читать же надо (вот ведь племя адово!)

Его стихи, всегда его стихи!

О жадность, ведь ему давно даны

Трибуны самых громких заседаний,

Есть у него и званья, и чины,

А у меня лишь вешний пульс страны

И никаких ни должностей, ни званий!

Ну что ж, пускай! Зато сомнений нет,

Уж если вот такие негодуют,

И, гордость позабыв, вовсю ревнуют,

То я и впрямь достойнейший поэт!

1986

«Как бы в жизни порой ни пришлось сердиться…»

Как бы в жизни порой ни пришлось сердиться,

Но разрывом в любви никогда не грозите,

Знайте твердо: дразнить Судьбу не годится:

Вдруг разрыв тот и вправду у вас случится

И вы сами угроз своих не простите!

23 февраля 1999 г.

Москва

«Спешишь, кипишь в каком-то бурном раже!..»

Спешишь, кипишь в каком-то бурном раже!

А годы мчат суровой чередой.

И вот однажды не заметишь даже,

Как ты уже – на финишной прямой…

А в прошлые, упрямые года

Душе хотелось и дерзать, и сметь,

Спешить, не остывая никогда,

Всего достичь, добиться и успеть!

А вот теперь, когда посыпал снег,

Ты дни как будто пробуешь сберечь,

Чтобы подольше, замедляя бег,

Той финишной черты не пересечь…

26 октября 2000 года

Москва

«Он ей сказал: «Поверь! Я не шучу…»

Он ей сказал: «Поверь! Я не шучу:

Чтоб жить нам в счастьи и не препираться,

Позволь мне уходить куда хочу!

И приходить домой, когда хочу!

А где я был? Не надо добиваться».

Она вздохнула: «Раз нельзя иначе,

Пусть будет так. Я все переживу.

И ты придумал здорово. Тем паче,

Что я давным-давно уж так живу…»

7 октября 2000 года

Москва

Сегодня исполняется сто лет моему «фронтовому батьке» – командующему артиллерией 2-й Гвардейской армии генерал-лейтенанту Ивану Семеновичу Стрельбицкому.

Светлая ему память…

Подземные боги

В брезентовой робе и грубой каске

Глядит он сквозь лампочки тусклый свет.

Бесспорно, что в самой суровой сказке

Подобной судьбы абсолютно нет!

О сколько же, сколько у нас воспето

Профессий сияющих и имен,

Где все и любовью людской согрето,

И славой буквально со всех сторон!

С любого открытия или старта

Легко и свободно, и тут, и там,

Мы знаем буквально по именам

Артиста, ученого, космонавта.

А рядом, уж вы меня извините,

Но в душу откройте на мир окно:

Попробуйте, вспомните, назовите

Шахтерское имя хотя б одно?!

Не надо, не мучайтесь, не старайтесь!

Оставим в покое наш мудрый ум:

Ведь сколько тут, право, ни напрягайтесь,

А выйдет всего лишь абстрактный шум…

В кино и романах вздымали стяги,

Отвагу воспев и светло, и споро.

Но много ль найдешь на земле отваги,

Сравнимой с бессмертьем судьбы шахтера?!

Вы только представьте на миг единый,

Как движется в мрак преисподней клеть,

Туда, где практически жизнь и смерть

Смешались друг с другом неразделимо…

Туда, где в тяжелых как мрак словах

Смешались легенда с недоброй былью,

Где часто метана в угольной пыли

Побольше, чем воздуха, раза в два…

Туда, где тревогу, что душу гложет,

Соленою шуткой гвоздят слегка,

Где пласт раздавить тебя разом может

Буквально как муху или жука!

И это не сказочки, не кошмары,

Мы правду замазывать не хотим!

Прибавьте еще ко всему пожары,

А следом ползущий по штреку дым…

Мы звезд всевозможнейших почитаем –

Артистов, ученых и сверх того

Пилота, спортсмена, бог весть кого!

И только шахтеров вовек не знаем,

Не знаем буквально ни одного…

А надо бы очень и очень многих,

Кому по отваге и равных нет,

Ведь это воистину люди-боги,

Что там, в преисподней, ведя дороги,

Нам дарят и силу, и жизнь, и свет!

25 августа 2002 года

Красновидово

«Не печалься, что столько лет…»

Не печалься, что столько лет

Дни бесцельно летели мимо

И встречалось так много бед, –

Это часто неотвратимо…

Не считай, что проигран бой

И что холодно все и пусто,

Вот не встреться вдруг мы с тобой –

Жизнь и впрямь бы могла быть грустной.

Пусть не часто любовь встречается

И ветра гудят за дверьми…

Мы же встретились, черт возьми!

Так о чем же теперь печалиться?!

Но с какой ни рвались бы силою

Две надежды сквозь мрак и свет,

А без веры друг к другу, милая,

Никакого ведь счастья нет!

Там, где будут сердца терзаться,

На ревнивом огне горя,

Ну откуда же счастью взяться?

Все прекрасное будет зря…

Тут и спорить-то просто нечего,

Вот же самый простой подход:

Ревность часто зазря грызет, –

Ибо честные люди доверчивы.

Недоверчив же тот, кто лжет.

Так давай же сметать сомнения,

Что нам радость зазря терять!

Есть прекрасное предложение:

Взять – и твердо принять решение

Абсолютнейше доверять!

5 декабря 2000 года

Москва

Люблю сердца, способные простить

Люблю сердца, способные простить.

Нет-нет, отнюдь не как-нибудь бездумно,

А с добрым сердцем, искренно и умно.

Простить – как бы занозу удалить…

Подчас так сладко горечь затаить,

Ведь нет теперь уже пути обратно,

А выйдет случай – крепко отомстить!

Приятно? Да и как еще приятно!

Коль отомстил – считай, что повезло:

Дал сдачу на укусы бессердечности!

Но зло обычно порождает зло,

И так идет, порой, до бесконечности…

От всепрощенья сердце не согрето,

А беспринципность – сущая беда.

Есть зло, когда прощенья просто нету!

И все же так бывает не всегда.

Пусть гневаться и даже раздражаться

Приходится, хоть это не легко.

А все же зло, коль честно разобраться, –

Зачем хитрить?! Давайте признаваться:

Порой совсем не так уж велико!

Месть с добротою сложно совмещать.

И что порой важнее, я не знаю,

И все-таки стократно повторяю:

Люблю сердца, способные прощать!

<17 сентября 2001 года>

У любви не бывает разлук

У любви не бывает разлук,

У любви есть одни только встречи,

До смешного счастливые речи

И ни лжи, ни тем более мук.

«Как же так! – скажут мне. – Где любовь,

Там всегда и обиды, и споры,

Бесконечные ревности, ссоры,

Примиренья и ревности вновь!»

Но давайте подумаем здраво:

Там – то счастье, то – лесть, то – месть.

Бесконечных эмоций лава,

Только есть ли уверенность, право,

В том, что это любовь и есть?!

При любви ведь не жгут корабли,

И разлука в любви не считается,

Даже если сердца друг от друга вдали,

Встреча все-таки продолжается!

Ну так скажем же вновь и вновь:

При любви все обиды мнимы,

Ибо там, где живет любовь,

Все преграды преодолимы!

<3 октября 2002 года. Москва>

Пусть уходят года

Звезды мягко смотрят с небосвода,

Время с ветром уплывают вдаль,

Где же ты была все эти годы?

С кем делила радость и печаль?

Знаю: каждый шел своей стезею

Сквозь невзгоды, радости и мрак…

Может, встреться раньше мы с тобою –

Многое сложилось бы не так…

Только светофор зеленый светится

В мире не для каждого порой.

Да и кто дозволил бы нам встретиться:

Ты была с другим, а я – с другой…

И к тому ж, как подтверждает практика,

Трудно, хоть за совесть, хоть за страх,

Два уже сложившихся характера

Подогнать как зубчики в часах.

Потому не стоит, ей же богу! –

Упрекать минувшие года.

Лучше, даже пусть не без труда,

Проложить нам новую дорогу.

Пусть же праздник – не сплошная нить,

И не просто в этом мире жить,

Только что нам сетовать с тобою,

Лучше просто верить и ценить

Все, что нам подарено судьбою!

Пусть хоть годы, хоть ветра в упор,

Все равно не поздно жить для счастья.

Вот и весь, пожалуй, разговор,

Все же остальное в нашей власти!

29 июня 2001 г.

Красновидово

Ночная песня

Фиолетовый вечер забрался в сад,

Рассыпая пушинками сновиденья.

А деревья все шепчутся и не спят,

А деревья любуются на закат,

И кивают, и щурятся с наслажденьем.

– Спать пора, – прошептал, улыбаясь, вечер,

Он приятелю синим платком махнул,

И тогда, по-разбойничьи свистнув, ветер

Подлетел и багровый закат задул.

Покружил и умчал по дороге прочь.

Сразу стало темно и пустынно даже.

Это в черных одеждах шагнула ночь

И развесила мрак, как густую пряжу.

И от этой сгустившейся темноты,

Что застыла недвижно, как в карауле,

Все деревья, все травы и все цветы

Тихо-тихо ресницы свои сомкнули.

А чтоб спать им светло и спокойно было

И никто не нарушил бы тишину,

Ночь бесшумно созвездья вверху включила

И большую оранжевую луну.

Всюду блики: по саду и у крылечка,

Будто кто-то швырнул миллион монет.

За оврагом притихшая сонно речка,

Словно мокрый асфальт, отражает свет.

У рябины во мраке дрожат рубины

Темно-красным огнем. А внизу под ней

Сруб колодца, как горло бутыли винной,

Что закопана в землю до вешних дней.

В вышину, точно в вечность, раскрыты двери.

Над кустами качается лунный дым,

И трава, будто мех дорогого зверя,

Отливает то синим, то золотым…

Красота – все загадочней, ярче, шире,

Словно всюду от счастья висят ключи,

Тонко звезды позванивают в эфире…

И затмить красоту эту может в мире

Лишь любовь, что шагнет вдруг к тебе в ночи!

Высокий свет

Мы привыкли всегда вспоминать о Боге,

Не тогда, когда в сердце веселый свет,

А когды мы в беде, а когда мы в тревоге

И надежд впереди ощутимых нет.

Когда боль нас грызет и обида гложет,

И невзгоды теснят нас со всех сторон,

Кто придет к нам? Поддержит, простит, поможет?

Вопрошать бесполезно: конечно, Он…

Так давайте ж подумаем вновь и вновь,

Но всерьез, а не как-нибудь там поспешно:

Почему в нас всех крепче живет любовь

Не к другим, а к себе так светло и нежно?

А секретов-то нету здесь никаких.

Тут напротив: прямая как свет дорога:

Потому что любить горячо других –

Это значит любить всей душою Бога!

Что скрывать: жизнь, конечно же, не проста,

Тут важнее всего не посты-молитвы,

А к другим, словно мир посредине битвы,

То есть к людям высокая доброта.

И, коль станет Любовь этой вечной базой, –

Светлым ветром надуются паруса…

И тогда за дела, а отнюдь не фразы,

Улыбнутся душе твоей небеса…

13 июня 2001 г.

Красновидово

Бермудская погода

Она его безжалостно бранит

За то, что от забот она устала,

Что все не так, всего на свете мало…

А он – ни слова. Каменно молчит.

Молчит, как позабытый богом остров,

Встречая вьюги и сварливый гром.

Как терпит он характер этот чертов?

И по столу не стукнет кулаком?!

Да, он молчит и бурь не затевает,

Хоть не приемлет этот дикий стиль.

Так кто ж молчанье это разгадает?

Не в том ли суть, что он отлично знает,

Что после бури наступает штиль.

Штиль, полный ярко-радужного света,

Где соловьи поют до хрипоты,

Где всё горячей нежностью согрето

И, хохоча, сбываются мечты…

Он снова и обласкан, и любим,

Она смахнет и хмарь, и непогоду,

А будь невзгода – кинется за ним

Без колебаний и в огонь, и в воду!

Казалось бы: настали чудеса,

И больше нет ни холода, ни хмури,

Но минет золотая полоса –

И грянут снова жалобы и бури…

Так как же можно мучить и любить?

Увы, вразрез и смыслу, и природе,

Почти решая: «быть или не быть?»

Ну почему не могут люди жить

Всегда-всегда при солнечной погоде?!

12 августа 2001 г.

Москва

Сказка о любви

Они без слов понимали друг друга,

И не было в мире сердец нежней.

Он бурно любил. А его подруга

Любила, быть может, еще сильней.

Есть множество чувств на земной планете,

И все-таки, что там ни говори,

Навряд ли найдется прибор на свете,

Способный измерить накал любви.

Насколько все было у них счастливо –

Прочувствовать было бы слишком сложно.

Однако же было все так красиво,

Что попросту вычислить невозможно!

И все ж вдруг такое порой случается,

Что там, где все тысячу раз прекрасно,

Свершается вдруг до того ужасно,

Что просто в сознаньи не умещается…

Встречая весенне-душистый шквал,

Шагнули они вдруг беде навстречу,

И в самый спокойный и светлый вечер

Попали под бешеный самосвал.

А дальше, как тысячи лет подряд,

Взлетев под сияющий свод святилища,

Они оказались у врат чистилища,

Откуда дорога и в рай, и в ад…

И, глядя печально в свои бумаги,

Сказал им сурово премудрый Петр:

«Хоть думай о горе, хоть думай о благе,

А промысел Высший и чист и тверд.

Кому-то грустится, кому-то хохочется,

Ведь судьбы не мы, а за нас вершат,

Не все получается так, как хочется,

Тебе, – он сказал ей, – дорога прочится

Отныне и присно в кромешный ад.

Когда-то ты в юности нагрешила,

И ныне, что выпало – принимай.

А мужу иное Судьба решила:

Грешил ты немного, что было – то было,

Ступай же отныне в прекрасный рай!»

Но он на колени упал с мольбою:

«Пусть будет такой и ее стезя!

Оставь же ее навсегда со мною!»

Но Петр покачал головой: «Нельзя!

Конечно, все это ужасно сложно,

Но так существует мильоны лет:

Вот если за грешником вслед, то можно,

Но только подумать здесь крепко должно:

Обратной дороги оттуда нет!»

Но он улыбнулся: «Смешной секрет!

Разлука в любви – пострашней страданий!»

И в страшную лаву без колебаний

Он прыгнул навечно за милой вслед!

Мораль тут излишня: пойми и знай:

Ведь если бы все мы вот так любили,

То чувства людей обрели бы крылья,

А наша земля превратилась в рай…

29 января 2002 г.

Москва

Веселые споры

Мы спорим порой будто две державы,

А после смеемся, слегка устав.

И все же не могут быть оба правы,

При спорах один все равно не прав.

Ах, люди! Ведь каждый, ей-богу, дивен.

Вот книгу читаем и снова спор:

«Ты знаешь, прости, но роман наивен» –

«Наивен? Но это же просто вздор!»

А может ли сеять раздор природа?

Еще бы! И даже порой с утра:

«Взгляни: нынче сказка, а не погода!»

«Да, да – препаскуднейшая жара!»

А бывает ли так: не склоня головы,

Оба спорят, но оба при этом правы?!

Да, когда они фразу за фразой рубят,

Но при этом безбожно друг друга любят!

5 августа 2001 г.

Красновидово

Раздумье над классикой

Возможно, я что-то не так скажу,

И пусть будут спорными строки эти,

Но так уж я, видно, живу на свете,

Что против души своей не грешу.

В дружбу я верил с мальчишьих лет,

Но только в действительно настоящую,

До самого неба костром летящую,

Такую, какой и прекрасней нет!

Но разве же есть на земле костер,

Жарче того, что зажгли когда-то

Два сердца с высот Воробьевых гор,

На веки веков горячо и свято?!

О, как я о дружбе такой мечтал

И как был канонами околдован,

Пока не осмыслил, пока не познал

И в чем-то вдруг не был разочарован.

Пусть каждый ярчайшею жизнью жил,

Но в этом союзе, клянусь хоть небом,

Что только один из двоих дружил,

Другой же тем другом высоким не был!

Да, не был. Пусть сложен житейский круг,

Но я допускаю, хотя и туго,

Что к другу приехавший в гости друг

Мог даже влюбиться в супругу друга.

Влюбиться, но смуты своей сердечной

Даже и взглядом не показать,

Тем паче, что друг его, что скрывать,

Любил свою милую бесконечно.

Сердце… Но можно ль тут приказать?

Не знаю. Но если и вспыхнут страсти,

Пусть трудно чувствами управлять,

Но что допустить и как поступать,

Вот это все-таки в нашей власти!

Я гения чту за могучий ум,

За «Колокол», бивший в сердца набатом,

И все же могу я под грузом дум

Считать, что не все тут, быть может, свято.

И надо ли, правды не уроня,

Внушать мне, как высшую из примеров,

Дружбу, в которую у меня

Нету великой и светлой веры.

Ведь дружба – есть чувство, как жизнь, святое,

Так как же уверовать и понять,

Что можно дружить и навек отнять

У друга самое дорогое?!

А вера моя до могилы в том,

Что подлинный друг, ну а как иначе,

Лишь тот, кому твердо доверишь дом,

Деньги, жену и себя в придачу!

Стараясь все мудрое познавать,

Держусь я всю жизнь непреклонных взглядов,

Что классику следует уважать,

Осмысливать, трепетно изучать,

Но падать вот ниц перед ней не надо.

А тех, кто сочтет это слишком смелым

Иль попросту дерзким, хочу спросить:

Желали б вы в жизни вот так дружить?

Молчите? Вот в этом-то все и дело…

Мы идем с тобой, взявшись за руки

Мы идем с тобой, взявшись за руки,

Вдоль бульвара меж тополей.

Я б хотел тебя вскинуть на руки

И нести по планете всей…

Ты смеешься: «Увы, когда-то

Я легка была словно пух…

А теперь не бесплотный дух!

И поднять меня сложновато…»

«Что мне груз! – говорю я. – Милая!

Пусть года по судьбе прошлись.

Только я еще с доброй силою,

Мог тебя б еще вскинуть ввысь!

Впрочем, сколько бы плоть ни весила,

Только надо признаться смело,

Что характер наш, скажем весело,

Иногда повесомей тела…

И, прости за такую фразу,

Только, если зажжен огнем,

Я вздыму тебя ввысь не сразу…

Значит, дело тут только в нем.

А коль так, то во имя мудрости

Ты характер чуть-чуть измени:

Убери из него все трудности,

А все нежности сохрани.

Вот тогда-то мы, взявшись за руки,

Может, станем зари светлей,

И тебя сквозь огни-фонарики

Я уверенно, вскинув на руки,

Пронесу по планете всей!»

11 октября 2001 г.

Москва

Россия начиналась не с меча!

Россия начиналась не с меча,

Она с косы и плуга начиналась.

Не потому, что кровь не горяча,

А потому, что русского плеча

Ни разу в жизни злоба не касалась…

И стрелами звеневшие бои

Лишь прерывали труд ее всегдашний.

Недаром конь могучего Ильи

Оседлан был хозяином на пашне.

В руках, веселых только от труда,

По добродушью иногда не сразу

Возмездие вздымалось. Это да.

Но жажды крови не было ни разу.

А коли верх одерживали орды,

Прости, Россия, беды сыновей.

Когда бы не усобицы князей,

То как же ордам дали бы по мордам!

Но только подлость радовалась зря.

С богатырем недолговечны шутки:

Да, можно обмануть богатыря,

Но победить – вот это уже дудки!

Ведь это было так же бы смешно,

Как, скажем, биться с солнцем и луною,

Тому порукой – озеро Чудское,

Река Непрядва и Бородино.

И если тьмы тевтонцев иль Батыя

Нашли конец на родине моей,

То нынешняя гордая Россия

Стократ еще прекрасней и сильней!

И в схватке с самой лютою войною

Она и ад сумела превозмочь.

Тому порукой – города-герои

В огнях салюта в праздничную ночь!

И вечно тем сильна моя страна,

Что никого нигде не унижала.

Ведь доброта сильнее, чем война,

Как бескорыстье действеннее жала.

Встает заря, светла и горяча.

И будет так вовеки нерушимо.

Россия начиналась не с меча,

И потому она непобедима!

Лунный вечер

Закат хрустально-алый мост

Над речкой воздвигает,

И вверх в сопровожденье звезд

Луна, поднявшись в полный рост,

Торжественно шагает.

Ей все принадлежат сердца

И замки на планете,

А у тебя же ни дворца,

И, кроме одного певца,

Нет никого на свете.

Но это, право, не беда,

Взвей гордость, словно стяг,

Один, он тоже иногда

Уж не такой пустяк!

Готов я верить и любить,

О бедах не трубя.

Одно не знаю: как мне быть?

Какую песню сочинить,

Достойную тебя?

Твои слова, улыбки, взгляд

Я в сердце собирал,

И, встреться мы лет сто назад,

Я так бы написал:

Всегда поэзии полна,

То холодна, то страстна,

Ты – как полночная луна

Таинственно-прекрасна!

А впрочем, и средь наших дней

Горит живая сила:

И горделиво-светлой ей

Ты, с строгой скромностью своей,

Навряд ли б уступила.

Ведь гордо-чистая луна

Средь всех других планет

Одной лишь стороной видна,

Другой как словно нет.

А та, другая, для кого,

Где все темно и строго?

Для неба или для того,

Кто всех дороже. Для него –

Сверхдруга или бога!

Луна одна и ты – одна.

И знаю я: твой взгляд,

Твоя дневная сторона

И звездно-тайная страна

Лишь мне принадлежат!

И так как в верности своей

Ты, как луна, тверда,

Живи ж средь песен и людей

И ныне, и всегда!

А если вечность обойдет

Капризно стороною

И бабка старая придет

С железною клюкою,

Ну что ж, не нам белеть, как снег!

Мир вечен – как замечено.

Как горы, как движенье рек.

В моих стихах тебе навек

Бессмертье обеспечено!

Пусть меня волшебником назначат (Шутка)

Эх, девчата! Чтоб во всем удача,

Чтоб была нетленною краса,

Пусть меня волшебником назначат,

И тогда наступят чудеса.

Я начну с того, что на планете –

Сразу ни обманов, ни тревог,

Все цветы, какие есть на свете,

Я, как Бог, сложу у ваших ног.

Я вам всем, брюнетки и блондинки,

Раскрою на кофточки зарю,

Радугу разрежу на косынки,

Небо на отрезы раздарю.

С красотою будет все в порядке:

Каждый профиль хоть в музей неси!

Ну а чтоб какие недостатки

Я оставил! Боже упаси!

А для танцев и нарядов бальных

В виде дополненья к красоте

Я вручил бы каждой персонально

По живой мерцающей звезде.

Ну а чтобы не было примеров

Ни тоски, ни одиноких слез,

Я по сотне лучших кавалеров

Каждой бы на выбор преподнес.

Я волшебной утвердил бы властью

Царство песен, света и стихов,

Чтоб смеялась каждая от счастья

В день от трех и до восьми часов.

Эх, девчата! Чтоб во всем удача,

Чтоб всегда звенели соловьи,

Хлопочите, милые мои,

Пусть меня волшебником назначат!

Созвездие Гончих Псов

Мимо созвездия Девы,

Созвездий Льва и Весов

Несется по темному небу

Созвездие Гончих Псов.

Клубится, шурша по следу их,

Космическая пурга.

Комету ль они преследуют?

Иль гонят во тьме врага?

Я видел их тени тугие

Сквозь дымку мальчишьих снов,

И были они как живые,

К тому же слова какие:

«Созвездие Гончих Псов»!

Детство прошло, умчалось,

Растаяло без следа,

А песня в душе осталась,

И, кажется, навсегда.

Несется собачья стая

Мильоны веков вперед.

И я, как в детстве, гадаю:

Куда они? Кто их ждет?

Какая их гонит тайна

Средь стужи и тишины?

А вдруг они там отчаянно

Ищут во тьме хозяина,

С которым разлучены?

Он добрый, веселый, звездный,

Но с очень дальних времен

Где-то во мгле морозной

Чудищами пленен.

В безбрежье миров и столетий,

Где не был ни звук, ни взгляд,

Он к черной гигантской планете

Магнитным кольцом прижат.

Там странные измерения:

Сто верст – только малый шаг,

Столетье – одно мгновение,

А озеро – жидкий мрак…

Чудища, плавая в реках,

И после, сушась на скале,

Звездного человека

Держат в пещерной мгле.

Столапые электриды –

В каждой лапище – мозг,

Внушают ему, чтоб выдал

Он все, что когда-то видел,

А главное – тайну звезд!

Как они загораются,

Стужу гоня с планет?

Чем они остужаются?

Как погасить их свет?

Так, молча и некрасиво,

Жуя студенистую тьму,

Волю свою терпеливо

Они внушают ему.

А он не дает ответа.

И только упрямое: SOS!

С черной, как мрак, планеты

Шлет светлому миру звезд!

Зов по Вселенной несется,

И все, что хоть где-то живет,

Говорит: – Високосный год. –

Или: – Год активного солнца.

И только в бездонном мраке,

Где нет ни ночей, ни дней,

Огненные собаки

Мчатся еще быстрей!

Все ярче глаза сверкают,

Струной напряглись хребты,

И жаркие искры роняют

Пламенные хвосты.

Вселенная бьет клубами

Космической пыли в грудь,

И тонко звенит под когтями

Серебряный Млечный Путь…

Но сквозь века и пространства

Домчат они и найдут

Планету Черного Царства

И чудищ перегрызут.

Лапы – на плечи хозяину,

И звездный вздохнет человек.

Вот она, главная тайна,

Основа всего мирозданья:

В любви при любом испытанье

И преданности навек!

Невзгодам конец! Победа!

Гремите, звезд бубенцы.

Пусть волны тепла и света

Помчатся во все концы!

И вправо помчат и влево,

Неся серебристый гам.

И радостно вскрикнет Дева,

Поверить боясь вестям!

Рукою за сердце схватится,

Щекою прильнет к Тельцу,

И звездные слезы покатятся

По вспыхнувшему лицу!

Фантазия? Пусть! Я знаю!

И все-таки с детских лет

Я верю в упрямую стаю,

Что мчится за другом вслед!

Спадает с души все бренное,

Истории бьют часы.

Звенит серебром Вселенная,

Летят по Вселенной псы…

Горят причудливо краски,

И, как ни мудра голова,

Вы все-таки верьте сказке,

Сказка всегда права!

Я встретил тебя в апреле

Я встретил тебя в апреле

И потерял в апреле.

Ты стала ночной капелью и шорохом за окном,

Стала вдоль веток-строчек

Чутким пунктиром точек,

Зеленым пунктиром почек в зареве голубом.

Тучек густых отара

Катится с крутояра.

Месяц, зевнув, их гонит к речке на водопой.

Скучное это дело

Давно ему надоело,

Он ждет не дождется встречи с хохочущей зарей.

А наши с тобой апрели

Кончились. Отзвенели.

И наши скворцы весною не прилетят сюда…

Прощанье не отреченье,

В нем может быть продолженье.

Но как безнадежно слово горькое: Никогда!..

1975

Прямой разговор

Л. К.

Боль свою вы делите с друзьями,

Вас сейчас утешить норовят,

А его последними словами,

Только вы нахмуритесь, бранят.

Да и человек ли в самом деле

Тот, кто вас, придя, околдовал,

Стал вам близким через две недели,

Месяц с вами прожил и удрал.

Вы встречались, дорогая, с дрянью.

Что ж нам толковать о нем сейчас?!

Дрянь не стоит долгого вниманья,

Тут важнее говорить о вас.

Вы его любили? Неужели?

Но полшага – разве это путь?!

Сколько вы пудов с ним соли съели?

Как успели в душу заглянуть?!

Что вы знали, ведали о нем?

То, что у него есть губы, руки,

Комплимент, цветы, по моде брюки –

Вот и все, пожалуй, в основном?!

Что б там ни шептал он вам при встрече,

Как возможно с гордою душой

Целоваться на четвертый вечер

И в любви признаться на восьмой?!

Пусть весна, пускай улыбка глаз…

Но ведь мало, мало две недели!

Вы б сперва хоть разглядеть успели,

Что за руки обнимают вас!

Говорите, трудно разобраться,

Если страсть. Допустим, что и так.

Но ведь должен чем-то отличаться

Человек от кошек и дворняг!

Но ведь чувства тем и хороши,

Что горят красиво, гордо, смело.

Пусть любовь начнется. Но не с тела,

А с души, вы слышите, – с души!

Трудно вам. Простите. Понимаю.

Но сейчас вам некого ругать.

Я ведь это не мораль читаю.

Вы умны, и вы должны понять:

Чтоб ценили вас, и это так,

Сами цену впредь себе вы знайте,

Будьте горделивы. Не меняйте

Золота на первый же медяк!

«Не надо любви никогда стыдиться!..»

Не надо любви никогда стыдиться!

Пусть будет в ней хворь иль невзгод безмерность.

Седины иль юность, богатство иль бедность,

Любовью нам надо всегда гордиться,

Ибо она – редчайшая ценность!

А если стыдиться, то только связи, –

Что манит людей лишь минутной новью.

Ведь в связи есть что-то порой от грязи,

Иначе была бы она Любовью!

Наверно, уж так создала Природа,

Что связь и любовь, словно мрак и свет,

Живут как два вечные антипода –

И общего в них абсолютно нет!

9 декабря 1998 г.

Москва

Как мне тебе понравиться?..

Как мне тебе понравиться?

Стать мрачным и непонятным?

А может быть, вдруг прославиться

Поступком невероятным?

Или вдруг стать мятежным,

Порывистым и упрямым?

А может быть, нежным-нежным

И ласковым самым-самым?..

А то вдруг лукаво-мглистым,

Сплетающим ловко сети?

Иль простодушно-чистым,

Доверчивым, словно дети?

Иль стать искушенным в жизни,

Солидным и мудрым очень,

Так, словно бы между прочим,

Роняющим афоризмы?

Разгневать тебя мне, что ли,

Поссорясь с тобой всерьез?

Иль рассмешить до колик,

До радостно-глупых слез?

Богатым прийти иль бедным,

С подарками или без?

Словом ли вдруг хвалебным

Поднять тебя до небес?

Что делать? Куда направиться:

К другу или врагу?

Откуда решенье явится?

Как мне тебе понравиться,

Понять уже не могу!

А ты даже будто рада

Терзать меня, как юнца.

Но только любовь не надо

Испытывать до конца.

Запомни мое пророчество:

Когда-нибудь, как во сне,

Страдая от одиночества,

Ты снова придешь ко мне.

И, бросивши спесь красавицы,

Скажешь: – Встречай, чудак!

Я с сердцем не в силах справиться.

Ну, как мне тебе понравиться? –

А я улыбнусь: – Никак!..

1970

Микроклимат

День и ночь за окном обложные дожди,

Все промокло насквозь: и леса, и птицы.

В эту пору, конечно, ни почты не жди,

Да и вряд ли какой-нибудь гость постучится.

Реки хмуро бурлят, пузырятся пруды.

Все дождем заштриховано, скрыто и смыто.

На кого и за что так природа сердита

И откуда берет она столько воды?!

Небо, замысла скверного не тая,

Все залить вознамерилось в пух и прах.

Даже странно представить, что есть края,

Где почти и не ведают о дождях.

Где сгорают в горячих песках следы

И ни пятнышка туч в небесах седых,

Где родник или просто стакан воды

Часто ценят превыше всех благ земных.

Дождь тоской заливает луга и выси,

Лужи, холод да злющие комары.

Но душа моя с юности не зависит

Ни от хмурых дождей, ни от злой жары.

И какой ни придумает финт природа,

Не навеет ни холод она, ни сплин.

Ведь зависит внутри у меня погода

От иных, совершенно иных причин.

Вот он – мудрый и очень простой секрет:

Если что-то хорошее вдруг свершилось,

Как погода бы яростно ни бесилась,

В моем сердце хохочет весенний свет!

Но хоть трижды будь ласковою природа,

Только если тоска тебя вдруг грызет,

То в душе совершенно не та погода,

В ней тогда и бураны, и снег, и лед.

Дождь гвоздит по земле, и промозглый ветер

Плющит капли о стекла и рвет кусты.

Он не знает, чудак, о прекрасном лете,

О моем, о веселом и добром лете,

Где живет красота, и любовь, и ты…

Осенние строки

Багряные листья, словно улитки,

Свернувшись, на влажной земле лежат.

Дорожка от старой дачной калитки

К крыльцу пробирается через сад.

Тучки, качаясь, плывут, как лодки,

В саду стало розово от рябин,

А бабушка-ель на пне-сковородке

Жарит румяный солнечный блин.

На спинке скамейки напротив дачи

Щегол, заливаясь, горит крылом,

А шахматный конь, что, главы не пряча,

Искал для хозяев в боях удачи,

Забытый, валяется под столом.

Вдали свое соло ведет лягушка,

Усевшись на мостике за прудом.

А прудик пустячный, почти игрушка,

Затянутый ряски цветным ковром.

Рядом, продравшись через малину,

Ветер, лихая его душа,

Погладил краснеющую калину

И что-то шепнул ей, хитро дыша.

И вдруг, рассмеявшись, нырнул в малинник

И снова – осенняя тишина:

Не прозвенит за стеной будильник,

Не вспыхнет огонь в глубине окна…

Зимой здесь в сугробах утонут ели,

И дом, средь морозной голубизны,

Словно медведь, под напев метели

В спячку погрузится до весны…

Но будет и май, и цветенье будет,

И вновь зазвенит голосами дом,

И снова какие-то будут люди

Пить чай под березами за столом.

Все тот же малинник, и мрак, и свет,

И та же скамейка, и та же дача,

Все то же как будто… но только… нет,

Отныне все будет совсем иначе.

Вернутся и шутки, и дождь, и зной,

И ветер, что бойко щекочет кожу,

Но только не будет здесь больше той,

Что в целой вселенной ни с кем не схожа.

Не вскинутся весело к солнцу руки,

Не вспыхнет задумчивой грустью взгляд,

И тихого смеха грудные звуки

Над книгой раскрытой не прозвучат.

Отцветший шиповник не зацветет,

Молодость снова не повторяется,

И счастье, когда оно промелькнет,

Назад к человеку не возвращается.

Отсчеты времени

А. Г. Гладышеву

Друзья мои! Когда в скучнейшем быте

Вдруг загорятся радости огни,

Тогда не торопите ваши дни

И время, ради бога, не гоните!

А чтобы свет, проникший в вашу грудь,

Как можно дольше оставался с вами,

Старайтесь время как бы растянуть

И радость пить короткими глотками.

А если беды, как из-за укрытья,

Начнут вас грызть все яростней и злей,

Вот тут событья бурно торопите,

Нахлестывая дни, как лошадей!

Тут не годится медлить и кружить,

И сколько б горе ни пыталось выть,

И как бы ветер ни терзал порою,

Но злое время надо проскочить,

Чтоб беды оказались за спиною.

Но вот когда и радость вдалеке,

И беды тоже не клюют по темени,

То лучше плыть по жизни и по времени

Спокойно, словно лодка по реке.

И лишь когда с несокрушимой властью,

Ломая все преграды на пути,

Девятым валом вдруг ударит счастье,

Вот тут забудьте, как себя вести!

Не спрашивайте: силою какою?

Надолго ль, нет вам этот праздник дан?

Кидайтесь в счастье разом с головою,

Как со скалы в бездонный океан!

И никакой не выразит язык

Того, что жизнь вдруг щедро удостоит.

Ведь счастье, если даже это миг,

Оно порою целой жизни стоит!

<1994 г.>

Мы решили с тобой дружить…

Мы решили с тобой дружить,

Пустяками сердец не волнуя.

Мы решили, что надо быть

Выше вздоха и поцелуя…

Для чего непременно вздох,

Звезды, встречи, скамья в аллее?

Эти глупые «ах» да «ох»!..

Мы – серьезнее и умнее.

Если кто-то порой на танцах

Приглашал тебя в шумный круг,

Я лишь щелкал презрительно пальцем –

Можешь с ним хоть на век остаться.

Что за дело мне? Я же друг.

Ну а если с другой девчонкой

Я кружил на вешнем ветру,

Ты, плечами пожав в сторонке,

Говорила потом мне тонко:

– Молодец! Нашел кенгуру!

Всех людей насмешил вокруг. –

И, шепнув, добавляла хмуро:

– Заявляю тебе, как друг:

Не танцуй больше с этой дурой!

Мы дружили с тобой всерьез!

А влюбленность и сердца звон…

Да для нас подобный вопрос

Просто-напросто был смешон.

Как-то в сумрак, когда закат

От бульваров ушел к вокзалу,

Ты, прильнув ко мне, вдруг сказала:

– Что-то очень прохладно стало,

Ты меня обними… как брат…

И, обняв, я сказал, ликуя,

Слыша сердца набатный стук:

– Я тебя сейчас поцелую!

Поцелую тебя… как друг…

Целовал я тебя до утра,

А потом и ты целовала

И, целуя, все повторяла:

– Это я тебя, как сестра…

Улыбаясь, десятки звезд

Тихо гасли на небосводе.

Мы решили дружить всерьез.

Разве плохо у нас выходит?

Кто и в чем помешает нам?

Ведь нигде же не говорится,

Что надежным, большим друзьям

Запрещается пожениться?

И отныне я так считаю:

Все влюбленности – ерунда.

Вот серьезная дружба – да!

Я по опыту это знаю.

1965

Творите биографии свои

Ах, как мы мало время бережем!

Нет, это я не к старшим обращаюсь.

Они уж научились. Впрочем, каюсь, –

Кой-кто поздненько вспомнили о нем.

И лишь порой у юности в груди

Кипит ключом беспечное веселье,

Ведь времени так много впереди

На жизнь, на труд и даже на безделье.

Какой коварный розовый туман,

Мираж неограниченности времени.

Мираж растает, выплывет обман,

И как же больно клюнет он по темени!

Пускай вам двадцать или даже тридцать,

И впереди вся жизнь – как белый свет,

Но сколько и для вас прекрасных лет

Мелькнуло за спиной и больше нет,

И больше никогда не возвратится.

Еще вчера, буквально же вчера,

Вы мяч гоняли где-нибудь на даче,

А вот сейчас судьбу решать пора,

И надо пробиваться в мастера,

Во всяком деле только в мастера,

Такое время, что нельзя иначе.

А кто-то рядом наплевал на дело,

Ловя одни лишь радости бессонные,

Тряся с отцов на вещи закордонные.

Но человек без дела – только тело,

К тому же не всегда одушевленное.

Болтать способен всякий человек,

И жить бездумно каждый может тоже.

А время мчит, свой ускоряя бег,

И спрашивает: – Кто ты в жизни, кто же?

Уж коль расти, то с юности расти.

Ведь не годами, а делами зреешь,

И все, что не успел до тридцати,

Потом, всего скорее, не успеешь.

И пусть к вам в сорок или пятьдесят

Еще придет прекрасное порою,

Но все-таки все главное, большое,

Лишь в дерзновенной юности творят.

Пусть будут весны, будут соловьи,

Любите милых, горячо и свято,

Но все же в труд идите, как в бои.

Творите биографии свои,

Не упускайте времени, ребята!

Ленинграду

Не ленинградец я по рожденью,

И все же я вправе сказать вполне,

Что я – ленинградец по дымным сраженьям,

По первым окопным стихотвореньям,

По холоду, голоду, по лишеньям,

Короче: по юности, по войне!

В Синявинских топях, в боях подо Мгою,

Где снег был то в пепле, то в бурой крови,

Мы с городом жили одной судьбою,

Словно как родственники, свои.

Было нам всяко – и горько, и сложно.

Мы знали: можно, на кочках скользя,

Сгинуть в болоте, замерзнуть можно,

Свалиться под пулей, отчаяться можно,

Можно и то, и другое можно,

И лишь Ленинграда отдать нельзя!

И я его спас, навсегда, навечно:

Невка, Васильевский, Зимний дворец…

Впрочем, не я, не один, конечно, –

Его заслонил миллион сердец!

И если бы чудом вдруг разделить

На всех бойцов и на всех командиров

Дома и проулки, то, может быть,

Выйдет, что я сумел защитить

Дом. Пусть не дом, пусть одну квартиру.

Товарищ мой, друг ленинградский мой,

Как знать, но, быть может, твоя квартира

Как раз вот и есть та, спасенная мной

От смерти для самого мирного мира.

А значит, я и зимой, и летом

В проулке твоем, что шумит листвой,

На улице каждой, в городе этом

Не гость, не турист, а навеки свой.

И всякий раз, сюда приезжая,

Шагнув в толкотню, в городскую зарю,

Я, сердца взволнованный стук унимая,

С горячей нежностью говорю:

– Здравствуй, по-вешнему строг и молод,

Крылья раскинувший над Невой,

Город-красавец, город-герой,

Неповторимый город!

Здравствуйте, врезанные в рассвет

Проспекты, дворцы и мосты висячие,

Здравствуй, память далеких лет,

Здравствуй, юность моя горячая!

Здравствуйте, в парках ночных соловьи

И все, с чем так радостно мне встречаться.

Здравствуйте, дорогие мои,

На всю мою жизнь дорогие мои,

Милые ленинградцы!

Дума о Севастополе

Я живу в Севастополе. В бухте Омега,

Там, где волны веселые, как дельфины.

На рассвете, устав от игры и бега,

Чуть качаясь, на солнышке греют спины…

Небо розово-синим раскрылось зонтом,

Чайки, бурно крича, над водой снуют,

А вдали, пришвартованы к горизонту,

Три эсминца и крейсер дозор несут.

Возле берега сосны, как взвод солдат,

Чуть качаясь, исполнены гордой пластики,

Под напористым бризом, построясь в ряд,

Приступили к занятию по гимнастике.

Синева с синевой на ветру сливаются,

И попробуй почувствовать и понять,

Где небесная гладь? Где морская гладь?

Все друг в друге практически растворяется.

Ах, какой нынче добрый и мирный день!

Сколько всюду любви, красоты и света!

И когда упадет на мгновенье тень,

Удивляешься даже: откуда это?!

Вдруг поверишь, что было вот так всегда.

И, на мужестве здесь возведенный, город

Никогда не был злобною сталью вспорот

И в пожарах не мучился никогда.

А ведь было! И песня о том звенит:

В бурях войн, в свистопляске огня и стали

Здесь порой даже плавился и гранит,

А вот люди не плавились. И стояли!

Только вновь встал над временем монолит –

Нет ни выше, ни тверже такого взлета,

Это стойкость людская вошла в гранит,

В слово Честь, что над этой землей звенит,

В каждый холм и железную волю флота!

Говорят, что отдавшие жизнь в бою

Спят под сенью небес, навсегда немые,

Но не здесь! Но не в гордо-святом краю!

В Севастополе мертвые и живые,

Словно скалы, в едином стоят строю!

А пока тихо звезды в залив глядят,

Ветер пьян от сирени. Теплынь. Экзотика!

В лунных бликах цикады, снуя, трещат,

Словно гномы, порхая на самолетиках…

Вот маяк вперил вдаль свой циклопий взгляд…

А в рассвете, покачивая бортами,

Корабли, словно чудища, важно спят,

Тихо-тихо стальными стуча сердцами…

Тополя возле Графской равняют строй,

Тишина растекается по бульварам.

Лишь цветок из огня над Сапун-горой

Гордо тянется в небо, пылая жаром.

Патрули, не спеша, по Морской протопали,

Тают сны, на заре покидая люд…

А над клубом матросским куранты бьют

Под звучание гимна о Севастополе.

А в Омеге, от лучиков щуря взгляд,

Волны, словно ребята, с веселым звоном,

С шумом выбежав на берег под балконом,

Через миг, удирая, бегут назад.

Да, тут слиты бесстрашие с красотой,

Озорной фестиваль с боевой тревогой.

Так какой это город? Какой, какой?

Южно-ласковый или сурово-строгий?

Севастополь! В рассветном сияньи ночи

Что ответил бы я на вопрос такой?

Я люблю его яростно, всей душой,

Значит, быть беспристрастным мне трудно очень.

Но, однако, сквозь мрак, что рассветом вспорот,

Говорю я под яростный птичий звон:

Для друзей, для сердец бескорыстных он

Самый добрый и мирный на свете город!

Но попробуй оскаль свои зубы враг –

И забьются под ветром знамена славы!

И опять будет все непременно так:

Это снова и гнев, и стальной кулак,

Это снова твердыня родной державы!

Спасибо

За битвы, за песни, за все дерзания

О, мой Севастополь, ты мне, как сыну,

Присвоил сегодня высокое звание

Почетного гражданина.

Мы спаяны прочно, и я говорю:

Той дружбе навеки уже не стереться.

А что я в ответ тебе подарю?

Любви моей трепетную зарю

И всю благодарность сердца!

Пусть годы летят, но в морском прибое,

В горячих и светлых сердцах друзей,

В торжественном мужестве кораблей,

В листве, что шумит над Сапун-горою,

И в грохоте музыки трудовой,

И в звоне фанфар боевых парадов

Всегда будет жить, Севастополь мой,

Твой друг и поэт Эдуард Асадов!

Эдельвейс (Лирическая баллада)

Ботаник, вернувшийся с южных широт,

С жаром рассказывал нам

О редких растениях горных высот,

Взбегающих к облакам.

Стоят они гордо, хрустально чисты,

Как светлые шапки снегов.

Дети отчаянной высоты

И дикого пенья ветров.

В ладонях ботаника – жгучая синь,

Слепящее солнце и вечная стынь

Качаются важно, сурово.

Мелькают названья – сплошная латынь –

Одно непонятней другого.

В конце же сказал он: – А вот эдельвейс,

Царящий почти в облаках.

За ним был предпринят рискованный рейс,

И вот он в моих руках!

Взгляните: он блещет, как горный снег,

Но то не просто цветок.

О нем легенду за веком век

Древний хранит Восток.

Это волшебник. Цветок-талисман.

Кто завладеет им,

Легко разрушит любой обман

И будет от бед храним.

А главное, этот цветок таит

Сладкий и жаркий плен:

Тот, кто подруге его вручит,

Сердце возьмет взамен.

Он кончил, добавив шутливо: – Ну вот,

Наука сие отрицает,

Но если легенда веками живет,

То все-таки кто его знает?..

Ботаника хлопали по плечам,

От шуток гудел кабинет:

– Теперь хоть экзамен сдавай по цветам!

Да ты не ученый – поэт!

А я все думал под гул и смех:

Что скажет сейчас она?

Та, что красивей и тоньше всех,

Но так всегда холодна.

Так холодна, что не знаю я,

Счастье мне то иль беда?

Вот улыбнулась: – Это, друзья,

Мило, но ерунда…

В ночи над садами звезды зажглись,

А в речке темным-темно…

Толкаются звезды и, падая вниз,

С шипеньем идут на дно.

Ветер метет тополиный снег,

Мятой пахнет бурьян…

Конечно же, глупо: атомный век –

И вдруг цветок-талисман!

Пусть так! А любовь? Ведь ее порой

Без чуда не обрести!

И разве есть ученый такой,

Чтоб к сердцу открыл пути?!

Цветок эдельвейс… Щемящая грусть…

Легенда… Седой Восток…

А что, если вдруг возьму и вернусь

И выпрошу тот цветок?!

Высмеян буду? Согласен. Пусть.

Любой ценой получу!

Не верит? Не надо! Но я вернусь

И ей тот цветок вручу.

Смелее! Вот дом его… Поворот…

Гашу огонек окурка,

И вдруг навстречу мне из ворот

Стремительная фигурка.

Увидела, вспыхнула радостью: – Ты!

Есть, значит, тайная сила.

Ты знаешь, он яростно любит цветы,

Но я смогла, упросила…

Сейчас все поймешь… Я не против чудес,

Нет, я не то говорю… –

И вдруг протянула мне эдельвейс!

– Вот… Принимай… Дарю!

Звездами вспыхнули небеса,

Ночь в заревом огне…

Люди, есть на земле чудеса!

Люди, поверьте мне!

Моей маме

Пускай ты не сражалась на войне,

Но я могу сказать без колебанья:

Что кровь детей, пролитая в огне,

Родителям с сынами наравне

Дает навеки воинское званье!

Ведь нам, в ту пору молодым бойцам,

Быть может, даже до конца не снилось,

Как трудно было из-за нас отцам

И что в сердцах у матерей творилось.

И лишь теперь, мне кажется, родная,

Когда мой сын по возрасту – солдат,

Я, как и ты десятки лет назад,

Все обостренным сердцем принимаю.

И хоть сегодня ни одно окно

От дьявольских разрывов не трясется,

Но за детей тревога все равно

Во все века, наверно, остается.

И скажем прямо (для чего лукавить?!),

Что в бедах и лишеньях грозовых

Стократ нам легче было бы за них

Под все невзгоды головы подставить!

Да только ни в труде, ни на войне

Сыны в перестраховке не нуждались.

Когда б орлят носили на спине,

Они бы в кур, наверно, превращались!

И я за то тебя благодарю,

Что ты меня сгибаться не учила,

Что с детских лет не тлею, а горю,

И что тогда, в нелегкую зарю,

Сама в поход меня благословила.

И долго-долго средь сплошного грома

Все виделось мне в дальнем далеке,

Как ты платком мне машешь у райкома,

До боли вдруг ссутулившись знакомо

С забытыми гвоздиками в руке.

Да, лишь когда я сам уже отец,

Я до конца, наверно, понимаю

Тот героизм родительских сердец,

Когда они под бури и свинец

Своих детей в дорогу провожают.

Но ты поверь, что в час беды и грома

Я сына у дверей не удержу,

Я сам его с рассветом до райкома,

Как ты меня когда-то, провожу.

И знаю я: ни тяготы, ни войны,

Не запугают парня моего.

Ему ты верь и будь всегда спокойна:

Все, что светло горело в нас, достойно

Когда-то вспыхнет в сердце у него!

И пусть судьба, как лист календаря,

У каждого когда-то обрывается.

Дожди бывают на земле не зря:

Пылает зелень, буйствуют моря,

И жизнь, как песня, вечно продолжается!

Моя звезда

Наверно, так уж повелось от века,

В народе говорится иногда,

Что где-то есть порой у человека

Далекая, счастливая звезда.

А коль звезда по небу покатилась,

В глубокой тьме прочерчивая след,

То где-то, значит, жизнь остановилась

И что кого-то в мире больше нет.

Звезда моя! Прозрачно-голубая,

Всю жизнь воюя, споря и любя,

Как ты добра – я в точности не знаю.

Но с детских лет я верую в тебя.

Когда мне было радостно до боли,

При свете милых удивленных глаз,

И в час, когда читал я в нашей школе

На выпускном стихи в последний раз;

И в час, когда шагал я с аттестатом

В лучах надежды утренней Москвой,

Когда я был счастливым и крылатым, –

Ты в полный жар сияла надо мной!

И в дни, когда под грохот эшелонов,

Под пенье пуль, навстречу воронью,

Я шел без сна, в шинели и погонах,

Сквозь сто смертей за Родину мою;

Когда я стыл под вьюгой ледяною,

Когда от жажды мучился в пути,

И в тихий час, и в самом пекле боя,

Я знал, что ты мне светишь впереди.

Но так уж в мире, кажется, бывает,

Что дальняя, счастливая звезда

Не всякий раз приветливо мигает

И полным жаром блещет не всегда…

И в том бою, когда земля горела

И Севастополь затянула мгла,

Ты, видимо, меня не разглядела

И уберечь от горя не смогла.

И вот когда дыханье пропадает,

Уходят силы, а сознанье – дым…

Тогда для смерти время наступает,

И смерть пришла за сердцем за моим.

Да не сумела, не остановила.

То ль потому, что молодость жила,

Иль потому, что комсомольским было,

Но только зря старуха прождала.

Звезда моя! Я вовсе не стараюсь

Всего добиться даром, без труда,

Я снова сам работаю, сражаюсь,

И все же ты свети хоть иногда…

Ведь как порою нелегко бывает,

Когда несутся стрелы мне вослед

И недруги бранят, не умолкая,

Тогда сижу, курю я и не знаю:

Горишь ты надо мною или нет?

А впрочем, что мне недруги и стрелы!

Звезда моя! Счасливая звезда.

Да, ты горишь! А если б не горела,

Я не достиг бы счастья никогда!

А я – достиг… Чего мне прибедняться!

Я знаю цель. Тверды мои шаги.

И я умею даже там смеяться,

Где слабый духом выл бы от тоски!

Звезда моя! Ты тоже не сдаешься,

Как я, таким же пламенем горя!

И в час, когда ты, вздрогнув, оборвешься,

Не скажут нам, что мы горели зря!

И я мечтаю вопреки примете:

Когда судьба нас вычеркнет навек,

Пусть в этот миг родится на планете

Какой-нибудь счастливый человек!

1965 г.

Маленькие люди

Цветистая афиша возвещает

О том, что в летнем цирке в третий раз

С большим аттракционом выступает

Джаз лилипутов – «Театральный джаз»!

А кроме них, указано в программе,

Веселый ас – медведь-парашютист,

Жонглеры – обезьяны с обручами

И смелый гонщик – волк-мотоциклист.

Обиднейшее слово – «лилипуты»,

Как будто штамп поставили навек.

Как будто все решает рост. Как будто

Перед тобой уже не человек!

Нет, я живу не баснями чужими

И не из ложи цирковой слежу.

Я знаю их обиды, ибо с ними

Не первый год общаюсь и дружу!

Вот и сегодня тоненько звенят

В моей квартире шутки, смех и тосты.

Нет никого «больших», как говорят,

Сегодня здесь лишь «маленькие» гости.

Тут не желанье избежать общенья,

И не стремленье скрыться от людей.

И вовсе не любовь к уединенью –

Тут дело все и проще, и сложней…

Мы часто пониманье проявляем

Там, где порой оно и ни к чему,

Случается, что пьяному в трамвае

Мы, чуть ли уж не место уступая,

Сердечно улыбаемся ему.

А к людям очень маленького роста

И очень уязвимым оттого,

Кому на свете жить не так уж просто,

Нет, кроме любопытства, ничего!

Бегут им вслед на улицах мальчишки:

– Эгей, сюда! Смотрите-ка скорей! –

Ну, хорошо, пусть это ребятишки.

А взрослые! Намного ли мудрей?

Порой, прохожих растолкав упрямо.

И распахнув глазищи-фонари,

Какая-нибудь крашеная дама

Воскликнет вдруг: – Ах, Петя, посмотри!

И, все смекнув, когда-то кто-то где-то

С практично предприимчивой душой

На нездоровом любопытстве этом

Уже устроил бизнес цирковой.

И вот факиры, щурясь плутовато,

Одетых пестро маленьких людей

Под хохот превращают в голубей

И снова извлекают из халата!

И вот уже афиша возвещает

О том, что в летнем цирке в третий раз

С большим аттракционом выступает

Джаз лилипутов – «Театральный джаз»!

И тут нелепы вздохи или лесть.

Мелькают дни, за годом год кружится,

А горькая незримая граница,

К чему лукавить, и была, и есть.

Но сквозь рекламу и накал страстей,

Сквозь любопытство глаз и пустословье

Горят для вас с надеждой и любовью

Большие души «маленьких» людей.

Хмельной пожар

Ты прости, что пришел к тебе поздно-препоздно,

И за то, что, бессонно сердясь, ждала.

По молчанью, таящему столько «тепла»,

Вижу, как преступленье мое серьезно…

Голос, полный холодного отчуждения:

– Что стряслось по дороге? Открой печаль.

Может, буря, пожар или наводнение?

Если да, то мне очень и очень жаль…

Не сердись, и не надо сурового следствия.

Ты ж не ветер залетный в моей судьбе.

Будь пожар, будь любое стихийное бедствие,

Даже, кажется, будь хоть второе пришествие,

Все равно я бы к сроку пришел к тебе!

Но сегодня как хочешь, но ты прости.

Тут серьезней пожаров или метели:

Я к цыганам-друзьям заглянул по пути,

А они, окаянные, и запели…

А цыгане запели, да так, что ни встать,

Ни избыть, ни забыть этой страсти безбожной!

Песня кончилась. Взять бы и руки пожать,

Но цыгане запели, запели опять –

И опять ни вздохнуть, ни шагнуть невозможно!

Понимаю, не надо! Не говори!

Все сказала одна лишь усмешка эта:

– Ну а если бы пели они до зари,

Что ж, ты так и сидел бы у них до рассвета?

Что сказать? Надо просто побыть в этом зное.

В этом вихре, катящемся с крутизны,

Будто сердце схватили шальной рукою

И швырнули на гребень крутой волны.

И оно, распаленное не на шутку,

То взмывает, то в пропасть опять летит,

И бесстрашно тебе, и немножечко жутко,

И хмельным холодком тебе душу щемит!

Эти гордые, чуть диковатые звуки,

Словно искры, что сыплются из костра,

Эти в кольцах летящие крыльями руки,

Эти чувства: от счастья до черной разлуки…

До утра? Да какое уж тут до утра!

До утра, может, каждый сидеть бы согласен.

Ну а я говорю, хоть шути, хоть ругай,

Если б пели цыгане до смертного часа,

Я сидел бы и слушал. Ну что ж! Пускай!

У ночного экспресса

Поезд ждет, застегнутый по форме.

На ветру качается фонарь.

Мы почти что двое на платформе,

А вокруг клубящаяся хмарь.

Через миг тебе в экспрессе мчаться,

Мне шагать сквозь хмурую пургу.

Понимаю: надо расставаться.

И никак расстаться не могу.

У тебя снежинки на ресницах,

А под ними, освещая взгляд,

Словно две растерянные птицы,

Голубые звездочки дрожат.

Говорим, не подавая виду,

Что беды пугаемся своей.

Мне б сейчас забыть мою обиду,

А вот я не в силах, хоть убей.

Или вдруг тебе, отбросив прятки,

Крикнуть мне: – Любимый, помоги!

Мы – близки! По-прежнему близки! –

Только ты молчишь и трешь перчаткой

Побелевший краешек щеки.

Семафор фонариком зеленым

Подмигнул приветливо тебе,

И уже спешишь ты по перрону

К той, к другой, к придуманной судьбе.

Вот одна ступенька, вот вторая…

Дверь вагона хлопнет – и конец!

Я безмолвно чудо призываю,

Я его почти что заклинаю

Горьким правом любящих сердец.

Стой! Ты слышишь? Пусть минута эта

Отрезвит, ударив, как заряд!

Обернись! Разлуки больше нету!

К черту разом вещи и билеты!

И скорей по лестнице! Назад!

Я прощу все горькое на свете!

Нет, не обернулась. Хоть кричи…

Вот и все. И только кружит ветер.

Да фонарь качается в ночи.

Да стучится сердце, повторяя:

«Счастье будет! Будет, не грусти!»

Вьюга кружит, кружит, заметая

Белые затихшие пути…

На рассвете

У моста, поеживаясь спросонок,

Две вербы ладошками пьют зарю,

Крохотный месяц, словно котенок,

Карабкаясь, лезет по фонарю.

Уж он-то работу сейчас найдет

Веселым и бойким своим когтям!

Оглянется, вздрогнет и вновь ползет

К стеклянным пылающим воробьям.

Город, как дымкой, затянут сном,

Звуки в прохладу дворов упрятаны,

Двери домов еще запечатаны

Алым солнечным сургучом.

Спит катерок, словно морж у пляжа,

А сверху задиристые стрижи

Крутят петли и виражи

Самого высшего пилотажа!

Месяц, прозрачным хвостом играя,

Сорвавшись, упал с фонаря в газон.

Вышли дворники, выметая

Из города мрак, тишину и сон.

А ты еще там, за своим окном,

Спишь, к сновиденьям припав щекою.

И вовсе не знаешь сейчас о том,

Что я разговариваю с тобою…

А я, в этот утром умытый час,

Вдруг понял, как много мы в жизни губим.

Ведь если всерьез разобраться в нас,

То мы до смешного друг друга любим.

Любим, а спорим, ждем встреч, а ссоримся

И сами причин уже не поймем.

И знаешь, наверно, все дело в том,

Что мы с чем-то глупым в себе не боремся.

Ну разве не странное мы творим?

И разве не сами себя терзаем:

Ведь все, что мешает нам, мы храним.

А все, что сближает нас, забываем!

И сколько на свете таких вот пар

Шагают с ненужной и трудной ношею.

А что, если зло выпускать, как пар?!

И оставлять лишь одно хорошее?!

Вот хлопнул подъезд во дворе у нас,

Предвестник веселой и шумной людности.

Видишь, какие порой премудрости

Приходят на ум в предрассветный час.

Из скверика ветер взлетел на мост,

Кружа густой тополиный запах,

Несутся машины друг другу в хвост,

Как псы на тугих и коротких лапах.

Ты спишь, ничего-то сейчас не зная,

Тени ресниц на щеках лежат,

Да волосы, мягко с плеча спадая,

Льются, как бронзовый водопад…

И мне (ведь любовь посильней, чем джинн,

А нежность – крылатей любой орлицы),

Мне надо, ну пусть хоть на миг один,

Возле тебя сейчас очутиться.

Волос струящийся водопад

Поглажу ласковыми руками,

Ресниц еле слышно коснусь губами,

И хватит. И кончено. И – назад!

Ты сядешь и, щурясь при ярком свете,

Вздохнешь, удивления не тая:

– Свежо, а какой нынче знойный ветер!

А это не ветер. А это – я!

Ты должна полюбить меня

Ты должна меня полюбить,

Всем дыханьем, душою всей!

Как ты можешь на свете жить

Без меня и любви моей?!

Биотоки не ерунда,

Их нельзя зачеркнуть, смеясь.

Разве ты не чувствуешь связь

Между мной и тобой всегда?

У тебя на душе легко,

Ты смеешься, причин не зная.

Это я далеко-далеко

О тебе сейчас вспоминаю.

А когда вдруг бессонный взгляд

Устремишь ты во тьму ночную,

Ты прости, это я виноват!

Это я о тебе тоскую…

Говорят, что любовь робка,

Шорох трав, голубой восход,

Что она намекнет слегка

И со страхом ответа ждет.

Но тесны мне дорожки лунные.

Не могу молчать, не хочу!

Хочешь – выйду на площадь шумную

И о нежности закричу?!

Пусть все знают, как я люблю,

Как отчаянно я богат!

Я ведь каждый твой вздох ловлю,

Сберегаю твой каждый взгляд!

Вон звезда, мигнув на лету,

Покатилась в траву, звеня…

Приходи же. Я крепко жду.

Ты должна полюбить меня!

Верю гению самому

Когда говорят о талантах и гениях,

Как будто подглядывая в окно,

Мне хочется к черту смести все прения

Со всякими сплетнями заодно!

Как просто решают порой и рубят,

Строча о мятущемся их житье,

Без тени сомнений вершат и судят

И до чего же при этом любят

Разбойно копаться в чужом белье.

И я, сквозь бумажную кутерьму,

Собственным сердцем их жизни мерю.

И часто не столько трактатам верю,

Как мыслям и гению самому.

Ведь сколько же, сколько на свете было

О Пушкине умных и глупых книг!

Беда или радость его вскормила?

Любила жена его – не любила

В миг свадьбы и в тот беспощадный миг?

Что спорить, судили ее на славу

Не год, а десятки, десятки лет.

Но кто, почему, по какому праву

Позволил каменья кидать ей вслед?!

Кидать, если сам он, с его душой,

Умом и ревниво кипящей кровью,

Дышал к ней всегда лишь одной любовью,

Верой и вечною добротой.

И кто ж это смел подымать вопрос,

Жила ли душа ее страстью тайной,

Когда он ей даже в свой час прощальный

Слова благодарности произнес?!

Когда говорят о таланте иль гении,

Как будто подглядывая в окно,

Мне хочется к черту смести все прения

Со всякими сплетнями заодно!

И вижу я, словно бы на картине,

Две доли, два взгляда живых-живых:

Вот они, чтимые всюду ныне, –

Две статные женщины, две графини,

Две Софьи Андревны Толстых.

Адрес один: девятнадцатый век,

И никаких хитроумных мозаик.

Мужья их Толстые: поэт и прозаик,

Большой человек и большой человек.

Стужу иль солнце несет жена?

Вот Софья Толстая и Софья Толстая.

И чем бы их жизнь ни была славна,

Но только мне вечно чужда одна

И так же навечно близка другая.

И пусть хоть к иконе причислят лик,

Не верю ни в искренность и ни в счастье,

Если бежал величайший старик

Из дома во тьму под совиный крик

В телеге, сквозь пляшущее ненастье.

Твердить о любви и искать с ним ссоры,

И, судя по всем его дневникам,

Тайно подслушивать разговоры,

Обшаривать ящики по ночам…

Не верю в высокий ее удел,

Если, навеки глаза смежая,

Со всеми прощаясь и всех прощая,

Ее он увидеть не захотел!

Другая судьба: богатырь, поэт,

Готовый шутить хоть у черта в пасти,

Гусар и красавец, что с юных лет

Отчаянно верил в жар-птицу счастья.

И встретил ее синекрылой ночью,

Готовый к упорству любой борьбы.

«Средь шумного бала, случайно…»

А впрочем,

Уж не был ли час тот перстом судьбы?

А дальше бураны с лихой бедою,

Походы да черный тифозный бред,

А женщина, с верной своей душою,

Шла рядом, став близкою вдвое, втрое,

С любовью, которой предела нет.

Вдвоем без конца, без единой ссоры,

Вся жизнь – как звезды золотой накал.

До горькой минуты, приход которой,

Счастливец, он, спящий, и не узнал…

Да, если твердят о таланте иль гении,

Как будто подглядывая в окно,

Мне хочется к черту смести все прения

Со всякими сплетнями заодно!

Как жил он? Что думал? И чем дышал?

Ответит лишь дело его живое

Да пламя души. Ведь своей душою

Художник творения создавал!

И я, сквозь бумажную кутерьму,

Лишь собственным сердцем их жизни мерю.

И чаще всего не трактатам верю,

А мыслям и гению самому!

Поздняя любовь

Пусть радость к нам поздно с тобой пришла.

Ты шутишь: «Носилась без нас как рыба!»

Не надо ироний, не надо зла,

Ведь все же нашла она нас, нашла,

Давай же ей скажем за то спасибо!

Ты только представь, что любви звезда

Когда-то спокойно, неуловимо

Взяла и прошла бы сторонкой мимо

И нас не заметила, не нашла?

Ну что бы, скажи, тогда с нами было?

Ведь мы б с тобой были несчастней всех!

Ты в страхе ладошкой мне рот прикрыла:

«Об этом и думать-то даже грех!»

Ну грех или нет – не берусь судить.

Ты знаешь, я, в общем, не суеверен.

Я просто доверчив и сердцем верен.

И только в судьбу я всегда намерен

И верить, и с нею в согласьи жить.

Поэтому надо ли говорить:

Мы встретились поздно или не поздно?

Не годы способны судьбу решить,

А люди, что могут всегда любить

Как мы – до отчаянности серьезно.

Вот многие, радуясь, пьют вино

Для временно-сладкого настроенья.

А нам ну совсем ни к чему оно,

Ведь нам много крепче хмелеть дано

От слов и от всяческого общенья…

Конечно, прекрасно, когда влюбленные

Наивною песней упоены,

Совсем по-щенячьи, еще зеленые,

Кидаются в первый порыв весны.

И я тут совсем не ворчу, не ною,

Я тоже всем сердцем люблю цветы.

Но все ли они, просияв весною,

Полны и до осени красоты?

И я не лукавлю: ведь сколько раз

Два сердца, что вспыхнули с юным пылом,

Бросались друг к другу всего на час,

На месяц, на два, ну на год от силы!

А мы? Ты застенчиво улыбаешься:

Не месяц, не два, и отнюдь не год…

Когда настоящее вдруг придет,

То ты с ним вовеки не распрощаешься…

Поэтому нам ли с тобой не знать,

Под чьей мы находимся яркой властью?!

Давай же не годы с тобой считать,

А песни, а звезды любви и счастья!

25 ноября 2001 г.

Москва – Красновидово

Творческая шутка

Когда мне похвалят другого поэта,

Мне хочется взять повесомей дубинку

И треснуть рассказчика по затылку,

Чтоб впредь не посмел бы выдумывать это!

А коль кто-то сдуру меня похвалит

Другому поэту – добру не быть!

Поэт может даже и не ударить,

А в ярости попросту задушить!

Так кто хороши тут, а кто плохи?

Отвечу: вы сердце поэта знайте:

Хвалите при нем лишь его стихи,

А прочих поэтов уничтожайте.

27 апреля 2001 г.

Москва

Ночь под Ивана Купалу

Сегодня поразительная ночь!

Сегодня небывалое сбывается, –

Печаль и горе улетают прочь,

И все мечты чудесно исполняются!

Сегодня – всем фантазиям простор!

Сегодня можно славно веселиться:

Перескочить, смеясь, через костер,

Стремясь причем нигде не опалиться…

Все нынче рвется в сказку: конный, пеший,

Свистит вдали разбойный соловей,

Хохочет в чаще, подвывая, леший,

Русалки в реку прыгают с ветвей…

Да, нынче тайна – за любым кустом,

Ведь здесь когда-то, словно бы приснилось,

Снегурочка, кружась перед костром,

Чуть слышно вскрикнув, в ветре растворилась…

В подобный час, как и в былые годы,

От всей души неплохо погадать!

И под крылом ночного небосвода

Водить, как наши предки, хороводы

И даже клад, быть может, отыскать!

Волшебник, всем удачу обещающий,

Наверно, мимо все-таки прошел!

А папоротник, в полночь расцветающий,

Пожалуй, вряд ли кто-нибудь нашел…

Клад признает удачливых и смелых,

Идущих в бой сквозь истины и ложь,

Конечно, клад найти – святое дело!

Но как откроешь? Где его найдешь?

Ведь медлить здесь не следует нисколько!

Тут все сомненья и смущенья – прочь!

Ведь если клад отыскивать, то только

Лишь вот в такую сказочную ночь!

И я ему стократно был бы рад!

Я молча руку протянул. И что же…

Кто скажет мне: я беден иль богат?

Рассыпав темно-русый водопад,

Со мною рядом ровно дышит «клад»…

И вряд ли есть хоть что-нибудь дороже…

7 июля 2000 г. В ночь под Ивана Купалу.

Красновидово

Судьбы и сердца

Ее называют «брошенная»,

«Оставленная», «забытая».

Звучит это как «подкошенная»,

«Подрезанная», «подбитая».

Раздоры – вещи опасные,

А нравы у жизни строги:

Ведь там, где все дни ненастные,

А взгляды и вкусы разные,

То разные и дороги.

Мудрейшая в мире наука

Гласит, что любви не получится,

Где двое мучат друг друга

И сами все время мучатся!

Сейчас выяснять бессмысленно,

Кто прав был в их вечном споре.

Счастье всегда таинственно,

Зато откровенно горе.

А жизнь то казнит, то милует,

И вот он встретил другую:

Не самую молодую,

Но самую, видно, милую.

Должно быть, о чем мечталось,

То и сбылось. Хоть все же

Любимая оказалась

С судьбою нелегкой тоже.

И вот он, почти восторженный,

Душой прикипел влюбленной

К кем-то когда-то брошенной,

Обманутой, обделенной.

И странно чуть-чуть и славно:

Была для кого-то лишнею,

А стала вдруг яркой вишнею,

Любимой и самой главной!

А с первою, той, что в раздоре,

Кто может нам поручиться,

Что так же все не случится

И счастье не встретит вскоре?!

Покажутся вдруг невзгоды

Далекими и смешными,

И вспыхнут и станут годы

Празднично-золотыми.

Ведь если сквозь мрак, что прожит,

Влетает к нам сноп рассвета,

То женщин ненужных нету,

Нету и быть не может!

И пусть хоть стократно спрошенный,

Стократно скажу упрямо я:

Что женщины нету брошенной,

Есть просто еще не найденная.

Не найденная, не встреченная,

Любовью большой не замеченная.

Так пусть же, сметя напасти,

Быстрее приходит счастье!

Сказка об одном собрании

Собранье в разгаре. Битком людей.

Кто хочет – вникай, обсуждай и впитывай!

Суть в том, что Фаустов Алексей

Сошелся внебрачно в тиши ночей

С гражданкою Маргаритовой.

Все правильно. Подано заявленье,

И, значит, надо вопрос решить.

Устроить широкое обсужденье,

Принять соответственное решенье

И строго безнравственность заклеймить!

Вопросы бьют, как из крана вода:

– Была ль домработница Марта сводней?

Что было? Где было? Как и когда?

Только, пожалуйста, поподробней!

Фаустов, вспыхнув, бубнит, мычит…

А рядом, с каменно-жестким профилем,

Щиплет бородку и зло молчит

Друг его – Мефистофелев.

Сердитый возглас: – А почему

Мефистофолев всех сторонится?

Пусть встанет и скажет, а то и ему

Тоже кой-что припомнится!

Тот усмехнулся, отставил стул,

Брови слегка нахмурил,

Вышел к трибуне, плащом взмахнул

И огненный взгляд сощурил.

– Мой друг не безгрешен. Что есть, то есть.

И страсть ему обернулась бедою.

Но те, что так рьяно бранились здесь,

Так ли уж вправду чисты душою?

И прежде чем друга разить мечом,

Пусть каждый себя пощипать научится.

Ах, я клеветник? Хорошо. Начнем!

Давайте выясним, что получится?!

Пусть те, кто женам не изменяли,

И те, кто не знали в жизни своей

Ни ласк, ни объятий чужих мужей, –

Спокойно останутся в этом зале.

А все остальные, – он руки воздел, –

Немедля в ад крематория! –

Зал ахнул и тотчас же опустел…

Страшная вышла история.

1969

Разговор с небожителями

Есть гипотеза, что когда-то,

В пору мамонтов, змей и сов,

Прилетали к нам космонавты

Из далеких чужих миров.

Прилетели в огне и пыли

На сверкающем корабле.

Прилетели и «насадили»

Человечество на Земле.

И, коль верить гипотезе этой,

Мы являемся их детьми,

Так сказать, с неизвестной планеты

Пересаженными людьми.

Погуляли, посовещались,

Поснимали морскую гладь

И спокойно назад умчались,

А на тех, что одни остались,

Было вроде им наплевать.

Ой вы, грозные небожители,

Что удумали, шут возьми!

Ну и скверные ж вы родители,

Если так обошлись с детьми!

Улетая к своей планете,

Вы сказали им: – Вот земля.

Обживайтесь, плодитесь, дети,

Начинайте творить с нуля!

Добывайте себе пропитание,

Камень в руки – и стройте дом!

Может быть, «трудовым воспитанием»

Назывался такой прием?

– Ешьте, дети, зверей и птичек! –

«Дети» ели, урча, как псы.

Ведь паршивой коробки спичек

Не оставили им отцы.

Улетели и позабыли,

Чем и как нам придется жить.

И уж если едой не снабдили,

То хотя бы сообразили

Ну хоть грамоте обучить!

Мы ж культуры совсем не знали,

Шкура – это ведь не пальто!

И на скалах изображали

Иногда ведь черт знает что…

И пока ума набирались, –

Э, да что уж греха скрывать, –

Так при женщинах выражались,

Что неловко и вспоминать!

Вы там жили в цивилизации,

С кибернетикой, в красоте.

Мы же тут через все формации

Шли и мыкались в темноте.

Как мы жили, судите сами,

В эту злую эпоху «детства»:

Были варварами, рабами,

Даже баловались людоедством.

Жизнь не райским шумела садом,

Всюду жуткий антагонизм:

Чуть покончишь с матриархатом, –

Бац! – на шее феодализм.

И начни вы тогда с душою

Нас воспитывать и растить,

Разве мы бы разрушили Трою?

Разве начали бы курить?

Не слыхали бы про запои,

Строя мир идеально гибкий.

И не ведали б, что такое

Исторические ошибки.

И пока мы постигли главное

И увидели нужный путь,

Мы, родители наши славные,

Что изведали – просто жуть!

Если вашими совершенствами

Не сверкает еще земля,

Все же честными мерьте средствами:

Вы же бросили нас «младенцами»,

Мы же начали все с нуля!

Мчат века в голубом полете

И уходят назад, как реки.

Как-то вы там сейчас живете,

Совершенные человеки?!

Впрочем, может, и вы не святы,

Хоть, возможно, умней стократ.

Вот же бросили нас когда-то,

Значит, тоже отцы не клад!

И, отнюдь не трудясь физически,

После умственного труда

Вы, быть может, сто грамм «Космической»

Пропускаете иногда?

И, летя по Вселенной грозной

В космоплане, в ночной тиши,

Вы порой в преферансик «звездный»

Перекинетесь для души?

Нет, конечно же, не на деньги!

Вы забыли о них давно.

А на мысли и на идеи,

Как у умных и быть должно!

А случалось вдали от дома

(Ну, чего там греха таить)

С Аэлитою незнакомой

Нечто взять да и разрешить?

И опять-таки не физически,

Без ужасных земных страстей.

А лишь мысленно-платонически,

Но с чужою, а не своей?!

Впрочем, вы, посмотрев печально,

Может, скажете: вот народ!

Мы не ведаем страсти тайной,

Мы давно уже идеальны.

Пьем же мы не коньяк банальный,

А разбавленный водород.

Ладно, предки! Но мы здесь тоже

Мыслим, трудимся и творим.

Вот взлетели же в космос все же,

Долетим и до вас, быть может.

Вот увидимся – поговорим!

Любовь, измена и колдун

В горах, на скале, о беспутствах мечтая,

Сидела Измена худая и злая.

А рядом под вишней сидела Любовь,

Рассветное золото в косы вплетая.

С утра, собирая плоды и коренья,

Они отдыхали у горных озер

И вечно вели нескончаемый спор –

С улыбкой одна, а другая с презреньем.

Одна говорила: – На свете нужны

Верность, порядочность и чистота.

Мы светлыми, добрыми быть должны:

В этом и – красота!

Другая кричала: – Пустые мечты!

Да кто тебе скажет за это спасибо?

Тут, право, от смеха порвут животы

Даже безмозглые рыбы!

Жить надо умело, хитро и с умом.

Где – быть беззащитной, где – лезть напролом,

А радость увидела – рви, не зевай!

Бери! Разберемся потом.

– А я не согласна бессовестно жить.

Попробуй быть честной и честно любить!

– Быть честной? Зеленая дичь! Чепуха!

Да есть ли что выше, чем радость греха?!

Однажды такой они подняли крик,

Что в гневе проснулся косматый старик,

Великий Колдун, раздражительный дед,

Проспавший в пещере три тысячи лет.

И рявкнул старик: – Это что за война?!

Я вам покажу, как будить Колдуна!

Так вот, чтобы кончить все ваши раздоры,

Я сплавлю вас вместе на все времена!

Схватил он Любовь колдовскою рукой,

Схватил он Измену рукою другой

И бросил в кувшин их, зеленый, как море,

А следом туда же – и радость, и горе,

И верность, и злость, доброту, и дурман,

И чистую правду, и подлый обман.

Едва он поставил кувшин на костер,

Дым взвился над лесом, как черный шатер,

Все выше и выше, до горных вершин,

Старик с любопытством глядит на кувшин:

Когда переплавится все, перемучится,

Какая же там чертовщина получится?

Кувшин остывает. Опыт готов.

По дну пробежала трещина,

Затем он распался на сотню кусков,

И… появилась женщина…

Ночь

Как только разжались объятья,

Девчонка вскочила с травы,

Смущенно поправила платье

И встала под сенью листвы.

Чуть брезжил предутренний свет,

Девчонка губу закусила,

Потом еле слышно спросила:

– Ты муж мне теперь или нет?

Весь лес в напряжении ждал,

Застыли ромашка и мята,

Но парень в ответ промолчал

И только вздохнул виновато…

Видать, не поверил сейчас

Он чистым лучам ее глаз.

Ну чем ей, наивной, помочь

В такую вот горькую ночь?!

Эх, знать бы ей, чуять душой,

Что в гордости, может, и сила,

Что строгость еще ни одной

Девчонке не повредила.

И может, все вышло не так бы,

Случись эта ночь после свадьбы.

Белые розы

Сентябрь. Седьмое число –

День моего рождения,

Небо с утра занесло,

А в доме, всем тучам назло,

Вешнее настроение!

Оно над столом парит

Облаком белоснежным.

И запахом пряно-нежным

Крепче вина пьянит.

Бутоны тугие, хрустящие,

В каплях холодных рос.

Как будто ненастоящие,

Как будто бы в белой чаще

Их выдумал дед-мороз.

Какой уже год получаю

Я этот привет из роз.

И задаю вопрос:

– Кто же их, кто принес? –

Но так еще и не знаю.

Обняв, как охапку снега,

Приносит их всякий раз

Девушка в ранний час,

Словно из книги Цвейга.

Вспыхнет на миг, как пламя,

Слова смущенно-тихи:

– Спасибо вам за стихи! –

И вниз застучит каблучками.

Кто она? Где живет?

Спрашивать бесполезно!

Романтике в рамках тесно.

Где все до конца известно –

Красивое пропадет…

Три с лова, коротк ий взгл яд

Да пальцы с прохладной кожей.

Так было и год назад,

И три, и четыре тоже…

Скрывается, тает след

Таинственной доброй вестницы.

И только цветов букет

Да стук каблучков по лестнице.

Не бейте детей!

Не бейте детей, никогда не бейте!

Поймите, вы бьете в них сами себя,

Неважно, любя их иль не любя,

Но делать такого вовек не смейте!

Вы только взгляните: пред вами – дети,

Какое ж, простите, геройство тут?!

Но сколько ж таких, кто жестоко бьют,

Вложив чуть не душу в тот черный труд,

Заведомо зная, что не ответят.

Кричи на них, бей! А чего стесняться?!

Ведь мы ж многократно сильней детей!

Но если по совести разобраться,

То порка – бессилье больших людей!

И сколько ж порой на детей срывается

Всех взрослых конфликтов, обид и гроз.

Ну как же рука только поднимается

На ужас в глазах и потоки слез?!

И можно ль распущенно озлобляться,

Калеча и душу, и детский взгляд,

Чтоб после же искренно удивляться

Вдруг вспышкам жестокости у ребят.

Мир жив добротою и уваженьем,

А плетка рождает лишь страх и ложь.

И то, что не можешь взять убежденьем, –

Хоть тресни – побоями не возьмешь!

В ребячьей душе все хрустально-тонко.

Разрушим – вовеки не соберем.

И день, когда мы избили ребенка,

Пусть станет позорнейшим нашим днем!

Когда-то подавлены вашей силою,

Не знаю, как жить они после будут,

Но только запомните, люди милые,

Они той жестокости не забудут.

Семья – это крохотная страна.

И радости наши произрастают,

Когда в подготовленный грунт бросают

Лишь самые добрые семена!

Как же я в детстве любил поезда

Ах, как же я в детстве любил поезда,

Таинственно-праздничные, зеленые,

Веселые, шумные, запыленные,

Спешащие вечно туда-сюда!

Взрослые странны порой бывают.

Они по возможности (вот смешно!)

Верхние полки не занимают,

Откуда так славно смотреть в окно!

Не любят, увы, просыпаться рано,

Не выскочат где-то за пирожком

И не летают, как обезьяны,

С полки на полку одним прыжком.

В скучнейших беседах отводят души,

Ворчат и журят тебя всякий час

И чуть ли не в страхе глядят на груши,

На воблу, на семечки и на квас.

О, как же я в детстве любил поезда

За смех, за особенный чай в стакане,

За то, что в квадрате окна всегда

Проносятся кадры, как на экране.

За рокот колес, что в ночную пору

Баюкают ласковей соловья,

За скорость, что парусом горбит штору,

За все неизведанные края.

Любил за тоску на глухом полустанке:

Шлагбаум, два домика под дождем,

Девчонка худенькая с ведром,

Небо, хмурое спозаранку.

Стог сена, проселок в лесной глуши…

И вдруг как-то сладко вздохнешь всей грудью,

С наивною грустью, но от души:

Неужто же вечно живут здесь люди?!

Любил поезда я за непокой,

За вспышки радости и прощанья,

За трепет вечного ожиданья

И словно крылья бы за спиной!

Но годы мелькнули быстрей, чем шпалы,

И сердце, как прежде, чудес не ждет.

Не то поездов уже тех не стало,

Не то это я уж теперь не тот…

Но те волшебные поезда

Умчались. И, кажется, навсегда…

Пока ты любишь меня

Чем только не полон наш шар земной!

Красот и богатств в нем не счесть. И все же

Из всех драгоценностей под луной

Ну есть ли хоть что-то любви дороже?!

Я в мире немало прошел дорог,

Встречая и сажу, и белоснежность,

Но что бы достиг я и что бы смог,

Когда бы ни женского сердца ток,

Когда бы ни женская в мире нежность…

Всё было: и хмель сумасшедших фраз,

И счастье такое, что – дрожь по коже!

Они окрыляли меня подчас,

Они вдохновляли меня не раз,

Но, будем честны: предавали тоже…

Сегодня – ты рядом, как вешний свет!

Горящий веселою добротою.

Не будем же прошлых считать побед

И боль, причинявших когда-то бед.

Давай про сейчас говорить с тобою!

Жизнь может подножку дать не краснея

И зло укусить, в западню маня.

И всё-таки в даль я смотрю не робея!

И тысячи раз одолеть сумею

Все стужи, пока ты любишь меня!

Всю жизнь ты ждала от Судьбы награды,

А праздник-то вот он – взгляни душой!

Ведь в чувствах моих сомневаться не надо,

Сердце мое день и ночь с тобой!

Да, ты – вдохновенно-нежна. И все же

Не знаю: гожусь ли в твои герои?

Но нам дочего ж хорошо с тобою!

А то, что я – старше, а ты – моложе,

Ну что ж! Значит я еще что-то стою!

И кто мои силы сумел бы смерить

Хоть в буре труда, хоть на кромке огня?!

Я буду сражаться, любить и верить

Всегда, пока ты любишь меня!

19 ноября 1999 г. Москва.

День ракетных войск и артиллерии.

Мой праздник.

Слово к моему сердцу

Как бы нас жизнь не швыряла круто,

Сердце! Мы больше чем сверхдрузья!

Ведь нам друг без друга прожить нельзя

Ни часа, ни дня, ни одной минуты!

Когда мне, едва ли не ежедневно,

От стрессов приходится защищаться,

Ты вместе со мною спешишь сражаться

И бьешься в груди горячо и гневно.

А если подарят мне свет любви,

Правдиво иль нет – уточнять не будем,

Ты радостно гонишь поток крови

И вместе со мною смеешься людям!

Когда ж, утомясь от дневных трудов,

Я сплю то темно, то светло, то гневно,

То спать только я как сурок готов.

А ты… Ты не спишь и, не зная снов,

Все трудишься ночью и днем бессменно!

Уснуть могут вьюга и ураган,

Леса, города, и моря, и реки,

Всем отдых на свете бывает дан.

И лишь у тебя его нет вовеки!

Кусали и подлость тебя, и зло,

И множество низостей и фальшивостей,

О, сколько ж ты стрессов перенесло

И сколько знавало несправедливостей!

Я счастье наивно себе ковал,

Был глупо доверчив и все ж не сетовал.

Прости, коль порой тебя огорчал,

Хоть этого вовсе и не желал,

Тем паче что сам же страдал от этого!

А если вдруг что-то в тебе устанет,

Ведь всякое может, увы, случиться…

И ты, задремав, перестанешь биться,

То в этот же миг и меня не станет…

Пусть в ярости каркало воронье,

Мы жили без хитрости, без изгиба.

Я вечно был твой, ну а ты – мое.

И вот за любовь и за все житье,

За стойкость, за свет, за терпенье твое

Поклон до земли тебе и спасибо!

13 апреля 1999 г.

Москва

Не проходите мимо любви!

Нет на земле абсолютной свободы.

Весна – от зимы, ну, а семя – от семени,

Птица – от птицы, народ – от народа.

Всё подчиняется власти природы,

Все, разумеется, кроме времени…

Взрослеют и старятся бывшие дети,

Сначала бодры, а потом – неловки,

Время, кружа, царит на планете

И нет ни на миг ему остановки!

Годы, что молоды были когда-то,

Седеют и мыслями, и душой.

Оглянешься: сколько же их за спиной?!

И даже считать уже страшновато…

И все ж с высоты промелькнувших лет

Вдруг взглянешь на пройденные дороги

И хочешь порою спросить в тревоге:

«Любил тебя кто-нибудь или нет?»

И даль, что в тумане была когда-то,

Вдруг словно под лупою проясняется,

И поразительно выясняются

Знакомые лица, дела и даты…

И голос, какой-то нездешней силы,

Прошепчет: «Вон – девушка… Узнаешь?

Она же любила тебя, любила,

Ты только припомни: и как любила!

А разве ты чувствовал эту дрожь?

Молчишь? Хорошо! Вспоминай другую,

Тут тоже веселой не будет речь:

Красивую, яркую, молодую,

И множество радостно-светлых встреч!

Она и надеялась, и металась,

То слезы, то счастье тая в груди,

Тебе было радостно. Но казалось,

Что счастье пока что не повстречалось,

И главное все еще впереди!

А чьи-то иные сердца и взгляды,

Напористей всех и хитрее всех,

Имели порою такой успех,

Которого лучше бы и не надо!»

И впрямь, почему так порой бывает:

Что люди, вступив вдруг с собою в сделку,

Подделку за подлинник принимают,

А подлинник чуть ли ни за подделку?!

А почему так, друзья-товарищи?

Да потому, что живем свободно!

Бросаемся часто на что угодно,

Пока не окажемся на пожарище!

А птицы-года у мужчин и женщин

Несутся, и отзвук от них всё горше…

И чем этих лет за спиною больше,

Тем радостных дней впереди всё меньше…

Поэтому, люди, в потоках событий,

Каждый, как хочешь, так и живи:

Мечтайте, боритесь, страдайте, творите!

Но только вовеки не проходите,

Не проходите мимо любви!

9 февраля 2000 года

Москва

Боец по имени Каланхое

Он стоял без поливки четыре месяца

В летний зной на окошке горячем стоя,

Я считал, что нам больше уже не встретиться,

Что давно он в безводье погиб от зноя.

У меня было горе. О нем теперь я

Вспоминать не могу. Тяжела задача.

Были муки, терзания и неверья.

Я тогда вообще позабыл о даче.

Ну, а он не забыл обо мне, дружище.

Каждым листиком помнил лихими днями,

Каждой веткой, что в зное спасенья ищет,

Помнил, в сухость вцепившимися корнями.

А еще он был дорог мне тем, что он

В Севастополе выращен, в буре света,

В криках чаек и шуме упрямых волн,

В славный праздник на стыке весны и лета!

Я сражался за гордую эту землю,

Я полил ее кровью в свой трудный час.

И теперь, на московской земле, у нас

Я ему, словно другу, душою внемлю.

Только горе вдруг кинулось черной тенью,

Перепутав все планы, дела и дни,

И замолкло вдруг разом и птичье пенье,

И погасли все радости и огни.

Но друзья познаются всегда в беде!

И вот он – севастопольский мой товарищ,

Оказавшись как воин в огне пожарищ,

Жил, упрямо не думая о воде…

И не просто стоял, а вовсю сражался,

Сын, овеянный славой своей земли,

И, чтоб соки последние не ушли,

Он как будто в железный кулак сжимался.

Словно воин, к осаде себя готовя,

До предела сжав крохотный рацион,

Всем инстинктам природы не прекословя,

Стал с листвою своей расставаться он:

Поначалу – внизу, где большие крепкие,

Что за младших готовы отдать себя,

Чтобы младшие были предельно-цепкие

И держались бы, стебель родной любя…

Дальше – очередь более мелких. Эти

Точно так же ложились, прикрыв собою

Их вскормившие корни от злого зноя,

Словно дети в тяжелое лихолетье…

Как там жизнь не дошла до последней точки?

Я, признаться, не в силах понять и ныне!

И остались на стволике, на вершине

Только три, но упрямо-живых листочка…

Я не знаю: как выразить на бумаге –

Где на свете подобное может встретиться?!

На окошке, под солнцем… четыре месяца…

Абсолютно без капли… Без капли влаги!

И подумалось, как говорят, «навскидку»:

А не так ли и я в свой страшнейший час

Всё сражался со смертью, без громких фраз,

Ухватясь за последнюю в жизни нитку…

И, водой родниковой цветок поя,

Я сказал: «Пусть невзгоды над нами свищут!

Только мы – севастопольцы: ты и я,

Так давай же брататься с тобой, дружище!

Протяни же мне ветку для рукопожатья!

И, живя под ветрами упрямой бойкости,

Пусть кому-то смешно. Только мы – как братья

Будем рядом, исполнены вечной стойкости!»

3 февраля 2000 года

Москва

Не уходи из сна моего

Не уходи из сна моего!

Сейчас ты так хорошо улыбаешься,

Как будто бы мне подарить стараешься

Кусочек солнышка самого.

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

Ведь руки, что так меня нежно обняли,

Как будто бы радугу в небо подняли,

И лучше их нет уже ничего.

Не уходи из сна моего!

В былом у нас – вечные расстояния,

За встречами – новых разлук терзания,

Сплошной необжитости торжество.

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

Теперь, когда ты наконец-то рядом,

Улыбкой и сердцем, теплом и взглядом,

Мне мало, мне мало уже всего!

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

И пусть все упущенные удачи

Вернутся к нам снова, смеясь и плача,

Ведь это сегодня важней всего.

Не уходи из сна моего!

Не уходи из сна моего!

Во всех сновиденьях ко мне являйся!

И днем, даже в шутку, не расставайся,

И лучше не сделаешь ничего.

Не уходи из сна моего!

1994 г.

Реликвии страны

Скажи мне: что с тобой, моя страна?

К какой сползать нам новой преисподней,

Когда на рынках продают сегодня

Знамена, и кресты, и ордена?!

Неважно, как реликвию зовут:

Георгиевский крест иль орден Ленина,

Они высокой славою овеяны,

За ними кровь, бесстрашие и труд!

Ответьте мне: в какой еще стране

Вы слышали иль где-нибудь встречали,

Чтоб доблесть и отвагу на войне

На джинсы с водкой запросто меняли!

В каком, скажите, царстве-государстве

Посмели бы об армии сказать

Не как о самом доблестном богатстве,

А как о зле иль нравственном распадстве,

Кого не жаль хоть в пекло посылать?!

Не наши ли великие знамена,

Что вскинуты в дыму пороховом

Рукой Петра, рукой Багратиона

И Жукова! – без чести и закона

Мы на базарах нынче продаем!

Пусть эти стяги разными бывали:

Андреевский, трехцветный или красный,

Не в этом суть, а в том, над чем сияли,

Какие чувства люди в них влагали

И что жило в них пламенно и властно!

Так повелось, что в битве, в окруженье,

Когда живому не уйти без боя,

Последний воин защищал в сраженье

Не жизнь свою, а знамя полковое.

Так как же мы доныне допускали,

Чтоб сопляки ту дедовскую славу,

Честь Родины, без совести и права,

Глумясь, на рынках запросто спускали!

Любой народ на свете бережет

Реликвии свои, свои святыни.

Так почему же только наш народ

Толкают нынче к нравственной трясине?!

Ну как же докричаться? Как сказать,

Что от обиды и знамена плачут!

И продавать их – значит предавать

Страну свою и собственную мать,

Да и себя, конечно же, в придачу!

Вставайте ж, люди, подлость обуздать!

Не ждать же вправду гибели и тризны,

Не позволяйте дряни торговать

Ни славою, ни совестью Отчизны!

1992 г.

Мне мало быть душою молодым

Мне мало быть душою молодым!

Конечно, время мчит вперед. И все же

Мне хочется сквозь время, как сквозь дым,

И телом быть хоть чуточку моложе.

Как просто: взять и крылья опустить

И плыть, как говорится, по теченью…

Но ведь тогда пришлось бы изменить

Своей души извечному горенью.

А, главное, что уступя годам,

Пришлось бы вдруг спиною повернуться

К сердцам, что для меня еще смеются,

И к чьим-то удивительным глазам…

Во все века кто вдохновлял поэта?

Всё верно: нежность, женская душа.

И суть не в том: насколько хороша?

А в том, что в ней – источник чудо-света!

И пусть мне благ особых не обещано,

Я лет своих вовек не устрашусь.

Пока любим я хоть одною женщиной,

Я ни за что стареть не соглашусь!

26 января 2000 года.

Москва

Играет нынче мышцами Америка!

Играет нынче мышцами Америка,

Всем недовольным карами грозит!

А если кто-то слабо возразит,

То сразу же – всемирная истерика?

А ведь давно ли были времена,

Когда не все с ней в страхе соглашались,

Была когда-то на земле страна,

Вполне авторитетна и сильна,

С которой, споря, все-таки считались.

Так что ж теперь, скажите мне, стряслось?

Какие политические пасти,

Какая подлость и какая злость

Нас разорвали, в сущности, на части?!

Ударили разбойно, со спины,

Творя свои законы и расправы.

И больше нет огромнейшей страны,

Нет самой мощной на земле державы…

Сейчас о тех, кто это сотворил,

И говорить бессмысленно, наверно,

И вряд ли нынче кто отыщет сил,

Чтоб выжечь на планете эту скверну!

Случившегося вспять не обратить,

И это зло навряд ли одолимо.

А вот о том, как всем нам дальше жить,

А коль точней, то быть или не быть?

Подумать, хоть убей, необходимо!

Да, было время, когда две страны,

Коль выла политическая вьюга,

В любой момент разумны и сильны,

На грани споров мира и войны

Могли уравновешивать друг друга.

И вот, когда разгрохали одну,

Столкнув с вершины, словно с пьедестала,

Другая в высоту и ширину

Как бы удвоясь, мощью заиграла!

И став теперь единственным судом

Над всей планетой в ранге сверхдержавы,

Она грозит военным кулаком,

Готовым для издевок и расправы.

Ну а кого теперь страшиться ей?!

Кто заикнется против этой власти?!

Диктуй условья, самодурствуй, бей!

Ставь на колени земли и людей,

Такое ей ведь и не снилось счастье!

И вот встает глобальнейший вопрос:

И никого он, право же, не минет,

Встает он перед каждым в полный рост:

Так как нам жить, товарищи, отныне?

И в трудный час, в сгущающейся мгле,

Ужель не взвить нам брызжущее пламя?!

Неужто же на собственной земле

Нам быть и впрямь безмолвными рабами?!

Ужель не возродить нам нашу честь

И жить в каком-то нищенстве и страхе?

Ведь те, кто взяли власть над нами здесь, –

Там за границей ползают во прахе!

Так кто же мы? И с кем? И с нами кто?

Давайте спросим, только очень честно:

Неужто нам и вправду нынче лестно

Быть государством чуть не номер сто?!

Играют США сегодня мышцами:

«С Россией – все! Погашена звезда!» –

Так что ж мы, вправду стали нынче бывшими

И вновь уже не встанем никогда?!

Неправда, ложь! Ведь всякое случалось:

Нас жгли не раз и орды, и вражда.

Но только вновь Россия возрождалась

И в полный рост упрямо подымалась

Могуча и светла как никогда!

Пусть нынче мы в предательстве и боли.

И все же нас покуда не сгубить,

Не растоптать и в пыль не превратить!

Мы над собой такого не дозволим!

Сдаваться? К черту! Только не сдаваться!

Неужто мы и совесть предадим?!

Ведь если жить, то все-таки сражаться,

Иначе нам ну некуда деваться!

И мы всю эту нечисть победим!

2 декабря 1998 г.

Москва

Лесная река

Василию Федорову

Пускай не качает она кораблей,

Не режет плечом волну океана,

Но есть первозданное что-то в ней,

Что-то от Шишкина и Левитана.

Течет она медленно век за веком,

В холодных омутах глубока.

И – ни единого человека,

Ни всплеска, ни удочки рыбака…

В ажурной солнечной паутине,

Под шорох ветра и шум ветвей

Течет, отливая небесной синью,

Намытой жгутами тугих дождей.

Так крепок и густ травяной настой,

Что черпай хоть ложкой его столовой!

Налим лупоглазый, почти пудовый,

Жует колокольчики над водой…

Березка пригнулась в густой траве.

Жарко. Сейчас она искупается!

Но платье застряло на голове,

Бьется под ветром и не снимается.

Над заводью вскинул рога сохатый

И замер пружинисто и хитро,

И только с морды его губатой

Падает звонкое серебро.

На дне, неподвижно, как для парада,

Уставясь носами в одну струю,

Стоят голавли черноспинным рядом,

Как кони в едином литом строю.

Рябина, красуясь, грустит в тиши

И в воду смотрится то и дело:

Сережки рубиновые надела,

Да кто ж их оценит в такой глуши?!

Букашка летит не спеша на свет,

И зяблик у речки пришел в волненье.

Он клюнул букашкино отраженье

И изумился: букашки нет!

Удобно устроившись на суку,

Кукушка ватагу грибов считает.

Но, сбившись, мгновение отдыхает

И снова упрямо: «Ку-ку, ку-ку!»

А дунет к вечеру холодком –

По глади речной пробегут барашки,

Как по озябшей спине мурашки,

И речка потянется перед сном.

Послушает ласково и устало,

Как перепел, выкрикнет: «Спать пора!»

Расправит туманное одеяло

И тихо укроется до утра.

Россия степная, Россия озерная,

С ковыльной бескрайнею стороной,

Россия холмистая, мшистая, горная,

Ты вся дорога мне! И все же бесспорно я

Всех больше люблю тебя вот такой!

Такой: с иван-чаем, с морошкой хрусткой

В хмельном и смолистом твоем раю,

С далекой задумчивой песней русской,

С безвестной речушкой в лесном краю.

И вечно с тобой я в любой напасти,

И в солнечных брызгах, и в черной мгле,

И нет мне уже без тебя ни счастья,

Ни песни, ни радости на земле!

1971 г.

«Слово может согреть, окрылить и спасти…»

Слово может согреть, окрылить и спасти,

Осчастливить и льды протаранить.

Слово может нам тысячи бед принести,

Оскорбить и безжалостно ранить.

А поэтому скажем себе сурово:

«Чтобы не было в жизни ненужных бед

Надо думать, ребята, над каждым словом,

Ибо слов невесомых на свете нет!»

30 января 2000 года.

Москва

Доброта

Если друг твой в словесном споре

Мог обиду тебе нанести,

Это горько, но это не горе,

Ты потом ему все же прости.

В жизни всякое может случиться.

И коль дружба у вас крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не дай ей зазря разбиться.

Если ты с любимою в ссоре,

А тоска по ней горяча,

Это тоже еще не горе,

Не спеши, не руби с плеча.

Пусть не ты явился причиной

Той размолвки и резких слов,

Встань над ссорою, будь мужчиной!

Это все же твоя любовь!

В жизни всякое может случиться.

И коль ваша любовь крепка,

Из-за глупого пустяка

Ты не должен ей дать разбиться.

И, чтоб после себя не корить

В том, что сделал кому-то больно,

Лучше добрым на свете быть,

Злого в мире и так довольно.

Но в одном лишь не отступай:

На разрыв иди, на разлуку,

Только подлости не прощай

И предательства не прощай

Никому: ни любимой, ни другу!

1970 г.

«Люблю я собаку за верный нрав…»

Люблю я собаку за верный нрав.

За то, что, всю душу тебе отдав,

В голоде, в холоде или разлуке

Не лижет собака чужие руки.

У кошки-дуры характер иной.

Кошку погладить может любой.

Погладил – и кошка в то же мгновенье,

Мурлыча, прыгает на колени.

Выгнет спину, трется о руку,

Щурясь кокетливо и близоруко.

Кошке дешевая ласка не стыдна,

Глупое сердце недальновидно.

От ласки кошачьей душа не согрета.

За крохи немного дают взамен:

Едва лишь наскучит мурлыканье это –

Встанут и сбросят ее с колен.

Собаки умеют верно дружить,

Не то что кошки – лентяйки и дуры.

Так стоит ли, право, кошек любить

И тех, в ком живут кошачьи натуры?!

1958 г.

Когда бранят наш прошлый день

Я не за то, чтобы вернуть

В стране всё то, что было прежде.

Был не простым когда-то путь,

Что вел нас к бурям и надежде.

Смешно сегодня говорить

Об идеальности тогдашней.

Но можно, если не хитрить,

То честно вспомнить и сравнить

День нынешний и день вчерашний.

Давайте же, не пряча глаз,

Пусть крупными или некрупными

Мы будем судьями сейчас

Строжайшими и неподкупными.

Пусть бьют истории часы,

Иначе и нельзя, наверное,

Мы всё положим на весы,

Да, всё: и лучшее, и скверное.

За что бранят былые годы?

Причем бранят подчас не зря:

За профанацию свободы,

За сталинизм и лагеря.

Всё это так. И это было!

И все-таки скажите мне:

А где же нынче наша сила?

И жить нам мило иль не мило

В стократ разграбленной стране?!

Да, лагеря, конечно, были.

Тут – ни прибавить, ни отнять.

И этой боли, этой были

Ничем нельзя зарубцевать.

И все-таки, хитрить не будем,

Давайте спросим в трудный час:

Когда же больше гибли люди:

В те времена или сейчас?

Да, было бед немало пройдено,

И все же, несмотря на зло,

А населенье нашей родины

Росло, да как еще росло!

А что сегодня? Посмотрите:

Ведь в нищете же каждый край!

Нужна таблетка? – Заплатите!

За операцию – платите!

А нет – ложись и помирай!

Что ж, человек и умирает…

А населенье не растет,

А населенье убывает

Да так, что лучше не бывает:

На целый миллион за год!

О прошлых бедах в мощном хоре

Кричали, грохая в набат,

А вот за нынешнее горе,

И за смертей буквально море –

Уже никто не виноват!

Как ни ругай, но это ж было:

Была единая страна,

В которой – власть, и мощь, и сила!

А нынче так ее скрутило,

Что вся она почти застыла

И никому-то не страшна…

Да, бед не счесть и не измерить,

Дела – страшнее всяких слов!

Народ мой! Как ты мог поверить

Глазам, привыкшим лицемерить,

И всем потокам лживых слов?!

«Демократическая» братия,

Где вся свобода – на словах!

А в душах у людей – апатия,

И даже чуть ли не проклятия!

Ну где там, к черту, демократия?!

Ведь вся же власть в одних руках!

Да там был дефицит свободы,

Но был же и огонь труда!

Но там ведь строились заводы!

А нынче что? Ведь год за годом

Везде и мрак, и нищета!

Былые планы разрушаются,

Всё погибает. Всё – вразброс!

Заводы всюду закрываются,

Вся армия разоружается,

Страну спускают под откос.

Да, всё, нищая, разоряется!

И этому не ждите смены!

А что у нас не разрушается,

И неизменно подымается,

Так это: цены, цены, цены!

Жиреют толстосумы дошлые,

Любуясь муками отчизны!

Ну, а теперь, друзья хорошие,

Браните всласть всё наше прошлое

И восхищайтесь новой жизнью!

11 ноября 1999 г.

Москва

Что такое счастье?

Что же такое счастье?

Одни говорят: «Это страсти:

Карты, вино, увлечения –

Все острые ощущения».

Другие верят, что счастье –

В окладе большом и власти,

В глазах секретарш плененных

И трепете подчиненных.

Третьи считают, что счастье –

Это большое участье:

Забота, тепло, внимание

И общность переживания.

По мненью четвертых, это –

С милой сидеть до рассвета,

Однажды в любви признаться

И больше не расставаться.

Еще есть такое мнение,

Что счастье – это горение:

Поиск, мечта, работа

И дерзкие крылья взлета!

А счастье, по-моему, просто

Бывает разного роста:

От кочки и до Казбека,

В зависимости от человека.

1966 г.

Если грянет беда

Если грянет беда и душа твоя волком завоет,

И ты вдруг обратишься к друзьям в многотрудной судьбе,

И друзья, чтоб помочь, забегут, может статься, к тебе,

Если помощь та им ничегошеньки будет не стоить.

Если ж надо потратить достаточно время и сил,

Или с денежной суммой какой-то на время расстаться,

Вот тогда ты узнаешь, как «дорог» ты всем и как «мил»,

И как быстро начнут все друзья твои вдруг испаряться…

И лишь кто-то, быть может, не спрячет души, не сбежит,

И поделится искренно всем: и рублем, и душою,

Не унизит надменным сочувствием и не схитрит,

И в любых непогодах останется рядом с тобою.

Как же славно с друзьями упрямо шагать до конца,

И чтоб сверху судьба улыбалась сияющим ликом…

Только как все же грустно, что светлые эти сердца

Слишком редко встречаются нам в этом мире великом…

9 июня 1998 г.

Москва

России

Ты так всегда доверчива, Россия,

Что, право, просто оторопь берет.

Еще с времен Тимура и Батыя

Тебя, хитря, терзали силы злые

И грубо унижали твой народ.

Великая трагедия твоя

Вторично в мире сыщется едва ли:

Ты помнишь, как удельные князья,

В звериной злобе отчие края

Врагам без сожаленья предавали?!

Народ мой добрый! Сколько ты страдал

От хитрых козней со своим доверьем!

Ведь Рюрика на Русь никто не звал.

Он сам с дружиной Новгород подмял

Посулами, мечом и лицемерьем!

Тебе ж внушали испокон веков,

Что будто сам ты, небогат умами,

Слал к Рюрику с поклонами послов:

«Идите, княже, володейте нами!»

И как случилось так, что триста лет

После Петра в России на престоле, –

Вот именно, ведь целых триста лет! –

Сидели люди, в ком ни капли нет

Ни русской крови, ни души, ни боли!

И сколько раз среди смертельной мглы

Навек ложились в Альпах ли, в Карпатах

За чью-то спесь и пышные столы,

Суворова могучие орлы,

Брусилова бесстрашные солдаты.

И в ком, скажите, сердце закипело?

Когда тебя, лишая всякой воли,

Хлыстами крепостничества пороли,

А ты, сжав зубы, каменно терпела?

Когда ж, устав от захребетной гнили,

Ты бунтовала гневно и сурово,

Тебе со Стенькой голову рубили

И устрашали кровью Пугачева.

В семнадцатом же тяжкие загадки

Ты, добрая, распутать не сумела:

С какою целью и за чьи порядки

Твоих сынов столкнули в смертной схватке,

Разбив народ на «красных» и на «белых»?!

Казалось: цели – лучшие на свете:

«Свобода, братство, равенство труда!»

Но все богатыри просты, как дети,

И в этом их великая беда.

Высокие святые идеалы

Как пыль смело коварством и свинцом,

И все свободы смяло и попрало

«Отца народов» твердым сапогом.

И все же, все же, много лет спустя

Ты вновь зажглась от пламени плакатов,

И вновь ты, героиня и дитя,

Поверила в посулы «демократов».

А «демократы», господи прости,

Всего-то и умели от рожденья,

Что в свой карман отчаянно грести

И всех толкать в пучину разоренья.

А что в недавнем прошлом, например?

Какие честь, достоинство и слава?

Была у нас страна СССР –

Великая и гордая держава.

Но ведь никак же допустить нельзя,

Чтоб жить стране без горя и тревоги!

Нашлись же вновь «удельные князья»,

А впрочем, нет! Какие там «князья»!

Сплошные крикуны и демагоги!

И как же нужно было развалить

И растащить все силы и богатства,

Чтоб нынче с ней не то что говорить,

А даже и не думают считаться!

И сколько ж нужно было провести

Лихих законов, бьющих злее палки,

Чтоб мощную державу довести

До положенья жалкой приживалки!

И, далее уже без остановки,

Они, цинично попирая труд,

К заморским дядям тащат и везут

Леса и недра наши по дешевке!

Да, Русь всегда доверчива. Все так.

Но сколько раз в истории случалось,

Как ни ломал, как ни тиранил враг,

Она всегда, рассеивая мрак,

Как птица Феникс, снова возрождалась!

А если так, то, значит, и теперь

Все непременно доброе случится,

И от обид, от горя и потерь

Россия на куски не разлетится!

И грянет час, хоть скорый, хоть не скорый,

Когда Россия встанет во весь рост.

Могучая, от недр до самых звезд,

И сбросит с плеч деляческие своры!

Подымет к солнцу благодарный взор,

Сквозь искры слез, взволнованный и чистый,

И вновь обнимет любящих сестер,

Всех, с кем с недавних и недобрых пор

Так злобно разлучили шовинисты!

Не знаю, доживем мы или нет

До этих дней, мои родные люди,

Но твердо верю: загорится свет,

Но точно знаю: возрожденье будет!

Когда наступят эти времена?

Судить не мне. Но разлетятся тучи!

И знаю твердо: правдой зажжена,

Еще предстанет всем моя страна

И гордой, и великой, и могучей!

1993 г.

Спор о женских сердцах

Приятель мой, сурово сдвинув бровь

И осушив цимлянского бокал,

Когда заговорили про любовь,

С усмешкой назидательно сказал:

«Я мало чту романтиков. Прости!

А женская любовь – сплошной обман.

Я много женщин повстречал в пути

И на сто лет, как говорится, пьян!

Не веришь? Усмехаешься? Ну что ж!

Давай рассудим прямо, хоть сейчас:

Где тут сокрыта истина, где – ложь

И в чем надежность милых этих глаз?!

Вот ты всё веришь в чистую любовь.

Что будто в ней – вся истина и свет.

А я сказал и повторяю вновь:

Что бескорыстных чувств на свете нет!

Представь: что ты вдруг разорился в мире!

Теперь скажи: чтоб жизнь начать с нуля,

Кому ты будешь нужен без квартиры,

Или без дачи, или без рубля?!

Жизнь всюду даже очень непростая.

И дамам нужно всё без лишних слов!

И вот ответь: ну где она «святая»,

«Большая и красивая любовь?!!»

Вот встреться ты, чтоб идеалам следовать,

Хоть с молодою, хоть не с молодой,

Но каждая начнет тотчас выведывать:

Что у тебя, голубчик, за душой?

Прости меня, быть может, за банальность,

Но в этой самой жизненной борьбе

Им главное – твоя материальность,

А душу можешь оставлять себе!

И при любом житейском повороте

У женщины – один любимый свет:

Любовь – лишь позолота на расчете,

А деньги – цель, и в этом весь секрет!»

Приятель мой сурово рассмеялся

И вновь налил игристого бокал.

А я всё думал, думал и молчал,

Но как-то всей душой сопротивлялся…

Не спорю: так действительно бывает,

И все-таки: ну как же, как же так?!

Неужто всюду чувства примеряют,

Как в магазине кофту иль пиджак?!

И вспомнились военные года:

Вот я лежу на койке госпитальной…

Чем обладал я, господи, тогда?

Бинты, да раны, да удел печальный…

Что впереди? Да в общем ничего…

Мне – двадцать… Ни профессии, ни денег…

Всё – дымный мрак… Жизнь –

как железный веник

Всё вымела из завтра моего…

И вот, как будто в радужном огне,

Сквозь дым тревог, тампонов и уколов

Являться стали в госпиталь ко мне

Шесть девушек и строгих, и веселых…

И вот в теченьи года день за днем,

Успев ко мне, как видно, приглядеться,

Все шесть, сияя искренним огнем,

Мне предложили и себя, и сердце!..

А у меня, я повторяю вновь,

Ни денег, ни квартиры, ни работы…

А впереди – суровые заботы

И все богатства – мысли да любовь!

Да, каждая без колебаний шла

На все невзгоды, беды и лишенья

И, принимая твердое решенье,

Ни дач, ни денег вовсе не ждала!

Приятель мой задумчиво вздохнул:

«Допустим… Что ж… бывают исключенья.

К тому ж там – лет военных озаренье.

Нет, ты б в другие годы заглянул!»

«Да что мне годы! Разные, любые!

Неужто жил я где-то на Луне?!

Ведь сколько и потом встречались мне

Сердца почти такие ж золотые!

Вот именно: и души, и глаза

Чистейшие! Ни больше и ни меньше!

Скажи-ка им про деньги или вещи –

Ого, какая б грянула гроза!!!

Не спорь: я превосходно понимаю,

Что все хотят жить лучше и светлей.

Но жить во имя денег и вещей –

Такую жизнь с презреньем отрицаю!

Конечно, есть корыстные сердца,

Которых в мире, может быть, немало,

Но как-то жизнь меня оберегала

От хищниц и с венцом, и без венца!

И все же, должен вымолвить заране,

Что исключенье было, что скрывать!

Однако же о той фальшивой дряни

Я не хотел бы даже вспоминать!

Вот ты сказал, что женщины корыстны.

Не все, не все, сто тысяч раз не все!

А только те, ты понимаешь, те,

Чьи мысли – словно кактусы, безлистны.

Есть правило, идущее от века,

И ты запомни, право же, его:

Чем ниже интеллект у человека,

И, чем бедней культура человека,

Тем меркантильней помыслы его!»

Приятель грустно молвил: «Как назло

Пойди пойми: где хорошо, где скверно?

Быть может, нам по-разному везло,

Но каждый прав по-своему, наверно!»

Он вновь налил фужеры на двоих.

«Давай – за женщин! Как, не возражаешь?!»

«Согласен!» – я сказал. «Но за каких?» –

«Ты это сам прекрасно понимаешь!»

Они живут, даря нам светлый пыл,

С красивой, бескорыстною душою.

Так выпьем же за тех, кто заслужил,

Чтобы за них мужчины пили стоя!

7 января 2000 года.

Красновидово.

Сегодня Иисусу Христу было бы две тысячи лет, а моей маме – девяносто восемь. Великое Рождество

Чудачка

Одни называют ее «чудачкой»

И пальцем на лоб – за спиной, тайком.

Другие – «принцессою» и «гордячкой».

А третьи просто – «синим чулком».

Птицы и те попарно летают,

Душа стремится к душе живой.

Ребята подруг из кино провожают,

А эта одна убегает домой.

Зимы и вёсны цепочкой пестрой

Мчатся, бегут за звеном звено…

Подруги, порой невзрачные просто,

Смотришь, замуж вышли давно.

Вокруг твердят ей: – Пора решаться,

Мужчины не будут ведь ждать, учти!

Недолго и в девах вот так остаться!

Дело-то катится к тридцати…

Неужто не нравился даже никто? –

Посмотрит мечтательными глазами:

– Нравиться – нравились. Ну и что? –

И удивленно пожмет плечами.

Какой же любви она ждет, какой?

Ей хочется крикнуть: «Любви-звездопада!

Красивой-красивой! Большой-большой!

А если я в жизни не встречу такой,

Тогда мне совсем никакой не надо!»

1964 г.

«Сатана»

Ей было двенадцать, тринадцать – ему,

Им бы дружить всегда.

Но люди понять не могли, почему

Такая у них вражда?!

Он звал ее «бомбою» и весной

Обстреливал снегом талым.

Она в ответ его «сатаной»,

«Скелетом» и «зубоскалом».

Когда он стекло мячом разбивал,

Она его уличала.

А он ей на косы жуков сажал,

Совал ей лягушек и хохотал,

Когда она верещала.

Ей было пятнадцать, шестнадцать – ему,

Но он не менялся никак.

И все уже знали давно, почему

Он ей не сосед, а враг.

Он «бомбой» ее по-прежнему звал,

Вгонял насмешками в дрожь.

И только снегом уже не швырял

И диких не корчил рож.

Выйдет порой из подъезда она,

Привычно глянет на крышу,

Где свист, где турманов кружит волна,

И даже сморщится: – У, сатана!

Как я тебя ненавижу!

А если праздник приходит в дом,

Она нет-нет и шепнет за столом:

– Ах, как это славно, право, что он

К нам в гости не приглашен!

И мама, ставя на стол пироги,

Скажет дочке своей:

– Конечно! Ведь мы приглашаем друзей,

Зачем нам твои враги!

Ей – девятнадцать. Двадцать – ему.

Они студенты уже.

Но тот же холод на их этаже,

Недругам мир ни к чему.

Теперь он «бомбой» ее не звал,

Не корчил, как в детстве, рожи.

А «тетей Химией» величал

И «тетей Колбою» тоже.

Она же, гневом своим полна,

Привычкам не изменяла:

И так же сердилась: – У, сатана! –

И так же его презирала.

Был вечер, и пахло в садах весной.

Дрожала звезда, мигая…

Шел паренек с девчонкой одной,

Домой ее провожая.

Он не был с ней даже знаком почти,

Просто шумел карнавал,

Просто было им по пути,

Девчонка боялась домой идти,

И он ее провожал.

Потом, когда в полночь взошла луна,

Свистя, возвращался назад.

И вдруг возле дома: – Стой, сатана!

Стой, тебе говорят!

Все ясно, все ясно! Так вот ты какой?

Значит, встречаешься с ней?!

С какой-то фитюлькой, пустой, дрянной!

Не смей! Ты слышишь? Не смей!

Даже не спрашивай почему! –

Сердито шагнула ближе.

И вдруг, заплакав, прижалась к нему:

– Мой! Не отдам, не отдам никому!

Как я тебя ненавижу!

Ты даже не знаешь

Когда на лице твоем холод и скука,

Когда ты живешь в раздраженье и споре,

Ты даже не знаешь, какая ты мука,

И даже не знаешь, какое ты горе.

Когда ж ты добрее, чем синь в поднебесье,

А в сердце и свет, и любовь, и участье,

Ты даже не знаешь, какая ты песня,

И даже не знаешь, какое ты счастье!

1984 г.

Главная сила

Те, кто любовь придумают порой –

Живут непрочно, словно на вокзале.

А мы любви совсем не выбирали,

Любовь сама нас выбрала с тобой.

И все же, если честно говорить,

То общих черт у нас не так и много.

Ведь все они, как говорят, от бога!

И ты попробуй их соединить!

Ну как тут склеишь: вспыльчивость и твердость?

Застенчивость – с уверенной душой?

Покорность чьим-то мнениям и гордость?

Любовь к вещам – со скромной простотой?

Чтобы с субботой слился понедельник,

А летний зной – с январским холодком,

Наверно, нужен сказочный волшебник

Иль птица с огнедышащим пером!

Но все твердят: «Волшебники на свете

Бывают только в сказках иногда.

Ну, а в реальной жизни – никогда!

Ведь мы давным-давно уже не дети!»

А мы с тобой об эти разговоры,

Ей-богу, даже и не спотыкаемся.

Мы слушаем и тихо улыбаемся,

И не вступаем ни в какие споры.

Что ж, мы и впрямь давно уже не дети,

У всех свои дела, и быт, и труд,

И все же есть волшебник на планете,

Он с нами рядом два тысячелетья.

Любовь! – Вот так волшебника зовут!

А если так, то чудо получается:

И там, где песней вспыхнула весна,

Всё то, что было порознь, сочетается,

Различное – легко соединяется,

Несовместимость – попросту смешна!

Что нам с тобою разница в духовности

И споры: «почему и для чего?»

Различия во вкусах или возрасте,

Всё чепуха, и больше ничего!

Да, пусть любой маршрут предназначается,

И чувство в каждом разное кипит.

Но вот пришел волшебник и сплавляются

Два сердца вдруг в единый монолит!

И пусть любые трудности встречаются

И бьют порой бураны вновь и вновь,

Буквально все проблемы разрешаются,

Когда в сердцах есть главное: ЛЮБОВЬ!

24 декабря 1999 г.

Москва

Высокая боль

Была одной шестою по размерам

И первой, может статься, по уму!

А стала чуть не сотой, жалко-серой

И не хозяйкой в собственном дому.

Так как случилось? Что тебя скрутило?

Кто в злобе вырвал перья у орла?!

Была ль в тебе не считанная сила?

О, господи! Да как еще была!

Что нас сгубило в прежние года?

Доверчивость высокая, прекрасная

И, вместе с тем, трагически-ужасная

России «Ахиллесова пята»!

Ты верила конгрессам, диссидентам,

Дипловкачам различной крутизны,

А у себя – бездарным президентам,

Трусливым и коварным президентам,

Предателям народа и страны!

Так что ж отныне: сдаться и молчать?

И ждать то унижений, то расправы

Стране, стяжавшей столько гордой славы,

Которую вовек не сосчитать!

И нынче днями, черными, несытными

Мы скажем твердо, с бровью сдвинув бровь:

«Не станем мы скотами первобытными

Да и в рабов не превратимся вновь!»

Вы видели картину, где в медведя

Вцепилась свора яростных собак?!

Страна моя! Ну разве же не так

Враги свои и всякий пришлый враг

Впились в тебя, мечтая о победе?!

Восстань же от мучительного сна

И сбрось их к черту, разминая плечи!

И снова к правде, к радости навстречу

Прошу, молю: шагни, моя страна!

7 июля 1999 г.

Красновидово

Цветочный роман

Как-то раз на веселом апрельском рассвете,

Пряча в сердце стесненье и светлый пыл,

Он принес ей подснежников нежный букетик

И за это признательность заслужил.

А потом под стозвонное птичье пенье,

Вскинув в мае как стяг, голубой рассвет,

Он принес ей громадный букет сирени,

И она улыбнулась ему в ответ.

А в июне, сквозь грохот веселых гроз,

То смущенно, то радостно-окрыленно

Он вручил ей букет из пунцовых роз,

И она улыбнулась почти влюбленно.

А в июльскую пору цветов и злаков,

Когда душу пьянил соловьиный бред,

Он принес ей букет из гвоздик и маков,

И она покраснела как маков цвет…

Август – жатва эмоций для всех влюбленных,

Все, что есть – получай! Не робей, не жди!

И, увидев горячий костер пионов,

Она, всхлипнув, прижала букет к груди!

В сентябре уже сыплются листья с кленов,

Только чувства всё радостней, как на грех!

И, под праздник симфонии астр влюбленных,

Она тихо сказала: «Ты лучше всех!»

Вот и осень. И негде уже согреться…

Голый сад отвечает холодным эхом…

И тогда он вручил ей навеки сердце!

И она засмеялась счастливым смехом…

И сказала взволнованно и сердечно:

«Знай, я буду тебя до конца любить!

И у нас будет счастье с тобою вечно!

Но цветы всё равно продолжай дарить…»

6 декабря 1999 г.

Москва

Девушка и лесовик (Сказка-шутка)

На старой осине в глуши лесной

Жил леший, глазастый и волосатый.

Для лешего был он еще молодой –

Лет триста, не больше. Совсем незлой,

Задумчивый, тихий и неженатый.

Однажды у Черных болот, в лощине,

Увидел он девушку над ручьем –

Красивую, с полной грибной корзиной

И в ярком платьице городском.

Видать, заблудилась. Стоит и плачет.

И леший вдруг словно затосковал…

Ну как ее выручить? Вот задача!

Он спрыгнул с сучка и, уже не прячась,

Склонился пред девушкой и сказал:

– Не плачь! Ты меня красотой смутила.

Ты – радость! И я тебе помогу! –

Девушка вздрогнула, отскочила,

Но вслушалась в речи и вдруг решила:

«Ладно. Успею еще! Убегу!»

А тот протянул ей в косматых лапах

Букет из фиалок и хризантем.

И так был прекрасен их свежий запах,

Что страх у девчонки пропал совсем…

Свиданья у девушки в жизни были.

Но если по-честному говорить,

То, в общем, ей редко цветы дарили

И радостей мало преподносили,

Больше надеялись получить.

А леший промолвил: – Таких обаятельных

Глаз я нигде еще не встречал! –

И дальше, смутив уже окончательно,

Тихо ей руку поцеловал.

Из мха и соломки он сплел ей шляпу.

Был ласков, приветливо улыбался.

И хоть и не руки имел, а лапы,

Но даже «облапить» и не пытался.

Донес ей грибы, через лес провожая,

В трудных местах впереди идя,

Каждую веточку отгибая,

Каждую ямочку обходя.

Прощаясь у вырубки обгоревшей,

Он грустно потупился, пряча вздох.

А та вдруг подумала: «Леший, леший,

А вроде, пожалуй, не так и плох!»

И, пряча смущенье в букет, красавица

Вдруг тихо промолвила на ходу:

– Мне лес этот, знаете, очень нравится,

Наверно, я завтра опять приду!

Мужчины, встревожьтесь! Ну кто ж не знает,

Что женщина, с нежной своей душой,

Сто тысяч грехов нам простит порой,

Простит, может, даже ночной разбой!

Но вот невнимания не прощает…

Вернемся же к рыцарству в добрый час

И к ласке, которую мы забыли,

Чтоб милые наши порой от нас

Не начали бегать к нечистой силе!

1973 г.

Трусиха

Шар луны под звездным абажуром

Озарял уснувший городок.

Шли, смеясь, по набережной хмурой

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – хрупкий стебелек.

Видно, распалясь от разговора,

Парень между прочим рассказал,

Как однажды в бурю ради спора

Он морской залив переплывал.

Как боролся с дьявольским теченьем,

Как швыряла молнии гроза.

И она смотрела с восхищеньем

В смелые горячие глаза…

А потом, вздохнув, сказала тихо:

– Я бы там от страха умерла.

Знаешь, я ужасная трусиха,

Ни за что б в грозу не поплыла!

Парень улыбнулся снисходительно,

Притянул девчонку не спеша

И сказал: – Ты просто восхитительна,

Ах ты, воробьиная душа!

Подбородок пальцем ей приподнял

И поцеловал. Качался мост,

Ветер пел… И для нее сегодня

Мир был сплошь из музыки и звезд!

Так в ночи по набережной хмурой

Шли вдвоем сквозь спящий городок

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – хрупкий стебелек.

А когда, пройдя полоску света,

В тень акаций дремлющих вошли,

Два плечистых темных силуэта

Выросли вдруг как из-под земли.

Первый хрипло буркнул: – Стоп, цыпленки!

Путь закрыт, и никаких гвоздей!

Кольца, серьги, часики, деньжонки –

Все, что есть, на бочку, и живей!

А второй, пуская дым в усы,

Наблюдал, как, от волненья бурый,

Парень со спортивною фигурой

Стал, спеша, отстегивать часы.

И, довольный, видимо, успехом,

Рыжеусый хмыкнул: – Эй, коза!

Что надулась?! – И берет со смехом

Натянул девчонке на глаза.

Дальше было все, как взрыв гранаты:

Девушка беретик сорвала

И словами: – Мразь! Фашист проклятый! –

Как огнем, детину обожгла.

– Наглостью пугаешь? Врешь, подонок!

Ты же враг! Ты жизнь людскую пьешь! –

Голос рвется, яростен и звонок:

– Нож в кармане? Мне плевать на нож!

За убийство «стенка» ожидает.

Ну а коль от раны упаду,

То запомни: выживу, узнаю!

Где б ты ни был – все равно найду!

И глаза в глаза взглянула твердо.

Тот смешался: – Ладно… Тише, гром… –

А второй промямлил: – Ну их к черту! –

И фигуры скрылись за углом.

Лунный диск, на млечную дорогу

Выбравшись, шагал наискосок

И смотрел задумчиво и строго

Сверху вниз на спящий городок.

Где без слов по набережной хмурой

Шли, чуть слышно гравием шурша,

Парень со спортивною фигурой

И девчонка – «слабая натура»,

«Трус» и «воробьиная душа».

1963 г.

«Кто знает: где концы и где начала?..»

Кто знает: где концы и где начала?

И по каким путям еще пройду?

Вот пожил в мире, кажется, немало,

Но до сих пор еще чего-то жду…

8 января 2000 года

Красновидово

Про будущую старость (Шутка)

Гоня ха ндру повсюд у

То шуткой, то пинком,

Я, и состарясь, буду

Веселым стариком.

Не стану по приказу

Тощать среди диет,

А буду лопать сразу

По множеству котлет!

Всегда по строгой мере

Пить соки. А тайком,

Смеясь, вздымать фужеры

С армянским коньяком!

На молодость не стану

Завистливо рычать,

А музыку достану

И буду с нею рьяно

Ночь за полночь гулять!

Влюбленность же встречая,

Не буду стрекозлить,

Ну мне ли, ум теряя,

Наивность обольщая,

Посмешищем-то быть?!

К чему мне мелочиться,

Дробясь, как Дон-Жуан,

Ведь если уж разбиться,

То вдрызг, как говорится,

О дьявольский роман!

С трагедией бездонной,

Скандалами родни,

Со «стружкою» месткомной

И с кучей незаконной

Горластой ребятни!

И может, я не скрою,

Вот тут придет за мной

Старушечка с косою:

– Пойдем-ка, брат, со мною,

Бездельник озорной!

На скидки не надейся,

Суров мой вечный плен.

Поди-ка вот, посмейся,

Как прежде, старый хрен!

Но там, где нету света,

Придется ей забыть

Про кофе и газеты.

Не так-то просто это –

Меня угомонить.

Ну что мне мрак и стужа?

Как будто в первый раз!

Да я еще похуже

Отведывал подчас!

И разве же я струшу

Порадовать порой

Умолкнувшие души

Беседою живой?!

Уж будет ей потеха,

Когда из темноты

Начнут трястись от смеха

Надгробья и кусты.

Старуха взвоет малость

И брякнет кулаком:

– На кой я черт связалась

С подобным чудаком!

Откуда взять решенье.

Взмахнуть косой, грозя?

Но дважды, к сожаленью,

Убить уже нельзя…

Но бабка крикнет: – Это

Нам даже ни к чему! –

Зажжет мне хвост кометой

И вышвырнет с планеты

В космическую тьму.

– Вернуться не надейся.

Возмездье – первый сорт!

А ну теперь посмейся,

Как прежде, старый черт!

Но и во тьме бездонной

Я стану воевать.

Ведь я неугомонный,

Невзгодами крещенный,

Так мне ли унывать?!

Друзья! Потомки! Где бы

Вам ни пришлось порой

Смотреть в ночное небо

Над вашей головой,

Вглядитесь осторожно

В светлеющий восток

И, как это ни сложно,

Увидите, возможно,

Мигнувший огонек.

Хоть маленький, но ясный,

Упрямый и живой,

В веселье – буйно-красный,

В мечтанье – голубой.

Прошу меня заране

В тщеславье не винить,

То не звезды сиянье,

А кроха мирозданья,

Ну как и должно быть!

Мигнет он и ракетой

Толкнется к вам в сердца.

И скажет вам, что нету

Для радости и света

Ни края, ни конца.

И что, не остывая,

Сквозь тьму и бездну лет

Душа моя живая

Вам шлет, не унывая,

Свой дружеский привет!

1976 г.

Аптека счастья (Шутка)

Сегодня – кибернетика повсюду.

Вчерашняя фантастика – пустяк!

А в будущем какое будет чудо?

Конечно, точно утверждать не буду,

Но в будущем, наверно, будет так:

Исчезли все болезни человека.

А значит, и лекарства ни к чему!

А для духовных радостей ему

Открыт особый магазин-аптека.

Какая б ни была у вас потребность,

Он в тот же миг откликнуться готов:

– Скажите, есть у вас сегодня нежность?

– Да, с добавленьем самых теплых слов.

– А мне бы счастья, бьющего ключом!

– Какого вам: на месяц? на года?

– Нет, мне б хотелось счастья навсегда!

– Такого нет. Но через месяц ждем!

– А я для мужа верности прошу!

– Мужская верность? Это, право, сложно…

Но ничего. Я думаю, возможно.

Не огорчайтесь. Я вам подыщу.

А мне бы капель трепета в крови.

Я – северянин, человек арктический.

– А мне – флакон пылающей любви

И полфлакона просто платонической!

– Мне против лжи нельзя ли витамин?

– Пожалуйста, и вкусен, и активен!

– А есть для женщин «Антиговорин»?

– Есть. Но пока что малоэффективен…

– А покоритель сердца есть у вас?

– Да. Вот магнит. Его в кармашке носят.

Любой красавец тут же с первых фраз

Падет к ногам и женится на вас

Мгновенно. Даже имени не спросит.

– А есть «Антискандальная вакцина»?

– Есть в комплексе для мужа и жены:

Жене – компресс с горчицей, а мужчине

За час до ссоры – два укола в спину

Или один в сидячью часть спины…

– Мне «Томный взгляд» для глаз любого цвета!

– Пожалуйста, по капле перед сном.

– А мне бы страсти…

– Страсти – по рецептам!

Страстей и ядов так не выдаем!

– А мне вон в тех коробочках хотя бы,

«Признание в любви»! Едва нашла!

– Какое вам: со свадьбой иль без свадьбы?

– Конечно же, признание со свадьбой.

Без свадьбы хватит! Я уже брала!..

– А как, скажите, роды облегчить?

– Вот порошки. И роды будут гладки.

А вместо вас у мужа будут схватки.

Вы будете рожать, а он – вопить.

Пусть шутка раздувает паруса!

Но в жизни нынче всюду чудеса!

Как знать, а вдруг еще при нашем веке

Откроются такие вот аптеки?!

1967 г.

Тамариск

В горах, где вьюга как кнутом сечет

А летом зной вершины раскаляет,

И где ничто издревле не живет,

Одна колючка горная растет

И та – к июлю насмерть выгорает.

И лишь один средь холода и зноя

Идет на бой и сумасшедший риск

Не знающий уюта и покоя,

Отчаянно-упрямый тамариск!

О, сколько надо силы и отваги,

Чтоб здесь – на обжигающем ветру,

Практически почти без капли влаги,

Стоять вот так и в стужу и в жару!

Стоять, вцепясь в глухой гранит корнями,

С гортанными орлами наравне,

И дерзко темно-синими глазами,

Смеяться звездам, солнцу и луне!

Стоять, чтобы дышать – не надышаться,

Солоноватой яростью ветров

И с гордым наслажденьем любоваться

Шаманской пляской вздыбленных штормов!

И диких пчел по-братски год за годом

Как смельчаков приветствовать в тиши,

Чтоб отдавать нектар своей души

Для жарких капель солнечного меда!

Всего ж важней на крутизне скалистой

Ему вот так отчаянно стоять,

Чтобы простор страны прозрачно-чистый,

Как свет свободы радостно-лучистый,

Всем существом упрямым ощущать!

Жить, ни о чем уже не сожалея,

В жару и стынь для счастья и борьбы!

Наверно, нету на земле труднее

И, вместе с тем, прекраснее судьбы!

18 июля 1986 г.

Голицыно-Красновидово

Сердца моих друзей

Виктору Чибисову,

Александру Горячевскому,

Борису Сергееву,

Юрию Коровенко

Пришли друзья. Опять друзья пришли!

Ну как же это славно получается:

Вот в жизни что-то горькое случается,

И вдруг – они! Ну как из-под земли!

Четыре честно-искренние взора,

Четыре сердца, полные огня.

Четыре благородных мушкетера,

Четыре веры в дружбу и в меня!

Меня обидел горько человек,

В которого я верил бесконечно.

Но там, где дружба вспыхнула сердечно,

Любые беды – это не навек!

И вот стоят четыре генерала,

Готовые и в воду, и в огонь!

Попробуй, подлость, подкрадись и тронь,

И гнев в четыре вскинется кинжала.

Их жизнь суровей всякой строгой повести.

Любая низость – прячься и беги!

Перед тобой четыре друга совести

И всякой лжи четырежды враги!

Пусть сыплет зло без счета горсти соли,

Но если рядом четверо друзей

И если вместе тут четыре воли,

То, значит, сердце вчетверо сильней!

И не свалюсь я под любою ношею,

Когда на всех и радость, и беда.

Спасибо вам за все, мои хорошие!

И дай же бог вам счастья навсегда!

7 апреля 1997 г.

Переделкино

Родине (Лирический монолог)

Как жаль мне, что гордые наши слова

«Держава», «Родина» и «Отчизна»

Порою затерты, звенят едва

В простом словаре повседневной жизни.

Я этой болтливостью не грешил.

Шагая по жизни путем солдата,

Я просто с рожденья тебя любил

Застенчиво, тихо и очень свято.

Какой ты была для меня всегда?

Наверное, в разное время разной.

Да, именно разною, как когда,

Но вечно моей и всегда прекрасной!

В каких-нибудь пять босоногих лет

Мир – это улочка, мяч футбольный,

Сабля, да синий змей треугольный,

Да голубь, вспарывающий рассвет.

И если б тогда у меня примерно

Спросили: какой представляю я

Родину? Я бы сказал, наверно:

– Она такая, как мама моя!

А после я видел тебя иною,

В свисте метельных уральских дней,

Тоненькой, строгой, с большой косою –

Первой учительницей моей.

Жизнь открывалась почти как в сказке,

Где с каждой минутой иная ширь,

Когда я шел за твоей указкой

Все выше и дальше в громадный мир!

Случись, рассержу я тебя порою –

Ты, пожурив, улыбнешься вдруг

И скажешь, мой чуб потрепав рукою:

– Ну ладно. Давай выправляйся, друг!

А помнишь встречу в краю таежном,

Когда, заблудившись, почти без сил,

Я сел на старый сухой валежник

И обреченно глаза прикрыл?

Сочувственно кедры вокруг шумели,

Стрекозы судачили с мошкарой:

– Отстал от ребячьей грибной артели…

Жалко… Совсем еще молодой!

И тут, будто с суриковской картины,

Светясь от собственной красоты,

Шагнула ты, чуть отведя кусты,

С корзинкою, алою от малины.

Взглянула и все уже поняла:

– Ты городской?.. Ну дак что ж, бывает…

У нас и свои-то, глядишь, плутают.

Пойдем-ка! – И руку мне подала.

И, сев на разъезде в гремящий поезд,

Хмельной от хлеба и молока,

Я долго видел издалека

Тебя, стоящей в заре по пояс…

Кто ты, пришедшая мне помочь?

Мне и теперь разобраться сложно:

Была ты и впрямь лесникова дочь

Или «хозяйка» лесов таежных?

А впрочем, в каком бы я ни был краю

И как бы ни жил и сейчас, и прежде,

Я всюду, я сразу тебя узнаю –

Голос твой, руки, улыбку твою,

В какой ни явилась бы ты одежде!

Помню тебя и совсем иной.

В дымное время, в лихие грозы,

Когда завыли над головой

Чужие черные бомбовозы!

О, как же был горестен и суров

Твой образ, высоким гневом объятый,

Когда ты смотрела на нас с плакатов

С винтовкой и флагом в дыму боев!

И, встав против самого злого зла,

Я шел, ощущая двойную силу:

Отвагу, которую ты дала,

И веру, которую ты вселила.

А помнишь, как встретились мы с тобой,

Солдатской матерью, чуть усталой,

Холодным вечером подо Мгой,

Где в поле солому ты скирдовала.

Смуглая, в желтой сухой пыли,

Ты, распрямившись, на миг застыла,

Затем поклонилась до самой земли

И тихо наш поезд перекрестила…

О, сколько же, сколько ты мне потом

Встречалась в селах и городищах –

Вдовой, угощавшей ржаным ломтем,

Крестьянкой, застывшей над пепелищем…

Я голос твой слышал средь всех тревог,

В затишье и в самом разгаре боя.

И что бы я вынес? И что бы смог?

Когда бы не ты за моей спиною!

А в час, когда, вскинут столбом огня,

Упал я на грани весны и лета,

Ты сразу пришла. Ты нашла меня.

Даже в бреду я почуял это…

И тут, у гибели на краю,

Ты тихо шинелью меня укрыла

И на колени к себе положила

Голову раненую мою.

Давно это было или вчера?

Как звали тебя: Антонида? Алла?

Имени нету. Оно пропало.

Помню лишь – плакала медсестра.

Сидела, плакала и бинтовала…

Но слезы не слабость. Когда гроза

Летит над землей в орудийном гуле.

Отчизна, любая твоя слеза

Врагу отольется штыком и пулей!

Но вот свершилось! Пропели горны!

И вновь сверкнула голубизна,

И улыбнулась ты в мир просторный,

А возле ног твоих птицей черной

Лежала замершая война!

Так и стояла ты: в гуле маршей,

В цветах после бед и дорог крутых,

Под взглядом всех наций рукоплескавших –

Мать двадцати миллионов павших

В объятьях двухсот миллионов живых!

Мчатся года, как стремнина быстрая…

Родина! Трепетный гром соловья!

Росистая, солнечная, смолистая,

От вьюг и берез белоснежно чистая,

Счастье мое и любовь моя!

Ступив мальчуганом на твой порог,

Я верил, искал, наступал, сражался.

Прости, если сделал не все, что мог,

Прости, если в чем-нибудь ошибался!

Возможно, что, вечно душой горя

И никогда не живя бесстрастно,

Кого-то когда-то обидел зря, –

А где-то кого-то простил напрасно.

Но пред тобой никогда, нигде, –

И это, поверь, не пустая фраза! –

Ни в споре, ни в радости, ни в беде

Не погрешил, не схитрил ни разу!

Пусть редко стихи о тебе пишу

И не трублю о тебе в газете –

Я каждым дыханьем тебе служу

И каждой строкою тебе служу,

Иначе зачем бы и жил на свете!

И если ты спросишь меня сердечно,

Взглянув на прожитые года:

– Был ты несчастлив? – отвечу: – Да!

– Знал ли ты счастье? – скажу: – Конечно!

А коли спросишь меня сурово:

– Ответь мне: а беды, что ты сносил,

Ради меня пережил бы снова?

– Да! – я скажу тебе. – Пережил!

– Да! – я отвечу. – Ведь если взять

Ради тебя даже злей напасти,

Без тени рисовки могу сказать:

Это одно уже будет счастьем!

Когда же ты скажешь мне в третий раз:

– Ответь без всякого колебанья:

Какую просьбу или желанье

Хотел бы ты высказать в смертный час?

И я отвечу: – В грядущей мгле

Скажи поколеньям иного века:

Пусть никогда человек в человека

Ни разу не выстрелит на земле!

Прошу: словно в пору мальчишьих лет,

Коснись меня доброй своей рукою.

Нет, нет, я не плачу… Ну что ты, нет…

Просто я счастлив, что я с тобою…

Еще передай, разговор итожа,

Тем, кто потом в эту жизнь придут,

Пусть так они тебя берегут,

Как я. Даже лучше, чем я, быть может.

Пускай, по-своему жизнь кроя,

Верят тебе они непреложно.

И вот последняя просьба моя:

Пускай они любят тебя, как я,

А больше любить уже невозможно!

Если любовь уходит!

Если любовь уходит, какое найти решенье?

Можно прибегнуть к доводам, спорить и убеждать,

Можно пойти на просьбы и даже на униженья,

Можно грозить расплатой, пробуя запугать.

Можно вспомнить былое, каждую светлую малость,

И, с дрожью твердя, как горько в разлуке пройдут года,

Поколебать на время, может быть, вызвать жалость

И удержать на время. На время – не навсегда.

А можно, страха и боли даже не выдав взглядом,

Сказать: – Я люблю. Подумай. Радости не ломай. –

И если ответит отказом, не дрогнув, принять как надо,

Окна и двери – настежь: – Я не держу. Прощай!

Конечно, ужасно трудно, мучась, держаться твердо.

И все-таки, чтобы себя же не презирать потом,

Если любовь уходит – хоть вой, но останься гордым.

Живи и будь человеком, а не ползи ужом!

«Свободная любовь»

Слова и улыбки ее, как птицы,

Привыкли, чирикая беззаботно,

При встречах кокетничать и кружиться,

Незримо на плечи парней садиться

И сколько, и где, и когда угодно!

Нарядно, но с вызовом разодета.

А ласки раздаривать не считая

Ей проще, чем, скажем, сложить газету,

Вынуть из сумочки сигарету

Иль хлопнуть коктейль коньяка с токаем.

Мораль только злит ее: – Души куцые!

Пещерные люди! Сказать смешно.

Даешь сексуальную революцию,

А ханжество – к дьяволу за окно!

Ох, диво вы дивное, чудо вы чудное!

Ужель вам и впрямь не понять вовек,

Что «секс-революция» ваша шумная

Как раз ведь и есть тот «пещерный век».

Когда, ни души, ни ума не трогая,

В подкорке и импульсах тех людей

Царила одна только зоология

На уровне кошек или моржей.

Но человечество вырастало,

Ведь те, кто мечтают, всегда правы.

И вот большинству уже стало мало

Того, что довольно таким, как вы.

И люди узнали, согреты новью,

Какой бы инстинкт ни взыграл в крови,

О том, что один поцелуй с любовью

Дороже, чем тысяча без любви!

И вы поспешили-то, в общем, зря

Шуметь про «сверхновые отношения».

Всегда на земле при всех поколениях

Были и лужицы и моря.

Были везде и когда угодно

И глупые куры и соловьи.

Кошачья вон страсть и теперь «свободна»,

Но есть в ней хоть что-нибудь от любви?!

Кто вас оциничивал – я не знаю.

И все же я трону одну струну:

Неужто вам нравится, дорогая,

Вот так, по-копеечному порхая,

Быть вроде закуски порой к вину?

С чего вы так – с глупости или холода?

На вечер игрушка, живой «сюрприз»,

Ведь спрос на вас, только пока вы молоды,

А дальше, поверьте, как с горки вниз!

Конечно, смешно только вас винить.

Но кто и на что вас принудить может?

Ведь в том, что позволить иль запретить,

Последнее слово за вами все же.

Любовь не минутный хмельной угар.

Эх, если бы вам да всерьез влюбиться!

Ведь это такой высочайший дар,

Такой красоты и огней пожар,

Какой пошляку и во сне не снится.

Рванитесь же с гневом от всякой мрази,

Твердя себе с верою вновь и вновь,

Что только одна, но зато любовь

Дороже, чем тысяча жалких связей!

1978 г.

Жены фараонов (Шутка)

История с печалью говорит

О том, как умирали фараоны,

Как вместе с ними в сумрак пирамид

Живыми замуровывались жены.

О, как жена, наверно, берегла

При жизни мужа от любой напасти!

Дарила бездну всякого тепла

И днем, и ночью окружала счастьем.

Не ела первой (муж пускай поест),

Весь век ему понравиться старалась,

Предупреждала всякий малый жест

И раз по двести за день улыбалась.

Бальзам втирала, чтобы не хворал,

Поддакивала, ласками дарила.

А чтоб затеять спор или скандал –

Ей даже и на ум не приходило!

А хворь случись – любых врачей добудет,

Любой настой. Костьми готова лечь.

Она ведь точно знала все, что будет,

Коль не сумеет мужа уберечь…

Да, были нравы – просто дрожь по коже.

Но как не улыбнуться по-мужски:

Пусть фараоны – варвары, а все же

Уж не такие были дураки!

Ведь если к нам вернуться бы могли

Каким-то чудом эти вот законы –

С какой тогда бы страстью берегли

И как бы нас любили наши жены!

Баллада о ненависти и любви

I

Метель ревет, как седой исполин,

Вторые сутки не утихая,

Ревет как пятьсот самолетных турбин,

И нет ей, проклятой, конца и края!

Пляшет огромным белым костром,

Глушит моторы и гасит фары.

В замяти снежной аэродром,

Служебные здания и ангары.

В прокуренной комнате тусклый свет,

Вторые сутки не спит радист,

Он ловит, он слушает треск и свист,

Все ждут напряженно: жив или нет?

Радист кивает: – Пока еще да,

Но боль ему не дает распрямиться.

А он еще шутит: мол, вот беда –

Левая плоскость моя никуда!

Скорее всего, перелом ключицы…

Где-то буран, ни огня, ни звезды

Над местом аварии самолета.

Лишь снег заметает обломков следы

Да замерзающего пилота.

Ищут тракторы день и ночь,

Да только впустую. До слез обидно.

Разве найти тут, разве помочь –

Руки в полуметре от фар не видно?

А он понимает, а он и не ждет,

Лежа в ложбинке, что станет гробом.

Трактор, если даже придет,

То все равно в двух шагах пройдет

И не заметит его под сугробом.

Сейчас любая зазря операция.

И все-таки жизнь покуда слышна.

Слышна, ведь его портативная рация

Чудом каким-то, но спасена.

Встать бы, но боль обжигает бок,

Теплой крови полон сапог,

Она, остывая, смерзается в лед.

Снег набивается в нос и рот.

Что перебито? Понять нельзя,

Но только не двинуться, не шагнуть!

Вот и окончен, видать, твой путь!

А где-то сынишка, жена, друзья…

Где-то комната, свет, тепло…

Не надо об этом! В глазах темнеет…

Снегом, наверно, на метр замело,

Тело сонливо деревенеет…

А в шлемофоне звучат слова:

– Алло! Ты слышишь? Держись, дружище!

Тупо кружится голова…

– Алло! Мужайся! Тебя разыщут!..

Мужайся? Да что он, пацан или трус?!

В каких ведь бывал переделках грозных.

– Спасибо… Вас понял… Пока держусь!

А про себя добавляет: «Боюсь,

Что будет все, кажется, слишком поздно…»

Совсем чугунная голова.

Кончаются в рации батареи.

Их хватит еще на час или два.

Как бревна руки… спина немеет…

– Алло! – это, кажется, генерал.

– Держитесь, родной, вас найдут, откопают.

Странно: слова звенят, как кристалл,

Бьются, стучат, как в броню металл,

А в мозг остывший почти не влетают…

Чтоб стать вдруг счастливейшим на земле,

Как мало, наверное, необходимо:

Замерзнув вконец, оказаться в тепле,

Где доброе слово да чай на столе,

Спирта глоток да затяжка дыма…

Опять в шлемофоне шуршит тишина.

Потом сквозь метельное завыванье:

– Алло! Здесь в рубке твоя жена!

Сейчас ты услышишь ее. Вниманье!

С минуту гуденье тугой волны,

Какие-то шорохи, трески, писки,

И вдруг далекий голос жены,

До боли знакомый, до жути близкий!

– Не знаю, что делать и что сказать.

Милый, ты сам ведь отлично знаешь,

Что, если даже совсем замерзаешь,

Надо выдержать, устоять!

Хорошая, светлая, дорогая!

Ну как объяснить ей в конце концов,

Что он не нарочно же здесь погибает,

Что боль даже слабо вздохнуть мешает

И правде надо смотреть в лицо.

– Послушай! Синоптики дали ответ:

Буран окончится через сутки.

Продержишься? Да?

– К сожаленью, нет…

– Как нет? Да ты не в своем рассудке!

Увы, все глуше звучат слова.

Развязка, вот она, – как ни тяжко,

Живет еще только одна голова,

А тело – остывшая деревяшка.

А голос кричит: – Ты слышишь, ты слышишь?!

Держись! Часов через пять рассвет.

Ведь ты же живешь еще! Ты же дышишь?!

Ну есть ли хоть шанс?

– К сожалению, нет…

Ни звука. Молчанье. Наверно, плачет.

Как трудно последний привет послать!

И вдруг: – Раз так, я должна сказать!

Голос резкий, нельзя узнать.

Странно. Что это может значить?

– Поверь, мне горько тебе говорить.

Еще вчера я б от страха скрыла.

Но раз ты сказал, что тебе не дожить,

То лучше, чтоб после себя не корить,

Сказать тебе коротко все, что было.

Знай же, что я дрянная жена

И стою любого худого слова.

Я вот уже год, как тебе неверна,

И вот уже год, как люблю другого!

О, как я страдала, встречая пламя

Твоих горячих восточных глаз. –

Он молча слушал ее рассказ.

Слушал, может, в последний раз,

Сухую былинку зажав зубами.

– Вот так целый год я лгала, скрывала,

Но это от страха, а не со зла.

– Скажи мне имя!..

Она помолчала,

Потом, как ударив, имя сказала,

Лучшего друга его назвала!

Затем добавила торопливо:

– Мы улетаем на днях на юг.

Здесь трудно нам было бы жить счастливо.

Быть может, все это не так красиво,

Но он не совсем уж бесчестный друг.

Он просто не смел бы, не мог, как и я,

Выдержать, встретясь с твоими глазами.

За сына не бойся. Он едет с нами.

Теперь все заново: жизнь и семья.

Прости, не ко времени эти слова.

Но больше не будет иного времени. –

Он слушает молча. Горит голова…

И словно бы молот стучит по темени…

– Как жаль, что тебе ничем не поможешь!

Судьба перепутала все пути.

Прощай! Не сердись и прости, если можешь!

За подлость и радость мою прости!

Полгода прошло или полчаса?

Наверно, кончились батареи.

Все дальше, все тише шумы… голоса…

Лишь сердце стучит все сильней и сильнее!

Оно грохочет и бьет в виски!

Оно полыхает огнем и ядом.

Оно разрывается на куски!

Что больше в нем: ярости или тоски?

Взвешивать поздно, да и не надо!

Обида волной заливает кровь.

Перед глазами сплошной туман.

Где дружба на свете и где любовь?

Их нету! И ветер, как эхо, вновь:

Их нету! Все подлость и все обман!

Ему в снегу суждено подыхать,

Как псу, коченея под стоны вьюги,

Чтоб два предателя там, на юге,

Со смехом бутылку открыв на досуге,

Могли поминки по нем справлять?!

Они совсем затиранят мальца

И будут усердствовать до конца,

Чтоб вбить ему в голову имя другого

И вырвать из памяти имя отца!

И все-таки светлая вера дана

Душонке трехлетнего пацана.

Сын слушает гул самолетов и ждет.

А он замерзает, а он не придет!

Сердце грохочет, стучит в виски,

Взведенное, словно курок нагана.

От нежности, ярости и тоски

Оно разрывается на куски.

А все-таки рано сдаваться, рано!

Эх, силы! Откуда вас взять, откуда?

Но тут ведь на карту не жизнь, а честь!

Чудо? Вы скажете, нужно чудо?

Так пусть же! Считайте, что чудо есть!

Надо любою ценою подняться

И, всем существом устремясь вперед,

Грудью от мерзлой земли оторваться,

Как самолет, что не хочет сдаваться,

А, сбитый, снова идет на взлет!

Боль подступает такая, что кажется,

Замертво рухнешь в сугроб ничком!

И все-таки он, хрипя, поднимается.

Чудо, как видите, совершается!

Впрочем, о чуде потом, потом…

Швыряет буран ледяную соль,

Но тело горит, будто жарким летом,

Сердце колотится в горле где-то,

Багровая ярость да черная боль!

Вдали сквозь дикую карусель

Глаза мальчишки, что верно ждут,

Они большие, во всю метель,

Они, как компас, его ведут!

– Не выйдет! Неправда, не пропаду!

Он жив. Он двигается, ползет!

Встает, качается на ходу,

Падает снова и вновь встает…

II

К полудню буран захирел и сдал.

Упал и рассыпался вдруг на части.

Упал, будто срезанный наповал,

Выпустив солнце из белой пасти.

Он сдал в предчувствии скорой весны,

Оставив после ночной операции

На чахлых кустах клочки седины,

Как белые флаги капитуляции.

Идет на бреющем вертолет,

Ломая безмолвие тишины.

Шестой разворот, седьмой разворот,

Он ищет… ищет… и вот, и вот –

Темная точка средь белизны!

Скорее! От рева земля тряслась.

Скорее! Ну что там: зверь? человек?

Точка качнулась, приподнялась

И рухнула снова в глубокий снег…

Все ближе, все ниже… Довольно! Стоп!

Ровно и плавно гудят машины.

И первой без лесенки прямо в сугроб

Метнулась женщина из кабины!

Припала к мужу: – Ты жив, ты жив!

Я знала… Все будет так, не иначе!.. –

И, шею бережно обхватив,

Что-то шептала, смеясь и плача.

Дрожа, целовала, как в полусне,

Замерзшие руки, лицо и губы.

А он еле слышно, с трудом, сквозь зубы:

– Не смей… Ты сама же сказала мне…

– Молчи! Не надо! Все бред, все бред!

Какой же меркой меня ты мерил?

Как мог ты верить?! А впрочем, нет,

Какое счастье, что ты поверил!

Я знала, я знала характер твой!

Все рушилось, гибло… хоть вой, хоть реви!

И нужен был шанс, последний, любой!

А ненависть может гореть порой

Даже сильней любви!

И вот говорю, а сама трясусь,

Играю какого-то подлеца.

И все боюсь, что сейчас сорвусь,

Что-нибудь выкрикну, разревусь,

Не выдержав до конца!

Прости же за горечь, любимый мой!

Всю жизнь за один, за один твой взгляд,

Да я, как дура, пойду за тобой

Хоть к черту! Хоть в пекло! Хоть в самый ад!

И были такими глаза ее,

Глаза, что любили и тосковали,

Таким они светом сейчас сияли,

Что он посмотрел в них и понял все!

И, полузамерзший, полуживой,

Он стал вдруг счастливейшим на планете.

Ненависть, как ни сильна порой,

Не самая сильная вещь на свете!

1966 г.

День Победы в Севастополе

Майский бриз, освежая, скользит за ворот,

Где-то вздрогнул густой корабельный бас,

Севастополь! Мой гордый, мой светлый город,

Я пришел к тебе в праздник, в рассветный час.

Тихо тают в Стрелецкой ночные тени,

Вдоль бульваров, упруги и горячи,

Мчатся первые радостные лучи,

Утро пахнет гвоздиками и сиренью.

Но все дальше, все дальше лучи бегут,

Вот долина Бельбека: полынь и камень.

Ах, как выли здесь прежде металл и пламень,

Сколько жизней навеки умолкло тут!..

Поле боя, знакомое поле боя,

Тонет Крым в виноградниках и садах,

А вот здесь, как и встарь, – каменистый прах

Да осколки, звенящие под ногою.

Где-то галькой прибой шуршит в тишине.

Я вдруг словно во власти былых видений.

Сколько выпало тут вот когда-то мне,

Здесь упал я под взрывом в густом огне,

Чтоб воскреснуть и жить для иных сражений.

О мое поколенье! Мы шли с тобой

Ради счастья земли сквозь дымы и беды.

Пятна алой зари на земле сухой –

Словно память о тяжкой цене победы.

Застываю в молчании, тих и суров.

Над заливом рассвета пылает знамя…

Я кладу на дорогу букет цветов

В честь друзей, чьих уже не услышать слов

И кто нынешний праздник не встретит с нами…

День Победы! Он замер на кораблях,

Он над чашею Вечное вскинул пламя,

Он грохочет и бьется в людских сердцах,

Опаляет нас песней, звенит в стихах,

Полыхает плакатами и цветами.

На бульварах деревья равняют строй.

Все сегодня багровое и голубое.

Севастополь, могучий орел! Герой!

Двести лет ты стоишь над морской волной,

Наше счастье и мир заслонив собою!

А когда вдоль проспектов и площадей

Ветераны идут, сединой сверкая,

Им навстречу протягивают детей,

Люди плачут, смеются, и я светлей

Ни улыбок, ни слез на земле не знаю!

От объятий друзей, от приветствий женщин,

От цветов и сияния детских глаз

Нет, наверно, счастливее их сейчас!

Но безжалостно время. И всякий раз

Приезжает сюда их все меньше и меньше…

Да, все меньше и меньше. И час пробьет,

А ведь это случится же поздно иль рано,

Что когда-нибудь праздник сюда придет,

Но уже без единого ветерана…

Только нам ли искать трагедийных слов,

Если жизнь торжествует и ввысь вздымается,

Если песня отцовская продолжается

И вливается в песнь боевых сынов!

Если свято страну свою берегут

Честь и Мужество с Верою дерзновенной,

Если гордый, торжественный наш салют,

Утверждающий мир, красоту и труд,

Затмевает сияние звезд вселенной.

Значит, стужи – пустяк и года – ерунда,

Значит, будут цветам улыбаться люди,

Значит, счастье, как свет, будет жить всегда

И конца ему в мире уже не будет!

1984 г.

Прощай, Ленинград…

Мой строгий, мой ласковый Ленинград,

Ты вновь теперь назван Санкт-Петербургом.

Не важно: я рад иль не очень рад,

Но я, как и в юности, – твой солдат,

Оставшийся самым вернейшим другом.

А почему я не слишком рад?

Скажу откровенно и очень честно:

Царь Петр был велик. Это всем известно.

Но был ли во всем абсолютно свят?

И Русь, как коня, на дыбы вздымая,

Он мыслил по-своему рай и ад.

И, головы русским стократ срубая,

Пред немцами шляпу снимал стократ.

И грозно стуча по сердцам ботфортами,

Выстраивал жизнь на немецкий лад.

И Русь до того наводнил Лефортами,

Что сам был, возможно, потом не рад.

Слова, с увлеченностью чуть не детской:

Гроссбух, ассамблея, штандарт, Шлиссельбург,

И вот, в честь святого Петра – Петербург,

Вся Русь – как под вывескою немецкой!

Потом и похлеще пошло житье:

Царей на Руси – ни единого русского!

Все царские семьи от корня прусского

Да немцы голштинские. Вот и все.

– Ну что тут нелепого? – скажут мне. –

Сложилось все так, как оно сложилось. –

Что ж, пусть. Но скажите тогда на милость,

Могло быть такое в другой стране?

Могли бы английские или французские

Короны столетиями носить

Дворянишки, скажем, заштатно-прусские,

Которым и дома-то не на что жить?!

Чтоб где-то в Иране, в Канаде, в Китае ли

В креслах для самых больших чинов

Сидели, судили и управляли бы

Такие премьеры, что и не знали бы

Ни стран этих толком, ни языков?!

Ответят: – Зачем так шутить безбожно?

Народ, государственность – не пустяк! –

А вот на Руси – даже очень можно!

И можно, и было как раз вот так!

И разве, скажите мне, разрешили бы

Придумывать где-то для городов

В Норвегии, Швеции иль Бразилии

Названья из чуждых им языков?

У нас же пошли из немецких слов

Названия всяческие вывертывать:

Ораниенбаум, Кронштадт, Петергоф,

Затем – Оренбург, а в Москве – Лефортово.

Затем граф Татищев сей путь продлил

И город, что встал на седом Урале,

Велел, чтоб Екатеринбургом звали

И к царственным туфелькам положил.

О, нет. Никакой я не ретроград.

И ханжества нет во мне никакого,

И все-таки «град» – это слово «град»,

И я ему, право, как брату, рад,

А «бург» – чужеродное сердцу слово!

И вот, словно в залпах «Авроры» тая,

Прошедший сквозь семьдесят лет подряд,

В блокаду не дрогнувший Ленинград

Уходит, главы своей не склоняя!

Как сказочный крейсер, гонимый прочь,

Все флаги торжественно поднимая,

Плывет он в историю, словно в ночь,

Своих неразумных сынов прощая…

Плывет, отдавая печаль волнам,

И в громе оркестров слова рыдают:

«Наверх вы, товарищи! Все – по местам!

Последний парад наступает…»

1991 г.

Баллада о друге

Когда я слышу о дружбе твердой,

О сердце мужественном и скромном,

Я представляю не профиль гордый,

Не парус бедствия в вихре шторма.

Я просто вижу одно окошко

В узорах пыли или мороза

И рыжеватого, щуплого Лешку –

Парнишку-наладчика с «Красной Розы»…

Дом два по Зубовскому проезду

Стоял без лепок и пышных фасадов,

И ради того, что студент Асадов

В нем жил, управдом не белил подъездов.

Ну что же – студент небольшая сошка,

Тут бог жилищный не ошибался.

Но вот для тщедушного рыжего Лешки

Я бы, наверное, постарался!

Под самой крышей, над всеми нами

Жил летчик с нелегкой судьбой своей,

С парализованными ногами,

Влюбленный в небо и голубей.

Они ему были дороже хлеба,

Всего вероятнее, потому,

Что были связными меж ним и небом

И синь высоты приносили ему.

А в доме напротив, окошко в окошко,

Меж теткой и кучей рыбацких снастей

Жил его друг – конопатый Лешка,

Красневший при девушках до ушей.

А те, на «Розе», народ языкатый,

Окружат в столовке его порой:

– Алешка, ты что же еще неженатый?

Тот вспыхнет сразу алей заката и брякнет:

– Боюсь еще… молодой…

Шутки как шутки, и парень как парень,

Пройди – и не вспомнится никогда.

И все-таки как я ему благодарен

За что-то светлое навсегда!

Каждое утро перед работой

Он к другу бежал на его этаж,

Входил и шутя козырял пилоту:

– Лифт подан. Пожалте дышать на пляж!..

А лифта-то в доме как раз и не было.

Вот в этом и пряталась вся беда.

Лишь «бодрая юность» по лестницам бегала,

Легко, «как по нотам», туда-сюда…

А летчику просто была б хана:

Попробуй в скверик попасть к воротам!

Но лифт объявился. Не бойтесь. Вот он:

Плечи Алешкины и спина!

И бросьте дурацкие благодарности

И вздохи с неловкостью пополам!

Дружба не терпит сентиментальности,

А вы вот, спеша на работу, по крайности,

Лучше б не топали по цветам!

Итак, «лифт» подан!

И вот, шагая медленно в утренней тишине,

Держась за перила, ступеньки считает:

Одна – вторая, одна – вторая,

Лешка с товарищем на спине…

Сто двадцать ступеней.

Пять этажей. Это любому из нас понятно.

Подобным маршрутом не раз, вероятно,

Вы шли и с гостями и без гостей.

Когда же с кладью любого сорта

Не больше пуда и то лишь раз

Случится подняться нам в дом подчас –

Мы чуть ли не мир посылаем к черту.

А тут – человек, а тут – ежедневно,

И в зной, и в холод: «Пошли, держись!»

Сто двадцать трудных, как бой, ступеней!

Сто двадцать – вверх и сто двадцать – вниз!

Вынесет друга, усадит в сквере,

Шутливо укутает потеплей,

Из клетки вытащит голубей:

– Ну все! Если что, присылай «курьера»!

«Курьер» – это кто-нибудь из ребят.

Чуть что, на фабрике объявляется:

– Алеша, Мохнач прилетел назад!

– Алеша, скорей! Гроза начинается!

А тот все знает и сам.

Чутьем. – Спасибо, курносый, ты просто гений! –

И туча не брызнет еще дождем,

А он во дворе: – Не замерз? Идем! –

И снова: ступени, ступени, ступени…

Пот градом… Перила скользят, как ужи…

На третьем чуть-чуть постоять, отдыхая.

– Алешка, брось ты! – Сиди, не тужи!.. –

И снова ступени, как рубежи:

Одна – вторая, одна – вторая…

И так не день и не месяц только,

Так годы и годы: не три, не пять,

Трудно даже и сосчитать –

При мне только десять. А после сколько?!

Дружба, как видно, границ не знает,

Все так же упрямо стучат каблуки.

Ступеньки, ступеньки, шаги, шаги…

Одна – вторая, одна – вторая…

Ах, если вдруг сказочная рука

Сложила бы все их разом,

То лестница эта наверняка

Вершиной ушла бы за облака,

Почти не видная глазом.

И там, в космической вышине

(Представьте хоть на немножко),

С трассами спутников наравне

Стоял бы с товарищем на спине

Хороший парень Алешка!

Пускай не дарили ему цветов

И пусть не писали о нем в газете,

Да он и не ждет благодарных слов,

Он просто на помощь прийти готов,

Если плохо тебе на свете.

И если я слышу о дружбе твердой,

О сердце мужественном и скромном,

Я представляю не профиль гордый,

Не парус бедствия в вихре шторма,

Я просто вижу одно окошко

В узорах пыли или мороза

И рыжеватого, щуплого Лешку,

Простого наладчика с «Красной Розы».

1969 г.

Подруги

Дверь общежитья… Сумрак… Поздний час.

Она спешит, летит по коридору,

Способная сейчас и пол и штору

Поджечь огнем своих счастливых глаз!

В груди ее уже не сердце бьется,

А тысяча хрустальных бубенцов.

Бежит девчонка. Гулко раздается

Веселый стук задорных каблучков.

Хитро нахмурясь, в комнату вошла.

– Кто здесь не спит? – начальственно спросила.

И вдруг, расхохотавшись, подскочила

К подруге, что читала у стола.

Затормошила… Чертики в глазах:

– Ты все зубришь, ты все сидишь одна!

А за окошком, посмотри, весна!

И, может, счастье где-то в двух шагах.

Смешная, скажешь? Ладно, принимаю!

На все согласна. И не в этом суть.

Влюбленных все забавными считают

И даже глуповатыми чуть-чуть…

Но я сейчас на это не в обиде.

Не зря есть фраза: «Горе от ума».

Так дайте же побыть мне в глупом виде!

Вот встретишь счастье и поймешь сама.

Шучу, конечно. Впрочем, нет, послушай,

Ты знаешь, что сказал он мне сейчас?

«Ты, говорит, мне смотришь прямо в душу,

И в ней светло-светло от этих глаз».

Смеется над любой моей тревогой,

Во всем такой уверенный, чудак.

Меня зовет кувшинкой-недотрогой

И волосы мои пушит вот так…

Слегка смутилась. Щеки пламенели.

И в радости заметить не смогла,

Что у подруги пальцы побелели,

До боли стиснув краешек стола.

Глаза подруги – ледяное пламя.

Спросила непослушными губами,

Чужим и дальним голос прозвучал:

– А он тебя в тайгу не приглашал?

Не говорил: «Наловим карасей,

Костер зажжем под старою сосною,

И будем в мире только мы с тобою

Да сказочный незримый Берендей!»

А он просил: подругам ни гугу?

А посмелее быть не убеждал?

И если так, я, кажется, могу

Помочь тебе и предсказать финал.

Умолкла. Села. Глянула в тревоге,

Смешинок нет, восторг перегорел,

А пламя щек кувшинки-недотроги

Все гуще белый заливает мел…

Кругом весна… До самых звезд весна!

В зеленых волнах кружится планета.

И ей сейчас неведомо, что где-то

Две девушки, не зажигая света,

Подавленно застыли у окна.

Неведомо? Но синекрылый ветер

Трубит сквозь ночь проверенную весть

О том, что счастье есть на белом свете,

Пускай не в двух шагах, а все же есть!

Поют ручьи, блестят зарницы домен,

Гудя, бегут по рельсам поезда.

Они кричат о том, что мир огромен

И унывать не надо никогда,

Что есть на свете преданные люди,

Что радость, может, где-нибудь в пути,

Что счастье будет, непременно будет!

Вы слышите, девчата, счастье будет!

И дай вам бог скорей его найти!

1970 г.

Три друга

От трех десяток много ли сиянья?

Для ректора, возможно, ничего,

Но для студента это состоянье,

Тут вся почти стипендия его!

Вот почему он пасмурный сидит.

Как потерял? И сам не понимает.

Теперь в карманах сквозняки гуляют,

И целый длинный месяц впереди…

Вдоль стен кровати строго друг за другом,

А в центре стол. Конспекты. Блока том.

И три дружка печальным полукругом

Сидят и курят молча за столом.

Один промолвил: – Надо, без сомненья,

Тебе сейчас не горе горевать,

А написать толково заявленье,

Снести его в милицию и сдать.

А там, кто надо, тотчас разберется,

Необходимый розыск учинят.

Глядишь, твоя пропажа и найдется,

На свете все возможно, говорят!

Второй вздохнул: – Бумаги, протоколы…

Волынистое дело это, брат.

Уж лучше обратиться в деканат.

Пойти туда и жечь сердца глаголом.

Ступай сейчас к начальству в кабинет.

И не волнуйся, отказать не могут.

Все будет точно: сделают, помогут,

Еще спасибо скажешь за совет!

А третий друг ни слова не сказал.

Он снял с руки часы, пошел и продал.

Он никаких советов не давал,

А молча другу деньги отдал…

1964 г.

Гостья

Проект был сложным. Он не удавался.

И архитектор, с напряженным лбом,

Считал, курил, вздыхал и чертыхался,

Склонясь над непокорным чертежом.

Но в дверь вдруг постучали. И соседка,

Студентка, что за стенкою жила,

Алея ярче, чем ее жакетка,

Сказала быстро: – «Здрасьте!» – и вошла.

Вздохнула, села в кресло, помолчала,

Потом сказала, щурясь от огня:

– Вы старше, вы поопытней меня…

Я за советом… Я к вам прямо с бала…

У нас был вечер песни и весны,

И два студента в этой пестрой вьюге,

Не ведая, конечно, друг о друге,

Сказали мне о том, что влюблены.

Но для чужой души рентгена нет,

Я очень вашим мненьем дорожу.

Кому мне верить? Дайте мне совет.

Сейчас я вам о каждом расскажу.

Но, видно, он не принял разговора:

Отбросил циркуль, опрокинул тушь

И, глянув ей в наивные озера,

Сказал сердито: – Ерунда и чушь!

Мы не на рынке и не в магазине!

Совет вам нужен? Вот вам мой совет:

Обоим завтра отвечайте «нет»,

Затем что нет здесь чувства и в помине!

А вот когда полюбите всерьез,

Поймете сами, если час пробьет,

Душа ответит на любой вопрос,

И он все сам заметит и поймет!

Окончив речь уверенно и веско,

Он был немало удивлен, когда

Она, вскочив, вдруг выпалила резко:

– Все сам заметит? Чушь и ерунда!

Слегка оторопев от этих слов,

Он повернулся было для отпора,

Но встретил не наивные озера,

А пару злых, отточенных клинков.

– «Он сам поймет»? Вы так сейчас сказали?

А если у него судачья кровь?

А если там, где у других любовь,

Здесь лишь проекты, балки и детали?

Он все поймет? А если он плевал,

Что в чьем-то сердце то огонь, то дрожь?

А если он не человек – чертеж?!

Сухой пунктир! Бездушный интеграл?!

На миг он замер, к полу пригвожден,

Затем, потупясь, вспыхнул почему-то.

Она же, всхлипнув, повернулась круто

И, хлопнув дверью, выбежала вон.

Весенний ветер в форточку ворвался,

Гудел, кружил, бумагами шуршал…

А у стола «бездушный интеграл»,

Закрыв глаза, счастливо улыбался.

Студенты

Проехав все моря и континенты,

Пускай этнограф в книгу занесет,

Что есть такая нация – студенты,

Веселый и особенный народ!

Понять и изучить их очень сложно.

Ну что, к примеру, скажете, когда

Все то, что прочим людям невозможно,

Студенту – наплевать и ерунда!

Вот сколько в силах человек не спать?

Ну день, ну два… и кончено! Ломается!

Студент же может сессию сдавать,

Не спать неделю, шахмат не бросать

Да плюс еще влюбиться ухитряется.

А сколько спать способен человек?

Ну, пусть проспит он сутки на боку,

Потом, взглянув из-под опухших век,

Вздохнет и скажет: – Больше не могу!

А вот студента, если нет зачета,

В субботу положите на кровать,

И он проспит до следующей субботы,

А встав, еще и упрекнет кого-то:

– Ну что за черти? Не дали поспать!

А сколько может человек не есть?

Ну день, ну два… и тело ослабело…

И вот уже ни встать ему, ни сесть,

И он не вспомнит, сколько шестью шесть,

А вот студент – совсем другое дело.

Коли случиться «на мели» остаться,

Студент не поникает головой.

Он будет храбро воздухом питаться

И плюс водопроводною водой!

Что был хвостатым в прошлом человек –

Научный факт, а вовсе не поверье.

Но, хвост давно оставя на деревьях,

Живет он на земле за веком век.

И, гордо брея кожу на щеках,

Он пращура ни в чем не повторяет.

А вот студент, он и с «хвостом» бывает,

И даже есть при двух и трех «хвостах»!

Что значит дружба твердая, мужская?

На это мы ответим без труда:

Есть у студентов дружба и такая,

А есть еще иная иногда.

Все у ребят отлично разделяется,

И друга друг вовек не подведет.

Пока один с любимою встречается,

Другой идет сдавать его зачет…

Мечтая о туманностях галактик

И глядя в море сквозь прицелы призм,

Студент всегда отчаянный романтик!

Хоть может сдать на двойку «романтизм»…

Да, он живет задиристо и сложно,

Почти не унывая никогда.

И то, что прочим людям невозможно,

Студенту – наплевать и ерунда!

И, споря о стихах, о красоте,

Живет судьбой особенной своею.

Вот в горе лишь страдает, как и все,

А может, даже чуточку острее…

Так пусть же, обойдя все континенты,

Сухарь этнограф в труд свой занесет,

Что есть такая нация – студенты,

Живой и замечательный народ!

1966 г.

Сказка о студенте и старике

Неизвестно, в какой стране это было,

Никому не известно, в какие века:

Шел парнишка-студент, напевая слегка,

То ли к другу спешил он, а то ли к милой.

Был богат он сегодня, как целый банк!

Ведь на дне кошелька у него звенело

Одиноко, походке веселой в такт,

Может, медная лира, а может, франк,

А быть может, динара – не в этом дело.

Вечер шарфом тумана окутал зданья,

Брызнул холодом дождик за воротник.

Вдруг у храма, в цветистых лохмотьях старик

Протянул к нему руку за подаяньем.

Был худей он, чем посох его, казалось,

Сыпал дождь на рванье и пустую суму.

Сердце парня тоскливо и остро сжалось,

– Вот, – сказал он и отдал монету ему.

Нищий в желтой ладони зажал монету

И сказал, словно тополь прошелестел:

– Ничего в кошельке твоем больше нету,

Ты мне отдал последнее, что имел.

Знаю все. И за добрую душу в награду

Я исполню желанье твое одно.

Удивляться, мой мальчик, сейчас не надо.

Так чему твое сердце особенно радо?

Говори же, а то уж совсем темно.

Вот чудак! Ну какое еще желанье?

Впрочем, ладно, посмотрим. Согласен… Пусть…

– Я хотел бы все мысли на расстоянье

У любого, кто встретится, знать наизусть.

– Чтобы дерева стройность любить на земле,

Не смотри на извивы корней под землей.

О, наивный!.. – Старик покачал головой

И, вздохнув, растворился в вечерней мгле.

Дождь прошел. Замигали в листве фонари.

Одиноко плывет посреди пруда

Шляпа месяца. Лаком блестит вода.

Парень сел на скамейку и закурил.

А забавный старик! И хитер ты, друг!

Вон в окошке, наверное, муж и жена.

Кто ответит, что думают он и она?

Рассмеялся студент. Рассмеялся, и вдруг…

Муж сказал: – Дорогая, на службе у нас

Масса дел. Может, завтра я задержусь. –

И подумал: «К Люси забегу на час,

Поцелую и чуточку поднапьюсь».

У жены же мелькнуло: «Трудись, чудак,

Так и буду я в кухне корпеть над огнем.

У меня есть подружечка как-никак.

Мы отлично с ней знаем, куда пойдем».

И ответила громко: – Ужасно жаль!

Я ведь завтра хотела с тобой как раз

Твоей маме купить на базаре шаль.

Ну, да нечего делать. Не в этот раз…

Отвернулся студент. Вон напротив дом,

Там невестка над свекором-стариком,

То лекарство больному подаст, то чай,

Все заботится трогательно о нем.

– Вот вам грелочка, папа! – А про себя:

«Хоть бы шел поскорее ты к праотцам!»

– Может, плохо вам, папа? – А про себя:

«Вся квартира тогда бы досталась нам».

Парень грустно вздохнул. Посмотрел на бульвар.

Вон влюбленные скрылись под сень платана.

Он сказал: – Океан, как планета, стар,

Представляешь: аквариум формой в шар.

Ты слыхала про жизнь на дне океана?

Сам подумал, погладив девичью прядь:

«Хороша, но наивна и диковата.

Что мне делать: отважно поцеловать?

Или, может быть, чуточку рановато?»

А она: «И далась ему глубь морей!

Ну при чем тут морские ежи, признаться?

Впрочем, так: если вдруг начнет целоваться –

Рассержусь и сначала скажу: не смей!

Ведь нельзя же все просто, как дважды два.

Славный парень, но робкий такой и странный».

И воскликнула: – Умная голова!

Обожаю слушать про океаны!

Мимо шли два приятеля. Первый сказал:

– Дай взаймы до среды. Я надежный малый. –

А второй: – Сам без денег, а то бы дал. –

И подумал: «Еще не отдашь, пожалуй!»

Встал студент и пошел, спотыкаясь во мгле,

А в ушах будто звон или ветра вой:

«Чтобы дерева стройность любить на земле,

Не смотри на извивы корней под землей».

Но ведь люди не злы! Это ж так… пока!

Он окончится, этот двойной базар.

Шел студент, он спешил, он искал старика,

Чтоб отдать, чтоб вернуть свой ненужный дар.

И дорогами шел он и без дорог,

Сквозь леса и селенья по всей земле,

И при солнце искал, и при синей мгле,

Но нигде отыскать старика не мог.

Бормотал среди улиц и площадей:

– Я найду тебя, старец, любой ценой! –

Улыбался при виде правдивых людей

И страдал, повстречавшись с двойной душой.

Мчат года, а быть может, прошли века,

Но все так же твердит он: – Най-ду… Най-ду-у-у… –

Старика же все нет, не найти старика!

Только эхо чуть слышно в ответ: – Ау-у-у…

И когда вдруг в лесу, на крутом берегу,

Этот звук отдаленный до вас дойдет,

Вы поймете, что значит это «ау»!..

Почему так страдает парнишка тот.

В нем звучит: «Лицемеры, пожалуйста, не хитрите!

К добрым душам, мерзавец, не лезь в друзья!

Люди, думайте так же, как вы говорите.

А иначе ведь жить на земле нельзя!»

1968 г.

В землянке (Шутка)

Огонек чадит в жестянке,

Дым махорочный столбом…

Пять бойцов сидят в землянке

И мечтают кто о чем.

В тишине да на покое

Помечтать – оно не грех.

Вот один боец с тоскою

Глаз сощуря, молвил: «Эх!»

И замолк. Второй качнулся,

Подавил протяжный вздох,

Вкусно дымом затянулся

И с улыбкой молвил: «Ох!»

«Да», – ответил третий, взявшись

За починку сапога,

А четвертый, размечтавшись,

Пробасил в ответ: «Ага!»

«Не могу уснуть, нет мочи! –

Пятый вымолвил солдат. –

Ну чего вы, братцы, к ночи

Разболтались про девчат!»

1947 г.

Запоминайте нас, пока мы есть!

Запоминайте нас, пока мы есть!

Ведь мы еще на многое сгодимся.

Никто не знает, сколько мы продлимся,

А вот сейчас мы с вами, рядом, здесь.

Кто мы такие? В юности – солдаты,

Потом – трудяги, скромно говоря,

Но многие торжественные даты

Вписали мы в листки календаря.

Мы победили дьявольское пламя

И вознесли над пеплом города.

Видать, нам вечно быть фронтовиками:

И в дни войны, и в мирные года!

Зазнались? Нет, смешно и ни к чему!

Нам не пришло б и в голову такое.

Когда пройдешь сквозь самое крутое,

Тогда плюешь на эту кутерьму.

Что нам чины, восторгов междометья!

Да мы их и не ведали почти.

Нам важно, чтоб смогли вы обрести

Все то, что мы достигли в лихолетья.

А чтобы жить нам светлою судьбою

И взмыть под звезды выше во сто раз –

Возьмите все хорошее от нас,

А минусы мы унесем с собою…

Мы вечно с вами толковать бы рады,

Но всех ветра когда-то унесут…

Запоминайте ж нас, пока мы тут,

И нас по письмам познавать не надо!

Когда ж потом, в далекие года,

Воспоминаний потускнеют нити,

Вы подойдите к зеркалу тогда

И на себя внимательно взгляните.

И от взаимной нашей теплоты

Мир вспыхнет вдруг, взволнованный и зыбкий.

И мы, сквозь ваши проступив черты,

Вам улыбнемся дружеской улыбкой…

Солдат

Меж стиснутых пальцев желтела солома,

Поодаль валялся пустой автомат,

Лежал на задворках отцовского дома

Осколком гранаты убитый солдат.

Бойцы говорили, не то совпаденье,

Не то человеку уж так повезло,

Что ранней зарей в полосе наступленья

Увидел гвардеец родное село.

Чье сердце не дрогнет при виде знакомой

До боли, до спазмы родной стороны!

И тяжесть становится вдруг невесомой,

И разом спадает усталость войны!

Что значили парню теперь километры?!

Ждала его встреча с семьей на войне,

В лицо ему дули родимые ветры,

И, кажется, сил прибавлялось вдвойне!

Но нет, не сбылось… Громыхнула граната…

Капризен солдатской судьбы произвол:

Две тысячи верст прошагал он до хаты,

А двадцать шагов – не сумел… не дошел…

Меж стиснутых пальцев солома желтела,

Поодаль валялся пустой автомат…

Недвижно навеки уснувшее тело,

Но все еще грозен убитый солдат!

И чудилось: должен в далеком Берлине

Солдат побывать, и, как прежде в бою,

Он будет сражаться, бессмертный отныне,

Бок о бок с друзьями шагая в строю.

За мысли такие бойцов не судите,

Пускай он в Берлин и ногой не ступил,

Но в списках победных его помяните –

Солдат эту почесть в боях заслужил!

Помните!

День Победы. И в огнях салюта

Будто гром: – Запомните навек,

Что в сраженьях каждую минуту,

Да, буквально каждую минуту

Погибало десять человек!

Как понять и как осмыслить это:

Десять крепких, бодрых, молодых,

Полных веры, радости и света

И живых, отчаянно живых!

У любого где-то дом иль хата,

Где-то сад, река, знакомый смех,

Мать, жена… А если неженатый,

То девчонка – лучшая из всех.

На восьми фронтах моей отчизны

Уносил войны водоворот

Каждую минуту десять жизней,

Значит, каждый час уже шестьсот!..

И вот так четыре горьких года,

День за днем – невероятный счет!

Ради нашей чести и свободы

Все сумел и одолел народ.

Мир пришел как дождь, как чудеса,

Яркой синью душу опаля…

В вешний вечер, в птичьи голоса,

Облаков вздымая паруса,

Как корабль плывет моя Земля.

И сейчас мне обратиться хочется

К каждому, кто молод и горяч,

Кто б ты ни был: летчик или врач,

Педагог, студент или сверловщица…

Да, прекрасно думать о судьбе

Очень яркой, честной и красивой.

Но всегда ли мы к самим себе

Подлинно строги и справедливы?

Ведь, кружась меж планов и идей,

Мы нередко, честно говоря,

Тратим время попросту зазря

На десятки всяких мелочей.

На тряпье, на пустенькие книжки,

На раздоры, где не прав никто,

На танцульки, выпивки, страстишки,

Господи, да мало ли на что!

И неплохо б каждому из нас,

А ведь есть душа, наверно, в каждом,

Вспомнить вдруг о чем-то очень важном,

Самом нужном, может быть, сейчас.

И, сметя все мелкое, пустое,

Скинув скуку, черствость или лень,

Вспомнить вдруг о том, какой ценою

Куплен был наш каждый мирный день!

И, судьбу замешивая круто,

Чтоб любить, сражаться и мечтать,

Чем была оплачена минута,

Каждая-прекаждая минута,

Смеем ли мы это забывать?!

И, шагая за высокой новью,

Помните о том, что всякий час

Вечно смотрят с верой и любовью

Вслед вам те, кто жил во имя вас!

Могила Неизвестного солдата

Могила Неизвестного солдата!

О, сколько их от Волги до Карпат!

В дыму сражений вырытых когда-то

Саперными лопатами солдат.

Зеленый горький холмик у дороги,

В котором навсегда погребены

Мечты, надежды, думы и тревоги

Безвестного защитника страны.

Кто был в боях и знает край передний,

Кто на войне товарища терял,

Тот боль и ярость полностью познал,

Когда копал «окоп» ему последний.

За маршем – марш, за боем – новый бой!

Когда же было строить обелиски?!

Доска да карандашные огрызки,

Ведь вот и все, что было под рукой!

Последний «послужной листок» солдата:

«Иван Фомин», и больше ничего.

А чуть пониже две коротких даты

Рождения и гибели его.

Но две недели ливневых дождей,

И остается только темно-серый

Кусок промокшей, вздувшейся фанеры,

И никакой фамилии на ней.

За сотни верст сражаются ребята.

А здесь, от речки в двадцати шагах,

Зеленый холмик в полевых цветах –

Могила Неизвестного солдата…

Но Родина не забывает павшего!

Как мать не забывает никогда

Ни павшего, ни без вести пропавшего,

Того, кто жив для матери всегда!

Да, мужеству забвенья не бывает.

Вот почему погибшего в бою

Старшины на поверке выкликают

Как воина, стоящего в строю!

И потому в знак памяти сердечной

По всей стране от Волги до Карпат

В живых цветах и день и ночь горят

Лучи родной звезды пятиконечной.

Лучи летят торжественно и свято,

Чтоб встретиться в пожатии немом,

Над прахом Неизвестного солдата,

Что спит в земле перед седым Кремлем!

И от лучей багровое, как знамя,

Весенним днем фанфарами звеня,

Как символ славы возгорелось пламя –

Святое пламя Вечного огня!

Письмо с фронта

Мама! Тебе эти строки пишу я,

Тебе посылаю сыновний привет,

Тебя вспоминаю, такую родную,

Такую хорошую, слов даже нет!

Читаешь письмо ты, а видишь мальчишку,

Немного лентяя и вечно не в срок

Бегущего утром с портфелем под мышкой,

Свистя беззаботно, на первый урок.

Грустила ты, если мне физик, бывало,

Суровою двойкой дневник украшал,

Гордилась, когда я под сводами зала

Стихи свои с жаром ребятам читал.

Мы были беспечными, глупыми были,

Мы все, что имели, не очень ценили,

А поняли, может, лишь тут, на войне:

Приятели, книжки, московские споры –

Все – сказка, все в дымке, как снежные горы…

Пусть так, возвратимся – оценим вдвойне!

Сейчас передышка. Сойдясь у опушки,

Застыли орудья, как стадо слонов;

И где-то по-мирному в гуще лесов,

Как в детстве, мне слышится голос кукушки…

За жизнь, за тебя, за родные края

Иду я навстречу свинцовому ветру.

И пусть между нами сейчас километры –

Ты здесь, ты со мною, родная моя!

В холодной ночи, под неласковым небом,

Склонившись, мне тихую песню поешь

И вместе со мною к далеким победам

Солдатской дорогой незримо идешь.

И чем бы в пути мне война ни грозила,

Ты знай, я не сдамся, покуда дышу!

Я знаю, что ты меня благословила,

И утром, не дрогнув, я в бой ухожу!

1943 г.

Под дождем

Солнце и гром отчаянный!

Ливень творит такое,

Что, того и гляди, нечаянно

Всю улицу напрочь смоет!

Кто издали отгадает:

То ли идут машины,

То ли, фырча, ныряют

Сказочные дельфины?

В шуме воды под крыши

Спряталось все живое.

Лишь в скверике, где афиши,

Стоят неподвижно двое.

Сверху потоки льются,

Грозя затопить всю улицу.

А двое вовсю смеются

И, больше того, целуются!

Шофер придержал машину

И, сделав глаза большие,

Чуть приоткрыл кабину:

– Вы что, – говорит, – дурные?

Те, мокрые, но смешливые,

Только заулыбались:

– Нет, – говорят, – счастливые!

И снова поцеловались.

Все равно я приду

Если град зашумит с дождем,

Если грохнет шрапнелью гром,

Все равно я приду на свиданье,

Будь хоть сто непогод кругом!

Если зло затрещит мороз

И завоет метель, как пес,

Все равно я приду на свиданье,

Хоть меня застуди до слез!

Если станет сердиться мать

И отец не будет пускать,

Все равно я приду на свиданье,

Что бы ни было – можешь ждать!

Если сплетня хлестнет, ну что ж,

Не швырнет меня подлость в дрожь,

Все равно я приду на свиданье,

Не поверя в навет и ложь!

Если я попаду в беду,

Если буду почти в бреду,

Все равно я приду. Ты слышишь?

Добреду, доползу… дойду!

Ну, а если пропал мой след

И пришел без меня рассвет,

Я прошу: не сердись, не надо!

Знай, что просто меня уже нет…

Ах, как же мы славно на свете жили!

Ах, как же мы славно на свете жили!

До слез хохотали от чепухи,

Мечтали, читали взахлеб стихи,

А если проще сказать – любили!

Но не бывает на свете так,

Что жизнь всегда тебе улыбается,

Какой-нибудь штрих, ну совсем пустяк –

И радость словно бы уменьшается.

Ваш старенький, самый обычный дом

Казался мне мудрым, почти таинственным.

И как же хотел я быть в доме том

Единственным гостем, одним-единственным!

Но только я с жаром в ладони брал

Ласковость рук твоих невесомых,

Как в дом, будто дьявол их посылал,

С громом и шутками набегал

Добрый десяток твоих знакомых.

И я, у окошка куря весь вечер,

Должен был, собранный, как в бою,

Слушать развязные чьи-то речи

Иль видеть, как кто-то тебе на плечи

Кладет фамильярно ладонь свою.

Ах, как мне хотелось, наделав бед,

Хлопнуть по лапищам этим длинным!

Но ты говорила мне: – Будь объективным,

Ведь это ж приятель мой с детских лет!

В другую каверзную минуту

Ты улыбалась: – Угомонись!

Будь объективным и не сердись,

Это товарищ по институту!

Ты только не спорь, а люби и верь. –

И я не спорил и соглашался.

И до того уже «достарался»,

Что чуть ли не сам отпирал им дверь.

И так, может, длилось бы целый век,

Но сердце не вечно уму внимает,

И, если ты искренний человек,

Сердце все-таки побеждает.

И раз, дойдя уже до отчаянья,

Я дверь размашисто растворил

И вместе с бутылками всю компанию

С громом по лестнице проводил!

Прав или нет я – не мне судить.

Но в чувствах немыслимо быть пассивным.

Тут так получается: либо любить,

Либо быть объективным!

Артистка

Концерт. На знаменитую артистку,

Что шла со сцены в славе и цветах,

Смотрела робко девушка-хористка

С безмолвным восхищением в глазах.

Актриса ей казалась неземною

С ее походкой, голосом, лицом,

Не человеком – высшим божеством,

На землю к людям посланным судьбою.

Шло «божество» вдоль узких коридоров,

Меж тихих костюмеров и гримеров,

И шлейф оваций, гулкий, как прибой,

Незримо волочило за собой.

И девушка вздохнула: – В самом деле,

Какое счастье так блистать и петь!

Прожить вот так хотя бы две недели,

И, кажется, не жаль и умереть!

А «божество» в тот вешний поздний вечер

В большой квартире с бронзой и коврами

Сидело у трюмо, сутуля плечи

И глядя вдаль усталыми глазами.

Отшпилив, косу в ящик положила,

Сняла румянец ватой не спеша,

Помаду стерла, серьги отцепила

И грустно улыбнулась: – Хороша…

Куда девались искорки во взоре?

Поблекший рот и ниточки седин…

И это все, как строчки в приговоре,

Подчеркнуто бороздками морщин…

Да, ей даны восторги, крики «бис»,

Цветы, статьи «Любимая артистка!»,

Но вспомнилась вдруг девушка-хористка,

Что встретилась ей в сумраке кулис.

Вся тоненькая, стройная такая,

Две ямки на пылающих щеках,

Два пламени в восторженных глазах

И, как весенний ветер, молодая.

Наивная, о, как она смотрела!

Завидуя… Уж это ли секрет?!

В свои семнадцать или двадцать лет

Не зная даже, чем сама владела.

Ведь ей дано по лестнице сейчас

Сбежать стрелою в сарафане ярком,

Увидеть свет таких же юных глаз

И вместе мчаться по дорожкам парка…

Ведь ей дано открыть мильон чудес,

В бассейн метнуться бронзовой ракетой,

Дано краснеть от первого букета,

Читать стихи с любимым до рассвета,

Смеясь бежать под ливнем через лес…

Она к окну устало подошла,

Прислушалась к журчанию капели,

За то, чтоб так прожить хоть две недели,

Она бы все, не дрогнув, отдала!

Маленькие герои

В промозглую и злую непогоду,

Когда ложатся под ветрами ниц

Кусты с травой, когда огонь и воду

Швыряют с громом тучи с небосвода,

Мне жаль всегда до острой боли птиц…

На крыши, на леса и на проселки,

На горестно поникшие сады,

Где нет сухой ни ветки, ни иголки,

Летит поток грохочущей воды.

Все от стихии прячется в округе:

И человек, и зверь, и даже мышь.

Укрыт надежно муравей. И лишь

Нет ничего у крохотной пичуги.

Гнездо? Смешно сказать! Ну разве дом –

Три ветки наподобие розетки!

И при дожде, ей-богу, в доме том

Ничуть не суше, чем на всякой ветке!

Они к птенцам всей грудкой прижимаются,

Малюсенькие, легкие, как дым,

И от дождя и стужи заслоняются

Лишь перьями да мужеством своим.

И как представить даже, что они

Из райских мест, сквозь бури и метели,

Семь тысяч верст и ночи все, и дни

Сюда, домой, отчаянно летели!

Зачем такие силы были отданы?

Ведь в тех краях – ни холода, ни зла,

И пищи всласть, и света, и тепла,

Да, там есть все на свете… кроме родины…

Суть в том, без громких слов и укоризны:

Что, все порой исчерпав до конца,

Их маленькие, честные сердца

Отчизну почитают выше жизни.

Грохочет бурей за окошком ночь,

Под ветром воду скручивая туго,

И что бы я ни отдал, чтоб помочь

Всем этим смелым крохотным пичугам!

Но тьма уйдет, как злобная старуха,

Куда-то в черный и далекий лес,

И сгинет гром, поварчивая глухо,

А солнце брызнет золотом с небес.

И вот, казалось, еле уцелев,

В своих душонках маленьких пичуги

Хранят не страх, не горечь и не гнев,

А радость, словно сеятель посев,

Как искры звонко сыплют по округе!

Да, после злой ревущей черноты,

Когда живым-то мудрено остаться,

Потоком этой светлой доброты.

И голосам хрустальной чистоты,

Наверно, можно только удивляться!

Гремит, звенит жизнелюбивый гам!

И, может быть, у этой крохи-птицы

Порой каким-то стоящим вещам

Большим и очень сильным существам

Не так уж плохо было б поучиться…

В лесном краю

Грозою до блеска промыты чащи,

А снизу, из-под зеленых ресниц,

Лужи наивно глаза таращат

На пролетающих в небе птиц.

Гром, словно в огненную лису,

Грохнул с утра в горизонт багряный,

И тот, рассыпавшись, как стеклянный,

Брызгами ягод горит в лесу.

Ежась от свежего ветерка,

Чуть посинев, крепыши маслята,

Взявшись за руки, как ребята,

Топают, греясь вокруг пенька!

Маленький жук золотою каплей

Висит и качается на цветке,

А в речке на длинной своей ноге

Ива нахохлилась, будто цапля,

И дремлет, лесной ворожбой объята…

А мимо, покачиваясь в волнах,

Пунцовый воздушный корабль заката

Плывет на распущенных парусах…

Сосны беседуют не спеша.

И верю я тверже, чем верят дети,

Что есть у леса своя душа,

Самая добрая на планете!

Самая добрая потому,

Что, право, едва ли не все земное,

Вечно живущее под луною

Обязано жизнью своей ему!

И будь я владыкой над всей планетой,

Я с детства бы весь человечий род

Никак бы не меньше, чем целый год,

Крестил бы лесной красотою этой!

Пусть сразу бы не было сметено

Все то, что издревле нам жить мешало,

Но злобы и подлости все равно

Намного бы меньше на свете стало!

Никто уж потом не предаст мечту

И веру в светлое не забудет,

Ведь тот, кто вобрал в себя красоту,

Плохим человеком уже не будет!

1972 г.

«Когда мне говорят о красоте…»

Когда мне говорят о красоте

Восторженно, а иногда влюбленно,

Я почему-то, слушая, невольно

Сейчас же вспоминаю о тебе.

Когда порой, мне имя называя,

О женственности чьей-то говорят,

Я снова почему-то вспоминаю

Твой мягкий жест, и голос твой, и взгляд,

Твои везде мне видятся черты,

Твои повсюду слышатся слова,

Где б ни был я – со мною только ты,

И, тем гордясь, ты чуточку права.

И все же, сердцем похвалы любя,

Старайся жить, заносчивой не став:

Ведь слыша где-то про сварливый нрав –

Я тоже вспоминаю про тебя…

Домовой

Былому конец! Электронный век!

Век плазмы и атомных вездеходов!

Давно, нефтяных устрашась разводов,

Русалки уплыли из шумных рек.

Зачем теперь мифы и чудеса?!

Кругом телевизоры, пылесосы,

И вот домовые, лишившись спроса,

По слухам, ушли из домов в леса.

А город строился, обновлялся:

Все печи – долой и старье – долой!

И вот наконец у трубы остался

Последний в городе домовой.

Средь старых ящиков и картонок,

Кудлатый, с бородкою на плече,

Сидел он, кроха, на кирпиче

И плакал тихонечко, как котенок.

Потом прощально провел черту,

Медленно встал и полез на крышу.

Уселся верхом на коньке, повыше,

И с грустью уставился в темноту.

Вздохнул обиженно и сердито

И тут увидел мое окно,

Которое было освещено,

А форточка настежь была открыта.

Пускай всего ему не суметь,

Но в кое-каких он силен науках.

И в форточку комнатную влететь

Ему это – плевая, в общем, штука!

И вот, умостясь на моем столе,

Спросил он, сквозь космы тараща глазки:

– Ты веришь, поэт, в чудеса и сказки?

– Еще бы! На то я и на земле!

– Ну то-то, спасибо хоть есть поэты.

А то ведь и слова не услыхать.

Грохочут моторы, ревут ракеты,

Того и гляди, что от техники этой

И сам, как машина, начнешь рычать!

Не жизнь, а бездомная ерунда:

Ни поволшебничать, ни приютиться,

С горя даже нельзя удавиться,

Мы же бессмертные. Вот беда!

– Простите, – сказал я, – чем так вот маяться,

Нельзя ли на отдых? Ведь вы уже дед!

– Э, милый! Кто с этим сейчас считается?!

У нас на пенсию полагается

Не раньше чем после трех тысяч лет.

Где вечно сидел домовой? В тепле.

А тут вот изволь наниматься лешим,

Чтоб выть, словно филин, в пустом дупле

Да ведьм непотребностью всякой тешить.

То мокни всю ночь на сучке в грозу,

То прыгай в мороз под еловой шапкой. –

И, крякнув, он бурой мохнатой лапкой

Сурово смахнул со щеки слезу.

– Ведь я бы сгодился еще… Гляди.

А жить хоть за шкафом могу, хоть в валенке. –

И был он такой огорченно-маленький,

Что просто душа занялась в груди.

– Да, да! – закричал я. – Я вас прошу!

И будьте хранителем ярких красок.

Да я же без вас ни волшебных сказок,

Ни песен душевных не напишу?

Он важно сказал, просияв: – Идет! –

Затем, бородою взмахнув, как шарфом,

Взлетел и исчез, растворясь за шкафом,

И все! И теперь у меня живет!

1971 г.

Нежные слова

То ли мы сердцами остываем,

То ль забита прозой голова,

Только мы все реже вспоминаем

Светлые и нежные слова.

Словно в эру плазмы и нейтронов,

В гордый век космических высот

Нежные слова, как граммофоны,

Отжили и списаны в расход.

Только мы здесь, видимо, слукавили

Или что-то около того:

Вот слова же бранные оставили,

Сберегли ведь все до одного!

Впрочем, сколько человек не бегает

Средь житейских бурь и суеты,

Только сердце все равно потребует

Рано или поздно красоты.

Не зазря ж оно ему дается!

Как ты ни толкай его во мглу,

А оно возьмет и повернется

Вновь, как компас, к ласке и теплу.

Говорят, любовь немногословна:

Пострадай, подумай, раскуси…

Это все, по-моему, условно,

Мы же люди, мы не караси!

И не очень это справедливо –

Верить в молчаливую любовь.

Разве молчуны всегда правдивы?

Лгут ведь часто и без лишних слов!

Чувства могут при словах отсутствовать.

Может быть и все наоборот.

Ну а если говорить и чувствовать?

Разве плохо говорить и чувствовать?

Разве сердце этого не ждет?

Что для нас лимон без аромата?

Витамин, не более того.

Что такое небо без заката?

Что без песен птица? Ничего!

Пусть слова сверкают золотинками,

И не год, не два, а целый век!

Человек не может жить инстинктами,

Человек – на то и человек!

И уж коль действительно хотите,

Чтоб звенела счастьем голова,

Ничего-то в сердце не таите,

Говорите, люди, говорите

Самые хорошие слова!

1970 г.

Проверяйте любовь

С давних пор ради той, что дороже мира,

Ради взгляда, что в сердце зажег весну,

Шли мужчины на плаху и на войну,

На дуэли и рыцарские турниры.

И, с единственным именем на устах,

Став бесстрашно порой против тьмы и света,

Бились честно и яростно на мечах,

На дубинах, на шпагах и пистолетах.

И пускай те сражения устарели.

К черту кровь! Но, добро отделив от зла,

Скажем прямо: проверка любви на деле,

Как-никак, а у предков тогда была.

Поединок – не водочная гульба!

Из-за маленьких чувств рисковать не будешь.

Если женщину впрямь горячо не любишь –

Никогда не подставишь под пулю лба!

Не пора ли и нам, отрицая кровь

И отвергнув жестокость, умно и гибко,

Все же как-то всерьез проверять любовь,

Ибо слишком уж дороги тут ошибки.

Неужели же вправду, сказать смешно,

Могут сердце порой покорить заране

Чей-то редкий подарок, театр, кино

Или ужин, заказанный в ресторане?!

Пусть готовых рецептов на свете нет.

Ничего в торопливости не решайте.

Проверяйте любовь на тепло и свет,

На правдивость придирчиво проверяйте.

Проверяйте на смелость и доброту,

Проверяйте на время и расстоянья,

На любые житейские испытанья,

На сердечность, на верность и прямоту.

Пусть не выдержат, может быть, крутизны

Легкомыслие, трусость и пустота.

Для любви испытания не страшны,

Как для золота серная кислота.

И плевать, если кто-то нахмурит бровь.

Ничего голословно не принимайте.

Ведь не зря же нам жизнь повторяет вновь:

«Проверяйте любовь, проверяйте любовь,

Непременно, товарищи, проверяйте!»

1971 г.

«Я могу тебя очень ждать…»

Я могу тебя очень ждать,

Долго-долго и верно-верно,

И ночами могу не спать

Год, и два, и всю жизнь, наверно.

Пусть листочки календаря

Облетят, как листва у сада,

Только знать бы, что все не зря,

Что тебе это вправду надо!

Я могу за тобой идти

По чащобам и перелазам,

По пескам, без дорог почти,

По горам, по любому пути,

Где и черт не бывал ни разу!

Все пройду, никого не коря,

Одолею любые тревоги,

Только знать бы, что все не зря,

Что потом не предашь в дороге.

Я могу для тебя отдать

Все, что есть у меня и будет.

Я могу за тебя принять

Горечь злейших на свете судеб.

Буду счастьем считать, даря

Целый мир тебе ежечасно.

Только знать бы, что все не зря,

Что люблю тебя не напрасно!

1968 г.

Моему старому другу Борису Шпицбургу

Над Киевом апрельский, журавлиный

Играет ветер клейкою листвой.

Эх, Борька, Борька! Друг ты мой старинный,

Ну вот и вновь мы встретились с тобой.

Под сводами завода «Арсенала»,

Куда стихи читать я приглашен,

Ты спрятался куда-то в гущу зала,

Мол, я не я и, дескать, он не он…

Ах ты мой скромник, милый чудачина!

Видать, таким ты будешь весь свой век.

Хоть в прошлом сквозь бои за Украину

Шагал отнюдь не робкий человек.

Вечерний город в звездах растворился,

А мы идем, идем по-над Днепром.

Нет, ты совсем, совсем не изменился,

Все так же ходишь чуточку плечом,

И так же ногу раненую ставишь,

И так же восклицаешь: «Это да!»

И так же «р» отчаянно картавишь,

И так же прямодушен, как всегда.

Как два солдата летом и зимою,

Беря за перевалом перевал,

Уж двадцать с гаком дружим мы с тобою,

А кстати, «гак» не так уже и мал.

Но что, скажи, для нас с тобою годы?

Каких еще нам проб, каких преград?

Ведь если дружба рождена в невзгодах,

Она сильней всех прочих во сто крат!

Ты помнишь госпитальную палату,

В которой всех нас было двадцать пять,

Где из троих и одного солдата,

Пожалуй, сложно было бы собрать…

Я трудным был. Порою брежу ночью,

Потом очнусь, а рядом ты сидишь,

И губы мне запекшиеся мочишь,

И что-нибудь смешное говоришь.

Моя сиделка с добрыми руками!

Нет, ничего я, Боря, не забыл:

Ни как читал ты книги мне часами,

Ни как, бывало, с ложечки кормил.

А в дни, когда со смертью в трудном споре

Хирург меня кромсал и зашивал,

Ты верно ждал за дверью в коридоре,

Сидел и ждал. И я об этом знал.

И все же, как нам ни бывало горько,

Мы часто были с шуткою на «ты»

И хохотали так, ты помнишь, Борька,

Что чуть порой не лопались бинты?!

А помнишь, вышло раз наоборот:

Был в лежку ты, а я кормить пытался,

И как сквозь боль ты вдруг расхохотался,

Когда я пролил в нос тебе компот.

Эх, Борька, Борька! Сколько звонких лет

С тех пор уплыло вешним ледоходом?

А дружбе нашей, видно, сносу нет,

Она лишь все надежней с каждым годом.

И хоть не часто видимся порою,

Ведь тыща верст и сотни разных дел…

Но в трудный час любой из нас с тобою

За друга бы и в пекло не сробел!

Мы хорошо, мы горячо живем

И ничего не делаем халтурно:

Ни ты, я знаю, в цехе заводском,

Ни я, поверь, в цеху литературном!

Уже рассвет над Киевом встает,

Ну вот и вновь нам надо расставаться.

Тебе, наверно, скоро на завод,

А мне в Москву… В дорогу собираться…

Не смей, злодей, покашливать так горько!

Не то и я… Я тоже ведь живой…

Дай поцелую… добрый, славный мой…

Мой лучший друг! Мой самый светлый, Борька!

Ответ читателям

Живу для людей и пишу для людей,

Все время куда-то спешу и еду,

Ведь каждая встреча – это победа

В душах людских и судьбе моей.

Читаю стихи, как себя сжигаю,

На тысячи тысяч дробясь огней.

Записки, записки… И я отвечаю

На ворох вопросов моих друзей.

Вопросы о жизни, о мыслях, о планах

И: «Кто ваши недруги и друзья?»

О ратных дорогах, трудных и славных,

И: «Почему ни явно, ни тайно

Нигде Ваших книг раздобыть нельзя?»

Вопрос о дедукции и телепатии,

«Нужны ль современным стихам соловьи?»

«Ваше любимейшее занятие?»,

И вдруг вот такой, от студентов МАИ:

«Наш дорогой Эдуард Асадов!

Мы знаем, Вы против фанфар и парадов,

И все же считаем неверным, что Вас

Обходят едва ли не всякий раз

В различных званиях и наградах…

Не стоит скрывать, но ведь так бывает,

Что многих, кому эти званья дают,

Никто ведь не знает и не читает,

А Вас в народе не только знают,

Но чаще как близкого друга чтут».

Стою в скрещении тысяч глаз

И словно бы сердцем сердец касаюсь,

Молчу и на пыл возбужденных фраз

Душой признательно улыбаюсь.

Затих зал Чайковского, люди ждут.

И пусть разговор не для шумной встречи,

Но если вопрос этот там и тут

Мне в каждом городе задают.

То я в двух словах на него отвечу:

– Мои замечательные друзья!

Конечно, все звания и награды –

Прекрасная вещь! Отрицать нельзя,

Но я признаюсь вам, не тая,

Что мне их не так-то уж, в общем, надо…

В мире, где столько страстей и желаний,

У многих коллег моих по перу

Значительно больше наград и званий.

И я, улыбаясь, скажу заране:

Спокойно все это переживу.

В святилищах муз, полагаю я,

Возможно ведь разное руководство,

Встречаются зависть и благородство,

Бывают и недруги, и друзья.

И кто-нибудь, где-нибудь, может быть,

Какие-то списки там составляет,

Кого-то включает иль не включает,

Да шут с ним! Я буду спокойно жить!

Меня это даже не занимает.

Ведь цель моя – это живым стихом

Сражаться, пока мое сердце бьется,

С предательством, ложью, со всяким злом,

За совесть и счастье людей бороться.

В награду же выпало мне за труд,

Без всякого громкого утвержденья,

Сияние глаз, улыбок салют

И миллионных сердец биенье.

И, пусть без регалий большого званья,

Я, может, счастливее всех стократ,

Ибо читательское признанье,

А если точней, то народа признанье –

Самая высшая из наград!

1984 г.

Вечер в Ереване

Осенний вечер спит в листве платана,

Огни реклам мигают на бегу,

А я в концертном зале Еревана

В каком-то жарком, радостном тумане

Кидаю душу – за строкой строку.

И как же сердцу моему не биться,

Когда, вдохнув как бы ветра веков,

Я нынче здесь, в заоблачной столице

Армении – земли моих отцов.

А во втором ряду, я это знаю,

Сидит в своей красивой седине

Воспетая поэтом Шаганэ,

Та самая… реальная… живая…

И тут сегодня в зареве огней

Вдруг все смешалось: даты, дали, сроки…

И я решаюсь: я читаю строки,

О нем стихи читаю и о ней.

Я написал их двум красивым людям

За всплеск души, за песню, за порыв

И, ей сейчас все это посвятив,

Волнуюсь и не знаю, что и будет?!

В битком набитом зале тишина.

Лишь чуть звенит за окнами цикада.

И вот – обвал! Гудящая волна!

И вот огнем душа опалена,

И вот уж больше ничего не надо!

Да, всюду, всюду чтут учителей!

Но тут еще иные счет и мера.

И вот букет, размером с клумбу сквера,

Под шум и грохот я вручаю ей!

А ей, наверно, видится сейчас

Батумский берег, чаек трепетанье,

Знакомый профиль в предвечерний час

Синь моря с васильковой синью глаз,

Последнее далекое свиданье.

Вот он стоит, простой, русоволосый,

К тугому ветру обернув лицо.

И вдруг, на палец накрутивши косу,

Смеется: «Обручальное кольцо!»

Сказал: «Вернусь!» Но рощи облетели,

Грустил над морем черноокий взгляд.

Стихи, что красоту ее воспели,

К ней стаей птиц весною прилетели,

Но их хозяин не пришел назад.

Нет, тут не хворь и не души остуда.

И ничего бы он не позабыл!

Да вот ушел в такой предел, откуда

Еще никто назад не приходил…

Шумит в концертном зале Еревана

Прибой улыбок, возгласов и фраз.

И, может быть, из дальнего тумана

Он как живой ей видится сейчас…

Что каждый штрих ей говорит и значит?

Грохочет зал, в стекле дробится свет.

А женщина стоит и тихо плачет,

Прижав к лицу пылающий букет…

И в этот миг, как дорогому другу,

Не зная сам, впопад иль невпопад,

Я за него, за вечную разлуку

Его губами ей целую руку –

«За все, в чем был и не был виноват»…

Два аиста

Пускай ничей их не видит взгляд,

Но, как на вершине горной,

На крыше моей день и ночь стоят

Два аиста: белый и черный.

Когда загорюсь я, когда кругом

Смеется иль жарит громом,

Белый аист, взмахнув крылом,

Как парус, косым накренясь углом,

Чертит круги над домом.

И все тут до перышка – это я:

Победы и пораженья.

Стихи мои – боль и любовь моя,

Радости и волненья.

Когда же в тоске, как гренландский лед,

Сердце скует и душит,

Черный аист слегка вздохнет,

Черный аист крылом качнет

И долго над домом кружит.

Ну что ж, это тоже, пожалуй, я:

Обманутых чувств миражи,

Чьи-то измены, беда моя,

Полночь, чернее сажи…

А разлетится беда, как пыль,

Схлынет тоски удушье,

И тут подкрадется полнейший штиль –

Серое равнодушье.

Тогда на верху, затуманя взгляд

И крылья сложив покорно,

Понуро нахохлятся, будто спят,

Два аиста – белый и черный.

Но если хозяин – всегда боец,

Он снова пойдет на кручи,

И вновь, как грядущих побед гонец,

Белый рванется к тучам.

Вот так, то один, то другой взлетит.

А дело уже скоро к ночи…

Хозяин не очень себя щадит.

И сердце – чем жарче оно стучит,

Тем время его короче.

И будет когда-то число одно,

Когда, невидимый глазу,

Черный вдруг глянет темным-темно,

Медленно спустится на окно

И клюнет в стекло три раза.

Перо покатится на паркет,

Лампа мигнет тревогой,

И все. И хозяина больше нет!

Ушел он за черною птицей вслед

Последней своей дорогой.

Ушел в неразгаданные края,

Чтоб больше не возвращаться…

И все-таки верю: второе я –

Песни мои и любовь моя

Людям еще сгодятся.

И долго еще, отрицая смерть,

Книжек моих страницы,

Чтоб верить, чтоб в жизни светло гореть,

Будут вам дружески шелестеть

Крыльями белой птицы…

1972 г.

Вечер в больнице

Лидии Ивановне Асадовой

Бесшумной черною птицей

Кружится ночь за окном.

Что же тебе не спится?

О чем ты молчишь? О чем?

Сонная тишь в палате,

В кране вода уснула.

Пестренький твой халатик

Дремлет на спинке стула.

Руки, такие знакомые,

Такие, что хоть кричи! –

Нынче, почти невесомые,

Гладят меня в ночи.

Касаюсь тебя, чуть дыша.

О господи, как похудела!

Уже не осталось тела,

Осталась одна душа.

А ты еще улыбаешься

И в страхе, чтоб я не грустил,

Меня же ободрить стараешься,

Шепчешь, что поправляешься

И чувствуешь массу сил.

А я-то ведь знаю, знаю,

Сколько тут ни хитри,

Что боль, эта гидра злая,

Грызет тебя изнутри.

Гоню твою боль, зак линаю

И каждый твой вздох ловлю.

Мама моя святая,

Прекрасная, золотая,

Я жутко тебя люблю!

Дай потеплей укрою

Крошечную мою,

Поглажу тебя, успокою

И песню тебе спою.

Вот так же, как чуть устало,

При южной огромной луне

В детстве моем, бывало,

Ты пела когда-то мне…

Пусть трижды болезнь упряма,

Мы выдержим этот бой.

Спи, моя добрая мама,

Я здесь, я всегда с тобой.

Как в мае все распускается

И зреет завязь в цветах,

Так жизнь твоя продолжается

В прекрасных твоих делах.

И будут смеяться дети,

И будет гореть звезда,

И будешь ты жить на свете

И радостно, и всегда!

1984 г.

Ошибка

К нему приезжали три очень солидных врача.

Одна все твердила о грыже и хирургии.

Другой, молоточком по телу стуча,

Рецепт прописал и, прощаясь, промолвил ворча

О том, что тут явно запущена пневмония.

А третий нашел, что банальнейший грипп у него,

Что вирус есть вирус. Все просто и все повседневно.

Плечо же болит вероятней всего оттого,

Что чистил машину и гвозди вколачивал в стену.

И только четвертый, мальчишка, почти практикант,

На пятые сутки со «Скорой» примчавшийся в полночь,

Мгновенно поставил диагноз: обширный инфаркт.

Внесли кардиограф. Все точно: обширный инфаркт.

Уколы, подушки… Да поздно нагрянула помощь.

На пятые сутки диагноз… И вот его нет!

А если бы раньше? А если б все вовремя ведать?

А было ему только сорок каких-нибудь лет,

И сколько бы смог он еще и увидеть, и сделать!

Ошибка в диагнозе? Как? Отчего? Почему?!

В ответ я предвижу смущенье, с обидой улыбки:

– Но врач – человек! Так неужто, простите, ему

Нельзя совершить, как и всякому в мире, ошибки?!

Не надо, друзья. Ну к чему тут риторика фраз?

Ведь, честное слово, недобрая это дорога!

Минер ошибается в жизни один только раз,

А сколько же врач? Или все тут уж проще намного?!

Причины? Да будь их хоть сотни мудреных мудрей,

И все же решенье тут очень, наверно, простое:

Минер за ошибку расплатится жизнью своей,

А врач, ошибаясь, расплатится жизнью чужою.

Ошибка – конец. Вновь ошибка, и снова – конец!

А в мире ведь их миллионы с судьбою плачевной,

Да что миллионы, мой смелый, мой юный отец,

Народный учитель, лихой комиссар и боец,

Когда-то погиб от такой вот «ошибки» врачебной.

Не видишь решенья? Возьми и признайся: – Не знаю! –

Талмуды достань иль с другими вопрос обсуди.

Не зря ж в Гиппократовой клятве есть фраза такая:

«Берясь за леченье, не сделай беды. Не вреди!»

Бывает неважной швея или слабым рабочий,

Обидно, конечно, да ладно же, все нипочем,

Но врач, он не вправе быть слабым иль так, между прочим,

Но врач, он обязан быть только хорошим врачом!

Да, доктор не бог. Тут иного не может быть мненья.

И смерть не отменишь. И годы не сдвинутся вспять.

Но делать ошибки в диагнозах или леченье –

Вот этих вещей нам нельзя ни терпеть, ни прощать!

И пусть повторить мне хотя бы стократно придется:

Ошибся лекальщик – и тут хоть брани его век,

Но в ящик летит заготовка. А врач ошибется,

То «в ящик сыграет», простите, уже человек!

Как быть? А вот так: нам не нужно бумаг и подножья

Порой для престижа. Тут главное – ум и сердца.

Учить надо тех, в ком действительно искорка божья,

Кто трудится страстно и будет гореть до конца!

Чтоб к звездам открытий взмыть крыльям, бесстрашно

звенящим,

Пускай без статистик и шумных парадных речей

Дипломы вручаются только врачам настоящим

И в жизнь выпускают одних прирожденных врачей.

Чтоб людям при хворях уверенно жить и лечиться,

Ищите, ребята, смелее к наукам ключи.

У нас же воистину есть у кого поучиться,

Ведь рядом же часто первейшие в мире врачи.

Идите же дальше! Сражайтесь упрямо и гибко.

Пусть счастьем здоровья от вашего светит труда!

Да здравствует жизнь! А слова «роковая ошибка»

Пусть будут забыты уверенно и навсегда!

Когда друзья становятся начальством

Когда друзья становятся начальством,

Меня порой охватывает грусть:

Я, словно мать, за маленьких страшусь;

Вдруг схватят вирус спеси или чванства!

На протяженье собственного века

Сто раз я мог вести бы репортаж:

Вот славный парень, скромный, в общем, наш:

А сделали начальством, и шабаш –

Был человек, и нету человека!

Откуда что вдруг сразу и возьмется,

Отныне все кладется на весы:

С одними льстив, к другим не обернется,

Как говорит, как царственно смеется!

Визит, банкет, приемные часы…

И я почти физически страдаю,

Коль друг мой зла не в силах превозмочь.

Он все дубеет, чванством обрастая,

И, видя, как он счастлив, я не знаю,

Ну чем ему, несчастному, помочь?!

И как ему, бедняге, втолковать,

Что вес его и все его значенье

Лишь в стенах своего учрежденья,

А за дверьми его и не видать?

Ведь стоит только выйти из дверей,

Как все его величие слетает.

Народ-то ведь совсем его не знает,

И тут он рядовой среди людей.

И это б даже к пользе. Но отныне

Ему общенье с миром не грозит:

На службе секретарша сторожит,

А в городе он катит в лимузине.

Я не люблю чинов и должностей.

И, оставаясь на земле поэтом,

Я все равно волнуюсь за друзей,

Чтоб, став начальством, звание людей

Не растеряли вдруг по кабинетам.

А тем, кто возомнил себя Казбеком,

Я нынче тихо говорю: – Постой,

Закрой глаза и вспомни, дорогой,

Что был же ты хорошим человеком.

Звучит-то как: «хороший человек»!

Да и друзьями стоит ли швыряться?

Чины, увы, даются не навек,

И жизнь капризна, как теченье рек,

Ни от чего не надо зарекаться.

Гай Юлий Цезарь в этом понимал.

Его приказ сурово выполнялся –

Когда от сна он утром восставал:

– Ты смертен, Цезарь! – стражник восклицал.

– Ты смертен, Цезарь! – чтоб не зазнавался!

Чем не лекарство, милый, против чванства?!

А коль не хочешь, так совет прими:

В какое б ты ни выходил «начальство»,

Душой останься все-таки с людьми!

Души и вещи

Рождаясь, мы имеем преимущество

Пред тьмой страстей и всяческого зла,

Ведь мы в наш мир приходим без имущества,

Как говорят, «в чем мама родила»!

Живем, обарахляемся, хватаем

Шут знает что, бог ведает к чему!

Затем уходим в вековую тьму

И ничего с собой не забираем…

Ах вещи, вещи! – истуканы душ!

Ведь чем жадней мы их приобретаем,

Тем чаще что-то светлое теряем,

Да и мельчаем, кажется, к тому ж.

Порой глядишь – и вроде даже жутко:

Иной разбиться, кажется, готов

За модный гарнитур, транзистор, куртку,

За пару броских фирменных штанов!

Нет, никакой я в жизни не аскет!

Пусть будет вещь красивой и добротной,

Пусть будет модной, даже ультрамодной,

И не стареет даже двести лет!

И все же вещь, пусть славная-преславная,

Всего лишь вещь – и больше ничего!

И как же тот несчастен, для кого

Обарахляться в жизни – это главное!

Когда в ущерб душе и вопреки

Всему, что есть прекраснейшего в мире,

Тупеют люди в собственной квартире,

Лоснясь в довольстве, словно хомяки,

Хочу воскликнуть: – Не обидно ль вам

Смотреть на вещь, как бедуин на Мекку?

Не человек принадлежит вещам,

А только вещи служат человеку!

Вы посмотрите: сколько же людей

Живет духовно ярко и красиво,

Пусть не без тряпок и не без вещей,

Но не от них им дышится счастливо!

Пусть вам искусства сердце беспокоят,

Молитесь хоть наукам, хоть стихам,

Но не молитесь никогда вещам,

Они, ей-богу, этого не стоят!

Маринки

Впорхнули в дом мой, будто птицы с ветки,

Смеясь и щебеча, как воробьи,

Две юные Марины, две студентки,

Читательницы пылкие мои.

Премудрые, забавные немного,

С десятками «зачем?» и «почему?»,

Они пришли восторженно и строго,

Пришли ко мне, к поэту своему.

И, с двух сторон усевшись на диване,

Они, цветами робость заслоня,

Весь груз своих исканий и познаний

Обрушили с азартом на меня.

Одна – глаза и даже сердце настежь,

Другую и поймешь, и не поймешь.

Одна сидит доверчива, как счастье,

Другая – настороженна, как еж.

Одна – как утро в щебете и красках,

Другая – меди радостной призыв.

Одна – сама взволнованность и ласка,

Другая – вся упрямство и порыв!

А я затих, как будто вспоминая

Далекой песни недопетый звук.

И на мгновенье, как – не понимаю,

Мне почему-то показалось вдруг,

Что предо мной не славные Маринки,

А, полные упругого огня,

Моей души две равных половинки,

Когда-то в прах сжигавшие меня!

Сжигавшие и в небо подымавшие,

Как два крыла надежды и борьбы,

И столького наивно ожидавшие

От щедрости неведомой Судьбы!

Бредет закат по подмосковным крышам,

Пожатье рук. Прощальных пара слов…

И на дороге вот уж еле слышен

Довольный стук упругих каблучков…

И тают, тают в гуще тополей

Не то две светлых, трепетных Маринки,

Не то души две звонких половинки

Из невозвратной юности моей…

1978 г.

В звездный час

Как загадочные гномики,

Чуть пробил полночный час,

Сели сны на подоконники

Вдоль всей улицы у нас.

Сели чинно и торжественно,

Щуря мудрые зрачки,

И, раскланявшись, приветственно

Приподняли колпачки.

Попищали, как комарики, –

И конец. Пора за труд!

По волшебному фонарику

Из карманов достают.

Прямо в душу направляется

Луч, невидимый для глаз.

Сновиденье начинается,

То, какое назначается

Человеку в этот час.

У лучей оттенки разные:

Светлый, темный, золотой.

Сны веселые и страшные

Видят люди в час ночной.

Я не знаю, чьим велением

Луч мне светит в тишине,

Только в каждом сновидении

Ты являешься ко мне.

И, не споря, не преследуя,

Я смотрю в твой строгий взгляд,

Будто, сам того не ведая,

В чем-то вечно виноват.

Хоть вина моя, наверное,

Только в том, что все терплю,

Что тебя давно и верно я

До нелепого люблю!

Как легко ты можешь темное

Сделать ярким навсегда:

Снять лишь трубку телефонную

И сквозь даль и мглу бессонную

В первый раз мне крикнуть:

– Да!

В переулок звезды грохнутся

Звоном брызнувших монет.

Дрогнет сердце, полночь кончится,

В окна кинется рассвет.

Удирай же, сон загадочный,

В реку, в облако, в траву,

Ибо в мире самый радостный,

Самый песенный и сказочный –

Сон, пришедший наяву!

1964 г.

Древнее свидание

В далекую эру родной земли,

Когда наши древние прародители

Ходили в нарядах пещерных жителей,

То дальше инстинктов они не шли.

А мир красотой полыхал такою,

Что было немыслимо совместить

Дикое варварство с красотою,

Кто-то должен был победить.

И вот, когда буйствовала весна

И в небо взвивалась заря крылатая,

К берегу тихо пришла она –

Статная, смуглая и косматая.

И так клокотала земля вокруг

В щебете, в радостной невесомости,

Что дева склонилась к воде и вдруг

Смутилась собственной обнаженности.

Шкуру медвежью с плеча сняла,

Кроила, мучилась, примеряла,

Тут припустила, там забрала,

Надела, взглянула и замерла:

Ну, словно бы сразу другою стала!

Волосы взбила густой волной,

На шею повесила, как игрушку,

Большую радужную ракушку

И чисто умылась в воде речной.

И тут, волосат и могуч, как лев,

Парень шагнул из глуши зеленой,

Увидел подругу и, онемев,

Даже зажмурился, потрясенный.

Она же, взглянув на него несмело,

Не рявкнула весело в тишине

И даже не треснула по спине,

А, нежно потупившись, покраснела…

Что-то неясное совершалось…

Он мозг неподатливый напрягал,

Затылок поскребывал и не знал,

Что это женственность зарождалась.

Но вот в ослепительном озаренье

Он быстро вскарабкался на курган,

Сорвал золотой, как рассвет, тюльпан

И положил на ее колени.

И, что-то теряя привычно-злое,

Не бросился к ней без тепла сердец,

Как сделали б дед его и отец,

А мягко погладил ее рукою.

Затем, что-то ласковое ворча,

Впервые не дик и совсем не груб,

Коснулся губами ее плеча

И в изумленье раскрытых губ…

Она пораженно заволновалась,

Заплакала, радостно засмеялась,

Прижалась к нему и не знала, смеясь,

Что это на свете любовь родилась!

1974 г.

Не горюй

Ты не плачь о том, что брошена,

Слезы – это ерунда!

Слезы, прошены ль, не прошены, –

Лишь соленая вода!

Чем сидеть в тоске по маковку,

«Повезло – не повезло»,

Лучше стиснуть сердце накрепко,

Всем терзаниям назло!

Лучше, выбрав серьги броские,

Все оружье ахнуть в бой,

Всеми красками-прическами

Сделать чудо над собой!

Коль нашлась морщинка – вытравить!

Нет, так сыщется краса!

И такое платье выгрохать,

Чтоб качнулись небеса!

Будет вечер – обязательно

В шум и гомон выходи,

Подойди к его приятелям

И хоть тресни, а шути!

Но не жалко, не потерянно

(Воевать так воевать!),

А спокойно и уверенно:

Все прошло – и наплевать!

Пусть он смотрит настороженно.

– Все в кино? И я – в кино! –

Ты ли брошен, я ли брошена –

Даже вспомнить-то смешно!

Пусть судьба звенит и крутится,

Не робей, не пропадешь!

Ну а что потом получится

И кому придется мучиться –

Вот увидишь и поймешь!

Ее любовь

Артистке цыганского театра «Ромэн» Ольге Кононовой

Ах, как бурен цыганский танец!

Бес девчонка: напор, гроза!

Зубы – солнце, огонь – румянец

И хохочущие глаза!

Сыплют туфельки дробь картечи.

Серьги, юбки – пожар, каскад!

Вдруг застыла… И только плечи

В такт мелодии чуть дрожат.

Снова вспышка! Улыбки, ленты.

Дрогнул занавес и упал.

И под шквалом аплодисментов

В преисподнюю рухнул зал…

Правду молвить: порой не раз

Кто-то втайне о ней вздыхал

И, не пряча влюбленных глаз,

Уходя, про себя шептал:

«Эх, и счастлив, наверно, тот,

Кто любимой ее зовет,

В чьи объятья она из зала

Легкой птицею упорхнет».

Только видеть бы им, как, одна,

В перештопанной шубке своей,

Поздней ночью спешит она

Вдоль заснеженных фонарей.

Только знать бы им, что сейчас

Смех не брызжет из черных глаз

И что дома совсем не ждет

Тот, кто милой ее зовет.

Он бы ждал, непременно ждал!

Он рванулся б ее обнять,

Если б крыльями обладал,

Если ветром сумел бы стать.

Что с ним? Будет ли встреча снова?

Где мерцает его звезда?

Все так сложно, все так сурово,

Люди просто порой за слово

Исчезали бог весть куда.

Был январь, и снова январь…

И опять январь, и опять…

На стене уж седьмой календарь.

Пусть хоть семьдесят – ждать и ждать!

Ждать и жить! Только жить не просто:

Всю работе себя отдать,

Горю в пику не вешать носа,

В пику горю любить и ждать!

Ах, как бурен цыганский танец!

Бес цыганка: напор, гроза!

Зубы – солнце, огонь – румянец

И хохочущие глаза!..

Но свершилось! И мрак суровый

Разлетелся! И после зла

Все, кто жив, возвратились снова

Правда все же пришла, пришла!

Говорят, что любовь цыганок –

Только пылкая цепь страстей.

Эх вы, злые глаза мещанок,

Вам бы так ожидать мужей!

Сколько было злых январей…

Сколько было календарей…

В двадцать три – распростилась с мужем,

В сорок – муж возвратился к ней.

Снова вспыхнуло счастьем сердце,

Не хитрившее никогда.

А сединки, коль приглядеться,

Так ведь это же ерунда!

Ах, как бурен цыганский танец,

Бес цыганка: напор, гроза!

Зубы – солнце, огонь – румянец

И хохочущие глаза!

И, наверное, счастлив тот,

Кто любимой ее зовет!

Поют цыгане

Как цыгане поют – передать невозможно,

Да и есть ли на свете такие слова?!

То с надрывной тоскою, темно и тревожно,

То с весельем таким, что хоть с плеч голова!

Как цыгане поют! Нет, не сыщутся выше

Ни душевность, ни боль, ни сердечный накал.

Ведь не зря же Толстой перед смертью сказал:

– Как мне жаль, что я больше цыган не услышу!

За окном полыхает ночная зарница,

Ветер ласково треплет бахромки гардин.

Жмурясь сотнями глаз, засыпает столица

Под стихающий рокот усталых машин…

Нынче дом мой как бубен гудит молдаванский:

Степь да звезды! Ни крыши, ни пола, ни стен…

Кто вы, братцы: друзья из театра «Ромэн»

Или просто неведомый табор цыганский?

Ваши деды в лихих конокрадах ходили,

Ваши бабки, пленяя и «Стрельну» и «Яр»

Громом песен, купцов, как цыплят, потрошили

И хмелели от тостов влюбленных гусар.

Вы иные: без пестрых и скудных пожиток,

Без колоды, снующей в проворных руках,

Без костров, без кнутов, без коней и кибиток,

Вы в нейлоновых кофтах и модных плащах.

Вы иные, хоть больше, наверное, внешне.

Ведь куда б ни вели вас другие пути,

Все равно вам на этой земле многогрешной

От гитар и от песен своих не уйти!

Струны дрогнули. Звон прокатился и стих…

И запела, обнявши меня, точно сына,

Щуря глаз, пожилая цыганка Сантина

Про старинные дроги и пару гнедых.

И еще, и еще!.. Звон гитар нарастает,

Все готово взлететь и сорваться в ничто!

Песня песню кружит, песня песню сжигает

Что мне сделать для вас? Ну скажите мне – что?!

Вздрогнув, смолкли веселые струны-бродяги

Кто-то тихо ответил, смущенно почти:

– Золотой, ты прочти нам стихи о дворняге.

Ну о той, что хозяин покинул, прочти!

Май над миром гирлянды созвездий развесил.

Звон гитар… Дрожь серег… Тополиный дурман…

Я читаю стихи, я качаюсь от песен,

От хмельных, обжигающих песен цыган.

Ах вы, песни! Ах, други чавалэ-ромалэ!

Что такое привычный домашний уют?

Все ничто! Все качнулось на миг и пропало,

Только звезды, да ночь, да цыгане поют.

Небо красное, черное, золотое…

Кровь то пышет, то стынет от острой тоски.

Что ж вы, черти, творите со мною такое!

Вы же сердце мое разорвали в куски!

И навек, и навек эту радость храня,

Я целую вас всех и волненья не прячу.

Ну а слезы… За это простите меня!

Я ведь редко, товарищи, плачу…

Эфемера Вульгарис

Серебристый огонь под сачком дрожит,

Только друг мой добыче той рад не очень:

Эфемера Вульгарис… Обычный вид.

Однодневная бабочка. Мелочь, в общем…

Что ж, пускай для коллекции в строгой раме

Не такая уж это находка. Пусть!

Только я к Эфемере вот этой самой

Как-то очень по-теплому отношусь.

Мы порой с осужденьем привыкли звать

Несерьезных людей и иные отсевки

Нарицательно: «Бабочки-однодневки».

Я б иную тут все-таки клал печать.

Мотылек с ноготок? Отрицать не будем.

И, однако, неплохо бы взять пример

С этих самых вот маленьких Эфемер

Многим крупным, но мелким душою людям.

Сколько времени тянется день на земле?

Скажем, десять часов, ну двенадцать всего-то.

Но какая борьба и какая работа

Ради этого света кипит во мгле!

Где-то в речке, на дне, среди вечной ночи,

Где о крыльях пока и мечтать забудь,

Эфемера, личинка-чернорабочий,

Начинает свой трудный и долгий путь.

Грязь и холод… Ни радости, ни покоя.

Рак ли, рыба – проглотят, того и жди.

А питанье – почти что и никакое.

Только надобно выжить любой ценою

Ради цели, которая впереди.

Как бы зло ни сложилась твоя судьба

И какие б ни ждали тебя напасти,

Не напрасны лишения и борьба,

Если все испытания – ради счастья.

И оно впереди – этот луч свободы!

А покуда лишь холод да гниль корней.

И такого упрямства почти три года,

Ровно тысяча черных и злых ночей.

Ровно тысяча! Каждая как ступень.

Ровно тысяча. Выдержать все сполна.

Словно в сказке, где «тысяча и одна…»,

Только здесь они все за один лишь день.

И когда вдруг придет он на дно реки,

Мир вдруг вспыхнет, качнется и зазвенит.

К черту! Панцири порваны на куски.

И с поверхности речки, как дым легки,

Серебристые бабочки мчат в зенит.

Вот оно – это счастье. А ну, лови!

Золотое, крылатое, необъятное.

Счастье синего неба, цветов, любви

И горячего солнца в глазах, в крови –

Семицветно-хмельное, невероятное.

– Но позвольте! – мне могут сейчас сказать. –

Кто ж серьезно такую теорию строит?

Это что же: бороться, терзаться, ждать

И за краткое счастье вдруг все отдать?

Разве стоит так жить?! – А по-моему, стоит!

Если к цели упрямо стремился ты,

И сумел, и достиг, одолев ненастья,

Встать в лучах на вершине своей мечты,

Задыхаясь от солнца и высоты,

От любви и почти сумасшедшего счастья.

Пусть потом унесут тебя ветры вдаль

В синем, искристом облаке звездной пыли…

За такое и жизни порой не жаль,

Что б там разные трусы ни говорили!

1969 г.

Медвежонок

Беспощадный выстрел был и меткий.

Мать осела, зарычав негромко,

Боль, веревки, скрип телеги, клетка…

Все как страшный сон для медвежонка.

Город суетливый, непонятный,

Зоопарк – зеленая тюрьма,

Публика снует туда-обратно,

За оградой высятся дома…

Солнца блеск, смеющиеся губы,

Возгласы, катанье на лошадке,

Сбросить бы свою медвежью шубу

И бежать в тайгу во все лопатки!

Вспомнил мать и сладкий мед пчелы,

И заныло сердце медвежонка,

Носом, словно мокрая клеенка,

Он, сопя, обнюхивал углы.

Если в клетку, из тайги попасть,

Как тесна и как противна клетка!

Медвежонок грыз стальную сетку

И до крови расцарапал пасть.

Боль, обида – все смешалось в сердце.

Он, рыча, корябал доски пола,

Бил с размаху лапой в стены, дверцу

Под нестройный гул толпы веселой.

Кто-то произнес: – Глядите в оба!

Надо стать подальше, полукругом.

Невелик еще, а сколько злобы!

Ишь, какая лютая зверюга!

Силищи да ярости в нем сколько,

Попадись-ка в лапы – разорвет! –

А «зверюге» надо было только

С плачем ткнуться матери в живот.

1948 г.

Дикие гуси (Лирическая быль)

С утра покинув приозерный луг,

Летели гуси дикие на юг.

А позади за ниткою гусиной

Спешил на юг косяк перепелиный.

Все позади: простуженный ночлег,

И ржавый лист, и первый мокрый снег…

А там, на юге, пальмы и ракушки

И в теплом Ниле теплые лягушки.

Вперед! Вперед! Дорога далека,

Все крепче холод, гуще облака,

Меняется погода, ветер злей,

И что ни взмах, то крылья тяжелей.

Смеркается… Все резче ветер в грудь,

Слабеют силы, нет, не дотянуть!

И тут протяжно крикнул головной:

– Под нами море! Следуйте за мной!

Скорее вниз! Скорей, внизу вода!

А это значит – отдых и еда! –

Но следом вдруг пошли перепела.

– А вы куда? Вода для вас – беда!

Да, видно, на миру и смерть красна.

Жить можно разно. Смерть – всегда одна!..

Нет больше сил… И шли перепела

Туда, где волны, где покой и мгла.

К рассвету все замолкло… тишина…

Медлительная, важная луна,

Опутав звезды сетью золотой,

Загадочно повисла над водой.

А в это время из далеких вод

Домой, к Одессе, к гавани своей,

Бесшумно шел красавец турбоход,

Блестя глазами бортовых огней.

Вдруг вахтенный, стоявший с рулевым,

Взглянул за борт и замер недвижим.

Потом присвистнул: – Шут меня дери!

Вот чудеса! Ты только посмотри!

В лучах зари, забыв привычный страх,

Качались гуси молча на волнах.

У каждого в усталой тишине

По спящей перепелке на спине…

Сводило горло… Так хотелось есть!..

А рыб вокруг – вовек не перечесть!

Но ни один за рыбой не нырнул

И друга в глубину не окунул.

Вставал над морем искрометный круг,

Летели гуси дикие на юг.

А позади за ниткою гусиной

Спешил на юг косяк перепелиный.

Летели гуси в огненный рассвет,

А с корабля смотрели им вослед, –

Как на смотру – ладонь у козырька, –

Два вахтенных – бывалых моряка.

1964 г.

Бенгальский тигр

Весь жар отдавая бегу,

В залитый солнцем мир

Прыжками мчался по снегу

Громадный бенгальский тигр.

Сзади – пальба, погоня,

Шум станционных путей,

Сбитая дверь вагона,

Паника сторожей…

Клыки обнажились грозно,

Сужен колючий взгляд.

Поздно, слышите, поздно!

Не будет пути назад!

Жгла память его, как угли,

И часто ночами, в плену,

Он видел родные джунгли,

Аистов и луну.

Стада антилоп осторожных,

Важных слонов у реки, –

И было дышать невозможно

От горечи и тоски!

Так месяцы шли и годы.

Но вышла оплошность – и вот,

Едва почуяв свободу,

Он тело метнул вперед!

Промчал полосатой птицей

Сквозь крики, пальбу и страх.

И вот только снег дымится

Да ветер свистит в ушах!

В сердце восторг, не злоба!

Сосны, кусты, завал…

Проваливаясь в сугробы,

Он все бежал, бежал…

Бежал, хоть уже по жилам

Холодный катил озноб,

Все крепче лапы сводило,

И все тяжелее было

Брать каждый новый сугроб.

Чувствовал: коченеет.

А может, назад, где ждут?

Там встретят его, согрею т,

Согреют… и вновь запрут…

Все дальше следы уходят

В морозную тишину.

Видно, смерть на свободе

Лучше, чем жизнь в плену?!

Следы через все преграды

Упрямо идут вперед.

Не ждите его. Не надо.

Обратно он не придет!

Бурундучок

Блеск любопытства в глазишках черных,

Стойка, пробежка, тугой прыжок.

Мчится к вершине ствола задорно

Веселый и шустрый бурундучок.

Бегает так он не для потехи –

Трудяга за совесть, а не за страх.

В защечных мешочках, как в двух рюкзачках,

Он носит и носит к зиме орехи.

А дом под корнями – сплошное чудо:

Это и спальня и сундучок.

Орехов нередко порой до пуда

Хранит в нем дотошный бурундучок.

Но жадность сжигает людей иных

Раньше, чем им довелось родиться.

И люди порою «друзей меньших»

Не бьют, а «гуманно» лишь грабят их,

Грабеж – это все-таки не убийство.

И если матерому браконьеру

Встретится норка бурундучка –

Разбой совершится наверняка

Самою подлою, злою мерой!

И разве легко рассказать о том,

Каким на закате сидит убитым

«Хозяин», что видит вконец разрытым

И в прах разоренным родимый дом.

Охотники старые говорят

(А старым охотникам как не верить!),

Что слезы блестят на мордашке зверя,

И это не столько от злой потери,

Сколько обида туманит взгляд.

Влезет на ветку бурундучок,

Теперь его больше ничто не ранит,

Ни есть и ни пить он уже не станет,

Лишь стихнет, сгорбясь, как старичок.

Тоска – будто льдинка: не жжет, не гложет.

Охотники старые говорят,

Что так на сучке просидеть он может

Порой до пятнадцати дней подряд.

От слабости шею не удержать,

Стук сердца едва ощутим и редок…

Он голову тихо в скрещенье веток

Устроит и веки смежит опять…

Мордашка забавная, полосатая,

Лежит на развилке без всяких сил…

А жизнь в двух шагах с чабрецом и мятою,

Да в горе порою никто не мил…

А ветер предгрозья, тугой, колючий,

Вдруг резко ударит, тряхнет сучок,

И закачается бурундучок,

Повиснув навек меж землей и тучей…

Случалось, сова или хорь встревожит,

Он храбро умел себя защитить.

А подлость вот черную пережить

Не каждое сердце, как видно, может.

1975 г.

Яшка

Учебно-егерский пункт в Мытищах,

В еловой роще, не виден глазу.

И все же долго его не ищут.

Едва лишь спросишь – покажут сразу.

Еще бы! Ведь там не тихие пташки,

Тут место веселое, даже слишком.

Здесь травят собак на косматого мишку

И на лису – глазастого Яшку.

Их кормят и держат отнюдь не зря,

На них тренируют охотничьих псов,

Они, как здесь острят егеря,

«Учебные шкуры» для их зубов!

Ночь для Яшки всего дороже:

В сарае тихо, покой и жизнь…

Он может вздремнуть, подкрепиться может,

Он знает, что ночью не потревожат,

А солнце встанет – тогда держись!

Егерь лапищей Яшку сгребет

И вынесет на заре из сарая,

Туда, где толпа возбужденно ждет

И рвутся собаки, визжа и лая.

Брошенный в нору, Яшка сжимается.

Слыша, как рядом, у двух ракит,

Лайки, рыча, на медведя кидаются,

А он, сопя, от них отбивается

И только цепью своей гремит.

И все же, все же ему, косолапому,

Полегче. Ведь – силища… Отмахнется…

Яшка в глину уперся лапами

И весь подобрался: сейчас начнется.

И впрямь: уж галдят, окружая нору,

Мужчины и дамы в плащах и шляпах,

Дети при мамах, дети при папах,

А с ними, лисий учуя запах,

Фоксы и таксы – рычащей сворой.

Лихие «охотники» и «охотницы»,

Ружья-то в руках не державшие даже,

О песьем дипломе сейчас заботятся,

Орут и азартно зонтами машут.

Интеллигентные вроде люди!

Ну где же облик ваш человечий?

– Поставят «четверку», – слышатся речи, –

Если пес лису покалечит.

– А если задушит, «пятерка» будет!

Двадцать собак и хозяев двадцать

Рвутся в азарте и дышат тяжко.

И все они, все они – двадцать и двадцать –

На одного небольшого Яшку!

Собаки? Собаки не виноваты!

Здесь люди… А впрочем, какие люди?!

И Яшка стоит, как стоят солдаты,

Он знает, пощады не жди. Не будет!

Одна за другой вползают собаки,

Одна за другой, одна за другой…

И Яшка катается с ними в драке,

Израненный, вновь встречает атаки

И бьется отчаянно, как герой!

А сверху, через стеклянную крышу, –

Десятки пылающих лиц и глаз,

Как в Древнем Риме, страстями дышат:

– Грызи, Меркурий! Смелее! Фас!

Ну, кажется, все… Доконали вроде!..

И тут звенящий мальчиший крик:

– Не смейте! Хватит! Назад, уроды! –

И хохот: – Видать, сробел ученик!

Егерь Яшкину шею потрогал,

Смыл кровь… – Вроде дышит еще… молодец!

Предшественник твой протянул немного.

Ты дольше послужишь. Живуч, стервец!

День помутневший в овраг сползает,

Небо зажглось светляками ночными,

Они надо всеми равно сияют,

Над добрыми душами и над злыми…

Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда,

Где в старом сарае, при егерском доме,

Маленький Яшка спит на соломе,

Весь в шрамах от носа и до хвоста.

Ночь для Яшки всего дороже:

Он может двигаться, есть, дремать,

Он знает, что ночью не потревожат,

А утро придет, не прийти не может,

Но лучше про утро не вспоминать!

Все будет снова – и лай и топот,

И деться некуда – стой! Дерись!

Пока однажды под свист и гогот

Не оборвется Яшкина жизнь.

Сейчас он дремлет, глуша тоску…

Он – зверь. А звери не просят пощады…

Я знаю: браниться нельзя, не надо,

Но тут, хоть режьте меня, не могу!

И тем, кто забыл гуманность людей,

Кричу я, исполненный острой горечи:

– Довольно калечить души детей!

Не смейте мучить животных, сволочи!

Звездный барс

Трепетным песенно-звонким утром

Птиц заглушает то рык, то вой.

Это меж Гангом и Брахмапутрой

В джунглях кипит беспощадный бой.

Нет, тут недаром нарушен мир!

Взгляды и зубы здесь злее бритвы.

Нынче схватились в смертельной битве

Барс чернозвездный и хитрый тигр.

Разные барсы бывают в джунглях.

Но каждый запомнил тут как наказ:

Что легче горячие слопать угли,

Чем этого барса задеть хоть раз.

О, как он красив в золотистой шкуре,

Черные звезды по всей спине!

Он добр. И от чьей-то кусачей дури

На шалость вовек не ответит бурей,

Не тронет ни в гневе, ни в злой грызне.

Однако не дай бог его обидеть

Хоть пулей, хоть раною от зубов!

Ответа тут просто нельзя предвидеть,

Он будет и яростен, и суров.

Он в битве бесстрашен. Но разве странно,

Что, раненный, если минует смерть,

Он будет все помнить, и все терпеть,

И втайне зализывать молча раны.

Он будет отныне как сгусток мести,

Стальною пружиной в лесной глуши.

В чем дело? Возможно, здесь слиты вместе

И гнев, и особое чувство чести,

И гордое пламя его души?!

Кто б ни был тот враг: человек или зверь –

Два грозных огня его не забудут

И всюду искать непременно будут

Ценою буквально любых потерь!

И враг, будь сильней он хоть в сотню раз,

Ему все равно не уйти от мести!

От острых клыков оскорбленной чести,

От гнева в прищуре зеленых глаз!

И кто б ни свалил его в черном зле,

Он будет, сжав когти и все терпенье,

Искать оскорбителя и во мгле,

И днем, и в предгорьях, и на земле,

Пока, наконец, не свершит отмщенья!

Поэтому все, кто хитры и мудры:

Ни люди, ни хищники никогда

Повсюду от Ганга до Брахмапутры

Не смеют ему причинить вреда!

А если безумец решит сразиться,

Тогда будет только один ответ:

Тому, кто напал, все равно не скрыться!

Держись, оскорбитель! Дрожи, убийца,

Барс чернозвездный шагнул на след!

1995 г.

Красновидово

«Рыбье счастье» (Сказка-шутка)

В вышине, отпылав, как гигантский мак,

Осыпался закат над речушкой зыбкой.

Дернул удочку резко с подсечкой рыбак

И швырнул на поляну тугую рыбку.

Вынул флягу, отпил, затуманя взгляд,

И вздохнул, огурец посыпая солью:

– Отчего это рыбы всегда молчат?

Ну мычать научились хотя бы, что ли!

И тогда, будто ветер промчал над ним,

Потемнела вода, зашумев тревожно,

И громадный, усатый, как боцман, налим

Появился и басом сказал: – Это можно!

Я тут вроде царя. Да не трусь, чудак!

Влей-ка в пасть мне из фляги. Вот так… Спасибо!

Нынче зябко… А речка – не печка. Итак,

Почему, говоришь, бессловесны рыбы?

Стар я, видно, да ладно, поговорим.

Рыбы тоже могли бы, поверь, судачить.

Только мы от обиды своей молчим,

Не хотим – и шабаш! Бойкотируем, значит!

Мать-природа, когда все вокруг творила,

Не забыла ни львов, ни паршивых стрекоз,

Всех буквально щедротами одарила

И лишь рыбам коленом, пардон, под хвост!

Всем на свете: от неба до рощ тенистых, –

Травы, солнышко… Пользуйтесь! Благодать!

А вот нам ни ветров, ни цветов душистых,

Ни носов, чтоб хоть что-то уж там вдыхать!

Кто зимою в меху, кто еще в чем-либо

Греют спины в берлоге, в дупле – везде!

Только ты, как дурак, в ледяной воде

Под корягу залез – и скажи спасибо!

Мокро, скверно… Короче – одна беда!

Ну а пища? Ведь дрянь же едим сплошную.

Плюс к тому и в ушах и во рту вода.

Клоп и тот не польстится на жизнь такую.

А любовь? Ты взгляни, как делила любовь

Мать-природа на всех и умно, и складно:

Всем буквально – хорошую, теплую кровь.

Нам – холодную. Дескать, не сдохнут, ладно!

В общем, попросту мачеха, а не мать.

Вот под вечер с подругой заплыл в протоку,

Тут бы надо не мямлить и не зевать,

Тут обнять бы, конечно! А чем обнять?

Даже нет языка, чтоб лизнуть хоть в щеку.

А вдобавок скажу тебе, не тая,

Что в красавицу нашу влюбиться сложно –

Ничего, чем эмоции вызвать можно:

Плавники да колючая чешуя…

Скажешь, мелочи… плюньте, да и каюк!

Нет, постой, не спеши хохотать так лихо!

Как бы ты, интересно, смеялся, друг,

Если б, скажем, жена твоя чудом вдруг

Превратилась в холодную судачиху?

А взгляни-ка на жен наших в роли мам.

Вот развесят икру перед носом папы,

И прощай! А икру собирай хоть в шляпу

И выращивай, папочка милый, сам!

Ну а рыбьи мальки, только срок придет –

Сразу ринутся тучей! И смех, и драма:

Все похожи. И черт их не разберет,

Чьи детишки, кто папа и кто там мама.

Так вот мы и живем средь морей и рек.

Впрочем, разве живем? Не живем, а маемся.

Потому-то сидим и молчим весь век

Или с горя на ваши крючки цепляемся!

Э, да что… Поневоле слеза пробьет…

Ну, давай на прощанье глотнем из фляги. –

Он со вздохом поскреб плавником живот,

Выпил, тихо икнул и ушел под коряги…

1969 г.

Комары (Шутка)

Человек – это царь природы.

С самых древних еще веков

Покорил он леса, и воды,

И мышей, и могучих львов.

Но, «ракетным» став и «машинным»,

Царь, с великим своим умом,

Оказался, увы, бессильным

Перед крохотным комаром.

Комары ж с бесшабашным риском,

Не задумавшись ни на миг,

С разудалым разбойным писком

Истязают своих владык!

Впрочем, есть и у этой «братии»

Две особенно злых поры:

На рассвете и на закате

Сквозь любые плащи и платья

Людоедствуют комары.

Люди вешают сеток стенки,

Люди жмутся спиной к кострам,

Люди бьют себя по коленкам

И по всем остальным местам.

Нет спасенья от тех налетов

И в ночные, увы, часы:

Воют хищные «самолеты»

И пикируют с разворота

На расчесанные носы.

Людям просто порой хоть вешаться.

И, впустую ведя борьбу,

Люди воют, скребутся, чешутся,

Проклиная свою судьбу.

А полки наглецов крылатых

Налетают за будь здоров

И на темени кандидатов,

И на лысины докторов.

Жрут без всяческих аргументов,

Без почтенья, увы, хоть плачь.

Даже члены-корреспонденты

Удирают порою с дач!

И какие уж там красоты,

Если где-нибудь, горбя стан,

Человек, этот «царь природы»,

Вдруг скребется, как павиан!

Впрочем, надо признаться, к счастью,

Что разбойничий тот «народ»

Нас не полным составом жрет,

А лишь хищной своею частью.

Сам комар – травоядно-тихий.

От рождения он не зол.

А кусают нас зло и лихо

Только «женщины» – комарихи,

Ну, как водится, – «слабый пол»!

Ах, ученые-энтомологи!

Вам самим же пощады нет.

Вылезайте же из-под пологов,

Из-под сеток на божий свет.

Если хочет сама природа,

Чтоб комар на планете жил,

Дайте ж средство такого рода,

Чтобы «зверь» этот год за годом

Вроде с пользой бы послужил.

Измените вы в нем наследственность,

Озарите лучами мглу

И пустите «кусачью» деятельность

По направленному руслу.

Чтоб не смели они касаться

Всех добрейших людских голов,

А кусали бы лишь мерзавцев,

Негодяев и подлецов.

Вот тогда-то, чего же проще,

Все раскрылись бы, как один:

Раз ты цел, – значит, ты хороший,

Ну а тот, кто искусан в роще,

Сразу ясно, что сукин сын.

И чтоб стали предельно дороги

Людям реки и тишь лесов,

Подзаймитесь же, энтомологи,

Воспитанием комаров!

Пусть с душой комары поют

Для хороших людей все лето.

А мерзавцев пускай сожрут.

Полагаю, друзья, что тут

Никаких возражений нету!

1973 г.

Стихи о рыжей дворняге

Хозяин погладил рукою

Лохматую рыжую спину:

– Прощай, брат! Хоть жаль мне, не скрою,

Но все же тебя я покину.

Швырнул под скамейку ошейник

И скрылся под гулким навесом,

Где пестрый людской муравейник

Вливался в вагоны экспресса.

Собака не взвыла ни разу,

И лишь за знакомой спиною

Следили два карие глаза

С почти человечьей тоскою.

Старик у вокзального входа

Сказал: – Что? Оставлен, бедняга?

Эх, будь ты хорошей породы…

А то ведь простая дворняга!

Огонь над трубой заметался,

Взревел паровоз что есть мочи,

На месте, как бык, потоптался

И ринулся в непогодь ночи.

В вагонах, забыв передряги,

Курили, смеялись, дремали…

Тут, видно, о рыжей дворняге

Не думали, не вспоминали.

Не ведал хозяин, что где-то

По шпалам, из сил выбиваясь,

За красным мелькающим светом

Собака бежит, задыхаясь!

Споткнувшись, кидается снова,

В кровь лапы о камни разбиты,

Что выпрыгнуть сердце готово

Наружу из пасти раскрытой!

Не ведал хозяин, что силы

Вдруг разом оставили тело

И, стукнувшись лбом о перила,

Собака под мост полетела…

Труп волны снесли под коряги…

Старик! Ты не знаешь природы:

Ведь может быть тело дворняги,

А сердце – чистейшей породы!

1948 г.

Пеликан

Смешная птица пеликан!

Он грузный, неуклюжий,

Громадный клюв, как ятаган,

И зоб – тугой, как барабан,

Набитый впрок на ужин…

Гнездо в кустах на островке,

В гнезде птенцы галдят,

Ныряет мама в озерке,

А он стоит невдалеке,

Как сторож и солдат.

Потом он, голову пригнув,

Распахивает клюв.

И, сунув шейки, как в трубу,

Птенцы в его зобу

Хватают жадно, кто быстрей,

Хрустящих окуней.

А степь с утра и до утра

Все суше и мрачнее.

Стоит безбожная жара,

И даже кончики пера

Черны от суховея.

Трещат сухие камыши…

Жара – хоть не дыши!

Как хищный беркут над землей,

Парит тяжелый зной.

И вот на месте озерка –

Один засохший ил.

Воды ни капли, ни глотка.

Ну хоть бы лужица пока!

Ну хоть бы дождь полил!

Птенцы затихли. Не кричат.

Они как будто тают…

Чуть только лапами дрожат

Да клювы раскрывают.

Сказали ветры: – Ливню быть,

Но позже, не сейчас. –

Птенцы ж глазами просят: – Пить! –

Им не дождаться, не дожить!

Ведь дорог каждый час!

Но стой, беда! Спасенье есть,

Как радость, настоящее.

Оно в груди отца, вот здесь!

Живое и горящее.

Он их спасет любой ценой,

Великою любовью.

Не чудом, не водой живой,

А выше, чем живой водой, –

Своей живою кровью.

Привстал на лапах пеликан,

Глазами мир обвел

И клювом грудь себе вспорол,

А клюв – как ятаган!

Сложились крылья-паруса,

Доплыв до высшей цели.

Светлели детские глаза,

Отцовские – тускнели…

Смешная птица пеликан:

Он грузный, неуклюжий,

Громадный клюв, как ятаган,

И зоб – тугой, как барабан,

Набитый впрок на ужин…

Пусть так. Но я скажу иным

Гогочущим болванам:

– Снимите шапки перед ним,

Перед зобастым и смешным,

Нескладным пеликаном!

1964 г.

Джумбо

Джумбо – слон. Но только не простой.

Он в морской фарфоровой тельняшке,

С красною попоной, при фуражке

И с ужасно мудрою душой.

Джумбо – настоящий амулет:

Если Джумбо посмотреть на свет,

То проступит надпись на боку:

«Я морское счастье берегу!»

В долгом рейсе Джумбо развлечет,

Хвост покрутишь – и, сощуря взгляд,

Джумбо важно в танце поплывет

Пять шагов вперед и пять назад.

А душа подернется тоской –

Руку на попону положи,

Слон смешно закрутит головой:

Дескать, брось, хозяин, не тужи!

А хозяин у него отныне

Ленинградец – русский капитан.

Тот, что спас из воющей пучины

Тринидадский сейнер «Алькоран».

И хозяин, сгорбленный, как вяз,

Утром в бухте, огненной от зноя,

Долго руку капитану тряс

И кивал седою головою:

– Я сдаю… Отплавался… Ну что ж!

Не обидь. Прими от старика,

Ты ведь русский, денег не возьмешь.

Вот мой друг… Ты с ним не пропадешь.

Джумбо – верный спутник моряка!

Вправду, что ли, дед наворожил?

Но когда попали у Курил

Прямо на пути тайфуна «Бетси»,

Некуда, казалось, было деться.

Но корабль вдруг чудом проскочил!

И с тех пор ненастье иль туман –

Капитан, слоненка взяв в ладони,

Важно спросит: – Ну, беду прогоним? –

Тот кивнет: – Прогоним, капитан!

Но сегодня к черту ураганы!

Нынче не в буране, не во мгле,

Джумбо с капитаном на земле

В ленинградском доме капитана.

И когда под мелодичный звон

Джумбо танцы выполнил сполна,

Восхищенно ахнула жена:

– Это ж – просто сказка, а не слон!

Знаешь, пусть он дома остается.

В море качка – смотришь, разобьется.

Если он и вправду амулет,

Для него ведь расстояний нет!

Моряки почти не видят жен.

Тверд моряк, а ведь не камень тоже…

Кто его осудит, если он

Милой отказать ни в чем не может?!

И теперь на полке у окна

Слон все так же счастье бережет.

А хозяйка больше не одна,

Джумбо тоже терпеливо ждет…

Годы, годы… Встречи и разлуки…

Но однажды грянула беда.

Люди – странны. Люди иногда

Делают нелепые поступки!

То ли муха злая укусила,

То ль от скуки, то ли от тоски,

Только раз хозяйка пригласила

Гостя на коньяк и пироги…

В звоне рюмок по квартире плыл

Запах незнакомых сигарет,

Гость с хозяйкой весело шутил,

А глаза играли в «да» и «нет»…

Вот, отставив загремевший стул,

Гость к ней мягко двинулся навстречу,

Вот ей руки положил на плечи,

Вот к себе безмолвно потянул…

Где-то в море, не смыкая глаз,

Пишет письма капитан в тоске,

Пишет и не знает, что сейчас

Все, чем жил он всякий день и час,

Может быть, висит на волоске…

И уже не в капитанской власти

Нынче абсолютно ничего.

Видно, вся надежда на него,

На слона, что сберегает счастье!

Никогда перед бедой грозящей

Верный друг нигде не отступал!

Слон не дрогнет! Даже если мал,

Даже если он не настоящий…

Гость уже с хозяйкой не смеются.

Он тепло к плечу ее приник.

Губы… Вот сейчас они сольются!

Вот сейчас, сейчас… И в этот миг!

Ветер, что ли, в форточку подул,

В механизме ль прятался секрет?

Только Джумбо словно бы вздохнул,

Только Джумбо медленно шагнул

И, как бомба, грохнул о паркет!

Женщина, отпрянув от мужчины,

Ахнула и молча, не дыша,

Вслушивалась, как гудят пружины,

Точно Джумбо гневная душа.

Медленно осколок подняла

С надписью свинцовой на боку:

«Я морское счастье берегу!»

Лбом к окну. И точно замерла.

Где-то плыли, плыли, как во сне,

Пальмы, рифы, мачты, будто нити…

Руки – холод, голова – в огне…

Но спокойно гостю, в тишине,

Медленно и глухо: – Уходите!

В Желтом море, не смыкая глаз,

В ночь плывет хозяин амулета.

Только, видно, кончился рассказ,

Если больше амулета нету.

Нет. Как нет ни шагу без разлук.

Есть лишь горсть фарфора и свинца.

Правда ль, сказка… Но замкнулся круг.

Хорошо, когда бывает друг,

Верный до осколка, до конца!

Баллада о буланом пенсионере

Среди пахучей луговой травы

Недвижный он стоит, как изваянье,

Стоит, не подымая головы,

Сквозь дрему слыша птичье щебетанье.

Цветы, ручьи… Ему-то что за дело!

Он слишком стар, чтоб радоваться им:

Облезла грива, морда поседела,

Губа отвисла, взгляд подернул дым…

Трудился он, покуда были силы,

Пока однажды, посреди дороги,

Не подкачали старческие жилы,

Не подвели натруженные ноги.

Тогда решили люди: «Хватит, милый!

Ты хлеб возил и веялки крутил.

Теперь ты – конь без лошадиной силы,

Но ты свой отдых честно заслужил!»

Он был на фронте боевым конем,

Конем рабочим слыл, для всех примером.

Теперь каким-то добрым шутником

Он прозван был в селе Пенсионером.

Пускай зовут. Ему-то что за дело?!

Он чуток только к недугам своим:

Облезла грива, морда поседела,

Губа отвисла, взгляд подернул дым… –

Стоит и дремлет конь среди ромашек,

А сны плывут и рвутся без конца…

Быть может, под седлом сейчас он пляшет

Под грохот мин на берегу Донца.

«Марш-марш!» – сквозь дым доваторский бросок.

Но чует конь, пластаясь на скаку,

Как старшина схватился за луку,

С коротким стоном выронив клинок…

И верный конь не выдал старшины,

Он друга спас, он в ночь ушел карьером.

Теперь он стар… Он часто видит сны.

Его зовут в селе Пенсионером…

Дни что возы: они ползут во мгле…

Вкус притупился, клевер – как бумага,

И, кажется, ничто уж на земле

Не оживит и не встряхнет конягу.

Но как-то раз, округу пробуждая,

В рассветный час раздался стук и звон.

То по шоссе, маневры совершая,

Входил в деревню конный эскадрон.

И над садами, над уснувшим плесом,

Где в камышах бормочет коростель,

Рассыпалась трубы медноголосой

Горячая раскатистая трель.

Как от удара, вздрогнул старый конь!

Он разом встрепенулся, задрожал,

По сонным жилам пробежал огонь,

И он вдруг, вскинув голову, заржал.

Потом пошел. Нет, нет, он поскакал!

Нет, полетел! Под ним земля качалась,

Подковами он пламень высекал!

По крайней мере, так ему казалось…

Взглянул и вскинул брови эскадронный:

Стараясь строго соблюдать равненье,

Шел конь без седока и снаряженья,

Пристроившись в хвосте его колонны.

И молвил он: – А толк ведь есть в коне!

Как видно, он знаком с военным строем. –

И, старика похлопав по спине,

Он весело сказал: – Привет героям!

Четыре дня в селе стоял отряд.

Пенсионер то навещал обозы,

То с важным видом обходил наряд,

То шел на стрельбы, то на рубку лозы.

Он сразу словно весь помолодел:

Стоял ровнее, шел – не спотыкался,

Как будто шкуру новую надел,

В живой воде как будто искупался!

В вечерний час, когда закат вставал,

Трубы пронесся серебристый звон:

То навсегда деревню покидал,

Пыля проселком, конный эскадрон.

«Марш-марш!» И только холодок в груди,

Да ветра свист, да бешеный карьер!

И разом все осталось позади:

Дома, сады и конь Пенсионер.

Зарянка

С вершины громадной сосны спозаранку

Ударил горячий, веселый свист.

То, вскинувши клюв, как трубу горнист,

Над спящей тайгою поет зарянка.

Зарянкой зовется она не зря;

Как два огонька и зимой, и летом

На лбу и груди у нее заря

Горит, не сгорая, багряным цветом.

Над чащей, где нежится тишина,

Стеклянные трели рассыпав градом,

– Вставайте, вставайте! – звенит она. –

Прекрасное – вот оно, с вами рядом!

В розовой сини – ни бурь, ни туч,

Воздух, как радость, хмельной и зыбкий.

Взгляните, как первый веселый луч

Бьется в ручье золотою рыбкой.

А слева в нарядах своих зеленых

Цветы, осыпанные росой,

Застыли, держа на тугих бутонах

Алмазно блещущие короны

И чуть смущаясь своей красой!

А вон, посмотрите, как свежим утром

Речка, всплеснув, как большой налим,

Смеется и бьет в глаза перламутром

То красным, то синим, то золотым!

И тотчас над спящим могучим бором,

Как по команде, со всех концов

Мир отозвался стозвонным хором

Птичьих радостных голосов.

Ветер притих у тропы лесной,

И кедры, глаза протерев ветвями,

Кивнули ласково головами:

– Пой же, заряночка! Пой же, пой!

Птицы в восторге. Да что там птицы!

Старый медведь и ворчун барсук,

Волки, олени, хорьки, лисицы

Стали, не в силах пошевелиться,

И пораженно глядят вокруг.

А голос звенит горячо и смело,

Зовя к пробужденью, любви, мечте,

Даже заря на пенек присела,

Заслушавшись песней о красоте.

Небо застыло над головой,

Забыты все битвы и перебранки,

И только лишь слышится: – Пой же, пой!

Пой, удивительная зарянка!

Но в час вдохновенного озаренья

В жизни художника и певца

Бывает такое порой мгновенье,

Такое ярчайшее напряженье,

Где сердце сжигается до конца.

И вот, как в кипящем водовороте,

Где песня и счастье в одно слились,

Зарянка вдруг разом на высшей ноте

Умолкла. И, точно в крутом полете,

Как маленький факел упала вниз.

А лес щебетал и звенел, ликуя,

И, может, не помнил уже никто

О сердце, сгоревшем дотла за то,

Чтоб миру открыть красоту земную…

Сгоревшем… Но разве кому известно,

Какая у счастья порой цена?

А все-таки жить и погибнуть с песней

Не многим такая судьба дана!

1973 г.

Дачники

1

Брызгая лужами у ворот,

Ветер мчит босиком по улице.

Пригорок, как выгнувший спину кот,

Под солнцем в сонной дремоте щурится.

Радость взрослых и детворы!

Долой все задачи и все задачники!

Да здравствуют лодки, грибы, костры!

И вот из города, из жары

С шумом и грохотом едут дачники.

Родители любят своих ребят

И, чтобы глаза малышей блестели,

Дарят им кошек, птенцов, щенят,

Пускай заботятся и растят.

Хорошему учатся с колыбели!

И тащат щенята с ранней зари

С хозяев маленьких одеяла.

Весь день раздается: – Служи! Замри! –

Нет, право же, что там ни говори,

А добрых людей на земле немало!

2

Ветер колючий листву сечет

И, по-разбойничьи воя, кружит,

Хлопья седые швыряет в лужи

И превращает их в ломкий лед.

Сады, нахохлившись, засыпают,

В тучи закутался небосклон.

С грохотом дачники уезжают,

Машины, простудно сопя, чихают

И рвутся выбраться на бетон.

И слышат только седые тучи

Да с крыш галдящее воронье,

Как жалобно воет, скулит, мяучит

На дачах брошенное зверье.

Откуда им, кинутым, нынче знать,

Что в час, когда месяц блеснет в окошке

(Должны же ведь дети спокойно спать!),

Родители будут бесстыдно лгать

О славной судьбе их щенка иль кошки.

Что ж, поиграли – и с глаз долой!

Кончилось лето, и кончились чувства.

Бездумно меняться вот так душой –

Непостижимейшее искусство!

А впрочем, «звери» и не поймут,

Сердца их все с тою же верой бьются.

Они на крылечках сидят и ждут

И верят, глупые, что дождутся…

И падает, падает до зари,

Как саван, снежное покрывало…

Конечно же, что там ни говори,

А «добрых» людей на земле немало!

1972 г.

Прощеное воскресенье

Кристине Асадовой

Пекут блины. Стоит веселый чад.

На масленицу – всюду разговенье!

Сегодня на Руси, как говорят,

Прощеное святое воскресенье!

И тут, в весенне-радужном огне,

Веселая, как утренняя тучка,

Впорхнула вместо ангела ко мне

Моя самостоятельная внучка.

Хохочет заразительно и звонко,

Способная всю землю обойти,

Совсем еще зеленая девчонка

И совершенно взрослая почти.

Чуть покружившись ярким мотыльком,

Уселась на диване и сказала:

– Сегодня День прощенья. Значит, в нем

Сплелись, быть может, лучшие начала.

И вот, во имя этакого дня,

Коль в чем-то провинилась, допускаю,

Уж ты прости, пожалуйста, меня. –

И, поцелуем сердце опьяня,

Торжественно:

– И я тебя прощаю!

– С древнейших лет на свете говорят,

Что тот, кто душам праведным подобен,

Тот людям окружающим способен

Прощать буквально все грехи подряд.

И, возбужденно вскакивая с места,

Воскликнула: – Вот я тебя спрошу

Не ради там какого-нибудь теста,

А просто для души. Итак, прошу!

Вот ты готов врагов своих простить?

– Смотря каких… – сказал я осторожно.

– Нет, ну с тобою просто невозможно!

Давай иначе будем говорить:

Ну мог бы ты простить, к примеру, ложь?

– Ложь? – я сказал. – Уж очень это скверно.

Но если лгун раскаялся, ну что ж,

И больше не солжет – прощу, наверно.

– Ну, а любовь? Вот кто-то полюбил,

Потом – конец! И чувства не осталось…

Простил бы ты?

– Пожалуй бы простил,

Когда б она мне искренне призналась.

– Ну, а теперь… Не будем говорить,

Кто в мире злей, а кто добрей душою.

Вопрос вот так стоит перед тобою:

А смог бы ты предательство простить?

Какой ответ сейчас я должен дать?

Вопрос мне задан ясно и солидно.

Как просто тем, кто может все прощать!

А я молчу… Мне нечего сказать…

Нет, не бывать мне в праведниках, видно!

1995 г.

Подмосковный рассвет

Кристине Асадовой

До чего ж рассвет сегодня звонок

В пенисто-вишневых облаках.

Он сейчас, как маленький ребенок,

Улыбнулся радостно спросонок

У природы в ласковых руках.

А внизу туман то валом катится,

То медведем пляшет у реки,

Ежится рябинка в легком платьице,

Спят, сутулясь, клены-старики.

Яркая зарянка в небо прямо

Золотую ввинчивает трель,

И с болот, как по сигналу, с гамом

Вскинулась гусиная метель.

Ни страшинки, а сплошная вера

В солнце, в жизнь и в доброту лесов.

И ни бурь, ни пули браконьера,

А лишь чистый, без границ и меры,

Густо-пряный аромат лугов.

И бежит по дачному порядку

Физкультурно-резвый ветерок,

То подпрыгнет, то пойдет вприсядку,

То швырнет, как бы играя в прятки,

В занавеску сонную песок.

Дверь веранды пропищала тонко,

И, сощурясь, вышла на крыльцо,

Как букетик, крошечка-девчонка,

В солнечных накрапушках лицо.

Вдоль перил две синие букашки

Что-то ищут важное, свое.

А у ног – смеющиеся кашки,

Огненные маки да ромашки,

Как на новом платьице ее!

И от этой буйной пестроты

Девочка смешливо удивляется:

То ль цветы к ней забрались на платьице,

То ли с платья прыгают цветы?

Стоголосо птахи заливаются,

В ореолах песенных горя,

А заря все выше поднимается,

Чистая и добрая заря.

Бабочке панамкою маша,

Девочка заливисто смеется.

Аистенком тополь в небо рвется.

Отчего же словно бы сожмется

Вдруг на краткий миг моя душа?

Что поделать. Память виновата.

Словно штык, царапнула она,

Что в такой вот день давно когда-то

(Не избыть из сердца этой даты!)

Черным дымом вскинулась война…

Не хочу, не надо, не согласен!

Этого не смеют повторить!

Вон как купол беспредельно ясен,

Как упруга солнечная нить.

Новый день берет свои права,

Мышцами веселыми играя.

А за ним – цветущая Москва,

Шумная и солнцем залитая.

Не вернутся дымные года.

Вырастай и смело к счастью взвейся,

Смейся, моя маленькая, смейся,

Это все навечно, навсегда!

1980 г.

Кристина

Влетела в дом упругим метеором

И от порога птицею – ко мне,

Смеясь румянцем, зубками и взором,

Вся в юности, как в золотом огне.

Привычно на колени забралась:

– Вон там девчонки спорят за окошком!

Скажи мне: есть космическая связь?

И кто добрей: собака или кошка?!

Я думаю, я мудро разрешаю

И острый спор, и вспыхнувший вопрос,

А сам сижу и восхищенно таю

От этих рук, улыбок и волос.

Подсказываю, слушаю, разгадываю

Ее проблем пытливых суету

И неприметно вкладываю, вкладываю

В ее сердчишко ум и доброту.

Учу построже к жизни приглядеться,

Не все ведь в мире песни хороши.

И сам учусь распахнутости сердца

И чистоте доверчивой души.

Все на земле имеет осмысленье:

Печали, встречи, радости борьбы,

И этой вот девчонки появленье,

А если быть точнее, то явленье

Мне был как перст и высший дар судьбы.

Бегут по свету тысячи дорог.

Не мне прочесть все строки этой повести,

Не мне спасти ее от всех тревог,

Но я хочу, чтоб каждый молвить мог,

Что в этом сердце все живет по совести!

Пусть в мире мы не боги и не судьи,

И все же глупо жить, чтобы коптеть,

Куда прекрасней песней прозвенеть,

Чтоб песню эту не забыли люди.

И в этом свете вьюги и борьбы,

Где может разум попирать невежда,

Я так тебе хочу большой судьбы,

Мой вешний лучик, праздник и надежда!

И я хотел бы, яростно хотел

В беде добыть тебе живую воду,

Стать мудрой мыслью в многодумье дел

И ярким светом в злую непогоду!

И для меня ты с самого рожденья

Не просто очень близкий человек,

А смысл, а сердца новое биенье,

Трудов и дней святое продолженье –

Живой посланник в двадцать первый век!

Темнеет… День со спорами горячими

Погас и погрузился в темноту…

И гном над красновидовскими дачами

Зажег лимонно-желтую луну.

В прихожей дремлют: книжка, мячик, валенки,

Мечты зовут в далекие края.

Так спи же крепко, мой звоночек маленький,

Мой строгий суд и песенка моя…

И я прошу и небо, и долины,

Молю весь мир сквозь бури и года:

Пусть над судьбой Асадовой Кристины,

Храня от бед, обманов и кручины,

Горит всегда счастливая звезда!

Перекройка

Сдвинув вместе для удобства парты,

Две «учебно-творческие музы»

Разложили красочную карту

Бывшего Советского Союза.

Молодость к новаторству стремится,

И, рождая новые привычки,

Полная идей географичка

Режет карту с бойкой ученицей.

Все летит со скоростью предельной,

Жить, как встарь, – сегодня не резон!

Каждую республику отдельно

С шуточками клеят на картон.

Гордую, великую державу,

Что крепчала сотни лет подряд,

Беспощадно ножницы кроят,

И – прощай величие и слава!

От былых дискуссий и мытарств

Не осталось даже и подобья:

Будет в школе новое пособье –

«Карты иностранных государств».

И, свершая жутковатый «труд»,

Со времен Хмельницкого впервые

Ножницы напористо стригут

И бегут, безжалостно бегут

Между Украиной и Россией.

Из-за тучи вырвался закат,

Стала ярко-розовою стенка.

А со стенки классики глядят:

Гоголь, Пушкин, Чехов и Шевченко.

Луч исчез и появился вновь.

Стал багрянцем наливаться свет.

Показалось вдруг, что это кровь

Капнула из карты на паркет…

Где-то глухо громыхают грозы,

Ветер зябко шелестит в ветвях,

И блестят у классиков в глазах

Тихо навернувшиеся слезы…

17 февраля 1992 г.

Москва

Серенада весны

Галине Асадовой

Ну вот и снова грянула весна

Под птичьи свиристелки и волынки!

Мир вновь как на раскрашенной картинке!

Средь красок же всех яростней одна.

Вернее, две – зеленая и красная:

Рассвет-закат, как апельсинный сок –

То брызги, то ликующий поток –

И зелень ослепительно-прекрасная!

На ней еще ни пыли, ни жучков,

Она сияет первозданной свежестью,

Немного клейкой и душистой нежностью

Под невесомым снегом облаков…

Вот кажется: немного разберись,

Затем подпрыгни, разметав ладони,

И вместе с ветром унесешься ввысь,

И мир в сплошной голубизне потонет!..

Еще порыв! Еще один рывок!

И ты – в зените… А в тумане где-то

В душистой дымке кружится планета

И сматывает в огненный клубок

Снопы лучей заката и рассвета.

Хватай в ладони синеву небес

И, погрузив в нее лицо и душу,

Прислушивайся, как ласкают уши

И горный ветер, и моря, и лес…

И это глупость: будто человек

Не в силах ощутить величье мира.

Лишь тот живет безрадостно и сиро,

Кто в скуку будней погружен навек.

Ну, а у нас иной состав крови,

И мы – иной закваски и устройства,

Сердца у нас с тобой такого свойства,

Где и в мороз грохочут соловьи!

И нам надежда неспроста дана:

Давно ли ты осеннею порою

Грустила перед завтрашней весною…

А вот смотри: уже опять весна!

И кто сказал, что молодость прошла?

Ведь мы сдаемся, в сущности, формально,

Ну, может статься, в чем-то визуально,

Но главных сил судьба не отняла!

И разве то бодрячество пустое?

Об этом глупо даже говорить,

Когда мы ухитряемся с тобою

В любые стужи праздники творить!

А чтоб с годами нам не погружаться

В прострацию ни телом, ни душой,

Давай с тобой почаще возвращаться

В дни наших ярких праздников с тобой!

Красива для других ты или нет,

Знай: для меня ты все равно красавица!

Ведь если в сердце уже столько лет

Горит, ни разу не погаснув, свет,

То чувства здесь ни на день не состарятся.

И вот еще что непременно знай:

Тут нет «словес», здесь все на самом деле.

И раз вот так я говорю в апреле –

То как же нас еще согреет май!

У нас сегодня ранняя весна:

В полях под солнцем задышали озими.

А мы с тобой… Ну разве же мы поздние,

Коль, обнявшись, хмелеем допьяна!

И столько, хлопотушечка моя,

Ты мне дарила счастья, что в награду

Я отдаю и сердце не тая,

И песнь души. Считай, что это я

Пою тебе в восторге серенаду!

3 апреля 1991 г.

Сердечный сонет

Я тебе посвящаю столько стихов,

Что вокруг тебя вечно смеется лето.

Я тебя вынимаю из всех грехов

И сажаю на трон доброты и света.

Говорят, что без минусов нет людей.

Ну так что ж, это я превосходно знаю!

Недостатки я мысленно отсекаю,

Оставляя лишь плюсы души твоей.

Впрочем, только лишь плюсы души одной?

А весь образ, таящий одни блаженства?!

Коль творить тебя с радостью и душой –

То выходит действительно совершенство.

Я, как скульптор, из песен тебя леплю

И чем дольше, тем больше тебя люблю!

1993 г.

Не надо кидаться в любые объятья

Не надо кидаться в любые объятья.

Любые объятья – как разные платья:

Крикливые, скучные или праздные

И многие часто не безнаказные.

Мужчины не очень боятся стыда.

С мужчин все нередко – как с гуся вода,

Их только лишь хворь и пугает.

О женщине много сложнее речь –

Ведь ту, что прошла через множество встреч,

Брать в жены ну кто пожелает?!

Твердят нам, что нынче пришли времена,

Когда можно пить без оглядки до дна

Все страсти и все вожделения.

Однако при этой раскладке вещей

Для всяческих суперлихих страстей

Есть веские возражения.

Ведь счастье, где бурно поют соловьи,

И пошлость, где нет никакой любви, –

«Две очень большие разницы!»

Ведь тот, кто цинично нырнул на дно,

К действительной радости все равно

Вовеки не прикасается.

Не будем ханжами. И плотская страсть

Имеет над нами, конечно, власть,

Но кто хочет жить бараном?!

Ведь чувственность без настоящих чувств –

Это театр, лишенный искусств

И ставший вдруг балаганом.

А впрочем, погасим излишний пыл.

Не всякий на пошлость запрет положит.

И тот, кто всю жизнь свою проскользил

И верил, что множество раз любил,

Понять все равно ничего не сможет.

1996 г.

Банкроты

Любовь сегодня, словно шляпу, скинули.

Сердца так редко от восторга бьются.

Любовь как будто в угол отодвинули,

Над ней теперь едва ли не смеются.

Конечно, жизнь от зла не остановится,

Но как, увы, со вздохом не признаться,

Что дети часто словно производятся,

Вот именно, цинично производятся,

А не в любви и счастии родятся.

Любовь не то чтоб полностью забыли,

А как бы новый написали текст.

Ее почти спокойно заменили

На пьянство, порновидики и секс.

Решили, что кайфуют. И вкушают

Запретных прежде сексуальных «яств».

И, к сожаленью, не подозревают,

Что может быть отчаянно теряют

Редчайшее богатство из богатств.

Считают так: свобода есть свобода!

Ну чем мы хуже зарубежных стран?!

И сыплют дрянь на головы народа,

И проститутки лезут на экран.

Что ж, там и впрямь когда-то многократно

Ныряли в секс, над чувствами смеясь.

Потом, очнувшись, кинулись обратно,

А мы как будто сами ищем пятна,

Берем и лезем откровенно в грязь.

И тут нам превосходно помогают

Дельцы, чьи души – доллары и ложь,

Льют грязь рекой, карманы набивают –

Тони в дерьме, родная молодежь!

А жертвы все глотают и глотают,

Ничем святым давно не зажжены,

Глотают и уже не ощущают,

Во что они почти превращены.

И до чего ж обидно наблюдать

Всех этих юных и не юных «лириков»,

Потасканных и проржавевших циников,

Кому любви уже не повстречать.

И что их спесь, когда сто раз подряд

Они провоют жалобными нотами,

Когда себя однажды ощутят

Всё, всё навек спустившими банкротами.

Нет, нет, не стыд! Такая вещь, как «стыдно»,

Ни разу не встречалась в их крови.

А будет им до ярости завидно

Смотреть на то, как слишком очевидно

Другие люди счастливы в любви!

1990 г.

Триединство

Женщины были всегда очень разными:

Трудолюбивыми были и праздными,

Были красивыми, были дурнушками,

Строгими были и попрыгушками.

Впрочем, зачем говорить, что были?

Скажем точнее: были и есть.

Каждая в духе своем и стиле –

Бойкость, и скромность, и спесь, и честь.

Условно же каждая, без предысторий,

Может быть сразу отнесена

К одной из трех земных категорий:

Любовница, мама детей, жена.

По-разному качества проявляются:

Вот эта – отличнейшая жена,

Как мать же – и в мачехи не годна,

А в чадолюбии лишь притворяется.

А эта, напротив, жена – не очень,

Но в сердце сплошной материнский свет.

И счастья дороже ребенка нет,

А муж для нее как бы между прочим.

Есть третий характер: звонки, мечты,

Надеждами, встречами сердце полнится,

Улыбки, хмельные слов а, цветы,

Ни дум, ни забот, ни семьи – любовница…

Как славно: с той жить бы, а с той – встречаться!

По-своему каждая хороша!

Мужчины! Чтоб сердцем на всех не рваться,

Пусть мудрою будет у вас душа!

Любить, но не просто, а так влюбиться,

Чтоб вспыхнула яркой звездой она:

Навеки веков, словно Бог в трех лицах,

В трех счастьях: любовница, мать, жена!

15 августа 1991 г.

Красновидово

Перелетные души

Кто они: беглецы или эмигранты?

Те, кто тянут на Запад поспешный след.

Среди них есть бездарности и таланты,

И лишь любящих Родину только нет.

Сколько их – разлучившихся с отчим домом?

С той землей, где им пела когда-то мать,

Где учились любить они и мечтать

И где все до сучка, до гвоздя знакомо?

Кто же влил так безжалостно в их сердца

Эту стужу бесчувствия и неверья,

Когда жалко скребутся в чужие двери

И ругают страну свою без конца?!

Кто поможет осмыслить и объяснить:

От каких непонятных корней питаются

Эти души, что запросто соглашаются

Где угодно на свете порхать и жить.

Впрочем, нет, где угодно – не точно сказано,

А лишь там, где вкусней и сытней еда,

Где, как кажется всем им, всегда-всегда

Заграница им счастье дарить обязана.

Это вроде бы так: обеднела мать

Или кто-то ограбил ее безбожно,

Значит, можно теперь на нее плевать!

И унизить, и запросто поменять

На такую, где чем-то разжиться можно.

А еще можно так: без особых драм

Взять и смыться подальше в минуту злую,

Обретя, так сказать, параллельных мам:

Заграничную мамочку и родную.

Нет, я вовсе не склонен бранить людей

За желание сытой и гладкой жизни.

Только все-таки, все-таки, в бурях дней,

Неужели так просто душой своей

Прилипать, как присосок, к любой отчизне?!

Я не знаю, насколько сейчас я прав,

Только я убежден всей душой, что каждый,

Кто спокоен, страну свою променяв,

В трудный час, ради сытости и забав –

Может все что угодно предать однажды!

Впрочем, ладно! Дай бог им успехов там!

Но, хоть как ни заманчива заграница,

Только пусть хоть когда-нибудь по ночам

Им далекая Родина наша снится!

И сожмется вдруг сердце в немых слезах

Хоть в Нью-Йорке, хоть в Лондоне, хоть в Париже.

Ибо, как там ни сладко порой в гостях,

Только дом по любым измереньям ближе.

Ну, а те, кому слаще края чужие,

Не сердись и не сетуй на них душой,

Помаши им спокойно вослед рукой,

И опять за работу, моя Россия!

1993 г.

На крыле

Галине Асадовой

Нет, все же мне безбожно повезло

Что я нашел тебя. И мне сдается,

Что счастье, усадив нас на крыло,

Куда-то ввысь неистово несется!

Все выше, выше солнечный полет,

А все невзгоды, боли и печали

Остались в прошлом, сгинули, пропали.

А здесь лишь ты, да я, да небосвод!

Тут с нами все – и планы, и мечты,

Надежды и восторженные речи.

Тебе не страшно с этой высоты

Смотреть туда, где были я и ты

И где остались будни человечьи?!

Ты тихо улыбаешься сейчас,

И нет на свете глаз твоих счастливей.

И, озарен лучами этих глаз,

Мир во сто крат становится красивей.

Однако счастье слишком быстротечно,

И нет, увы, рецепта против зла.

И как бы ни любили мы сердечно,

Но птица нас когда-нибудь беспечно

Возьмет и сбросит все-таки с крыла.

Закон вселенский, он и прост и ясен.

И я готов на все без громких слов.

Будь что угодно. Я на все согласен.

Готов к пути, что тяжек и опасен,

И лишь с тобой расстаться не готов!

И что б со мною в мире ни стряслось,

Я так сказал бы птице быстролетной:

Ну что же, сбрось нас где и как угодно,

Но только вместе. Вместе, а не врозь.

1982 г.

Соловьиный закат

Ты смотришь вдаль чуть увлажненным взглядом,

Держа бокал, сверкающий вином.

Мы тридцать лет с тобою всюду рядом,

И ничего нам большего не надо,

Чем быть, и думать, и шагать вдвоем.

О сколько в мире самых разных жен?!

Как, впрочем, и мужей, добавим честно!

Ах, если б было с юности известно:

Как звать «ЕЕ»? И кто тот самый «ОН»?!

Ты помнишь: в тех уже далеких днях,

Где ветры злы и каждому за тридцать,

Мы встретились, как две усталых птицы,

Израненные в драмах и боях.

Досталось нам с тобою, что скрывать,

И бурного и трудного немало:

То ты меня в невзгодах выручала,

То я тебя кидался защищать.

Твердят, что в людях добрые черты

Распространенней гаденьких и скверных.

Возможно, так. Да только зло, наверно,

Стократ активней всякой доброты.

Мы верили, мы спорили, мечтали,

Мы светлое творили, как могли.

А недруги ревнивые не спали,

А недруги завистливо терзали

И козни всевозможные плели.

За что ж они так зло мутили воду?

Злил мой успех и каждый шумный зал.

Хор критиков взрывался и стенал,

А ты несла стихи сквозь все невзгоды,

И голос твой нигде не задрожал.

– Ты с ней! Все с ней, – шипели фарисеи,

– Смени артистку, не дразни собак!

Есть сто актрис и лучше и моднее. –

А я шутил: – Ну, коли вам виднее,

То лопайте их сами, коли так!

Откуда в мире столько злых людей?

Вопрос, наверно, чисто риторический.

К примеру, зависть, говоря практически,

Порой в сердцах острее всех страстей.

И все же сколько благодатных дней

Стучалось в сердце радостной жар-птицей

В потоках писем и словах друзей,

Стучалось все упрямей и сильней,

И до сих пор стучалось и стучится!

И разве счастье ярко не сияло

В восторгах сквозь года и города?!

Ты вспомни переполненные залы,

И всех оваций грозные обвалы,

И нас на сцене: рядом, как всегда!

В сердцах везде для нас, как по награде,

Всходило по горячему ростку.

Ты помнишь, что творилось в Ленинграде?

А в Киеве? А в Минске? А в Баку?

Порой за два квартала до двери

Билетик лишний спрашивала публика.

Ты вспомни: всюду, каждая республика

Встречала нас как близких и друзей!

И если все цветы, что столько лет

Вручали нам восторженные руки,

Собрать в один, то вышел бы букет,

И хвастовства тут абсолютно нет,

Наверно, от Москвы и до Калуги!

Горит над Истрой розовый закат,

Хмелеют ветки в соловьином звоне…

Давай-ка, Галя, сядем на балконе

Вдохнуть цветочно-хвойный аромат…

Про соловьев давно уже, увы,

Не пишут. Мол, банально и несложно.

А вот поют под боком у Москвы,

От звезд до околдованной травы,

И ничего тут сделать невозможно!

Летят, взвиваясь, трели над рекой,

Они прекрасны, как цветы и дети.

Так сядь поближе, и давай с тобой

Припомним все хорошее на свете…

В душе твоей вся доброта вселенной.

Вот хочешь, я начну тебя хвалить

И качества такие приводить,

Какие ну – хоть в рамку и на стену!

Во-первых, ты сердечная жена,

А во-вторых, артистка настоящая,

Хозяйка, в-третьих, самая блестящая,

Такая, что из тысячи одна.

Постой! И я не все еще сказал,

В-четвертых, ты, как пчелка-хлопотунья,

А в-пятых, ты ужасная ворчунья

И самый грозный в доме генерал!

Смеешься? Верно. Я это шучу,

Шучу насчет ворчушки-генерала.

А в остальном же не шучу нимало,

Все правильно. Лукавить не хочу.

Но не гордись. Я зря не восхваляю.

Тут есть одно таинственное «но»:

Я свой престиж тем самым подымаю,

Ведь я же превосходно понимаю,

Что все это мое давным-давно.

Закат, неся еще полдневный жар,

Сполз прямо к речке, медленный и важный,

И вдруг, нырнув, с шипеньем поднял пар,

А может быть, туман, густой и влажный…

Не знаю я, какой отмерян срок

До тех краев, где песнь не раздается,

Но за спиною множество дорог

И трудных, и сияющих, как солнце.

И наши дни не тлеют, а горят.

Когда ж мигнет нам вечер глазом синим,

То пусть же будет и у нас закат

Таким же золотым и соловьиным.

Но мы не на последнем рубеже,

И повоюем, и послужим людям.

Долой глаголы «было» и «уже»,

Да здравствуют слова: «еще» и «будем»!

И нынче я все то, чем дорожу,

Дарю тебе в строках стихотворений.

И, словно рыцарь, на одном колене

Свой скромный труд тебе преподношу!

И в сердце столько радужного света,

Что впору никогда не умирать!

Ну что ты плачешь, глупая, ведь это,

Наверно, счастьем надо называть…

1 июня – 1 ноября 1990 г.

Стихи о тебе

Галине Асадовой

Сквозь звездный звон, сквозь истины и ложь,

Сквозь боль и мрак и сквозь ветра потерь

Мне кажется, что ты еще придешь

И тихо-тихо постучишься в дверь…

На нашем, на знакомом этаже,

Где ты навек впечаталась в рассвет,

Где ты живешь и не живешь уже

И где, как песня, ты и есть, и нет.

А то вдруг мниться начинает мне,

Что телефон однажды позвонит

И голос твой, как в нереальном сне,

Встряхнув, всю душу разом опалит.

И если ты вдруг ступишь на порог,

Клянусь, что ты любою можешь быть!

Я жду. Ни саван, ни суровый рок,

И никакой ни ужас и ни шок

Меня уже не смогут устрашить!

Да есть ли в жизни что-нибудь страшней

И что-нибудь чудовищнее в мире,

Чем средь знакомых книжек и вещей,

Застыв душой, без близких и друзей,

Бродить ночами по пустой квартире…

Но самая мучительная тень

Легла на целый мир без сожаленья

В тот календарный первый летний день,

В тот памятный день твоего рожденья…

Да, в этот день, ты помнишь? Каждый год

В застолье шумном с искренней любовью

Твой самый-самый преданный народ

Пил вдохновенно за твое здоровье!

И вдруг – обрыв! Как ужас, как провал!

И ты уже – иная, неземная…

Как я сумел? Как выжил? Устоял?

Я и теперь никак не понимаю…

И мог ли я представить хоть на миг,

Что будет он безудержно жестоким,

Твой день. Холодным, жутко одиноким,

Почти как ужас, как безмолвный крик…

Что вместо тостов, праздника и счастья,

Где все добры, хмельны и хороши, –

Холодное, дождливое ненастье,

И в доме тихо-тихо… Ни души.

И все, кто поздравляли и шутили,

Бурля, как полноводная река,

Вдруг как бы растворились, позабыли,

Ни звука, ни визита, ни звонка…

Однако было все же исключенье:

Звонок. Приятель сквозь холодный мрак.

Нет, не зашел, а вспомнил о рожденье,

И – с облегченьем – трубку на рычаг.

И снова мрак когтит, как злая птица,

А боль – ни шевельнуться, ни вздохнуть!

И чем шагами мерить эту жуть,

Уж лучше сразу к черту провалиться!

Луна, как бы шагнув из-за угла,

Глядит сквозь стекла с невеселой думкой,

Как человек, сутулясь у стола,

Дрожа губами, чокается с рюмкой…

Да, было так, хоть вой, хоть не дыши!

Твой образ… Без телесности и речи…

И… никого… ни звука, ни души…

Лишь ты, да я, да боль нечеловечья…

И снова дождь колючею стеной,

Как будто бы безжалостно штрихуя

Все, чем живу я в мире, что люблю я,

И все, что было исстари со мной…

Ты помнишь ли в былом – за залом зал…

Аншлаги! Мир, заваленный цветами,

А в центре – мы. И счастье рядом с нами!

И бьющий ввысь восторженный накал!

А что еще? Да все на свете было!

Мы бурно жили, споря и любя,

И все ж, признайся, ты меня любила

Не так, как я – стосердно и стокрыло,

Не так, как я, без памяти, тебя!

Но вот и ночь, и грозовая дрожь

Ушли, у грома растворяясь в пасти…

Смешав в клубок и истину, и ложь,

Победы, боль, страдания и счастье…

А впрочем, что я, право, говорю!

Куда, к чертям, исчезнут эти муки?!

Твой голос, и лицо твое, и руки…

Стократ горя, я век не отгорю!

И пусть летят за днями дни вослед,

Им не избыть того, что вечно живо.

Всех тридцать шесть невероятных лет,

Мучительных и яростно-счастливых!

Когда в ночи позванивает дождь

Сквозь песню встреч и сквозь ветра потерь,

Мне кажется, что ты еще придешь

И тихо-тихо постучишься в дверь…

Не знаю, что разрушим, что найдем?

И что прощу и что я не прощу?

Но знаю, что назад не отпущу.

Иль вместе здесь, или туда вдвоем!

Но Мефистофель в стенке за стеклом

Как будто ожил в облике чугунном,

И, глянув вниз темно и многодумно,

Чуть усмехнулся тонкогубым ртом:

«Пойми, коль чудо даже и случится,

Я все ж скажу, печали не тая,

Что если в дверь она и постучится,

То кто, скажи мне, сможет поручиться,

Что дверь та будет именно твоя?..»

1 сентября 1997 г.

Москва

Годовщина

Перед гранитной стелою стою,

Где высечена надпись о тебе.

Где ты сейчас – в аду или в раю?

И что теперь я знаю о тебе?

Сейчас ты за таинственной чертой,

Которую живым не пересечь,

Где нынче вечно-тягостный покой

И не звучит ни музыка, ни речь.

Уж ровно год, как над тобой – трава,

Но я, как прежде, верить не хочу.

Прошу, скажи, ты слышишь ли слова,

Что я тебе в отчаянье шепчу?!

Стою, как возле Вечного огня.

Уж ровно год нас мука развела.

Как ты его, Рябинка, провела

Там, в холоде и мраке, без меня?

Но я приду и вновь приму, любя,

То, что когда-то было мне дано,

Ведь все, что там осталось от тебя,

Другим уже не нужно все равно.

А ждать нетрудно. В это верю я,

Какой там год суровый ни придет –

С тобой там мама рядышком моя,

Она всегда прикроет, сбережет…

Нам вроде даже в числах повезло,

Ведь что ни говори, а именины.

Апрель. Двадцать девятое число.

Сегодня именинницы Галины.

Ты нынче там, в холодной тишине.

И не помочь, хоть бейся, хоть кричи!

А как ты птиц любила по весне

И яркие рассветные лучи!

На даче, в нашем сказочном раю,

По-прежнему под шумный перезвон

Они все прилетают на балкон

И ждут хозяйку добрую свою.

Перед гранитной стелою стою,

Прости мне все, как я тебе прощу.

Где ты сейчас – в аду или в раю?

А впрочем, я надежды не таю,

Мы встретимся. Я всюду отыщу!

Бессонница

Полночь небо звездами расшила,

Синий свет над крышами дрожит…

Месяц – наше доброе светило

Над садами топает уныло,

Видно, сны людские сторожит.

Бьет двенадцать. Поздняя пора.

Только знаю, что тебе не спится,

И свои пушистые ресницы

Ты сомкнуть не можешь до утра.

На губах – то ласковое слово,

То слова колючие, как еж,

Где-то там, то нежно, то сурово,

То любя, то возмущаясь снова,

Ты со мной дискуссии ведешь.

Кто в размолвке виноват у нас?

Разве можно завтра разобраться,

Да к тому ж хоть в чем-нибудь признаться

При упрямстве милых этих глаз?!

Да и сам я тоже не святой,

И за мной нелепого немало.

Светлая моя, когда б ты знала,

Как я рвусь сейчас к тебе душой.

Кто же первым подойдет из нас?

Вот сейчас ты сердцем не владеешь,

Ты лежишь и не смыкаешь глаз,

Но едва придет рассветный час,

Ты, как мрамор, вновь закаменеешь.

Ничего. Я первым подойду.

Перед счастьем надо ли гордиться?!

Спи спокойно. Завтра я найду

Славный способ снова помириться!

1980 г.

Не привыкайте никогда к любви

Не привыкайте никогда к любви!

Не соглашайтесь, как бы ни устали,

Чтоб замолчали ваши соловьи

И чтоб цветы прекрасные увяли.

И, главное, не верьте никогда,

Что будто все приходит и уходит.

Да, звезды меркнут, но одна звезда

По имени Любовь всегда-всегда

Обязана гореть на небосводе!

Не привыкайте никогда к любви,

Разменивая счастье на привычки,

Словно костер на крохотные спички,

Не мелочись, а яростно живи!

Не привыкайте никогда к губам,

Что будто бы вам издавна знакомы,

Как не привыкнешь к солнцу и ветрам

Иль ливню средь грохочущего грома!

Да, в мелких чувствах можно вновь и вновь

Встречать, терять и снова возвращаться,

Но если вдруг вам выпала любовь,

Привыкнуть к ней – как обесцветить кровь

Иль до копейки разом проиграться!

Не привыкайте к счастью никогда!

Напротив, светлым озарясь гореньем,

Смотрите на любовь свою всегда

С живым и постоянным удивленьем.

Алмаз не подчиняется годам

И никогда не обратится в малость.

Дивитесь же всегда тому, что вам

Заслуженно иль нет – судить не нам,

Но счастье в мире все-таки досталось!

И, чтоб любви не таяла звезда,

Исполнитесь возвышенным искусством:

Не позволяйте выдыхаться чувствам,

Не привыкайте к счастью никогда.

1994 г.

Любим мы друг друга или нет?

Любим мы друг друга или нет?

Кажется: какие тут сомненья?

Только вот зачем, ища решенья,

Нам нырять то в полночь, то в рассвет?

Знать бы нам важнейший постулат:

Чувства, хоть плохие, хоть блестящие,

Теплые иль яростно горящие,

Все равно: их строят и творят.

Чувства можно звездно окрылить,

Если их хранить, а не тиранить.

И, напротив: горько загубить,

Если всеми способами ранить.

Можно находить и открывать

Все, буквально все, что нас сближает.

И, напротив: коль не доверять,

Можно, как болячки ковырять,

Именно все то, что разделяет.

То у нас улыбки, то терзания,

То упреков леденящий душ,

То слиянье губ, и рук, и душ,

То вражда почти до обожания.

То блаженство опьяняет нас,

То сердца мы беспощадно гложем,

Осыпая ревностями фраз,

Но причем ни на день, ни на час

Разлучиться все-таки не можем.

Кто ж поможет разгадать секрет:

Любим мы друг друга или нет?

5 июня 1998 г.

Москва

Сколько лет мы не виделись с вами

Сколько лет мы не виделись с вами –

Даже страшно уже считать!

Как в упряжке с лихими конями,

Прогремели года бубенцами,

И попробуй теперь догнать!

Ах, как мчались они сквозь вьюги!

Как нам веру и память жгли!

Но забыть-то мы друг о друге,

Что б там ни было, не смогли!

Впрочем, если б и захотели,

Как там, может быть, ни смешно,

Все равно бы ведь не сумели,

Не сумели бы все равно!

Чувства – страшная это сила!

И каким бы ветрам ни выть,

Слишком много у нас их было,

Чтоб хоть что-нибудь изменить.

Жизнь не вечно горит жар-птицей.

И, признаться, что, хмуря бровь,

Нам случалось не раз сразиться,

Огорчаться и вновь мириться,

И восторгами вспыхнуть вновь.

Все же, как бы жизнь ни штормила,

Только искренность наших фраз,

Честность чувства и правды силу

Нам ни разу не нужно было

Проверять, ну хотя бы раз.

Никаких-то мы тайн не держали,

И, теплом согревая речь,

Друг о друге всегда мы знали

Каждый шаг или вздох. Едва ли

Не от детства до наших встреч.

У людей есть любые чудачества,

Качеств множество у людей.

Но правдивость – вот это качество

Было, кажется, всех важней!

Звезды с вьюгой, кружась, колышатся,

Бьет за стенкой двенадцать раз…

Как живется вам? Как вам дышится?

Что на сердце сейчас у вас?

То ли радостью новой мучитесь,

То ль мечтаете в тишине?

Ну, а что, если вдруг соскучитесь,

Вот припомните и соскучитесь

Не о ком-то, а обо мне?..

Может, скрыть эту муку, ставшую

Сладкой тайной? Да вот беда –

Все равно вы с душою вашею,

А тем паче с глазами вашими

Не слукавите никогда…

Ах, как трудно мы воздвигаем

Замки праздника своего!

И как просто вдруг разрушаем

И при этом не понимаем,

Что творим мы и для чего?!

Впрочем, как бы там жизнь ни била,

Только время не двинешь вспять.

И все то, что для нас светило

И действительным счастьем было,

Никому уже не отнять!

Были праздники. Были грозы.

Шутки. Дятел в лесной тиши,

И упреки, и ваши слезы,

И ошибки моей души…

Искры счастья не брызжут долго.

Рвали сердце мне в злой борьбе.

Я считал, что я – рыцарь долга

И в другой прозвенел судьбе…

Но расплата придет, конечно,

Если мозг твой – тупей стены.

Был я предан бесчеловечно,

Так что помните, знайте вечно:

Вы стократно отомщены!

А за горечь иль даже муки,

Что принес я вам, может быть,

Сквозь года и дымы разлуки

Я вам тихо целую руки

И почти что молю простить!

И когда б синекрылый ветер

Мой привет вдруг до вас донес,

То в прозрачной его карете

Я послал бы вам строки эти

Вместе с ворохом свежих роз!

В мире светлое есть и скверное.

Только знаю я сквозь года:

Наших встреч красота безмерная

Многим людям уже, наверное,

И не выпадет никогда!

25 января 1997 г.

Сноски

1

Денег нет (цыг анск.).

2

Нет любви (цыганск.).

Content

Эдуард Асадов
Полное собрание стихотворений в одном томе

Стихотворения

Я так хочу стихи свои писать…

Армянская песня

«Люблю я с откоса весенней порой…»

В тайге

Белинский

Летний поход

Трудная роль

Жар-птица

Ревность

Весна в лесу

После дождя

Лыжник

Любовь

Прогулка

Снежный вечер

«Рыжик»

Женщина сказала мне однажды…

Она была так хороша собой

Ручей

Сердце

Стихи о гордой красоте

Доверчивый супруг

Песня-тост

Хорошие люди

Разрыв

Попутчица

Телефонный звонок

Апрель

Дорожная встреча

Твой подарок

Звезды служат влюбленным

Обидная любовь

«Ты грустишь и, косу теребя…»

Девушка

Письмо любимой

Одна

Первый поцелуй

Пылкая душа (Шутка)

Стихи об одной любви

Разговор с другом

Таежный родник

За счастьем!

О брани

Будьте счастливы, мечтатели

Строгие сторожа

Ненужные споры

Советчики

Зимняя сказка

Падает снег

Персональный вопрос

Сердитый критик

Спокойной ночи

Одно письмо

Я провожу тебя

«Все как будто сделал славно я…»

Я с вами всегда, товарищи!

Остров Романтики

Юбиляр

Сердечная история

Вторая любовь

Спор

Когда мне встречается в людях дурное…

Золотая кровь

Был у меня соперник

Живу неспокойно

Романтики дальних дорог

Раздумье о сердцах

Разговор о лжецах

Два маршрута

Мещанство

«Забыв покой, дела и развлеченья…»

Любовь и трусость

Лесная сказка

Стихи, не претендующие на ученый трактат

Добрый принц

Литературные споры

Ночные огни

Важные минуты

Я мелкой злости в жизни не испытывал

Артисты

Разные свойства

Отцы и дети

Дорожите счастьем, дорожите!

Он настоящим другом был

Худшая измена

Оттепель

Твой голос

Приметы

Шаганэ

Карнавал

В троллейбусе

«Реалист»

Пустые слова

«Раскрепощение»

Стихи о несбывшейся встрече

Нечестный бой

Красота народа

Стихи о дружбе

Как смешно мы пытаемся склеить счастье!

Всегда в бою

Слово к мужчинам

Вечная красота

О скверном и святом

Неравенство

Праздничный день

О том, чего терять нельзя

Весенняя песня

Главная встреча

«Микрофонные» голоса

Счастливый человек

Высота

«И что же это в людях за черта…»

24 декабря

Клейкие руки

За десять минут до свидания

Раздумье о подлецах

Ах, как все относительно в мире этом!..

Клеветники

Лебединая песня

Дайте спокойствие человеку!

Церковь в Переделкине

Роза друга

Когда порой влюбляется поэт…

Цвета чувств

В кафе

Слово о любви

Литературным недругам моим

Самое прочное на земле

Дружеский совет

Оценка любви

О смысле жизни

Итог

Женский секрет

Кольца и руки

Статистика души

Веронике Тушновой и Александру Яшину

«Ничья»

«Эх, жить бы мне долго-долго!..»

«Нужные люди»

Виновники

О славе Родины

Осенний разговор

Озорные строки

Разные мерки

Круговорот природы

О трескучей поэзии

Позднее счастье

«Адам» и «Ева»

Электрокардиограмма

Две красоты

«Доброе царство»

Нытики и зануды

Ах, как же я в детстве любил поезда…

Распростилась, и все…

Старый «газик»

О романтике

Двадцатый век

Именем совести

Воспоминания

Звезды живут, как люди

Лучший совет

«Прогрессивный» роман

Колдовские травы

Идеал

Недовольство

Люди слова

«То ли с укором, то ли с сожаленьем…»

Сновидения

Воспитать человека

Слово к друзьям

Поэзия и проза

Мечта веков

Учитесь!

Всю жизнь – вперед!

Дым отечества

Зеленый змий

Осенние дожди

Как дела?

Нет, не льщусь я словом «ветераны»…

Бес разрушения

Побереги

Друг без друга у нас получается все…

«Когда тебе худо – не надо…»

Заколдованный круг

Листопад

Маэстро

Рассказ о войне

На исходный рубеж

Вернулся

Прислали к нам девушку в полк медсестрой

Трус

Морская пехота

Моему сыну

Шли солдаты

Стихи о солдатской шутке

Новобранцы

Рассказ о войне

Я поэт сугубо молодежный

Велики ль богатства у солдата?..

Статистика войны

Товарищу по войне

Влюбленный

У киоска

«Хоть я не зол, но помнить я умею…»

У последнего автомата

«Я любил соседку – тетю Зину…»

У тебя характер прескверный…

Об учебе и труде

Его судьба

Хороший день

У реки

Утренняя песня

У опушки

Они студентами были…

Стихи о маленькой зеленщице

«Интеллигентная» весна

Туристы (Песня)

Кристиану Бернарду

Белые и черные халаты

Высокий долг

Сны – обман и верить снам не надо…

Раздумье

Вечер

«От скромности не подымая глаз…»

«Солдатики спят и лошадки…»

Стихи о чести

Серебряная свадьба

Улетают птицы

Хорошим женам

Горькие слова

Осмысление

Старая цыганка

Хвастуны

«Ах, как мы нередко странны бываем!..»

Читатели и приятели

Пятая строка

«Транзистор включил. И ночной эфир…»

Бычок (Шутка)

Храбрая мама (Не совсем шутка)

Лебеди

Два петуха (Шутка)

Яшка

Ледяная баллада

Воробей и подсолнух

Царица-гусеница

Вечное заключение

Маленькие поэмы. Баллады

Баллада о граните

Диспут

Неприметные герои

Песня о мужестве

Поэма о первой нежности

Петровна

Старый большевик

Разговор в поезде (Дорожная поэма)

Свидание с детством (Лирический монолог)

Шутливые стихи

Верная Ева

Яблоко раздора

Три джигита

Стихи без конца

Эпилог

Весенний жребий

Через край

Разговор по существу

Он ей восхищенно цветы дарил…

Женская логика

Долголетие

«Кроткие» мужчины

«Встретились двое. Один сказал…»

Пародии

Маргарита Алигер

Виктор Боков

Евгений Винокуров

Андрей Вознесенский

Николай Грибачев

Юлия Друнина

Евгений Евтушенко

Александр Иванов (Пародия на пародиста)

Игорь Кобзев

Юрий Кузнецов

Михаил Матусовский

Герой войны

Беседа о морали (Шутка)

«Бывают в жизни отношения странные…»

Беседа на небесах (По мотивам фольклора)

Землетрясение в Армении

Люблю людей в прекрасном настроении

Быть или не быть

«Всегда, везде, еще с утра…»

Вопрос и ответ

В дни развала страны

Довольно песню обижать!

Маленький гимн жене

Неотправленное письмо

О писателях и вещателях

Переводчик

Слово и дело

Финал

«Верховный суд»

Властной женщине

Властители

Вечный вопрос

Ветер над Истрой

Грядущий день

Детям о взрослых

«Есть поговорка…»

«Женщина, если в нее влюбились…»

Иванам, не помнящим родства

Лицемеры

Любовь или рай?

Мне так всегда хотелось верить в Бога

Наивность

Оптимистические стихи

Отрезвление

О покорности и любви

Пустословы

Проблемы

«Правили страною партократы…»

Самогипноз

Хочу понять

Четвертое измерение

Вечные темы

Второе пришествие

Враг Гименея

Гримасы истории

«Друг в друга уверовав горячо…»

Золотая осень

Лучезара

Метаморфозы

Муза

Надежное плечо

Национальный вопрос

Парадокс бытия

«Средь всех телеграмм на моем окне…»

Свидания без терзания

Эротика и любовь

Я прошу тебя, будь хорошею

Воспитатели

«Говорят о том, что на планете…»

Грешники

Гимн опозданиям

Домашний разговор

Модные люди

«Ну что же мне делать? Не знаю!..»

На даче

Незримый канат

Не спорьте, сограждане, о политике!

Наш вечный день Победы

Последний тост

Последний концерт

Перед сессией

Разные натуры

Раздумье о времени

«Шла индианка улицей Бомбея…»

Черный сон

Вечное беспокойство

Грехи человечьи, или Кто виноват?

«– Есть ли средство, чтоб быть красивым?..»

Каждому свое

Магнетизм

На осеннем пороге

Права и слова

Юбилейные строки

Великий секрет

«Говорят: «Не стареют душой ветераны»…»

Двадцать первое марта

Она уснула на плече моем

Преступление и наказание

Рабство

«Он хуже, чем с вещью, с ней обращался…»

Самый главный час

Дорогие оковы

Если поезд ушел

«Молодые» седины

Сладкая горечь

Строгая Вера

Я правду собираю по частицам

Я имя свое создавал непросто

«Переоценка»

О мнимой и подлинной дружбе

«Да, прекрасно думать о судьбе…»

Новогодняя шутка

Новый год

Письмо в минувший день

«Старушка полюбила молодого…»

О преступлении и наказании

«Не заводите книг таких…»

О трезвости и вине

Задумчиво она идет по улице

Женская песенка

Разговор с собой

Не надо отдавать любимых!

Никогда не ревнуй меня к прошлому

Чужие свиданья

Запомни!

Два слова поэту

Двойные души

Секрет отношений

Ну до чего я шума не люблю

Сколько длится у женщины личная жизнь

В трудный час

История под огнем

Будничный наряд

Возвращенное время

Тщеславная вражда

«Как бы в жизни порой ни пришлось сердиться…»

«Спешишь, кипишь в каком-то бурном раже!..»

«Он ей сказал: «Поверь! Я не шучу…»

Подземные боги

«Не печалься, что столько лет…»

Люблю сердца, способные простить

У любви не бывает разлук

Пусть уходят года

Ночная песня

Высокий свет

Бермудская погода

Сказка о любви

Веселые споры

Раздумье над классикой

Мы идем с тобой, взявшись за руки

Россия начиналась не с меча!

Лунный вечер

Пусть меня волшебником назначат (Шутка)

Созвездие Гончих Псов

Я встретил тебя в апреле

Прямой разговор

«Не надо любви никогда стыдиться!..»

Как мне тебе понравиться?..

Микроклимат

Осенние строки

Отсчеты времени

Мы решили с тобой дружить…

Творите биографии свои

Ленинграду

Дума о Севастополе

Спасибо

Эдельвейс (Лирическая баллада)

Моей маме

Моя звезда

Маленькие люди

Хмельной пожар

У ночного экспресса

На рассвете

Ты должна полюбить меня

Верю гению самому

Поздняя любовь

Творческая шутка

Ночь под Ивана Купалу

Судьбы и сердца

Сказка об одном собрании

Разговор с небожителями

Любовь, измена и колдун

Ночь

Белые розы

Не бейте детей!

Как же я в детстве любил поезда

Пока ты любишь меня

Слово к моему сердцу

Не проходите мимо любви!

Боец по имени Каланхое

Не уходи из сна моего

Реликвии страны

Мне мало быть душою молодым

Играет нынче мышцами Америка!

Лесная река

«Слово может согреть, окрылить и спасти…»

Доброта

«Люблю я собаку за верный нрав…»

Когда бранят наш прошлый день

Что такое счастье?

Если грянет беда

России

Спор о женских сердцах

Чудачка

«Сатана»

Ты даже не знаешь

Главная сила

Высокая боль

Цветочный роман

Девушка и лесовик (Сказка-шутка)

Трусиха

«Кто знает: где концы и где начала?..»

Про будущую старость (Шутка)

Аптека счастья (Шутка)

Тамариск

Сердца моих друзей

Родине (Лирический монолог)

Если любовь уходит!

«Свободная любовь»

Жены фараонов (Шутка)

Баллада о ненависти и любви

День Победы в Севастополе

Прощай, Ленинград…

Баллада о друге

Подруги

Три друга

Гостья

Студенты

Сказка о студенте и старике

В землянке (Шутка)

Запоминайте нас, пока мы есть!

Солдат

Помните!

Могила Неизвестного солдата

Письмо с фронта

Под дождем

Все равно я приду

Артистка

Маленькие герои

В лесном краю

«Когда мне говорят о красоте…»

Домовой

Нежные слова

Проверяйте любовь

«Я могу тебя очень ждать…»

Моему старому другу Борису Шпицбургу

Ответ читателям

Вечер в Ереване

Два аиста

Вечер в больнице

Ошибка

Когда друзья становятся начальством

Души и вещи

Маринки

В звездный час

Древнее свидание

Не горюй

Ее любовь

Поют цыгане

Эфемера Вульгарис

Медвежонок

Дикие гуси (Лирическая быль)

Бенгальский тигр

Бурундучок

Яшка

Звездный барс

«Рыбье счастье» (Сказка-шутка)

Комары (Шутка)

Стихи о рыжей дворняге

Пеликан

Джумбо

Баллада о буланом пенсионере

Зарянка

Дачники

Прощеное воскресенье

Подмосковный рассвет

Кристина

Перекройка

Серенада весны

Сердечный сонет

Не надо кидаться в любые объятья

Банкроты

Триединство

Перелетные души

На крыле

Соловьиный закат

Стихи о тебе

Годовщина

Бессонница

Не привыкайте никогда к любви

Любим мы друг друга или нет?

Сколько лет мы не виделись с вами

Сноски