Журнал «Российский колокол» № 1–2 2015

Слово редактора

Юлия Поселеннова,

поэт, прозаик, публицист.

Быть современным писателем нелегко

Дорогие друзья!

Вот и вышел первый в этом году журнал «Российский колокол» № 1–2 2015 года. По сложившейся традиции, вас ждет увлекательное чтение.

Быть современным писателем нелегко! И это вовсе не из-за каких-то политических разногласий, конфликтов или других немаловажных, казалось бы, причин, а потому что быть современником своим читателям всегда сложно. Ведь у каждого свой взгляд, отличный, возможно, от мнения автора. И угодить ох как трудно! И даже очень талантливый современник, не пройдя испытания общественным мнением, может кануть в Лету.

Но эти слова не о наших авторах. Вы найдете продолжения уже полюбившихся вам произведений, а также встретитесь со знакомыми вам авторами.

Алексей Морозов подарит вам чудеснейшую безысходность, а Саша Кругосветов поразит своим мастерством литератора. Порадуют дебютанты. В разделе «Литература молодых» вы встретитесь с начинающим, но очень перспективным автором Оксаной Оса, которая мастерски плетет кружево слов и поражает своими тонкими, как острие иглы, финалами.

Есть у нас и сюрприз: признанный поэт современности Владимир Андреевич Костров – доцент Литературного института имени А.М. Горького, а в прошлом заместитель главного редактора «Нового мира».

Если даже вы не прочитаете журнал на одном дыхании, то непременно будете возвращаться к нему снова и снова.

Современным автором быть нелегко, но не быть им еще сложнее.

Приятного чтения!

Юлия Поселеннова,

шеф-редактор журнала «Российский колокол».

Современная поэзия

Владимир Костров

Родился 21 сентября 1935 года в деревне Власиха (ныне Боговарского района Костромской области). По окончании школы поступил на химический факультет МГУ имени М.В. Ломоносова. В 1967 году закончил Высшие литературные курсы. Член СП СССР с 1961 года. По свидетельству самого Владимира Кострова, в СП СССР он был принят вопреки правилам без предварительно изданной книги.

Первое стихотворение написал в четвёртом классе. В университете занимался в литобъединении, руководителем которого был поэт-фронтовик Николай Старшинов, ставший близким другом Владимира Кострова. После окончания МГУ в 1958–1960 годах работал инженером в отделе главного технолога на Загорском оптико-механическом заводе, ему принадлежит несколько изобретений. В 60-х годах был заведующим отделом в журнале «Техника – молодёжи», работал в журнале «Смена». С 1980 по 1986 год был секретарём Союза писателей Москвы, с 1986 по 1992 год – заместителем главного редактора журнала «Новый мир» (главным редактором в то время был Сергей Залыгин). В настоящее время – доцент Литературного института имени А.М. Горького.

Через окно убегала из дома ты.

Берег крутой. Да зеркальная влага близка.

Как нас с тобой привечали ветлужские омуты —

Тёмный провал, золотая полоска песка.

К небу бросая свою тесноту сарафанную,

Лодочку-туфельку срывая с ноги,

Ты уплывала дорожкою лунной обманною

В звёздную осыпь, в нечастые рыбьи круги.

И возвращалась назад, молодая и смелая,

С тёмными змейками мокрых волос на висках,

Чтобы забиться, как рыба, могучая, белая,

В жадных моих, ошалелых от счастья руках.

Слышу плескание, вижу мерцание,

По берегам огоньки деревень,

Слышу коня одинокое ржание,

Шорох Ветлуги, наполненной всклень.

Ох, глубоки моей памяти тёмные омуты,

Годы и воды бегут чередой.

Если ко мне убежать соберёшься из дома ты,

Не поскользнись на росистой дорожке крутой!

«Терпенье, люди русские, терпенье…»

Терпенье, люди русские, терпенье:

Рассеется духовный полумрак,

Врачуются сердечные раненья…

Но это не рубцуется никак.

Никак не зарастает свежей плотью…

Летаю я на запад и восток,

А надо бы почаще ездить в Тотьму,

Чтоб положить к ногам его цветок.

Он жил вне быта, только русским словом.

Скитания, бездомье, нищета.

Он сладко пел. Но холодом медовым

Суровый век замкнул его уста.

Сумейте, люди добрые, сумейте

Запомнить реку, памятник над ней.

В кашне, в пальто, на каменной скамейке

Зовёт поэт звезду родных полей.

И потому, как видно, навсегда,

Но в памяти, чего ты с ней не делай,

Она восходит, Колина звезда:

Звезда полей во мгле заледенелой.

Возвращение

Как вступление к «Хаджи-Мурату»,

сторона моя репьём богата

(стойкий, чёрт, – попробуй, оторви!).

Да ещё грачами

да ручьями,

круглыми,

протяжными речами,

как ручьи, журчащими в крови…

Конский шар катну ботинком узким,

кто их знает, шведским ли, французским…

Дом родимый – глаз не оторвать!

Грустная и кроткая природа,

вот она —

стоит у огорода,

маленькая седенькая мать.

Рядом папа крутит папиросу.

Век тебя согнул, как знак вопроса,

и уже не разогнуть спины.

Здравствуй, тётка, божий одуванчик,

это я – ваш белобрысый мальчик.

Слава богу, слёзы солоны.

Вашими трудами, вашим хлебом

я живу между землёй и небом.

Мамочка, ты узнаёшь меня?

Я твой сын!

Я овощ с этой грядки.

Видишь – плачу, значит, всё в порядке:

если плачу, значит, это я.

«Не трогайте жанр…»

Не трогайте жанр,

Излучающий жар.

Поленья рассудка в пыланье напева.

Поверьте, проверьте: поэзия – шар,

Поедешь направо – приедешь налево.

В ней ясный неясен

И глупый неглуп.

В ней чувство и мысль —

Словно конь и подпруга.

Поверьте, проверьте: поэзия – куб

Той комнаты, где вы любили друг друга.

Простого кумира себе сотворю,

Слеза на щеке – вот её откровенье.

Поэзия – угол, я вам говорю,

Где редко, но мы преклоняем колени.

Иван, не помнящий родства

Не как фольклорная подробность,

Как вызов против естества,

Был в русской жизни

Страшный образ —

Иван, не помнящий родства.

Ни огонька,

Ни поля чести.

Ни проливного бубенца.

Ни доброй памяти,

Ни песни,

Ни матери

И ни отца.

Тут не увечье,

Не уродство,

Не тать – рука у топора,

А сердца вечное сиротство

И в светлом разуме дыра.

И в ближней стороне,

И в дальней,

В часы беды и торжества

Нет участи твоей печальней,

Иван, не помнящий родства.

«Воробей, стучащий в крышу…»

Воробей, стучащий в крышу,

дробный дождь в пустом корыте, —

говорите, я вас слышу,

я вас слышу, говорите.

Прежде чем я стану тенью,

остро, как переживанье,

слышу, слышу свиристенье,

шебаршенье и шуршанье.

Эти травы, эти птицы

на закате и в зените,

милые твои ресницы,

я вас слышу, говорите.

Ничего не надо, кроме

общей радости и боли,

доброй песни в отчем доме,

свиста вьюги в чистом поле.

Мы уйдём, но не как тени,

в мир пернатых и растений,

в песни, шорохи и звуки.

Нас с тобой услышат внуки.

Старый сюжет

Опять Подмосковье красно от ранета.

Любимая,

это кончается лето.

Для сердца – отрада,

для глаза – награда.

Пора увяданья,

пора листопада.

А ты словно Ева на древней иконе,

и рдеет ранет на прозрачной ладони.

И нас не прогонят

из нашего сада.

Нас любит и помнит пора листопада.

Прощаясь, горит и ликует природа,

и сердце желает запретного плода.

И можно сгореть от любимого взгляда…

Такая хмельная пора листопада!

Мы встретились в мире какими судьбами?

Мы яблока вместе коснёмся губами.

Бессмертья не будет,

и рая не надо.

Гори, не сгорая, пора листопада!

Полковник

Ах, полковник!

Он сед и галантен,

и звенят ордена на груди!..

Только хочет он быть лейтенантом,

у которого всё впереди!

Молодым,

самым главным на свете,

когда в солнечных лёгких лучах

две малюсеньких звёздочки эти,

как слезинки, дрожат на плечах.

Стать зелёным,

как свежая ветка,

чтоб девчата на собственный страх

гренадёра двадцатого века

обнимали в глухих городках,

чтоб смущённо глядел новобранец

из рядов подравнявшихся рот

на густой лейтенантский румянец,

на припухший мальчишеский рот.

И вздыхает товарищ полковник,

и дрожит седина на висках,

и друзей вспоминает покойных

на российских

и прочих полях.

«Что стрельба по картонным фигурам

и учебные эти бои,

гарнизонные наши амуры,

дорогие ребята мои!

Мне приказ отдавать неохота,

замирает приказ на губах:

не хочу, чтобы грозное что-то

проступало в ребячьих чертах».

С песней!

С песней!

Идут они с песней.

Веселей, запевала, гуди!

Далеко нам, ребята,

до пенсий!

Хорошо,

всё ещё впереди!

«В берёзовой серебряной купели…»

В берёзовой серебряной купели

Ты отбелила волосы свои.

Ужели наши соловьи отпели

И нам остались только журавли?

Гляди: они сплотились у излуки,

Со всех болот их ветром намело.

И с криком искупленья и разлуки,

Гляди: они ложатся на крыло.

Гляди, гляди. Загадывай желанья,

Но времени вослед не прекословь.

Ах, эта горечь разочарованья

Ещё острей, чем первая любовь!

Клинком навылет через сердце прямо

И к Гелиосу, к жёлтому венцу…

Банальная больная мелодрама

Подходит к неизбежному концу.

Гляди вослед размаху крыльев властных,

На нас двоих прошедшее деля.

И навсегда в зрачках твоих прекрасных

Останутся два серых журавля.

«Защити, приснодева Мария!..»

Защити, приснодева Мария!

Укажи мне дорогу, звезда!

Я распятое имя «Россия»

Не любил ещё так никогда.

На равнине пригорки горбами,

Перелески, ручьи, соловьи…

Хочешь, я отогрею губами

Изъязвлённые ноги твои.

На дорогах сплошные заторы,

Скарабей, воробей, муравей…

Словно Шейлок, пришли кредиторы

За трепещущей плотью твоей.

Оставляют последние силы,

Ничего не видать впереди,

Но распятое имя «Россия»,

Как набат, отдаётся в груди.

«Янтарная смола. Сосновое полено…»

Янтарная смола. Сосновое полено.

Грибной нечастый дождь

Да взгляды двух собак.

И сердце не болит

Так, как вчера болело.

И верить не велит,

Что всё идёт не так.

Как хорошо заснуть!

Как сладко просыпаться,

И время у печи томительно тянуть,

И медленно любить безлюдное пространство,

Не подгонять часы,

Не торопить минут.

И быть самим собой —

Не больше и не меньше,

И серебро воды в лицо себе плескать,

И сладко вспоминать глаза любимых женщин,

И угли ворошить,

И вьюшку задвигать.

Двух ласковых собак тушёнкой не обидеть,

И пить лесной настой, как свежее вино,

И записных вралей не слышать и не видеть,

А слушать только дождь

И видеть лес в окно.

У пруда силуэт давно знакомой цапли,

Которая взлетит немного погодя.

Спасибо, вечный врач,

Мне прописавший капли

В прозрачных пузырьках

Нечастого дождя.

Эхо войны

Встану рано и пойду в поле.

Вот и солнышко встаёт – Божье око.

Только пусто без тебя, Коля.

Одиноко без тебя, одиноко.

Видишь: белая парит в небе чайка.

Тут к тебе бы постучаться в окошко.

Где-то тихая поёт балалайка,

С переборами играет гармошка.

Посмотрю на небеса – воля,

Глаз на землю опущу – доля,

Поднимаю у мостков колья

И живу я без тебя, Коля.

По осоке я плыву и по лилиям,

Впереди чиста вода – суходоны.

И брусничная заря и малиновая

По-над домом, где тебя нету дома.

По заливчику летят цепью утки,

На лугу любовно ржут кони.

Да чего там, и в Москве, в переулке,

Без тебя как без себя, Коля.

Горько, Коля, на Руси, очень горько.

Всё, что сеяли отцы – всё смололи.

Мне бы рядышком с тобой горку —

Всё тебе бы рассказал, Коля.

«До чего нестерпимо и жёстко подуло…»

До чего нестерпимо и жёстко подуло…

Мы дерёмся, как свиньи, у тощего бурта.

Не сложить ли в свирель автоматные дула,

Не сыграть ли мелодию русского бунта?

Под ракетным прицелом Америк и Азий

Смысл такой:

Чтоб тебя провели как мальчишку.

Усмехается в трубку усатый кавказец

И уже поднимает гранитную крышку.

Под мелодией дикой, душевнобольною,

Даже в общем названье одни опечатки.

Ну как явится снова, сверкая бронёю,

И пройдёт в сапогах

по морозной брусчатке.

Вновь пройдёт, загоняя в леса и карьеры,

По делам интендантов,

телам претендентов,

По префектам и мэрам, не знающим меры,

По всему прейскуранту

Страны Президентов.

И сметая препоны, круша огражденья,

Как подлодки, имея расчётную дальность,

Из глубин подсознанья

Всплывут привиденья,

Словно самая грозная наша реальность.

До чего нестерпимо и жёстко подуло.

Нас, как снежных людей, заметает метелью.

Не спаять ли опять окаянные дула

И назвать их последнею нашей свирелью?

Современная проза

Саша Круеосветов

Лев Яковлевич Лапкин (псевдоним Саша Кругосветов) – детский писатель, публицист, лауреат литературной премии «Алиса» имени Кира Булычева, сопредседатель Центрального офиса ИСП, координатор офиса ИСП в Санкт-Петербурге, лауреат премии «Серебряный Роскон – 2015» в номинации «Повести и рассказы».

Лев Лапкин не только поэт и прозаик, обладающий ярчайшим талантом, но и крайне разносторонний человек с интересной биографией.

Так, будучи студентом, он выступал в КВН, участвовал в агитбригадах. И в то же время в 27 лет стал кандидатом технических наук, а его графические работы представлялись на выставке художественного творчества молодых ученых Академии наук СССР.

В студенческие годы стал чемпионом Ленинграда по академической гребле. Более 35 лет занимался боевыми единоборствами. И такая увлечённость спортом ничуть не помешала Льву Лапкину написать три докторские диссертации, опубликовать более ста научных трудов в области математики и электроники и стать заслуженным изобретателем СССР, у которого 27 авторских свидетельств. Причём все его разработки были внедрены. А сам Лев Яковлевич Лапкин руководил подразделениями, занимающимися исследованием и проектированием в области ракетостроения. Позднее руководил подразделением в Академии наук СССР. Был руководителем ряда опытно-конструкторских и научно-исследовательских работ и параллельно преподавал в Институте повышения квалификации руководящих работников.

В 1991 году Лапкин ушел из Академии в связи с закрытием направления. В настоящее время предприниматель, руководитель предприятия. Ветеран труда. Награжден медалью «За доблестный труд».

Главный герой многих произведений Льва Лапкина, или, точнее, Саши Кругосветова, поскольку именно под этим псевдонимом он выступает в печати, – капитан Александр, живший во второй половине XIX – начале XX века, который ходил на деревянных парусных кораблях и не изменял парусникам даже тогда, когда появились первые железные корабли с паровым двигателем.

Рассказы о приключениях капитана Александра у Кругосветова получаются удивительно живыми и увлекательными, возможно, как раз потому, что сам автор много путешествовал и далеко не понаслышке знает о том, какими интересными могут быть далекие уголки нашей планеты и люди, живущие там.

Помимо детской литературы Саша Кругосветов известен также своей публицистикой, он написал три книги в жанре «нон-фикшн». В печати появились и рассказы для взрослой аудитории. Один из таких рассказов мы и предлагаем вашему вниманию.

Дипломы и премии:

– диплом победителя «Школы Букеровских лауреатов» по классу прозы (руководитель – В.В. Ерофеев) с вручением медали им. А.С. Грибоедова, Милан, 2012;

– дипломант Франкфуртской книжной ярмарки, 2012;

– дипломант Фестиваля славянской поэзии в Варшаве, 2012;

– дипломант Book Fair в Лондоне, 2013;

– победитель конкурса Продюсерского центра А. Гриценко при информационной поддержке МГО СПР, Союза писателей-переводчиков, Международного общества им. А.П. Чехова «Лучшая книга года» в номинации «Сатира. Пародия. Ирония. Юмор» за книгу «Остров Дадо», 2012 г.;

– победитель конкурса Продюсерского центра А. Гриценко при информационной поддержке Союза писателей-переводчиков, МГО СПР и Международного общества им. А.П. Чехова альманаха «Российский колокол» в номинации «Лучший писатель России», 2012 г.;

– победитель конкурса Продюсерского центра А. Гриценко при информационной поддержке Союза писателей-переводчиков, МГО СПР и Международного общества им. А.П. Чехова «Лучшее перо России» с вручением наградной статуэтки, 2012 г.;

– премия Интернационального Союза писателей, Литературной конференции по вопросам фантастики «Роскон», Крымского открытого фестиваля фантастики «Созвездие Аю-Даг», Литературно-практической конференции «Басткон»: Гран-при с присуждением звания «лауреат литературной премии «Новое имя в фантастике» – в номинации «фантастика для детей»;

– лауреат премии «Алиса» имени Кира Булычева, 2014 г.

Книги:

– «Остров Дадо. Суеверная демократия». М.: Московская городская организация Союза писателей России. 2012 г.;

– «Большие дети моря» (+СД). М.: Интернациональный Союз писателей. Продюсерский центр Александра Гриценко. 2013 г.;

– «Архипелаг Блуждающих Огней». М.: Интернациональный Союз писателей. Продюсерский центр Александра Гриценко. 2013 г.;

– «Остров Дадо. Суеверная демократия». Электронная книга. М.: Московская городская организация Союза писателей России. 2013 г.;

– «Dado Island. The Superstitious Democracy». Электронная книга на английском языке. М.: Московская городская организация Союза писателей России. 2013 г.;

– «Сто лет в России». ИСП. 2014 г.;

– «А рыпаться все равно надо». ИСП. 2014 г.;

– «Живите в России». ИСП. 2014 г.;

– «Бывальщина и небывальщина». ИСП. Продюсерский центр Александра Гриценко. 2015 г.;

– «Киты и люди». ИСП. Продюсерский центр Александра Гриценко, серия «Сергей Лукьяненко представляет автора». 2015 г.

Фуа-гра – сломанное крылышко

Он говорит: «Бедный мой Дядюшка Виггили!» Это он про мою ногу. Так и сказал: «Бедный мой Дядюшка Виггили!..» Господи, до чего он был милый!

Д. Сэлинджер. «Дядюшка Виггили»[1]

Настроение у Ани Бакшировой – из рук вон… Настроение… Какое, к черту настроение? – полный упадок. Паника. Депрессия – можно и так сказать… Сволочь какая! Тоже мне, цаца… Не лорд… Даже не англичанин. Ну, хорошо – не сакс, был бы хоть английским евреем, как Майкл Нордингтон, к примеру. Этот же – и того хуже, – простой ирлашка, а туда же. Типа – «Я тебя люблю, но женитьба в мои планы не входит». Интересно, кто к кому снисходить должен? Настоящая белая женщина из России или этот, без роду и племени?..

Между прочим, я долго колебалась по поводу этого Джея Уорда. Конечно, он сумел… Добился высокого положения – исполнительный директор Ид-энд-Рэйвенскрофт, не хухры-мухры – королевские портные. Плюс – свои магазины ширпотреба в Лондоне. У нас, в Питере, тоже пошивочные мастерские открыли. И Модный дом на Невском. Сам принц Майкл Кентский им покровительствует. Кстати, в начале девяностых котировался как вероятный претендент на царский престол – мог стать императором Всея Руси; не стал… Но хорош! Жаль, не по зубам мне. Майкл Нордингтон – тоже видный мужчина. Элизабет, Элизабет, его жена… старая корова. А этого Джея взяли исполнительным директором из милости… Не англичанам же трудиться, конкретными делами заниматься. Хотя Нордингтон, конечно… Но тот втерся – президент компании, член самых престижных лондонских клубов. А Джея – конечно, из милости. Хотя особнячок у него в Эспоме – ничего себе. Веснушчатая рыжая бестия. «Анечка, Анечка, я все для тебя сделаю». Руки целовал, ноги целовал…

Год я кантовалась у него в этом провинциальном Эспоме. Как дура… Ходила с ним на скачки. Ездила на белые ночи в Финляндию. Прикол такой – ночью в гольф играть. Размечталась, ненормальная. Строила из себя хозяйку прислугу дрючила, с соседями «дружила»… «Русская устраивает приемы», «русская любит гостей». Провинциальные болваны. Ничего не знают, не видели, ничего ведь не видели и знать ничего не хотят. У них, мол, и так все лучшее. Английская литература – лучшая. «Наш Шекспир – его одного уже достаточно». Английская живопись – лучшая, английские лошади – самые лучшие! Английский королевский дом – идеал! Тоже мне идеал – дубоватый принц Чарльз, который даже во время фотосессии не стесняется залезть себе в штаны и пощупать, на месте ли его яйца. Из-за этой вонючей Англии… забросила… всех забросила… Там везде, даже на Трафальгарской площади, пахнет конским навозом – что хорошего? Хуже жрачки, чем в Англии, трудно даже представить себе: жесткие – не прожевать – шницели с подгоревшими тостами, пережаренный бекон… Кофе и то делать не умеют. А знаменитый английский чай! Не случайно же… популярный анекдот: «Сэр, если это кофе, то я предпочел бы чай, если это чай, я предпочел бы кофе!» Кругом пивные бары – все стоят прямо в верхней мокрой одежде. Жуткий запах смеси пивных и человеческих испарений. Говорят, в Англии очень вежливые проститутки… мне-то какое дело? А театр? Один мюзикл – «Кэтс» или «Мизараблс», например, – крутят каждый день одно и то же по двадцать лет. И англичане ходят на эту жвачку…

А я… из-за этой вонючей Англии забросила своего верного Федичку… И Олю… Федя – ангел, Оля – конечно, не ангел, скорее – юная стерва. Но это же моя дочь. От детей не отказываются. Уехала на год, всех забросила.

Если просто прокатиться за рубеж, пожить в хороших отелях – у меня для этого Манфред есть, мужчина хоть куда. Неплохо покутили с ним во Франкфурте… И Миклош из Будапешта…

Всех бросила ради этого ничтожного Джея. Думала, стану, наконец, миссис Уорд, есть шанс попасть в высший свет. Ездить со своим водителем на приемы в Виндзор. А этот: «Извини, дорогая, женитьба не входит в мои планы»…

Конечно, я уже не девочка. Сорок пять – не двадцать пять. Но выгляжу ничего, очень даже ничего – стройная, белокожая… Подбородочек, правда, подкачал, чуть срезан, и носик великоват… Вот и складочка на животе… Да она у меня и в двадцать пять была. Уж всяко не хуже, чем их уродливые массивные англичанки. Белая женщина, настоящая белая женщина… Не просто – русская послушная Дуся… Это надо ценить… Каких кровей! – московская аристократия! Говорят, правда, что фамилия Бакшировых от «бакшиш» – выгода, но это вранье, злые языки болтают. Папа при советской власти… Он в министерстве работал. Даже замминистра замещал два месяца. Мы все – папа, мама, сестра Аллочка – только по распределителям, ведомственным магазинам, закрытым санаториям… И раньше, и теперь…

У этого Джея я быстро навела порядок в доме, прислуга его теперь по одной половице ходит. Прежняя жена Джея, пусть земля ей будет пухом, распустила челядь, особенно черных… Никакого уважения. Молчать нужно и слушать, когда хозяйка говорит… Отвечать только: «Есть, мэм!», «Что угодно, мэм?». А этот – «В мои планы не входит…» Наглость какая! Кто я такая, по его мнению? Наложница, приживалка, содержанка? Нашел дуру. Что я должна была делать? – собрала вещи и умотала. Если б еще он собой был хорош или особо богат. И в постели – ничего особенного… Хотя начиналось все очень романтично. Что же мне теперь делать? Не красавица. На горизонте – пятьдесят. Молодись, не молодись – вот-вот пятьдесят! Неужели жизнь в немытой России с тоскливым Федькой – теперь мой удел? Столько поставила на этого рыжего – и полный крах…

Аня, совсем раздетая, – в одних трусиках и туфлях на высоком каблуке – бродила с сигаретой по огромной спальне. Кольца и серьги остались в ванной. Паника, депрессия… Это еще не основание, чтобы не следить за собой. Замыла пятнышко на блузке, выщипала несколько волосков из бровей, восстановила привычную боевую раскраску – наблюдая со стороны, можно было бы предположить, что Анна собирается на важное свидание. Никуда она не собирается, не с кем ей теперь свидаться. Разве что с Федей… Но не для Феди наводила она марафет – для себя. Маленькой кисточкой нанесла розовый лак на ногти, аккуратно обводя лунки. Зазвенел телефон.

Ноготочки на правой руке уже подсохли. Аня завинтила крышку на бутыльке с лаком, взяла телефонный аппарат правой, перенесла на край постели. Поставила рядом пепельницу с окурками и недокуренной сигаретой. Левую – со свеженанесенным лаком – держала в воздухе, растопырив белые пальчики. Чтобы не испачкать белую простыню. Телефон отчаянно верещал, Аня правой взяла сигарету, не торопясь сделала две затяжки – не станет же она спешить из-за какого-то звонка! – только после этого сняла трубку.

– Ирка, это ты, что ли? Да, я, Аня, кто еще? Мы тыщу лет не виделись. Да, я уже вернулась. Год, год я там прожила. На берегах туманного Альбиона. Ну, не так чтобы не получилось… Можно сказать, не сложилось. Как с мужем встретилась?.. А как – нормально. Примчался в аэропорт, как бобик. Когда уезжала, тоже провожал. Сказала ему, что работа в Англии сложилась неплохо… Да он знает, мы же созванивались… И с ним, и с дочерью. Он деньги мне присылал. Сказала, что соскучилась по семье, по нему и все такое. Знает ли что-нибудь о Джее?.. Знает, конечно. Они знакомы. Я брала его на презентации Модного дома. И на встречи с принцем Майклом. Знает… но не в этом смысле… Догадывается?.. А черт его знает – какая мне разница? Молчит. Пусть только попробовал бы пикнуть, не посмеет даже заикнуться. Встретил, как обычно. С цветами. Сапоги снимал, ножки целовал, ничего нового… Тоска. Хорошо, что есть куда вернуться. Я тоже – очень хотелось бы повидаться, подруга. Вспомнить годы молодые… Приезжай. Нет, это не там, где… У меня есть своя квартира. Отдельно от Феди. Забыла, что ли? Ты была здесь пару раз. Да ты же знаешь, я до Англии занималась медицинским оборудованием. Ну, не до Англии, давно… Купи-продай. Вот и купила квартиру, обставила… Оля тоже в курсе, бывает здесь иногда, а Федя – ничего… Мало ли что, если домой позвонишь и на Федю нарвешься… Не проговорись, подруга. Когда остаюсь здесь, Феде говорю, что в командировке. Ты ведь за рулем? Вот адрес, приезжай. Для чего квартира?.. Ну, мало ли для чего! Ты что, маленькая, что ли?.. Почему я должна все ему докладывать? В общем, давай, рули, я приготовлю завтрак…

* * *

Ира Гнатова искала многоквартирный дом Анны до двух часов. Потом не могла найти подъезд, и Анне пришлось одеться и выйти ей навстречу. Ира объяснила, что ехала отлично – ни пробок, ни аварий, что она очень хорошо помнила дорогу, а потом запуталась, это когда свернула от Баррикадной.

– Не Баррикадная, а Беговая, пухлая ты моя малышка. Ты ведь уже здесь бывала…

Ира, мокрая, встрепанная, что-то невнятно пробормотала, бросилась назад к машине. Анна подняла воротник пальто из ламы, закурила и спокойно ожидала, повернувшись спиной к ветру. Подружка быстро вернулась, нервно вытирая бумажной салфеткой разгоряченное, потное, в красных пятнах лицо, но это ее почему-то не освежило. Аня со смехом сообщила, что завтрак сгорел к чертям собачьим – и омлет, и тосты с сыром – но оказалось, что Ира по пути уже перекусила в какой-то уж-ж-жасной шаверме.

– В шаурме… Что это ты, малышка, запела на питерский лад? Почему не на работе, у тебя выходной, что ли? – спросила Анна.

– Да нет, просто у моего шефа Леши Витчанина – помнишь такого олимпийского чемпиона? – у него абсцесс, и он сидит дома. Но вечером приедут шведы, и я должна вместо него провести переговоры.

– Ты же просто переводчица…

– Да, но я неплохо знаю дела по биатлонной ассоциации и могу заменить Лешу с его согласия. А что такое абсцесс, ты не знаешь?

Аня бросила сигарету в грязный снег и сказала, что вообще-то не знает, но Ире не стоит волноваться – это не заразное.

– Ах, вот как! – деланно откликнулась встрепанная Ира, и они поднялись на лифте в фор-бед-рум-квартиру Ани.

– Ничего-о-о себе! – удивленно пропела гостья, оказавшись в холле просторной, с огромными стеклянными стенами квартиры, взлетевшей на неимоверную высоту над новым московским микрорайоном. – Прошлый раз я была здесь поздно вечером, все было закрыто шторами, и ничего такого не увидела.

Через полчаса они уже допивали первую порцию «адвоката». И говорили, говорили… Так, как умеют говорить подруги, которые вместе учились в Московском университете, много времени провели в одной компании, вместе путешествовали и многократно оказывались соседками в отелях Домбая, Чегета, Бакуриани, Пицунды, Гагр, Нового света и так далее, и так далее, и тому подобное.

Между ними установилась довольно прочная связь – многие важные события в их жизни происходили почти синхронно. В универ поступили в один год. Прилежная, старательная, приличная Ира, преодолев огромный конкурс, – на филфак, на самый востребованный английский. У Ани голова как часы, и бэкграунд – семья, манеры, связи – будь здоров, но учеба ее никогда не интересовала. Шустрая, нахальная тусовщица, с трудом перебивавшаяся в школе с троек на четверки, она попала, в конце концов, – не без вмешательства влиятельного папы, – на совершенно не престижный в те годы экономический факультет.

Потом их посетили первые любовные порывы. Аню отчислили со второго курса, через три недели после того, как ее застали в лифте общежития со студентом-физиком Женей Беленским, – что она могла там делать, в этом общежитии? Что она могла делать в лифте со смешливым, ясноглазым блондином, вертлявым Женечкой? Пришлось опять подключаться родителям – надо же пристроить девочку, и Аню вместе с ее тройками удалось запихнуть без потери курса в Институт стали и сплавов. Какая разница? «Где бы ни учиться, лишь бы не учиться!»

Ира тоже выбрала себе физика в качестве объекта обожания. Физики… Тогда модно было увлекаться физиками. Лёнечка Славословский был, правда, не совсем физиком. Учился на компьютерщика в МИФИ. МИФИ – инженерно-физический; так что вполне можно было считать его «физиком» – не «лириком» же! Лёня, золотой московский мальчик, стройный, с гибкой талией, аккуратной стрижкой и холеными черными полосками усов. Мама – известная московская поэтесса, отчим – лучший поэт советского авангарда, отец – ученый, профессор, завкафедрой в том же МИФИ. Какой перспективный мальчик! – вздыхала Ирочка, придававшая огромное значение близости ее «красавчика» к социальным лифтам. Ира просто млела… Ах, этот Лёнечка, умненький, хорошенький… С его перспективами будущей необыкновенной жизни на самой вершине социальной лестницы. Это был счастливый шанс… Но воспользоваться им не удалось. Не удалось благоразумненькой Ирочке добиться устойчивого расположения Леонида, не удалось пробиться в желанный круг «золотой» молодежи, не удалось почерпнуть житейских благ из источников, учрежденных и установленных для нужд советских небожителей. Довелось ли ей хотя бы почувствовать волнующую ласку холеных Лёнечкиных ручек, удалось ли ей самой прикоснуться к мужским достоинствам «золотого» мальчика? Об этом история умалчивает. Факт тот, что продолжения не было, а может быть, и вообще ничего не было, однако остались какие-то воспоминания о сладких девичьих мечтах, предчувствиях и, возможно, еще кое о чем более конкретном…

Время шло – веселая московская жизнь, тусовки, поездки… Большая компания, где перемешались парни и девушки из Москвы и Ленинграда. Учились, работали, путешествовали, ездили в гости: москвичи – в Ленинград, ленинградцы – в Москву. Были и общие увлечения. К обеим подбивал клинья Вовка Легкоступов – красивый спортивный парень, трепач, выпивоха, любитель прокатиться на дармовщинку. Серьезная Ира с возмущением отвергла его притязания – у этого балабола не было ни денег, ни связей, ни перспектив. Кокетливая, разбитная Анечка тоже его всерьез не принимала, но отказалась ли она от соблазна так же, как консервативная Ирочка, этого нам теперь уже не узнать. Шутки, развлечения, дружеские вечеринки…

Кончилась счастливая студенческая пора. Девушки уже два года работают, пора бы уже остепениться, тем более, что замуж очень хочется… Аня спрашивает у подруг… Как так получается? Она, Аня, – живая, кокетливая, игривая, ну подумаешь – складочка на животе… А бегают все за Кирой Кетлинской – та даже усилий для этого не прилагает. За ней бегают толпами, а она, Кира, – ноль внимания! Почему за Кирой? У меня сиськи не хуже, а ноги – точно лучше…

Словом, настала пора обзаводиться семьей. С кого из них двоих начать свой рассказ? Начну с Ани, она лидирует в этой паре. И мозги на месте, и кругозор, и напор… Пышет паром, как начищенный ретропаровоз, напористая, неудержимая, словно современный локомотив. Аня присмотрела себе Федора из ленинградской компании. Скромный, из простой семьи, серьезный, трудолюбивый. Технарь, аспирант, скоро защитится… Не красавец, конечно, но ничего себе… Даже Кетлинская к нему, похоже, интерес проявляет, абстрактный пока что… Надо вначале проверить в деле. Как мужчину. Хорошо ли будет исполнять супружеские обязанности – как без этого? Рванула в Ленинград… Проверила… В этом плане все подходит. Аня – быка за рога – и окрутила парнишку.

Значит так, Федя. Вы здесь сидите в Питере и ничего не понимаете. Как в том анекдоте: «Вы здесь сидите и ничего не знаете, а перчик – это просто писька! – заявил царской семье юный инфант». Кому нужна твоя наука? Ну, защитишься, получишь прибавку 100 рублей, будешь преподавать в институте… «Техника безопасности при использовании генераторов сверхвысокой частоты» – потрясно, суперувлекательно! Одно и то же до пенсии, а там состаришься и умрешь – блистательная перспектива! А вот я как раз могу позволить себе в аспирантуру поступить. Какая разница – по какой специальности? Куда пригласят, там и буду писать. Пойду, наверное, в Автодор, буду исследовать… Научные основы укладки дорожного полотна! Почему не защититься? Да я вдвое быстрее тебя напишу… Потому что мой муж – тюха-матюха. А я – умная, способная и ничего в голову не беру, вот у меня все и получается. Легко! Конечно, будем жить в Москве. Квартиру папа сделает. А тебе надо идти работать в Совмин. Распределители, блага, санатории, поездки за рубеж. Когда рядом с большими деньгами, – всегда согреешься. Ты теперь не должен думать о высоком и недостижимом. У тебя семья. Скоро у нас Оленька появится. Ты должен о семье думать. И не говори при людях: «булка», «парадное», «поребрик»… Сколько можно тебе повторять: «батон», «подъезд», «бордюр»! Я вчера просто со стыда сгорела. Гости-то пришли – не последние, между прочим, люди. Будто ты не муж Анны Бакшировой, а какая-то дубина стоеросовая…

Ире приглянулся симпатичный инженер Валерочка из их компании. Да что там «интересный» – просто красавец! Приличный, серьезный парень. Не рвался в заоблачные выси, ему просто нравилось заниматься электроникой. На Первом шарикоподшипниковом. Уютная, пухленькая Ира ему тоже показалась. Правда, остается вопрос: кто кого выбрал? Говорят, всегда выбирает женщина, а мужчина только вид делает, будто он сам выбирает. В данном случае это был выбор Иры. Валера – конечно, неглупый, но звезд с неба не хватает… Станет семейным человеком – возьмется за ум. Я-то для чего? Направлю, подскажу… В крайнем случае, и настоять смогу.

Так что наши девочки – вначале влюблялись, причем не очень удачно, потом развлекались – более успешно, гораздо более успешно, потом вовремя стали замужними дамами – обе окрутили своих избранников, а потом обе подарили мужьям по дочке. Все у них было правильно, все – как положено, вовремя, как и должно быть у московских девочек из хороших московских семей.

* * *

Аня говорила и говорила. Она уже изрядно выпила… И будто поток прорвало.

– Прям, клялась! А подружка твоя тут же и поверила, – Аня смачно зевнула, нехотя прикрывая рот ладонью. – Она прям при мне красилась. Ну, почти при мне. Чего, чего? Сигареты кончились?

Ира сказала, что у нее есть еще пачка, дурра-а-ацкая сумка, в ней никогда ничего не найдешь.

– Эта идиотка домработница, – произнесла Аня с каменным лицом, – часа полтора назад я положила прямо перед ее носом два мешка с продуктами, водитель привез. Вот увидишь, сейчас явится сюда и спросит, что ей с этим делать? Пришла с рекомендациями, я, говорит, жрец культуры, богиня голубого экрана, телевизионный режиссер… Все для нее сделала, умоляла, чтобы переехала сюда, комнату для нее выделила, ну и работай, неча разглагольствовать о высоком. Хочешь о высоком? Чо-ты-с-телевидяння-ушла, возвращайся – или не берут уже? Она не знает даже, как курицу приготовить. Отвари бульон, а это отработанное птичье мясо, оно уже ни к чему не годно, просто жвачка, его просто… теперь надо выбросить. Совсем сбилась с мысли, о чем это я?

Ира, наконец, нашла сигарету, закурила и рассказала, что речь шла об этой Нонне, то ли Шевченко, то ли Полтавченко…

– Ага, верно. Я же была у нее на свадьбе, а она красилась накануне. Такой, знаешь, дешевый черный цвет, что с нее возьмешь – провинциалка из Черновцов. Она же вышла замуж за этого Осика из Риги. Такой крошечный, корявый, помнишь его?

Ира ответила, что помнит, конечно, обычный задрипанный технарь-кандидатик. Ужасно некрасивый, верно?

– Некрасивый? Мамочка дорогая! Да он был похож на плохо помытого Вуди Аллена!

– Ну, ты и сказанула, здорово! – с трудом вымолвила она и снова пригубила от своего стакана.

– Дай-ка я еще налью, – сказала Аня и опустила на пол ноги в одних колготках. – Ох уж эта идиотка, которую я взяла прислугой… Чего только я не делала, ей-ей, чуть ли не целовалась с ней, чтобы она поехала в этот дальний район, почти что загород. А теперь жалею… Откуда у тебя эта янтарная штучка?

Ира сказала, что колье у нее еще со школы, от мамы досталось.

– Чертова жизнь, – продолжала вещать Аня, философски разглядывая пустые стаканы. – Мне бы хоть кто-нибудь хоть что-нибудь оставил… Только то, что Манфред подарил, потом Джей, еще два серба у меня были… Так, ерунда какая-то, вообще нечего носить. Мама все Аллочке отдает, своей любимице. Если когда-нибудь свекровь откинет копыта, – и не дождешься, и взять с нее нечего. Она завещает мне, наверное, свои выцветшие вологодские кружева позапрошлого века…

Ира ехидно осведомилась о том, что раз ей светят вологодские кружева, то Аня теперь, наверное, ладит со свекровью.

– Шутить изволишь? – не то сказала, не то спросила Аня, уходя на кухню с пустыми стаканами.

– Я больше не хочу, слышишь? – крикнула ей вслед Ира.

– Как бы не так! Кто к кому в гости напросился? Кто опоздал на четыре часа? Теперь будешь сидеть, пухляшка, пока мне не надоест.

Ира хохотала, мотая головой, но Аня уже отплыла на кухню.

Ани все не было, и Ире стало скучно сидеть одной. Она подошла к книжному шкафу. Грустное зрелище – Шпанов, Шевцов, Панферов, Леонов, краткая история КПСС – в основном книги, изданные в советское время, взятые, видимо, из квартиры родителей. Для заполнения полок. Похоже на то, что книги никто не брал в руки со времени их переезда в эту квартиру. Квартира-то – не для чтения, для других утех… Ира провела пальцем по корешкам, посмотрела на толстый слой пыли на пальце, вытерла палец о палец, потом оба пальца – о подоконник. Заглянула в окно – вечерело, зимние вечера – ранние, мокрый снег охватило ледком, слякоть постепенно превращалась в гололед.

Села в кресло, вытащила зеркало из бездонной сумки. Долго рассматривала свои губы, подкладывая под них кончик языка. «Поперечных складочек, слава богу, пока нет, губы еще плотные, крепкие, – с удовольствием подумала она. – Мне губы еще как пригодятся. Надо сказать Аньке, что я сейчас невеста, ищу мужа. Из Валерочки моего все равно ничего не получится, так и просидит всю жизнь примитивным инженеришкой. Эта книга прочитана, останется разве что для истории. Аня, как я понимаю, тоже невеста, опять в поиске. Хотя Федю далеко не отпускает, держит при себе, в горячем, так сказать, резерве. Чтобы не остаться у разбитого корыта. Честно говоря, Федичка ее – и так вполне себе разбитое корыто, совсем она мужика в полное ничтожество превратила». Ира вынула помаду и аккуратно подвела губы.

– Гололедица началась, – сказала она вошедшей Ане. – Быстро ты управилась, не разбавляла, что ли? Плеснула и все? Мы с тобой дошли уже, надо разбавлять…

– Крепость должна идти по нарастающей, – в руках у Анны маленький поднос, на нем два полных стакана. Анна оставила предательски качающийся подносик в левой руке, а указательный палец правой навела как пистолет на подружку. – Ни с места, делайте, что говорят, если вам жизнь дорога. И без глупостей – ваш дом окружен, у каждого окна снайпер.

Ира опять зашлась от смеха и убрала зеркальце. Аня поставила стакан гостьи на небольшой столик, с трудом удерживая свой стакан на подносе. Неловко избавившись от подноса, она блаженно растянулась на диване со стаканом в руке и, как человек, много повидавший в жизни и знающий истинную цену людей, произнесла многозначительно:

– Догадайся, что моя режиссерка выкинула? Уселась тощим задом на кухонную табуретку и читает С-крын-н-никова… Ты не знаешь?.. Историк какой-то. Специалист по «крынкам», наверное… – Аня расхохоталась. – Я покачнулась и уронила пластиковую форму с кубиками льда, так она как зыркнет, на меня: я, видите ли, своим нетактичным поведением помешала ей читать «высокоинтеллектуальную литературу».

– Все, моя милая, это последний, забей… Забей это в свою хорошенькую головку! – Ира взяла стакан. – Ни за что не догадаешься, кого я встретила на прошлой неделе. В главном зале ГУМа.

– Чего, чего, толстунчик? – Аня подсунула под руку диванную подушку. – Вахтанга, наверное.

– Кого-о-о? Это еще кто такой?

– Ну, Вахтанг Кикабидзе. Усатенький, в кино играет. Он еще потешно так поет: «Чита дрита, чита Маргарита, да!»

– «Читогврито, читомаргалито» – с филологом говоришь!

– Какая разница! «Людмилу Ивановну ха-а-чу!» – абаж-ж-аю Кикабидзе. Черт бы побрал эту хату, ни одной проклятой удобной подушки здесь нет. Так кого ты встретила в ЦУМе… Ну, в ГУМе, какая разница к фигам собачьим…

– Кетлинскую, она шла…

– Это какую Кетлинскую?

– Да Кира Кетлинская, ты ее знаешь. Та, что с роскошным бюстом и тонкой талией. Представляешь… На один день приехала из Петербурга, и мы встретились. Чего ты гримасничаешь? Она же тебе всегда нравилась…

– Знаю, эта твоя Кира – кривляка, она мне тоже как-то попалась. Я сдуру решила подвезти ее до вокзала. Вот едем мы с ней, едем, а в это время мне Манфред звонит, представляешь. Говорит, приехал всего на неделю, скучаю, давай, любимая, быстро, жду тебя в «Праге». Ну, и я высадила Кирюшу. У нее чемоданчик совсем небольшой, показала, как добежать до метро, даже поцеловала на прощание. Так она, видите ли, обиделась, не звонит теперь, в Питере не захотела встретиться. Питер – это все-таки заштатный городок. Ну, и что – она,

Кира, наверное, заговорила тебя, уболтала своими провинциальными байками?

– Вообще-то Кира не болтушка. Но знаешь, что она мне рассказала… Помнишь, когда мы по Закавказью ездили, там еще была пожилая пара. Валентина Ивановна и Николай Сергеевич. Журналисты в прошлом. Симпатичные очень. Они тогда нашу Киру «княгиней» величали.

– Тоже мне, княгиня захолустная. Такая же, как мой Федичка.

– Неправда, мне нравятся ленинградцы. А Кира вообще красавица, видная женщина и держится достойно. Не знаю, чем она тебе насолила. Так вот, Николай Сергеевич написал ей, что Валентина Ивановна умерла. Что у нее какая-то болезнь была, вот она и умерла. Высохла вся – а весу у нее двадцать пять килограмм осталось, понимаешь? Как это ужасно!

– А мне-то что до этого?

– Аня, отчего ты такая злобная стала?

– Ты выпила, Ира, и несешь, бог знает что. Ну что еще Кира рассказала?

– Рассказывала о семье, о муже, о сыне. У нее все хорошо, муж работает в Академии, в общем, все благополучно. Рассказывала, что несколько лет назад, еще до замужества, ездила с подругой в Гагры. И там за ней увивался некто Гоча, местный ментовский начальник…

– Знаю я этого Гочу – амбал, красавец, сердцеед. Вообще-то наглец приличный…

– Так вот, он уговорил ее на лодке покататься, не на катере, а на лодке… Вдвоем, понимаешь? И чуть не изнасиловал… Представляешь, стоим мы в центре универмага, а она громко на весь зал вещает: «Чуть было не изнасиловал!», все оборачиваются. В общем, откатил лодку подальше от берега, она так испугалась, что даже кричать не могла. А потом на катере подъехали спасатели, потому что лодка далеко в море ушла, и она пересела к ним…

– Ну и дура. Сказала бы – извините, все в порядке, сейчас вернемся. Я бы такой случай не упустила… У меня был югослав… по типу этого грузина. Вообще югославские мужчины… Высокие, галантные, усатые. Ручки целует, всю тебя зацелует целиком… Даже мою некрасивую складочку на животе – «Ах, какая симпатичная складочка, очень даже желанная складочка…» Подожди, подожди… – Аня услышала шаги в прихожей и громко спросила: – Это ты, Оля? Ты что, неужто решила мамашку навестить?

– Да нет, я забыла у тебя кое-что из своих вещей.

– Хорошо, не забудь тогда хотя бы дверь закрыть, забывчивая ты моя! – крикнула Аня.

– Оля пришла? Умираю, хочу посмотреть на твою красавицу-дочь. Ведь я не видела ее… Ах, я свинюшка, смотри, что я натворила, прости меня, Аннушка…

– Да оставь ты, сиди, не дергайся. Тьфу на этот гнусный ковер, терпеть ненавижу… Давай-ка я еще тебе налью.

Ира отстранила свой стакан:

– Я еще и половины не отпила.

– Не хочешь, брезгуешь компанией подруги… Дай-ка мне сигарету!

Ира протянула пачку:

– Страсть как хочу ее видеть. На кого она похожа?

Анна закурила:

– На Вахтанга Кикабидзе, а может быть – на Точу Гочаву из Гагр…

– Ну ладно тебе…

Анна дотянулась до пепельницы и поставила ее себе на живот.

– На Федичку, на кого же еще? Вылитый Федя, ген в ген. И дружит с отцом – просто не разлей вода. Папина дочка. Но Федька мой – страшила, а Оля – чистая красотка. Притом Федор – один к одному его матушка. Придется мне кошку гладкошерстную завести, норвежскую голубую. Чтобы в семье хоть кто-то был на меня похож…

– Сколько ей, уже двадцать есть? Так же, как и моей. У нее же плохо было с глазами. Не стало хуже?

– А я почем знаю? Она ничего не рассказывает. Взро-о-ослая… Линзы носит. Раз ночью ходит в сортир, в очко попадает – значит, видит.

Ира обернулась.

– Оля, какая же ты стала красавица, – она поставила свой стакан. – Ах, какие у нас ножки! Ну, ты меня помнишь?

– Как это не помнит?.. Кто эта тетя, Оля?

– Ну, ладно, мама, дурачиться. Ира Гнатова, вот кто, наша самая знаменитая переводчица, интерпрето…

– Ай, молодец, хорошая девочка! – сказала Ира. – Ну, давай поцелуемся, моя милая!

Оля оценивающе посмотрела на Иру, стала дурашливо чесаться.

– Прекрати паясничать, – сказала Анна.

– Ну, давай обнимемся, Оля, – повторила Ира.

– Не люблю обниматься и целоваться.

Анна скривилась и сказала презрительно:

– Ты, наверное, от своего толстого кавалера.

– Боже ты мой, у тебя есть мальчик!

– Какой мальчик – старый, жирный папик с голдой в два пальца толщиной…

– Во-первых, я из дома. Во-вторых – он не жирный, а большой и могучий. В-третьих – я с ним, возможно, расстанусь. Мы не виделись… недели две, наверное. Съездила с ним в Грецию, и хватит. А в-четвертых… отстань от меня, что за привычка – вечно ты, Анна, лезешь не в свои дела. – Оля состроила гримасу, осклабилась и высунула язык.

– Сейчас же прекрати, Ира спрашивает, есть ли у тебя мальчик.

– Есть у меня «мальчик», сорока с лишним лет.

– Нет, правда, это чудесно! – сказала Ира. – Твой друг, видимо, обеспеченный человек. Ты живешь у него?

В глазах Оли не отразилось ни тени восторга, прозвучавшего в голосе «знаменитой переводчицы».

– Нет, Анна купила мне квартиру. А вообще-то я дружу, с кем захочу.

– Расскажи о твоем друге…

– У него глаза зеленые, волосы соломенные, лицо – красное, пузо – белое, а руки – как две лопаты; глаза завидущие, руки – загребущие…

Ира закусила губу и в полном восторге качала головой.

– Какая же ты прелесть! Как его зовут?

– Амбал Амбалыч!

– Ну, хватит кривляться, Оля! Иди на кухню к Наталье. Пусть она тебя накормит. Ешь как следует. Посмотри на себя, ты же плоская, как селедка. Хочешь иметь грудь – надо хорошо питаться… А ты как птичка – чуть клюнула и улетела.

– Мы не прощаемся, Оля, – пропела Ира, – мы ведь еще увидимся.

– Не засиживайся на кухне. Эта режиссерка Наташка – не ровня тебе. Она там у Наташки застрянет на два часа. Будет секретничать. Любит ее. Она же прислуга, а для Оли… будто медом намазана. Зачем ей она? Наталья – просто домработница. Не нашего круга человек. Оля неразборчива в знакомствах. Вообще неразборчива. Ей МГИМО был открыт, а она, упрямица, в Плехановку рванула. Занимается танцами. Диско, хастл – разве туда придут мальчики из хороших семей? Что ей так нравится крутиться с плебсом? Теперь этот папик. Я ей квартиру купила, машину подарила, а она: «Отстань от меня, мама, не лезь в мою жизнь, не твое дело». С отцом при этом – душа в душу. Как это понять? Вон у тебя девочка – и замуж вышла за мальчика из хорошей семьи, и в аспирантуру поступила, и ребеночка уже завела…

– Зря ты ругаешь дочку. Мне твоя Оля очень даже понравилась. Взрослая, самостоятельная, красивая. У тебя что-то не получается, а ты на ней вымещаешь.

Анна вдруг вскочила, качнулась:

– Д-д-дай-ка твой стакан!..

– Хватит, ну, боже мой, хватит уже. Ведь меня ждут в Ассоциации биатлонистов… Как я за руль сяду?.. Витчанин – очень приличный парень, я не могу его подводить…

– Позвони, отмени встречу, скажи, что тебя изнасиловали в подъезде. Ну, хватит ломаться, давай стакан!

– Не надо, Анечка, нет, нет, нет! Ну, право слово. It'senough, rmfedup![2] Подмораживает, а у меня резина лысая. Если я…

– К чертям собачьим, пусть весь мир замерзнет. Звони, подружка-пампушка. Скажи, что беременна, что у тебя схватки. Что ты уже умерла, что сейчас оформляешь свидетельство о смерти, завтра обязательно предъявишь… Ну, давай стакан!

– Ты как вихрь, как ураган! Где мой мобильник?

– Куда-а-а, куда-а-а… забра-а-ался этот него-о-одник? – пропела Анна и, пританцовывая, двинулась с пустыми стаканами в сторону кухни. – Где этот маленький, замечательный, перламутровый, мобильненький телефончик?

Повернувшись спиной к Ире и расставив руки со стаканами, она стала медленно покачивать бедрами, будто соблазняя невидимого кавалера. Ира хихикнула…

* * *

Прошло три с половиной часа после приезда Иры.

– Ты не знала настоящего Беленского, – мечтательно говорила Аня, лежа на ковре в расстегнутой рубашке, в колготках без юбки, закинув одну ногу на колено другой и держа стакан с ликером на голой груди, как раз посредине между двух округлых заманчивых холмиков. – Как он умел смешить меня! Я хохотала до слез. Помнишь тот последний вечер в Планерском? Шел дождь, и ребята поставили кастрюли там, где протекала крыша. Мы тогда смеялись, ржали как бешеные, когда эта сумасшедшая Любка выскочила танцевать топлес в одних прозрачных кружевных трусах, а черный бюстгальтер она держала в руках и крутила им над головой…

Ира Гнатова громко хрюкнула… Она растянулась на диване, откинув голову и опираясь подбородком на подушку, чтобы лучше видеть Анну. Стакан с «Адвокатом» стоял на полу рядом, и она придерживала его рукой.

– Женечка, Женечка, как же ты умел меня рассмешить! И при встрече. И по телефону. Он и письма мне писал. Я хохотала до упаду, когда читала. Из него это просто выскакивало, получалось как бы само собой. Подружка-пампушка, подкинь сигаретку несчастной, всеми брошенной, пожилой женщине…

– Э-э-э, – закряхтела Ира, напряглась и снова рухнула на диван. – Не дотянуться! Извини, мне не дотянуться.

– Хрен с ней, с сигаретой. – Аня уставилась стеклянными глазами в потолок. – Я грохнулась в ванной и сломала предплечье. Он отвез меня в больницу и доктора наложили гипс, рука на привязи была оттопырена как крылышко. И он сказал мне: «Бедный, бедный гусенок – сломанное крылышко». Так и сказал – «бедный, бедный гусенок». Какой он был милый, этот Женечка Беленский!

– Чувство юмора будто только у твоего Жени… У Феди что, нет чувства юмора?

– У Феди?

– Да, у Феди.

– Кто его знает, этого Федора. Любит смотреть «Крокодил», «Работницу», смеется. Карикатуры любит. Если не на начальство, – Аня сняла стакан, приподняла голову и отпила глоток.

– Этого мало, это еще не все, – сказала Ира.

– Чего мало?

– Если человек веселый и умеет смешить.

– Как это мало? Это как раз то самое. Что мы с тобой – в монашки записались? Живем, Ириха! Надо жить весело, что еще надо?

Ирина захохотала:

– Не, чесна, ты меня уморишь, уже уморила…

– Боже мой, мама моя, ты говоришь, я тебя уморила? А вот он на самом деле был уморительный, до чего же он был уморительный! А иногда – ласковый и нежный, очень даже ласковый. Не липкий и назойливый, как все эти прыщавые студенты. Однажды мы ехали сидячим поездом в сторону Рыбинска. Это было как раз перед его поездкой в горы. Было очень холодно, и мы укрылись моим пальто. И на мне были пушистые вязаные рейтузы… Помнишь, такие серые толстые рейтузы?

Ира кивнула, но Аня даже не обратила на это внимания.

– И вот его рука очутилась у меня на животе. Само так получилось – прямо внутри рейтуз. А он и говорит: «У тебя животик жирненький, но до чего сладкий. Прямо фуа-гра– сломанное крылышко». Но у меня тогда рука уже была совсем целая. А я спрашиваю: «Почему фуа-гра?». «Потому что у тебя белая длинная шейка, как у гусенка, а сама ты такая вкусная – так бы и съел». А потом вошел проводник, подозрительно посмотрел на нас и почему-то погрозил пальцем. А Женя вдруг как закричит: «Выпрямитесь, стойте прямо, подтяните живот, раз уж вы надели железнодорожную форму. Где ваше достоинство? А не можете – идите работать кочегаром!». Вот так он отчитывает проводника… но руку из рейтузиков не вынимает. Проводник вдруг скис, спекся, как говорят, и отвечает так растерянно: «Ну, если все в порядке, я пошел, спите, молодые люди».

После некоторой паузы Аня добавила:

– Конечно, это неважно, что он говорил. Важно – как, это действительно важно…

– А ты своему Федору рассказывала об этом?

– Феде? Вообще-то он знает о Женьке. Что был такой знакомый. Упоминала, даже фото показывала. Ну, не там, где мы вместе. А Федька… Знаешь, что он спросил? Кем тот работает? В смысле должности.

– А он закончил тогда универ? Да? Ну, и кем он работал?

– И ты, подруга, туда же…

– Ну что ты, к слову пришлось…

Аня рассмеялась. Смех у нее был очень женственный… Звонкий и одновременно грудной и глубокий.

– Женя считал, что он вообще-то продвигается по службе, но почему-то в обратном направлении. Перед самой той поездкой в горы он и вообще потерял работу в лаборатории, работал истопником в котельной, потом спасателем на лодочной станции. Там было достаточно времени… Читал разную литературу. Он сказал как-то, что если считать его военнослужащим от науки, то из знаков отличия у него осталась только одна медная пуговица на пузе и следы от погон на обгоревших плечах. Так он сказал.

Аня посмотрела на Иру, та даже не улыбнулась.

– Разве не смешно?

– Почему не смешно? Смешно, – мрачно сказала Ира. – А почему ты ничего не рассказывала о Женечке своему Федору?

– Почему – потому! Этот Федя – деревянный тупица. Ходячая схема, а не мужчина. Вегетарианцем заделался, все свободное время… Капусту, морковку трет. Ему бы только морковь есть – в кролика превратился, скоро глаза красными будут. А ты, пампушка, небось, деловой себя считаешь. «Я невеста, я невеста!» – передразнила она подругу. – Если еще раз выйдешь замуж, никогда не говори мужу о своих увлечениях. Поняла?

– Это еще почему?

– Слушай меня, я плохого не посоветую. Говори что угодно. Очень откровенно. Можешь даже цинично. Но только не правду. Правду – никогда, ни за какие пряники, даже под пытками. Предположим, ты рассказываешь, что был роман с красивым мальчиком – скажи, что он был слащавым; если с могучим мужчиной, скажи – просто конь, бык-производитель; если с умным, скажи – мужчина был никакой; веселого назови балаболом, поэтичного назови наивным, смелого – развязным, решительного – авантюрным. А не скажешь – муж не простит, будет всю жизнь вставлять тебе шпильки. Выслушает тебя с умным видом, а потом будет пинать и попрекать при каждом удобном случае. Не верь, что он умный. Как бы он ни прикидывался. Не ведись. Держи свою линию. Иначе твоя жизнь превратится в ад. Вот так вот, деловая ты моя малышка. Жизнь прожила, а в мужиках разбираться не научилась…

Ира расстроилась, погрустнела, подняла голову с диванной подушки и оперлась щекой на ладонь руки. Мысли путались, она напрягалась, но ей никак было не разобраться в «мудрых» советах подружки, непонятно было: в чем это она не научилась разбираться?

– Ты хочешь сказать, что твой Федор на голову слаб?

– А что еще я могу сказать?

– А разве он не умный? – пропищала Ирочка невинным голоском.

– Слушай, давай не будем портить друг другу настроение. Что попусту мусолить? Умный, неумный – пустая болтовня…

– Чего же ты его охомутала?

– Боже мой, господи, что ты такое мелешь? Да я-то почем знаю, почему я за него замуж пошла. Говорил, что любит Толстого и Паустовского. Что это его любимые писатели, и они очень сильно повлияли на его жизнь. А потом оказалось, что ни одного их романа не прочел. А любит Николая Островского и Фадеева. То, что в школе впихивали. Вот, мол, написано о жизни настоящих людей. Только бы покрасоваться: «Вот это люди, вот это эпоха, потрясающая литература!»…

– Тебе лишь бы гадости о муже говорить. Твой Федя – очень приличный человек. А литература эта… Что в ней плохого? «Как закалялась сталь», «Молодая гвардия»… Конечно, прошедшая эпоха, но ведь это наша история…

– Ни черта хорошего в этой литературе нет. Советская пропаганда, вчерашний день, можешь мне поверить, – сказала Аня, потом подумала и добавила: – У тебя хоть работа есть. А я осталась ни с чем. Хоть работа…

– У тебя ведь тоже работа, своя фирма по медицинскому оборудованию. А захочешь – пойдешь в Дорстрой, ты ведь кандидат «дорожных наук»… И вообще умная, все на лету хватаешь…

– Медприборы! Купи-продай, тоже мне дело всей жизни! А дороги… Щебень, геотекстиль, трамбовка, обочины, присадки, асфальт – как романтично!.. Не то что у тебя – симпозиумы, совещания, породистые люди, шикарный антураж…

– Послушай, нет, ты послушай меня! Может, все-таки расскажешь ему, что Женя погиб? Не сейчас, когда-нибудь. Не станет же он ревновать, если узнает, что тот погиб…

– А тебе-то это зачем?

– Да низачем. Просто непонятно… Какие у тебя могут быть секреты от Федора? Тебе же легче станет.

– Смешная ты моя невинная малышка. «Деловая!» Легче, как же… Будет только хуже. Ну, он, к примеру, знает, что я встречалась с каким-то физиком. Зачем мне говорить, что тот погиб? Ни за что не скажу. Почему я должна ему говорить об этом? Глупая идея – исповедоваться мужу… Особенно такому деревянному. Он же из меня всю кровь выпьет. Знает, что был дружок – остряк доморощенный. Если и скажу, хотя это вряд ли, скажу, что дружок заболел и умер, не буду говорить, что погиб…

Ира подняла голову, потерла рукой за ухом.

– Ани…

– Чего тебе, пампушка?

– Почему ты не расскажешь мне, как Женя погиб? Ты знаешь, я никому не скажу… Честно-пречестно…

– Нет!

– Честное благородное, никто не узнает. Я тебя не выдам.

– Я знаю, ты расскажешь Вахтангу Кикабидзе или, в крайнем случае, – Гоче. Встретишь Вахтанга, отдашься – и все ему расскажешь…

– Ну, хватит трепаться, Ани, ты же знаешь – никогда и никому.

Аня села на пол, долила себе ликера. Поставила стакан между ног

около ступней.

– Эх, был бы Женька жив… Может, все пошло бы по-другому. Хотя вряд ли. Рассмешить он умел… Но почему-то в жизни у него все шло в обратном направлении… О чем это я? А, да-да, жаль Женечку… Помнишь, он ведь альпинистом был, как все эти чертовы физики. Его подбили братья Гришковичи «сбегать» на пик Коммунизма в Средней Азии. Может, и не Коммунизма, а Социализма, хрен разберет. Братья – крохотные, но сильные и опытные, вот он им и доверился. Еще с ними была женщина-спортсменка. Так вчетвером и пошли. Маршрут не подготовили, группу не зарегистрировали, никого не оповестили… А на третий день подъема началась пурга. Что там у них произошло – неизвестно. Но только после снежного шторма вниз спустились только двое – братья Гришковичи. Через год отыскали тело женщины. А Женьку так и не нашли…

Аня наклонилась головой вперед, крепко сжала пальцами пустой стакан и заплакала. Ира съехала с дивана, подползла к Ане и стала гладить ее по голове.

– Бедная моя девочка, не плачь, не надо…

– Разве я плачу? Да, да, понимаю… Зачем я плачу? Это было так давно… Теперь уже совсем плакать ни к чему. Что там за шум на кухне? Ирочка, сходи, посмотри – что они там делают?

– Хорошо, хорошо, я все сделаю. Только не плачь, обещай, что не будешь плакать.

Ира взяла стакан и, пошатываясь, пошла на кухню. Вернулась вместе с Олей. Аня откинулась назад, теперь она уже лежала на спине и сморкалась в платок. Не отнимая платка, спросила у дочери:

– Ну, что – все оговорили с Натальей, всем кости перемыли?

Ира заползла на коленях под стол, тщетно пытаясь разыскать непослушные, вечно исчезающие сигареты. Аня тем временем продолжала:

– Вещи-то собрала, ничего не забыла? Ну, говори, когда спрашивают…

– Я пошла.

Аня скомкала платок, с трудом села, схватила Олю за ногу.

– Дай ногу! Нет, ты сядь, слышишь… Поговори с матерью… Ответь мне. Опять к своему папику намылилась?

– Дался тебе мой папик… Что ты знаешь о нем? Это необыкновенный человек… Ну, как тебе объяснить? Все равно ведь не поймешь… Он – человек слова, на него, по крайней мере, положиться можно… А ты все лезешь и лезешь. Отстань – что хочу, то и делаю!

– Как же, необыкновенный – толстый старый бандюган, наглец и проходимец. «Что хочу, то и делаю!» Это я для тебя все сделала…

– Тебя никто не просил об этом. Я не только учусь… В «Райффайзенбанке» работаю, зарабатываю получше, чем ты в Дорстрое, между прочим… Можешь все взять назад – забирай… Квартиру, машину… Возьми, раз тебе надо. Сожри, проглоти, только не лопни. Довольна? А с папиком моим… Успокойся, его уже нет. Он умер. «Умер» – твое любимое слово, не так ли? Его убили ассасины… Книги читать надо, не в деревне живешь… Он раздулся, как шар, и улетел… Короче, считай, что он для меня умер, довольна?! – Оля выдернула ногу и выбежала на лестницу, хлопнув дверью.

– Конечно, я довольна, что мне делать? Всем, всем довольна. Я ведь для тебя, дочка, лучшего хочу. Ты же Бакширова, черт бы тебя побрал, ты должна жить достойно… Как положено Бакшировым. Мать для тебя не авторитет, для тебя авторитет служанка… деревянный папа, из которого я сделала человека, – кем бы он был, если б не я? Тебе нужны эти дети люмпенов с танцулек, бандюганы-качки. Люмпены и дебилы, босяки и холопы. Недаром говорят: «холопское хамство». Твой папик – тот же люмпен, режиссерка – люмпен. Разве они в состоянии что-нибудь сделать сами, придумать, организовать? Им все: дай-дай-дай – мало, дай еще! Отнять и поделить… Тьфу-у-у! Она меня не слышит. Ушла… Кому нужна эта ваша демократия? Избирательное право надо оставить только тем, кто своей головой сумел чего-нибудь добиться в этой жизни… Мать родная уже не авторитет ей! Брось-ка мне сигарету Ирочка. И давай еще выпьем.

Ирина подала сигарету.

– Оля – прелесть. Нет, ты только подумай – как она об этом папике: «Необыкновенный человек»! Амбал Амбалыч! Глаза завидущие, руки загребущие, – вот это фантазия! С характером девочка…

– С характером, да не в ту сторону характер этот. Сходи на кухню, налей нам. А лучше возьми всю бутылку. Не могу я туда идти, там противно так пахнет вареной курой… И не хочу я эту Наташку видеть. Тоже мне, режиссер. Так у нас везде – никто не хочет делать обычную работу. А говорить и руками в воздухе разводить… мы все мастера.

* * *

В половине двенадцатого зазвонил телефон.

– Алё, алё! Это ты, Джей? How are you? Черт бы тебя побрал, чертов ирлашка, мне спать пора, – а ему что до этого? У него на три часа меньше, ему в самый раз, ему поболтать захотелось, языком почесать. What do you want? We have discussed already everythings[3]. Ax, ты соскучился, мерзавец, ты понял, что ошибался? Конечно, ошибался! Ты осознал, хочешь, чтобы я стала полноправной хозяйкой особняка в Эспоме? Делаешь мне предложение? Well! Tm coming back[4]. Приму ли я твое предложение? I’ll have a look, it depends… I’ll see your behavior[5]… Черт побери, скотина, согласился все-таки. Очнулся… Долго не понимал своего счастья, а теперь понял наконец… Конечно, вернусь. I’ll take a flight and immediately call you! Kiss you, my darling[6]! Hy погоди, Джей. Побегаешь теперь, теперь-то я с лихвой отплачу за это твое «Не входит в мои планы…». Погоди, погоди. Стану миссис Уорд… Попробую еще и до Майкла добраться… Ну, конечно, не до принца – кишка тонка, – а до Нордингтона… Почему бы и не попробовать?

Аня почему-то опять заплакала, размазывая по лицу слезы и остатки боевой раскраски. Отчего эти слезы? Все теперь хорошо! Анна успокоилась, привела себя в порядок, сняла трубку и решительно приступила к делу:

– Значится, так, Федя. Ты уже дома, вернулся-таки? Рраз-два – левой? На такси? Да мне-то что? – будет сейчас, как маленький, все подробно объяснять… – Молодец, молодец, Федя! Приеду утром… Собери мой чемодан. Все вещи, ты знаешь, что надо. Ну, конечно – не один чемодан, два больших чемодана! Куда, куда! Завтра приду и сразу полечу в Англию. Новый контракт, дурачок, – на несколько лет… Разберусь на месте – отпишусь, по скайпу поговорим. Буду вице-президентом фирмы… С фактическими правами президента. Вице-президент – но круче, чем президент. Кто от такого контракта откажется? Возьми мне билет на завтра… Ты сам и купишь. Виза есть. Как обычно, ты знаешь – бизнес-класс… Отвезешь в аэропорт. Так, нечего хныкать. Мне тоже нелегко, я же не плачу. Потерпи, я приеду через полгода… В отпуск. Смотри, чтобы здесь все было в порядке. За тебя я спокойна, ты все сделаешь правильно. Да, потерпи… В крайнем случае – любовницу заведи. – Как же, этот мозгляк даже на такую безделицу не способен… – Шутка. Ну, хватит, Федя, ты сам знаешь – так надо!

Аня рыгнула и продолжила:

– А вот Оле придется помочь. Помочь, засранец… Ну, ладно, извини, погорячилась, не выступай – это фигура речи такая… Ты с ней, с Олей, – душа в душу, вот и помогай… Все говорите и говорите друг с другом, ля-ля – тополя… А надо реально помочь девочке. Как – чем? Избавить, например, от папика толстозадого. Не серди меня – все равно сделаешь, как скажу. Свяжешься с Василь Василичем. Ну, тот, к кому ты меня всегда ревновал. Я же не виновата, что нравлюсь ему. Я вообще нравлюсь мужикам… Да, он из каких-то органов. Не из ЧК. Контрразведка, наверное, или что-то в этом духе. В общем, скажешь ему, что надо поработать по Олиному папику. Он сам знает, что надо делать – найдет компромат, свяжется с кем нужно… с его женой, с органами, если потребуется… Сообщит, что папик не дружит с законом – это самое простое, нарушения всегда найдутся… А может, и скелеты в шкафу… В общем, он умеет все это по-тихому обтяпывать. Федя, не серди меня. Уже поздно, я очень устала, слушай, что тебе говорят. Я не плачу, это нервный тик… Никаких расчетов. Мы с Василь Василичем свои люди. Скажешь, что Анна вернется с туманного Альбиона, рассчитается натурой. Какой ты, Федька, распущенный – шучу я. Просто фигура речи… В ресторан с ним схожу, например. Причем, за его счет. Понял, дурашка? Вообще-то, я надеюсь на тебя. Чтобы все было готово, когда приеду… Ну, целую, до завтра. А Олю береги. Я тебе за Олю голову оторву. Кстати, ты пробовал когда-нибудь фуа-гра? Дурак! Ты даже не представляешь, как это вкусно. Почти так же вкусно, как быть моим мужем. Не понял?.. Тебе еще нравится спать со мной, болван, или уже все равно? Ну, так это почти так же вкусно. Гуд бай, мой друг, гуд бай! Когда умо-о-олкнут все пе-е-есни, которых я-я-я не знаю…

* * *

Опять зазвонил мобильник. Анна очнулась, посмотрела на часы: начало девятого… Не утро, еще вечер… Что-то я не поняла… Приснилось, что ли, про этого рыжего? Тьфу, даже вспоминать противно! Ира Гнатова спала на диване, уткнувшись лицом в подушку. Аня в темноте пыталась нащупать туфли – безрезультатно. В одних колготках, раскачиваясь, медленно и торжественно она двинулась в сторону истерично взвизгивающего телефона. Свет не включала…

– Алло… М-м-муженек аб-бъявился. Нет, я на работе… Слушай, я не могу отсюда выехать, придется здесь переночевать. У нас есть служебные ап-п-партаменты. Приехала Ира Гнатова, она загородила выезд, а ключ… Видимо, уронила в грязь. Мы двадцать минут ползали в снегу – ничего не нашли. Кому я десять минут пытаюсь что-то объяснить? Конечно, я забрать тебя не смогу, сам, сам… Добирайся, как можешь. Водителей отпустил? Вот это зря! А что, товарищи по работе не могут подвезти уввважаемого замначальника отдела министерства? Вовка с Артемом, например. Ах, вот как?.. Жаль, жаль! Знаете что, мальчики, встаньте шеренгой – раз-два-левой, левой! А ты – за командира… Острю? Ничего я не острю – нервный тик, у языка тоже бывает нервный тик, в общем, на нервной почве – хватит рассусоливать, отбой, мой милый, чао-какао!

Аня вернулась к окну – шаг ее был не совсем уверенный – нашла бутылку вылила остатки в стакан, вдохнула, выпила залпом, вздрогнула, передернула плечами – бр-р-р! – и плюхнулась на кушетку.

Кто-то включил свет, Аня очнулась.

– А, это ты, Натахен? Ужин будет чуть позже, что-то я не форме.

Высокая, голенастая Наташа стояла в двери, свет освещал ее сзади – то, что делалось в столовой, Наталье было видно не особенно отчетливо.

– Ваша гостья уже ушла, Анна Дмитриевна?

– Нет пока – она, похоже, тоже не форме. Так что попозжее… и на двоих. Я имею в виду ужин. А может, и не будет ужина.

– Да я спросить хотела. Моему мужу нельзя переночевать здесь? Ему завтра на работу можно не так рано, как обычно, а погода – сами знаете, хуже некуда. Мы в моей комнатке разместимся… Без проблем.

– Не поняла, а где он, здесь на кухне? У вас, Натахен, все без проблем, никаких на хрен у вас нет проблем.

– Так что – нельзя?

– Нет, нельзя. Что у меня – гостиница?

– Не поняла…

– Чего тут понимать? Ему ночевать здесь нельзя. Потому что это моя квартира. Квартира, а не гостиница.

Наташа застыла, она, видимо, ожидала другого ответа.

– Хорошо, Анна Дмитриевна. Как скажете, – задумчиво сказала она и удалилась на кухню.

Анна повернулась в сторону прихожей. На пороге лежал одинокий Олин сапог. Видимо, он выпал из сумки, когда Оля вырывалась из объятий матери. Анна подняла сапог, долго рассматривала его, потом с силой швырнула в сторону выхода. Сапог глухо ударился о косяк и шлепнулся на пол прихожей. Аня включила в столовой свет и долго держалась рукой за выключатель, будто боялась упасть. Так она простояла минуту, уставившись стеклянным взглядом на свой мобильник, потом отклеилась от выключателя, торопливо взяла телефон и села в кресло.

– Оля, ты уже дома? Сегодня одна, не пошла к своему папику? Вот это правильно. Да знаю я ваших папиков. Всё самоутверждаются.

Этот твой… Чтобы сказать потом друзьям: «Ездил на Родос с малышкой на двадцать лет младше меня». Небось как и все, бегает в клуб «Сто пудов», ну, где за умеренную плату можно взять невообразимую толстуху. Ему баба нужна в сто пудов. Или десять по десять. Не такая же тощая селедка, как ты. Да еще и злобная. Ишь, как на мать бросаешься… Думаешь, я тебе плохого желаю? Твой папик – такой же люмпен, как и твои прыщавые мальчишки на танцульках. Чего ты туда таскаешься? Балерины из тебя все равно не получится. И от папика твоего тоже ничего хорошего не дождешься. Разве что дурную болезнь подхватишь. Лучше бы он умер. А ты не злись… И не кричи. И нечего рыдать, мать тебе дело говорит… Я хочу, чтобы ты счастлива была… Чего молчишь? Бросила трубку, стерва!..

Анна потушила свет, стала у двери в освещенную прихожую, долго смотрела на сапог дочери, потом рванулась к нему, за что-то зацепилась, упала, ударилась рукой о косяк. Вначале боли не почувствовала. Внезапно боль охватила всю ее руку – от кисти до плеча, как тогда в молодости. Не вставая, она вытянулась вперед, схватила сапог, судорожно прижала его к себе. Кашляла, икала, плакала, слезы ручьем лились на пыльное кожаное голенище.

– Бедный, бедный гусенок – сломанное крылышко! Бедный гусенок! – повторяла Анна снова и снова. – Бедное фуа-гра – сломанное крылышко!

Поставила сапог у стены – аккуратно, подошвой вниз, вытерла рукой пыль с голенища. Снова прижала сапог к себе, гладила и целовала светло-серое голенище. Почему она все бежит куда-то, не может остановиться? Когда это все кончится? Ну, дал ей разворот Джей. Обидно, конечно… Что ей этот Джей… Ирлашка никудышный… Ничего-то она к нему не чувствует. И никогда не чувствовала. Наташка, режиссерка, – приличная, интеллигентная – чего на нее бросаться? А Оля… Дочка ведь… Пытается своим умом жить. Ну, не хочет она, как я. О Феде и говорить нечего. Все-то я его грязью… А он видит и понимает. Золотой человек… Любит меня, принимает такой, какая есть. Взбалмошную, с капризами, закидонами… Кто еще такую терпеть будет? И что это за речь у меня, откуда это все взялось? Будто продавщица из сельмага…

Пошатываясь, вернулась в столовую, стала будить Иру Гнатову.

– Что?.. Кто это?.. – Ира резко поднялась и села на диване.

– Слушай меня, Ирочка, дорогая, – Аня шептала, сбивалась, всхлипывала, снова повторяла: – Слушай меня… Помнишь наш первый вечер в университете? Первый вечер… Маринка, моя тогдашняя подруга, сшила мне платье из матрасной ткани. Сделала складочки на красных полосках и прострочила… Получилось, будто марлевка в рубчик… И по фигуре так подогнала, и стоечка, и погончики… Эта моя тезка – Анька Камозо, которая считала себя первой красавицей курса – она была в красном платье, размалевана, как кукла… ярко-красной помадой… За ней тогда увивались Жариков и Батурин, баскетболисты из команды мастеров… А Батурин – еще и боксер! Оба – дубины безмозглые. Выступали – красовались, все для нее, для Аньки Камозо. А она глаз на мое платье положила, да так напирает, и говорит мне очень нахально – мол, марлевка из Франции, зачем тебе она, куплю за тридцать баксов. Тогда это были деньги, ого-го, будь здоров! А я ей… как врезала – не расстанусь с платьем ни за какие деньги, вот и все! В тот вечер я всем мальчишкам нравилась, а девки завидовали. Тогда и Женька, он уже работал, на вечеринку прибежал. Целовались в вестибюле, он мне в сто раз был милее, чем эти «центровые» Жариков с Батуриным. А Камозо напоследок сказала мне, что платье старомодное и таких платьев уже никто не носит. Я вернулась домой и весь вечер проплакала, не знаю отчего. То мне казалось очень обидным, что платье немодное, а то – наоборот, чувствовала себя счастливой от того, что все на меня смотрели на вечеринке, и Женька мне очень понравился… – Аня схватила Иру за плечо, встряхнула раз, другой, встряхивала несколько раз и спрашивала умоляюще: – Ира, Ирочка, я была тогда хорошая, ну скажи – правда ведь – я была тогда хорошая?

Казалось– на всю квартиру, на всю лестничную площадку, на весь слякотный, заснеженный и заледеневший новый московский микрорайон разносился истерический крик, переходящий в пьяное рыдание:

– Ну, скажи… Скажи, Ирочка… И-и-р-рочка! Правда ведь? Ведь я тогда хор-р-р-о-ошая была?

* * *

В половине двенадцатого вновь зазвонил телефон. На самом деле, не во сне. Но это был Джей. Как в том сне.

– Ани, дорогая, я бы хотеть you быть host мой castle.

– Соизволил, мерзавец? Вот так-то. Заруби себе на носу – Бакшировы всегда добиваются своего.

Джей ничего не понял, он ведь почти не говорил на русском.

– What is мерзантайбл? No difference! Хорошо, хорошо, дорогая! No сомневаться – Джей сделать всё тот, что Ани хотеть…

Алексей Морозов

Морозов Алексей Вячеславович, русский, старообрядец, родился 17 февраля 1951 г. в Москве. По образованию – математик; военно-учётная специальность – расчёт траекторий. Закончил два московских вуза: Московский авиационный институт (ныне Технический университет) и Московский государственный педагогический университет, физико-математический факультет. Долгое время работал на предприятиях оборонной промышленности: «Алмаз» (принимал участие в создании ракетных комплексов), «Молния» (принимал участие в создании космического челнока «Буран») и некоторых других. В частности, на полигоне «Гюрза», под Баку, готовил специалистов-ракетчиков для отражения американской агрессии во Вьетнаме. Воинское звание: старший лейтенант в отставке. Затем был старшим, ведущим инженером, руководил группой при Главном контролёре при испытаниях образцов новой ракетной техники и при её боевом применении. Работал в Бюро международного молодёжного туризма «Спутник». Неоднократно выезжал в зарубежные командировки. Вследствие газовой гангрены была ампутирована левая рука, после чего сразу ушёл на преподавательскую работу. Был преподавателем, заместителем директора Московского техникума информатики и вычислительной техники, директором Христианского гуманитарного лицея, директором Свободного университета. Работал в издательстве «Протестант». Присвоено звание «Отличник народного образования РФ». Член Союза журналистов России, член Союза писателей России. С 2001 года на «вольных хлебах».

Создал проект «Inside», где основной идеей является перенос любого действия внутрь человеческого тела. Проект «Inside» завоевал серебряную медаль на международной выставке высоких технологий (выставке изобретений) за открытие новой компьютерной реальности в декабре 2004 года в Сеуле, Южная Корея (Seoul International Invention Fair 2004).

Сотрудничал с копирайтерами в рекламном агентстве Огилви, а также со студией «Аардман» (Великобритания). Для компьютерной студии GT написал сценарий компьютерной игры. Применив идеи проекта «Inside», участвовал в табачном конкурсе автозавода Rover, где занял 2-е место.

В 2011 году в издательстве «ВЕЧЕ» издал роман «Золото Холокоста».

В 2012 году издал книгу стихов и рассказов «Жизнь и любовь калеки-офицера».

В 2013 году издал повесть «Мохнатые папахи» (о 1-й Мировой войне).

В 2014 году написал и подготовил к изданию в издательстве «АСТ» роман «Илария».

Кризис

Утром 31 декабря Валерий Петрович почувствовал себя плохо. Что-то испортилось в его мощном механизме, называемом телом. Жидкий солнечный свет последнего дня года осветил шторы. Он приподнялся на кровати, спустил ноги и въехал ступнями в остроносые ночные тапочки «а-ля султан». Боль, словно ненадолго задремавшая змея, тоже проснулась. Он подошел к окну и потянул за шнур. Точно следуя за его действиями, боль слегка сжала его торс. Валерий Петрович увидел за окном Москву-реку и Кремль, чуть запорошенный снегом. Кремлевская стена то уменьшалась, то увеличивалась в зависимости от терзавшей его непонятной хвори.

Он щелкнул пультом и в комнату ворвался голос диктора, твердившего про кризис, санкции, шалаву-Европу, поддерживающую их, и главного негодяя – США. Диктор выразил уверенность, что в новом году Россия легко преодолеет эту проблему и даст сто очков вперед любым недоброжелателям. Да, на заснеженных просторах Родины бродил опасный монстр – кризис. «Интересно, – подумал Валерий Петрович, – каким бы показался этот коллапс из окна апартаментов в Париже, откуда открывался вид на Триумфальную арку, или из окна Нью-Йоркской квартиры, откуда была видна Статуя Свободы?»

Европа, которой он когда-то наслаждался, безвозвратно уходит в прошлое. Раньше он любил ее искусство, любил ее женщин, которые были очень обольстительны в своих коротких юбочках и без раздумий ложились в постель с каждым состоятельным мужчиной, он любил ее запахи кожи, хлеба и яблок, так напоминавшие о несокрушимом достатке. Он любил прогуляться по полутемным кривым улочкам старой Европы (что было абсолютно безопасно), любил осматривать музеи, памятники и древние здания, в которых после умной реконструкции вполне комфортно жили обыватели, любил посещать блошиные рынки, на которых отлично понималась история народа.

Но все изменилось. Европу заполонили смуглые гастарбайтеры с их гортанными голосами и с другим пониманием жизни. На улицах стало небезопасно. Женщины стали носить бесформенные хламиды и рассуждать о сексуальных домогательствах. Геи стали открыто проводить свои карнавалы и митинги. Европейцев стали убивать за рисунки в газетах! Стало очевидно, что мультикультурализм провалился, а на его развалинах бродят ленивые, голодные и злые африканцы и азиаты, готовые дать пинок каждому, кто не поделится с ними или встанет у них на пути. Америка еще держится, но и там упадок налицо. Хорошо, что Валерий Петрович успел приобрести виллу на Хайнане, тропическом острове на юге Китая. Там из окна виднелось бескрайнее море, сиял белоснежный песчаный пляж. Там еще сохранился порядок и уважительное отношение к состоятельным господам, там вышколенная женская прислуга, которая ложится в постель, чтобы нагреть ее для хозяина, и не удивляется, когда ее просят остаться там на всю ночь.

Его размышления прервал телефонный зуммер. Валерий Петрович был консервативен и любил старые телефонные звонки, а не новомодную музыку на аппарате. Он резко повернулся и ощутил боль в подреберье. Он сделал несколько неуклюжих шагов и сильно ударился о картину, стоявшую на полу, которую недавно прикупил у последнего фаворита своей дочери. Эту картину еще не повесили на стену, и называлась она «Кризис». На ней была изображена большая голая жопа, затянутая паутиной. Валерий Петрович считал себя меценатом и поддерживал молодых художников и поэтов, которые хороводились вокруг его дочери. В гостевой комнате уже висела одна картина этого художника. На ней была изображена обнаженная таитянка, ловко курившая сигарету своими вертикальными губками. Полотно называлось «No Smoking!» Дочь называла художника модным словом boyfriend и всячески продвигала его.

– Альфонс проклятый, жиголо сраный! – в бешенстве заорал Валерий Петрович и, ни на секунду не сомневаясь, что молодое дарование где-нибудь сперло сюжет картины, двинул острым носком тапочка в самую задницу прорвав полотно и отбросив картину к огромному во всю стену зеркалу

– Валерий Петрович, что случилось? Нужна ли помощь? – раздался из-за двери голос его «личника» – личного телохранителя Паши.

– Все в порядке, Паша, – он быстро взял себя в руки.

Боль утихла. Телефон кончил зуммерить. Он посмотрел на экран. Звонила жена с горнолыжного курорта в Альпах. Наверное, хотела сообщить, что не приедет встречать с ним Новый год. «Черт с ней», – подумал Валерий Петрович и не стал перезванивать. Появилась легкая испарина. Отношения с женой были хуже некуда. Она была алчной стервой. Жена открыто называла его «коррупционером», грозила «раскулачить» и, когда он угрожал выгнать ее из дома, орала: «Твой дом – тюрьма!». Положение казалось безвыходным. Валерий Петрович, государственный чиновник высокого ранга, не мог позволить себе развестись. Жена слишком много знала. Однако, когда Сам развелся, правила игры изменились. Его адвокаты уже полгода как готовили развод, успешно собирая компромат на пустившуюся во все тяжкие жену.

Как-то он прочел в книжечке, куда его помощник Васёк (несмотря на свои 50 лет, все звали его Васёк) записывал мудрые мысли, слова какого-то писателя Орловского: «Если б можно было оказаться в объятиях женщины, не оказавшись в ее руках!». Это изречение понравилось ему. Последние годы Валерий Петрович успешно избегал рук хищниц. Однако в молодые годы наломал дров и совершил несколько роковых ошибок. Одной из них была женитьба на однокурснице, по случаю залетевшей от него. И только сейчас, в канун его 65-летия, ситуация стала разруливаться. Душа оказалась пуста. Ласки, которые Валерий Петрович, так или иначе, получал за купюры и дорогие подарки, изрядно опустошили и утомили его. Стал сказываться возраст. Хотелось любви. А любовь, как известно, за деньги не купишь.

– Валерий Петрович, завтрак! – раздался из-за двери голос Паши.

– Заводи.

Двери распахнулись, и в спальню в сопровождении телохранителя вошла горничная, толкая перед собой тележку с едой. На ней были свежевыжатый апельсиновый сок, яйца вкрутую, ветчина, сыр, свежие помидоры, огурцы, булочка с маслом, красная икра и большая чашка некрепкого кофе с молоком. Все это немного пробудило аппетит. Необходимо сказать, что Валерий Петрович накануне изрядно «погулял» с коллегами в одном московском закрытом клубе и до сих пор не оклемался полностью. Поэтому и свою боль он связывал с перегрузкой организма и не придавал ей большого значения. Выпив для восстановления здоровья большую рюмку коньяка, он со вкусом позавтракал и решил заехать к дочери, поздравить с наступающим Новым годом.

Алкоголь несколько смягчил его грозные мысли о своем великовозрастном дитяти, и он почти с умилением подумал, что в своей необузданности она напоминает его, молодого. Подарок, новомодный золотой айфон с бриллиантами, он купил загодя.

Валерий Петрович уже почти оделся, когда внезапная интенсивная боль возникла в животе. Его стошнило. Однако вместо облегчения он почувствовал, как болезнь опоясала его тело и пыткой ударила в левое подреберье, ломая лопатку. Он закричал от нестерпимой муки и потерял сознание.

– У пациента воспаление паренхимы поджелудочной железы, или, попросту, панкреатит, – втолковывал врач быстро записывающему его слова Паше. – Его привезла наша «скорая» с диагнозом «острая сердечная недостаточность», но некоторые симптомы показались нам характерными для панкреатита. После магнитно-резонансной томографии наш диагноз подтвердился. Панкреатит. Сейчас больной находится в кризисе, который продлится три-четыре дня. Мы сняли болевой синдром анальгетиками, спазмолитиками. Он уснул. Теперь надо ждать развития событий. Кроме того, у пациента алкогольная интоксикация. Поэтому, кроме препаратов, ключевой момент – это диета для обеспечения покоя поджелудочной железы. Если за четыре дня терапия не окажет должного эффекта, тогда переведем в реанимацию, где будем лечить согласно протоколу для тяжелого течения панкреатита. Мы сделали все возможное, несмотря на предпраздничный день, остальное – в руках Божиих… – устало вздохнул врач.

– Доктор, а это опасно? – в голосе охранника звучала тревога.

– Молодой человек, – проговорил мрачно врач, – поджелудочная железа – это орган, который выделяет очень агрессивный пищеварительный сок, который в состоянии переварить любой белок, в том числе и собственные внутренности. Поэтому смертность от панкреатита всегда была высока. Практически в 50 % случаев болезни она заканчивается летальным исходом. Это связано с тем, что данная патология очень трудно предсказуема и многовариантна. Кстати, эпизодически возможны резкие улучшения состояния. В этих случаях желательно присутствие родных. Больной должен чувствовать их поддержку. Это влияет на ход болезни.

– Я доложу, – тяжелое лицо Паши стало непроницаемым. – Сам же я буду дежурить в машине, около входа.

Первой Паша позвонил дочери, так как она находилась в Москве. Его сообщение было встречено отборной бранью. В трубке слышались звуки музыки и пьяные голоса.

«Видимо, уже перебрала виски, рано начав встречать Новый год», – сделал выводы телохранитель.

Жена шефа встретила сообщение невозмутимо.

– Он же находится в лучшей клинике Москвы. Ничего, выживет, он живучий! – вдруг с отвратительной жестокостью произнесла она и повесила трубку.

Валерий Петрович очнулся ночью. Он лежал на широкой кровати голый, покрытый простыней.

«В больницу попал, наверное», – подумалось ему.

Как всегда настороженно, сквозь ресницы, он оглядел палату (не палату, а двухкомнатную квартиру со всеми удобствами, где пребывание стоило 100 тысяч рублей в сутки). Царил полумрак. Чуть в стороне от его кровати стояла снаряженная капельница. Напротив виднелось кресло с сидящей на нем с поджатыми ногами женщиной в белом халатике. Мягкий свет ночника освещал ее миловидное лицо и каштановые волосы, спадающие прядями. Ей было лет сорок – сорок пять. Кожа на шейке уже пошла морщинами. Она была вся какая-то убористая. Открытое лицо, некрупная фигура, и в то же время чувствовалась жизненная сила. Видно было, что она задумалась, а ее щеки были мокры от слезинок.

– Кто ты? – неожиданно спросил Валерий Петрович.

Он уже давно «тыкал» всем, кто был младше него.

– Я? – женщина встряхнулась, спустила ножки на ковер и быстрым движением смахнула слезы. – Я медсестра операционного отделения, Наташа. Меня попросили подежурить у вас Новогоднюю ночь, и я согласилась.

– А как же муж, семья?

– Я всегда соглашаюсь дежурить, чтобы не идти домой, плюс две тысячи рублей – оплата за Новогоднюю ночь.

– Ты меня оплакивала?

– Что вы, ни в коем случае. С вами все будет хорошо. У вас немного увеличена поджелудочная железа. Наши асы-врачи прекрасно лечат эту болезнь. А плакала я над своей неудавшейся жизнью… Извините, этого больше не повторится. Как вы себя чувствуете?

– Прекрасно! Однако у меня тоже кризис, – признался Валерий Петрович. – Дочка, жена, три любовницы, толпа друзей… Где они? Посмотри под столом, может, там спрятались? Пока все хорошо – они с тобой рядом, сосут кровь, а когда плохо – нет их. Все люди – предатели…

– Я никогда не предавала, даже когда меня обижали.

– Скажи на милость, – усмехнулся он. – Отчего же тогда у тебя жизнь не удалась?

– Долгая история.

– А ты расскажи, легче будет.

Она покачала головой и бросила на него вопрошающий взгляд. Он улыбнулся ей ободряющей улыбкой.

– Ничего интересного. Все бабьи истории похожи одна на другую.

– Может, и так, но их концовки всегда разные, – загадочно сказал Валерий Петрович. – Ты еще молода, все можно исправить…

Ее рассказ, действительно, не был оригинальным. Родилась она на Урале, в рабочем поселке, около горы Магнитной. Собственно, это была уже не гора, в глубокий карьер, где сотни людей добывали железную руду. Работа была адская, а жизнь и того хуже. Поселковая больничка не справлялась с потоком увечных и больных. Смертность была выше всяких пределов. Когда умер отец, чтобы прокормить семью, в карьер отправилась мать. Наташа поклялась выучиться на врача и спасать людей. После окончания десятилетки уже чахоточная мать сказала ей: «Уезжай, Наташка, а то помрешь здесь или сопьешься». Дав на дорогу мешок картошки и десять рублей, мать благословила ее ехать в Москву.

В медицинский она с первого раза не поступила и стала работать нянечкой, а затем санитаркой в Склифе. Пахала там три года за нищенскую зарплату, жила в пристройке больницы, за койку платила завхозу. Каждый год поступала в институт и проваливалась, недобирала баллы. Наконец, на четвертый год поступила, будучи уже опытной медсестрой. Жила в общежитии. Учеба, а именно специальность, давалась легко, но латинский язык убивал больше усталости. Начали одолевать парни. Она всем отказывала, а одному однокурснику не смогла. Слишком хорошо он спел ей под гитару «Ты у меня одна…», и Наташка не выдержала. Через девять месяцев родился мальчик. Однокурсник оказался порядочным и женился на ней, в один день приведя в однокомнатную квартиру к своей матери жену и сына. Сначала все было ничего, но теснота душила. Свекровь запилила ее, а муж стал потихоньку пить и бросил институт. И потащила она этот воз одна…

Пришлось уйти с четвертого курса. Она с легкостью окончила ради диплома курсы медсестер и стала зарабатывать деньги. Они все уходили на сына, мужа и свекровь. Наташа работала на трех работах, и все было мало. Наконец один профессор, у которого она когда-то училась в мединституте, сжалился над ней и взял с собой в престижную московскую клинику, где она выполняла любую работу четко, аккуратно и профессионально. Ею были довольны. Жизнь, казалось, начала налаживаться, но после восьмого класса её сын пристрастился к наркотикам. Пришло большое горе.

«Родила ублюдка!» – кричала ей свекровь.

«Чтобы каждый день была бутылка!» – требовал муж.

Она устраивала сына на лечение, платила большие деньги, тот прекращал колоться, но через некоторое время начинал снова. Жить стало совсем невмоготу. В это время заведующий отделением и предложил ей подежурить у постели больного в Новогоднюю ночь…

– Вот и вся история моей жизни, – подытожила Наташа, – очень простая история.

Валерий Петрович вдруг подумал о том, что эта женщина – святая (другая бы давно бросила дебильную семейку) и что он, никогда не испытавший любви и такой преданности, должен схватиться за Наташу, как утопающий хватается за соломинку. Он ясно осознал, что жизнь прошла и он почти обречён. Чтобы спастись, ему нужна только она, эта несчастная и святая медсестра. Только она может вытащить его из пропасти, куда он попал.

– Я ведь никогда не любил, – сказал он глухо. – Всегда относился к женщинам как к сексуальным игрушкам. Наверное, Бог наказал меня за это.

– Бог не наказывает, он испытывает. Если вы выдержали испытание, тогда достойны любви, – ответила Наташа.

Валерий Петрович неожиданно для себя всхлипнул и безмолвно заплакал, закрыв краем подушки лицо. Наташа подошла, поправила подушку и вытерла салфеткой его щёки.

«Какой он, в сущности, несчастный», – подумалось ей.

– Ты жалей меня, не люби, жалей, – Валерий Петрович обнял её и притянул к себе. – Ляг со мной и жалей, только жалей, иначе я умру.

Они долго лежали рядом в молчании, она гладила его волосы и жёсткое лицо, словно стараясь сделать его добрее. Он прижался губами к её губам. Не целовал, а только прижался, но она задрожала. Видно было, что у неё давно не было мужчины.

– Наталия – в переводе значит «родная». Будь мне родной, – голос Валерия Петровича изменился, – не отталкивай меня…

Он расстегнул её халатик.

– Ты носишь чулки?..

– Так дешевле, – сконфуженно призналась Наташа.

Он стал целовать её морщинки на шее, словно стараясь стереть их, и с каждым поцелуем она становилась всё желаннее.

Валерий Петрович наслаждался её смущением. Он осторожно раскрыл её словно морскую раковину неожиданно обнаружив в глубине настоящий жемчуг. Наташа застонала.

– Какая ты уютная внутри, – прошептал он ей на ушко. – Нет больше таких женщин – ты единственная осталась. Для меня…

Валерий Петрович был опытным мужчиной и знал, что любовь – прежде всего борьба за первенство. После первой близости становится ясно, кто стал рабом – мужчина или женщина. Он также понимал, что встреча с Наташей – его последний шанс изменить свою жизнь. Он уже хотел, чтобы эта женщина осталась с ним до конца дней. Он уже хотел, чтобы она любила его, а не жалела, и он сделал всё, чтобы Наташа наслаждалась близостью с ним.

Неожиданно она вскрикнула и как бы стала уменьшаться в размерах, будто из неё выпустили воздух. Она лежала совсем маленькая, положив голову ему на грудь и, казалось, не дышала.

– Что случилось, моя девочка? – едва слышно спросил Валерий Петрович. – Что с тобой?

– У меня так было всего один раз в жизни. Я думала, что больше никогда не испытаю такого сладкого счастья. Вы подарили мне рай. Я опять хочу жить. Вы – моё блаженство…

Это «вы» звучало иначе, чем то «вы», которым она вначале ответила ему. Это «вы» относилось не к возрасту и не к положению, это «вы» относилось к нему как к мужчине, которого она безоговорочно признавала своим господином.

Внезапно Наташа встала на колени и, как бы в благодарность, а может быть, действительно в благодарность, вылизала его всего, как тигрица вылизывает своего тигрёнка. Валерий Петрович понял, что победил, и теперь восторгался, глядя на покорённую, по-матерински вылизывающую его женщину. Он завоевал её. С этого часа и до скончания дней она принадлежит только ему…

– Господь услышал мои молитвы, – спокойно произнёс Валерий Петрович, – и подарил тебя.

– Нет, что вы, кто я такая? – прошептала она влюбленно. – Это я вымолила вас у Бога.

Они лежали ещё часа два, и он рассказал ей о своих планах.

– Мальчишку твоего я вылечу есть связи. Затем определю его к монахам, в монастырь. Пусть поживёт и поработает там. Его необходимо оторвать от компании, перевести в другую среду. После излечения будет жить в монастыре на правах послушника года три-четыре, а там посмотрим. Навещать его придётся только раз в полгода. Чаще нельзя. Тебя я переведу на другую работу. Будешь сестрой-хозяйкой в нашей госрезиденции на Валдае. Работёнка хлопотная, но ты справишься, я уверен. У меня вертолёт стоит в ангаре в Мячиково. Буду прилетать к тебе каждые выходные и праздники. Нам нужен год. За год я разведусь с женой, а ты – с мужем. Я помогу, никто и не пикнет. Через год я выйду в отставку, и мы уедем на Хайнань.

– Где это?

– В Китае, у меня там вилла. Согласна? – спросил он, усмехаясь.

– Как скажете, – она восхищённо глядела на него.

Потом Валерий Петрович захотел её опять.

– Вам нельзя, может ухудшиться состояние, – Наташа мягко отстранила его. – Скоро придёт утренняя смена, я вам сделаю укол, и вы заснёте. Я приду через два дня и, если не забудете то, что говорили, тогда я соглашусь окончательно.

– За кого ты меня принимаешь? – обиделся Валерий Петрович. – Я полюбил тебя и зову не в любовницы, а хочу, чтобы ты стала моей возлюбленной женой…

Во время этой бурной реплики Наташа ловко сделала ему сильнейший укол, и через три минуты Валерий Петрович уже спал как младенец. Поцеловав его в лоб, Наташа быстро сдала смену и бегом выскользнула из клиники.

Около входа она увидела длинный лимузин и стоящего возле машины молодого, крепкого человека в чёрном костюме и чёрном пальто, жующего бутерброд.

– Здравствуйте, я телохранитель Валерия Петровича, Паша. Вы ведь дежурили в его палате? Как он чувствует себя?

– Всё неплохо. Ночью больной чувствовал себя хорошо. Сейчас я сделала ему укол, прописанный врачом. Он снова уснул. Думаю, его обязательно вылечат.

– Спасибо, – Паша посмотрел ей вслед.

Эта медсестра была удивительно привлекательна. Ни единой морщинки, какая-то чувственная женственность, казалось, смешалась в ней с неброской красотой и сделала её неотразимой.

«Бывают же такие, – вздохнул холостой Паша. – Повезло её мужу!»

Через два дня, словно на крыльях, Наташа впорхнула в клинику. Быстро накинув халатик, она побежала в палату Валерия Петровича. Дверь была открыта. В палате санитарка застилала постель свежим бельём и делала уборку.

– А где больной? – удивлённо спросила Наташа. – Перевели куда-то?

– Умер больной. Не пережил кризис, говорят, начался некроз тканей. Наши врачи ничего не смогли поделать, – ответила та, не оборачиваясь. – Сейчас вскрытие проводят.

У Наташи закружилась голова, она еле дошла до ординаторской, вдруг упала и стала биться головой о пол, по-волчьи воя и крича: «Почему он, почему не я? Это несправедливо!», пока прибежавший дежурный врач не вколол ей гремучую смесь нитразепама.

Беда не приходит одна. При вскрытии тела Валерия Петровича выяснилось, что незадолго до смерти у него было половое сношение. И, хотя это не было причиной летального исхода, Наташу безжалостно уволили.

Постепенно она опустилась и стала пить вместе с мужем и свекровью. Сын стал законченным наркоманом и продал всё из дома. Как-то, в пьяном угаре, она рассказала мужу, почему её выгнали из клиники. Теперь, напившись, муж лупил её кулаками куда попало и орал: «Нагулялась, иди доставай ещё бутылку!» – и выгонял из дома.

Она стала просить милостыню. Как-то около метро она наткнулась на молодого, крепкого мужчину.

– Милок, дай рублик на опохмел, – попросила Наташа.

Паша, а это был он, хотел было пройти мимо, однако профессиональная память не подвела, и с огромным трудом, но он всё-таки узнал медсестру, которой так восхитился год назад. Перед ним стояла беззубая старуха с ввалившимися щеками, лицо её было испещрено глубокими морщинами, вся в синяках, взгляд бессмысленный… Он в ужасе бросил ей тысячу рублей и побежал прочь, не разбирая дороги.

Когда она принесла водки, в квартире опять началась пьянка, которая продолжалась три дня. Потом муж, Наташа и свекровь заснули кто где тупым, диким сном.

А что ещё делать нищей старухе в кризис? Только спиваться.

Юрий Никитин

Юрий Анатольевич Никитин – русский писатель, драматург, публицист. Родился, живет и работает в Астрахани.

Член Союза писателей СССР с 1986 года, участник Всесоюзного съезда молодых писателей (1984 г., Москва), Всемирного конгресса русскоязычной прессы (2000 г., Нью-Йорк) и Всемирного съезда P.E.N. Club (2000 г., Москва). Автор семи книг художественной прозы, трех пьес и множества публицистических статей.

Всесоюзную известность ему принесли повесть «Голограмма» (1986 г.), роман «Выкуп» (1990 г.), а также рассказы, изданные массовыми тиражами «Молодой гвардией».

Критика в целом благожелательно отнеслась к творчеству Юрия Никитина. Евгений Сидоров назвал его стиль «форсистым» (силовым, напористым), Владимир Орлов отметил, что он «не провинциален, как бывают провинциальны, а стало быть, и вторичны в смысловом и событийном отношении в своих работах иные литераторы, в том числе и столичные».

Вячеслав Шугаев в статье «Насмешливо, зло, остроумно…», предваряющей роман «Выкуп», поставил произведения Ю. Никитина в один ряд с «Пушкинским домом» А. Битова, включив их в число немногих книг, «…сообщающих нам современные способы борьбы с рабством, с засилием духовной и гражданской уравниловки, приобщающих нас, позволительно сказать, к технологии сопротивления».

Добрые слова были сказаны также Даниилом Граниным и Юрием Бондаревым, который встал на защиту астраханца в достаточно драматичный период его жизни и творчества, когда в сентябре 1986 года в «Литературной газете» вышла статья за подписью Ю. Рыбакова «Купание под душем в номере 108», посвященная первой книге Юрия Никитина «Голограмма».

Статья занимала почти половину третьей полосы, что само по себе было необычно для отклика на писательский дебют. Собственно, это была больше идеологическая, чем литературная статья. Автор по сути усмотрел в публикации «Голограммы» идеологическую диверсию и задавался вопросом, почему издательство ЦК ВЛКСМ вместо того, чтобы воспевать рабочего человека, строящего БАМ, представляет советской молодежи сомнительную личность, шляющуюся по америкам в обнимку с морально неустойчивой импортной девицей, курит-пьет, да еще купается с ней под душем в номере 108. Разумеется, этот вопрос был услышан и в ЦК, и в компетентных органах. Началась возня, которая вполне могла поставить точку на дальнейшем творчестве идейно незрелого автора. И поставила бы, если бы в ситуацию не вмешался один из руководителей писательского союза, авторитетнейший Юрий Бондарев. Перестройка была в самом зачаточном состоянии, и некоторые зарубежные радиостанции увидели в издании «Голограммы» еще один намек на скорые перемены в Советском Союзе.

В 1999 году выходит новая книга Юрия Никитина «Укромье ангела», удостоенная Артийской профессиональной премии в области литературы. В книгу включены большой роман «Взыскующее око» и психоделическая новелла, давшая название изданию. Также в этом году он получает премию Тредиаковского за книгу «Чудная ночь в начале июня» и ее же – спустя три года – за «Укромье ангела».

Из романов, написанных автором в последние годы, следует отметить гротескно-сатирическое произведение «Свистун Холопьев» (роман стиля) и мистический триллер «День, когда мы будем вместе».

Зарубежному читателю творчество Юрия Никитина знакомо в основном по рассказам в различных сборниках, переведенным на основные языки.

Из трех пьес («Вариации на тему драки», «Господин Гап и голубка», «Грязный старикашка») пока поставлена первая.

Как публицист Ю. Никитин часто печатается в «Литературной газете», которая после скандальной статьи про купание в душе ровно через год, ровно на том же месте той же полосы, поместила внушительных размеров фотографию «неблагонадежного» автора, тем самым как бы принеся извинения за статью Рыбакова. Широкий отклик у читателей нашли такие публикации астраханского писателя, как «Галоши для La Scala», «Душа и тело. История развода», «Астраханщина», «Выдь на Волгу…», «Дети – наше будущее. Если они до него дохромают» и др.

Увлекается спортом (баскетбол, теннис) и музыкой (классический американский джаз, старинные русские песни и романсы).

День, когда мы будем вместе (окончание)

Глава двадцатая

Трудно в это поверить, но те сто метров, что отделяли кабинет Перчатникова от Агнешкиной палаты, я преодолел без всякого волнения, будто шел к приятелю, которого выписывали из больницы после профилактических процедур. Я даже что-то насвистывал, пока профессор не сделал мне замечание, волнуясь, верно, о том, что у меня денег не будет.

Внизу нас ждал Антип-часовой и милашка-дежурная, которой я сделал какой-то сомнительный комплимент, отчего она лишь доброжелательно сморщилась.

– Значит, так, Тимофей Бенедиктович, – начал торжественно Перчатников, и Антип тотчас поднялся со стула. – Вы сейчас зайдете в эту комнату, и чтобы вышли вскоре из нее с Агнешкой на руках. Задача ясна?

– Ясна, фельдмаршал! – отрапортовал я.

Отродясь у меня не было такого жизнерадостного настроения, как теперь. Будучи по натуре человеком сдержанным, я всегда стремился к ровному, бесстрастному, в библейском смысле равнодушному отношению ко всему сущему, и даже выработал в себе стойкое неприятие всякого рода радостных чувствований, но здесь меня словно подменили – я ликовал в душе своей!

Антип церемонно открыл передо мной дверь, и я вошел в райские кущи. Ангел мой стоял у окна, обхватив себя руками (я сразу же вспомнил эту ее излюбленную позу, которой она обычно выражала неудовольствие), и, привычно склонив набок голову, смотрела на меня. Одета она была в голубое поплиновое платье и в черные кожаные сандалии – я был в свое время представлен и платью, и обувке. Но вот ее правая рука медленно поползла вверх и знакомо припечатала рот.

Я хотел сказать: «Здравствуй, Аги!», но голос мой вместе с рассудком покинули меня. Зато я видел и слышал! Видел, как эта несносная девчонка, стоявшая у окна, отнимает руку ото рта, и слышал ее чуть хрипловатый (но ее!) голос: «Тим, почему они сказали, что ты подурнел? Ты даже и не очень постарел». «Это ты просто так говоришь, – вдруг услышал я свой голос. – Ты же вежливая девочка, поэтому щадишь меня». «Нет, Тим, это я постарела и подурнела, да еще в этой одежде. Не смотри на меня». «Я там купил тебе кое-что по мелочи: бельишко, платьишки, еще какие-то смешные сандалии – как у этих, помнишь, римлянок с не очень хорошим поведением. Может, пойдем ко мне, примеришь?» Она улыбнулась, покачивая головой, и сказала: «Какой ты милый, Тим! Иди ко мне, мой старичок, иди ко мне, мой Тим!» Я двинулся к ней, как робот, получивший команду, и, подойдя, сказал: «Здравствуй, Аги! С возвращением, любимая». Она тотчас запрыгнула на меня и, подобно маленькой обезьянке, обхватила руками шею, а ногами туловище и, уткнувшись лицом в мой кадык, зарыдала громко и протяжно. Мне было трудно дышать, но я не переменил позу, поддерживая ее тельце дрожавшими руками. Тихие слезы текли из моих глаз и капали ей на шелковистые волосы, которые я ласкал губами, что-то еще при этом шепча…

Выход наш был триумфальным. Как и было велено, я вынес Агнешку на руках под аплодисменты встречавших, которые к тому же раздобыли где-то цветы и шампанское. Я хотел даже пошутить по этому поводу, мол, как новорожденную в роддоме встречаете, но вовремя сообразил, что по сути так оно и было. Профессор Перчатников сказал пламенную речь, Антип стрельнул в потолок пробкой от шампанского, а симпатичная медсестричка зашмыгала носом и полезла в карман белоснежного халата за платком.

Мы выпили по глотку, и с овациями отправились домой. На лестнице между первым и вторым этажами Агнешка, дотоле молча, с закрытыми глазами прижимавшаяся к моей груди, вдруг распахнула свои прекрасные очи и спросила, часто моргая:

– Тим, у тебя есть хорошее зеркало?

– Что значит – хорошее? – не понял я. – Есть просто зеркало в прихожей. А хорошее – это какое?

– А такое, в котором я буду выглядеть молодой и красивой, – ответила Аги, щелкнув мне по лбу. – Ты знаешь, сколько мне теперь лет?

– Нет, не знаю, – сказал я. – Мне-то что до этого? А зеркало, про которое ты говоришь, у меня тоже есть. Оно во встроенном шкафу в гостиной. В нем ты будешь выглядеть, как тогда, много-много лет назад.

Я поначалу хотел назвать точную цифру, но язык у меня не повернулся – уж больно тяжелая это была цифра…

– Ну и чудненько! – сказала Аги. – Давай, шевели ногами, старичок!

У двери пришлось опустить ее на пол, и она, войдя и окинув быстрым взглядом номер, спросила:

– Мы будем здесь одни?

– Нет, – ответил я. – Здесь будут еще две очень сексуальных медсестры. Когда ты заснешь, они переключатся на меня.

– Ты все такой же, – удовлетворенно произнесла она и шагнула в гостиную. – Где твое хорошее зеркало?

Я указал ей на шкаф, и прежде чем подойти к нему, она глубоко вдохнула, потом быстро выдохнула и шагнула в неизвестность.

То, что я лицезрел следом, трудно передать словами. Однажды я наблюдал за котенком, который впервые увидел свое отражение. Он вздыбливал шерстку, выгибал спину, шипел на самого себя, потом отходил в сторону, не отводя взгляда от странного существа, вновь приближался и вытворял все то же самое. Не могу сказать, что Агнешка что-то вздыбливала, выгибала или, чего доброго, шипела, но ее реакция и связанные с этим эмоции весьма напоминали поведение пушистой симпатяги. Закончилось все тем, что она снова заревела и бросилась ко мне.

– Тим, я правда осталась прежней? – спросила она меня, задрав голову.

– Ты же видела, – кивнул я на зеркало. – Ты теперь даже лучше прежней.

Агнешка встала на цыпочки и, закрыв глаза, потянулась ко мне губами. Я так и не научил ее целоваться, или она все позабыла за тридцать лет. Рот ее снова открылся, и когда я вошел в него языком и попытался пощекотать ей нёбо, она задрожала и издала стон, который я уже не раз слышал прежде. Потом я силой оторвал ее от себя и сказал:

– Профессор рекомендовал в первый день воздержаться от возбуждающих ласк.

– Уф! – передернула она плечами. – Какой он дурак, этот твой профессор! А как здорово ты сделал мне сейчас! Ты раньше ведь так мне не делал?

– Нет, – подтвердил я. – Есть много такого, чего я не делал.

Она зыркнула на меня и отвернулась. Мне показалось, что она снова расплачется по известной причине, о которой я не собирался заговаривать первым, поэтому подошел и обнял ее сзади.

– Тебе не хочется примерить кое-какие наряды, моя радость? – спросил я, целуя ее в шею.

– А где они? – раскачиваясь, поинтересовалась Агнешка.

Я открыл шкаф и одну за другой достал обновы. Первым делом она ухватилась за коробку с бельем, быстро открыла ее и стала перед зеркалом прикладывать содержимое к себе.

– Откуда ты узнал, что черный цвет – мой любимый? – спросила она, продолжая вертеться у хорошего зеркала. – Я ведь тогда не носила черного…

– Ну, как всякий старый развратник… – начал я, однако она не дала мне договорить.

– Ужасно люблю старых развратников, которые дарят мне французское белье, – сказала вертихвостка, строя рожицы своему отражению. – Тим, а эти розы для меня? А почему их так много? Девятнадцать роз? Тим, ты хочешь сказать, что мне сейчас девятнадцать лет?

– Это случайность, – ответил я. – Просто взял охапку, а в ней оказалось девятнадцать штук. Могло бы оказаться и сорок девять.

– Нет уж! – сказала Агнешка. – Сколько есть, столько и нужно. Не напоминай мне больше о возрасте.

– Я тебе напоминаю?!

Но она уже тем же способом примеривала платье и крутилась при этом как юла. Потом она, прогнав меня на террасу, надевала все, как положено, и приглашала поочередно к осмотру. Я смотрел на все это и слабел на глазах, ожидая, что вот-вот рухну. Белье она приберегла к финалу. Чтобы хоть как-то взбодрить себя, я сказал:

– Надеюсь, в завершающем выходе не будет ничего эротического?

– Вовремя ты мне об этом напомнил! – засмеялась Аги. – Иди туда и не подглядывай.

Я вернулся на террасу и, облокотившись на перила, постарался хотя бы предварительно осмыслить произошедшее, но мозги мои отказывались сотрудничать со мной, пребывая в благостной дреме, и все попытки заставить их проанализировать момент оканчивались ничем. Вскоре я услышал призывный зов из гостиной и обернулся на него.

Боже, как хороша она была! Я не большой знаток женского белья, но глядя теперь на Агнешку, понял, почему дамы всех возрастов придают ему такое преувеличенное значение. На ней и было всего ничего, лифчик с трусиками да чулки в резинку, однако они преобразили ее до неузнаваемости, чему немало способствовали и черные «лодочки» на высоченной шпильке.

– Ну, знаешь, – сказал я, – для такого старого пня, как я, это зрелище слишком опасно. Или ты хочешь побыстрее сжить меня со света и завести себе молодого приятеля?

– Это и все, что ты мне хочешь сказать? – разочарованно протянула она.

– Не все, – ответил я, прогуливаясь вокруг нее. – Главное я сообщу тебе ближе к ночи, когда тени станут длиннее, а воздух наполнится пением цикад.

– Тим, я ничего не поняла, – сказала она растерянно. – Какие тени, что за цикады? Хотя, ладно…Только смотри, не забудь!

Я помогал ей переодеваться. Стягивал аккуратно и неспешно чулки, предварительно сняв с нее туфли. В былые времена этот мой подвиг завершился бы, не успев начаться, а теперь я возбуждался так же медленно, как снимал с Агнешки чулки. Признаться, меня это несколько раздражало и даже мешало получать удовольствие от мимолетного соприкосновения с Агнешкиным телом. Кожа ее была нежной и бархатистой, с теми же двумя белесыми полосками на груди и бедрах.

– Тим, ты всегда теперь будешь таким… хорошим? – поинтересовалась она ласково, стоя передо мной почти что голой.

Я пошел на террасу и оттуда ответил:

– Профессор предупредил, что без особой нужды…

– А если у меня есть такая нужда? Может быть, сходишь к профессору и попросишь у него разрешение? – столь же ласково продолжила Аги.

– Вечером, дорогая, все вечером, – торговался я.

– Ладно, – согласилась нехотя она. – Кажется, ты что-то обещал сообщить мне ближе к ночи? Тогда и я расскажу тебе кое-что…

– Одевайся, – сказал я.

– Чертова кукла! – вспомнила она с улыбкой. – Ты забыл добавить: «чертова кукла». Как я смеялась тогда, услышав это!

Я сказал, что помню, хотя эпизод напрочь позабыл. А вот сами слова вспомнил и смех ее – тоже. Напряжение спало, и мы начали готовить обед. Собственно, готовил его я, да и то – как готовил? Доставал из холодильника банки, склянки, вакуумные упаковки, коробки, открывал их и содержимое раскладывал по тарелкам.

Агнешка сидела на тахте и, болтая ногами, молча наблюдала за мной. Но вскоре молчание ее прервалось.

– Тим, ты что – принимаешь лекарства? – спросила она, показывая на любовное снадобье, подаренное мне Антипом, которое я забыл убрать со столика.

Чертыхнувшись про себя, я ответил:

– Это гомеопатический препарат для сердечной мышцы. Я все же не мальчик, а с учетом тех нагрузок, которые ты мне грозишь обеспечить… Кстати, надо принять.

Пока я запивал капсулу водой, Агнешка уже придвинулась ко мне и доверчиво глядела на меня. Нижняя ее губа, моя любимица, наехала на верхнюю, и казалось, что скоро снова заморосит.

– Тим, ты болен? – тихо спросила она. – Ты не можешь болеть, Тим! У меня, кроме тебя, никого не осталось. Я все знаю и про своих родителей, и про тетю Ядвигу, и про Гжегоша, и про Лидию… Ты не должен оставить меня одну, Тим! Так нечестно. Мне хочется плакать, Тим.

– Плачь, – сказал я. – Только ты должна знать, что я люблю тебя больше всего на свете и сделаю все, чтобы ты была счастливой.

Я ожидал, что вот теперь разверзнутся хляби небесные и потекут реки слез, но Агнешка лишь дотянулась до меня и слегка прижала свои губы к моим. Потом она шлепнула меня по руке и начала выкомаривать какой-то папуасский танец с задиранием ног и воинствующими возгласами. Спустя секунд десять я присоединился к ней и вскоре стал главным папуасом…

За обедом она сидела у меня на коленях, и я кормил ее из своих рук. Я даже влил в нее граммов пятьдесят бренди, тут же, впрочем, пожалев об этом, потому что и своего баламутства у нее было не меньше, чем на поллитра. Ела и пила она с аппетитом, относительно смирно сидя со слюнявчиком на моих коленях, и иногда, вытерев губы, чмокала меня то в одну, то в другую щеку. В эти минуты я ощущал себя отцом и даже желал максимально продлить это дивное чувство. То главное, чего я был лишен в жизни, катившейся уже под гору, оказалось настолько сладостным, что я уже не знал определенно, какую роль выбрал бы для себя, коли возникла проблема выбора – Агнешкиного отца или все же мужа.

К вечеру первый акт был завершен. Мы с Агнешкой переоблачились в халаты – у нее был светло-голубой, а у меня насыщенно-коричневый. Я уже с полчаса сидел за фортепьяно и пускал в расход весь свой репертуар, единственная же моя слушательница и почитательница после каждой композиции создавала такой восторженный шум, что человеку, стоявшему в прихожей, могло представиться, будто в гостиной по меньшей мере человек пять. Когда я объявил перерыв, она сама налила мне бренди и поднесла с глубоким реверансом.

Я был счастлив. Если бы меня спросили, отчего, то ответ мой был бы короток и прост: от всего. Агнешка преобразила весь мир вокруг меня, наполнила его смыслом, добавила красок, обострила и разнообразила чувства. За день-другой до ее появления думалось: как бы это тайно приглядеться к ней, совместить ее облик с обликом той давней и, казалось, навсегда утраченной Агнешки. Теперь в этом не было нужды. Чем больше я смотрел на нее не исподволь, а прямо и неотрывно, чем чаще слышал ее милый, словно слегка простуженный голосок, – тем сильнее убеждался в том, что свершилось чудо из чудес. И если даже это была не она, то, безусловно, ее к о п и я, говорил я себе, теша самолюбие моего гундосого оппонента, который, похоже, рвал и метал внутри меня.

– Ты стал играть намного лучше, – сказала Аги, устроившись на полу у моих ног. – Ты и раньше играл хорошо, но теперь еще лучше. Ты вообще такой талантливый и импозантный, Тим…

– Эй, там внизу! – крикнул я, сложив ладони рупором. – Хватит нахваливать меня, я не женщина. Я грязный старикашка, как назвала меня недавно одна дама.

– А что такое «грязный старикашка»? – подняла глаза Агнешка. – Это старый человек, который не имеет возможности мыться каждый день? Но ты ведь не старый человек и принимаешь душ…

– Нет, милая моя защитница, – сказал я, целуя ее в лоб. – Грязный старикашка – это тот, у кого в голове грязные мысли, в основном, сексуального характера. Вот смотрит такой грязный старикашка на молодую женщину вроде тебя и думает, как бы ее поскорее в постель затащить.

– А ты об этом, конечно, не думаешь? – хитро прищурившись, поинтересовалась Аги.

– Почему не думаю… – начал оправдываться я, но тотчас был остановлен вполне логичным выводом мой овечки.

– Значит, тебя правильно назвали грязным старикашкой, – вздохнула она, отодвигаясь.

Я потянулся за ней и свалился на пол, а она тут же оседлала меня и стала щекотать, сама заливаясь при этом смехом. Рука моя нырнула под ее халат, но, не успев произвести там переполоха, была остановлена и выдворена.

– Не сейчас, Тим, – перестав смеяться, тихо произнесла Агнешка. – Мне еще надо тебе кое-что сказать.

Она поднялась и села в кресло. Потом взяла бутылку «Плиски», налила немного и медленно выпила, закусив лимоном и долькой шоколада. Было заметно, что настроение у нее переменилось, и я сказал, обняв ее ноги:

– Расскажи дедушке, что там у тебя стряслось?

– Дедушке бы я этого не рассказала, а тебе расскажу, потому что это будет нечестно, когда ты сам обо всем догадаешься, – сообщила она, отнимая у моих рук свои ноги. – Сядь, пожалуйста, рядом со мной и не смотри на меня.

Я не стал задавать уточняющих вопросов, сел на тахту и принялся разглядывать ее ноги в смешных гамашах.

– Прости меня, Тим, – услышал я ее голос, который можно было бы назвать официальным по интонации, если бы он не вибрировал едва заметно. – Я когда-то говорила тебе, что ты будешь у меня первым…

Произнеся это, она замолчала, будто собиралась дальше прочитать стихотворение, но забыла начальную строку. Я тоже молчал, продолжая изучать гамаши. Мне было известно, о чем она поведает дальше. Об этом в свое время поставил меня в известность профессор Перчатников, но я молчал, полагая, что моя осведомленность в таком деликатном вопросе, если я о ней объявлю, не даст ничего хорошего. Вместо этого я приподнял Агнешку из кресла и усадил к себе на колени. Она сразу же уткнулась в мою грудь и тихо заплакала.

Я не утешал ее. Эти слезы были благом для нее. Вместе с ними уходили давнишние боль и отчаяние, теперь уже по сути фантомные, но все еще терзавшие этот теплый комочек, который я бережно держал в своих руках.

Она успокоилась вскоре. Оторвав заплаканное лицо от моей груди, Аги, от безутешного вида которой у меня сжималось сердце, наконец-то сказала, глядя мне в глаза:

– Я обманула тебя, Тим. Первым был не ты, а…

– Пан Гжегош?

– Нет, – мотнула она головой, – не Гжегош, хотя он очень этого хотел. Это был Пламен.

Ошибочка вышла, подумал я, по странности злорадно. Этот-то как умудрился все сделать по-взрослому, и когда? Я не хотел задавать ей никаких дополнительных вопросов. Только теперь я ощутил какое-то свербящее раздражение на всех подряд: и на Пламена, и на Агнешку, и на самого себя… Конечно, уязвлено было мое мужское самолюбие, и пусть этой драме было тридцать лет, признание Агнешки лишь разбередило рану, которая, в отличие от самой драмы, была куда свежее.

Она рассказала все сама. Перед этим она попросила сигарету и очень обрадовалась, узнав, что я бросил курить. Тем не менее, в поход за куревом она меня снарядила, и пришлось спускаться к магистрали, где находился ближайший магазинчик.

Агнешка внимательно изучила пачку «Мальборо», блок которых я купил в память о прежних днях, и, удовлетворенно кивнув, закурила. Я ждал, что разглядывая пачку, она напомнит мне о кишиневской «Америке», от которой они с Лидией воротили нос, но она тактично промолчала, хотя я и без этого все понял.

История с грехопадением выглядела так. Мерзавка Лидия, узнав от своих высоконравственных соплеменниц о наших с Аги прилюдных поцелуйчиках и прочих невинных нежностях, рассказала ей о том, что спала со мной уже не раз и попросила оставить меня в покое, потому что якобы надоела мне своими приставаниями. Разъяренная Аги пошла искать меня в том числе и в баре у Пламена, где в конце концов здорово набралась и лишилась свой гордости на хорошо известном мне топчане в бендежке у бара. Ничего, кроме боли, она не чувствовала, да вдобавок ее вырвало. За время рассказа она выкурила подряд две сигареты и, замолчав, вопросительно глянула на меня.

Хотя новость ее таковой для меня не являлась, я все же был подавлен. Более всего меня угнетал топчан, покрытый какой-то рогожкой, на котором накануне я отлежал себе бока. Я даже представил на миг, как сопляк с перекачанной шеей, которую заранее следовало бы ему свернуть, грубо тиская пьяную гостью, укладывает ее на этот чертов топчан, прилаживает трясущимися руками чертову резинку на свою чертову морковку и, помогая себе руками, входит в Агнешку, несмотря на ее сопротивление и болезненные стоны. Почему-то я решил для себя, что она противилась соитию. Впрочем, причина такого моего решения лежала на поверхности: мне удобнее было считать это насилием, чем добровольной сдачей неприступной прежде крепости.

Раздумья мои закончились тем, что я вытащил из пачки сигарету и закурил. Раздражение было, видимо, столь сильно, что я даже не поморщился от неприятного табачного привкуса во рту, от которого уже давно отвык. Агнешка несколько раз порывалась молча выхватить у меня сигарету, в результате чего я поднялся и принялся ходить по гостиной.

Я не ожидал от себя такой реакции. И чем больше я пытался внушить себе, что это все меркнет по сравнению в возвращением

Агнешки, тем отчетливее проявлялись в моих глазах и убогая бендежка, и топчан с рогожкой, и распростертая на нем моя не вязавшая лыка Аги, бормотавшая что-то неразборчивое с идиотским смешком, покуда ей не стало больно и противно…

Не докурив сигарету, я изничтожил ее в пепельнице и глянул на Агнешку. Она сидела на тахте, положив руки на колени, и смотрела перед собой с той безучастностью, с какой обычно смотрят слепые. Этот ее жалкий и беспомощный вид излечил меня моментально, заставив позабыть обо всем, что совсем недавно отравляло радость бытия. Я сел рядом с сироткой и вновь возвернул ее на свои колени…

Те, кто, черпая познания из любовных романов, предположил, что засим последовала бурная сцена жарких объятий, страстных поцелуев с одномоментным срыванием халатов и столь ожидаемой логической развязкой, сильно ошиблись, ибо ничего подобного не было и в помине, а было тихое, безмолвное сидение с редкими робкими прикосновениями моих губ к ее шее и волосам.

– Прости меня, Тим, – не поднимая головы, сказала она спокойно в какой-то момент. – Если сможешь, прости…

Эта ее просьба застала меня врасплох. Я хотел ответить ей как-то весомо, солидно, значимо, но вышло все наоборот.

– Да ладно, – сказал я. – Ты же знаешь, что я не люблю девственниц, а теперь, как всякая нормальная тетка, можешь смело записываться ко мне на прием.

Она оторвалась от меня, удивленно глянула и слегка шлепнула ладошкой по щеке. Даже не шлепнула, а скорее обозначила пощечину – ну, как бы сугубо для соблюдения проформы: мол, сказал даме нечто непотребное – получи по физиономии.

– Значит, как всякая? – напустила она на себя праведный гнев. – И под каким номером я, интересно, там окажусь?

– Ты пойдешь вне очереди, как будущая жена, – выкрутился я.

Она уж было хотела продолжить нашу шутливую пикировку, но замерла вдруг с полуоткрытым ртом, часто при этом моргая глазами.

– Ты собираешься на мне жениться, Тим? – спросила она, устав, видимо, моргать.

– A y тебя есть лучшая кандидатура на роль моей жены? – улыбнулся я.

– Нет, лучшей кандидатуры на роль твоей жены у меня нет, – ответила она серьезно. – И когда мы поженимся, Тим?

– Когда выправим тебе новые документы, – пояснил я. – Но репетицию брачной ночи мы можем провести и без официальной регистрации брака.

– Ну, разве что репетицию… – сказала Агнешка, потупив взор и изо всех сил сдерживая улыбку.

В этот момент она была восхитительно молода и прекрасна.

Глава двадцать первая

Утром на повел ее на пляж. Она долго не хотела вылезать из постели, бормоча что-то на своем тарабарском языке, пока я за ноги не стащил ее на пол. Аги визжала и брыкалась, но я все же взял ее на руки и отнес в ванную, где быстро привел в чувство, направив на нее холодную воду. Визга поначалу прибавилось, однако затем я пустил теплую воду, и скандалистка моя утихла, согласившись, правда, принимать душ только со мной в качестве моральной опоры. Держалась, однако, она за вполне материальный поручень, к которому привязалась еще во время ночных бдений…

…Когда я снял с нее халат и начал целовать белевшую в фиолетовых сумерках грудь, Агнешка снова принялась ворковать. Только в отличие от давних наших объятий, она не отстранялась от меня – напротив, прижималась, и руки ее не носились судорожно по моему телу, а почти тут же нашли, к чему приложиться, и уж более не отпускали, покуда я силой не отобрал, потому что пришло время использовать это по прямому назначению.

Лидия ошибалась, решив, что Агнешка будет извиваться, кричать и царапаться подо мной. Более тихого, сговорчивого и нежного создания я ранее никогда не встречал. Она лишь постанывала, глядя на меня широко раскрытыми, испуганными глазами, будто ожидала боли и страданий. Я шептал ей какие-то ласковые слова, но не был уверен, что она их слышит.

В какой-то момент, когда она поняла, что бояться уже нечего, она нашла мою руку на своей груди и попыталась передвинуть к себе на шею, жалобно глядя на меня, но я не стал перечить ей словами, а лишь энергичнее задвигался, и вскоре она забыла и о моей руке, и о своей шее, и вообще обо всем на свете…

Лежа потом на спине и слушая, как работает в груди отбойный молоток, я смотрел на Агнешку, которая все еще прерывисто дышала, издавая порой негромкие стоны, и думал, что лучшей картины, чем эта, нет и быть не может. Совсем недавно, наслаждаясь перекличкой Коулмена Хокинса и Роя Элдриджа в «Time in my hands», я мечтал о том, как было бы здорово, если бы время действительно оказалось в моих руках. Теперь мои мечтания сбылись. Я заставил время остановиться, сохранив и вернув из небытия свою юную возлюбленную, которая лежала навзничь рядом, потихоньку успокаиваясь, и которая представить не могла, о т к у д а ее вернула моя любовь, да простит меня профессор Перчатников вместе с десятком ученых мужей и одним Нобелевским лауреатом!

Поначалу Аги наотрез отказалась идти на пляж, сославшись на отсутствие купальника. Тогда я напомнил ей, что были времена, когда это обстоятельство ее совсем не смущало. В ответ она запустила в меня шкуркой от банана, и мне в свою очередь пришлось сообщить ей доверительно, что дурная привычка бросать в людей банановые очистки идет от обезьян, на одну из которых она теперь очень даже похожа. Сторговались мы на том, что я куплю ей самый лучший купальник, помогу его сначала надеть, а потом снять и в качестве дополнительной нагрузки слижу с ее пузика граммов сто мороженого. В принципе меня все здесь устраивало, кроме последнего пункта.

– Знаешь, радость моя, – сказал я, – в одной любопытной книге герой, по-видимому, алкоголик, дошел до того, что пил коньяк из пупка свой любовницы. Мне бы лучше выпить, чем есть эту сладенькую гадость.

– Молодец, – похвалила она меня за любовь к чтению. – Значит, сначала выпьешь, а потом закусишь мороженым. Главное, все в одном месте, не надо никуда ходить.

Я поупирался для вида, но в конце концов сдался.

На поиски купальника мы потратили не меньше часа. Аги оказалась той еще привередой, и в результате выбрала самый дурацкий из всех, к тому же самый дорогой. Я спросил, надо ли мне идти с ней в кабинку, чтобы помочь надеть его, и она вместо ответа вновь произнесла это свое неподражаемое «уф!».

Мы расположились под большим зонтом у самой воды и сразу же пошли купаться. Агнешка по старой памяти забралась мне на плечи и велела идти к буйкам, где я скинул ее и, нырнув, проплыл мимо нее под водой, ущипнув за попку. Она завопила так, что, видимо, разбудила двух спасателей, мирно дремавших в тенечке под зеленым флагом. Поплавав за буйками, мы вернулись под зонт, и тут я увидел Бригитту, которая сидела невдалеке и, вероятно, все это время следила за нами.

– Ты пока позагорай, а мне надо поздороваться с одним знакомым человеком, – сообщил я Агнешке, которая уже разлеглась на подстилке. – Это недолго.

Вместо ответа она лениво махнула рукой, находясь в полудреме, а я пошел к Бригитте.

– Привет, – сказал я. – Как приятно видеть вас снова, хотя, кажется, вы не собирались больше приходить на этот пляж.

– Да, не собиралась, но, как видите, пришла, – ответила с обиженным видом она. – А вас можно поздравить: ваша дочь очаровательна. Поздние дети часто либо талантливы, либо красивы. Ваша избранница тоже на подъезде?

– Это она и есть, – кивнул я на Аги.

– Боже! – воскликнула Бригитта, доставая сигарету и недобро при этом глядя на меня. – Она хотя бы совершеннолетняя?

– Ей девятнадцать, – ответил я, и в это время моя талантливая красавица поднялась, чтобы передвинуть подстилку поближе к зонту, и увидев меня в обществе дамы, удивленно воззрилась на нас.

– Я бы дала ей не больше пятнадцати, – тоном прокурора сообщила мне Бригитта, забыв прикурить. – Побойтесь бога, Тим! Вокруг столько прекрасных, зрелых, состоятельных женщин, с которыми бы вам было тепло и комфортно.

– Когда-то давным-давно одна молоденькая девочка, очень похожая на эту, посоветовала мне стать альфонсом, – сказал я, наблюдая за Агнешкой, которая начала вдруг все переставлять, продолжая коситься в нашу сторону. – Надо было бы прислушаться к ее совету. А теперь, увы, поздно.

– И совсем не поздно! – с жаром возразила моя воодушевившаяся собеседница. – Если даме чуть за сорок, а вам – пятьдесят с чем-нибудь, то прекрасно. Вы все еще хороши и, полагаю, долго еще будете в форме…

– Вы меня к чему склоняете, Бриги? – перебил я ее, улыбаясь. – Чтобы я жил за счет женщин? Ладно, погоню ее в шею и приду к вам. Примете пожилого альфонса?

– Ну… – протянула довольно она, касаясь моего плеча. – Пожалуй, приму, но с испытательным сроком.

Я резво поднялся и перед тем, как ретироваться, пожелал ей более молодого спутника жизни, который вот-вот объявится. Она со вздохом покачала головой и выбросила в песок так и не зажженную сигарету…

К тому моменту, когда я подошел, Аги уже закончила перестановку и, сидя на подстилке, мечтательно смотрела на волны.

– Почему бы тебе сразу не сказать, что ты увидел знакомую старушку, с которой вы познакомились в доме престарелых, и что тебе надо узнать, наладился ли у нее стул? – поинтересовалась моя невеста, не поворачивая головы. – Вы так мило беседовали, и она так нежно гладила тебя…

– Перестань, – остановил я ее. – Это Бригитта, она из Германии. У нее год назад погиб муж. Мы с ней познакомились только вчера.

– Очень хорошо, – одобрила ревнивица. – Интересно только, за сколько часов до встречи со мной? Ты теперь будешь лучшим другом всех вдов? Там у тебя на тумбочке авторучка с портретом еще какой-то дамочки – это кто? Тоже вдова?

– Это леди Памела, – ответил я. – У нее муж – миллиардер, доктор Сингх, индус.

Объяснившись, я тут же пожалел об этом. Проще и надежней было бы наврать, что купил ручку вместе портретом в магазине.

– Ясно. А ты тут при чем? – продолжила допрос моя следовательница.

– Все, собирайся, пойдем домой, – приказал я. – На нас уже смотрят.

– Ладно, – сказала она, поднимаясь. – А дома ты мне расскажешь про леди Камилу?

– Памелу, – поправил я ее, надевая майку.

– И про леди Памелу тоже, – согласилась Аги, глядя на меня с улыбкой.

У пляжа я взял такси, и через десять минут мы были дома. Я поинтересовался, не надо ли тут кому-нибудь помочь переодеться, на что пигалица фыркнула и ушла в ванную. На тумбочке лежал «паркер» с портретом леди Памелы. Я хотел пожаловаться ей на свою злючку-колючку, но передумал, потому что все равно любил ее сегодня даже больше, чем вчера.

Она вернулась из ванной с покрасневшим от горячей воды и первого загара лицом. Халат ее был распахнут. Я потянулся к ней, она же отстранилась от меня, села в кресло и, разглядывая свои руки, проговорила строго:

– Давай рассказывай, какое отношение имеют к тебе эти леди и их индусы?

– Да никакого, – сказал миролюбиво я, глядя исподволь на оголенные почти что до бедер ножки моей коварной соблазнительницы. – Мы случайно познакомились в ресторане в аэропорту Шереметьево…

– А у этого ее миллиардера, что, нет своего самолета? Он летает со всякими оборванцами вроде тебя?

– Есть, – кивнул я, – но его готовили к вылету, а они решили пообедать. Вот и сказочке конец, а кто слушал – молодец!

– Значит, ты из самой Москвы вез с собой драгоценный портрет леди… как ее там? – она снова взяла авторучку и стала изучать лицо леди Памелы. – Но эта хотя бы не старушка. Она англичанка?

– Да, – кивнул я. – И к тому же герцогиня. Ты не находишь, что вы с ней чем-то похожи?

– Ну-у… – протянула неопределенно она, продолжая осмотр. – Может быть, в ее годы я и буду похожа на нее. Особенно, если тоже стану герцогиней.

– Для этого тебе придется научиться некоторым пустякам, – сказал я. – Например, не сидеть с оголенными ногами перед малознакомым мужчиной.

– Ты же не индус, – сразу нашла чем оправдаться Агнешка и еще сильнее оголилась. – Перед индусом я бы тоже не сидела так.

Мне нечем было ответить ей, кроме как встать перед ней на колени и с головой уйти в этот чудный соблазн, источавший запах молодого луга и парного молока…

Потом мы уснули, и я проснулся минут через двадцать с ощущением того, что куда-то опаздываю. Агнешка лежала в своей обычной позе эмбриона, с той лишь разницей, что одна щека ее покоилась на ладони. Конечно, она была намного симпатичней эмбриона, и я какое-то время неотрывно смотрел на нее, будто решил писать ее впоследствии по памяти.

На террасе я закурил и с удивлением обнаружил, что вторая сигарета вызывает у меня меньше отвращения, чем первая. От дальнейших раздумий о своем нехорошем поступке меня отвлек Антип, шагавший лениво по площади. Я негромко окликнул его и сделал знак, что сейчас спущусь к нему. Он, прищурившись от улыбки, оглядел меня и сказал:

– Никак курить снова начали, Тимофей Бенедиктович? Понимаю, понимаю! В такие волнительные моменты не то что закуришь… Как себя чувствует Агнешка?

– Прекрасно, – ответил я. – Только вот плохому учит: закурил, женщинами опять же снова увлекся…

– А то вы будто прекращали ими увлекаться! – усмехнулся Антип. – Вон леди Памела опять вас требует. Звонил доктор Сингх, умолял нашего доставить вас к ней. Ну да ладно… Вы к нам когда зайдете?

– Завтра, – ответил я. – Завтра обо всем поговорим и бумаги заодно подпишем.

Я хотел подняться снова к себе, но передумал и уселся на скамейку напротив пруда. Лихорадочное состояние, в котором я пребывал с момента появления Агнешки, потихоньку уходило, не принося, однако, облегчения. Я чувствовал себя как с похмелья. Я что-то говорил, шутил, смеялся, любил Аги и даже иной раз пускал слезу умиления, и вместе с тем внутри меня была пугающая пустота.

Снова захотелось курить, и я понял, что вернулся туда, откуда, казалось бы, убежал безвозвратно еще десять лет назад – от этой унизительной зависимости от табака. «Нет-нет, – пытался убедить я себя, – все это кончится максимум через месяц. Я брошу сам и отучу от этого Агнешку. Мы будем ездить по белу свету, вести здоровый образ жизни, потому что нам нужны будут здоровые дети. Интересно, – подумалось неожиданно, – а не зародилось чего-нибудь уже в Агнешке? Мальчик и девочка – не важно, в какой последовательности…»

Я уносился в мечтах своих в неведомые дали, совершенно не сомневаясь в том, что Аги способна будет забеременеть и родить ребенка, да еще не одного. Как там сказала Бригитта – поздние дети бывают либо красивыми, либо талантливыми? У нас это будет безо всякого «либо»!

Вскоре я вернулся в номер. Агнешка едва слышно посапывала, и я прилег прямо в одежде, не в силах оторвать от нее взгляда. Впервые за все это время мне пришла в голову мысль, что я люблю ее одновременно и как дочь, и как нестерпимо желанную женщину. Нельзя сказать, что такое открытие меня так уж сильно смутило, но задуматься заставило: хорошо ли это? Хорошо, ответил я сам себе. Наверное, так и должно быть, когда сильно любишь. Вот родится крошечная Аги, и все переменится – большая Аги останется только возлюбленной…

Я откинул простыню и поцеловал ее в бедро. Она тут же открыла глаза, потянулась сладко и сказала:

– Тим, ты какой-то ненасытный. Побереги себя. Сделай так еще раз.

– Ты неправильно поняла меня, – ответил я, целуя ее снова. – Мне хотелось разбудить тебя и предложить поехать в город.

– Да, да! – вскричала она. – Мы едем в город! Но если ты уж так сильно хочешь…

– Это может подождать, – сказал я, вставая. – Профессор предупредил, что старичкам больше двух раз в день…

– Боже, как он мне надоел, этот твой профессор! – сморщилась Агнешка. – Все он знает, всем дает дурацкие советы. Принеси-ка мне халат, старая развалина!

Через полчаса такси мчало нас по приморской набережной. Как и в прошлый раз, я попросил остановиться у дельфинариума, и мы пошли дальше парком, который очень понравился моей непредсказуемой подруге.

Пожалуй, именно там, в парке, шагая в обнимку с Аги и слушая ее восторженную болтовню, я окончательно понял, что все ужасное позади, а впереди – долгая и счастливая жизнь, наполненная любовью и воспитанием детей. Одно огорчало: завтра мне предстояло подписать завещание в пользу Фонда и тем самым лишить себя, Агнешку и будущих наших малюток восьмисот тысяч долларов, из которых сто тысяч мне еще предстоит доложить на банковский счет. Сначала заработать, а потом доложить. Развить тему помешала совесть. Она пнула меня, сопроводив этот обидный жест выдержкой из эссе о неблагодарных свиньях, которые поначалу хрюкают, преданно глядя на вас, а получив свое, отворачивают от вас сытые рыла.

Уведя Агнешку с набережной, я повел ее в храм. Она притихла, перекрестилась на входе, а в самом храме долго стояла у иконы Божьей Матери, сложив ладони у груди и что-то тихо прося у Матки Боски. Я купил много свечек, и мы расставили их в нишах. Отца Георгия в храме не было, благословлял прихожан другой батюшка. Я положил в ящик для пожертвований пятисотку и полвечера молча ругал себя за то, что не добавил еще одну. Успокоился я лишь тогда, когда сказал себе, что мы еще придем сюда не раз.

Агнешка уже на улице спросила, есть ли здесь католическая церковь. Я ответил утвердительно, хотя наверное этого не знал, и пообещал как-нибудь найти ее. Посерьезневшая Аги взяла меня за руку и прижалась ко мне, точно маленькая девочка, чуть было не потерявшаяся в большом городе. Такой она мне нравилась более всего. Ну, может быть, за исключением той, какой она была в постели…

В ювелирном магазине, куда она затянула меня, ей понравился агатовый браслет, и я купил его. Благодарность ее была сдержанной.

Ужинали мы в рыбном ресторане. В нашем заказе были и мидии, напомнившие мне о Пламене, после чего я их отставил незаметно, загородив бутылкой красного вина. Агнешка не обратила на это внимания, съев свою порцию почти полностью. Она была сосредоточенно молчалива, что действовало на меня угнетающе.

И дома она тоже старалась без нужды не обращаться ко мне. Долго пробыла в ванной, а когда вышла оттуда, то волосы ее были сухими, зато глаза мокрыми. Тут уж я не выдержал и спросил:

– Что с тобой, детка? Я тебя чем-то обидел?

Она мелко потрясла головой, устроилась следом на моих коленях и тихо сказала:

– Ты вспомнил там, в ресторане, про Пламена и не стал есть мидии. Я увидела это слишком поздно, когда мы уже уходили. Скажи мне, пожалуйста, Тим, г д е я была все это время? Я не могла быть тридцать лет в коме. Я не могла оставаться прежней эти годы. Г д е я была, Тим?

Чтобы хоть как-то прийти в себя после услышанного, я увел разговор в сторону.

– Какое отношение имеет Пламен с мидиями к твоему основному вопросу?

– Может быть, и никакого, – ответила она, поворачивая лицо. – Этот вопрос пришел ко мне в храме. Не обманывай меня, Тим.

Я помедлил достаточно долго для того, чтобы она поверила, будто все это время ушло на раздумье, говорить ли ей правду, и лишь после этого сказал:

– Я тебя еще ни в чем не обманывал, Аги, и не собираюсь делать это впредь. Ты хочешь узнать, где была все годы? Пожалуйста. Ты была участницей сверхсекретного эксперимента, который обошелся мне почти в миллион долларов. Подробностей эксперимента я не знаю. Кроме тебя, в нем участвовала еще одна женщина. Ты видела ее фотографию. Это леди Памела.

Агнешка, не отводя взгляда, медленно сошла с моих коленей, будто я уснул и она боялась меня разбудить, затем остановилась посередине комнаты и прикрыла рот рукой – она всегда так делала, когда была чем-то потрясена. Потом спросила:

– Тим, откуда у тебя миллион долларов? Я не верю тебе. Нас замораживали?

– Да, – с облегчением ответил я, в душе благодаря Аги за то, что она сама упростила мне дальнейшее объяснение. – В Америке есть секретная лаборатория сверхнизких температур. Никто не давал никаких гарантий. Я упомянул «почти миллион», что означает на деле восемьсот тысяч. Какое-то время я был модным художником, и мои картины охотно покупали не только в России, но и в других странах. За тебя я отдал почти все, поэтому пощади меня и не задавай больше подобных вопросов.

– Ты остался без денег? – спросила она, приближаясь ко мне.

– Но зато с тобой, – сказал я. – Разве ты не стоишь каких-то восьмисот тысяч долларов?

Она села у моих ног и прислонилась к ним головой.

– Как же мне было холодно там, мой милый! – напевно произнесла она. – Уложи меня сейчас в постельку и согрей. Если тебе, конечно, не противно обнимать ледышку.

В этот раз она была особо нежна и изобретательна. Я потерял счет времени, которое измерялось теперь ее пронзительными вскриками. Едва все закончилось и мы отлипли друг от друга, она чуть слышно заплакала, положив голову мне на грудь, чем напомнила Лидию, у которой тоже влажнели глаза, когда ей было хорошо…

Глава двадцать вторая

– Ну вот и все, – сказал я, откладывая в сторону ручку и рассматривая свою подпись, будто сам сомневался, что она подлинная. – Надеюсь, вы меня не отравите раньше, чем через полгода?

Нотариус, полноватый пожилой мужчина с роскошными усами, которые были главной приметой его маловыразительного лица, молча воззрился сперва на профессора Перчатникова с Антипом, а потом на меня.

– Что вы имели в виду, сказав это, господин Некляев? – поинтересовался он подчеркнуто корректно и серьезно.

– Да просто пошутил не слишком умно, – объяснил я. – Однажды в аэропорту меня спросили, что в сумке. Я ответил: небольшая бомбочка, и тут началось… Словом, чуть не ссадили с рейса.

Усач осуждающе покачал головой и медленно, словно нехотя, продолжил оформление моего завещания. Когда все штемпели, штампы, печати и подписи были проставлены на листке стоимостью в восемьсот тысяч долларов, нотариус еще раз зачитал мне его текст и вручил один экземпляр. Второй же оставил себе на ответственное хранение.

Провожал его Антип. Я смотрел в спину человеку, который уносил с собой мою давнюю мечту о «зеленом» миллионе, и чувствовал себя неважно.

– Что, Тимофей Бенедиктович, тяжело с деньгами расставаться? – угадал мои мысли Перчатников. – Вроде даже и непонятно, за что их надо отдавать – Агнешка-то уже дома!

– Дорогой профессор, – начал я оправдываться, – то, что сделали вы и ваша команда, вообще бесценно, и я не знаю, как благодарить вас. Но это практически мои последние деньги и, согласитесь, мне есть о чем задуматься.

– А вы не обратили внимание на то, что проценты с этой суммы будут переводиться на специальный счет, которым вы станете пользоваться по меньшей мере полгода, пока мы вас не отравим? – спросил едва ли не презрительно Перчатников, поднимаясь из кресла. – Надо же было такое сказать! Вот она, ваша благодарность!

Следует признать, что он умел заставить человека сожалеть о сказанном или сделанном. Я не знал, чем еще оправдаться, и потому молчал с покаянным видом.

Когда вернулся Антип, они вдвоем принялись казнить меня. Бывший французский танкист лютовал даже больше профессора, стреляя прямой наводкой стокилограммовыми болванками и норовя попасть ими по моей бестолковке. Такого количества упреков, обвинений и нравоучений в свой адрес я не слышал никогда, даже в пору своей далеко не безупречной юности.

Завершилось, однако, все по-русски: распитием спиртных напитков и какими-то малозначимыми воспоминаниями.

Расслабившись, я рассказал своим собутыльникам про вчерашний вопрос Агнешки и про свой ответ. И то, и другое их, кажется, ошарашило. Антипу даже пришлось еще раз наполнить бокалы, после чего ответ мой был признан удовлетворительным. Тут же профессор Перчатников, вспомнив, что он все же по призванию психоаналитик, поинтересовался в соответствии с таблицей слов-раздражителей доктора Бройера: а должным ли образом я выполняю его завет относительно интенсивного секса с Агнешкой, на что я ответил, краснея: мол, выполняю по мере сил. Не желавший отставать от профессора по части бестактных вопросов, Антип спросил, не забываю ли я про пилюли. Вот здесь я не выдержал и предложил им со свечкой и опахалом постоять вечерком у моей кровати. Это их рассмешило, и я понял, что кризис в наших отношениях преодолен.

Агнешка встретила меня упреками за то, что я на целых два часа оставил ее одну, что ей холодно и что она вдруг забыла, как я выгляжу. Я напомнил ей, куда и зачем я ходил и что нельзя поздравить профессора с днем рождения и тотчас убежать от него, как от прокаженного.

– Он все же к о е-ч т о сделал для нас с тобой, не так ли, моя забывчивая леди?

Она улыбнулась и сказала, что ей понравилось, как я ее сейчас назвал.

– Прекрасно, – сказал я. – Если будешь со мной нежна, то можно будет иногда называть тебя герцогиней.

– Как леди Памелу, – кивнула она.

– Как леди Памелу, – подтвердил я.

– Можно было бы как-нибудь встретиться с ней и с ее мужем-индусом, – предложила она.

– Он сначала миллиардер, а потом индус, – уточнил я. – Будь с ним поласковей. Нам, возможно, придется занять у него миллиончик на житье-бытье.

– И ты тоже будь поласковей с леди Памелой, – посоветовала Аги. – Возможно, она уговорит его дать нам этот миллион просто так, без отдачи.

– Лет двадцать назад я бы ее точно уговорил, а теперь…

– Не вздыхай, – сказала она. – Не такая уж ты и кляча, какой хочешь прикинуться.

– Что мы будем делать вечером? Если хочешь, я приглашу тебя в страну воспоминаний…

– Хочу, хочу! – захлопала она в ладоши. – Я все х о ч у!

По непонятной причине я не стал сразу говорить ей, что мы поедем в международный дом всякого рода бездельников, прикидывавшихся творцами. Мне казалось, что так будет лучше и для нее, и для самих бездельников, к числу коих я причислял и самого себя. Мы отправились туда пешком – в пляжном облачении, с пляжной сумкой, в темных очках и с той медлительностью движений вкупе с важным видом, которые характерны для всех бездельников, независимо от возраста, пола, цвета кожи и вероисповедания. Собственно, вся эта клоунада предназначалась для охранников, стерегущих вход в обитель творчества. Конечно, я мог бы дать им двадцатку, и они бы еще бежали впереди нас с мегафоном, расчищая путь от зевак, но мне хотелось немного похулиганить.

Еще на подходе к пансионату из-за поворота показалась «свечка», в которой жила Агнешка. Она в это время что-то рассказывала – и вдруг остановилась, как завороженная. Зрелище и впрямь впечатляло. Самый высокий на побережье прямоугольник с синеватым отливом переливался в лучах заходящего солнца, и я смотрел на ошеломленную Аги со снисходительностью человека, который его или построил, или реставрировал к приезду своей возлюбленной, чтобы подарить ей при первом удобном случае.

– Боже, Тим, это же наша «свечка»! – воскликнула она, даже не глядя на меня, в результате чего я передумал дарить ей ее. – Это ведь она, да, Тим?!

Я подтвердил ее догадку и коротко ввел в курс авантюры, которую она с присущим ей энтузиазмом восторженно одобрила.

Прошли мы, что называется, без задева. Агнешка очаровательно улыбнулась охранникам, и один из них, видимо, тот, поглупее и, стало быть, повлюбчивее, поспешил к воротам, которые были слегка прикрыты, точно для него мы были не людьми, а машинами представительского класса. Я хотел дать ему пятерку, но не стал унижать подачкой, а вместо этого пространно поблагодарил по-английски.

Итак, мы неспешным шагом вернулись туда, откуда тридцать лет назад были у в езеныпо разным адресам. Свернув налево и выйдя таким образом из поля зрения обычно любознательных охранников, мы остановились и стали глазеть по сторонам, удивляясь переменам, которые здесь произошли. Агнешка, увидев что-то новое, всякий раз поначалу показывала на него пальцем (все-таки будущая герцогиня!), а затем чмокала меня в щеку. Хорошо еще, что она не красила губы, а то бы я превратился в ходячее пособие, которым можно было бы иллюстрировать лекцию о грязных старикашках…

Сойдя наконец-то с места, мы посетили первым делом измененное до неузнаваемости строение, где я читал когда-то стихи о Конституции комбату Курдюжному, заложившему меня по приезде и разжалованному мною в рядовые сексоты. Агнешка, снова наехав нижней губой на верхнюю, спросила обиженным тоном:

– А больше ты ничего там не делал, только стихи читал?

И я, стукнув себя по лбу, припомнил, как учил целоваться одну глупую девчонку, да так и не научил.

– Плохой, выходит, ты был учитель, – сказала Аги, и мы пошагали мимо бассейна, которого раньше и в помине не наблюдалось, к высотке, удивляясь по пути, кому помешала большая клумба, часто служившая местом встречи.

С высоткой все было в полном порядке. Она стояла, как… как… ну, неважно что – главное, стояла и падать еще в ближайшие тридцать лет не собиралась. Я с завистью посмотрел на нее и ничего не сказал. А вот Агнешка вся извертелась в поисках своей лоджии, откуда она застукала меня, идущего на рассвете в модной рубашке. Мне-то отыскать ее не составило труда, но я дождался, покуда сама Аги не сделала этого, правда, с третьей попытки.

Вход мы миновали раньше благодаря моему энергичному шагу. Я не хотел останавливаться там, потому что боялся снова увидеть в плотном фиолетовом тумане любопытствующую толпу – и ч т о-то, лежавшее на носилках под длинной и непрерывной простыней.

Примерно тот же самый страх я испытывал перед следующим шагом в направлении моря, где по левую руку должен был находиться бар Пламена. «Должен был, да всем простил», как опять же любила говаривать моя матушка. Не было там никакого бара, и мне показалось, что Агнешку это обстоятельство совсем не порадовало. Во всяком случае, она просто констатировала факт, что бара больше нет.

Я же, чтобы не бередить душевную рану, принялся представлять, как бульдозер с ужасным ревом и скрежетом рушит и бетонную эстакаду, о которую Пламен размозжил себе руку, и барную стойку, и бендежку – и топчан, на котором… Я все это видел и слышал: стоны, скрежет, грохот, тихий ласковый шепот, надсадный рев мотора, заглушавший пьяный протестующий говорок и размеренный поскрип высохших досок… В общем, заставь дурака Богу молиться, так он не только лоб, но и пол расшибет.

Несколько отвлекла меня от ужасных видений Агнешка, предложив поискать то место, где я впервые делал ей массаж. После долгих хождений по песку мы обнаружили каждый свое место, правда, надо отметить, что расстояние между ними не превышало трех метров. Мы расположились посередине и вскоре уже резвились в воде. Как и прежде, я делал Аги «самолет», держа ее за руку и за ногу, а затем выбрасывая в воздух, где она по инерции пролетала несколько метров и с криком плюхалась в воду. В какой-то момент я непроизвольно посмотрел на берег, но Лидии там не оказалось: видимо, ушла, как и тогда…

Потом я делал Аги массаж, и она снова стонала, только не так чувственно и не столь громко. Никто не обращал на нас внимания, потому что кроме нас там было лишь две пары – одна целовалась, а другая ела фрукты. Вот там, на золотистом песке я и почувствовал по-настоящему, что непоправимо постарел. Раньше, прикасаясь к Агнешкиному телу, я старался прикрыться полотенцем, чтобы скрыть от стороннего взгляда свое возбуждение. Теперь же не только полотенца, но и носового платка мне не требовалось, ибоя был спокоен и мудр, как евнух со стажем. Антипова пилюля иссякла, и меня можно было сдавать в утиль.

Когда мы закончили пляжиться, Агнешка предложила посидеть на веранде ресторана, который расположился на месте бара Пламена. Этого-то я и боялся. Тот, кто пренебрегает старой истиной, суть которой сводится к тому, что не следует возвращаться туда, где тебе было очень хорошо или очень плохо, рискует получить звонкую оплеуху. Я ее и получил, потому что не мог отказать Агнешке. Она же была весела, игрива, отпускала порой двусмысленные шуточки, которые меня почему-то теперь раздражали. Тогда я налег на выпивку, и минут через сорок все мне стало мило, и захотелось лизнуть Агнешкину грудь и – куда уж дальше! – потанцевать буги-блюз.

Я пошел к служителям и распорядителям, но они и знать не знали, что такое буги-блюз, и предложили популярное рвотное из серии «бум-бум». Сходил я, однако, к ним не зря. Возвращаясь к Агнешке, я увидел в самом углу старенькое пианино, подошел к нему и враз признал в нем веселиновский инструмент, на котором давал когда-то жару дождливым осенним вечером. Я вновь вернулся к устроителям и доверителям и уточнил, не он ли стоял во время оно в баре у Веселины. Они пожали плечами и кликнули пожилую женщину с кухни, которая, внимательно оглядев меня, подтвердила мою догадку, а затем сама спросила, не я ли двадцать пять-тридцать лет назад заходил несколько раз к Веселине с очень молодой и красивой девушкой и даже играл на пианино. Батюшки, растрогался я, меня еще, оказывается, можно узнать!

– А что с вашей девушкой? – спросила женщина.

– Она на веранде ждет меня, – ответил я.

Женщина пошла к выходу и тотчас вернулась, качая головой, покрытой косынкой.

– Это ваша дочь, – сказала она, оживившись. – Просто копия вашей жены. А кстати, она приехала с вами?

– Ее больше нет, – сказал я.

– Извините, – сказала женщина. – Вы нам не сыграете что-нибудь в память о вашей жене?..

Я сел за пианино и прошелся по жутко расстроенной клавиатуре. Агнешка, заметив мои шатания, подошла ко мне, и я коротко объяснился. Женщина в косынке во все глаза смотрела на нас и даже перекрестилась, когда Аги повернулась к ней лицом. Я сыграл с грехом пополам пару вещей и хотел откланяться, потому что половина клавиш западала, но ко мне подошел какой-то ухарь с двадцатью левами и попросил сыграть «Очи черные». Я начал объяснять ему, что инструмент неисправен и к тому же не знаю того, что он просит, но парень угрожающе теснил меня, и я уж было хотел дать ему в лоб, но меня опередили охранники, аккуратно взявшие смутьяна под руки и откомандировавшие в неизвестном направлении. Я поискал взглядом Агнешку и нашел ее в компании, видимо, двух соплеменниц. Они сидели за нашим столиком и о чем-то оживленно беседовали. А меня вновь потревожила женщина с кухни.

– Говорили, что одна из девушек умерла тогда, – сообщила мне она. – И будто с этой девушкой вы приходили к нам накануне…

– Да, – подтвердил я, – одна из девушек. Вы правы.

– Значит, я видела вас с другой, не с матерью вашей дочери, – облегченно сказала она. – А то уж я было подумала…

– Что это была она, – сказал я. – Нет, другая. У меня, знаете ли, тогда много было девушек.

– Конечно, – согласилась охотно она и поправила косынку. – Вас ведь выбрали в тот раз главным красавцем. И еще такую брюнетку. Она жива? – Я кивнул. – Вы были очень красивой парой. И так хорошо танцевали! Будьте счастливы вместе со своей девочкой…

Я порылся в кармане, достал сотню и с трудом вручил ее женщине – призраку из прошлого. Признаться, я с удовольствием слушал ее…

Уходили мы в хорошем расположении духа. И дома, за рюмкой бренди с сигаретой, продолжили вечер тихих воспоминаний. Мне было очень хорошо сидеть с Аги вот так, говоря о чем-то близком нам обоим, наполнять ее рюмку, прикуривать ей сигарету… В угасании полового влечения есть что-то правильное и разумное, как и все в природе, думал я, глядя на антиповы пилюли, которые так и не принял. Агнешка, перехватив мой взгляд, взяла коробку, достала из нее капсулу и заставила проглотить ее. Это сердце, сказала она авторитетно, вызвав дух большой Нади, которая свято верила, что поэт Вениамин пожирал греческие орехи исключительно для подпитки мозга. Утолклись мы часа в два ночи и сразу же уснули, а наверстали свое под утро, когда Аги растолкала меня и сказала, что видела во сне, как я хочу ее и мучаюсь от того, что она спит…

После завтрака мы поехали в агентство по недвижимости, которое рекомендовал мне Антип. Агнешка все не могла понять, зачем нам нужно ехать туда, пока я не сказал ей, что хочу купить здесь квартиру.

– Кому? – спросила она в недоумении.

– Нам с тобой, – ответил я.

– Но мне надо в Польшу…

– Там у тебя никого и ничего нет, – сказал я. – Одна тетушка – и та в психлечебнице. Если она тебя увидит, то окончательно свихнется, потому что думает, что ты давно на том свете. У тебя даже документов нет.

– И что же мне теперь делать? – подавленно вопросила она.

– За меня держаться покрепче. Сделаем тебе паспорт, купим квартиру, получим вид на жительство и будем жить-поживать и добра наживать. Здесь жизнь дешевая. И квартиры пока дешевые.

– Ноу тебя же нет денег…

– Кое-что осталось. Есть еще картины тысяч на двести, – бодро отрапортовал я. – Для пенсионеров здесь настоящий рай. Им просто дают вид на жительство и говорят: отдыхай! А ты пойдешь как моя жена.

– А разве ты пенсионер?

– Пока нет, но скоро буду, – сказал я.

– Значит, у меня ничего нет, ты скоро станешь пенсионером – как все сложно… – произнесла отрешенно Агнешка и начала переодеваться.

Риэлторская контора, о которой говорил Антип, находилась в самом центре Варны, в небольшом двухэтажном здании. Мы познакомились с молодой женщиной с красивым именем Росица, и она представила нам городской рынок недвижимости.

Аги, по привычке прикрыв ладошкой рот, смотрела на монитор ноутбука, где, сменяя одна другую, возникали разнообразные квартиры, и подобно ребенку, одномоментно напуганному и изумленному, растерянно поглядывала на меня. Впрочем, минут через десять она уже чуть ли не тыкала в экран пальцем и просила задержаться на отдельных картинках.

За час мы отсмотрели квартир пятьдесят. По сравнению с Астраханью цены были весьма низкими, Москва же в этом смысле улетала вообще куда-то за облака. Хорошую, новую, доведенную до ума «трешку» на побережье и срединном третьем этаже с морской панорамой можно было взять примерно за 70 тысяч евро. Мы присмотрели три квартиры в разных районах и договорились съездить туда вместе с Росицей после обеда.

Сидя в кафе под навесом на широком тротуаре, мы оживленно обсуждали достоинства и недостатки претендентов на нашу благосклонность. Больше меня суетилась Аги. Она разглядывала то одну, то другую, то третью распечатки, склоняя голову в разные стороны – в зависимости от того, нравилась ей данная квартира или не очень. Изучив всю эту сложную механику, я пришел к выводу, что выбор свой она, скорее всего, остановит именно на том жилье, которое облюбовал и я. Так оно и оказалось. Наша избранница находилась в районе Ален Мак, невдалеке от знаменитого пляжа Каба-кум, по дороге в сторону Золотых Песков. Мы одновременно сказали «Yes!», дернули за цепочку и смыли этот вопрос в унитаз. Потом мы допили кофе, а я еще и бренди, выкурили по сигарете и отправились к Росице.

Она уже поджидала нас у входа, сидя в японской малолитражке. Мне нравились женщины, которые всегда улыбались. К ним принадлежала и Росица. Допускаю, что ее непременная улыбка была напрямую связана с профессией, но когда миловидная женщина улыбается тебе, как-то не хочется сразу уточнять, с чем это связано. Агнешке, по-моему, она тоже понравилась.

Я объяснил ситуацию, и мы направились в знакомые места. Дом с желанной квартирой стоял на холме и издалека был похож на небольшой теплоход. На крыше у него находился солярий, а внизу был гараж. Несколько рабочих в фирменных комбинезонах высаживали декоративные деревья и кустарники. Дом, судя по всему был еще не заселен, и воздух не тревожили посторонние шумы, благо и автомобильная дорога лежала далеко внизу. Мы поднялись на третий этаж по лестнице, отделанной мрамором бежевых тонов, и Росица открыла нам своим ключом входную дверь.

Еще не войдя в помещение, я сразу же увидел море. Сама квартира была солнечной и сияла чистотой. Никаких вычурностей, никаких претензий на «сделайте нам красиво»: терракот и светлый лимон на стенах в гостиной и спальне, а в детской – специальная роспись, пол – бежевая керамика, белоснежный санузел с просторной ванной… Я уже знал, что в болгарских квартирах редко бывает отдельная кухня, и поэтому пригляделся к гостиной, где был выделен для этого достаточных размеров уголок, который можно было обособить легкой перегородкой. Я проверил напор воды и остался доволен им: душ дрожал от нетерпения кого-нибудь помассировать своими упругими струями, напряжение в сети было стабильным – дело было за светильниками, мебелью, электробытовыми приборами и кухонной утварью с посудой. Росица сказала, что всем этим они могут снабдить нас в течение трех дней, но я отказался, представив, как будет радоваться будущая хозяйка, когда станет обставлять все по своему вкусу.

Там же, на продолговатой террасе, я вручил Росице тысячу евро в качестве задатка, пообещав полностью заплатить за квартиру через несколько дней. Обладательница красивого имени сказала, что ей всегда нравились решительные мужчины и что Агнешке очень повезло быть дочерью такого прекрасного отца. Этим она несколько смазала общее благостное впечатление, но я не стал ее переубеждать, что Аги мне вовсе не дочь, тем более и последняя отметилась лишь едва заметной ухмылкой. Росица по дороге завезла нас домой, и мы ненадолго расстались.

Как только мы вышли из машины, Аги тотчас принялась многозначительно улыбаться, а очутившись в номере, сказала, засунув палец в рот и состроив рожицу дебилки:

– Папа, дай мне конфетку!

Я шлепнул ее по заднице, и она с визгом ускакала в ванную. Пока она купалась, я позвонил в финансовую компанию своему персональному советнику которому под неплохой процент одолжил еще зимой на полгода сто тысяч евро, и попросил перевести эти деньги на мою «Golden Visa». Он обещал сделать это завтра же.

Завершался телефонный разговор в присутствии Агнешки. Вытирая волосы большим банным полотенцем, она смотрела, приоткрыв рот, на маленький аппарат у моего уха с видом той же интеллектуалки, которая несколько минут назад просила у меня конфетку.

– Как это называется? – спросила она, показывая пальцем.

– Сотовый, или мобильный, телефон, – ответил я, кладя его на столик перед собой. – Надо будет купить тебе тоже такой.

Она осторожно взяла его и стала рассматривать, высунув от умственного напряжения кончик языка, и вдруг громко взвизгнула, перекрывая звук телефонного звонка. Я выхватил у нее мобильник, который она держала уже на вытянутых руках и готова была бросить. Звонил мой советник, чтобы подтвердить, что деньги поступят на мою карту завтра во второй половине дня, но получить всю сумму сразу будет затруднительно. Скорее всего, придется снимать частями.

– Хорошо быть богатым, да? – спросила пришедшая в себя от испуга Агнешка, косясь на трубку.

– Не знаю, – почти искренне ответил я. – С протянутой рукой мы, конечно, стоять не будем, но и бриллиантов я тебе не гарантирую.

– Очень они мне нужны! – сказала с усмешкой Аги. – Я сама бриллиант, если ты еще не понял.

– Прекрасно! – обрадовано произнес я. – Если дело пойдет плохо, продадим тебя. Лично мне недели на две хватит.

Она некоторое время раздумывала, броситься ли на меня с ноготками или просто молча обидеться, и в результате выбрала первое.

Я не сопротивлялся.

Глава двадцать третья

Как, однако, менялась моя пигалица! В моменты близости она была нежна, яко голубка, и столь же мило ворковала, но, встав с постели, вскоре превращалась в хулигашку: задирала меня, требовала каких-то глупейших услуг, исполнение которых неизбежно возвращало бы нас в ту же самую постель, и мне постоянно приходилось лавировать между легендой о египетском комаре, залетевшем однажды в пьяную голову одного из джонниных братцев, и риском досрочно сложить с себя полномочия жителя Земли из-за полового истощения. За какие-то три дня я выполнил свою обычную месячную норму и продолжал идти по рекордному графику. Увы, но никто не брал у меня интервью, не фотографировал, не приглашал на ток-шоу и даже не предлагал баллотироваться не то что в президенты, но и в депутаты…

Перед сном Агнешка снова начала сверкать глазенками, выкидывать коленца, принимать позы, и это не сулило ничего хорошего. Я и так был всем доволен, дважды приложившись к источнику наслаждения, а теперь с чувством исполненного долга потягивал бренди и покуривал вирджинский табачок. Чувствуя, что мне недолго осталось валять ваньку, я продолжил тему воспоминаний, безоговорочно поддержанную Аги, и вскоре мы вышли на проблему информационного обеспечения этой темы. Агнешка уже была готова предъявить мне счет за провальный результат и предложить реабилитировать себя каким-то иным способом, но я тоже был не лыком шит и, включив мобильник, познакомил ее с тремя архивными фотографиями, которыми в распечатанном виде пользовались недавно профессор Перчатников и его команда.

Что тут началось! Агнешка заставляла меня скакать с одного изображения на другое, охала-ахала, плакала и смеялась, тыкала пальцем во всех, кто был запечатлен и выявлен на экране. Качество было не ахти какое, но отличить, скажем, меня от пана Гжегоша, а Лидию – от Агнешки не составляло особого труда. Снимал нас поэт Вениамин, и делал он это в день волейбольного матча (две фотки) и когда-то еще на пляже (одна). У Дворца спорта мы были вчетвером – барышни посередке, а мы с паном Гжегошем – по краям. На пляже срединную позицию занимал я, девушки же стояли по бокам. Долгие годы после того, как я получил от Вениамина эти фотографии, они были единственным наглядным звеном, связывавшим меня во времени с Агнешкой.

Не скрою, мне интересно было смотреть на себя в окружении двух красивых молодых женщин. Я поначалу хотел отрезать пана Гжегоша по известной причине и даже взял ножницы, но в последний момент художник победил ревнивца, и я не стал делать обрезания, отложив орудие глупой мести.

На одной из фотографий Аги вышла грустной, на другой же вид имела надменный. Этот скачок чувств был обусловлен тем, что она стояла дальше от меня, чем Лидия, которая просто оказалась проворнее.

Лидия и теперь восхищала своей грациозной фигурой и шармом, за одно упоминание которого получил увесистую оплеуху наблюдательный Гена-друг. Доведись сейчас ей на полчасика сойти с экрана в отсутствие Аги, то я, вероятно, принял бы дополнительно антипову пилюлю – просто чтобы поприветствовать достойно свою давнюю подружку. Это был вопрос вежливости и ничего более…

Между тем Агнешка продолжала курлыкать на все лады. Каждому из персонажей она посвятила отдельный куплет, и на общем бравурном тоне самые высокие, а то и пронзительные ноты и звуки достались мне. Она гладила меня пальчиком, чмокала экран, попадая больше в лысину пана Гжегоша, показывала язык… Смысл ее причитаний сводился к тому, каким красавцем я был тридцать лет назад и во что превратила меня неуемная тяга к совокуплениям с молодыми женщинами. Она рассказывала, какой у меня был бравый вид, какие рельефные мышцы, и что от всего этого теперь осталось – так мне пришлось надуть щеки, скинуть майку и объяснить ей, что и теперь осталось немало. Агнешка, едва сдерживая смех, потянулась к бутылке и, выпив бренди, предложила мне снять и штаны, а затем, прыснув, мышкой соскочила с тахты.

Кто бы знал, какое удовольствие я получал, глядя на нее, слушая и касаясь ее! Иной раз я даже и вовсе не ощущал себя, растворяясь в ней. И не боялся, что это когда-то закончится. Напротив, мне казалось, что так теперь будет всегда – лучше, хуже, но так, на высочайшем уровне счастья…

Утром я взял гитару и понес ее Антипу.

– Все, Тимофей Бенедиктович, джазовые посиделки закончились? – улыбнулся он, подтягивая «змейку» на чехле. – У вас сейчас другая музыка, а?

– Другая, другая! – ответил я наскоро. – Там насчет документов что-то сделать можно?

– Можно, – сказал Антип, – но только осторожно. Я поговорю. Вы вчера куда-то ездили?

– По местам былой славы, – объяснил я. – В доме творчества были.

– Ну и как Агнешка? Все вспомнила?

– Все, – кивнул я. – Там особо вспоминать нечего. Почти ничего от тех времен и не осталось. Одно пианино, на котором я Шуберта и Портера тогда играл. А теперь на нем и «Чижика-пыжика» не сыграешь.

Антип посмотрел на меня внимательно, по-чекистски, и сказал:

– Посерьезнели вы, Тимофей Бенедиктович, делами обзавелись. И еще я вот что хотел сказать: про обещанную мне премию забудьте, так как советом моим вы не воспользовались. Значит, и платить вам мне не за что.

– Как скажете, а то я готов… Там у меня ваш музыкальный центр остался. Ничего, что еще немного постоит?

– Да пусть себе стоит! – кивнул Антип. – А хорошо все-таки мы с вами лабали. Приятно вспомнить. Кстати, о приятных воспоминаниях. Возможно, скоро нас, то есть вас, снова навестит леди Памела. То-то будет весело, то-то хорошо! Особливо, когда она с Агнешкой встретится. Вот так вот, Тимофей Бенедиктович, дамочкам глазки строить.

– А если Агнешка вдруг расскажет ей о лаборатории сверхнизких температур – что тогда? – обеспокоенно спросил я.

– Ну и что? Вспомнят, как вместе мерзли, – ответил, пригогатывая, Антип и, сделав мне весело ручкой, понес гитару к себе в номер.

Возвращаясь, я с неприязнью отметил, что манеры Антипа стали заметно развязнее, и приписал это проблемам с нервами, но, едва переступив порог, понял, что ошибся: проблемы с нервами были совсем у другого человека.

Агнешка, вся дрожа, сидела в изголовье тахты, обложившись подушками, и показывала трясущейся рукой на мобильник, который лежал на столике.

– Тебя посетило приведение? – спросил я. – Или просто позвонило?

– Посмотри, что там! – шепотом сказала она. – Что это, Тим?

Еще не взяв телефон, я все понял, но продолжал изображать неведение.

– Может быть, ты мне скажешь наконец, почему ты дрожишь? – спросил я, протягивая ей мобильник.

– Не надо! – отшатнулась она к стене. – Там… там чей-то памятник. И цветы…

– И что? – сказал я, ища изображение. – Я сфотографировал это на одном кладбище. Да, я иногда пишу по фотографиям. Или, по-твоему, мне надо было переться туда с мольбертом и красками? По-твоему, я не имею права писать со снимка?

Я нес всю эту околесицу, а сам смотрел напряженно на экран. Без очков памятник казался мне безымянным, проглядывались всего несколько букв, да и фото в овале тоже разглядеть было трудно. Но я не знал, что видела на снимке Агнешка своими молодыми глазами – я лишь мог догадываться, глядя на ее реакцию. И тем не менее продолжал алалашничать:

– Неужели ты не видишь здесь вселенской тоски, щемящей душу тайны? Кто-то жил, страдал, любил – и умер однажды. И вот прошло много лет, ходить на могилу и ухаживать за ней стало некому, и вдруг цветы! От кого, почему? Женщине от мужчины или наоборот?.. Как он нашел ее или она его спустя столько лет, как добирались на больных ногах, что говорили, стоя перед могилой, почему именно бутоны светлых роз?

– Может, потому что она была молодой? – незаметно для себя включилась в обсуждение Агнешка, сходя медленно с тахты. – Мне кажется, там женское лицо. И имя тоже женское. Тим, это женщина, девушка…

– Вот видишь! – воскликнул я. – Ты тоже попала под мистическое обаяние моей будущей картины. Я лишь обозначу ее на холсте, а зритель сам дорисует в своем воображении историю, страсти, внешность, драматические коллизии…

Агнешка уже приблизилась ко мне и даже заглянула робко на экран, предварительно взяв меня за свободную руку. Я выключил телефон, сунул его в карман, обнял Аги и прижал ее к себе.

– Прости меня, Тим, – тихо сказала она. – Я ужасная дурочка.

– Нет, ты прекрасная дурочка, – возразил я, покрывая поцелуями ее лицо. – Ты самая прекрасная дурочка на свете.

В другой ситуации она восприняла бы эти мои ласки как намек на желание продолжить их и по возможности разнообразить в постели, но теперь губы мои будто скользили по легкому льду, не подвигая ее на ответные действия.

– Знаешь, Тим, – произнесла она, передернув плечами. – Мне показалось, что это… что это мой памятник. Посмотри внимательно на даты и на имя с фамилией.

Я оторвал ее от себя и глянул на нее, не пытаясь отшутиться.

– Хорошо, – сказал я серьезно. – Только сначала поставлю на подзарядку батарею, а потом поизучаю. Надо же, что делает с человеком воображение! Да и на фото в овале, по-моему, точно ты.

Агнешка выругалась по-польски, стукнула меня кулачком в грудь и, застонав, бросилась плашмя на тахту. Я взял бутылку, сигареты и пошел на террасу. Вот уж поистине споткнулся на ровном месте! Два месяца назад я щелкнул этот памятник, чтобы он служил мне немым укором, и вот теперь он может стать Агнешкиным кошмаром. И все же как она исхитрилась добраться до него – она, совершенно не разбиравшаяся в мобильной связи? Просто тыкала пальцем на кнопки и попала случайно на нужную, то бишь, на не ну ж ну ю? Так бывает сплошь и рядом. Затем я начал вспоминать, по каким приметам нашел памятник пан Юзеф, и пришел к выводу, что не по приметам, а по сектору и номеру захоронения. В этом я не сомневался, потому что поначалу пытался прочитать надпись и не смог: в имени «н» напоминало «и», «е» – «с», а более-менее отчетливо проглядывала «ш». Заглавная «А» и остальные превратились в грязноватого цвета пятна. Еще хуже дело обстояло с фамилией, а вот даты действительно можно было разглядеть и без увеличительного стекла, но если цифры 1962 очень смахивали на 1967, то 1981 не допускали никаких разночтений. Все это я помнил очень хорошо, так как сам просил пана Юзефа освежить надписи. Про фото же в овале я говорил осознанно: и снимок был мутным, и стекло в грязных потеках. Словом, от меня требовалось подшучивать над ее догадками, сохраняя при этом серьезный и озабоченный вид.

– Тим… – слабо донеслось из гостиной. – Иди ко мне.

Я пришел на зов и присел с краю. Вообще-то мне хотелось лечь, но я не был уверен, что наше совместное лежание ограничится одной лишь беседой.

– Твой этот… телефон уже зарядился? – спросила Аги, обнимая небольшую подушку.

– Наверное, – ответил я, гладя ее по волосам, которые были у нее до того шелковистые, что создавалось впечатление, будто это они гладят твою руку. – Представляешь, мой пупсик, что было бы, если мужчина вот так же бы подзаряжался, как и телефон?

– Это было бы замечательно, – сказала она грустно. – А что такое «пупсик»?

– Очень маленькая и очень миленькая собачка, – пояснил я, наклоняясь к ней и щекотя ее. – Ну прямо вот такая, как ты!

– Подожди, Тим! – увернулась она. – Ты обещал посмотреть еще раз.

– Давай посмотрим, – согласился я. – Только скажи мне, что ты там хочешь увидеть?

– Не знаю, – покачала она головой. – Этот старый памятник меня как-то… пугает.

Я не выдержал и прижал ее к себе.

– Как же я люблю тебя, детка, когда ты боишься старых памятников, темных комнат, хромых и горбатых… Ну вот я включаю, смотри и пугайся!

Она не взяла телефон в руки, когда я пошел за очками. Потом мы долго разглядывали изображение, и она называла мне буквы, которые еще хоть как-то различались. Конечно, при желании из них можно было составить имя «Агнешка», но для фамилии «Смолярчик» двух букв было маловато. Когда же речь зашла о фотографии, то я сказал:

– Ну а здесь ты что увидела? Я вот в очках ничего не могу разобрать. Вижу полглаза, полноса, одну щеку и одно ухо. Согласен, это скорее всего девушка.

– Я знаю, что это девушка, – нетерпеливо произнесла Аги. – Тут другое… Дай слово, что не будешь смеяться надо мной! Вот посмотри на это платье, вот на воротник, видишь?

– Вижу, – кивнул я. – Воротник как воротник. В чем дело-то?

– А в том, что у меня было такое платье! – торжественно объявила она, будто я был каким-то надоедливым зверьком, наконец-то загнанным в клетку.

– Ты хочешь убедить меня в том, что эти полноса и полглаза принадлежат тебе? – изобразил я удивление. – Ты хочешь убедить меня в том, что это т ы?!

Она молча глянула на меня… и дробно кивнула несколько раз.

– Хорошо, убедила, – сказал я спокойно. – Что дальше?

– Не знаю, – пожала она плечами, тоже, как ни странно, успокоившись хотя бы внешне.

– А я знаю! Мы поедем в Москву, как только будут готовы твои документы, найдем этот памятник, и, может быть, тогда ты перестанешь…

– Ты уверен, что этот памятник фотографировали в Москве? – перебила она меня и выразительно посмотрела мне в глаза.

Взгляда своего от нее я не отвел, но почувствовал легкую панику. Она проявилась в желании побыстрее завершить разговор, потому что в следующем вопросе она могла вспомнить о Варшаве. И хотя ровным счетом ничто на снимке не обнаруживало, в какой стране или городе стоял такой памятник, я занервничал.

– Так что же ты молчишь, Тим? – спросила Аги, и я распознал на ее лице слабую усмешку.

– Да вот думаю, вдруг я ошибся, и снимок этот сделан не в Москве, а, скажем, в Амстердаме? Я много там снимал весной…

– Главное, чтобы не в Варшаве, Тим, – сказала она просто усталым голосом. – Главное, чтобы не в Варшаве…

От необходимости ответить ей сразу меня спас телефонный звонок. Я увидел, как она снова вздрогнула, и взял трубку. Звонил мой финансовый советник, который сообщил, что час назад отправил деньги на мою карточку. Парень он был деловой, по телефону говорил не больше минуты, а мне нужно было затянуть беседу. Я изобразил из себя придурка, страдавшего без ежедневных новостей из родного города, и принялся расспрашивать обо всем подряд: не выгнали ли еще губернатора, не посадили ли мэра, не выиграл ли наконец «Волгарь», не пострадал ли от наплыва зрителей из Европы легендарный оперный театр и стоит ли он еще там, где его наспех поставили недавно… Так как все ответы укладывались в основном в два слова: «нет» и «да», то выгадал я на этом блиц-интервью не много – минуты две, но и того мне хватило, чтобы собраться с мыслями и не поддаться настоящей панике.

– Деньги пришли, – сказал я подчеркнуто бодро и потрепал ее по волосам. – Завтра начнем по частям покупать квартиру. Да, ты о чем-то спрашивала меня перед телефонным звонком? A-а, о Варшаве. К сожалению, в Варшаве я никогда не был, хотя когда-нибудь мы с тобой обязательно туда поедем. У тебя, радость моя, усталый вид. Могу предложить тебе два вида отдыха: сон и поход по магазинам.

И, не дожидаясь ответа, начал собираться на выход.

Агнешка так ничего и не сказала. Какое-то время она молча наблюдала за мной, и мне даже казалось, что она хочет возобновить разговор, но потом со вздохом поднялась и пошла в ванную.

Шопинг был никудышный. Она что-то мерила с отсутствующим видом для того только, чтобы ублажить меня, даже участвовала порой в обсуждении достоинств и недостатков иной мануфактуры, но ничего не приглядела. И лишь под конец, опять же в ювелирном магазине, милостиво разрешила купить ей гарнитур из янтаря – бусы, браслет, серьги и кольцо, – который изумительно шел ей.

По бульвару Варненчика мы дошли до башен. Варна выглядела спокойной и даже умиротворенной. Я уже начал строже смотреть на нее – с учетом перспективы бросить здесь якорь, но мне она нравилась с любого взгляда.

Уже перед отъездом домой я вспомнил про денежный перевод. Мы отыскали терминал, и автомат выдал максимально допустимую за день сумму – десять тысяч евро. Пересчитывая их в сквере у «Varna Mall», я заметил, как оживилась Агнешка… Накупив выпивки, еды и всяких сладушек, мы на такси отправились к себе, где довольно быстро и целенаправленно напились.

Началось все с того, что пока я накрывал на стол, Аги ушла в ванную и вышла оттуда голой, но в янтарном гарнитуре, сразу предупредив меня, что это означает совсем не то, о чем я мог подумать, – просто ей захотелось оценить мой подарок, так сказать, perse, в чистом виде, не отягощенном одеждой и прочими причиндалами. Я, как цивилизованный мужчина, уже видевший как-то раз в кино голую женщину, сказал, мол, конечно-конечно, о чем речь, и налил нам граммов по сто бренди, предложив выпить за обновку, а то, мол, носиться не будет. Позднее, правда, мне пришлось объяснять Агнешке, что такое «не будет носиться», однако это случилось после того, как мы выпили. Потом я предложил ей «обмыть» гарнитур, и мы обмыли, а когда Аги попросила расшифровать то, что мы сейчас сделали, и я расшифровал, она расхохоталась, назвала меня коварным и даже сделала вялую попытку пойти одеться, но я столь страстно замахал руками и закричал «Perse так perse!», что она вновь плюхнулась в кресло.

С каждым новым пригублением я с удовлетворением отмечал, как улучшалось мое зрение. Я даже видел насекомых, заживо погребенных в застывшей смоле! Когда Агнешка дослушала мой рассказ о несчастных, она захныкала, и пришлось отдельным тостом поминать всех этих раззяв.

Я смотрел на Аги и диву давался, как быстро я свыкся с ней: с ее присутствием, с ее телом, с ее поцелуями… Будто и не было никогда ничего иного – страшного, безнадежного, мучительного. Вдруг из небытия выплыла Лидия, обремененная одной лишь ниткой жемчуга, и села рядом с Агнешкой. Какие они были разные! Роднила их лишь нагота. А так… Лидия была жарче, Агнешка – острее, Лидия предала меня, Агнешка осталась мне верна.

Я хотел пересесть поближе к ней, но она напомнила заплетавшимся уже языком об изначальном договоре только беседовать, пока не свалимся. Откровенно говоря, мне такой договор не припоминался, но я прислушался к ее словам.

– Стоп! – сказал я, уязвленный все же недоверием ко мне. – Нужно срочно сделать карандашные наброски этого гарнитура.

И неверной походкой (к тому времени мы уже усидели полторы бутылки «Плиски») пошел за бумагой и карандашами, а вслед услышал Агнешкины слова:

– Только гарнитура? Без меня? Тогда я сниму его и положу на стол.

– Нет! – закричал я, возвращаясь с необходимым. – Вместо тебя на картине будет сидеть большое и уродливое насекомое, которое я украшу этим гарнитуром. В самом крупном янтаре застынет прекрасная нагая женщина, похожая на тебя, а я буду сидеть напротив чудища в строгом темном костюме, с «бабочкой» в мелкий горошек и набриолиненными волосами. Ты знаешь, что такое бриолин?

– Нет, – ответила едва слышно притихшая враз Агнешка и поежилась.

– Это жировой состав, которым мы, подростки, смазывали волосы, чтобы они блестели, – пояснил я. – Очень важно, чтобы волосы на картине блестели на фоне серого, убогого существа.

– Тим, ты правда хочешь написать т а к у ю картину? – совсем уж напуганным голосом спросила Аги и, взяв с тахты простыню, накинула ее себе на плечи.

– И напишу! – с вызовом ответил я. – Убери эту накидку, я не вижу ни бус, ни браслета. Тебя я помещу по центру бус. Хотя пока сиди так. Я сыграю тебе новую свою пьесу «Обнаженная в янтаре».

Я кое-как перешел к инструменту, зацепившись по дороге за стул, размял кисти, раз пять отжался от пола и начал играть. Черт возьми, играл-то я неплохо! Это был двенадцатитактовый блюз, который я не слышал ни у кого ранее, даже у самого себя, потому что сочинял его на ходу, и когда протренькал коду, осторожно прикрыл клавиатуру крышкой.

Никто, однако, мне не аплодировал и не вызывал на «бис». Одна лишь прелестная девушка тихо плакала, кутаясь в простыню.

– Ты почему плачешь? – спросил я. – Тебе не понравилась моя новая пьеса?

– Очень понравилась, – всхлипывая, ответила она. – Только, пожалуйста, Тим, не хорони меня в янтаре! Ну, прошу тебя! Замени меня Лидией. Она тоже очень красивая, и она тоже любила тебя.

– Хорошо, – икнув, согласился я. – Лидия сгодится. А сейчас давай спать. Семьсот граммов бренди слишком много для пожилого художника и музыканта. Ты видишь, в кого я превратился? Хотя в сексе я по-прежнему силен! Это ты заметила, Аги, девочка моя?

– Конечно, конечно! – сказала она, помогая мне перебираться на тахту. – Ты, мой милый Тим, силен, красив и талантлив.

Чем больше меня развозило, тем трезвее мне казалась Агнешка. Она приносила мне кофе, раскуривала сигареты, говорила какие-то нежные слова, а потом и вовсе принялась рассказывать сказку о том, как долго и счастливо мы будем жить вместе у самого Черного моря, и какие прелестные у нас будут детишки, и что она всегда будет любить меня, даже тогда, когда я стану совсем стареньким и не смогу навещать ее даже по два раза в год, на что я сказал удивленно: «Да-а?» и тотчас уснул…

Глава двадцать четвертая

Профессор Перчатников хмуро разглядывал изображение Агнешкиного памятника на экране моего мобильника и все цокал языком. Каждое такое цоканье превращалось в моей голове в матерные слова, если, конечно, теперешние профессора знакомы с ними. Я сидел, оглядывая пустые стены пустым взором, и подобно тому мужику из анекдота, думал о том, как же это действительно спариваются ежи. Наконец хозяин, насмотревшись, вернул мне трубку и сказал сухо:

– Не пойму одного: почему вы не слили все это в компьютер, а оставили в таком доступном месте? Хорошо еще, что тут не особо что-то различишь, а то бы совсем худо было. Поймите, мы ведь по сути ничего не знаем о людях, которых возвращаем оттуда. Что-то они теряют, но, возможно, и что-то обретают. Почему она сразу подумала о том, что это ее памятник? Версия о воротнике смехотворна, там и воротника-то не видно. Тут, вероятно, обостренная интуиция. Вы должны будете впредь учитывать это.

Я оставил в покое ежей и заметил тоже не особо приветливо:

– Мне как-то мало нравится ваше признание, что вы практически ничего не знаете о тех, кого… ну понятно, кого. В таком случае допустимо предположить, что как эти люди чудесным образом объявляются, точно так же могут и откланиваться в неизвестном направлении. И что тогда мне останется? Ваши разведенные в сторону руки и недоумевающий взгляд? Они не стоят восьмисот тысяч долларов. Я бы за них и три рубля не дал.

– Вы чем-то недовольны? Есть какие-то претензии к Агнешке? – нагловато поинтересовался он.

– Оставьте этот шутовской тон, – оборвал его я. – Вы не дали мне никаких гарантий. На китайский электрочайник за двадцать долларов и то полагается гарантия, а вы не чайник произвели. Мне просто не до того тогда было, чтобы думать о каких-то гарантиях, но теперь, после вашего признания, я настаиваю на них.

Перчатников зло посмотрел на меня, по привычке погонял ручку между ладонями и, помассировав свою худую шею, сказал:

– Вы представляете, насколько это сложно зафиксировать юридически? Предположим, мы даем вам гарантию на год или на два – предположим! А за час до наступления срока случается непредвиденное… ну мало ли что, к нашей работе не имеющее никакого отношения, и вы получаете право забрать у нас свои деньги. Вам это кажется справедливым?

– Нет, – ответил я без былой враждебности, потому что в его словах был резон. – Мне не хотелось бы умалять результат вашей работы и лишать вас заслуженного гонорара, но вы и меня поймите…

– Вот что значит быть откровенным и честным с людьми! – с горечью произнес Перчатников, отшвыривая в сердцах ручку. – Не скажи я вам пары слов – и все было бы прекрасно. А может, она теперь бессмертной будет, а? Хорошо, на год после первых полгода.

– Как это? – не понял я. – Почему на год после полгода?

– Не знаю, почему, – срывающимся голосом прокричал профессор и резко поднялся. – Просто в голову так пришло. Я не готов к такому разговору.

Когда я вернулся в номер, Агнешка еще спала. Снова она лежала на боку, положив голову на ладошку, и улыбалась мне во сне. Я развернул кресло, устроился в нем поудобнее, вылил в стакан остатки бренди, отпил глоток и стал любоваться своей ненаглядной. Мне было ясно, что я перегнул палку в разговоре с Перчатниковым и даже обидел его. Ведь, по чести, я отдал бы эти восемьсот тысяч даже за то, чтобы просто вернуть Аги – не для меня, а просто вернуть, но чтоб я знал: она жива и здорова. Она мне уже теперь казалась бессмертной. Лицо ее было таким юным и беззаботным, что мне стало стыдно за себя. Я знал причину этого стыда: пользуясь положением, я ограничивал ее новую жизнь общением исключительно с собой, настоящим грязным старикашкой, вернувшим ее из темноты воистину для своей потребы. Вероятно, это было не совсем так, и мне нашлось бы, чем оправдаться. Но я не хотел снисхождения, я обязан был признаться себе в том, что прежде всего вожделел эту девочку и тосковал по тем временам, когда сдавливал ее нежную шею в ожидании конвульсий и хрипов.

Я допил бренди и согласился с тем, что лучше всего на свете умею портить себе настроение. Грех лишь тогда грех, когда ты стыдишься его, то есть знаешь, что он – грех. Я знал, и это меня угнетало. Если бы я действительно бескорыстно любил Агнешку, то устроил бы ее жизнь и ушел навсегда, охраняя издали, но я не был способен на такую жертву, и потому в ясном и чистом лике самого дорогого мне существа видел отражение своего рыла, которое так тщательно скрывал от нее – и от самого себя.

Она вдруг резко открыла глаза и молча воззрилась на меня. Какое-то время мы ласкались взглядами, а потом она спросила:

– Что-то случилось, милый? Ты сторожил мой сон, да?

Я кивнул неловко вместо ответа, потому что в горле снова был ком. Ее интонация и голосок были такими нежными, что я совсем ослаб, услышав ее.

– Эй, Тим! – сказала удивленно она. – У тебя слезы. Что случилось, дорогой?

И, приподнявшись, обняла меня за шею.

– Ничего, – ответил я. – Просто смотрел на тебя, смотрел и вот заплакал от счастья. Ты ведь здесь теперь, со мной – такая юная, свежая, прекрасная, а я уже старый и нелепый пьяница. Тебе девятнадцать, а мне через неделю шестьдесят. Так не должно быть.

Она отодвинулась от меня, осмотрела внимательно мое лицо и сказала:

– Больше не брейся, Тим. Я хочу, чтобы у тебя была борода. Чтобы ты был похож на настоящего старика. Молодого, красивого и здорового старика. И потом, Тим, мне не девятнадцать – мне сорокдевятъ, Тим! Я просто очень хорошо сохранилась в этой вечной мерзлоте. Знаешь историю про мамонта, у которого, когда его откопали, нашли между зубов свежую травку? Не думай ни о чем, Тим. Мне очень хорошо с тобой, а станет еще лучше, когда у тебя будет борода. Тебе правда через неделю шестьдесят?

– Да, – ответил я. – Через неделю и один день. Я тебя приглашу на торжество. Может быть, поедем выбирать тебе наряд?

С гиканьем выскочив из постели, она побежала в ванную. Мне так хотелось последовать за ней, встать, обнявшись, под теплый душ, ласкать ее и принимать ответные ласки, но вместо этого я взял сигареты и пошел на террасу.

Платье мы купили в бутике итальянской моды. Мне оно сразу понравилось. Оно было вязаное, темно-зеленого цвета, мягко облегавшее фигуру. Агнешка поначалу отнеслась к нему сдержанно, однако, надев его и покрутившись перед зеркалом, одобрила, правда, не столь восторженно, как я. Настроение мне по обыкновению испортила было продавщица, сказавшая, что у меня очаровательная дочь, но на это Агнешка вызывающе громко ответила ей, что она мне не дочь, а любовница, и что скоро станет женой. И страстно поцеловала меня, благодаря за подарок.

В магазине в основном были русские. Мы уже уходили, когда одна пара принялась обсуждать наше поведение. Сутулая дама сказала, что девчонка похожа на полячку, а ее кавалер, одутловатый господин с брюшком и одышкой, заметил, что все полячки – сучки. Я сунул коробку Агнешке, выпроводил ее на улицу, неспешно вернулся и ударил толстяка сильно в живот. Он согнулся пополам, и его вырвало на ворсистый ковер. Дама закричала, я извинился и вышел.

Агнешка не стала задавать мне вопросов. Она скорее всего слышала, что сказал толстяк, и видела, как я его ударил. Взяв меня под руку, она прижалась ко мне бедром и искоса глянула мне в лицо. Вид у нее был серьезный и гордый.

Потом мы нашли банкомат и сняли очередную порцию денег. Позвонили Росице, она оказалась на месте, и через пятнадцать минут мы были у нее. Я подписал договор с поэтапной оплатой, предупредив, что владелец может поменяться, сделал первый взнос, который с учетом задатка составил двадцать тысяч, полистал нотариальный акт, свидетельствовавший о праве на собственность. Росица пояснила, что я смогу получить его после оплаты трех четвертей общей стоимости квартиры. Я заверил ее, что через пять-шесть дней рассчитаюсь полностью, и спросил, нельзя ли будет получить у нее ключ заранее. Она посмотрела на Агнешку, понимающе улыбнулась и протянула мне связку из нескольких ключей, в том числе и от подъезда. Мы договорились рассчитаться и завершить все формальности у нотариуса.

Аги, не проявившая ни тени любопытства в конторе, буквально насела на меня, едва мы вышли.

– Тим, зачем тебе понадобились ключи? – спросила она возбужденно. – Ты хочешь жить в своей квартире?

– Я хочу жить в твоей квартире. У тебя же должна быть своя квартира? А там, глядишь, со временем встретишь принца и выйдешь за него замуж, и вы будете тихо-мирно жить и вспоминать меня добрым словом…

– Ты имеешь в виду, что сам принц будет без квартиры? – насмешливо поинтересовалась Агнешка. – Интересный у тебя принц! Нет, Тим, зачем тебе сейчас ключ?

Пришлось коротко объяснить ей причину, и Аги запрыгала и захлопала в ладоши. Мы взяли такси и попросили водителя отвезти нас в самый лучший мебельный магазин Варны. И в результате я получил то, что и надеялся получить, когда затевался с квартирой: я разбудил в Агнешке собственницу и хозяйку.

Как внимательно и придирчиво она разглядывала диваны, кровати, шкафы, вешалки, комоды, горки, трюмо, тумбочки – словом, все, чем был заполнен четырехэтажный центр мебели! Иногда она спрашивала у меня совета, но вскоре перестала, видя, что мне нравится все, что бы она мне ни показывала. Мы примерно наметили то, что хотели бы взять, попросили размеры, предварительно договорились о доставке и сборке и отправились в супермаркет бытовой техники и прочих люстр и светильников, где также выбрали приятное глазу и душе. Провозились мы до позднего вечера и устали так, будто отпахали по две смены в забое. Потом мы еще перемеривали комнаты и прикидывали, где что будет стоять, но это уже сошло за отдых.

Когда мы вернулись к себе, было почти одиннадцать. В холле с видом человека, которому негде ночевать, прохаживался Антип. Я сразу понял, кого он тут ожидает, и обещал сойти к нему через пять минут.

В прихожей Агнешка обняла меня и нежно поцеловала. Было в ней что-то новое, одномоментно радостное и грустное, а то и что-то недосказанное. Я хотел продлить поцелуй, но она отстранилась и напомнила, что меня ждут.

Антип был хмур. Он сидел в большом рыжем кресле рядом с журнальным столиком и пил кофе мелкими глотками. Поинтересовался, буду ли я тоже пить кофе, увидев же, как я покачал головой, произнес: «Ну и ладно!» и молча протянул мне листок.

Я мельком глянул на него и вернул ему, сказав:

– Не надо ничего. У меня нет к вам никаких претензий. Это было глупо с моей стороны – требовать каких-то гарантий. Я приношу свои извинения профессору.

– Но ведь даже на китайский чайник… – усмехаясь, хотел поддеть меня Антип, но я лишил его такого удовольствия, выразив уверенность, что в данном случае речь идет все же не о китайском чайнике.

С появлением Агнешки что-то разладилось у нас в общении, словно из него ушла доверительность. Мне было жаль, что так получилось, но я надеялся, Антип все поймет и не будет на меня в обиде.

Я рассказал ему о желании приобрести квартиру и о первом взносе, и о посещении мебельных и прочих магазинов… Он был очень удивлен той стремительностью, с которой я проделал это, не посоветовавшись с ним. Правда, узнав, что мы имеем дело с его протеже, несколько смягчился, а после того, как я назвал ему метраж, район и цену, вообще заулыбался, сходил в бар, принес бренди и поздравил с хорошим начинанием. Я сказал, что поздравлять меня пока рано, а вот через неделю будет в самый раз, только уши я свои на поругание не дам, потому что шестидесяти дерганий они могут и не выдержать. Антип покачал головой, вздохнул, точно получил неприятную весть, и, потеряв бдительность, протянул мне руку. Прощаясь, я обещал вскоре сообщить им с профессором дату, место и время встречи.

Агнешка меж тем приняла душ и возлежала теперь на тахте в эротическом белье. Я остановился в проеме, осмотрел ее, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону, и сообщил, держась за сердце:

– Найду-ка я, пожалуй, себе какую-нибудь старушку…

– А ты разве не пил сегодня пилюльку? – ангельским голоском осведомилась моя губительница и, не дожидаясь ответа, поднялась грациозно с тахты, достала капсулу, налила в стакан немного бренди, а затем положила «пилюльку» себе на язычок, всунула его в мой раскрытый от удивления рот, пригубила бренди и следующим номером своей обширной программы перелила запивку в меня.

– Девушка, а вы из какой поликлиники? – чуть не подавившись, только и успел спросить я…

Последующие несколько дней мы посвятили обустройству новой квартиры. Деньги были самыми лучшими и безотказными мастерами. Все у них ладилось, все у них спорилось, и с каждым новым днем жилище наше преображалось и хорошело.

Я смотрел на Агнешку и видел, какая из нее будет прекрасная хозяюшка. Всему она находила свое место, была любезна с рабочими, и те безропотно, случалось, переносили тяжести с одного места на другое, а потом наоборот.

Мы готовы были переселиться накануне дня рождения, но Агнешкины ангелы-хранители в лице профессора Перчатникова и Антипа Илларионовича не дали нам на это разрешения, потому что ежедневно собирались теперь делать какие-то замеры, исследовать кровь и что-то еще, мне не ведомое. Я начал было говорить, что мы будем приезжать сюда, но слушать меня никто не стал. Правда, никто и не напомнил мне про мою недавнюю тягу к гарантиям…

Но было и нечто, слегка огорчавшее меня. Временами я подмечал, как среди безудержного веселья Аги неожиданно стекленела взглядом, уходя в себя, в свои думы и переживания, и будто переселялась в иное пространство. Длилось это обычно не более десятка секунд, после чего она вновь возвращалась в прежнее состояние. Примерно также ведет себя магнитофонная лента, когда вы случайно или намеренно нажимаете на «паузу». Меня эти Агнешкины «паузы» не то чтобы пугали, но тревожили определенно. Однажды я не выдержал и попросил у нее объяснений. Она смутилась, бросилась мне на шею и сказала, что как-нибудь все мне расскажет. Ей просто необходимо кое-что уточнить. А так все хорошо и прекрасно.

Этот ответ привел меня в тихий восторг. У нас будет ребенок, ликовал я про себя. Она ничего пока не говорит мне, потому что хочет удостовериться. Было это в новой квартире, после того, как мы, оглядев приведенную в порядок гостиную, собирались уходить.

В ту ночь я был особо нежен с ней и долго потом не мог заснуть, слушая ее мерное дыхание. Я заставлял себя не думать загодя о ребенке, видя в этом плохую примету, но чем настойчивей я старался уходить от этих мыслей, тем предметнее и красочнее представлялся мне наш будущий малыш. Это была девочка, маленький эльфик, похожий на Агнешку. Я видел ее почему-то уже подросшей, годика в три, уже много и складно говорившей, постоянно чем-то занятой, называвшей меня, как когда-то ее мамочка, великолютом, и при этом ежившейся и убегавшей от меня с криком в притворном страхе. Эти картины наполняли меня такой жаждой жизни, таким желанием сделать для них что-то невообразимое, что в конце концов я едва ли не лишался последних сил и походил, возможно, на сомнамбулу. Странно, что Агнешка этого не замечала. А может быть, и замечала, но не беспокоила меня расспросами…

Накануне дня рождения мы занимались готовкой. Я собирался сделать карбонады по-фламандски и бил нещадно куски мяса, которые затем предстояло тушить в светлом пиве со специями, а моя пигалица в основном путалась у меня под ногами.

Кухонный уголок был невелик, но прекрасно оборудован, и если бы не моя помощница, то я бы уже давно поставил скороварку на сенсорную плиту и покуривал бы себе на террасе.

Чтобы найти бестолковице какое-нибудь полезное занятие, я предложил научить ее делать торт под названием «Счастливый эльф». Вообще-то назывался он иначе, и потчевала меня им когда-то одна очень милая дама (именно дама, а не просто женщина), с которой я расстался по собственной глупости. Она была красива, интеллигентна, хозяйственна, чистоплотна и по-немецки аккуратна, хотя и не имела в своем роду ни одного немца. Увы, я просто оказался недостойным ее, потому что являл собой полную ей противоположность, будучи неаккуратным, нехозяйственным, неинтеллигентным, ну, и так далее… Возможно, она бы и смирилась с этим, если бы я хотя бы был похитрее и нахваливал ее почаще, и говорил ей нежные слова, но и здесь мне не хватило ума. А ведь я по-своему любил ее и одновременно отравлял своим цинизмом и дурацкими шутками. Закончилось все тем, что она вышла замуж за какого-то спортсмена и уехала жить в Киев. Так вот, торт, которым она меня довольно часто баловала, назывался «Киевским» в домашнем варианте – это я к тому, что жизнь и впрямь сюжетна. Торт был прост, как правда, которая, как все знают, в действительности очень непроста. Бралось с десяток яиц, желтки отделялись от белков, взбивались с сахаром, затем блином распределялись на пергаменте, предварительно помещенном на противне, который ставился в духовку и находился там минут сорок – до готовности. Так делались три коржа, а белок из одного яйца шел на украшения в виде всяких круглых безешек. Потом брались пачка сливочного масла, банка сгущенного молока, все это сбивалось и полученной кремовидной массой намазывались коржи, укладывались один на другой и посыпались мелко нарезанными грецкими орехами.

Агнешка очень внимательно слушала меня, и когда я поинтересовался, есть ли у нее неясности, спросила:

– А почему торт называется «Счастливый эльф»? Эльфы – это маленькие лесные люди из сказки?

Мне захотелось вдруг рассказать ей в с е, но я отговорил себя и вместо этого сказал:

– Не только из сказки. Эльфы встречаются и в жизни.

– И многих ты знаешь, Тим?

– Всего одну – уточнил я. – Тебя, радость моя.

Она улыбнулась и сказала мило:

– Завтра кое-кому шестьдесят лет, Тим, а ты ведешь себя как ребенок. Большой, лохматый, небритый и самый мой любимый ребенок. Значит, берем три яйца…

Для того, чтобы устроить обед дома, мне пришлось преодолеть ее сопротивление. Не очень, прямо скажем, яростное, но все же… Она предлагала ресторан и по-своему была права, но я хотел оказать профессору Перчатникову и Антипу большее уважение, чем официальный прием в общепите, пусть и самом дорогом. Мне хотелось, чтобы они порадовались за нас с Аги, потому что с некоторых пор они стали для нас по сути близкой родней, которой нам обоим теперь так не хватало. Агнешка ничего мне не говорила о своих родителях, кроме того, что отец ее был джазменом, а мать преподавала в школе русский язык, но я чувствовал, что особенно ей не хватает матери. Отца в какой-то мере, пусть даже и не совсем понятной мере, мог заменить ей я, но мать незаменима, как ни крути.

Я получал удовольствие, наблюдая, как моя хозяюшка отделяет белок от желтка. Чувствовалось сразу, что занималась она этим не более одного раза за свою жизнь. Она загубила три яйца кряду, в последний момент упуская в плошку желток, и хмуро косилась при этом на меня. Ей шли эти косые взгляды, и эти короткие вскрики неудовольствия с шипящими звуками, и злючкины глаза, и топанье ножками, которыми она в другое время и при других обстоятельствах колотила по моей спине, – все ей шло и все радовало меня. Сжалившись над ней, я быстро собрал в плошке яичный белок и предостерег ее от главной ошибки недотеп, которые сразу норовили взбивать белок с сахаром, и в результате получали не густую, пышную белую массу, а какую-то сопливую глупость, стекавшую противно со сбивалки. Я дал ей венчик и приказал взбивать им белок до небольшого загустения, а уж потом добавлять понемножку сахар.

– Ты прямо настоящий старый хрыч! – похвалила меня Аги, облизывая сладкую пену. – Кто же научил тебя всему этому?

Я хотел по-товарищески рассказать ей о своей неудачной любви, но вспомнил, что гусь свинье не товарищ, и хрюкнул что-то про книгу о вкусной и здоровой пище. За это она вымазала мне нос и захохотала как безумная. Ей тоже все здесь нравилось – я это видел…

Вечером прибыл подарок от Антипа. Это был мой любимый «Petroff», к которому я уже проявлял нездоровый интерес, ограничиваясь, правда, возможной арендой. Но Антип, как истинный русский патриот и французский бронетанковый майор, аренду считал не комильфо, то есть, попросту з а п а д л о и полыхнул по полной, чем заставил меня чувствовать себя неуклюже. Позднее он объяснил мне, что это был его инструмент, на котором практически не играли, и его доставили ко мне в номер специально для наших джэмов.

Разумеется, я отвел душу. Моя самая преданная и единственная слушательница сидела осоловевшая от непосильного труда и поедания взбитого с сахаром яичного белка. Временами она говорила: «Это ты еще не играл» или «Ну, это я помню!» и страдальчески морщилась от муторной сладости во рту. Я достал бренди, и ей полегчало. В самом конце приватного концерта она, поаплодировав салонно, вдруг сказала:

– Тим, а почему ты не просишь меня спеть?

Этого вопроса я не ожидал. Она ведь определенно знала, что профессор Перчатников держит меня в курсе всего того, что происходит с ней, и уж о ее временном голосовом дефекте должен был сказать мне сразу. И все же она ждала, когда я сам спрошу об этом.

– А кстати, может быть, завтра и споешь? – поинтересовался я так, словно и знать ничего не знал. – Профессор говорил что-то о твоем горле – так, значит, уже прошло?

– Нет, Тим, не прошло, – обиженно произнесла она. – И, боюсь, если и пройдет, то не скоро. Говорят, у твоей леди тоже такие же проблемы?

– Почему, черт возьми, она моя?! – возмутился от неожиданности я.

– Потому что ты произвел на нее очень большое впечатление, а она на тебя, милый, – с вымученной улыбкой ответила Агнешка. – Меня еще к тому времени не разморозили, но я чувствовала: кто-то тебе уже строит глазки. Я ей их выцарапаю, если она еще раз здесь появится…

– Это кто же у нас тут стучит на полставки, что за дятел такой? Антип, больше некому, – сказал я, ничего не понимая в тактике Перчатникова, так как без его позволения майор и мухи бы из комнаты не прогнал.

– Она тебе что-нибудь пела? Нет? А я пела! И тебе очень нравилось, – выпалила Агнешка. – Ты, наверное, уже забыл нашу поездку на водном велосипеде? А я помню! Ты пил сегодня пилюльки? Я без тебя жить не буду…

– Ты что, девочка моя? – сказал я, приобняв ее, потому что она была явно не в себе. – Почему ты должна жить без меня? Куда я денусь?

Я говорил это, целуя ее лицо, которое уже было влажным, и сквозь всхлипывания услышал:

– Тебе завтра шестьдесят лет, Тим. Кто-то украл у нас тридцать лет.

– Это не конец света, детка, – утешил я ее.

– Правда? – с надеждой спросила она, заглядывая мне в глаза.

Только за одно то, к а к она произносила это слово и как смотрела на меня, я готов был лишиться всего, что стояло по ту сторону от нее..

Глава двадцать пятая

Гости явились с коробками, цветами и гитарой в знакомом чехле – я попросил Антипа захватить ее для решительного и, возможно, последнего концерта. Профессор Перчатников презентовал мне пятилитровую бутыль гигантского «Джонни» с медицинской рекомендацией выпить в течение ближайших десяти лет, а Антип в довесок к инструменту вручил собрание сочинений и исполнений американского блюза на двадцати дисках. Из последней же коробки было извлечено н е ч т о с хитрой Лисичкиной мордочкой, маленькими ушками и подвижным хвостиком. Оно что-то вякнуло три раза, сделало небольшую лужицу на керамике и село ее охранять. Агнешка обомлела и присела рядом. Потом гости осматривали наше жилище, причем профессор Перчатников изображал из себя председателя приемной комиссии, которому не дали взятки: он всюду совал свой длинный острый нос, ко всему притрагивался с совершенно непроницаемым лицом. Объект он, конечно, принял и в короткой приветственной речи сказал, что лично ему очень понравилось, как мы все здесь устроили. Антип был более красноречив, и я даже простил его за то, что он сдал меня Агнешке, настучав о леди Памеле. Но, улучив момент, все-таки напел ему «Скажите, почему?», и он ответил мне ровно так, как обычно отвечают в таких случаях все представители его рода занятий: «А потому…»

Карбонады по-фламандски всем понравились, но если Антип просто уписывал их за обе щеки, которые у него прибавили в объеме за время, что мы были знакомы с ним, то профессор Перчатников, прежде чем отправить кусочек мяса в рот, долго разглядывал его, принюхивался к нему и медленно разжевывал, прикрыв глаза. Этим он, похоже, выражал свое признание моему искусству кулинара.

Агнешка робела перед ними. Причина этого была мне непонятна, но она вела себя крайне сдержанно, выглядела скованной, говорила только тогда, когда ей задавали вопросы, на которые отвечала преимущественно односложно. Трудно сказать, как бы она выдержала эти несколько часов, если бы не карликовый пинчер, с которым она преображалась, гугукая, как ребенок.

Впрочем, для меня она и была ребенком. Мое более чем трехкратное преимущество в возрасте давало мне все основания для этого. Я смотрел, как она укладывала карлика в маленький манежик, шедший к собачонке в комплекте вместе с мисочкой и миниатюрным туалетиком, и представлял себе Аги с нашим малышом.

Утром, когда она поздравила меня с особой нежностью (я бы назвал это пылкой нежностью), уже после того, как мы оделись, она вдруг подошла ко мне, погладила ласково мои заросшие щеки и сообщила, что это еще не все, к о е-ч т о будет еще и вечером. И, тут же обняв меня, шепнула: «Мне так много нужно сказать тебе…»

Я догадывался, о чем она скажет мне вечером, но на какой-то миг почувствовал себя дедом, с которым внучка хочет поделиться своими тайнами. Такое ощущение пришло ко мне впервые, потому что до этого я был с ней любовником в постели и любящим отцом во всем остальном.

Новое чувство больше расстроило меня, чем вдохновило. В ванной я посмотрелся в зеркало и, конечно же, увидел там старикана, которого соорудил из себя по недавнему заказу Аги: не слишком старого, не особо дряхлого и не так чтобы отталкивающего. Правда, она, помнится, заказывала старика молодого, здорового и красивого, но что уж вышло…

После карбонадов мы с Антипом немного поиграли. Профессор Перчатников, неплохо отужинавший и выпивший, аккомпанировал нам временами, постукивая по краю стола, с которого Агнешка уже убрала грязные тарелки. Видимо, в глубокой юности он знал, как держать палочки, и даже, возможно, в конце номера по-пижонски подбрасывал их в воздух. Заглядевшись на него, я сбился с такта, но зато вспомнил, что когда-то он просил меня кое о чем. Свернув предыдущую пьесу, я поднялся и громко объявил: «Portreit of Jenny». Посвящается профессору Перчатникову. За фортепьяно, к сожалению, не Рэд Гарленд».

Мне совсем не понравилось, какой портрет Дженни мы нарисовали в этот раз. Я дважды чирикнул не в той тональности, а Антип в самом начале сбился было с темпа, но к концу прихромал куда надо, да еще и слегка поголосил весьма кстати. Это скрасило как-то наши промахи и даже вызвало бурный восторг публики. Особенно усердствовал профессор Перчатников, который впервые предстал передо мной обычным человеком, любившим выпить и закусить, а также послушать джаз, пусть даже и в сомнительном исполнении. Я ожидал, что он скривит свои тонкие губы и для приличия побьет одним пальцем другой палец, а тут был шум-гам и крики «Браво!». Даже Агнешка, и та разошлась не на шутку.

Как ей шло это темно-зеленое платье из тонкой шерсти! Ее льняные волосы ниспадали с плеч, стремясь к инфернальной впадине в низовьях спины, и все в ней было тягуче, как в самом лучшем свинге папы Дюка, и даже ножки ее, обутые в «лодочки» на пятидюймовых каблуках, прогуливаясь с цоканьем по гостиной, казалось, входили самым естественным образом в ритмическую группу вместе с гитарой Антипа.

Когда мы накануне оформляли ей документы на квартиру, она была напряжена и даже как бы недовольна мною за то, что я настоял на своем. Днем раньше Антип принес паспорт, и я обменял его на десять тысяч, посчитав, что это не так уж и дорого, учитывая сроки и количество самых разнообразных отметок и штампов. Паспорт был что надо, и Аги там выглядела грустной, возможно, от того, что снова ей предстояло быть Агнешкой Смолярчик, которой 19 ноября должно исполниться двадцать лет. Я уцепился за эту дату и сказал, что все равно мне надо будет ей что-то подарить – так пусть этим «что-то» станет квартирешка в Варне с видом на большую лужу. Подарок, конечно, не ахти какой, но все же… Она героически сопротивлялась до поры до времени, но потом сдалась, потому что я пригрозил записать тогда квартиру на имя леди Памелы – разумеется, втайне от ее индуса. Минут за сорок мы получили все необходимые документы, подтверждавшие право собственности, кроме так называемого Акта 16 о вводе здания в эксплуатацию, что для Болгарии было почти что нормой. Сам же Акт 16 нам обещали отдать месяца через два. Может быть, кого-то это и расстроило бы, но только не нас. Нам предстояло принимать гостей, а до этого еще съездить к фламандцам за карбонадами и в ближайший лес за счастливым эльфом…

Получив паспорт, Агнешка долго разглядывала себя и все, что в нем было, потом осторожно положила его на стол и сказала, что более всего хотела бы предстать теперь перед Лидией. Я посоветовал ей быть великодушней, и она не стала возражать.

– Лидия, – сказал я, – прекрасная Лидия… Она сейчас настоящая тетка с толстой задницей и целлюлитом.

– Это правда, Тим, что она тетка с толстой задницей?

– Ей сейчас 59 лет, – сказал я. – Не сравнить же ее задницу с твоей попкой.

– Это правда, Тим, что ее задницу не сравнить с моей попкой? Ты это точно знаешь или предполагаешь?

– Я знаю точно одно: что с твоей попкой нельзя сравнить ничего в этом дурацком мире, потому что твоя попка – это вершина мироздания. Когда-нибудь я напишу ее в скромном кружевном чепчике и с чем-нибудь еще…

– Ас чем еще, Тим?

– Не знаю, детка. Тут надо сильно подумать. Но кружевной чепчик – это хорошо, это стильно, ты как считаешь?

– Ты такой милый, Тим! Моя попка в кружевном чепчике – да Лидия с ума сойдет! А где мы возьмем кружевной чепчик, Тим? Помнится, моя тетка говорила, что самые лучшие кружева в Бельгии…

– Значит, поедем в Бельгию. Надо же будет еще мерку снять с твоей попки. Эй, а почему бы нам сейчас ее не снять?

– Тим, ты слишком много выпил и можешь что-нибудь напутать. Ну, хорошо, если тыужочень хочешь… Кстати, ты принял пилюльку? И пока не забыла: почему ты назвал Лидию прекрасной?..

Словом, мне нравилось платье. И профессор, и Антип тоже косились на него и, возможно, даже хотели спросить, где можно было бы купить такое же, но смущались вопросов: кому, зачем и прочее. А тут еще подоспел «Счастливый эльф», и платье ушло за кулисы.

Профессор Перчатников съел первый кусок молча, разглядывая его со всех сторон. Откусив малую толику, он неспешно жевал, поводя головой из стороны в сторону и что-то пришептывая самому себе. Разделываясь же со вторым куском, он сообщил всем, что употреблять такой торт в больших количествах очень вредно для поджелудочной железы, а приканчивая третий, вспомнил своего гениального коллегу и друга профессора Ленхофа, которому наверняка бы такой торт понравился не только из-за названия, а потому что сам он ужасный сладкоежка.

Агнешка только под конец вечеринки смирилась с присутствием посторонних людей. Сколько я ни говорил ей перед этим, что профессор и Антип – это те люди, которые непосредственно занимались ее возвращением, но она все одно дичилась и говорила, что не хочет никого видеть, кроме меня.

Еще в самом начале вечеринки я попросил всех забыть, по какому поводу мы здесь собрались, чтобы не напоминать мне о том, какой я старый, и в своих речах напирать больше на новоселье и Агнешку, но попроси русского забыть о чем-нибудь, так он об этом только и будет говорить!

Нельзя сказать, что все это так уж мне не нравилось. Если честно, то даже хотелось, чтобы Агнешка послушала кое-что из репертуара соловьев. Запевалой, конечно, был Антип. Как истинный француз, он начинал по обыкновению с комплиментов Агнешке, а потом плавно переходил к основной теме и уж заливался будь здоров! Да и профессор Перчатников, для которого я все время был занозой в одном месте, и тот вывел недурную руладу, найдя во мне счастливое сочетание физических и духовных качеств и предложив выпить за гармонического человека, то есть, как я понял, за меня. Таким образом, на седьмом десятке я наконец-то узнал, кем был на самом деле, но почему-то мне представилось, что быть гармоническим человеком намного хуже, чем тем же пьяницей.

Потом мы разбрелись по парам. Мне достался профессор Перчатников, а Агнешка отхватила Антипа, и он сторожил ее на террасе, пока она курила, и, видно, рассказывал все это время о вреде курения. Во всяком случае, вид она имела несколько озабоченный, и улыбка ее была фальшивой – я определил это по скованности лица.

Перчатников тоже наезжал на меня, требуя положить конец нездоровому образу жизни. Примечательно, что говорил он это, держа в одной руке бокал с виски, а в другой – очередной кусок уже давно несчастного «Эльфа», точнее, того, что от него осталось.

Уходя, они задержались в прихожей еще на полчаса и тем самым напомнили мне старые добрые времена, когда стояние в прихожей вовсе не означало, что гости действительно собрались откланяться. Я уже почти любил их и совсем не хотел, чтобы они покидали нас. Видимо, и мы вызывали у них похожие чувства. Антип, выйдя в коридор, остановился, оглядел нас грустным взглядом, будто уж и не надеялся больше увидеть, и отвесил вдруг низкий поклон, а затем залихватски передернул ногами, выбив ими чечетку, и пропел: «Эх, жизнь-жестянка!» И было в этом столько русской удали и бесшабашности, что я захотел тоже выкинуть коленце, да вместо этого чуть не отдавил ногу Агнешке. А тут еще выскочил карлик, которого вроде бы Аги уже утолкла, и отчаянно забрехал, недовольный тем, что его разбудили…

Перекурив, мы начали неспешно убираться. Я носил посуду со стола, Агнешка ее мыла и ставила в сушку. В этой картине не было ничего особенного, но именно она умилила меня более всего.

Аги уже переоделась, и в своей коротенькой юбочке выглядела совершенной девчонкой. Всякий раз, сближаясь с ней, я старался выказать какое-то внимание – то прикосновением, то мимолетным поцелуем, и она отвечала мне с готовностью и нежностью. И вдруг непонятно с чего в меня вошло какое-то гадкое чувство страха. Все, что я приобрел в последний месяц в лице этой восхитительной молодой женщины, стоявшей ко мне спиной, прикрытой чудесными волосами цвета льна, показалось мне таким хрупким и беззащитным, что я непроизвольно сжал руку, державшую фужер, и раздавил его с противным треском. Кровь медленно расползалась по ладони, а я стоял и смотрел на нее и на осколки стекла, вонзившиеся в плоть.

В чувство меня привела Агнешка. Она услышала звон разбившегося о каменный пол фужера, обернулась на звук и увидела мою окровавленную руку. После того как ладонь была освобождена от кусочков стекла, я промыл ее под струей воды и прикурил сигарету. Пока Аги суетливо искала то, чего у нас не было, я продезинфицировал ранки сговорчивым шотландцем по имени Джонни и присыпал пеплом, который остановил кровотечение.

Мы выпили, и я сказал:

– Кто бы знал, до чего мне хорошо сейчас!

– Правда, Тим? – спросила Агнешка и потерлась щекой о мое плечо. – А почему тогда ты раздавил фужер?

– Просто мне показалось, что ты такой цыпленок… Ну, что тебя очень легко обидеть и вообще…

Она обняла меня, провела кончиком язычка по моим губам и произнесла убежденно:

– Но ведь ты же со мной. И ты не цыпленок. И обидеть тебя очень даже сложно, да, Тим?

– Конечно, – подтвердил я. – Это так, минутная слабость. Ты же знаешь, какой я сильный.

– Да, Тим, ты очень сильный. И еще умный. И еще красивый. И еще… и еще… – приговаривала она, целуя меня.

Я хотел поднять ее к себе на колени, но снова закровила рука, и пришлось идти в ванную, а потом закуривать сигарету.

Эта вынужденная пауза как-то притупила наши чувства, готовые было внеурочно воспламениться. Мы сделали себе чайный стол и проводили в последний путь некогда счастливого «Эльфа», который пожертвовал собой для людей. Я смотрел, как Агнешка облизывает губы, азартно поглядывая на мою тарелку, и отдал ей свою порцию под шквал славословий в свой адрес.

Фиолетовая ночь опустилась уже на террасу, где спал карлик, и Агнешка накрыла его небольшим полотенчиком. Я вновь вспомнил о нашем будущем малыше и спросил ее:

– Аги, любимая, ты хотела что-то сказать мне вечером, так вечер уже наступил. Если это то, о чем я думаю…

Она вздохнула, хитренько улыбнулась, вновь прихватив нижней губой верхнюю, и ответила, глядя мне прямо в глаза:

– Это т о, милый. У нас с тобой, наверное, будет ребенок, Тим! Задержка пока небольшая, всего восемь дней, но у меня… ну, тогда, раньше, этого ни разу не было. Так что вот так…

И пожала плечами.

Как бы ни готов я был к этой новости, а все же она меня пришибла. Я не вскочил со стула, не стал кричать, как первобытный воин, победивший соперника, не принялся обнимать и целовать Агнешку – я просто смотрел на нее, точно мы присели с ней на дорожку перед долгим расставанием, и все хотел получше запомнить ее божественный лик, а потом, когда она уже удивленно подняла свои брови, любовно выписанные одним росчерком пера, я обнял ее и уткнулся ей в грудь, чтобы она не видела моих слез.

Я был слишком стар для такой новости, чтобы отвечать на нее правильно. Половина моей жизни прошла в давящем ощущении вины перед девочкой, которую, как мне представлялось, именно я загубил своими убийственными ласками, и вот она возродилась и принесла с собой новую жизнь. Все, что я мог теперь делать, – это шептать, целуя ее грудь: «Спасибо тебе, Господи!»

В эту ночь мы почти не спали. Говорили о том, как будем воспитывать малыша, как его назовем… Я сразу выторговал себе право на имя для девочки и даже понял, почему получил его без особых усилий: кое-кто догадывался, как я назову эту девочку. А имя для мальчика выберет Агнешка.

Мы сидели, обнявшись, на террасе (Аги, само собой, в своей любимой позе у меня на коленях) и смотрели на ход луны. Внизу сопел карлик, и это сопение не могли заглушить ни шум прибоя, ни даже цикады. Я держал одну руку на Агнешкином животе, который, как мне казалось, уже слегка вырос, и гладил его, шепча ей на ухо какие-то глупости. Она временами вздыхала, будто ей не всегда хватало воздуха, и смешно целовала меня в нос, покуда еще не обросший волосами.

Часа в три мы захотели есть и принялись опустошать холодильник. Аги ела с двух рук, и я приписал это тому, что у нее внутри сидит теперь маленький троглодитик, который с каждым днем будет все ненасытнее. Она вдруг перестала есть и сказала обиженно, как мне не стыдно называть эту малявочку в виде шарика троглодитиком, и я поклялся, что больше так не буду. Тогда Аги снова взяла вилку с ножом и стала говорить по-фламандски, нахваливая последний на земле карбонад.

Близость наша была на сей раз совсем иной, чем прежде. Я дольше обычного ласкал Агнешку, а потом старался избегать резких движений, но не тут-то было: она сама разошлась так, что мне пришлось сдерживать ее, пока все не закончилось…

Позднее, лежа головой на моей груди, она вдруг спросила:

– Тим, а ты бы мог убить человека?

– За тебя – да, – ответил я вяло, даже не удивившись от усталости столь странному вопросу.

– Убей этого… Антипа. Он недобрый человек, – сказала Аги кому-то впереди себя.

– Хорошо, – согласился я. – Только, если можно, после обеда. А лучше – к вечеру.

– Я пошутила, – сказала она и потерлась макушкой о мой подбородок.

– Ия тоже пошутил. Может быть, поспим?

Однако, проворочавшись какое-то время, мы снова пошли к столу, решив напиться. Идея эта принадлежала Агнешке, и я с ней в принципе солидаризировался, сделав небольшую поправку: напиваюсь я, а молодая мамочка потом ухаживает за мной.

Мы сидели на террасе, укрывшись пледом, – я в кресле, Аги – на мне, – и любовались рассветом. Я лениво отдавал должное очередному джонниному сородичу, Агнешка вертелась у меня на коленях, желая устроиться поудобнее, а карлик уже похрапывал, порой злобно ощериваясь во сне.

– Чем тебе не угодил Антип? – спросил я, вдыхая аромат Агнешкиных волос.

– Не знаю, – вяло ответила она. – Какой-то он ненастоящий. Про эту твою леди Памелу зачем-то рассказал мне…

– Так мы его убиваем или нет?

– Пусть живет, – сказала Аги. – Мне так хорошо сейчас с тобой, Тим, что я бы вот так и сидела на твоих коленях всю жизнь. Я не хочу, чтобы это когда-нибудь закончилось. Мы всех обманем, Тим. Мы заберемся под одеяло и будем там жить. В мире столько зла… Зачем он рассказал мне про леди Памелу? Она герцогиня, а я…

– А ты «Девушка с волосами цвета льна», – продолжил за нее я. – Клод Дебюсси знал, кому посвящать свой шедевр. Я когда-то слушал ее в Одессе в исполнении самого Дэвида Ойстраха. Но это было до тебя, когда я еще не знал, что есть такая необыкновенная девушка. И тогда я начал искать ее. И нашел. И потерял. И вот мы снова вместе…

Я перешел постепенно на шепот, потому что Агнешка задремала в моих объятьях. Она перестала ворочаться, дыхание ее стало ровным, лицо расслабилось, и в уголках притихшего рта затаилась сонная улыбка.

За двумя кипарисами слева уже проглядывало нарождающееся солнце, одаряя живыми, звонкими красками все вокруг себя.

Карлик на секунду очнулся, тявкнул невпопад и вновь закрылся лапкой.

Эпилог

Касательно отчета по о/р 17–29

Особое Мнение

Господа! Мне, как и вам, хочется сейчас слушать бравурные марши, плясать вприсядку и сотрясаться от счастливого смеха. Собственно, ничего другого и не остается, если полностью довериться вышеупомянутому отчету, где триумфом дышит каждая строка. Я не намерен умалять наш безусловный успех, но вместе с тем я желал бы привлечь внимание к некоторым деталям, которые ускользнули от пытливого взгляда уважаемых экспертов.

Как мы и предполагали, разработанная нами ранее концепция «Дальнего бакена» сработала. Объект, не видевший свою юную возлюбленную три десятка лет, в целом адекватно воспринял ее немыслимое для обыденного разума появление. Здесь сыграли свою положительную роль и регрессивные процессы в механизме памяти объекта, и психологический прессинг (легендао насильнике Пламене, реконструированная «леди Памела с доктором Сингхом», нагнетание страстей в последние дни), включая умеренное использование галлюциногенов, в результате чего дважды мелькавшее перед слабофиксированным взором объекта видение «Агнешки» достаточно четко зафиксировалось в его подсознании. Все это должно было привести к полной и безоговорочной идентификации объектом фантома «Агнешки». Должно было, но, на мой взгляд, не привело в полной мере. Я около двадцати раз в рапидном режиме просматривал момент первого контакта объекта с «Агнешкой» и должен отметить, что он поначалу не признал ее. Растерянность и даже в определенном смысле разочарование хорошо видны на видеозаписи в промежутке с 3 по 11 секунды. Дальше к ним примешивается любопытство, и картина смазывается, а потом и выправляется благодаря удивительно точной и четкой работе «Агнешки».

Мы не ошиблись, посчитав, что для шестидесятилетнего мужчины едва ли будет заметна разница в пять с небольшим лет между двумя девушками (нашей «Агнешке», напомню, уже здесь исполнилось 25), а между тем именно этот возрастной запас и придал талантливой имитаторше основательность и уверенность в себе.

Разумеется, в этот короткий промежуток времени (с 3 по 11 секунды) объекте максимальной энергией пытался воспроизвести в памяти прежнюю Агнешку, которую он видел когда-то в молодости на протяжении неполных двух недель, и не смог. И не будь у него фантомных образов возлюбленной, бредущей вдоль морского берега и кормящей рыбок в пруду, он и теперь бы, возможно, истязал себе сомнениями, всякий раз укрупняя их. Пожалуй, явись к нему настоящая Агнешка, ситуация мало бы в чем переменилась. Сейчас же дело скорее всего обстоит так: сомнения остались на уровне подсознания, а сама «Агнешка» принята, о чем свидетельствуют подписание договора и приобретение на ее имя квартиры. Есть, правда, и еще один вариант, но он уж совсем экзотический: объект догадался о замене, но смирился с ней. В пользу нее в известной мере говорит достаточно неожиданная фраза объекта о возможном его отравлении, облаченная в шутливую форму. Я убежден, что шуткой здесь и не пахло. В этой фразе проявился подспудный страх, рожденный осознанием обмана с последующим устранением себя.

Должен также признать, как один из авторов концепции, что мы недооценили интеллектуальный и духовный потенциал объекта, ошибочно посчитав его деградантом. В известной мере он, конечно, и является таковым, но тогда уж давайте обратимся и к себе и зададимся вопросом: а мы сами не являемся в той же мере опустившимися людьми или же мы все время идем по восходящей?

Признаюсь вам: он мне понравился. Безусловно, он во многом стандартен, хотя «леди Памела» со мной здесь едва ли согласится – это ведь она назвала его человеком эпохи Возрождения, и она вряд ли шутила, будучи очарованной его мощной, всесокрушающей любовью к давно утраченной возлюбленной. Женщины это чувствуют гораздо острее нас, мужчин. Нам ведь не хочется признавать, что существует кто-то, способный на такие чувственные порывы, длящиеся десятилетиями… И вот здесь я подхожу к главной опасности, подстерегающей очевидно нас, – к нашей несравненной «Агнешке».

Я любовался ею на всем протяжении этого месяца. Она столь самозабвенно предавалась своей роли, что вскоре уже трудно было догадаться: а помнит ли она сама, что зовут ее по-другому и что она вовсе не прекрасная полячка, а малоизвестная драматическая актриса из Минска, которая за самый большой гонорар в своей жизни (50 тысяч долларов) должна убедить стареющего мужчину, что она именно та, кого он, казалось бы, безвозвратно потерял?

Ну что ж – убедила, и хорошо убедила. И я спросил себя: а готов ли я отдать такие деньги за то, чтобы мне вернули женщину, которую я любил в молодости, и вернули именно в той поре свежести и первых чувственных пробуждений, какие сводили меня когда-то с ума? И я ответил себе: н е з н а ю. А он знал и отдал, не моргнув глазом! Так ведь и не только деньги были бы препятствием моему порыву, а более даже страх перед неизвестностью, стыд за свое физическое и духовное убожество, за свою несостоятельность. Эта описанная им в ходе нетрезвого разговора сцена, когда Аги незаметно (эльф все-таки!) входит в ванную комнату и зачарованно смотрит, как он пытается снять свое возбуждение мощной струей холодной воды, до сих пор стоит у меня перед глазами, раздражая своим крайним и неприличным физиологизмом, хотя возьмись я снимать фильм, сцену эту непременно бы оставил, даже рискуя завоевать сомнительную славу порнографа.

Вы спросите меня: а чем «Агнешка» опасна? Да уже одним тем, судари мои, что составила прекрасную пару нашему объекту, полюбив его столь же страстно, как и он ее. То, что она сообщила ему о своей предполагаемой беременности, – не сценарная заготовка, не смелый экспромт, а реальность. Так что приходится удивляться, что она еще не рассказала ему все. Но это не за горами, и тогда он аннулирует завещание, в лучшем случае выплатив нам выходное пособие, а в худшем… Даже и не хочу думать об этом. Пока что ее сдерживают деньги и опасность лишиться всего, в том числе и его самого.

Вывод: возможна скорая утилизация объекта во время его пребывания в России, куда он должен отправиться через несколько дней, так как заканчивается срок визы. Индивидуальная акция исключается. Необходимы как минимум две жертвы. У него есть для этого еще один близкий человек с автомобилем… Что же касается «Агнешки», то она должна быть утилизирована сразу же после того, как продастся квартира. Полагаю, здесь проблем не будет ни с тем, ни с другим.

И последнее, а для меня так и первое: обеспечение сохранности Арчибальда. Все, что происходит сейчас, не может не отразиться пагубно на его нервной системе. При первой же возможности немедленно возвратить его папочке, который страдает не меньше своего масика, черт бы вас всех побрал! (Подпись неразборчива).

Астрахань-Варна, 2014

Литература молодых

Оксана Оса

Осадченко Оксана Владимировна. Родилась 3 августа 1990. Образование: Астраханский государственный университет, специальность – «Мировая экономика».

С 2008 года пишет стихотворения – делится своим творчеством на сайте http://www.stihi.ru/avtor/oksanaosa.

В 2009 году увлеклась прозой. Начинала с маленьких зарисовок и рассказов, пробовала передать атмосферу.

2011–2012 гг. – участие в литературной студии «Монолит». Публикации в областной газете «Волга»: от 26.08.2011 г. – рассказ «Сошедший со страниц»; № 27 от 28.02.2012 г. – рассказ «Почему я не плачу на рассвете?»; № 80 от 8.06.2012 г. – рассказ «Музыкант».

Май 2012 – проведение литературной фотовыставки «Сошедшие со страниц» вместе с фотографом Ольгой Веремчук.

2012–2014 гг. – поэтические выступления на сцене вместе с молодежной организацией «Золотой Лис», участие в литературных вечерах и различных поэтических мероприятиях.

2013 г. – сборник женских рассказов «Стихии» для КЦ «Caring».

2013 г. – серия авторских чтений рассказов и встреч с читателями.

2014 г. – создание персонального сайта oksanaosa.wordpress.com.

Вдохновение женщиной

На скамье под аркой, увитой плющом, куда редко заходят туристы, особенно в ранний вторник, Карлос увидел женщину. В кремовом длинном платье без рукавов, с закрытыми глазами, она словно позировала художнику, невидимому посторонним. Или замерла, прислушиваясь, как и он до встречи с ней, к шепоту парка. Карлос остановился. Очарование словно песок щекотало пальцы: так солнечные лучи вместе с тишиной витали вокруг. Нарушить их движение означало бы убить то живое, что многие люди называли душой парка. Нашлась муза. В момент, когда незнакомка нежно коснулась кованой ручки скамьи, залюбовалась цветком, обвившим ту самую ручку, он понял, для кого проектировал это место.

Последовало еще одно откровение. Ощущение грусти и пустоты – тех самых, что гнали его по творческому пути, заставляя каждый раз создавать невообразимое, где ни пустоте, ни грусти не было бы места и повода, – ощущение вдруг покинуло его. Пространство завершилось, как будто собрались элементы мозаики, как будто с ее появлением все приобрело значимость.

Вдалеке за деревьями послышался цокот копыт: должно быть, карета везла очередных влюбленных к фонтану «Трех Надежд». Карлос улыбнулся сам себе: время, проведенное с женщиной наедине, заставляет биться сердце сильнее – в предвкушении, томительном и тягостном – задолго до поездки. Он отвлекся… Когда солнце снова выглянуло из-за туч, ему предстала пустая скамья.

Будто никого и не было вовсе. Будто ничто не случилось. Все было не так… Появилась женщина. Не привиделась ли? Возможно, воображение обмануло его снова? Только имя могло сделать иллюзию реальностью. И Карлос назвал ее Мичеллой.

Был один момент, не дававший покоя: ни белый шарф, оставленный ею на скамье, ни сорванные цветы, что успели засохнуть в широком блюде на его рабочем столе, – все эти мелочи лишь напоминали о ней. Они только подтверждали ее существование, пусть и три дня спустя после их встречи. Карлос не раз возвращался к скамье под аркой, особенно по утрам. Просил ее появиться вновь. Умолял о встрече. Но чаще слышал цокот лошадей, чем чьи-то мягкие шаги по дорожке из белых камней. В одно утро он рискнул оставить ей послание вместе с розой цвета ее платья. Но даже тогда не был уверен в том, кто получил письмо.

Утром, когда в очередной раз проехала карета, мужчина расслышал мелодию. Звучала скрипка. Последний раз в парке играл музыкант год назад – в день открытия. «Три Надежды» – фонтан;

гармония, которой не было в его жизни: найдя призвание и следуя своему пути, Карлос по-прежнему не ощущал поддержки женщины, ставшей ему женой. На открытии он провел ее к фонтану и единственное, что услышал, был вздох и тихое: «Холодная вода». Во всем был ветер виноват, который осмелился каплями приветствовать их. Одиноким, безответным осталось признание женщине на одной из плит. Слова любви стали неловкими и ненужными в тот момент. Они раскрыли переполнявшие мужчину чувства и увяли в один миг. Неспешно он достал платок и промокнул лоб, нос и щеки спутницы. Позволил ей уйти. Тем же вечером они распрощались. Его жена ушла лишь с одним чемоданом, в котором не было ни одной частицы его жизни. Целиком и только она, чужая и далекая. Признание у фонтана осталось без адресата, позволяя любой женщине надеяться и считать себя той самой музой.

Музыкант прервал игру, подмигнул Карлосу, будто знакомы они были несколько лет, затем направился к выходу, закинув скрипку на плечо. Были в его появлении те же самые ноты таинственности, что и во встрече с Мичеллой.

Если бы женщина захотела изменить мир, думал Карлос, она изменила бы самое незначительное, что в нем было. Это стало бы началом совершенной истории. Улыбка сошла с его лица, едва мужчина оказался за поворотом. Кусты, аккуратно постриженные в форму шара, изменились! Кто-то осмелился испортить их! Остричь!

И все же они – чтобы напоминать каждый раз о былом – сохранили прежнюю форму шара. Над серединой одного куста словно руки гончара постарались, сотворив подобие восьмерки. Карлос неохотно отметил мастерство садовника и оригинальность решений: рядом теперь рос куст с выстриженным насквозь центром в виде цилиндра. В отверстии лишь веточки виднелись. Он поразился, насколько разнообразными могли получиться формы, насколько твердым должно было быть намерение изменить все семьдесят шесть растений. В одиночестве, близком к помешательству, Карлос добрался почти до середины аллеи, когда увидел нетронутый куст. Внутри него запестрела зелеными красками любовь к растению, каждой хрупкой веточке и нежному листочку. Обойдя его, он не обнаружил ни единого изменения в форме – идеальное создание, не тронутое воображением неизвестного садовника. Сколько времени понадобилось кому-то, чтобы все изменить? Сутки? Двое? Или одной ночи хватило бы ради… А ради чего происходят все изменения?

Иной раз Карлос считал парк своей душой, огражденной железным забором. Ему хватало тех редких посетителей, что приходили сюда отдохнуть, что находили здесь тень для романтических встреч. Место не пользовалось особенной популярностью. Возможно, он никого не хотел пускать в свою душу с уходом жены, даже несмотря на то, что брак не принес ему счастья. И это место полностью соответствовало его внутреннему миру.

Послышался детский крик. На дорожку выкатился мяч. За ним с протянутыми руками бежал мальчишка с гвоздем в руке. Схватив мяч, он радостно его проткнул, и… мяч взорвался ярко-оранжевым, запачкав кусты, дорожку, архитектора, и в большей степени гадкого мальчишку. Мичелла, пронеслось у него в голове. Карлос снял очки – они защитили глаза от попадания краски – и уставился на хаос, образовавшийся в парке. Из-за кустов раздался еще чей-то смех. Это дело рук женщины, впустившей в парк детей с мячами, полными красок. На очках оставались разводы, как бы усердно он ни старался тереть их. Мичелла…

– Лови следующий!

Еще один! Мальчишка, весь в оранжевом, скрылся за кустами. Архитектор метнулся за ним.

– Вы испортили мой газон! – закричал он, едва его взгляд охватил картину приключений целиком. Дети замерли. Тот, что был в ярко-оранжевом, провел пальцами по волосам, размазав краску. Его друг довольствовался синим и желтым. Трава вокруг них приобрела те же цвета. С минуту они втроем переглядывались друг с другом, пока сине-желтый не набрался смелости проткнуть последний шар… фиолетовый, оказалось мгновение спустя.

– Бежим! – крикнул кто-то из них, пока Карлос вновь не принялся вытирать краску со стекол своих очков. На газоне остались следы ботинок, и мужчина, следуя необъяснимому порыву, побрел в их направлении. Именно побрел, потому что бежать не оставалось желания. Перед его глазами, в разводах оранжевого и фиолетового, тянулись липы. Любимые деревья, они встречали его нежным шепотом и ароматом. В какой-то момент ему попалась на глаза табличка: «Под этим деревом – лучший отдых». Карлос замер. Раскидистая крона липы образовывала уютную полутень. Рядом с деревом стоял шкафчик. Заглянув внутрь, архитектор обнаружил там книги. Он пробежался взглядом по корешкам: Гарсиа Маркес, Сервантес, Амаду… Пока он рассматривал корешки книг, к дереву приблизилась девушка лет двадцати на вид. Тонкая и изящная, она напоминала одну из танцующих фламенко, которыми Карлос всегда любовался.

– Здрассьте… – улыбнулась она. В руках у нее был плед и термос. Карлос почувствовал себя лишним в этой картине.

– Вы здесь часто бываете? – поинтересовался он. Незнакомка пожала плечами.

– Второй раз… Милое местечко…

Она улыбнулась, обнажив передние зубы со щелкой.

Карлос что-то пробормотал по поводу приятного отдыха и поспешил оставить девушку наедине со временем и деревом. Он все больше удивлялся изменениям, произошедшим в парке. Продолжая следовать разноцветным отпечаткам ботинок, он дошел до следующего дерева: «Место для первых поцелуев». Не обнаружив ни одной парочки поблизости, архитектор облегченно вздохнул. И снова вспомнил о Мичелле. Интересно, она ли вешала эту табличку? И что представляла при этом? Вполне вероятно, подумал Карлос, что за всеми изменениями стоит женщина. Никто иначе – кто-то, тонко чувствующий настроение весны, – подхватил ее дни, и теперь вдохновение движет этой женщиной… Мичелла. Незнакомка в кремовом платье поистине казалась самой весной.

«Здесь можно загадать желание!»– при первом взгляде на табличку Карлос не смог сдержать улыбки. Теперь он точно знал, что больше всего хочет встретиться с той вдохновительницей.

Он снова вышел на асфальтовую дорожку. Следы мальчишек внезапно прекратились – будто кто-то из них додумался снять обувь. Вздохнув, архитектор присел на ближайшую скамью. Бежать за хулиганами не было смысла. И в этой части парка больше не наблюдалось изменений… Карлос все еще не мог определить, нравится ему происходящее или лучше бы все оставалось как есть.

Щелк. Щелк. Щелк… Назойливый звук прервал его мысли. Сначала Карлос увидел объектив, и только затем фотоаппарат и человека. Находясь словно под прицелом, архитектор в первое мгновение испугался, что именно камере откроются его мысли и переживания. Щелк. Щелк. Ведь именно фотограф способен поймать самый трепетный момент, когда через эмоции открывается душа. Карлос вскочил. И все же не спешил убегать. Так и остался стоять, не зная, что делать.

– Кто вы?

Парень опустил камеру и усмехнулся.

– Считайте меня приглашенным зрителем.

– Что, простите?

– Я фотографирую. Вас, кого-то еще – не важно. Любого, кто здесь отдыхает.

– Приглашенный? Кем?

– Она не представилась.

Карлос вопросительно взглянул на парнишку. Тот продолжил:

– Я согласился только благодаря ей. Знаете, почему? Чтобы вернуть к жизни всех, кто здесь находится. Теперь здесь не скучно, правда?

Фотограф щелкнул удивленного Карлоса еще пару раз.

– Ищите фото у входа! – салютовал он и направился снимать пару с коляской. Карлос видел, как понравилось женщине позировать с сыном на руках и какую радость доставляло мужчине рядом с ней видеть жену счастливой. Сколь незначительны поводы, столь же редки они в жизни многих людей. Архитектор вздохнул. Он никогда не планировал детей. Никогда не задумывался о чем-то большем, чем был он сам.

– Кем бы ты ни была, появись, прошу… – прошептал Карлос. – Или мне самому прикажешь тебя искать?

Ответа ни от кого не приходилось ждать, он отправился в сторону дома. Там его ждала привычная атмосфера: одиночество и чашка крепкого чая вместе с проектными материалами. Больше всего ему захотелось вернуться в день встречи с ней.

Чтобы случайно не встретить ее на скамье под аркой плюща…

Чтобы оставить как есть его жизнь, работу и чувства.

Чтобы позволить ему дальше цепляться за прошлое всеми мыслями, привычками и желаниями.

Чтобы не жить настоящим.

Больше суток он боялся выходить из дома. Продолжал работать, искать привычное в ненадежном, давшем трещину доме его души – единственном, который строился вопреки его расчетам. Пару раз к нему стучались в дверь, спрашивали что-то об интервью, сообщали о фейерверке – где-то готовился праздник. Он никому не открывал. Боялся, что снаружи увидит полностью измененный мир. Новый мир. Прятался там, где каждое утро было привычным и знакомым. Предсказуемым. Однообразным. Мир, в котором не было отпечатков чужих рук.

Его разбудил шум снаружи. Среди ночи Карлос выскочил на улицу в чем был – в халате, накинутом на пижаму – желтый свет фонарей сменился на фиолетовый. Он хотел убедиться хотя бы в том, что не сошел с ума. Но получалось обратное.

Навстречу шли люди с шарами, хлопушками, светящимися гирляндами. Живые. Новые. Играла музыка, раздавался голос ведущего: говорил он что-то о первой годовщине со дня открытия парка. Люди проходили мимо него, спешили навстречу веселью, не замечали его.

И в этой суете он почувствовал чье-то нежное прикосновение. Карлос обернулся.

– Идем, – улыбнулась Мичелла.

– Зачем ты делаешь все это?

– Затем, чтобы все те, кто проходит сейчас мимо, узнавали в тебе счастливого создателя, а не потерявшегося в жизни романтика. Пора жить. Пойдем.

Играющий с ветром

«Море во льдах – застывшая вечность. Шаг вперед, и сердце чаще стучит от страха: вдруг время снова проснется, снесет, унесет, поглотит тебя всего без остатка, не позволив насладиться… хрустом, тонким и чувственным, пронизывающим душу до дрожи в пальцах, до мысленного пика наслаждения. Именно так ты будешь совершать шаги навстречу другому берегу не боясь поскользнуться или заблудиться.

Если бы Балтийское море застыло, ты бы отправился в путешествие до России, через ледяную границу, пешком, на снегоходе, с упряжью собак – не важно! Зимы хватило бы на все… Конечно, рациональный ум требует планов, графиков, точных дат… Когда мороз коснется щек, ты забудешь о цифрах, поверь. Огонь внутри разгорится сильнее, согревая бескрайние дни вкусом свободы, а ночи под открытым небом – чувством свершений…

Когда море застынет, ты найдешь меня…»

Олли закончил читать семилетнему сыну буклет туристической фирмы и зевнул. Зачарованный, Рикки устремил взгляд мимо отца, не видя его, а представляя путешествие по льдам… Мужчина усмехнулся и потрепал малыша, вернув того в реальность:

– Море соленое… Даже зимой волнуется…

– А Россия? Мама там… – Рикки потянулся за рекламной листовкой. Уже два месяца – со времени отъезда жены – Олли вместо сказок читал ему статьи, рецензии фильмов, выдержки из журналов – все, что могло подготовить Рикки к реальной жизни. Мальчик внимательно прочитал каждую подпись под фотографиями.

– А Хельсинки далеко от России?

– Всего лишь за Финским заливом…

– Там много солнца… И мама там.

Олли нахмурился: этот буклет ему вручил какой-то паренек на торговой площади Кауппатори. Текст, похожий на отрывок из приключенческого романа, мгновенно привлек внимание мужчины, поэтому он не выкинул листовку. И теперь Рикки вспомнил о матери…

– Не волнуйся, она скоро вернется…

– И Рождество скоро?

– Да. – За окном ветер играл со снежинками, катая их на воздушной карусели. Было почти десять вечера, но малышу не хотелось спать, даже после чтения на ночь.

– А мама будет с нами?

– Она не сказала, когда вернется, – вымученно улыбнулся Олли. Рейс 1973 Москва – Хельсинки стал последним перелетом его жены. Месяц назад ему сообщили о катастрофе. Отказ двигателей. Одна причина, несколько слов, десятки человеческих жизней… Самолет упал в море. Еще до посадки они разговаривали по телефону, Хельга рассказывала о подписанном контракте, радовалась, что скоро увидит сына… Олли почувствовал щемящую тоску по женщине, которой сказал на прощание всего лишь «Я буду ждать тебя в аэропорту». И не нашлось сил признаться Рикки в смерти матери.

– Но сегодня уже двадцать третье декабря! – воскликнул мальчик, сжав кулачки: будто хотел защититься от подступивших теней страдания. Олли вспомнил тот день: бесконечные звонки, суета, репортажи по всем каналам. Ему пришлось на неделю увезти сына к своей матери… Скоро Рождество… Как же он ненавидел эти семейные традиции теперь, когда ее не было! Праздник без Хельги. Скоро Рождество…

– Да.

– Может быть, завтра… Мама знает, какие сказки мне читать… – вздохнул Рикки.

Олли закрыл глаза, боясь, что сын прочитает в них правду.

– Она хочет устроить сюрприз для нас…

– Правда?! А давай тоже сделаем сюрприз для нее!

– Лучше… лучше постарайся заснуть. – Крепко обняв сына, мужчина вышел из детской.

В эту ночь Рикки долго лежал без сна. За окном металась метель. Где-то там, за зимним морем, наверное, улыбалась мама… А между ними кружились ветра. Ветер очень много путешествует, подумалось ребенку. Мальчик вылез из-под одеяла и пробрался к окну.

– Ветер?.. Ветееер?.. – он потер нос и потянулся к ручке, чтобы поздороваться с новым другом. Щеколда с трудом поддалась. – Привет… Меня зовут Рикки… Можно мне с тобой полететь к маме? Она в России… Это далеко, я знаю… За морем… Ты ведь знаешь дорогу?

Снежинки ворвались в комнату, осели на лице и пижаме ребенка. Он смущенно улыбнулся:

– Спасибо за подарок…

Рикки протянул ручки навстречу ветру: поймать его за хвост. Нечаянно поскользнувшись, он ухватился за пустоту, от страха зажмурился и… с криком выпал из окна. Воздушные объятия подхватили мальчика, забравшись тому под одежду.

– Я лечу! Я умею летать! – задыхаясь от восторга, кричал Рикки. Ночные улицы сияли фонарями, освещая путь. Совсем не чувствовалось холода, как будто летел он во сне, сказочном и счастливом. И окружали его белые перья вместо снежинок, которые щедро разбрасывала ночь.

– Мы летим к морю, правда?

Ответом стало приближение к площади Кауппатори, выходившей к морю. Но привычных звуков прибоя Рикки не услышал. Море замерло в ледяной ловушке. Мальчик вздрогнул, коснувшись ногой льда.

– Море умерло?..

Ветер бережно опустил его на лед и унесся прочь. Нахмурившись, Рикки долго всматривался вдаль. Позади него мигал покореженный, свесившийся за перила набережной фонарь. Желто-серый свет странным образом превращал лед в сцену, но игра Рикки была за ее пределами – в темноте, где не будет посторонних глаз. Где не нужно исполнять чужие роли… Мальчик смело зашагал по льду, представляя себя странником, о котором говорилось в листовке.

– Сколько шагов до другого берега?

Его догнал ветер с листом картона. Сани путешественника были готовы. Заряженные волшебством ночи, они ждали, когда маленький странник будет готов к путешествию.

– Море и правда замерзло, – не верилось Рикки…

Радужные всполохи света пронизывали лед до самого горизонта, будто показывая дорогу мальчику. С замиранием сердца он уселся на картон и кивнул ветру: подобно оленям в упряжке Сайты, тот понес сани Рикки вдаль…

Все удивляло мальчика: и разноцветные огоньки на льду сопровождавшие его, и ветер, неизвестным образом понимавший его, и ночь, помощница всех начинающих странников. В приливе смелости Рикки попросил у ветра лететь быстрее, радуясь новым открытиям и ощущению свободы.

«Сколько дней до России? А как мама узнает, что я приехал к ней? Может, ветер знает, где мама, и несет меня туда? Наверное, он знает… А папа? Вдруг подумает, что я пропал? Испугается… Ничего… Мама скажет, что я с ней».

Почувствовав усталость, Рикки свернулся на кусочке картона и закрыл глаза. Это был сон без сновидений, потому что сновидения были вокруг него…

Ветер постепенно замедлял полет… Рикки очнулся и осмотрелся: надо льдом клубился туман, словно что-то изнутри согревало поверхность…

– Где мы?

– Рикки…

– Мама?!

Впереди, в тумане, вырисовывались очертания самолета – большой птицы, тревожно мигающей множеством глаз. Рикки подумал, что голос матери всего лишь послышался ему. Показалась фигура женщины. Мальчик соскочил с картона и побежал ей навстречу, но с каждым шагом лед все больше таял под его ступнями и местами казался обжигающей лавой.

– Мама! Мы в России?

Женщина лишь улыбнулась и покачала головой. Это была не та улыбка, с которой она встречала его раньше… Ее будто изменили. Искривленные губы напоминали цветок, увядающий или даже уже засохший. В глазах сочетались радость встречи и боль, которую мальчик не мог понять. Даже одежда, всегда чистая, местами обгорела и висела лоскутами ткани на ней. Но это была его мама. Рикки неосторожно провалился по колено в рыхлый лед, вскрикнул, но быстро справился с испугом. Как же маме удавалось стоять на льду? – спрашивал он себя. Женщина приближалась, протягивая ему руки. И Рикки разглядел то, что мама парила в воздухе.

– Рикки, сынок… Обними меня…

– Мама, поедем сейчас домой! Нас отвезет ветер…

Женщина гладила его по волосам, целовала пухлые щеки. Но ничего не могла ответить: мешали слезы. А мальчик взахлеб говорил про захватывающее путешествие по льдам, про папу, как он рассказал ему о замерзшем море, про нового друга – ветра, и как они вместе летали над городом…

– Я просто хотел, чтобы на Рождество ты была с нами, мама… Поедем домой? Лед скоро растает… – он снова стоял по колено во льду, лишь мама и ветер удерживали его.

– Ты езжай, – произнесла Хельга, поправляя пижаму сына.

– А ты?

– Малыш, я люблю тебя… И папу. Поцелуй его за меня.

– Но ведь море скоро растает!

– Не раньше, чем ты вернешься домой, Рикки… Оно замерзло ради нас двоих…

– Правда? – он чихнул: запах гари и маминых духов щекотал ему нос.

– Конечно… Мне нужно остаться здесь, не переживай.

– Хорошо. Я буду ждать тебя дома, – он поцеловал ее в щеку на прощание…

Школьный автобус

Папа остановил машину на обочине. Я не вытерпел и попросил его об этом. Вокруг шелестит озябшая степь. И повсюду выгоревшая трава. Я выскочил из машины и побежал. Топчу всю эту траву, эти цветы – бегу что есть силы, толком не разбирая дороги – то спотыкаюсь, то проваливаюсь в ямки. Меня влечет к себе то, что впереди. Я не слышу криков ни мамы, ни папы. Оно впереди, приближается, уже можно разглядеть выгоревшую надпись «Школьный автобус». Он больше не желтый. Он – обуглившаяся груда металла.

– Макс! Вернись! Опоздаешь в школу!

Наверное, за мной бегут все следом. Я даже боюсь обернуться – не могу оторваться от автобуса. Сожжен. Сожжен дотла. И мы должны были быть сожжены вместе с ним. Еще каких-то пять метров! Я скинул портфель прямо на землю, у подножия монстра. Так. Нога на колесо. Чуть подтянуться – и можно схватиться за зеркало. Залез на капот. Руки и куртка все в саже. Да мне плевать на это, честно. В голове снова повторяются картины…

Вот – водитель съезжает с дороги. Это старый добрый Филя, мы его знаем еще с первого класса. Все подумали – долой школу! Он устроит нам сейчас выходной! А выходной с приключением – вдвойне круто! Мы все кричали, радовались. Помню, он тоже улыбался, глядя на нас в свое зеркало. Он остановился между двумя холмами. Вышел. Кто-то слышал, что двери защелкнулись. Я не слышал. Никто из нас не понимал, что происходит на самом деле…

– Макс! Макс! Осторожнее! – кричит мама. Я карабкаюсь дальше.

– …Макс… – шепчет из воспоминаний Анна. Мы с ней подружились с неделю назад, она подсаживалась ко мне в автобусе и всю дорогу мы болтали о чем угодно. Только учились мы с ней в разных классах – ив школе я ее не встречал.

Я снова чувствую, как она вцепилась мне в руку от страха. Чего бояться-то? Выходной ведь! Кто-то уже начал бросаться ранцами. Кто-то – прыгать через сиденья. Мы с ней выглянули в окно. Дядя Филя брызгал из канистры какую-то жидкость на землю. – …Макс, мне страшно…

А мальчишкам-то бояться нельзя! Нельзя! И показывать свой страх нельзя! Хотя внутри уже все сжималось.

Вот – и мы в автобусе, а за окном – огонь! Дядя Филя! Мы кричим, мы зовем его! Мы трясем в панике весь автобус!..

– Макс, да что ты там делаешь? Слезай!

Лобового стекла нет: мы его выбили ногами.

Вот – огонь набрал силу. Нужно было выбираться! Но куда? Я бросился к Анне. Увидел молоточек над ее головой. Такой маленький!

Я думал – не получится. Получилось… И руки у меня в крови от осколков, зато стекло полностью выбил! Огонь еще чуть-чуть – и оближет лицо, одежду. Все толкаются. Кричат. Помню – везде дым. Кто-то выхватил у меня из рук молоточек – новые звоны стекла. Нужно прыгать. Прыгать! Через огонь! А там – неизвестно что!..

– Макс!

Я уже на крыше. Я помню, как горел весь автобус.

Вот – я закрыл голову курткой. Прыгнул. Кто-то сзади еще на меня навалился. Подальше от огня! Мы ползли – земля скользкая, утренняя. Мы все карабкались по грязи. Анна! Она плакала и боялась прыгать. Я обернулся и увидел ее через пламя огня.

– Прыгай! Анна, прыгай!

Глаза у нее – большие, испуганные. Она смелая. Она прыгнула. Уже почти все выбрались…

– Макс! Слезай! – теперь кричит папа.

А я плачу. Мне стыдно.

Вот – мы все убегаем дальше. Спасаемся. Вдруг будет взрыв? А Лени – он трус! Он один так и остался в автобусе – боялся прыгнуть, боялся высоты! Автобус весь горел. Он звал нас.

– Прыгай, – кричим мы ему. – Прыгай!

Что-то шипело, громыхало. Наконец, он прыгнул…

Всю неделю я думал: можно ли сгинуть в огне? Я не знал. А все повторяют: невозможно! Как это невозможно? Как? Если все мы видели этого труса Лени. Мы видели, как он прыгнул. Нас всех отбросило потом волной. И больше я ничего не помнил…

– Где ты, где ты, Лени? Слышишь? Куда ты пропал? Трус! – кричу я, топаю по крыше железяки. И пусть, если провалюсь!..

– Макс, перестань! – мама, мамочка, тебя не было с нами! Ты не видела ничего! И ты бы не верила своим глазам так же, как не верили мы.

Вот – мы в больнице, мальчики в одной большой комнате. Тихо. На соседней кровати Алекс, тоже проснулся. Мы поняли друг друга с одного взгляда. Он тоже не знал, где Лени…

– …Куда ты пропал? – я осматриваю долину. Смотрю вниз, куда он хотел прыгать. Я решил повторить его трюк…

– Макс! Даже не думай! Не прыгай! Макс!!!

Я спрыгнул. Упал. Снова лицо, руки, одежда в грязи. И в пепле. И запах забился в нос. Запах страха и огня. Папа поднимает меня с земли. Где Лени? Где же он?..

– Макс, забудь. Он пропал.

Никто его так и не нашел. Ни тела, ничего.

– Не может такого быть! – кричу я и брыкаюсь.

– Макс…

Я начал плакать. Мальчишки не плачут. Но мне все равно. Этот трус сбежал и оставил всех в дураках.

Вот – нас пятеро. Мы сбежали с уроков два дня назад. Мы обыскали весь автобус. Мы обшарили всю округу. Мы даже нюхали этот воздух…

Он исчез.

– Нет Лени. Его больше нет. – Кто-то из нас, наконец, произнес те самые слова вслух. Все боялись это признать. Мы впервые столкнулись с мистикой. Мы не могли это объяснить. Мы даже боялись это объяснить хоть какими-то словами.

– Идем, малыш, – шептала мама. – Забудь об этом…

Ага… Забудь. А как забыть, что Анна прыгнула вслед за ним в огонь и тоже исчезла? Про нее никто не вспоминал. Ни родители, ни учителя. Этих двоих я больше не видел в школе. И самое страшное… Никто не помнил, чтобы она прыгала вслед. Никто ее вообще не помнит и не знает! Никто, кроме меня…

Нон-фикшн

Анатолий Щелкунов

Чрезвычайный и полномочный посланник I класса. С 1997 г. по 2002 г. – посол России в Туркменистане. С 2005 г. по 2009 г. – генеральный консул России в Варне (Болгария). Кандидат философских наук. Почётный гражданин города Варны. Член Союза писателей России. Научные и публицистические работы А.Щелкунова издавались в российской и зарубежной периодической печати. В 2009 г. в Варне вышла его книга «Духовное единение», о которой болгарский кинорежиссёр, действительный член Евразийской академии телевидения и радио Вылчан Вылчанов написал, что её автор «утверждает традиции своей профессии: быть миссионером в поиске и утверждении Доброго, Разумного, Вечного». В 2010 г. в Софии опубликована книга «Александр Рачинский», рассказывающая о жизни и деятельности первого российского дипломата в Варне, одного из создателей Московского славянского благотворительного комитета, который сыграл заметную роль в освобождении балканских народов от иноземного владычества. В 2013 году в Москве издана книга «Формула добра и красоты» о русском проповеднике, философе и мыслителе Григории Петрове – неизвестном современному читателю, но весьма популярном в начале прошлого века. Его идеи не потеряли своей актуальности и сегодня. В 2014 году московским редакционно-издательским центром «Классика» опубликована книга «Туркменистан: эпоха перемен», в которой автор на основе своих дневниковых записей, а также архивных материалов воссоздаёт реальную атмосферу, существовавшую в этой стране и в российско-туркменских отношениях в наиболее сложный период их развития. В том же году в Софии вышла его книга «Болгарской розы красота». Книга повествует об удивительно живописной природе Болгарии, её уютных городах, богатой истории и культуре, уходящей своими корнями в далёкое прошлое. Герои, словно на машине времени, переносятся в загадочную фракийскую античность, суровое Средневековье, вместе с героическими защитниками Шипки бьются против иноземных поработителей. Повсюду они обнаруживают свидетельства российско-болгарских духовных связей. Постепенно взаимная симпатия между юной болгаркой и русским парнем перерастает в страстную всепоглощающую любовь. Жестоким испытанием для них становится похищение в Санкт-Петербурге главного героя книги бандитами-отморозками. Успешное взаимодействие его родителей и полиции приводит к счастливой развязке детективной истории.

Формула добра и красоты (продолжение)

Глава 4

«Назначение человека»

Так называется вышедшая в Софии в 1926 году брошюра Григория Петрова, в которой он в популярной форме излагает своё понимание сущности человеческой природы, его нравственного совершенства и благодаря чему оно достигается. Можно, утверждает автор, и не ставить эти вопросы, и не думать о них. Миллионы людей так и поступают – они об этих вопросах и не задумываются. Но своей жизнью, своим поведением они так или иначе дают на них ответ.

Герой романа Льва Толстого «Анна Каренина» Вронский не задумывался над этими вопросами. Он был красив, молод, богат. Его, блестящего гвардейского офицера, пользующегося уважением сослуживцев, любила редкой красоты молодая женщина. Любил её и он. И казалось, Вронский был счастливым человеком. Но внутренне он никогда не был доволен собой и своей жизнью. Вронский долго не мог понять причины этого. Но вот однажды в Петербург прибыл иностранец-князь, чтобы познакомиться с развлечениями богатой русской аристократии. Вронскому было поручено сопровождать князя. Неделя общения с ним открыла Вронскому глаза и на самого себя. Князь внешне был также красив, весел и остроумен, не злой характером и даже добродушен. Но внутренне – пустой человек. День от дня Вронский всё более убеждался, что интересы князя сосредоточены исключительно на французских актрисах и балеринах, шампанском и вкусной еде. В князе Вронский увидел самого себя, и это отвратило его. «Неужели и я такой же? Глупый кусок мяса? – задавал он себе вопрос и вынужден был признать: – Да, и я такой же. Да, и я глупый кусок мяса».

И не только Вронский с князем – живые куски мяса, отмечает Григорий Петров. «Живым мясом» являются миллионы людей. Таковы и другие герои романа «Анна Каренина», и половина героев романа «Война и мир». Подобно Рембрандту в картинах, изображающих лавку мясника и Христа с учениками в Эммаусе, Толстой на примере литературных героев показывает: если у людей и у народов в душе нет ничего святого, если в них не горят святые огни истины и живой деятельной любви, то тогда они не люди и не народы. Тогда народы – большие мясные лавки, а отдельные люди – большие куски мяса.

Г.Петров призывает – пусть каждый читатель сам ответит на вопросы: «На что похожа в большинстве случаев жизнь народов на земле? И что мы в жизни? Не является ли земля и сегодня большой мясной лавкой, а мы в ней – кусками мяса разных сортов?»

Г.Петров приводит фрагмент из книги Л.Толстого, в котором великий писатель пишет об откровениях Огарёва, содержащихся в его письме Герцену. Огарёв, явно позируя перед своим другом, высокопарно говорит о самосовершенствовании, о своей дружбе, любви, служении науке и человечеству и т. п. И далее, ничуть не смущаясь, как бы между прочим, сообщает, что частенько возвращается домой поздно, в приличном подпитии после приятного времяпрепровождения с одним пропавшим, но милым созданием. По всему видно, что этот даровитый, образованный молодой человек и не допускает, что есть что-то отвратительное в том, что он – женатый мужчина, ожидающий рождения своего ребёнка (в другом письме, пишет Толстой, он сообщает, что жена его родила), возвращается домой пьяным от развратных женщин. Ему и в голову не приходит, что, не поборов в себе склонности к пьянству и разврату, нелепо говорить о дружбе и любви и служении высоким идеалам. Но Огарёв не только не боролся со своими пороками, он их считал за нечто милое, никак не мешающее стремлению к совершенству.

Толстой лично знал Огарёва и Герцена и людей, близких им по мировоззрению. Всем им было характерно отсутствие последовательности в их делах и самой жизни. У них было искреннее горячее стремление к добру, и одновременно – личная похотливая распущенность, которая, по их представлениям, не могла мешать свершению добрых и даже «великих» дел. Трагизм этой жизни поистине ужасен, пишет Толстой. Он был характерен не только для времени Огарёва и Герцена, но и времени настоящего, когда множество так называемых образованных людей придерживается тех же взглядов.

«Трагедией живого мяса» называет Г.Петров это явление. В нём заключён корень всех драм, трагедий, комедий и фарсов жизни как отдельных людей, так и целых народов. И люди, и народы ещё не освободились от скотского, звериного в самих себе. Но что ещё страшнее – они и не думают освобождаться от них, не напрягают для этого своих духовных сил.

Давно замечено, что нет такой глупости и даже мерзости, которую люди не согласились бы признать за мудрость, если только эта глупость или мерзость им приятна и с её помощью они могут оправдать свои слабости, душевную леность и животные инстинкты. Так было. Так, к сожалению, будет ещё долго с животным содержанием в людях. Животное в людях имеет даже свою философию и свою мораль – философию и мораль «живого мяса», его оправдание.

Начало XX века было временем декаданса, временем упадка духа, его усталости и разложения. Пессимизм, скептицизм, безыдейность волна за волной накатывали на жизнь и литературу, а поверх всего – моральный анархизм и духовная распущенность. И это всестороннее вырождение, этот общий декаданс подавался как высшее творчество. Декаденты различных видов, духовные уроды считались героями, назывались сверхчеловеками, пророками новой, как выражались тогда, красивой и свободной жизни.

Григорий Петров на примере героев произведений Л.Толстого и М.Горького убедительно показывает, что распущенность не является свободой, а представляет собой возвращение к животному состоянию, не духовный подъём, а духовное падение. Это своего рода цинизм «живого мяса». Это вырождение. Маски сорваны, пишет он. «Животное содержание обнажилось». Но животное в человеке крепко держит свои жертвы. Да и «жертвы» зачастую не очень хотят вырваться из когтей животного. Пресловутые сверхчеловеки превращаются в циников. Они бесстыдно заявляют: «Ну и что из того, что мы «куски мяса»? Такими нас создала природа. Человек – это животное, и его животное состояние – это закон природы».

Люди слабые, особенно молодёжь с неокрепшим умом, с горячей кровью и необузданной волей, жадно набрасываются на отраву цинизма. И вместо того, чтобы входить в жизнь ярким огнём высшего гуманизма, они, словно кроты, бегут от солнца и солнечного света. Эти куски «живого мяса», боятся, не признают и не понимают духовного в самих себе. Не понимают и не хотят понять сущности и назначения человека.

Лев Толстой во всю силу своего таланта призывал людей уйти из царства всеобщей звериной злобы в царство Божие, как он выражался. Но этот призыв оказался непонятым, многих он даже озлобил. Но пройдёт время, утверждает Г.Петров, минует волна кровавого послевоенного опьянения, и люди вновь вспомнят о царстве всеобщей любви. И тогда Лев Толстой вновь станет тем, кем он был до начала безумного шабаша народов вокруг идола революций и войн, – властителем дум самых лучших людей на земле и совестью народов.

Его не случайно называли современным пророком. Когда Толстому было сорок лет, весь мир признал его как гениального художника. А спустя ещё десятилетие он пользуется славой мудреца и великого учителя жизни.

Но ведь в молодые годы он был гулякой, любителем цыган и цыганщины, страстным охотником, заядлым курильщиком, любителем обильной и вкусной еды. К концу своей жизни Лев Толстой писал, что о своих молодых годах он не мог вспоминать без душевной боли, «…не было преступления, которое я бы не совершал: убивал на войне, вызывал на дуэль, чтобы убить, проигрывал в карты, проедал труд крестьян, мучил их, лгал, предавал, блудил».

Мерзости в жизни Толстого не могут быть индульгенцией и оправданием мерзостей и глупостей для других людей, утверждает Г.Петров. Эти мерзости и глупости были тем духовным капиталом, с которым Толстой родился и вступил в жизнь. Этот багаж не вина, а несчастье человека. Наследственность и окружающая Толстого действительность наделили его такими мерзкими качествами. Но он преодолел в себе все эти мерзости.

Гуляка и вертопрах стал апостолом трезвости и проповедником целомудрия. Грубиян, способный оскорбить своих друзей, к концу жизни стал проповедником «непротивления злу». Заядлый курильщик навсегда завязал с табаком. Бывший страстный охотник писал яркие и убедительные статьи против охоты.

Подобное превращение не происходит само по себе и не даётся без усилий. Десятилетиями Толстой день и ночь работал над собой, как работает скорняк над грубой кожей, превращая её в мягкую и гладкую лайку. Он мучил себя, чтобы выбраться из пропасти своих мерзостей, менял свой характер, перековывал себя. И в результате непрестанной работы над собой Лев Толстой смог стать настоящим маяком мудрости и совести человечества. Своей жизнью Толстой даёт блестящий ответ на вопрос, для чего человек живёт и каково его назначение.

Самым гениальным творением Льва Толстого Г.Петров называет его самого и жизнь великого писателя. Эту мысль Григорий Спиридонович подробно развивает в небольшой книге «Гениальный роман», вышедшей в Софии в конце 20-х годов и выдержавшей четыре издания. Автор приводит интересный факт. В 1910 году после смерти Толстого английские газеты и литературные журналы писали, что хотя писатель родился и жил в России и писал на русском языке, всё же Толстой более английский, нежели русский писатель. В качестве аргумента утверждалось, что из-за цензуры в России большая часть его произведений полностью издавалась на английском языке в Англии и в её владениях по всему миру. Кроме того, более 60 % российского населения было безграмотным, и поэтому не могло читать его сочинений. В то время как широкие слои английского населения и читали, и почитали Толстого как гениального писателя и великого учителя и проповедника мудрой христианской жизни. Может быть, с количественной стороны это утверждение англичан и выглядит справедливым. На сотнях языков в Европе, Азии, Африке и Австралии его произведения действительно издавались в десятки, сотни раз больше, чем на русском языке. И в этом смысле Толстой является всемирным, общечеловеческим писателем. Для любого культурного человека в любой стране мира было бы неприличным не иметь понятия о личности и творчестве великого старца из Ясной Поляны. Каждый культурный человек любой страны мира считал и считает духовной потребностью прочесть его гениальные произведения.

Но если представить, что мы читаем книгу неизвестного автора, в которой повествуется о жизни человека, ставшего из беспутного юноши-гуляки всемирным гениальным художником и духовным вождём человечества в области совести и братской любви, то, без сомнения, признаем эту книгу самым гениальным романом.

Было бы истинным счастьем для мировой цивилизации, если бы жизнь целых народов и жизнь всего человечества в огромной степени была бы повторением романа жизни Льва Толстого.

Как антитезу этой мысли Григорий Петров вспоминает талантливое произведение Оскара Уайльда «Портрет Дориана Грея», в котором прекрасный телом и душой юноша, исполненный благородных планов и чувств, поддавшись влиянию морального извращенца, циника-развратника, с годами превращается в отвратительного и коварного эгоиста со следами всех своих пороков на лице. В ярком художественном образе писатель воплотил трагедию миллионов людей, трагедию общества и человечества. С какими благородными данными и помыслами люди и народы входят в жизнь. И что они делают с собой? Как затаптывают лучшие цветы своих дарований и способностей в яму мусора и грязи! Ничто не проходит бесследно. Где-то в тайниках души как отдельного человека, так и целых народов всё происходящее оставляет свой след, утверждает Оскар Уайльд.

Если представить себе роман под названием «Портрет Льва Толстого» о жизни великого писателя, то получим картину совершенно с противоположным знаком и жизнеутверждающей красотой.

История жизни и деятельность Л.Толстого вводит нас в лабораторию человеческого духа, показывает, как легкомысленный юноша и беззаботный гуляка-офицер превращается в мудреца, учителя жизни, маяка совести целых народов. Строго говоря, каждая страница романов и повестей писателя – это постепенная «исповедь», своеобразный «дневник» его духовной жизни. «Сколько раз, – признавался он в конце жизни, – в своих писаниях я ухитрялся под формой равнодушия и даже лёгкой иронии скрыть мои стремления к добру, которые составляли смысл моей жизни. И я добился этого».

Всю жизнь в нём боролись два начала. Грубая стихия и хаос инстинктов с «Божьим духом», с порывом к истине, добру, к работе во имя улучшения жизни людей. Умудрённый жизненным опытом, став всемирно известным писателем, Лев Толстой признался себе, что в течение долгих лет искал смысл жизни в прогрессе, в философии, в науке, в искусстве, и не нашёл его. Постепенно пришёл к выводу, что главное в жизни людей – это любовь, любовь к людям, к жизни. А этому учит религия. Он стал изучать мировые религии, философию народов мира. Изучал Конфуция, учения Будды, Сократа, Платона, Соломона, Марка Аврелия, Эпиктета. Многое в их учениях вызывало у него восхищение. Но он не был удовлетворён ими. И только в учении Христа он нашёл высшую мудрость. Чтобы лучше понять смысл каждого слова Библии и Евангелия, Толстой уже в 59-летнем возрасте занялся изучением греческого и латинского языков. С годами под влиянием учения Христа он в корне поменял свои представления о жизни и отношение к ней. Он признавался, что в нём произошёл внутренний переворот, зачатки которого всегда были в нём. Все наши действия, рассуждения, политика, наука, искусство явились ему совсем в новом свете и приобрели новое значение. Он резко поменял свои навыки, характер литературной работы. Ему стала отвратительна праздная сытость его семьи, вещизм и чревоугодие. Он превратился в Диогена нового времени. До крайности упростил свою жизнь. Работал в поле, пахал, косил. Зимой чинил обувь. Отказался от курения, мяса и рыбы. Не терпел алкоголя. Ненавидел всё, что отравляло, опаивало, огрубляло и ожесточало жизнь.

Десятки лет до последнего вздоха призывал людей, народы, человечество к братской, любезной, чистой, трезвой и трудовой жизни. Гениальный романист стал великим моралистом. Звал народы выйти из звериной, скотской жизни и создать царство Божие на земле.

Многие, в том числе и члены семьи, его не понимали. В печати его называли оригинальным и слабоумным стариком, врагом науки и религии. Пытались заставить его молчать. Но он мужественно отстаивал свои взгляды, повторяя, что не учит людей своей мудрости, не хочет создавать новой толстовской религии и не считает себя единственным, кто лучше и глубже других понял учение Христа. А хочет только рассказать, как он понял то, что так просто и ясно для понимания и несомненно в учении Христа. И как то, что он понял, перевернуло его душу и наполнило её спокойствием и счастьем. Ясная

Поляна, где вдали от городской суеты жил Лев Толстой, превратилась во всемирный моральный маяк. Крестьяне и аристократы, рабочие и офицеры, торговцы и художники, политики и поэты, люди из разных стран шли к Толстому со своими мучительными вопросами. Ждали его ответов, просили научить, как жить и что делать в определённых ситуациях. Гениальный роман о жизни Льва Толстого – роман о его духовном перерождении – учит, как живой человек становится для миллионов людей живым маяком совести, тем эталоном, по которому они сверяют свои поступки.

Эти идеи Григорий Петров развивает в ряде других книг, изданных в Болгарии в конце 20-х годов: «Великие люди», «Павел Берсйе», «Глупый профессор», «Гораций Манн» «Чёрный Моисей» и «Философия труда». В них автор повествует о людях разных эпох, разных стран и народов, которые, преодолевая жизненные невзгоды, смогли подняться из социальных низов и упорным созидательным трудом прославить свои страны.

В книге «Великие люди» Григорий Петров приводит рассказ знаменитого немецкого естествоиспытателя Вильгельма Освальда, к которому после лекции подошёл новый студент из Японии и попросил написать для Японии рекомендации, как и по каким признакам в малых детях определять, что они могут стать великими людьми. Он сослался на поручение императора, сказав, что для развития Японии нужно много великих людей. Поэтому японцы решили помогать талантливым детям, насколько возможно, развивать их дарования. Народное собрание ежегодно выделяет из бюджета миллионы для образования и воспитания даровитых детей из беднейших слоёв населения. Каждый учитель, каждый чиновник, как только обнаружит нового талантливого ребёнка, призван сообщать об этом в министерство просвещения. Но, к сожалению, не все дети оправдывают возлагаемые на них надежды. Вот поэтому просят профессора указать некоторые признаки, по которым можно безошибочно определять, сможет ли тот или иной ребёнок стать великим или нет.

В любой стране, в любом народе и в любую эпоху рождается много талантливых людей. Но в силу общей преступной небрежности, непонимания важности работы с такими людьми с самого раннего детства, много одарённых детей не развивают заложенные в них природой способности и просто «гниют» не физически, а духовно. Не создают им возможностей развиться в полной мере. Их таланты погибают, как гибнет живой организм без воздуха.

Кстати, интересный опыт был и в нашей стране во второй половине прошлого века. Когда в Сибирском отделении Академии наук по инициативе академика М.А. Лаврентьева стали по всей Сибири выискивать юношей и девушек, склонных к естественным наукам. Для них была создана специализированная школа, после которой они совершенствовали свои знания и способности в университете. Благодаря этому выросла плеяда замечательных отечественных учёных в разных отраслях знаний.

У нас в России, пишет Григорий Спиридонович, особенно много талантливых самородков. Первый великий русский учёный Ломоносов самостоятельно выучился читать, в восемнадцать лет, преодолевая лишения и голод, пришёл в Москву с далёкого Севера, вымолил, как милостыню, возможность учиться и неустанным трудом развил свои способности, прославив Отечество выдающимися открытиями и изобретениями в различных сферах науки.

Писатель с мировой славой Максим Горький был босяком в молодые годы. В восемнадцатилетнем возрасте жизненные лишения довели его до попытки самоубийства. Он прострелил себе лёгкое, из-за чего заболел туберкулёзом, от которого страдал всю жизнь. Тяжело раненый, он попал в больницу, где врач обратил внимание на его умную и художественную речь. Он рассказал об одарённом юноше своим знакомым писателям, которые помогли Горькому деньгами и опубликовали несколько его рассказов. Дали дельные литературные советы. Прошло несколько лет, и отчаявшийся некогда молодой человек стал хорошо известным не только в России, но и во всём мире писателем.

Портовым грузчиком начал свой трудовой путь Фёдор Шаляпин. В молодые годы он странствовал заодно с Максимом Горьким. После тяжёлого труда в порту пил горькую вместе с грузчиками в трактирах. Проходит десять лет его упорной работы над собой и природой данным ему талантом. Он становится первым оперным певцом Европы, заключить контракты с которым считали для себя честью лучшие театры мира. Пел так, что изысканная публика итальянского театра Ла Скала, слушавшая исполнения самых известных в мире певцов, от его пения приходила в неописуемый восторг. Ещё через непродолжительное время музыкальные критики писали, что в Париже он исполнял партии на французском языке, как истинный француз, а в Лондоне – на английском, как чистокровный англичанин. Шаляпин был непревзойдённым артистом. Покорял своей игрой, создавал художественные образы величественной красоты. И этот блестящий, многогранный, подобно алмазу, талант в молодые годы мечтал стать посыльным мирового суда. Исполнись тогда это желание, Россия имела бы ещё одного из миллионов своих мелких чиновников, но не было бы в мире артиста первой величины.

И таких счастливых случайностей в нашей стране огромное количество. Знаменитый русский художник-маринист Айвазовский в детские годы был слугой татарской кофейни в Крыму. Случайно был открыт его редкий талант художника, благодаря которому он стал самым великим в мире живописцем морской стихии.

Во всех странах во все времена то тут, то там случайно всплывают самородки, наделённые красотой и богатством духа. Можно привести сотни, тысячи подобных примеров, отмечает Г.Петров. Художники, учёные, министры, писатели, артисты, врачи, ораторы, изобретатели – тысячи великих людей случайно были открыты и благодаря стечению обстоятельств смогли прославить свою страну, а иногда и всё человечество. Места, где они родились, гордятся ими. Гордятся ими и целые страны. Но если внимательно присмотреться к их судьбе, то заслуга в их возвышении отнюдь не принадлежит городу или селу, где родились великие самородки.

По какому праву они тогда гордятся этими людьми? И что сделали для него этот город или село, где родился тот или иной великий человек? Для его возвышения? Чтобы он пробил путь своему великому делу? Они ли его открыли? Помогли ли его росту?

Гениальный голландский живописец Рембрандт родился в семье мельника недалеко от Амстердама. Молодые годы провёл в этом городе, здесь приобрёл огромную славу. Был богат, счастлив. Женился, потерял жену. Женился второй раз. Потерял и вторую жену. Стал бедным. Долго бедствовал и умер в нищете на окраине города. А сейчас Рембрандтом гордится и Амстердам, и вся Голландия. Главный музей в городе носит его имя. Его именем названа центральная площадь города. На площади стоит ему бронзовый памятник во весь рост. Большой ресторан, самый большой отель, оперный и драматический театры также названы именем Рембрандта.

Во время пребывания в Амстердаме Г.Петров встретил в кафе старого художника, с которым заговорил о Рембрандте. «У нас любят только умерших, – сказал художник. – Тогда ставят им памятники. А живому Рембрандту доставались камни на голову. И на голову, и камни в душу!»

«Когда великий человек жил среди жителей города, – подумал Г.Петров, – они видели в нём только слабые стороны и презирали его. Видели пятна на солнце, а забыли, что солнце даёт свет и тепло! При жизни вынудили великого соотечественника искать убежище на улице вместе с нищими и бездомными. А сейчас гордятся его гением. Их ли заслуга в его гениальном творчестве?»

И подобный вопрос можно задать населению многих городов и сёл, где родились и жили сотни великих людей в разных странах мира.

Но имели место и противоположные случаи. Великих людей прославляли и почитали при их жизни. Замечательный пример в этом отношении показывает Норвегия. Эта небольшая страна подарила миру великих писателей – Ибсена и Бьёрнстьерне Бьёрнсона. Норвежцы воздвигли им памятники в столице ещё при жизни.

Такие почести оказываются великим людям, когда они становятся знаменитыми. Но более важно – распознать такого человека в раннем возрасте и помочь ему развить свои великие силы. Ведь сколько великих людей не могли и не могут развить те таланты, которыми их наградила природа! Их силы погибают, потому что не находят благоприятных условий для развития. Взять пример Ломоносова. Ему удалось преодолеть все препятствия, трудности и лишения и подняться на вершины науки. А сколько таких Ломоносовых осталось никому не известными, потому что не смогли справиться с суровыми условиями жизни! Надо не ждать случайного появления великих людей. Их нужно искать. Развивать. Заботливо воспитывать. А их не ищут, ждут, когда сами появятся. Их появление – практически всегда дело счастливого случая. Представьте себе, обращается к читателю Г.Петров, что ловцы жемчуга сидели бы на берегу моря и ждали, когда волны выбросят на берег раковины с жемчугом. Таких наивных людей нет в мире. Напротив, создана настоящая индустрия по производству и добыче жемчуга. Точно так же необходимо наладить и дело поиска человеческого бисера – из глубин народной жизни находить драгоценные жемчужины души народа.

Если спросить любого учителя, то почти каждый скажет, что среди учеников встречаются дети, которые поражают своим дарованием, а некоторые – настоящими талантами. И как детям с такими блестящими способностям не создать возможности для развития? Нередко происходит так, что мальчик или девочка проявляют живой от природы ум, быстро улавливают каждую мысль, жадно поглощают знания, в них чувствуется огромная духовная сила. Так и хочется передать этот бисер в руки искусного мастера, который помог бы ему засверкать всеми художественными достоинствами. Но после школы этот бисер попадает в условия, которые опускают его на дно жизни. Проходит пять, шесть, десять лет, и подававший надежды забывает всё, чему его учили. Из него мог бы получиться замечательный врач, профессор, умный администратор, большой государственный деятель, но осталась мёртвой неиспользованная сила.

Иногда можно услышать, что нет настоящих радетелей за дело народа, что народ измельчал, вырождается. Люди день от дня становятся хуже, теряют стыд и совесть. Огрубели и развратились. Нет духовных интересов. Наступило моральное разложение. Жизнь возвращается назад к животному состоянию и т. д. и т. п.

Если угодно, в немалой степени это так, констатирует Г.Петров. Что же делать в этом случае? Как бороться со злом? Чем можно помочь в такой ситуации? Почему никто не озабочен поиском и воспитанием великих людей, которые бы делали жизнь благородной? Почему не используется опыт других стран, где умеют находить и воспитывать великих людей? Например, опыт Японии, выделяющей для этого государственные средства. Опыт Швейцарии, Норвегии, правительства которых уже в течение ряда десятилетий находят деньги для писателей, учёных, художников, направляя их за границу для ознакомления с передовым опытом и для развития их талантов. Ведь сколько во всех странах богатых людей, которые не знают, куда девать свои деньги? Миллионы расходуются понапрасну в то время, когда рядом, в городах и селениях, нетронуты залежи открытых и неоткрытых великих талантов ума, искусства и разнообразных дарований. У одних богатство лежит мёртвым грузом в «сундуках», у других в головах и душах лежат мёртвыми настоящие сокровища.

Нужно раскрыть эти богатства. Так, как сделал это основатель знаменитой Третьяковской галереи в Москве. Весь культурный мир знает о ней. Как и Московский Кремль, она является российской сокровищницей, в которой ежедневно тысячи людей учатся красоте и наслаждаются этой красотой. А начало ей было положено московским купцом Третьяковым. В течение многих лет он закупал самые лучшие картины русских художников на выставках в Москве и Петербурге. Когда собрал сотни таких картин, то построил специальную галерею и подарил всё собрание городу Москве. Эта галерея стала величественным и вечным памятником русского искусства. И памятником самому Третьякову.

Миллионы миллионеров умерли и умирают, и через 10–20 лет о них никто не вспоминает. Забывают их даже те, кто жил с ними поблизости. Имя же Третьякова никогда не забудет Россия. Растёт число образованных людей, растёт и число посетителей Третьяковской галереи. Третьяков и люди, подобные ему, оставили миру красивую и мудрую память о себе.

Но разве не может каждый из нас оставить такую память о себе? Пусть во много раз меньшую по масштабам, но добрую и светлую? «Мне, – пишет Григорий Спиридонович, – приходилось в жизни встречать много миллионеров. Многие разбогатели на войне. И когда их встречаю, то часто думаю: насколько все-таки вы бедны! При ваших полных карманах и кошельках сколь бедна, пуста и гола ваша душа! Чем вы живёте? А когда придёт ваш смертный час, когда надо будет подводить итоги своей жизни, что доброе вы вспомните? Жили на свете без огня и сами не зажгли ни одного светлого огня. А жизнь так нуждается в светлых людях! И так много могло бы их быть повсюду!»

Люди давно научились, как улучшать породы лошадей, собак, птиц, коров, свиней и овец. Нужно научиться, как улучшить человека. Вся Европа сегодня больна. Все страны мира больны.

Человечеству угрожают страшные бедствия. Нужно найти способы лечения. Нужно лечить жизнь. Нужно лечить народы. Но как и чем? Каждая болезнь – это проявление слабости организма. Поэтому врачи стремятся поднять, разбудить силы больного. Точно так же нужно пробудить здоровые силы народов. Каждый человек может сделать многое, если он поможет другим работать так, как работали те великие учителя жизни, на которых равняются народы, делами которых они гордятся. Но особая роль при этом принадлежит настоящим подвижникам в деле воспитания.

В новелле «Глупый профессор» Григорий Петров убедительно показывает, что для воспитания великих людей, которые помогают сделать жизнь духовно богаче, нужны великие воспитатели. Нужно научиться ценить каждую полезную способность каждого человека и помогать её развитию.

В этом произведении речь идёт о выдающемся русском педагоге и просветителе Сергее Александровиче Рачинском (1833–1902 гг.). Он принадлежал к дворянскому роду, корни которого уходят в XIII век, когда польский король Владислав IV наделил Яна Рачинского землями в Бельском уезде (ныне Тверская область). Его потомки Даниил и Ян приняли в 1656 году подданство России. Сведения об этом содержатся в родословной книге Смоленской губернии «Общего гербовника дворянских родов Всероссийской империи».

Григорий Спиридонович воссоздал образ исключительного подвижника, который, будучи весьма успешным молодым учёным, оставляет профессуру в Московском университете и, вопреки уговорам коллег и друзей, едет в родное село Татево, что в Бельском уезде, и открывает там народную школу.

Это село принадлежало деду Сергея Александровича – петербургскому обер-полицмейстеру Антону Михайловичу Рачинскому. За связь с декабристами сюда был сослан отец Сергея Александровича. Большую роль в воспитании будущего знаменитого педагога сыграла его мать – родная сестра поэта Е.А. Баратынского. Окончив естественный факультет Московского университета, Сергей продолжает образование за границей. В Берлинском и Йенском университетах он слушает лекции выдающихся учёных, знакомится с передовыми научными достижениями того времени. По возвращении в Москву он публикует ряд научных работ, получивших высокую оценку специалистов. После защиты диссертации он становится профессором ботаники Московского университета. Перед ним открывается заманчивая перспектива успешной научной карьеры. Он осуществляет перевод знаменитого труда Ч.Дарвина «Происхождение видов», который вскоре издаётся, делая известным имя переводчика российской читающей публике. В круг его друзей входят Аксаковы, Тютчев, Тургенев, Рубинштейн и Чайковский. П.И. Чайковский даже посвятил ему «Первый струнный квартет». Сергей Александрович написал либретто к двум операм для Чайковского. Но в силу ряда обстоятельств музыка к ним не была написана. С.А. Рачинский был связан родственными узами с Л.Н. Толстым. Его племянница (дочь брата) была женой сына великого писателя – Сергея Львовича. С.А. Рачинский переписывался с Львом Николаевичем. В письмах он высказывал интересные идеи по проблемам народного образования. В частности, особое значение он придавал религиозному воспитанию, полагая, что русский народ тогда скажет «своё жизненное слово прочим народам Востока и Запада… если просвещение русского народа произойдёт в строго христианском духе».

Уход С.А. Рачинского из университета на ниву просвещения вызвал непонимание у его знакомых и друзей. У современных молодых людей этот его шаг вообще может вызвать ироническое отношение. Критерии сегодняшнего дня, его ценности, особенно морального характера, не всегда могут быть применимы к поступкам людей прошлого. К слову сказать, нередко о тех или иных событиях и явлениях прошлого судят с позиций сегодняшнего дня, не столько пытаясь понять их причины и побудительные мотивы, сколько дать им оценку либо со знаком плюс, либо со знаком минус. Такой подход особенно был характерен для марксистской методологии, в течение нескольких десятилетий очернявшей прошлое России. К сожалению, рудименты такого подхода нередко встречаются и в наше время.

В поступке С.А. Рачинского проявилась мотивация, характерная для искренне православного человека. И результатом его духовного подвига стало появление школы нового типа, методы учебной и воспитательной работы которой сохраняют свою актуальность и сегодня. Школы Рачинского (за годы своей подвижнической работы он построил более двадцати школ, четыре из которых содержал на свои средства) дали России много выдающихся личностей. В Третьяковской галерее и Русском музее в Санкт-Петербурге хранятся замечательные полотна его ученика, художника-передвиж-ника Н.П. Богданова-Бельского. Он был сиротой. Рачинский заметил в нём незаурядное дарование и помог ему развить способности и стать известным национальным живописцем. В своих произведениях он воспевал крестьян и крестьянских детей. Широко известны его картины «У дверей школы», «Устный счёт», «За книжкой» и другие, в которых со свойственной для российской живописной школы симпатией изображены неброская красота, ум и стремление к знаниям сельской бедноты.

В своей новелле Григорий Петров рассказывает о другом ученике Сергея Рачинского – протоиерее А.П. Васильеве. В школьные годы проявилась его любовь к великому Христову учению. Постоянная работа над собой развила в нём заложенные природой дарования. Он стал священником. Высокая эрудиция и блестящий ораторский талант обратили на себя внимание церковных иерархов, рекомендовавших молодого священника духовником семье царя Николая II. Но судьба его оказалась трагичной. Пьяные революционные матросы расстреляли его, встретив 5 сентября 1918 года на улицах Петрограда.

О некоторых знаменитых учениках Сергея Александровича Рачинского добавим от себя. Членом-корреспондентом Академии медицинских наук СССР стал инфекционист И.Л. Богданов. Заслуженный деятель науки и техники РСФСР Н.М. Синев был заместителем председателя Государственного комитета СССР по использованию атомной энергии в мирных условиях. Известными в нашей стране стали художники Т.Никонов и И.Петерсон.

За глубокий гуманизм, бескорыстие и служение своему народу С.Рачинского и таких людей, как он, Г.Петров называл «солнечными». В наше время их называют пассионарными. Эти люди обладают огромной жизненной энергией, которой заряжают своё окружение. И когда эта энергия позитивная, то личности, наделённые творческим потенциалом, создают в науке новые теории и свои научные школы, в искусстве – нетленные произведения, а в организационно-административной работе их добрые дела надолго остаются в памяти народа.

Говоря словами Патриарха Кирилла, благодаря таким людям, их энергии и добрым делам этнос приобретает способность «к историческому подвигу, к жертвенному порыву, к динамичному саморазвитию, к неудержимому исходу за пределы узко национального бытия». Так энергия духовная из одной субстанции переходит в другую, продолжая своё существование, обогащая последующие поколения. Поэтому и говорят, что добрые дела не проходят бесследно, они остаются в памяти потомков, побуждая их к благородным деяниям.

Одним из наиболее актуальных вопросов современной педагогики является поиск, подготовка и воспитание одарённых детей. Эта задача профессиональной ориентации учащихся, над которой должны работать и учителя, и чиновники разных уровней, и общественность. Занимаясь развитием производительных сил страны, необходимо наряду с открытием новых материальных ресурсов в природе открывать духовные залежи в молодых людях, их предрасположенность к разным профессиям. Современная конкурентная борьба за существование изыскивает более полную реализацию заложенных в человеке качеств и дарований. Школа призвана развивать учащихся гармонично. Но подготовка к реальной жизни будет неполной только с общим образованием без специальной профессиональной ориентации и обучения. А такое обучение даст позитивный эффект только при условии развития у детей заложенных природой качеств и талантов.

Книги Г.Петрова учат, что великие люди раскрывают свои способности не только в науке и искусстве, а великие воспитатели были и есть не только на ниве просвещения. Их немало также в производственной и общественной сферах. Блестящим примером успешного проявления своих творческих качеств и благородного труда является американский автомобильный магнат Генри Форд. Об этом Григорий Спиридонович рассказывает в произведении «Философия труда». О Генри Форде и его открытии в технологии промышленного производства – конвейере – марксистская социология с подачи Ленина писала не иначе, как об «акуле капитализма, о чудовище нещадной эксплуатации пролетариата». Григорий Петров увидел в его жизни и деятельности замечательный пример того, как человек из социальных низов постоянной работой над собой сумел подняться на вершину современного промышленного производства, обеспечив эффективной организацией труда сотни тысяч рабочих.

Поистине фантастическую прибыль Форд получал не с помощью биржевых спекуляций, не ограблением государственной казны, не подкупом продажных чиновников, депутатов или министров и не высасыванием жизненных соков из рабочих, оставляя их с нищенской зарплатой. Эти доходы – результат умелой организации производства, постоянного совершенствования его методов и технологии и рационального стимулирования высокопроизводительного труда. Но если он не миллиардер-хищник, то и не фабрикант-благотворитель. Он даже противник благотворительности. Об этом Генри Форд рассказал в своей книге «Моя жизнь, мои достижения». Поскольку её перевод имеется на русском языке, то мы остановимся только на тех моментах, которые привлекли внимание Григория Петрова и которые он цитирует:

«Думаю, что в жизни редки случаи, когда нужно давать милостыню, – пишет Генри Форд. – Однако это не значит, что я безразличен к нуждам и лишениям людей. Но и чувство, которое называют любовью и состраданием к людям, являющееся, может быть, самым драгоценным качеством человека, должно быть разумно направлено и эффективно применено в жизни. Если гуманизм заставляет нас давать кусок хлеба голодному, то почему тот же гуманизм не вдохновляет нас работать и организовать общественную жизнь так, чтобы голод стал невозможным в нашем обществе?»

Генри Форд считал нужду людей, их нищету и лишения общественным позором и преступлением. Порождением нашей глупости и лени, нашей неорганизованной жизни.

«Раздавать милостыню нищим, слабым и безработным – это не помощь им. Это общественный самообман. Это всё равно, что раздавать таблетки хинина в местах массового заболевания малярией. Высушите болотистые места, уничтожьте гнёзда комаров – и малярия сама исчезнет. И никому не понадобятся ваши таблетки хинина… Точно так же и с бедностью, с безработицей и нищетой. Милостыня и подаяния – не борьба с ними. Поднимите общее благосостояние народа, научитесь производительно эксплуатировать природные ресурсы страны, мобилизуйте творческие силы населения, организуйте труд, научитесь извлекать максимальную пользу от каждого вложенного труда – и вы станете самым большим благотворителем страны, государства, народа… Тогда не будет истощённого, голодного населения. Миллионы людей будут накормлены, хорошо одеты, иметь тёплые жилища, поправят своё здоровье и перестанут вырождаться. Исчезнут многие болезни. Более того, в обществе с правильно организованным трудом и люди с недугами, слепые, хромые, даже без рук и ног могут найти своё место и быть полезными работниками, как и здоровые… Люди и целые народы не могут организовать умело, по-хозяйски свой труд и своё время. Нерадиво относятся и к своему труду, и к природным богатствам. Даже трудно себе представить, как была бы благоустроена жизнь каждого и всех вместе на земле в материальном, моральном и интеллектуальном отношениях, если бы все люди и каждый человек в отдельности работали в меру своих сил и возможностей на своей работе, на своей службе, если бы все были добросовестными и умелыми организаторами труда, строителями жизни» (цитировано по книге «Философия труда»).

Г.Петров с увлечением рассказывает об удивительной жизни Генри Форда, которая может стать наглядным уроком для многих. Мальчик, родившийся в небогатой фермерской семье, в двенадцать лет впервые увидел самоходный локомобиль, поразивший его и ставший своеобразным предметом юношеских мечтаний. Он нанимается учеником кузнеца и слесаря, овладевает специальностью мастера-механика, но всё время думает над тем, как сделать самоходную машину лёгкой, более совершенной и менее дорогой. В 1892 году ему удаётся создать свой первый автомобиль. Генри организует акционерное общество, но его соучредителей интересовало не совершенствование автомобилей, а только прибыль. Через некоторое время он покидает общество и создаёт свою небольшую мастерскую по производству и продаже автомобилей. Спустя двадцать лет на его предприятиях выпускали в год более пяти миллионов автомобилей, а количество занятых на производстве доходило до ста тысяч человек.

Но Форда занимали не только автомобили и увеличение их производства. Он думал над тем, как облегчить тяжёлый труд людей. Как сделать выпускаемые машины более дешёвыми и общедоступными, чтобы каждый сельский труженик, каждый трудящийся мог купить себе автомобиль и умел управлять им. Он был не просто фабрикантом. Он стал настоящим строителем жизни. Он её реформатор, философ и мудрец. Он реформатор не только в области индустрии. Г.Петров считает, что он реформатор и общественного строя. Он хорошо понимал и видел, говоря его же словами, «страшные конвульсии на лице современного политического и экономического строя». Он чувствовал зловещий «подземный гул» приближающихся общественных потрясений. И понимал их причины. Видел, где скрывается фатальная неизбежность этих всемирных потрясений, если только своевременно не будут приняты умные и справедливые меры, способные предотвратить нависшую над головой человечества катастрофу. Г.Петров полагает, что Форда нельзя заподозрить в лицемерии. Если бы ему нужна была только прибыль и всё большее накопление миллионов, тогда существующий общественный строй представлялся бы ему как самый совершенный. Но его волновала судьба миллионов подобных ему существ, которым этот общественный строй не служит подобающим образом, а создаёт возможность обеспечивать безделье одних при непосильном полуголодном труде других. Горький опыт последних лет, революционные потрясения во многих странах и особенно страшное разложение в России, писал Форд, с очевидностью показывают, что идеи могут быть прекрасными и благородными, но их практическое осуществление не по силам современным людям. И эти светлые идеи становятся инструментом в руках бесчестных людей. Приобретают безобразные формы в головах озлобленных ничтожеств.

Опираясь на свой личный опыт, Форд предлагает рассматривать общественную и государственную жизнь как огромную фабрику, как одно большое всенародное хозяйство. Он повторяет, что плачевное экономическое состояние народных масс – это результат плохого, неумелого или недобросовестного ведения народного хозяйства или государственного управления. Поэтому спасение общества и той малой культуры, которую имеем, Форд видел в незамедлительном, но постепенном преобразовании на разумных, полезных для всех и честных началах организации самой жизни – личной, семейной, общественной и народной. Это он объяснял во многом тем, что в большинстве своём люди не учатся работать умно и производительно. Ученики не знают, как хорошо учиться. Учителя не знают, как учить. Почти все – самоучки. Земледельцы – самоучки в обработке земли. Министры – самоучки в управлении государством. Девять десятых депутатов всех парламентов в мире – самоучки. Во время избирательных кампаний обещают обеспечить улучшение финансового состояния, правосудия, промышленного производства, сельского хозяйства, просвещения, а сами мало что понимают в государственном управлении. Самоучки-фабриканты, самоучки-рабочие, самоучки-политики и чиновники. Отсюда – невежество в работе, невежество в организации труда. И совсем мало тех, кто видит свою миссию в работе на общее дело.

Не могу отделаться от ощущения, что нижеприведённый пассаж будто бы написан о нашем времени и о нашей стране. «Все сословия, все политические партии, все министерства и учреждения, все классы – все и всё работали и работают разобщённо, без взаимной связи, без плана и системы. Крупное земледелие преследует свои интересы. Торговля – свои. Промышленность – свои. Нет общей связи и организации. Часто действуют вслепую. Отсюда – результат. Кризисы, застой в торговле, безработица сотен тысяч здоровых рабочих рук.

Политические партии, борясь за власть, выдвигают программы, которые обещают скорейшее процветание в стране. Но стоит той или иной партии добиться власти, как тут же забывают и про свои программы, и про страну, и про Отечество. Политическая отрава так заражает страну, что население начинает делиться на сторонников разных политических партий и годами живёт в состоянии постоянных политических разногласий, подобно тому, как это было в загнивающей Византии, население которой жило интересами борьбы двух партий – зелёных и синих всадников цирка».

Автора возмущает, что народы и государства едва ли не каждое десятилетие направляют друг против друга свои армии, и за одну неделю уничтожаются результаты труда целых столетий. Если посчитать все эти разнообразные виды ограбления самих себя, то приходится удивляться, как при таком безобразном ведении личного, общественного, народного и международного хозяйства человечество всё ещё живо.

Но неумение эффективно работать, разобщённость, бессистемность, отсутствие взаимосвязей не исчерпывают болезней труда. Наиболее распространённой болезнью труда, самой опасной, которая его обесценивает и понижает производительность, является леность, небрежность в работе, равнодушие и даже отвращение к труду. Громадное большинство человечества отравлено этой болезнью. Тех меньшинство, кто любит труд и работает с воодушевлением. Почти для всех труд – это тяжёлая и принудительная повинность, которую исполняют неохотно. Поэтому он и малопроизводителен. Парламенты, школы, фабрики, художники, артисты, домашняя прислуга, чиновники, работники торговли, за редким исключением, не делают и половины того, что могли бы делать. И это потому, пишет он, что труд почти всех – подневольный: от нужды, за зарплату, от страха перед голодом. А труд по принуждению был и всегда будет трудом малопроизводительным.

Генри Форд, отмечает Г.Петров, – не отвлечённый мечтатель и не человек кабинетных теорий. Он практик, человек реальности. Всё, что имеет, он добыл собственным упорным и непрестанным трудом. И поэтому решил предложить свою систему, свою организацию труда для применения в более широких масштабах, для организации всего общества. Его опыт и деятельность заслуживают внимательного изучения, из них могут быть извлечены весьма полезные уроки теми, кто хочет быть строителем жизни. Его имя вполне можно поставить в один ряд с теми, кто своими идеями и делами оказал влияние на ход исторического развития народов. Книга Форда, может быть, кому-то покажется неубедительной, но она содержит мудрые заповеди по организации труда и жизни человеческого общества, которые могут быть весьма ценными в современных условиях.

По глубокому убеждению Григория Петрова, своего рода маяками для воспитания молодого поколения служат примеры людей, которые упорным и творческим трудом, преодолевая трудности и лишения, становились настоящими строителями жизни. Таким людям он посвятил, наряду с книгой о Генри Форде, ещё ряд своих произведений.

О канадце, родители которого переехали из Франции в поисках лучшей доли, рассказывает его книга «Павел Берсйе». Не имея ни образования, ни профессии, Павел нанялся рабочим в кузню. После работы он с увлечением занимался самообразованием, окончив вначале гимназию, затем университет. Стал директором школы и попробовал свои силы в публицистике. Его статьи против пьянства и алкоголизма принесли ему широкую известность и в Канаде, и в США, и в Европе. Он создаёт и возглавляет движение «Безалкогольная Америка», в которое за короткий срок влилось несколько миллионов человек. Движение выступило за запрещение производства и распространения алкоголя в ряде штатов Америки и сумело добиться немалых успехов на этом поприще.

Другая книга Г.Петрова посвящена Буккеру Вашингтону и называется «Чёрный Моисей». Этого неординарного человека автор встретил на Парижской выставке в 1900 году. Услышав, что его называют «Чёрный Моисей» и «Великий воспитатель негров Америки», Г.Петров познакомился с ним ближе и узнал много интересного. Буккер родился в семье рабыни-негритянки, которая трудилась на хлопковых плантациях в южной Виржинии. У него не было отца, вместе с другими членами семьи он влачил нищенское существование. Преодолевая невероятные трудности, Буккер окончил школу для негров, став учителем, а через непродолжительное время – директором этой школы. За годы своей работы он воспитал тысячи последователей, которые помогли преодолеть безграмотность десяткам, сотням тысяч представителей чернокожего населения. Буккер прославился и как замечательный оратор и проповедник. Его стали приглашать в другие штаты по всей Америке. Он неоднократно выступал в разных аудиториях в Париже и Лондоне, где был удостоен чести быть принятым королевой Великобритании.

Знаменитую школу Буккера в Тускедже посещали президент США Мак-Кинлей и члены американского правительства. Они выражали восхищение тем великим делом, которое удалось совершить на ниве просвещения вчерашнему рабу. Именно Мак-Кинлей в своей речи назвал Буккера «Чёрным Моисеем». Он сказал, что Америка может гордиться и школой, созданной в Тускедже, и таким человеком, как Буккер, который продолжает великое дело Вашингтона по освобождению рабов. Вашингтон освободил негров от рабовладельцев, а Буккер помогает своему непросвещённому народу преодолеть ещё более тяжёлое иго – невежество, грубые обычаи и их неизбежную спутницу нищету. Он, как новый Моисей, ведёт чёрное население к светлому Ханаану, в обетованную землю к лучшему будущему.

Глава 5

«Страна белых лилий»

Строителям жизни, оказавшим своей неустанной деятельностью огромное влияние на преобразование всего финского общества, посвящена книга Григория Петрова «В стране белых лилий». Как нами отмечалось, в России она вышла в 1912 году под заголовком «Страна болот. Финские впечатления». Тогда книга не привлекла особого внимания. В 1923 году он доработал её и опубликовал на сербском языке, назвав «Зидари живота» («Строители жизни»). Незадолго до своей поездки на операцию в Париж Григорий Спиридонович направил доработанный вариант рукописи Дино Божкову для публикации с посвящением болгарской интеллигенции. Вот тут и начались мытарства Божкова. Его обращения к болгарским издателям не принесли успеха. Никто не разделял его мнения, что книга может вызвать читательский интерес. Болгария в ту пору находилась в тяжёлом экономическом, политическом и нравственном кризисе. На книжном рынке господствовала низкопробная бульварная продукция. Но Божков понимал, что именно в такой момент мощный нравственный посыл, содержащийся в сочинении его русского друга, может найти позитивный отклик у родолюбивой части болгарской интеллигенции. Он берёт кредит в банке под залог своего дома и на свой страх и риск издаёт книгу вместе с другим произведением Г.Петрова «Смысл и ценность жизни».

Книга вышла из печати на болгарском языке под заглавием «В стране белых лилий» в 1925 году, вскоре после кончины автора.

В воспоминаниях Д.Божкова содержится интересная деталь, проливающая свет на причину изменения прежнего названия. В предисловии к первому изданию книги он пишет о своём пребывании в гостях у Григория Петрова, когда тот жил в Выборге. Долгие разговоры с ним, посещение музеев и достопримечательностей Финляндии, знакомство с жизнью её народа произвели на Божкова неизгладимое впечатление. «Люди там особенные, – пишет он. – У них нет таких мыслей и настроений, как у нас, нет наших взглядов и отношения к жизни. Они словно не от мира сего. Очень напоминают «белые лилии», о которых говорится в Евангелии». Тем самым он ясно указывает на переносный, «евангельский» смысл названия, а не потому, что белые лилии растут в Финляндии.

В короткий срок книга приобретает исключительную популярность. Весь тираж был распродан в считанные дни. Выходит второе издание, которое расходится также мгновенно. В Болгарии эта книга переиздавалась 14 раз. На поколение болгарской интеллигенции 20-30-х годов прошлого века она оказала сильное воздействие.

Чем можно объяснить такое необычное явление, что книга иностранного автора, посвященная проблемам другого государства, вдруг приобретает такой широкий общественный резонанс в Болгарии? Как представляется, причин, по крайней мере, три. Во-первых, она написана живо, увлекательно, блестящим литературным языком. Во-вторых, в исторической судьбе финнов болгары отчётливо увидели много похожего с трагической судьбой своего народа. И наконец, книга содержит мощный нравственный, созидательный заряд, который воздействовал мобилизующе на креативные, как принято сегодня говорить, силы общества по преобразованию различных сторон жизни в интересах всех его сословий.

В небольшом ретроспективном экскурсе автор рисует картину недавнего прошлого в отсталой шведской провинции чуть более 100 лет назад. Тогда финны, подобно болгарам, находились под иноземным владычеством. Шведы господствовали в администрации, экономике, просвещении и культуре. Официальный язык был шведский. Так называемые «благородные» финны стеснялись родного языка и даже своего родного имени. Финны находились под политическим и духовным гнётом. Как правило, чиновниками, офицерами и священниками сюда направлялись шведы, скомпрометировавшие себя на родине, недовольные высылкой в провинцию и презиравшие местное население. Они не умели и не хотели работать, были небрежны в исполнении своих обязанностей, грубы и высокомерны. В служебное время больше были заняты пустыми разговорами, курением и чтением газет. Если кому-то из просителей после бесконечного ожидания в очередях удавалось дождаться приёма у столоначальника, то его грубый тон, намеренно демонстрируемое презрение к местному населению и полное безразличие к нуждам посетителей было для них тяжёлым испытанием чувства национального достоинства.

В каком положении мог находиться финский народ при таких чиновниках?

О нём никто не проявлял заботы. Он был унижен, забыт, доведён до состояния животного. Пьянство приобрело характер эпидемии. Пили все, чтобы забыться и уйти от жестокой реальности. Суровые природные и климатические условия усугубляли моральное состояние людей, живших в основной своей массе среди лесов и болот. Г.Петров приводит свидетельства одного финского врача о том, что жильём им служили землянки из грубых камней. Двери низкие, окна маленькие либо их не было вообще. Во время дождей отовсюду текло, а зимой было невыносимо холодно. Вместо стёкол использовали намазанную жиром бумагу. Нередко окна вообще ничем не закрывались, зияя пустотой. Как правило, печи не имели труб, и дым распространялся по всему жилищу. Из-за этого у людей всегда слезились глаза, в жилищах повсюду была сажа. Люди работали, ели и спали в одной и той же одежде, которую почти никогда не стирали. Годами не мылись в бане. Страдали трахомой, часто простужались, повсеместным явлением были хронические заболевания. Из-за отсутствия элементарной гигиены не прекращался тиф. Среди детей бушевали дизентерия, скарлатина и оспа. Младенцы умирали тысячами. Население находилось на грани вымирания. Питались плохо, поголовно пьянствовали, причиной чего было большое число умалишённых. Встречались и прокажённые.

Финны не имели никаких прав во внутреннеполитическом управлении. Хотя полиция и войска набирались из местного населения, офицерами были шведы. В казармах было грязно, у солдат неопрятное обмундирование. Они голодали, часто болели, постоянно испытывали унижение от своих командиров. Финская казарма в период шведского господства была буквально поражена грубым сквернословием. Сквернословили офицеры, сквернословили солдаты, сквернословили и генералы.

Религиозная служба была оторвана от жизни, ограничивалась бездушной формой обрядов и некоего священнодействия, которого никто не понимал. Люди ходили в церковь по праздникам, а в обычной жизни были безбожниками. Бога не было в их душах. Пьянствовали, воровали, развратничали и разбойничали. Такой была финская действительность при шведском владычестве.

Россия освободила Финляндию. Александр I наделил эту автономию Российской империи Конституцией «на вечные времена». Политическая свобода пробудила тысячи финских патриотов, учителей, священников, врачей, офицеров и деловых людей. В относительно короткий исторический период, менее чем за сто лет, страна буквально преобразилась. Получили развитие государственное управление, национальная экономика и культура, социальная сфера, значительно улучшился быт людей, их нравы, гармонизировались общественные отношения. Всё это привело к масштабному увеличению численности населения. Были построены железные и шоссейные дороги, каналы, в городах возникли красивые общественные, государственные и деловые сооружения, удобные жилые кварталы. Финляндия превратилась в одну из самых культурных и благоденствующих стран Европы. В начале XX века финские женщины первыми на континенте получили избирательное право, когда в России его и мужчины ещё не имели.

И эти чудесные преобразования некогда тонущего в нищете, бесправии и невежестве народа совершила финская интеллигенция. Совершила средствами просвещения и воспитания, эволюционным, мирным, парламентским путём.

Истинные патриоты своей страны, такие, как Юхан Вильхельм Снельман и его сторонники, решили посвятить себя трудной, каждодневной просветительской работе с населением. Ими руководило не желание добиться политической власти, чтобы заставить народ слепо следовать своим придуманным в кабинетах идеям и кроить его жизнь на свой аршин, как это делали и делают большинство политиканов. Они хотели возвысить народ духовно, сформировать его культуру, чтобы он, встав на ноги, сам распоряжался своей судьбой. Эти люди принесли себя в жертву спасению и духовному возрождению своего народа.

Они хорошо понимали, что чиновничество имеет самую непосредственную связь с народом, оно может служить ему и хорошим, и плохим примером, своей жизнью и поведением может воспитывать или развращать народ, учить его исполнять или не исполнять законы. Поэтому Снельман и снельмановцы занялись поиском таких чиновников, которые были готовы посвятить всё своё время служению народу и имели высокую гражданскую ответственность. Чтобы не им служил народ, который бы они высокомерно презирали и жировали за его счёт, а они отдавали свои знания и силы служению народу.

Финские патриоты стали группировать вокруг себя истинных народных учителей. Тех, кто любил народ и хотел его возвысить и просветить духовно. На одной из учительских конференций Снельман обратился к участникам со следующими словами:

«Друзья, я знаю, сколь тяжек ваш труд. Знаю, как трудно вам в заброшенных селениях, где никто не ценит вашу работу. Понимаю и неблагополучие материального положения. Но что же делать? Ведь мы только сейчас начинаем нашу огромную работу по пробуждению народа. Мы, подобно первопроходцам новых территорий, должны на собственном горбу вынести все тяготы борьбы с народным невежеством. И здесь первое время нас может ожидать не сочувствие и поощрение, а тяжёлые жертвы. И я призываю вас к жертвам, которые будут неизбежны.

Зову не всех, зову тех, кто готов к ним и способен на них. Простите меня, но скажу откровенно: как и во всякой профессии, так и среди учителей много таких, кто по духу чужд учительству. Они даже не ремесленники. Они хуже. Они – наёмники, которые не любят и проклинают свой учительский труд. Таким я дружески советую – оставьте школу. Ищите другое занятие. Идите в канторы, займитесь торговлей. Делайте, что можете, только освободите то место, где нужны люди с живой душой и большим запасом знаний».

Активную роль в нравственном воспитании финского народа сыграли священнослужители. Апостолом духовного перерождения называют пастора Макдональда, который в своей деятельности исходил из того, что народ без религии не способен на великие дела, к которым его призывали передовые люди страны. Он в своих проповедях подчёркивал, что религия даёт крылья мыслям и душе человека. Он первый из священников стал учить тому, что в церковь надо ходить не для того, чтобы только исполнять обряды, полагая, что тем самым угодил Богу и выполнил свой человеческий и религиозный долг. «Обряды сами по себе – ничто», – учили он и его сторонники своих прихожан на проповедях и в газетных статьях. Самое важное – сделать свою жизнь по-настоящему религиозной. В ней надо видеть Бога и Его любовь. В этом – сущность христианства. Жизнь должна быть горением и жертвой, которую мы приносим другим людям. Не может быть христианином тот, кто не любит своих ближних и ради них не живёт. Не может быть христианином и тот, кто не живёт трезво, кто не придерживается принципа никогда не лгать, не красть, не оскорблять и не обижать других каким бы то ни было образом и под каким бы то ни было предлогом.

Объединённые, настойчивые и последовательные усилия передовой части финского общества – патриотически настроенной интеллигенции – дали свои результаты. Они научили народ честности, ставшей поистине нарицательной. Они сумели внушить ему убеждённость в том, что нечестность одного финна – это позор для всего финского народа. Они научили финнов взаимно контролировать друг друга и тем самым совершенствовать поведение людей всего общества.

Григорий Петров приводит один показательный пример того, как школьные учителя помогали нравственному воспитанию детей, а заодно и яйцеводству в стране. В Финляндии не было союза птицеводов или яйцеводов. Бывший подмастерье Томас Гульбе предложил единую систему учёта и продажи яиц в стране, существенным звеном которой стали учителя. Учащиеся приносили в школу яйца из своей семьи или от соседей, за которые учитель им платил деньги. Яйца должны были быть только свежие. Финские женщины не могли продавать несвежие яйца, а дети не могли обманывать родителей, передавая им деньги за проданные яйца. На каждом яйце учитель ставил знак, обозначавший хозяина. Яйца отправлялись в районный город, где цифрами отмечалось, из какого селения они поступили. Оттуда они направлялись в город Або, а затем пароходами за три дня переправлялись в Лондон, Париж или Берлин. Благодаря такой системе финские яйца пользовались по всей Европе большим спросом. Они были всегда хорошего качества. Если вдруг где-то в другой стране обнаруживалось несвежее яйцо, то быстро устанавливалось, где оно произведено, и соответствующее финское хозяйство было опозорено. Может ли после этого кто-то быть нечестным?

Кому-то эта система может показаться мелочной. Но на практике она оказала большое влияние на формирование нравственного здоровья населения Финляндии, которое в тот период было преимущественно сельским.

Подобные системы были разработаны и внедрены в практику в производстве обуви, кондитерских изделий и в других областях экономики. Организаторы и владельцы этих производств понимали свою миссию в служении своему народу, его высокой духовной культуре и на деле доказывали это.

Положительный опыт показан Г.Петровым на примере работы финских государственных и политических деятелей, который, как представляется, особенно актуален для нашей действительности. Они не занимались политиканством, пустой риторикой, не лгали во время избирательных кампаний, а делали то, чего требовали назревшие проблемы в жизни народа. Добивались снижения цен на продовольственные и промышленные товары, помогали в производстве недорогих строительных материалов, чтобы люди могли строить недорогие и здоровые жилища, организовывали доставку сельскому населению недорогих семян. Они всеми силами помогали народному просвещению, создали для этой цели специальные фонды, которые содействовали детям из бедных семей. А когда воспользовавшийся стипендией фонда завершал учёбу, он постепенно возвращал заимствованные деньги. Финны воспитывались так, что средства они получали не как нищие подаяние, а как кредит, который они обязательно должны возвращать. Никто не должен жить за счёт другого – таков один их важных уроков финского опыта.

Строители новой Финляндии уделяли большое внимание воспитанию армейской молодёжи. Казармы были превращены в настоящие школы нравственной подготовки солдат. Через армию проходит огромная масса молодёжи в наиболее критический возраст становления личности, когда формируется характер человека и когда он выбирает свой жизненный путь.

В одном из своих выступлений Снельман говорил: «К сожалению, самые культурные народы, похоже, ещё не доросли до понимания необходимости жить в мире. Первобытная злоба и хищничество часто затапливает народы, подобно тому, как море заполняет низины. Против кровавого наводнения люди вынуждены воздвигать стены. Каждая армия – это драгоценная живая стена, которая грудью тысяч своих героев защищает границы родины. Таким образом обеспечивается мирный и свободный труд народа. Мы, невоенные люди, ещё не умеем ценить и уважать свои живые стены, в которых каждая отдельная песчинка – это живой человек. И тысячи таких песчинок, если понадобится, отдадут свои жизни за наш спокойный мирный труд».

Такие выступления помогали созданию в обществе уважения к армии и воинской службе. Молодые офицеры-патриоты осознавали свою высокую гражданскую ответственность и протянули руку помощи строителям новой Финляндии – учителям, священникам, врачам и деловым людям. Они обещали быть в казармах настоящими воспитателями, подобными учителям в школах и священникам в храмах. Своим поведением, манерой общения стали внушать солдатам, чтобы они не превращали свои казармы в кабаки и отхожие места. Чтобы повсюду была чистота, не было сквернословия, сохранялась чистота родного языка и чистота в отношениях друг с другом. При этом подчёркивалось, что культура межличностного поведения свидетельствовала об умственной и духовной культуре людей. Офицеры учили солдат демонстрировать свою молодцеватость благородным и учтивым поведением. Показывали пример в занятиях спортом, стимулируя к овладению высокими достижениями в плавании, беге на лыжах и коньках, лёгкой атлетике. В казармах стали учить пению, танцам, игре на музыкальных инструментах и красивым манерам поведения в обществе.

Финские офицеры сумели добиться того, что ситуация в армии резко поменялась. Казармы приобрели опрятный вид, были свежевыкрашенны, постоянно проветривались, на окнах появились цветы. Одежда и обувь солдат стала опрятной. Они регулярно мылись в бане. Офицеры научили солдат личной гигиене. Одновременно с внешней чистоплотностью строго поддерживалась чистоплотность внутренних отношений. Исчезло сквернословие. Казармы превратились в рассадник культуры. Из них солдаты после службы выходили совершенно другими людьми. Они стали носителями культуры для народа. Их научили не только умирать за родину, но и жить для неё. И офицеры, и солдаты поняли, что не меньший героизм, чем умирать за родину, есть героизм жить для неё и трудиться для процветания своего народа.

Свой вклад в это дело вносили и финские врачи. Они не ждали, когда народ их позовёт, а сами шли к больным. Сами отправлялись в сёла и города, чтобы помочь людям победить болезни. Передовые врачи выступали в прессе с призывами, что нельзя зарабатывать на несчастье и страданиях людей. Призвание врачей – лечить всех больных, а не только тех, кто много платит. И они лечили, проводили профилактические беседы, писали книги-рекомендации. И добились массового оздоровления начавшего вымирать финского народа. «Лучшим памятником подвигу финских врачей, – пишет Григорий Спиридонович, – стал сам финский народ, каждый его представитель. А возникшая в короткий исторический период новая, процветающая страна Финляндия, добившаяся во всех сферах общественной жизни впечатляющих успехов, по многим параметрам превосходящая самые передовые страны Европы, является лучшим памятником финской интеллигенции. Её пример имеет непреходящее значение для каждой страны, каждого народа – в этом основной пафос книги «В стране белых лилий».

Не только в Болгарии она вызвала живейший интерес. Особую популярность книга приобрела в Турции. В 1928 году на турецкий язык с болгарского её перевёл профессор Али Хайдар, родившийся в Казанлыке. С ней познакомился президент Турецкой республики Мустафа Кемаль Ататюрк, который распорядился издать её массовым тиражом. Ататюрку импонировали сюжет и главные идеи этого произведения, как самоотверженный и трудолюбивый народ под руководством мудрых национальных лидеров создаёт новое государство и в короткие сроки, без надрыва и потрясений, эволюционным путём добивается процветания страны.

Эти идеи широко были востребованы в Турции в начале XX века, в условиях становления государственной мысли, гражданского и политического движения на руинах Османской империи. Понимая, что движущей силой и опорой новых преобразований может стать молодое офицерство, Ататюрк настоял на том, чтобы книга была включена в обязательную программу военных учебных заведений страны. Будущие турецкие офицеры, которым предстояло идти в авангарде молодого турецкого государства, изучали книгу как руководство к «обновлению жизни» в своей стране.

Вспоминаю примечательный случай. В 2008 году на одном из мероприятий в городе Добриче в Болгарии я поинтересовался у присутствовавшего на нём военного атташе Турции, знакомо ли ему имя писателя Григория Петрова. Он живо стал рассказывать, что книгу этого автора все военные в Турции изучают в обязательном порядке. И эта традиция у них существует уже несколько десятилетий. В том же году, осенью, в Шуменском университете состоялась научная конференция, посвящённая 35-летию кафедры русского языка. В ней участвовала доцент университета «Гази» в Анкаре Зейнеп Зафер. В своём выступлении она отметила, что в течение ряда лет предметом её научных исследований являются произведения Григория Петрова, изданные в период 1920–1925 гг. на болгарском и сербском языках. Этот интерес обусловлен тем, подчеркнула она, что книга Г.Петрова «В стране белых лилий» стала частью модернизации Турции после радикальных реформ Кемаля Ататюрка. Она рекомендована к изучению в системе школьного образования и в армии, и за прошедший период более 40 раз переиздавалась на турецком языке». Через сорок лет после её первого перевода был осуществлён второй перевод, сделанный профессиональным переводчиком Тюркером Акароглу. Только за последние семь лет вышло двадцать изданий – это исключительный литературный феномен. После Корана эта книга – самая распространяемая в Турции.

Именно с турецкого языка она была переведена на финский в 1978 году. Предисловие к финскому изданию написано профессором Лилией Сиберг. О ней мне рассказал Цанко Живков. Она родилась в Омской области в 1942 году а в 1970 году стала гражданкой Финляндии. В Хельсинском университете Л.Сиберг изучала болгарский язык. Находясь в научных командировках в Болгарии, она обратила внимание на необычную популярность Финляндии и финского народа среди болгар. Работа в архивах помогла ей понять причины этого. Она собрала богатый материал для написания докторской диссертации, которую назвала «Белые лилии», с подзаголовком, раскрывающим роль творчества Г.Петрова в финно-болгарских культурных контактах. Л.Сиберг сообщает, что самое популярное произведение Г.Петрова переведено также на многие языки стран Европы, Азии и Африки.

* * *

Приятно сознавать, что труды нашего соотечественника приобрели такую известность в мире и служат не только нравственному оздоровлению народов, но и помогают им лучше понимать друг друга, способствуют межкультурному взаимодействию.

Читая «В стране белых лилий», невольно начинаешь думать о дне сегодняшнем, о российских реалиях. И задаёшься вопросом, почему наша интеллигенция не последует примеру своих финских коллег? Когда, наконец, у нас появятся люди, подобные Снельману и его соратникам, которые все силы своего таланта и всю свою энергию посвятили бы тому, чтобы научить людей своей страны честно и добросовестно трудиться? Когда людям за их труд будут платить достойную зарплату, а пенсионерам и нетрудоспособным – нормальные пенсии и пособия? Когда учителя будут развивать у школьников стремление к знаниям, а не только к хорошим оценкам, учить их понимать и ценить красоту в жизни и создавать её вокруг себя? Когда чиновники всех уровней научатся видеть в людях не своих слуг и рабов, а достойных уважения граждан своей страны, которым они должны служить? Когда депутаты и политики будут бороться не за власть и привилегии, а за то, чтобы употребить свои полномочия для улучшения жизни народа не на словах, а на деле? Когда печатные и электронные средства массовой информации будут стремиться не к пресловутым высоким рейтингам любой ценой, а к тому чтобы содействовать моральному и нравственному оздоровлению больного российского общества, его духовному возвышению? И такие вопросы можно продолжать до бесконечности.

Современные политические дискуссии у нас являют собой пример бескультурья, а порой и откровенного хамства. Они не только не создают в российском обществе атмосферы толерантности и взаимного уважения, а, напротив, насаждают непримиримый антагонизм разных социальных, национальных и конфессиональных групп населения. Создаётся впечатление, будто все участники таких разговоров намеренно добиваются не поиска совместными усилиями путей решения стоящих проблем, а расширения пропасти, разделяющей их. Зачастую они не слышат и не слушают высказываемых аргументов, но постоянно перебивая друг друга, не дают собеседнику или собеседникам высказать мысль до конца. Подобные ток-шоу насаждают бескультурье и в зрительских аудиториях, создавая негативные стандарты общественного поведения. Словно цепная реакция, взаимная нетерпимость и конфронтационность распространяются по всем стратам российского общества, делая критическим уровень накопившейся в нём отрицательной энергии и озлоблённости народа.

Самое характерное всех дебатов и выступлений кандидатов различного уровня в ходе предвыборных кампаний, какой бы политический спектр они ни представляли, – это отсутствие в выступлениях их участников обращений к людям честно трудиться. Каких только обещаний ни слышали российские избиратели! И процветания страны через пятьсот дней, и в кратчайшие сроки справиться с коррупцией, и резко повысить прожиточный уровень всех слоёв населения за счёт реприватизации, и сразу после избрания на высшую государственную должность привести к управлению всеми сферами жизнедеятельности способных, креативных и эффективных управленцев. Только возникают вопросы: почему же наиболее «эффективные» из управленцев находятся сегодня либо в Лондоне, либо в местах не столь отдалённых? Почему колоссальные финансовые средства, заработанные в России, вывозятся из страны, не работают на развитие нашей экономики и улучшение жизни нашего народа, а тратятся на «эффективные» зарубежные спортивные клубы и сверхдорогие объекты движимой и недвижимой собственности и на «куршевельские забавы»? Почему на крупнейших энергетических и производственных объектах, которыми они владеют и управляют, так часто происходят так называемые техногенные катастрофы, ликвидация которых тяжким бременем ложится на плечи многострадального народа? И вообще, справедливо ли тратить деньги налогоплательщиков на подобные избирательные кампании?

Почему бы всем политическим партиям и общественным движениям не сосредоточить свои усилия на том, чтобы стать настоящими строителями жизни? Сегодня, а не в будущем, при условии получения тех или иных властных прерогатив, помогать людям лучше трудиться, объединять людей не в борьбе за власть, а вокруг идеи постепенного улучшения всех сторон народной жизни, повышения духовной культуры, оздоровления нравственной атмосферы во всём обществе, улучшения межличностных и межнациональных отношений.

У нас не прекращается полемика вокруг поиска так называемой национальной идеи. Её не надо искать. Национальной идеей должна стать созидательная практическая работа по созданию добросовестным и честным трудом лучшей жизни всех российских граждан и каждого в отдельности. Нужно создавать во всём российском обществе обстановку взаимной терпимости и взаимного уважения. Это под силу только всем вместе, а не отдельной партии, одной социальной группе или отдельным, даже самым авторитетным личностям. В нашей многонациональной и многоконфессиональной стране любая другая национальная идея будет обречена на провал и только усилит межнациональную разобщённость.

Если каждый человек, начиная с семьи, затем в детских учреждениях и учебных заведениях, на работе, в армии, в религиозных общинах будет настраиваться на творческий и честный труд, на уважение к другому человеку и взаимную помощь, на культурное поведение, то постепенно, год за годом ситуация в стране будет меняться к лучшему. Сознание совместного труда на благо своей семьи, своего учебного заведения, своего предприятия, села, города, своего народа, всей страны станет той скрепой, которая будет цементировать единство народов России вне зависимости от этнической принадлежности каждого члена нашего общества. И та политическая партия, которая в этой повседневной и настойчивой работе сумеет добиться наибольших результатов, она и должна получить моральное право пользоваться властью, чтобы наращивать свои успехи в изменении жизни людей к лучшему.

Огромную роль в этом могут сыграть средства массовой информации и честные журналисты. Если они будут показывать в качестве критериев успеха человека его творческие, интеллектуальные, производственные достижения, высокую духовную культуру, а не быстрое обогащение, «крутизну» поведения и низкопробные моральные стандарты, то в короткий период изменившаяся нравственная атмосфера российского общества станет фактором его экономического, социального и духовного прогресса.

Если творческая интеллигенция будет постоянно стремиться к тому, чтобы пробуждать в человеке «человеческое» начало и отвращение, нетерпимость ко всему ненормальному, пошлому и безобразному, развивать в людях понимание красоты, тогда в нашей жизни будет больше радости и добра, а в людях появится потребность в красоте и желание воплотить её в своей повседневной деятельности.

Глава 6

Нравственность и международная политика

Посвящая книгу «В стране белых лилий» болгарской интеллигенции, Г.Петров исходил из желания побудить передовых людей Болгарии к тому, чтобы они, подобно Снельману и его соратникам, стали строителями новой Болгарии и посвятили себя и свой труд преобразованию родины.

Его призыв услышали многие патриотически настроенные болгары. Спонтанно возникло движение, ставящее целью широкое распространение его идей и претворение их в жизнь. Но политические события конца 20-30-х годов в Болгарии и во всей Европе не дали этому движению развернуться в полной мере.

Григорий Петров уловил признаки приближающейся мировой трагедии. Он направляет Д.Божкову для публикации доработанную рукопись своей книги «Война и мир», которая издавалась в Санкт-Петербурге в 1906 году. Книга под тем же заголовком выходит в Софии в 1927 году. Дыхание приближающейся мировой бойни делало весьма актуальной поставленную автором этого произведения проблему соотношения нравственности и международной политики. Эта дилемма волновала и других русских мыслителей. Владимир Соловьёв со всей страстью своего таланта писал о противоречии между нравственностью и международной политикой. В более широком контексте поднимали эту проблему Л.Толстой и Ф.Достоевский.

Григорий Петров в своих рассуждениях близок к своим предшественникам. Его глубоко волнует, что если в личных, семейных и общественных отношениях люди осознают необходимость руководствоваться христианской нравственностью, то в сфере международной даже и речи не идёт о христианской политике. «Нравственность и политика не связаны между собой», – отмечает он. Как в прошлом, так и в настоящем политика не имела и не имеет ничего общего с тем, что Евангелие завещало человечеству. Более того, политика противоречит его духу. «В политике христианских народов до сих пор царит безбожная вражда и раздор», – пишет Г.Петров. Народы даже гордятся войнами. Распри и раздоры между народами решаются кровопролитиями, истреблением друг друга. «Почему это так?» – задаёт он вопрос. Ответ на него простой. Потому что человечество ещё не достигло в нравственном отношении необходимой высоты, оно слабо духовно. Не научилось решать общечеловеческие проблемы на началах христианской нравственности. Когда речь заходит о международных отношениях, то современное человечество оказывается нравственно несостоятельным. Люди руководствуются другими, но не чисто нравственными соображениями. В этом несоответствии – зло жизни, трагедия человечества.

Для устройства жизни на началах христианской любви и правды в самом широком смысле этого понятия человечество должно обладать огромной нравственной энергией, огромным «оборотным капиталом» евангельского настроения и солидным «основным фондом» любви. Но всего этого ещё нет в современном человечестве. Для создания крупных «общечеловеческих предприятий» нравственного характера у современного человечества нет сил и нет достаточных нравственных средств. В наше время легче создать общеевропейский или общеамериканский железнодорожный трест, всемирный нефтяной картель, нежели международный братский союз, не говоря уже об общечеловеческом союзе, вроде синдиката любви и мирного сближения и единения. Достаточно вспомнить Гаагскую конференцию. Это «предприятие» оказалось не по силам современной Европе, констатирует Г.Петров. Так что для налаживания международных отношений на нравственных началах, в духе евангельской любви и правды человечество не имеет достаточных нравственных средств. Мы для этого духовно бедны. А наш наличный капитал общечеловеческой любви совсем незначителен.

Нравственных сил у людей бывает достаточно в личных и семейных отношениях. Но когда дело доходит до отношений международных, то современное человечество оказывается нравственно несостоятельным. Люди перестают руководствоваться нравственными соображениями. Как это ни прискорбно, но это факт. Мы не должны мириться с этим. Должны бороться с таким несоответствием между жизненным идеалом и тем злом, той трагедией человечества, которые существуют в действительности. По убеждению Григория Петрова, «царство Божие осуществится как идеал тогда, когда жизнь как отдельного человека, так и всего человеческого общества будет всецело строиться на началах евангельской любви». Однако человечество не достигло этого идеала, но оно должно к нему стремиться. Долг и задача каждого – помогать ускорению этого процесса. Задача огромная и трудная. Поскольку многие болезненные явления в международных отношениях подобны застарелым недугам, они накапливались веками. А международная нравственная «медицина» ещё так несовершенна в своих методах и средствах «лечения», как несовершенна и настоящая медицина. Поэтому в большинстве случаев от невежества прибегают к старым грубым средствам и методам. Предпочтение отдаётся не «терапии», а ножу, и тогда проливается кровь, вспыхивают бесчеловечные войны. Международная «болезнь» лечится кровопусканием. Это жестокое, ужасное и варварское «лечение»!

Порой можно услышать заявления, что война была полезной, поскольку способствовала подъёму народного духа. Некоторые даже сравнивают войну с бурей и грозой, которые наполнили воздух озоном:

«Посмотрите, как всё оживилось, – пишут адвокаты войны. – Не остаётся и следа общего недовольства и индифферентности, как только зазвучит боевая труба. Повсюду возникает воодушевление – и в крупных центрах, и в глухих селениях».

Такие рассуждения, по меньшей мере, неразумны. Не война лечит от общественной апатии и общего паралича. А светлые идеи гуманизма, идеи о свободе людей-братьев. Они способны разбудить общество и человечество. Такие идеи, которые, словно электрический ток, проходят по живому телу народа сверху донизу. Но никак не война – кровопускание, жертвой которого всегда становятся народы. «Нужно, чтобы явился не враг, а «ангел», – утверждает Г.Петров. – Нужно пробудить новые, возвышенные, Божьи идеи, чтобы побудить общество подняться на более высокую ступень к вечной Божьей правде и Божьей любви. Тогда и без страшных бурь и гроз очистится воздух. А солнечный свет убьёт все смертоносные бактерии. Свет Божьей правды и тепло Божьей любви пробуждают, раздвигают и улучшают жизнь несравненно более сильно, нежели грохот орудий».

В желании войны, которая рассматривается как средство общего духовного подъёма, проявляется духовное бессилие. Это всё равно, что желать пожара, чтобы разбудить и оживить жизнь захолустного городка. Но разве это оживление нужно людям? Нужна цель, идея, перед которой человек может преклониться и которая побудит его к деятельности. Да разве мало таких идей, средств и путей, которые способны более целесообразно разбудить и оживить общественную жизнедеятельность, чтобы не прибегать к народному кровопусканию и к тому страшному и отвратительному опустошителю человечества, который называется войной?

Для настоящего, полного жизнеутверждающей энергии существования народов необходимо призывать не ангела смерти с огненным мечом в руке, а ангела мира. Нужно содействовать всемерному проникновению в жизнь народов животворной Божьей правды, усилению в человечестве веры в добро и любовь, веры не в человека-зверя, а в Бога в самом человеке, утверждает Григорий Петров. Нужно помогать взаимному пониманию между отдельными классами и народами, добиваться признания одинаковых прав каждого человека жить свободно и достойно, к какому бы классу или народу он ни относился. Всеми средствами укреплять взаимное доверие и сближение всех во имя общечеловеческого идеала, способствовать становлению Божьего царства для всех людей, всех племён, народов и государств.

Войны тормозят и препятствуют этой великой работе – работе во имя братского единения людей. Важные вопросы внутренней культурной жизни надолго остаются без внимания, всецело уступая место милитаризму. Людям надлежит научиться ценить мир как высшее благо для народов и никогда не приносить его в жертву никаким другим интересам. Тогда любая война, как тяжёлое нашествие, постигающее тот или иной народ, станет живым укором человечеству.

«Но возможно ли добиться этого?» – вопрошает автор. Возможен ли вечный мир на земле, по крайней мере, между просвещёнными народами и государствами? Достижимо ли всеобщее братство между народами? И что слышится в сердце человека – глас Божий или рёв зверя? Кто окажется сильнее? Победит ли Бог зверя в человеческом сердце?

Те, кто верит в победу Бога, в торжество братской любви, говорят: «Да, рано или поздно произойдёт единение народов, и вечный мир наступит на земле». Другие сомневаются и не говорят ни да, ни нет. Третьи, кто не признаёт вообще никаких светлых идей, решительно твердят, что вечный мир возможен только на кладбище.

Г.Петров вспоминает одно из самых сильных своих детских впечатлений. Однажды он оказался свидетелем разговора его отца с человеком, который только что прочитал в газете о голоде в Самарской губернии. В одном селе голодали всю зиму. Ждали помощь из города. Но обоз с хлебом по каким-то причинам задерживался. В многочисленном семействе уже несколько дней не было ни грамма еды. Наконец, где-то достали немного хлеба и сели ужинать. За столом семь человек. Но старый дед не сел за стол, отказался от еды. «Ешьте вы, – сказал он, – и вам не хватит. Я старый, привык, потерплю, может быть, привезут хлеб». После ужина все легли спать, а старик по-прежнему всё смотрел в окно. На рассвете в село прибыл обоз с хлебом. Члены семьи подошли к сидевшему у окна старику чтобы позвать его встречать обоз. Но он не двигался. Взяли его за руку а рука была уже холодной. Так он и не дождался хлеба. Умер от голода. Но не взял хлеба у других. Сам добровольно свою часть уступил другим. Умер, чтобы спасти жизнь других.

Этот случай на всю жизнь запомнился Григорию Спиридоновичу. Он писал, что в самых светлых своих поступках в жизни он действовал под влиянием этого случая. И если бы в жизни у тех, кто утверждает, что «пока на земле остаются хотя бы два голодных, то война неизбежна», был в жизни подобный светлый момент, они вряд ли продолжали бы твердить, что война никогда не исчезнет и человек не перестанет быть зверем.

Нравственное возвышение человеческого духа происходит очень медленно и с большим трудом. Но то, что трудно, – не значит невозможно. Для его осуществления просто надо затратить больше усилий. Вопрос лишь в том, с какой энергией мы боремся за нравственное улучшение жизни и какие нравственные силы затрачиваем в этой борьбе. Если война требует огромного напряжения самых разнообразных сфер жизнедеятельности государства, то борьба всего человечества с общим вековечным врагом – со злом, неправдой, враждой и насилием, которые укоренились в душах людей и общественных институтах, потребует несравненно большего напряжения человеческих сил.

Г.Петров полагает, что существенную роль в этой трудной и длительной борьбе могут сыграть общественные объединения людей разных стран. Он вспоминает миланскую выставку, на которой видел небольшой павильон международного общества мира. Подобные объединения существуют уже в Германии, Англии, Франции. Они контактируют друг с другом. Сама по себе идея о мире, о прекращении войны между цивилизованными народами при всех обстоятельствах возвышенна и желанна. Г.Петров убеждён, что когда люди освободятся от предрассудков и диких общественных суеверий, извращающих их воспитание и образование, то одно только слово «война» заставит их содрогнуться.

Ведь что такое война? Это – массовое убийство, массовое озверение, массовая жестокость миллионов людей. Бросают в бой друг против друга десятки, сотни тысяч живых существ с тем, чтобы нанести как можно больше смертельных ран и уничтожить как можно больше себе подобных. А кто это совершает? Какие народы? Народы и государства, которые называют себя христианскими и которые гордятся именем Христа. Они с гордостью говорят о своей цивилизации. Посылают миссионеров проповедовать Евангелие. В своих домах, своим детям, когда они ещё малые, говорят о Боге, о Божьих заповедях, о любви. Трогательно рассказывают им притчи о милосердии самарянина, о молитве Спасителя на кресте. В школьных учебниках насчитываются сотни примеров того, как великодушные люди прощают своим неприятелям, забывают оскорбления и мирятся с ними. В храмах с церковных амвонов льются потоки речей, объясняющие заветы Евангелия.

И после всего этого, что мы видим? Миллионные армии в каждой стране. Всё более и более многочисленные гекатомбы после каждого нового сражения. Постоянные угрозы возникновения всё более и более ужасных мировых и локальных войн, грозящих уничтожением человеческому роду. Из войны сделали божество. Создали особый культ войны. Окружили её едва ли не религиозным ореолом.

Как всё это можно соотнести с христианской цивилизацией, с религией Христа, с высокими заветами общего братства на земле? Нет, этого невозможно даже представить.

Но что происходит в действительности? Какие ужасы и страдания причиняют войны? Какие огромные, миллионные людские жертвы несёт человечество? Г.Петров пишет, если представить, что на улицах Софии или Москвы под колёсами трамваев или извозчиков погибло бы несколько сотен собак, то какие толпы собирались бы у каждого погибающего животного! Сколько возмущений и сожалений было бы высказано по каждому случаю! Какие крики бы раздавались о необходимости положить конец этим жестоким убийствам!

А на полях войны гибнут сотни тысяч, миллионы человеческих душ! А всё цивилизованное человечество – молчит, не возмущается. С жадностью читает газеты с подробным описанием жертв человеческой мясорубки. Одни учёные добросовестно описывают самые кровопролитные сражения, другие также добросовестно их изучают.

Чтобы в будущем использовать опыт наиболее удачно проведённых операций и истребить как можно больше людей.

Современные народы приносят в жертву Молоху войны и миллионы своих детей, и неисчислимые плоды трудов своих. А сколько стоят издержки народов на содержание в постоянной готовности огромных армий, чуть ли не ежегодное их перевооружение, создание новых, всё более жестоких видов оружия!

«Но что же делать? – с внушительным видом и благородной гримасой заявляют защитники войн. – Все эти жертвы необходимы для блага Отечества и в интересах народа».

Когда знаешь подлинную историю, не ту, о которой рассказывают школьные учебники, а настоящую историю страданий народов, бесконечную летопись обманов, грабежей, насилий, угнетений бесправных и слабых, то не можешь спокойно слушать эти невежественные и лживые слова о благе войны. Пробудившееся сознание человечества давно поняло, что никогда никакая война не служила истинным интересам народов. Да и какие народные интересы могут достигаться массовым взаимным истреблением людей?

Международные общественные организации мира представляют собой именно результат этого разбуженного сознания человечества, считает Григорий Петров. Увиденный им павильон на миланской выставке вызвал у него ассоциацию с институтом Пастера в Париже, где исследуют и производят различные препараты против заразных болезней. «Вот ещё один противочумный, противозаразный международный институт, – пишет он, – институт борьбы с бациллами международной вражды и уничтожения друг друга». Нужна громадная духовная работа, чтобы прояснить сознание миллионов людей в каждой стране. Потому что большая часть народов и сегодня с «шорами» на своих глазах. Они не видят ясно опасностей и покорно идут туда, куда их ведут те, кто держит дубину в своих руках. Нужно снять с глаз их эти «шоры». Нужно развенчать обаяние меча и показать всем, что так называемые «великие дела» были злодеяниями, а громкая слава, в сущности, была мрачным бесправием. Всё это является убедительным доказательством страшной жестокости современного общественного строя и настоятельной необходимости серьёзной переоценки существующих между народами взаимных отношений и их изменения.

Ещё Сократ, великий мудрец древности, две с половиной тысячи лет назад говорил, что большая часть зла происходит от нашего невежества. От того, что люди в большинстве своём не знают, что есть добро, а что есть зло. Не имеют ясного представления о смысле жизни. Из-за невежества принимают зло за добро и спокойно, с чистой совестью вершат свои тёмные дела. «Потому Сократ и не писал «глубоких» философских книг, а ходил по площадям и пытался изложить, растолковать свои возвышенные идеи о вечной правде на простом, доступном всем языке».

Кстати сказать, Г.Петров написал отдельную книгу «Сократ и мы», вышедшую в Болгарии в 1926 году и выдержавшую четыре издания, в которой через призму основных постулатов знаменитого грека рассмотрел проблемы современного общества и пути его переустройства. Говоря о гениальности древнего мудреца, он подчёркивал, что Сократ совершил самый большой переворот в истории человеческой мысли, дав философии новое направление. До Сократа предметом философии была Вселенная. Он же на первое место выдвинул сущность человека, его достоинство и назначение. В книге приводится следующий поучительный эпизод. Когда Сократа осудили на смерть за то, что он волновал умы народа, мудрец сказал своим согражданам:

«Не судить меня должны и приговаривать к смерти, а содержать меня за счёт государства, меня – старика, до конца дней моих. Действительно, я причинил вам много беспокойства своими речами, но это беспокойство было спасением для вас. Я будил вас, не давал вам спать духовно».

И в наше время, подчёркивает Г.Петров, нужны повсюду люди с духом Сократа, которые, подобно большим колоколам, призваны тревожно звонить по всем странам, призывая людей к миру, всеобщему братству между народами, разъясняя им преступный характер войн и ужас массовых убийств. Эти идеи надлежит вынести за пределы узкого и малочисленного круга избранных людей, учёных-специалистов на площади к широким массам, чтобы внедрить их в сознание всех и каждого, потому что именно массы участвуют в братоубийстве.

Но для того, чтобы массы не поняли ужаса умышленных убийств миллионов, их стараются обмануть, убедить, что они совершают доброе дело. Вот, к примеру, что заявил известный немецкий генерал фон Мольтке после разгрома Франции:

«Война священна, она послана Богом. Война – один из священных законов бытия. Она поддерживает в людях великие и благородные чувства: честь, бескорыстие, добродетель, храбрость. Благодаря войне люди не впадают в самый грубый материализм».

И нет сомнения в том, что Мольтке говорил эти страшные слова с убеждением. Он верил в них. И таких, как он, много. Он только выразил их настроения. До сих пор все народы воспитывались в вере о священном и божественном происхождении войны. Таково свойство человека – все свои безобразия оправдывать «Божественной волей» и «Божественным происхождением». В Библии сказано, что Бог сотворил человека по своему образу и подобию. А люди в жизни, когда возникает нужда, приписывают Богу свой образ и подобие. Растягивают Божью правду в зависимости от своего человеческого безобразия. Вот так и с войной. В Евангелии сказано: «Не убий!» Только два слова: «Не убий!» Никаких добавлений и изменений. А люди убивают. Зверская злоба ещё не исчезла в человеке. Люди берут Божью правду, ставят её под свою зверскую неправду и говорят:

«Да, вообще, сказано верно – «не убий». Вообще убивать не следует, но в некоторых случаях – следует».

И даже объясняют, когда и в каких случаях, якобы согласно Божьей правде, можно изменить Божью заповедь и вместо «не убий» говорить «убивай». Хороший способ толкования! Точно так же можно объяснять и другие заповеди. И что же тогда получится? Разве правда может иметь два лица? А ведь речь идёт о Божьей правде, которая дана всему человечеству на все времена?

Нет, решительно заявляет Г.Петров. Если не умеем жить так, как хотел Бог, если не способны, не достигли этого и зверски грызёмся друг с другом, то, по крайней мере, честно, по совести следует признаться в этом и соответственно оценивать себя, свою жизнь и свои дела. Признаемся, что зверство в нас ещё сильно. Живём по-зверски. По-зверски ведём борьбу за жизнь. Незачем свои неправды оправдывать Божьей правдой.

Ну какая святость может быть в войне, как уверяет Мольтке? И мыслимо ли, чтобы Бог завещал такое, что наводит ужас на человека и пробуждает в нём злобу? В этом отражается многовековое общечеловеческое безумие. В войне нет и не может быть ничего святого, ничего божественного. В ней только грубая жестокость и неспособность и даже нежелание понять, что такое война, для чего она, нельзя ли обойтись без неё вообще.

Всю жизнь человечества необходимо организовать по-другому, считает Г.Петров. По-другому управлять народами. Тогда изменятся и общественные отношения. Надо добиться, чтобы представители грубой силы, коварства и холодной жестокости потеряли своё влияние, силу и были удалены от власти и управления, а с течением времени исчезли вообще. Г.Петров верит, что это рано или поздно произойдёт. И тем скорее это воплотится в действительности, чем скорее мы начнём сознательно относиться ко всем сторонам жизни. Тёмные силы в мире очень боятся даже отдельных голосов, которые стремятся разбудить сознание миллионов людей. Поэтому главные усилия истинных друзей народов и всего человечества во имя общего блага на земле следует направить именно на то, чтобы пробуждать сознание широких масс населения и каждой отдельной личности.

Прекращение убийств, устранение грубого насилия нуждается в своих апостолах, в своих самоотверженных проповедниках. В этом деле каждый в меру своих сил и возможностей должен вносить свой вклад, оказывать своё содействие и свою помощь.

Призывы Г.Петрова к миру между народами, к христианской нравственности в отношениях между ними, к учёту взаимных интересов при решении спорных вопросов потонули в разноголосом хоре европейских поджигателей войны, готовивших человечеству новую вселенскую бойню. В ряде стран Европы тёмные силы, о которых писал Григорий Спиридонович, пытались пробудить в людях самые низменные чувства и инстинкты, разжигали межнациональную рознь. Подхватив античеловеческие идеи бешеного фюрера, они во всех бедах Европы после Первой мировой войны стали обвинять евреев.

В этих обстоятельствах Г.Петров направляет Д.Божкову для публикации главу из своей книги «Люди – братья», которая издавалась в Санкт-Петербурге в 1903 году. Она вышла отдельной брошюрой под названием «Еврейское царство». Григорий Спиридонович, движимый интуицией человека, много повидавшего на своём веку и обогащённого огромным багажом знаний, как будто стремится этим сочинением предупредить людей от того безумства, которое через несколько лет закончилось Холокостом.

Своё повествование он начинает с воспоминания о посещении юго-западной России. Поезд, на котором он путешествовал в Вену, на некоторое время остановился в небольшом городке на границе. Освободившись от пограничных формальностей, Г.Петров направился познакомиться с городком и его жителями. Особое впечатление на него произвели евреи. Впервые в жизни он встретил их в таком множестве. Они были на станции и около неё. Они были на базаре покупателями и продавцами. Все магазины содержали евреи. В окнах домов он видел преимущественно еврейские лица. Когда он вернулся в купе, то его попутчик – поляк из Львова – сказал:

«Настоящее еврейское царство. Так и в Галиции. Города и сёла Галиции населены евреями».

Г.Петрову было известно, что польский землевладелец продолжит в том же духе. Будет говорить, что евреи разрушают страну, что они, как язва на теле Галиции, доведут её до уничтожения. Поэтому ему самому хотелось беспристрастно разобраться в этой проблеме. Внимательно присмотревшись к лицам, одежде, жилищам евреев, он не замечал никакого особого благосостояния. Ему встречались больше лица бледные, худые. Скорее можно было увидеть бедность. Но обращало на себя внимание то, что эти худые и бледные лица излучали некую интеллигентность и одухотворённость. В них не замечалось ни голодного хищничества, ни самодовольства насосавшегося «паука», которое часто можно увидеть в лицах людей, совершающих свои гешефты около вокзалов.

Позже во Львове, который ему показался по-настоящему еврейским городом, он с особым интересом всматривался в этих худых и бледных людей и подолгу разговаривал с ними. В городе был специальный еврейский театр. Там можно было оказаться на улице, где три из пяти вывесок фирм написаны на еврейском языке еврейскими буквами. Люди, с которыми он общался, преимущественно были бедными: ремесленники и рабочие. Всех их отличала доброта, а некоторых – особая душевная красота. Иногда встречались трогательные идеалисты, нежно любящие свой несчастный народ и горячо верящие в торжество правды и в братство людей.

Григорий Спиридонович приводит разговор с одним меламедом – частным учителем у евреев, посетовавшим на обиды, которые приходится терпеть евреям. В словах его чувствовалась незлобивая, по-детски чистая душа:

«Когда у человека что-то сильно болит, он топает ногами, бьёт кулаком по столу, стискивает зубы, крушит всё, что оказывается на пути, выражая своё негодование. При этом часто под руку попадают более слабые. И так как в этом мире много боли и горя, то неудивительно, что иногда за всё приходится расплачиваться евреям. Но что делать? Нужно терпеть. Евреи научены этому. Здесь не следует искать, кто больше страдает. А следует подумать, как устроить жизнь так, чтобы в мире было меньше боли и мучений, и всем людям легче жилось. Но так будет. Может быть, не скоро, но будет. Не может не быть!»

Его лицо светилось верой в будущее счастье всех людей, верой в общее братство. Г.Петров подумал:

«А много ли среди просвещённых христиан найдёшь таких убеждённых идеалистов, с такой неограниченной и всеохватывающей любовью? А ведь он – не единственный среди евреев. Значит, не следует весь еврейский народ мерить на один аршин и изображать одним чёрным цветом. Мы видим тёмные стороны еврейского народа, но не пытаемся разобраться в причинах этого и не замечаем его светлых черт. Бросаем им обвинения в нечистоплотных гешефтах, упрекаем в обилии обманщиков и тёмных личностей среди них. И не хотим вспомнить о великом еврейском мудреце Барухе Спинозе, о первых благовестниках евангельской истины – апостолах, которые были евреями. Не берём во внимание того, что само христианство выросло на еврейской почве и что Божественный цветок из еврейского сада.

Забываем, наконец, что самый совершенный образ чистой женской души, образ Девы Марии, также из еврейского сада».

Недостатки и пороки, утверждает Г.Петров, есть в каждом народе. Надо бороться с пороками и недостатками, со злом и фальшью, которые есть в людях и в жизни, а не с тем или иным народом. И эта борьба является задачей общечеловеческой, а не только исключительно еврейского народа. Его попутчик – польский землевладелец – не соглашался с его аргументацией, заявляя, что у всякого народа есть недостатки, но еврейские пороки – особенные. И приводил в качестве примера алчность евреев к деньгам, их гибкость и способность «вывернуться» из любой ситуации. «Посмотрите, – говорил он, – как они преклоняются перед сильными и как они грубы и нахальны, когда чувствуют себя сильными. Подумайте, наконец, о той ненависти, с которой евреи относятся ко всему нееврейскому, об их изолированности, отчуждённости и полной неспособности слиться с той средой, в которой живут».

«Но это вполне естественно, – возражал Г.Петров. – Не забывайте, однако, при каких исторических условиях жил еврейский народ, развивался и воспитывался. Что он видел в своём окружении? Как к нему относились христиане? Ведь до середины XIX века в Риме, Вене, других городах существовали гетто – особые кварталы, где евреи, как зачумлённые, жили в изолированных бараках, запиравшихся после девяти часов, и не могли их покидать, пока не наступит рассвет. В течение веков третировали евреев. И неудивительно, что в сердце еврея накопилось много злобы, которая глубоко в нём засела. Любая болезнь возникает легко, но трудно от неё избавиться. А что касается ловкости и сообразительности евреев и других качеств, то они также являются результатом их векового угнетения. Каждый народ, каждое сословие, когда они угнетаются, то ищут опору в себе, они ещё больше сплачиваются. Стремятся ловкостью, сообразительностью и хитростью избавиться от угнетения. Человек подобен пружине. Когда её гнёшь в одну сторону и резко отпустишь, то она не остановится посередине, а отклонится в другую сторону. Будь то еврей или не еврей, если его долгое время угнетали, притесняли, то, получив свободу, он непременно отклонится в сторону радикализма.

В результате многовекового и повсеместного угнетения, лишённый прав во всех странах, еврей находил единственную опору в деньгах. Благодаря деньгам он мог всего достичь среди христианских народов. А главное – обеспечить свою безопасность. Вот почему он так предан деньгам. Так что многие, действительно, неприятные и тёмные черты еврейства являются не отличительной чертой его природы, а печальным результатом тяжёлых исторических условий, в которых оно веками угнеталось и замыкалось в себе».

Г.Петров выражает уверенность в том, что сочувствие и братское отношение христиан к евреям улучшит нравственную атмосферу вокруг них и изменит самих евреев. Он пишет, что «готов признать справедливость многих обвинений против еврейства, но вина за это лежит столько же на христианах, сколько и на самих евреях. Помочь здесь могут не гонения на них и сеяние ненависти к евреям, а искренний призыв ко всем людям, к евреям и не евреям, бороться против вековой тьмы ума и сердца. Против тьмы есть только одно средство – свет. А человеческое зло можно одолеть только добром и любящим сердцем».

* * *

Кто знает, не помогли ли эти призывы Григория Спиридоновича, исполненные мощного нравственного заряда и широко растиражированные Дино Божковым по всей Болгарии, тому толерантному отношению болгарского народа к евреям, которое избавило проживавших в этой стране евреев от Холокоста во время Второй мировой войны? Ведь Болгария была единственной страной Восточной Европы, в которой евреи не подверглись гонениям и массовым репрессиям. Конечно, причин этому несколько, но не следует умалять и возможного влияния на массовое сознание болгар творчества Г.Петрова и той духовной работы, которую вели в самых широких слоях населения его многочисленные сторонники.

Казалось бы, жертвы, понесённые человечеством в мировых и многочисленных локальных войнах, должны были обогатить его таким нравственным опытом, который стал бы основой коренной трансформации международных отношений, модернизации внешнеполитического мышления на принципах гуманизма и глобального диалога культур, которые навсегда бы избавили население Земли от военных конфликтов. Но реальная практика, к сожалению, убеждает в другом. Совершенствуются не формы нравственной мотивации поведения в сфере международных отношений, а средства уничтожения человека. Причём наиболее смертоносными из них, способными в современных условиях положить конец существованию человечества как биологического вида, обладают именно те государства, которые являются наследниками христианской цивилизации. Более того, именно на них лежит вся ответственность за то, что пожары войны за последние сто лет уничтожили наибольшее количество человеческих жизней. И конца этому не видно.

Что может разорвать этот порочный круг? Как прекратить нарастающее по своим масштабам самоуничтожение человечества? Как добиться того, чтобы в международной политике при всех спорных вопросах между государствами побеждали не силы зла, которые несут людям войну и взаимное уничтожение, а силы добра, мира и гуманизма?

В поиске ответов на эти вопросы, без сомнения, может помочь теоретическое наследие Григория Петрова, его идеи об органичном соединении нравственных заветов христианства и международной политики.

В современных условиях нравственные аспекты внешней политики в силу целого ряда факторов приобретают особую актуальность. В мировой политологии накоплен значительный теоретический багаж по этой проблеме. Но большая часть научных работ и теоретических дискуссий посвящена международной морали, а не нравственности, что, на наш взгляд, не одно и то же.

Слово «мораль» (от латинского mores – нравы) вроде бы означает нравственность. Но понятие «христианская нравственность» имеет совершенно определённую коннотацию, восходящую к Нагорной проповеди. Она заключает в себе всечеловеческое начало и всевременной смысл. Что же касается морали, то в разные времена она была различной. Различное толкование ей могут давать в разных странах и в разных общественных, национальных и конфессиональных группах. И то, что одним может представляться моральным, другие посчитают это аморальным. Чаще всего именно так и бывает во время войн и международных конфликтов.

Американской историографией, как известно, написаны горы книг, оправдывающих атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Другой точки зрения по этому поводу придерживаются сами японцы и большинство здравомыслящих людей в мире. В последнее время в американской историографии появились работы (Г.Алпровитц), доказывающие, что администрация Белого дома, отдавая команду о разрушении японских городов и уничтожении сотен тысяч мирных людей, руководствовалась сугубо геополитическими интересами. Аналогичные мотивы движут властями США в современных условиях, когда с распадом Советского Союза особенно отчётливо проявились их амбиции на мировое господство. В новой глобальной военно-политической ситуации вашингтонские стратеги и их сателлиты поднаторели в искусстве камуфлировать свои гегемонистские устремления рассуждениями о борьбе за права человека и демократию, игнорируя при этом право любого государства на суверенитет и невмешательства в его внутренние дела.

В международных отношениях отсутствует единое понимание морали. Сложившаяся практика решения межгосударственных разногласий и конфликтов, хотя и опирается на международное право, однако в реальной жизни политическая безнравственность мотивируется «государственными интересами». Нарушение норм международного права в современных условиях стало нормой поведения государств, объединённых идеологией натоцентризма. Существует разнообразный арсенал квазиморальных оправданий агрессивных акций, жертвами которых становятся огромные массы людей. В результате этого в международной практике утверждается особая «политическая этика», главным критерием которой являются не нравственные принципы, а политическая выгода одной сверхдержавы или группы государств, при американской гегемонии, в ущерб другим.

Только страх взаимного уничтожения сдерживал в течение последних пяти десятилетий человеконенавистнические инстинкты и жажду глобального доминирования тех, кто готов применить самое смертоносное оружие для осуществления своих целей. Именно поэтому сторонники силовых методов нового передела мира, который происходит всё более активно с момента разрушения биполярной конструкции мироустройства, прибегают к тактике локальных военных конфликтов и вскормленному ими международному терроризму. События в Северной Африке и на Ближнем Востоке в 2011–2012 годах – красноречивое тому свидетельство.

Осознание здравомыслящими людьми масштабов глобальных катастроф военного, экономического, экологического и иного характера выдвигает перед мировой общественностью безотлагательную задачу поиска новых эффективных подходов в международной политике и международных отношениях. Если прежде имело место социально-политическое различие, как одно из главных противоречий сложившегося после Второй мировой войны миропорядка, то в современных условиях налицо его усиливающаяся целостность и взаимозависимость. Это обстоятельство способно в значительной степени «амортизировать» возникающие противоречия на международной арене.

Такой подход позволяет по-новому подойти к определению внешнеполитических приоритетов России на современном этапе исторического развития, в которых должны найти органическое соединение её национальные интересы с политическими, правовыми и нравственными мотивами. Всем российским государственным и общественным структурам в своей международной деятельности следует акцентировать внимание партнёров на необходимости признания глобального, общепланетарного измерения нравственного фактора, предполагающего цивилизованное, уважительное отношение к особенностям нравственной жизни разных государств и народов. Силой общественного мнения мирового сообщества, апелляцией к человеческому разуму, принципам гуманизма и нравственности можно создать мощное энергетическое поле, которое будет способно воздействовать на государственную власть с тем, чтобы исключить применение военной силы любыми субъектами международных отношений.

Современный мир переживает сложные и глубокие перемены. Однако укрепление международной безопасности и мирное развитие по-прежнему остаются приоритетами нашей эпохи. Общим чаянием всех народов планеты являются миролюбивые устремления и надежды на стабильность и прогресс. Но, к сожалению, международная обстановка продолжает оставаться неспокойной. Не находят разрешения в течение длительного времени некоторые застарелые противоречия. Появились новые угрозы международному миру. Переплетаются традиционные и нетрадиционные угрозы безопасности. Логика силы и политика односторонних действий, свидетелями которых мы стали в последнее время, привносят новые элементы нестабильности в наш и без того неспокойный мир. Глобальной угрозой и общим мировым злом стал международный терроризм.

С конца прошлого века международный терроризм приобрёл ярко выраженный этноконфессиональный характер, став основной угрозой существованию не только отдельных государств, но и всей цивилизованной части мира. Известно, что во время захвата талибами власти в Кабуле мулла Омар, бывший руководитель талибского Афганистана в 1996–2001 годах, заявлял о намерениях захватить к началу нового XXI века Бухару, Ходжент и Самарканд, а затем пойти в Казахстан и Россию для утверждения «зелёного знамени ислама». В 2001 году международный терроризм опробовал в Нью-Йорке новый вид ведения войны – ассиметричную войну.

Эти войны ведут негосударственные структуры против государств и их мирных жителей. Очередной акт такой войны со стороны негосударственных структур практически непредсказуем и часто бывает неотвратим. В качестве цели нападения выбираются обычные гражданские объекты, а средствами нападения становятся пассажирские самолёты, как это было в США в 2001 году, или автобусы, автомобили и метро, как в ряде случаев в России, или обыкновенные почтовые отправления, как в некоторых европейских странах. Террористические организации рекрутируют исполнителей своих варварских акций из мирных граждан. Как правило, это безработные, в большинстве своём молодые люди с низким уровнем образования, довольно часто фанатично ориентированные в конфессиональном и националистическом смысле.

Существующая международная система правовых норм, оценок, предписаний, образцов поведения, которые выполняют функции морального регулирования отношений между государствами или региональными структурами, в случае с террористическими организациями оказывается неэффективной. Противодействовать этой глобальной угрозе можно только солидарными усилиями всего международного сообщества, избегая двойных стандартов в оценках деятельности террористических организаций, идеологи которых, как правило, прибегают к оправданию своих деяний демагогическими заявлениями о так называемом национальном освобождении или о борьбе против местных тиранических режимов. Чрезвычайно важным обстоятельством при этом является нравственный аспект, а именно: формирование такого международного общественного мнения, которое создавало бы нетерпимое отношение к попыткам силовыми, военными средствами решать возникающие проблемы и, напротив, способствовало бы конструктивному, толерантному, неагрессивному и миролюбивому поведению всех участников процесса. Позитивную роль в этом может сыграть гуманизация международных отношений, вовлечение в них всё более широких слоёв населения различных стран, усиление культурного обмена между народами, который, в свою очередь, будет помогать межцивилизационному общению. Более активный культурный обмен между всеми субъектами международных отношений приведёт к росту взаимного доверия во всех областях, в том числе и в сфере безопасности, и постепенному формированию общепризнанной системы международных нравственных ценностей, идеалов и принципов, основанных на равенстве, солидарности и учёте взаимных озабоченностей. Процесс этот длительный и исключительно трудный. Он потребует напряжения интеллектуального потенциала большинства стран мира и сложения усилий всего международного сообщества.

Глава 7

«Болезнь русской души»

Перу Григория Петрова принадлежит ряд литературоведческих работ, посвящённых творчеству Л.Толстого, Ф.Достоевского, М.Горького и А.Чехова. Для современного читателя интерес может представлять его книга «Пророк большевизма», издававшаяся четыре раза в Софии в середине 20-х годов прошлого столетия. В ней он анализирует особое явление русской духовной и политической жизни, вскрытое гением Ф.М. Достоевского и названное Г.Петровым по имени великого писателя «достоевщиной».

Он подчёркивает, что Достоевский и достоевщина – это два совершенно противоположных явления. Достоевский – гений мировой литературы, слава русского народа и гордость всего славянства. Он воплощает силу и величие человеческого духа, его наследие представляет собой особую ценность в сокровищнице высшей человеческой культуры.

Достоевщиной Г.Петров называет болезнь духа русского народа, которую глубоко постиг и гениально описал Достоевский. Это – тяжёлое духовное бедствие России. Петров называет его раком – cancer русской души, с которым необходимо вести борьбу, как медицина борется с подобным заболеванием. Нужно исторгнуть достоевщину из русской народной души. Один из путей спасения и возрождения России в том и состоит, чтобы очистить русский народный дух от достоевщины.

Огромное значение Ф.М. Достоевского, прежде всего для нас, русских, но и для всего цивилизованного человечества в том и состоит, что в своих произведениях он с необыкновенной глубиной раскрыл тайны русского народного духа, выявил корни его болезней и с поразительной силой воплотил их в художественных образах.

Часто Достоевского называют гениальным психологом и глубоким знатоком человеческой души, пишет Г.Петров. Это верно и неверно. Действительно, Достоевский глубоко постиг человеческую душу. Но не вообще человеческую душу, не душу всех народов, как, например, Шекспир, героями которого были французы и англичане, греки и римляне, итальянцы, датский принц. Достоевский – психолог души русского народа. Но психолог не вообще русской души, а психолог её болезненных проявлений. Г.Петров называет его психологом-патологом. Его бессмертные произведения рисуют живые, всеохватывающие картины патологии русской души.

И когда Фёдора Михайловича называют учителем, то надо иметь в виду, что он действительно великий учитель, но не того, как надо жить, а как жить не нужно. Достоевского по праву можно назвать писателем-мучителем. Но в то же время он и писатель-мученик. Он мучается сам и заставляет жестоко мучиться читателей от сознания своих духовных недугов и своего духовного бессилия.

Г.Петров считает Достоевского величайшим и самым глубоким трагиком мировой литературы. В чём, например, пишет он, сущность трагедии Фауста у Гёте? В том, что, изучив все науки и овладев мировой мудростью, Фауст чувствует себя подобно ребёнку, который ничего не знает. В этом суть трагедии мысли, трагедии ума.

Трагедия Достоевского несравненно глубже. Это трагедия неутолимой жажды всемирной гармонии, жажды всеобщей радости и всеобщего счастья, как для людей, так и для природы. Иван Карамазов у Достоевского стыдится жить. Ему до того стыдно жить, что он хочет покончить жизнь самоубийством, чтобы не чувствовать этого стыда. Стыдятся жить и другие герои произведений Достоевского: Раскольников, Шатов и Кириллов. И не потому, что они мало знают, как Фауст. А потому, что на земле около себя видят много страданий. Они стыдятся быть счастливыми, когда вокруг видят столько страданий. Им совесть не позволяет быть счастливыми. Трагедия героев Достоевского – не трагедия ума, как у Фауста, не трагедия того или иного обманутого чувства (ревности, любви, честолюбия), как у Шекспира, а трагедия совести. Трагедия неудовлетворённой жажды всемирной гармонии, жажды всеобщей радости и счастья. Трагедия от сознания личного бессилия создать эту всемирную гармонию. Трагедия от недовольства самим собой. Трагедия от тупого отчаяния, доходящего до рабской покорности, от дикого и вместе с тем бессильного бунта против страданий.

В романе «Бесы» дана живая и содержательная характеристика героя второго плана Липутина. Это – тёмная, подловатая фигура мелкого провинциального чиновника. Он ревнив и грубо деспотичен в своей семье. Скряга и процентщик. Объедки, остающиеся от обеда, прячет в шкафу, а свечные огарки запирает на ключ. И в то же время Липутин до фанатизма верил в будущую социальную гармонию. В восторженных фантазиях он рисовал себе картины будущей жизни в единой братской коммуне, веря, что такая коммуна придёт и в Россию, и в его губернию.

«Бог знает, откуда берутся такие люди!» – недоумевает главный герой романа «Бесы» Ставрогин, говоря о Липутине.

Десятками художественных образов, созданных гением Достоевского в ряде романов и повестей, писатель объясняет, «откуда берутся такие люди». Липутин – это блестящий образ достоевщины. Он подобен живому ключу для понимания русского большевизма. Липутин – это доведённая до крайности больная душа героев Достоевского. Люди страстно желают красоты, гармонии, радости в жизни. Они недовольны, возмущены недугами окружающей их действительности. Хотят её изменить. Хотят, но не могут. Бессильны это сделать, потому что ничтожны. И от этого негодуют, презирают себя, презирают и других. Мучатся от этого презрения, злобствуют. Мучат себя и мучат своих ближних. Они и палачи, и одновременно жертвы. Вся их жизнь представляет собой непрерывную муку.

Г.Петров пишет, что вся жизнь и самого Достоевского была настоящей мукой. Всю жизнь его мучила мысль о Боге. Во время работы над романом «Бесы» в письмах к А.Майкову и Н.Страхову он признавался:

«Кажется мне, что, наконец, я разрешу вопрос, который мучил меня всю жизнь, вопрос о Боге».

Чтобы правильно понять эту муку Достоевского и всех героев его творений, не следует думать, что вопрос о Боге был у Достоевского вопросом о вере, вопросом религиозным, церковным, богословским или академически философским. Это была у него трагедия совести. Трагедия жажды общего счастья. Общей гармонии и взаимоотношений людей в мире.

Как известно, в молодые годы Достоевский увлекался идеями Фурье. Группа Петрашевского, в которую он входил, приступила к изданию энциклопедического словаря. Его редактором был некто Кириллов, который в предисловии к словарю писал:

«Настанет время, когда и в человеческом обществе, и в самой природе всё придёт в полную гармонию. Тогда не будет ни слёз, ни обид, ни страданий. А каждое человеческое деяние будет актом радости и наслаждения».

Такими были мечты, надежды и убеждения Кириллова, раннего Достоевского и их друзей. «Всё в жизни придёт в гармонию. Жизнь станет радостной, страдания исчезнут». Но всё это – дело будущего. А сегодня всё в жизни пронизано страданиями. Гармонии нет. Счастье – это недостижимая мечта. Жизнь страшная, она отравлена неправдами, обидами, злобой и общими страданиями. А люди мелочны, презренны и ничтожны.

Как это стало возможным? Почему это произошло? Почему люди страдали и в прошлом, страдают и сейчас?

Иван Карамазов в книге «Братья Карамазовы» спрашивает у своего младшего брата Алёши:

«Зачем все эти страдания в мире? Бог всемогущ. Он мог сделать мир таким, каким хочет. Бог – существо доброе. А почему люди страдают? Зачем нужны страдания в мире?»

И этот вопрос о людских страданиях и их причинах превратил всю жизнь Достоевского в истинную муку. Всё творчество писателя пронизывает мысль о страданиях в жизни, о смысле страданий и борьбе с ними. Он воссоздаёт картины страданий в жизни, рассказывает о самих страждущих, анализирует их психологию, которая стала результатом страданий. Раскрывает философию, этику, религию страданий. Без обиняков задаётся вопросом о Боге, о ценностях мироздания и происхождении зла в мире. И проникает в сущность этого вопроса так глубоко, как ни один писатель или философ в мире.

Г.Петров приводит признание Ницше, когда его спросили, был ли у него идейный предшественник, что единственным человеком, которого он мог бы назвать своим духовным учителем, был Достоевский – этот глубокий человек (diese tiefe Mensch). И это, по мнению Г.Петрова, – самое верное определение Достоевского. Именно глубокий человек. Он поставил самые основные, самые глубокие вопросы о человеке, о духе человека и попытался их объяснить до конца, исчерпать их до самого дна. Все произведения Ф.М. Достоевского, делает вывод Г.Петров, можно рассматривать как отдельные главы огромной трагедии под общим названием «Плоды страданий».

Действующих лиц произведений Достоевского Г.Петров объединяет в три группы. В первую группу он включает тех, кого страдания довели духовно до того, что они уже слепо покоряются всем бедам и несправедливостям в жизни. Они встречают страдания как фатальную необходимость, как нечто естественное в жизни. Не только не борются с удушающими их страданиями, но даже не ропщут против них, покорно мирятся с ними. Пример такого раба страданий представляет собой Соня Мармеладова из «Преступления и наказания». Эта святая и целомудренная душа, которую ужасы жизни бросили в уличный вихрь торговать собой, чтобы помочь своей семье. По убеждению таких, как Соня Мармеладова, страдания людей – вполне естественны и законны, это дело провидения. Таких рабов и рабынь страданий в книгах Достоевского – десятки. Вася Шумков («Слабое сердце»), мать и сестра Раскольникова («Преступление и наказание»), полковник Ростанев («Село Степанчиково»), князь Мышкин («Идиот») и ряд других. Люди добрые, но безвольные, покорные любому гнёту. Когда их обижают, оскорбляют, бьют их по лицу, плюют в их душу, они встречают унижения и удары как нечто вполне естественное.

Князь Мышкин после пощёчины покорно сносит оскорбления и говорит:

«Я не знаю, за что он меня ударил. Но если ударил – значит, я виноват…»

Фома Опискин – большое ничтожество из повести «Село Степанчиково», постоянно оскорбляет достоинство хозяина дома полковника Ростанева. А этот полковник покорно сносит издевательства Опискина, мучится душевно, страдает от постоянного чувства вины.

И так всегда и во всём эти рабы страданий покорно подставляют свою голову под удары кого бы то ни было. О них можно сказать словами княгини Белопольской о князе Мышкине:

«Добрые вы люди, но смешные и жалкие!»

Невыносимо и страшно жить рядом с такими людьми. Покорно терпят мучения и считают, что заслужили свои страдания. Добровольные рабы! Рабы рабской философии и рабской религии, рабского мировоззрения. Люди, убитые страданиями. Отсюда один шаг до психоза, до болезненной жажды страданий. Вначале страдания принимают как нечто естественное, затем их жаждут уже по привычке. Так же, как люди привыкают к табаку, к алкоголю, к опиуму или кокаину, привыкают и к страданиям. Страдания становятся их потребностью. В страданиях находят упоение. Появляется сладострастие в страданиях. Такая болезнь духа называется мазохизмом. Таким мазохизмом страдает большая часть героев Достоевского. Все они истерики, люди без душевного равновесия. Им нравится быть жертвами.

«Слушай, Дарья, – обращается мать Ставрогина к своей воспитаннице, – самое большое счастье для человека – жертвовать собой».

Такие покорные рабы страданий затопляют творческие силы общества. С покорностью страданиям необходимо вести борьбу, как борются с невежеством, с суеверием и всеми видами насилия.

Но если предосудительно смирение со страданиями, то ещё более предосудительно и даже преступно оправдывать страдания. Часть героев Достоевского не только считают страдания неизбежными, но и оправдывают их. Приписывают им спасительные свойства. Таким защитником страданий у Достоевского показан Алёша Карамазов и особенно старец Зосима. Многие читатели и литературоведы называют их светлыми, положительными образами. Г.Петров считает это большой ошибкой. Конечно, старец Зосима – человек благочестивый, добрый, кроткий, всепрощающий. Он привлекает к себе многими чертами своего характера и своей жизнью. Но тем и опасна философия Зосимы. Достоевский устами Алёши Карамазова и Зосимы «оправдывает страдания». Они видят в страданиях большую воспитательную, облагораживающую роль. Старец Зосима подробно это аргументирует. Он принимает страдания не только как нечто неизбежное, но и считает большим грехом жаловаться на них, роптать против них. Человек, по его мнению, должен «покоряться насилию и гнёту и терпеть». Страдания людей представляются как Божья воля, поэтому Зосима говорит: «Пострадай – и очистишься!»

«Не тебе, а твоим страданиям я поклонился», – говорит он Дмитрию Карамазову. Здесь достоевщина доходит до своей крайности. Страдания становятся желанными, благословенными. Их следует приветствовать. Им поклоняются. В этом проявляется искалеченная душа. Люди так много страдали, что даже обессилили от страданий. И стали находить в них большой воспитательный смысл. Так возникла своеобразная философия страданий и религия страданий. Страдания приобрели сакральный смысл. Окрасили в мрачный цвет мировоззрение и деятельность людей. В этой мрачной философии и религии достоевщины заключены корни многих болезных и патологичных проявлений русской жизни.

Герой романа «Бесы» Николай Ставрогин – богатый, образованный красавец, сын первой помещицы в губернии, совершенно неожиданно женится в Петербурге на нищей полуидиотке. Через некоторое время он хочет объявить об этом браке, предвкушая утончённую сладость от общественного скандала и стыда. И таких героев-мазохистов у Достоевского много. Почти все они неврастеники, которые в одинаковой степени и жертвы, и мучители.

Другой тип людей олицетворяет Иван Карамазов. Он приемлет Бога, но не принимает страданий в мире. Не может примирить идею о Боге с фактом страданий людей на земле. Он отказывается от понимания смысла мира, в котором люди подвержены страданиям, и отказывается жить в таком мире.

Герои Достоевского способны совершить великие подвиги самопожертвования. Но в то же время, не задумываясь, готовы совершить и страшные злодеяния. В самых гнусных мерзостях и жестокостях могут находить сладострастное наслаждение. Тогда мазохисты превращаются уже в садистов.

«Все отвратительные мерзости и зверства русского большевизма, – подчеркивает Григорий Петров, – в огромной степени являются проявлением достоевщины, исторгнутой из больной народной души. В никаком другом народе цивилизованного мира не найдётся такого количества сладострастных палачей, сколько проявилось в русском народе в годы большевизма. Юноши и девушки из интеллигентных семей, бывшие студенты и офицеры сладострастно упивались кровавыми оргиями чрезвычайки. Они все были садистами и садистками. Люди не со злой, а больной, измученной, истерзанной душой.

В «Дневнике писателя» Достоевский мудро замечает, что русский народ при всех мерзостях и жестокостях, которые он совершал и совершает, по природе, по душе своей не злой и не порочный. То, что время от времени вырывается из него звериная сущность, представляет собой временное проявление его больной, озлоблённой страданиями души. Великий писатель пророчески предупреждал:

«Не доводите народ до отчаяния. Измученный бесконечными обидами и издевательствами, народ сам может стать мучителем».

Только великая душа великого народа могла веками выносить невыносимое бремя унижений, обид и страданий. Народ терпел, и терпение его стало нарицательным. Но для души народа это не прошло бесследно. Страдания измучили душу народа. Страданиями довели рабскую покорность до мазохизма, а рабскую злобу и месть – до исступления и садизма (жажды мучить, жажды наслаждений от истязаний и убийств даже невинных жертв).

Как и безграничное терпение русского народа, его покорность страданиям до такой степени, что они становятся наслаждением, так и его дикая разнузданность, проявляющаяся временами, его скотство и зверство – всё это и есть достоевщина. Достоевский исчерпывающе представил эту болезнь русской народной души.

И точно так, как борются в стране с изнурительными лихорадками не только с помощью лекарств, но и путём уничтожения болотистых мест, так и кардинальное оздоровление души русского народа можно достичь, прежде всего, избавлением жизни от страданий, которые делают его больным. При этом важно не только избавить народ от страданий в жизни. Важнее добиться изменений психологии народа, перевоспитания народного духа. Ужас достоевщины состоит в том, что она признаёт страдания естественными, неизбежными спутниками жизни и, таким образом, парализует силы людей, обрекает дух народа на тупую покорность. Из-за этого герои Достоевского, часто столь добрые и умные, едва ли не святые, но оказываются столь безвольными и жалкими, что вызывают не сожаление к себе, а досаду и раздражение.

Чтобы освободить русскую душу от болезненных проявлений, нужно вести борьбу с мрачной философией достоевщины, которой отравлены русские люди. Подобно тому, как есть идолопоклонники, солнцепоклонники, так есть и поклонники горю или скорби. Многие русские люди поклоняются скорби и страданиям. Довольно часто подвиг и героизм в понимании русских выражаются в форме страдания, жертвования, самоотречения, готовности умереть за кого-то или за что-то: за Отечество, за народ, за идею, за человечество. Страдания превращаются в мученичество. Они окрашиваются в ореол высшей духовной красоты. Создаётся культ страданий.

Русский народ всегда был силён в терпении и выдержке, в покорности страданиям, пишет Г.Петров. Вот поэтому сто пятьдесят миллионов русских людей покорно терпят насилие нескольких сотен палачей Ленина. Страдают. Ненавидят этих палачей. Проклинают их. Но терпят.

В страданиях доходят до экстаза. В терпении – до подвига. Не только народные массы, но и большая часть интеллигенции подвержена мистицизму. Среди русских распространяется теософия. Появляется интерес к буддизму. Революцию считают делом Антихриста. Все надежды на спасение связывают только с чудом. Мрачная тень страданий легла на светлое лицо радости. Радость и счастье становятся чем-то предосудительным. Их стесняются. Иван Карамазов говорит: «Стыдно быть счастливым».

Стыдится быть счастливой Лиза Хохлакова. Извращениям достоевщины нет конца. Можно услышать от русских, что стыдно быть сытым, когда вокруг много голодных. Стыдно быть образованным, когда много безграмотных. Стыдно быть здоровым, когда много больных. В этом какое-то извращённое чувство стыда. Конечно, когда много голодных, больных, безграмотных и порочных, то нужно стыдиться. Не может нормальный человек не стыдиться. Бессовестно и позорно не стыдиться. Но в таких случаях человек должен стыдиться не своей сытости, своего ума, здоровья, нравственной чистоты, а стыдиться того, что рядом с ним так много людских страданий, невежества, болезней. И с ними нужно бороться, чтобы их искоренить. Действовать так, чтобы не было голодных. Не самому отказываться от радостей из-за несчастных, а трудиться для организации такой жизни, в которой несчастные станут счастливыми.

При таком понимании сути вещей не себя следует ограничивать, стесняться, а способствовать тому, чтобы радостными, счастливыми и благополучными были другие. Тогда и героизм, и красота подвига будут не в самоотречении и не в самопожертвовании, а в работе по содействию благополучию других. Главным будет не умереть за кого-то или за что-то, а жить ради кого-то или ради чего-то. Жить, чтобы бороться со страданиями. Творить и создавать радость.

Здесь уже речь идёт не о примирении со страданиями, не об их принятии или об их оправдании, а об их осуждении. Об упорной борьбе с ними, как с большим злом и уродством жизни. Борьба с достоевщиной – это борьба с уродством, аномалией русской души.

Многие герои Достоевского не хотят мириться со страданиями. Они их не приемлют. Восстают против них. И это бунт самой достоевщины, бунт бессилия и безволия. Поэтому такой бунт проявляется не в форме борьбы со страданиями путём создания радости в жизни, а позорным бегством из жизни: физическим или моральным самоубийством.

Бунт достоевщины имеет несколько разновидностей, которые определяются разными чувствами и отношением к миру и к жизни. В романе «Униженные и оскорблённые» есть персонаж – князь Валковский. Человек хитрый, алчный, грубый, эгоистичный. Главное для него – личный интерес, исполнение его личных желаний. Чтобы достичь своих корыстных целей, Валковский не стесняется в средствах. Он не признаёт ни совести, ни стыда, ни любви, ни жалости, вообще никаких нравственных правил и ограничений. Он не скрывал, что для него не существует никаких нравственных правил, и он знает только свою собственную волю и один закон – своё благополучие. Никаких добродетелей, совести и нравственности он не признавал. Даже их презирал. Ему доставляло особое удовольствие подвергать осмеянию все так называемые благородные идеи и идеалы.

Валковскому претила всякая мысль о том, что страдания необходимы и что они могут быть полезными. Всё, что ему мешало в достижении целей, он отрицал и отбрасывал. Этот образ создан писателем, чтобы показать бунт против страданий, бунт против покорности страданиям. Валковский считал: пусть другие страдают, служат идеалам, приносят жертвы. Для него же главным было личное благополучие и удовольствия. Однако этот бунт низменный, грубый, как низкопробно и грубо понимание Валковским счастья, смысла и радости в жизни. Он грубый хищник. Грабитель. Он не хочет быть жертвой, но палачом может стать, если посчитает нужным.

Валковщина – это самая низкопробная достоевщина. Человек видит, как страдания угнетают жизнь, чувствует, как мерзости и уродства жизни терзают людей, но не хочет ничем им помочь, не хочет бороться с этим уродством, чтобы в жизни не было ни жертв, ни палачей. А если для его личного благополучия потребуется, Валковский согласен стать палачом. Он не согласен страдать, но страдания других приемлет. Ради своих удобств готов причинять страдания иным людям.

Другая разновидность бунта достоевщины – это бунт Раскольникова в «Преступлении и наказании», бунт Шигалева и Петра Верховенского в «Бесах» и, наконец, бунт русских большевиков. Это не личный, а общественный, социальный бунт. Бунт не против своих страданий, как у Валковского, а против общественных страданий, против страданий народа и всего человечества.

Г.Петров считает, что в образе Раскольникова Достоевский показал бунтовщика против общественных, народных и общечеловеческих страданий. Он не может терпеть страдания, как Соня Мармеладова. Страдания, чьи бы они ни были, возмущают Раскольникова. Он хотел бы избавить людей от них. Но как это сделать? Раскольников видит, что люди в большинстве своём подавлены, угнетены, обезличены, лишены способности сопротивляться страданиям. Сами они, по своей инициативе, не способны подняться на борьбу против страданий. Поэтому Раскольников готов даже быть тираном, чтобы освободить людей от страданий, заставить их силой быть счастливыми. И если рабски угнетённая и парализованная толпа воспротивится пророку-избавителю, то нужно будет прибегнуть к насилию, преследовать, бить, а может быть, и убивать. Раскольников, чтобы проверить свои силы, испытать себя, совершает преступление – убивает старую процентщицу.

Герои романа «Бесы» пошли дальше Раскольникова. Они оправдывают насилие и убийства во имя будущего блага тех, над кем насилие совершается. Их философия оправдывает самые крайние, дикие формы насилия во имя свободы. Шигалев написал специальную книгу. В ней он предложил собственную систему организации человеческого общества, которое следует разделить на две части. Одна десятая часть людей получает свободу личности и безграничное право быть деспотами над остальными девятью десятыми, превращёнными в стадо, которое находится в полном подчинении у деспотов.

Развивая эти мысли, Пётр Верховенский говорит Ставрогину, что для общего счастья необходимо полное подчинение и покорность народа. И никаких желаний. Желания возможны только для узкой группы правителей. Но чтобы приучить массы к рабской покорности, надо создать невиданный разврат для одного или двух поколений. Разврат неслыханный, подлый, когда человек превращается в отвратительного, трусливого, жестокого эгоиста – мерзавца. А чтобы народ привык к жестокости, надо добавить ещё немного «тёплой кровушки». Пётр Верховенский согласен с Шигалевым превратить сотни миллионов людей в покорное двуногое стадо, которому избранные пастухи-деспоты насильно дают пищу, отдых и материальное благополучие. Но чтобы эти благоустроенные рабы не вздумали восставать против новых фараонов, им нужно привить цинизм. Из народной души, говорит Верховенский, надо испарить всякое благоговение и уважение к чему бы то ни было. Нужно, чтобы люди потеряли стыд и срам. Сделать это можно посредством мастерских фальсификаций идей, внушая народу, что стыд и срам – это предрассудки, духовные оковы, и что бесстыдство и бессовестность являются показателем смелости и силы духа.

Во имя «светлого будущего» Верховенский готов извращать, фальсифицировать идеи о героизме, красоте и силе духа. Он понимает, что это подло, низменно, но считает, что всё позволено, потому что полезно. Все надежды на успех своей пропаганды он возлагает на грубые, низкопробные инстинкты народа. Он, как дьявол-искуситель, хочет ловить души людей, проповедуя нравственную распущенность, недозволенное сделать дозволенным, то, что является срамным, признать благородным. Он заявляет, что всем всё разрешим. Разнузданность назовём свободой. И тогда разнузданные массы сами наденут на себя узду и с радостью пойдут за нами. А все эти гнусности – сознательное, преднамеренное развращение народа, оправдание бесстыдства, распущенности и животных страстей – всё это Верховенский и его последователи готовы делать во имя общего блага! Из-за любви к человеку! Во имя борьбы с несправедливостью и страданиями народа и человечества!

И это не грубая шутка или сатира. Это – плод длительных размышлений, своеобразная философская система. Это – политическая программа достоевщины, подчёркивает Григорий Петров. Программа, которую Ленин – духовный сын Шигалева и ученик Петра Верховенского – начал претворять в жизнь.

Когда весь мир всматривается в гнусное лицо русского большевизма, с его наглой ложью и небывалой мясорубкой, в бессовестный грабёж и разврат народа, то многие не могут понять действий лидеров большевизма. Некоторые даже утверждают, что Ленин и его приспешники не виновны в безобразиях большевизма. Будто бы Ленин и его единомышленники – идейные люди, и не их вина, если рядом с ними оказались палачи, разбойники и нравственные уроды. Это грубая ошибка. Люди, уважительно говорящие об «идеях» Ленина и большевиков, не понимают, что сам ленинизм и весь большевизм по своей природе и своим корням, по своей основной идее являются духовным уродством, изуродованной достоевщиной. Ленинизм – это шигалевщина, дополненная мошенническим развратом Петра Верховенского, полагает Г.Петров.

Многие называют Достоевского пророком, отмечают, что он предсказал в романах появление Ленина и большевиков. И действительно, читая романы «Бесы» и «Преступление и наказание», не можешь не удивляться идейной близости их главных героев с Лениным и большевиками. Но все члены группы Верховенского взяты писателем из реальной жизни – их прообразами была группа Нечаева. Ленин повторил нечаевщину в реальной жизни России. По мнению Григория Петрова, и Нечаев, и Ленин, и все Раскольниковы,

Шигалевы, Верховенские и их последователи – идейные большевики, представляют собой повторение образа инквизитора, созданного великим писателем в романе «Братья Карамазовы». Это люди, которые думали и думают, что царство Божие на земле, т. е. царство радостной свободы, светлой истины и общего счастья людей, легче всего строить руками дьявола. Великий инквизитор является извращением Христа. Он хочет осуществить Христово дело способами, которые сам Христос осудил. Все шигалевцы и ленинцы и сотни, тысячи их последователей – такие же инквизиторы. Разница лишь в том, что инквизиторы извращали идеи Христа, а ленинцы извратили идею свободы. Ленинская шигалевщина является бунтом достоевщины, делает вывод Г.Петров. Бунт вчерашних рабов, которые сегодня хотят быть деспотами, чтобы заставить людей быть счастливыми.

Достоевщина не верит в достоинство человека, в красоту и силу человеческого духа. Она не способна пробудить сильный свободный дух. Достоевщина – это порождение рабской души, поэтому для обеспечения свободы людей она видит единственный путь – принуждение, насилие и деспотизм. А чтобы подсластить пилюлю коммунистического насилия, бунтовщики достоевщины готовы привлечь массы развратом. В борьбе с рабством людей они видят единственное средство – невиданный, безграничный деспотизм и неслыханный, небывалый разврат. Бунтуя против страданий «бедных людей», они не против страданий вообще. Они готовы мучить «мучителей» бедных. Путём мучений «мучителей», виселиц и террора социалисты-бунтовщики надеются создать социальный рай для человечества. Так лекарство становится страшнее самой болезни.

В достоевщине проявляется страшная болезнь русского народного духа, с которой необходимо бороться, как необходимо бороться с холерой, чумой и другими тяжёлыми заболеваниями. Нужна «дезинфекция» русского народного духа и тех условий, которые породили и позволили развиться достоевщине в русской народной душе.

Сущность достоевщины – в мрачном, пессимистичном отношении к миру, жизни и человеку. В её представлении жизнь ужасна, а люди жалки и ничтожны. Она является выражением больного и измученного духа в результате многовекового жестокого угнетения народа. Народ привык подчиняться чужой силе и чужой воле. А когда он «бунтует» против угнетения, то надеется не на себя, а на чужую силу, на чужую помощь. Ожидает чуда. Ищет спасения чужими руками и за чужой счёт.

Достоевщина – это несчастное наследие многовекового рабства. Рабства внешнего – государственного и внутреннего – духовного. Г.Петров считает, что большим несчастьем русского народа было принятие «светлого солнечного учения христианства о мире, жизни и человеке через мрачные очки Византии». Византия – это царство дворцовых евнухов, конюхов и невежественных монахов, превратила Евангелие – великую книгу светлой жизни – в мрачный учебник духовного рабства. Сделала из христианства школу страха перед светом и жизнью. Объявила покорность страданиям мудростью и святостью жизни.

Достоевщина – та же византийщина в русском облачении. Тяжёлые политические условия русской жизни, постоянный гнёт государственной власти, неуважение к личности, насилие над основными правами человека и народа, систематическое отстранение общества от строительства жизни – всё это ещё больше усиливало византийскую отраву души русского народа. Это и породило достоевщину как его глубокую и тяжёлую духовную болезнь. От неё в одинаковой степени страдают все: и высший слой интеллигенции, и низшие слои непросвещённого сельского населения.

Ф.М. Достоевский, как никто другой, поднял вопросы о страданиях на земле и с гениальным мастерством показал бессилие русского духа возвыситься и победоносно разрешить эти вопросы. Одни его герои покорно мирятся с фактом страданий. Другие даже их оправдывают, видят в них путь к высшей мудрости и святости. Третьи, хотя и бунтуют против покорности и страданий, находят единственный способ уйти от них – убить себя или других.

Достоевский показал достоевщину как болезнь русского духа. Но как явление достоевщина – болезнь не только русских людей, утверждает Г.Петров. Она присуща всему человечеству. С тех пор, как человечество появилось на земле, оно имело очень мало возможностей для радости. Поэтому люди объявили страдания законом жизни. А многие видят в них путь к святости. В истории человечества было немало апостолов и пророков страданий. Эти люди подобны кротам, которые боятся солнечного света. «Бегите от них, братья мои!» – приводит Г.Петров слова мудрого Заратустры.

Для борьбы с достоевщиной необходимо противопоставить ей ясное, убедительное и здоровое мировоззрение. Нужно научиться радоваться и нести радость другим. Во всём стремиться находить самое доброе. Всё лучшее, что есть в вас, призывает Г.Петров, отдавайте другим. Тогда и другие будут добрее. Добрее будет и окружающая вас жизнь. Этому принципу Григорий Спиридонович следовал до конца своей жизни.

* * *

Произведение «Пророк большевизма (Достоевский и достоевщина)» Григорий Спиридонович написал за десять лет до страшных сталинских репрессий 30-х годов. Уничтожение в вихре Гражданской войны и в годы так называемой коллективизации и индустриализации лучшей и самой трудоспособной части населения нашей страны подорвало творческие силы русского народа. Это и стало основным трагическим результатом достоевщины. Об этом написано множество книг. Но тема эта будет ещё долго волновать честных людей. К ней будут возвращаться писатели и исследователи, открывая всё новые и новые страницы чудовищного периода в истории родного Отечества.

Казалось бы, ныне живущему поколению можно было усвоить уроки прошлого и не допустить разгула достоевщины в новых исторических условиях. Но события конца прошлого века и начала века нынешнего показывают, что народ наш не способен делать нужных выводов из уроков истории. Уставший от лицемерной коммунистической пропаганды, измученный в нескольких поколениях государственно-бюрократическим насилием, русский народ легко поддался на обман новых апостолов «демократизации» и, словно загипнотизированный посулами быстрого процветания, безропотно пошёл за новыми Шигалевыми, Верховенскими и их клевретами. Основные методы, которые применяли и применяют новые большевики, не претерпели изменений. Они сменили только знак минус на плюс в конечных целях социально-экономических преобразований и свои фамилии – стали гаддарами и чумайсами и с гордостью называют себя либералами. Захватив высшую государственную власть, эти поражённые достоевщиной люди поспешили развалить великую державу которая тысячелетиями складывалась благодаря мужеству народа и мудрости её правителей, и провели грабительскую приватизацию, приведшую к беспрецедентной криминализации всего общества. Жертвами политического авантюризма современных большевиков стали все народы бывшей супердержавы. Но особенно пострадал русский народ, более двадцати пяти миллионов сынов и дочерей которого в одночасье превратились в изгоев в бывших союзных республиках, ставших новыми национальными государствами.

Последствия того, что произошло в стране в результате «шоковой терапии» гаддаров и чумайсов, заслуживают названия «Плоды достоевщины». Социально-политические потрясения, сравнимые с гигантской катастрофой, привели к разрушению устойчивых экономических и уникальных духовных связей, которые складывались на протяжении столетий между отдельными частями единого евразийского государства. Деградировали целые отрасли экономики, были уничтожены тысячи научных центров по всей стране, непоправимый урон понесла многонациональная культура. Огромные массы людей были выброшены на улицу и оказались без средств к существованию. Неисчислимые людские и нравственно-психологические потери – это настоящий геноцид собственного народа, который скажется на нескольких его последующих поколениях.

Во всей этой вакханалии наиболее безнравственные и максимально приближённые к власти большевички новой формации сумели путём махинаций прихватить лакомые финансово-промышленные куски. Многие из этих объектов создавались в течение десятилетий за счёт невероятного напряжения сил всего народа, которому тираны, предшественники современных либералов, клятвенно обещали, что сооружаемые гиганты индустрии будут работать на будущие поколения нашего народа. Обогатившись за несколько месяцев, их владельцы вывели основные капиталы за рубеж, при полном отсутствии контроля со стороны государства, и через марионеточный парламент сумели создать такую финансовую систему, которая обеспечивает им непрерывный поток заработанных здесь денег в заграничные банки, питающих чужую экономику.

Небывалое социальное неравенство, возникшее в результате ускоренных экспериментов либеральных тиранов, обострило все противоречия в обществе. Кризис судебно-правовой системы и невиданные масштабы коррупции, охватившей все органы управления, стали причиной криминализации, которая по своему размаху напоминает послевоенные годы.

Бунт новой достоевщины сопровождается неслыханным развратом общества с помощью так называемых политических технологий и современных информационных средств. Словно чума, низменные вкусы и полная безнравственность, насаждаемые телевидением, Интернетом и прессой, поразили все слои общества и особенно пагубно сказываются на молодом поколении, доводя его до полного оболванивания. То, о чём мечтали духовные отцы современных отечественных либералов, стало повседневной практикой на российском телевидении, отдельные программы которого потакают самым низменным, животным инстинктам людей. Они крикливо заявляют о своей приверженности свободе. Но в их понимании подлинная свобода – это удовлетворение собственных инстинктов. Поэтому и культивируют такие критерии «красоты», которые, как правило, «ниже пояса». Они в большинстве своём, конечно же, не знают, а некоторые из них забыли о предупреждении мудрого Гомера, которое он оставил человечеству в виде мифа о Цитере: беспрестанные удовольствия и наслаждения, пьянство, обжорство, грубая греховная любовь превращают людей в животных, в стадо свиней. Весь их развратный шабаш, который они агрессивно навязывают обществу, движет его не к высотам духа, а к острову Цитеры. Если не подверженная достоевщине часть нашего народа не воспрепятствует этой агрессии, то всё может закончиться повторением той трагедии, которая выражена в формуле: comedia divina – tragedia humana.

И что примечательно. Когда здоровая часть общества возмущается проявлениями бесовщины в публичном пространстве, то, словно по команде, все так называемые либералы встают на защиту тех, кто своими безобразиями оскорбляет нравственные чувства большинства нашего народа. Они сразу вспоминают о праве на свободу выражения, понимая свободу как вседозволенность, забывая о том, что своими действиями ущемляют свободу большинства нравственных людей. Им тут же вторят их зарубежные то ли хозяева, то ли симпатизанты, то ли кукловоды.

Бунтовщики достоевщины не приемлют никаких аргументов, если они не совпадают с их точкой зрения. Они становятся нетерпимы, агрессивны и даже вульгарны. Хорошо понимая силу православной религии как основной духовной скрепы нашего народа, способной обеспечить сохранение его национальной идентичности в бушующем море глобализации, они с особой изощрённостью подвергают нападкам Русскую Православную Церковь. Просматривается даже скоординированность и целенаправленность такой кампании. Иначе чем объяснить совпадение по времени злобных выпадов «демократических властей» против иерархов болгарской и греческой православных церквей? В России объектами нападок становятся и сама национальная идентичность, и вся предыдущая история нашего народа. Замечательный современный русский философ А.С. Панарин совершенно справедливо назвал эти атаки «демократическим расизмом». Отличительная черта демократических расистов – это их низкопоклонство перед Западом. В этом они доходят до такого подобострастия, которое становится уже раболепием и самоуничижением. Может быть, они были бы чуть сдержаннее в своём эпигонстве, если бы знали, как в своё время Ф.И. Тютчев беспощадно заклеймил низкопоклонство перед Западом доморощенных либералов:

Напрасный труд – нет, их не вразумишь, —

Чем либеральней, тем они пошлее,

Цивилизация – для них фетиш,

Но недоступна им её идея.

Как перед ней ни гнитесь, господа,

Вам не снискать признанья от Европы:

В её глазах вы будете всегда

Не слуги просвещенья, а холопы.

Обострению «болезни русской души» весьма способствуют заокеанские «доброжелатели». Они внимательно следят за происходящими у нас процессами. И уловив, что в последние годы появились некоторые признаки оздоровления российского общества от достоевщины и несколько ослабло влияние демократических расистов на власть, тут же активизировали их деятельность, пытаясь реализовать сценарии по захвату ими высшей государственной власти теми же методами, которые были успешно апробированы в других странах. Иногда демократическим расистам удаётся использовать справедливое возмущение людей чиновничьим и криминальным беспределом.

Можно быть уверенным, что они не ослабят своей активности и в будущем. Застарелая «болезнь русской души» будет ещё долго продолжаться. Похоже, она перешла уже в хроническую стадию. Великий Достоевский выявил её симптомы. Григорий Петров показал, какими средствами можно от неё избавиться. Это потребует напряжённых и длительных усилий здоровой части нашего общества – всех честных, неравнодушных и не потерявших совесть и чувство патриотизма людей.

В этой работе по реабилитации души русского народа действенную помощь может оказать и творческое наследие Григория Спиридоновича Петрова.

Послесловие

Книги Григория Петрова представляют собой литературное и философское свидетельство того времени, в котором он жил и творил. Мы остановились лишь на тех его сочинениях, которые могут иметь определённый интерес и актуальность в нынешних условиях. Конечно, не все могут согласиться с его утверждениями и выводами. И это вполне естественно. С позиций сегодняшнего дня кое-кому они могут показаться идеалистичными, наивными и даже упрощёнными. У каждого свой взгляд на окружающий мир, на происходящие в нём процессы и явления, который определяется и образованием, и жизненным опытом, и индивидуальным интеллектом. В кажущейся простоте и общедоступности идей и мыслей Г.Петрова – сила и привлекательность его работ. Правда – всегда проста.

Прочтение его произведений в контексте современности поможет по-новому оценить происходящее в наши дни и определить наиболее оптимальные пути решения стоящих перед каждым человеком и всем обществом проблем. Несмотря на отдельные его заблуждения, творческое наследие Г.Петрова представляет для нас не только библиографическую ценность как уникальный исторический источник и памятник русской духовной культуры. Пронизанное светлыми идеями о нравственной чистоте человеческой личности, оно зовёт к созидательной деятельности во имя добра, красоты и любви к людям. А ведь этого так не хватает в нынешнем жестоком и противоречивом мире.

Все произведения Григория Спиридоновича имеют мощный нравственный императив, они пронизаны желанием автора донести до читателей великую силу христианского учения. Зная об обстоятельствах его полной драматизма жизни, о суровых испытаниях, которые выпали на его долю, не можешь не удивляться тому, что до конца дней своих он сохранил поразительный оптимизм, веру в победу добра над злом, любви над ненавистью и человеческого начала над животным в самом человеке.

Ему всегда претили ложь и обман. В книге «Политика и религия» Г.Петров предостерегает от того, чтобы извращать политику и понимание сущности власти. Задача политика, с его точки зрения, заключается в том, чтобы созидать гармоничное общество, в котором отдельные составляющие его элементы взаимодействовали бы слаженно и с пользой для каждого отдельно и всех вместе. Для этого нужны огромные знания, мудрость, энергия, мужество и сила духа. В этой связи он приводит слова Аристотеля о том, что задача политики – дать как можно больше благополучия для возможно большего числа людей. Это, без сомнения, важная задача, но, к сожалению, забытая современными политиками. Злободневным является его утверждение, что искусство государственного управления состоит не в грубой силе, не в умении устрашать народ, а в способности пробудить самые добрые, человеческие, гражданские чувства у всех членов общества. И не важно, какой будет форма государственной власти. Главное – насколько глубокие и здоровые все её проявления, в основе которых должны быть нравственные начала, справедливость и добродетель. Критерием хорошего государственного управления должно быть не стремление правительства усилить и расширить свою власть, а умение укрепить в стране справедливость и права народа. Этого можно добиться только тогда, когда нравственность и власть будут неразрывны. Если бы современные политики действовали так, то они стремились бы не к тому, чтобы любой ценой, нередко подлогом и обманом, захватить или удержать власть, а направляли бы все свои усилия на гармонизацию общественных отношений и самой политической жизни.

Сегодня нередко можно услышать рассуждения о том, что политика и религия несовместимы. Особенно усердствуют в отрицании такой связи демократические расисты. Это и понятно. Для них нравственность и совесть – это отжившие химеры. Вся их практическая деятельность свидетельствует об этом. Поэтому они бессовестно нападают на Русскую Православную Церковь.

Вот как понимал проблему взаимодействия политики и религии Г.Петров:

«Как христианская нравственность имеет целью осуществление царства Божьего внутри каждого отдельного человека, – пишет он, – так и христианская политика должна подготовить приход царства Божьего для всего человечества как единого целого, состоящего из народов, племён и государств». Но в политике до сих пор царствуют безбожная вражда, зло и раздор. Поэтому кто, как не церковь, не духовенство, должны расчистить и пролить свет на взаимные общественные и государственные отношения, отношения между правительством и народом, между трудом и капиталом, между сословиями, между этносами в интересах единого Отечества. Поэтому, делает вывод Г.Петров, деятельность духовенства должна сводиться не к тому, чтобы стараться предугадать волю властей и угождать им, а всё более и более содействовать духовному росту людей, утверждению евангельской правды в нравах, в повседневной деятельности общества, правительства и всего государства.

Произведения Григория Спиридоновича можно рассматривать и в общекультурном контексте: как исторический источник и памятник русской духовной культуры конца девятнадцатого века и начала двадцатого. Через призму его неординарной творческой личности можно лучше разглядеть и понять сложную и противоречивую эпоху – как в масштабах России, так и всего человечества. В его судьбе отразилась эпоха, а он, как зеркало, в своём творчестве отразил эпоху. Многообразие личных впечатлений и переживаний, интересные интерпретации своих и чужих мыслей, глубокое философское осмысление исторического прошлого и событий современной действительности позволили Г.Петрову создать свой неповторимый и увлекательный мир, который проникнут гуманизмом и верой в торжество добра и красоты в её самом светлом понимании.

Мир Григория Петрова, оставаясь глубоко национальным, был открыт и отзывчив к внешней культуре, к европейскому и мировому цивилизационному опыту. Это сделало его творчество не только понятным, но, как оказалось, и чрезвычайно востребованным в других странах, имеющих свою религиозно-культурную специфику.

Это обстоятельство не может не вызывать гордости за нашего соотечественника и вселяет надежду, что его сочинения, будь они переведены на русский язык, могут заинтересовать российские интеллектуальные круги. Возможно, для некоторых они станут нравственным ориентиром в жизни, побуждая к активной творческой созидательной деятельности и высококультурному, благородному поведению в каждодневной жизни.

Гармонизация общественных отношений, отношений между различными социальными, национальными и конфессиональными группами, между отдельными государствами – это высшее проявление духовной красоты человека. Таков основной лейтмотив творчества Григория Петрова. Используя его метафору, можно сказать, что эта та скрижаль, которую он оставил людям разных стран и народов. Именно в этом он видел практическое значение и реализацию гениального завета Ф.М. Достоевского о том, что красота спасёт мир.

Литературная критика

Александр Токарев

Астраханский политик и журналист. Автор множества статей, опубликованных в местных и центральных печатных изданиях. Среди них газеты «Правда», «Советская Россия», «День литературы», «Лимонка» и др. Родился 17 января 1978 года в Астрахани. Окончил Астраханский государственный педагогический университет в 1999 году по специальности «учитель истории и права». Работал экспедитором, грузчиком, разнорабочим. Семь лет проработал в средней школе учителем истории и обществознания.

В настоящее время активно занимается общественно-политической деятельностью, является помощником депутата Думы Астраханской области, а также редактором газеты «Астраханская правда», где продолжает публиковаться. Особое место в его творчестве занимают литературные и кинорецензии, имеющие, как и вся публицистика автора, остросоциальный характер.

В 2014 году издал свою первую книгу «Против течения», в которой собраны избранные статьи автора, написанные им в период с 2008 по 2014 гг.

Да, «СМРТ»!

О борьбе сербов за свою свободу, о югославских войнах, о судьбе Балкан пишет в своей книге Эдуард Лимонов, отдавая дань уважения своим сербским друзьям: живым и павшим.

Книга называется «СМРТ». Не мягкое русское «смерть», а пронзительное сербское «смрт». «Сербская смерть быстрее русской, она как свист турецкого ятагана», – пишет в предисловии автор. Меня всегда удивляло то, что, будучи свидетелем и даже непосредственным участником тех горячих событий, Лимонов ограничивался лишь написанием военно-полевых очерков, часть которых вошла в его книги «Убийство часового» и «Анатомия героя».

Тема Сербии присутствует и в других книгах автора, таких как «Книга воды», «Священные монстры», «Книга мертвых» и др. И вот, наконец, перед нами новая книга рассказов, посвященных балканским событиям 1991–1993 гг. Спокойно, рассудительно, без лишних эмоций и красивых метафор повествует автор о своем участии в тех далеких уже событиях. Нет здесь былых «изысков» вроде «группового изнасилования, в котором сам участвовал в полупьяни» («Анатомия героя»), нет и сознательного наполнения текстов ужасами войны. Лимонов пишет о боях под Вуковаром, об осаде Сараево, о сражениях в Книнской Крайне, об армейском быте и бедствиях беженцев, о трагедии смешанных браков в условиях гражданской межнациональной войны, о взаимной ненависти и ожесточении и, конечно, о смерти. Не ограничиваясь описанием балканских войн, автор мысленно переносится в Москву 1993 года, в Приднестровье, в Абхазию. Сопровождает читателя на передовую «крестьянских войн» конца XX века. Как будто в свете фотовспышки видим мы отряд Шамиля Басаева, воевавшего в 92-м на стороне Абхазии, народного комбата, «батю», Костенко, защищавшего Бендеры от вторжения снегуровских «румын», армейский ЗИЛ, таранящий стеклянные двери технического корпуса Останкино.

Лимонов рассказывает о своих встречах с сербскими политиками и военными: Радованом Караджичем, Биланой Плавшич, Воиславом Шешелем (рассказы «Голуби» и «ястребы», «Воевода»), о своем путешествии по горной дороге из Сараево («Strangerinthenight»), во время которого на теле убитого серба был обнаружен католический крест! А серб-католик – это уже хорват. Живописуя свое участие в атаке на врага, автор дает читателю представление о тактике уличного боя, о том, например, что гранату следует бросать в открытые двери или окна, но ни в коем случае не в стекло. 3 октября 1993 года, будучи под обстрелом в Останкино, автор видел, как брошенные «героическими ребятами» бутылки с «коктейлем Молотова» рикошетили от стекла в кусты, которые тут же и загорались. И лишь один из спутников автора, майор, «посоветовал желторотым вначале разбить окно камнями, целя не в центр, а с краю, а уже потом швырять бутылку со смесью. Угол здания сразу запылал». Со знанием дела Лимонов описывает тактику мусульман во время обстрела колонны бронетехники. «Подбивали обычно в узкой улице первую и последнюю машины. По бензобакам работали гранатометчики с первых этажей. И, наконец, когда из загоревшихся машин выскакивали танкисты, а из загоревшихся БМП (боевая машина пехоты) выскакивали бойцы, по ним работали пулеметчик и автоматчики». Позднее так будут действовать чеченцы во время печально известного новогоднего штурма Грозного 1995 года.

В рассказе «Черногорцы» Лимонов пишет о своих встречах с местными писателями, «писцами». За их внешний вид, образ жизни и манеру поведения называет их «разбойниками». В свое время и в моей жизни был небольшой эпизод, связанный с югославами. Теплым июльским вечером в компании двоих друзей мы проходили мимо летнего кафе, в котором один из моих спутников, Егор, работал охранником. В кафе раздавались крики, ругань, началась драка. «Чурки!» – подумал Егор и побежал на помощь своему «коллеге». Через несколько секунд, однако, все утихомирилось. Выяснилось, что в кафе сидели вовсе не «чурки», а югославы, и немного разбушевались, «разбойники». Помню, меня поразил тогда их внешний вид. Чернявые, заросшие щетиной, с крупными носами, очень уж смахивали они на кавказцев. Тогда я не стал задумываться о причинах этого сходства. Спустя несколько лет нашел ответ у Лимонова: «отуречивание». Долгие столетия жизни бок о бок с турками дали о себе знать. Находясь в окружении враждебных империй – Османской и Священной Римской – сербы не могли сохранить этническую чистоту. В результате появились сербы-католики и сербы-мусульмане. В Югославии конца XX века религиозная принадлежность стала определять принадлежность национальную. Во времена Тито национальные противоречия отошли на второй план, уступив место противоречиям социальным. «Однако языки пламени вражды вырвались в девяностые годы». Оттолкнувшись от текста простой сербской частушки, Лимонов совершает экскурс в историю:

Тито маэ свои партизаны,

А Алия свои мусульманы.

«Четники», то есть сербские националисты, поясняет автор, «порой воевали во Второй мировой войне против партизан Тито». «Сербы вообще никогда особо не жаловали Иосифа Броз Тито, хорвата по национальности», – совершенно справедливо утверждает Лимонов. Или другая частушка: «Йосиф Тито… Усташей воспита!» «Усташи» – хорватские ультранационалисты, воевавшие на стороне Гитлера и лютовавшие во время войны хуже фашистов. «Ельцин – «усташа»! Почему вы не уберете Ельцина?» Такой вопрос задает автору старуха-беженка. «Усташа» – это в устах сербов чуть хуже дьявола».

В рассказе «Война в саду» Лимонов продолжает развивать тему, начатую им еще в «Книге мертвых». Он сравнивает войны в Приднестровье, Абхазии, на Балканах и даже в Чечне и приходит к выводу, что все они объединены стремлением защитить свои дома, свою землю виноградников и апельсиновых рощ, фруктовые сады, обширные пастбища. «Я никогда не встретил ни одного добровольца, готового воевать за квартиру в морозных центральных регионах России», – пишет автор. На мой взгляд, абсолютно верное утверждение. Защищая свою землю, на которой взрастают виноград и абрикосы, приднестровцы дали отпор «румынам», ворвавшимся к ним в 1992-м. Оберегая свои апельсиновые рощи, абхазы встретили пулеметным огнем грузинские войска седого шакала Шеварднадзе. Да и чеченцы отчаянно сопротивлялись российскому вторжению именно по этой же причине: своя земля, свои дома, свои пастбища, свои стада.

В рассказах о Книнской Крайне Лимонов дает целую галерею портретов: кадровых командиров и самозваных генералов, оторви-сорвиголов – аркановских «тигров» и страстных сербских «солдаток». Вместе с автором мы отправляемся в самоволку и совершаем путешествие в Венецию («Самовольная отлучка»), ищем факс в осажденном сербами городе для отправки репортажа в редакцию «Советской России» («Факс»), сочувствуем сербской семье, потерявшей в результате обстрела свою кормилицу – белую лошадь («Белая лошадь»), знакомимся с особым секретным подразделением, состоявшим из юнцов и специализировавшимся на проведении диверсионных актов («Ladolcevita»). А еще – садимся в такси и едем в компании японца и его переводчика через Балканы в Белград, попадая по глупости таксиста прямо на передовую, на хорватские позиции («Через Балканы»).

Как обычно, неисправимый Лимонов не скрывает своего презрения к обывателю. «Тем из читателей, кто занят гнусной и скучной деятельностью в одном и том же офисе, или трудом на одной и той же фабрике, либо на одном поле, или, согнувшись перед облезлым компьютером, стоит страшно загрустить и возненавидеть себя». Лимонов, как всегда, категоричен, но, как всегда, прав. В жизни каждого мужчины должна быть война, какие бы формы она ни принимала. И если ее нет, то значит, нужно искать. А иначе, выражаясь словами другого великого поэта, «в жизни ты был ни при чём, ни при чём».

Всей своей жизнью, всем своим творчеством, являющимся по сути отражением жизни, Лимонов показал и доказал свою причастность к Великому и Вечному. Как бы громко ни хлопал дверью, покидая мир литературы и уходя в политику, неизменно возвращался и совершал новые открытия. И если политика, война и любовь врывались в книги Лимонова и прочно там оседали, то его общественно-политическая деятельность была и остается насквозь пронизанной литературой.

2008 г.

Мы наш, мы новый…

О романе Михаила Елизарова «Мультики»

Если ты захочешь устроить кому-то «мультики», знай, что кто-нибудь тоже захочет устроить «мультики» тебе. Этого не знал герой нового романа Михаила Елизарова «Мультики» Герман Рымбаев и за незнание своё однажды жестоко поплатился.

Переехав с родителями из маленького городка Краснославска в другой город (промышленный мегаполис, у которого нет названия), интеллигентный, как его мать с отцом, и даже тихий Герман резко меняет образ жизни и «преображается». Он знакомится с местной шпаной и быстро становится гопником, сшибая мелочь у малолеток. За недюжинную свою силу, да вдобавок и за фамилию, Герман получает прозвище Рэмбо (Карманный), быстро становится своим среди малолетних преступников. Но потребность в самоутверждении не позволяет ему останавливаться на достигнутом. И вот у шпаны появляется новая забава, приносящая немалые, по их меркам, доходы. Ребята отправляются в рейд с молодой девушкой, которая под шубой совершенно голая. Подкарауливают прохожего (уже не мальчика, а взрослого дядю), девушка распахивает шубу, а растерявшегося дядю грозно спрашивают: «Мультики видел?» Чтобы отвязаться от шпаны, а то и просто по доброте душевной, дядя отстегивает банде червонец и идёт своей дорогой.

Герман с друзьями гуляют, упиваются до рвоты спиртным, практикуют ранний секс. Про учёбу герой почти не вспоминает, ограничиваясь списыванием контрольных у своего одноклассника Ильи Лифшица, за что тому гарантирует свою «крышу». Всё бы ничего, но однажды один из ограбленных – щупленький «аспирант» – сразу после наезда на него обращается в милицию, и патруль настигает Германа сотоварищи. Всем, включая девушку, удаётся спастись бегством, а Герман попадается в руки правоохранителей.

Вот здесь-то всё резко меняется. Германа привозят в детскую комнату милиции и отдают в распоряжение тамошнему инспектору Ольге Викторовне Данько. Но уже по дороге Герман чувствует неладное: его привозят на милицейской «пятерке», но обернувшись, он видит обычный желтый «бобик», из которого с ним прощается водитель. После неудачного допроса Германа запирают в детской комнате. И здесь реальность преломляется. Комната эта существует как бы вне времени и пространства, за окнами ничего нет, и даже звука выброшенного в окно кубика так и не удается уловить. Да и детских комнат милиции уже давно нет – их сменили инспекции по делам несовершеннолетних. Неожиданно из ниоткуда появляется незнакомец, представившийся Алексеем Аркадьевичем Разумовским, но предпочитающий, чтобы его называли по-дружески – Разум Аркадьевич. Он начинает показывать Герману диафильм, рассказывая историю о самом себе, имитируя при этом всевозможные звуки, сопровождающие повествование. И тут мы узнаём страшную историю Алёшки Разума – озлобленного, закомплексованного, неудовлетворенного своей жизнью 12-летнего мальчика, вымещающего свою ненависть к окружающему миру путем убийства и расчленения детей. После нескольких жестоких убийств Алёша Разум попадается милиции, а после его отправляют в психиатрическую лечебницу. Но там его излечивает и «перевоспитывает» прославленный педагог Виктор Тарасович Гребенюк со схожей судьбой (правда, в своё время он был не убийцей, а всего лишь хулиганом, но отъявленным). Алёшка начинает новую жизнь и сам становится педагогом, воспитывая и перевоспитывая малолетних преступников.

Прикованный к стульчику Герман не в силах ни отвести взгляда от экрана, прокручивающего жуткие «мультики», ни даже пошевельнуть рукой или ногой. Но настоящая жуть наступает тогда, когда на экране он видит САМОГО СЕБЯ! Экранный, мультяшный Герман почти ничем не отличается от живого, но живёт своей жизнью и даже заставляет реального Германа повторять свои движения, мимику, выражать те же эмоции. На экране появляется не только нарисованный Герман, но такие же нарисованные родители, инспектор Ольга Викторовна и сам Разум Аркадьевич. Герман на экране не слушается мысленных импульсов Германа реального и, в конце концов, сдаётся на милость победителей, сдавая всех своих друзей-подель-ников и получая за это «путевку в жизнь». Герман реальный теряет сознание и просыпается в больнице с распухшим языком в окружении ничего не понимающих родителей.

Здесь автор вновь возвращает нас в реальный мир, где недоумевающие, что же случилось с их сыном, родители, подозревающие у него наличие эпилепсии, обращаются к врачу Артуру Сергеевичу Божко, а тот, побеседовав с Германом, ставит диагноз – фотосенситивность – повышенная чувствительность к свету, что и явилось причиной возникновения эффекта «мультиков», как назвал сам Герман эксперименты Разума Аркадьевича над ним в детской комнате. Артур Сергеевич дает Герману ряд советов, как избежать «мультиков»: поменьше смотреть телевизор, соблюдать режим дня, не злоупотреблять спиртным и беспорядочным сексом. А еще рекомендует аварийные средства – на случай, если «мультики» всё же напомнят о себе: смотреть на красное или прижечь ладонь сигаретой.

Герман в конце концов излечивается, отбросив прошлую беспутную жизнь, становится полноценным членом общества, оканчивает школу, едва не став медалистом, поступает в институт. Перевоспитание состоялось, как и хотел Разум Аркадьевич.

Те, кто читал предыдущие произведения Елизарова, особенно «Библиотекаря», и знакомы с особенностями его мировоззрения, без труда смогут уловить главную мысль автора, которую тот проводит сквозь всё повествование. Разум Аркадьевич выступает в романе в качестве эдакого Вселенского Разума, чьи принципы нашли наибольшее социальное, если так можно сказать, воплощение в пестуемой Елизаровым советской системе. Действительно, ведь именно советская система воспитания брала на себя глобальную задачу – воспитание человека нового мира, а поэтому и воспитательный процесс должен иметь тотальный, всеобъемлющий характер. Личность человека находится под жёстким контролем системы, но и сама система несёт полную ответственность за своего воспитанника, оберегая его от напастей, помогая в трудную минуту и наставляя на путь истинный. Ностальгией по этой системе взаимоотношений государства и личности и проникнуты, на мой взгляд, «Мультики». Сегодняшний мир, где формально свободная личность предоставлена сама себе, но и система не несёт никакой ответственности перед этой личностью, неприятен Елизарову, и он выдвигает рецепт излечения общества – «мультики» (революция?) с последующим его «преображением».

«Мультики» сыграли свою благотворную роль в судьбе Германа – он стал порядочным человеком. Страх перед повторением демонстрации «мультиков» не позволяет Герману свернуть с пути истинного. А чтобы он помнил об этих «психопатических» сеансах, Разум Аркадьевич время от времени напоминает ему о себе: пришлёт бандероль с диафильмом «К новой жизни» – тем самым, что крутил в детской комнате, подсунет детскую книжку, где на обложке красуется он сам, вышлет в наряд милиционера Сухомлинова, того, что задерживал Германа в пору его детства. Воспоминания о «мультиках» Разума Аркадьевича становятся для героя чем-то вроде зашитой в тело алкоголика ампулы, не позволяющей ему соблазниться спиртным.

От друзей Германа не остаётся и следа, об их судьбе ничего толком не удаётся узнать. Но, по всей видимости, им не позавидуешь. Лишь случайные слова младшего брата одного из бывших друзей Германа: «Сереже в милиции показывают «мультик»…» бросают того в дрожь.

Его мучает совесть за предательство Германа нарисованного. А родные и близкие отворачиваются от Германа. Всё говорит о том, что назад дороги нет.

Новая жизнь даётся Герману не даром: кроме проблем со здоровьем – еще и потеря старых друзей. Но она того стоит. Для него, как для бывшего малолетнего убийцы Алёшки Разума и хулигана Витьки Гребенюка, слова «Мы наш, мы новый мир построим…» не были лишь строкой из песни. Они воплотились в жизнь! А ведь повторения «мультяшного» кошмара так не хочется.

2010 г.

Новая надежда Проханова

В Тридевятом царстве, Тридесятом государстве, вдали от людей, укрывшись в пещере, склонившись над рукописью, сидит убеленный сединами старик. Сидит и пишет свою книгу, книгу судеб государства Российского. Имя старца – Александр Проханов, очередная глава его писания – «роман-триллер» «Виртуоз».

Интриги и заговоры, надежды и разочарования, призраки грядущего величия и жалкая картина настоящего. Все это фон, на котором разворачивается действие романа. Как уже справедливо отметил Шамиль Султанов, в романе Проханова нет народа как субъекта истории. Есть элита, властные и околовластные круги, существующие отдельно от народа, как бы в другом измерении. Народ лишь подразумевается, но его интересы в расчет не берутся.

Интрига романа строится на противодействии двух «августейших» особ: бывшего президента Виктора Викторовича Долголетова (Путина), именуемого в романе Ромулом, и президента сегодняшнего Артура Игнатовича Лампадникова (Медведева) – Рема. Отношения между лидерами регулирует могущественный серый кардинал Кремля Илларион Васильевич Буслаев, он же Виртуоз.

Ромул когда-то отказался от третьего президентского срока, потому что некий таинственный старец предсказал с точностью до года гибель верховного правителя России в грядущей междоусобной борьбе за власть. Поэтому президентство было отдано Рему чтобы после, когда пророчество сбудется или не сбудется, вновь возвратиться в кремлевские палаты. Ромул, отказавшись от президентства, получил статус «Духовного Лидера России». Но почувствовавший вкус власти Рем не стал играть по правилам, предложенным Ромулом, и обнаружил свои собственные президентские амбиции. Попытавшись совершить военный переворот, Ромул терпит поражение, обвиняется в государственной измене, дискредитируется в глазах общественности. Его голова оказывается отсеченной ножом десантника Гренландова (в нем угадываются черты полковника Буданова) и после ее обескровливания сдается в тайный музей профессора Коногонова, где уже хранятся головы других ушедших в мир иной лидеров России XX века.

В сеть интриг оказывается вовлеченным молодой историк из Тобольска Алексей. По замыслу Рема, воплощение которого было поручено Виртуозу, из него раздувают фигуру нового царя, потому как он является далеким потомком последнего русского императора Николая. Помимо его воли, Алексея втягивают в борьбу Ромула и Рема. Он входит в предлагаемую ему роль, но чудесным образом его царское происхождение начинает давать о себе знать, он чувствует свою спасительную миссию и уже не сопротивляется, а стремительно вливается в бурлящий котел российской политики. Но и сам, в конечном счете, становится жертвой обмана, измен и предательств. И поражение Ромула становится и его поражением. Новоиспеченному «царю», не пожелавшему спастись бегством, делают лоботомию и лишают разума, превращая в материал для чудовищных экспериментов изувера-профессора.

Торжествующий Рем принимает шутейный парад на Красной площади и наделяется статусом «Духовного Лидера Русского Мира».

Как всегда, многие персонажи романа Проханова узнаваемы. Здесь и лидер пропрезидентской партии Сабрыкин (Грызлов), и митрополит Арсений (Кирилл), и режиссер Басманов (Михалков), и многие другие представители нынешней российской элиты. Все они, так или иначе, оказываются фигурами в шахматной игре, придуманной Ремом и разыгранной Виртуозом. Все клянутся в верности то одному лидеру, то другому а после благополучно предают своего вчерашнего благодетеля. Никто не отвечает за свои слова и действия. Беспринципность и трусость, алчность и лукавство, нравственное убожество и ничтожность – все эти черты российской элиты начала века показаны автором со всей присущей ему виртуозностью.

Одной из центральных тем романа является противостояние не только двух фигур во власти, но и двух концепций, развиваемых этими фигурами. Первая – концепция открытого общества и приоритета либеральных ценностей, представленная Ремом. Ей противопоставляется концепция русского развития, которую олицетворяет Ромул. Но Ромулу, по мысли автора, мешает та самая, насквозь прогнившая, неблагонадежная элита, на которую нельзя опереться, которая кидается в объятия лидера, когда он на коне, но готова бежать от него и по-сучьи льнуть к ноге нового хозяина, когда расклад сил меняется. Да и сам Ромул, мучающийся слуховыми галлюцинациями и в ночной тиши совокупляющийся с резиновой куклой, никак не тянет на роль «Духовного Лидера России», которую сам на себя и взял. Ромул не смог даже удачно осуществить переворот, потому что все те лица, что были посвящены в заговор, оказались элементарно перекуплены Ремом. И здесь мы видим разочарование самого автора, чьи призывы, на протяжении нескольких лет обращаемые к «национальному лидеру», так и не были услышаны, чьи молитвы не имели ответа, чьи шаманские заклинания не возымели эффекта.

Разочарованный Проханов ищет новую зацепку, новую надежду, спасительную фигуру и концепцию, способную сплотить разорванное русское общество, кашеобразное сознание русского человека. И находит, по крайней мере в романе, в идее монархии. Ведь в финале книги выясняется, что ДНК бутафорского «царя» Алексея оказывается идентичной ДНК последнего русского императора. А значит, – царь настоящий! По мере развития интриги, Алексей посещает военный полигон и присутствует при запуске новой баллистической ракеты «Порыв» (именно так! – не «Прорыв», а «Порыв»), но ее удачный запуск оказывается разыгранным спектаклем, в котором роли солдат и офицеров сыграли профессиональные актеры. Алексея приглашают присутствовать при спуске на воду новой подлодки, получившей имя «Царь Михаил Романов», но после картинной торжественной церемонии ее разрезают на части автогеном. Алексей посещает Думу, где своей проникновенной речью, в которой пытается объединить пласты русской истории и положить конец изнуряющему нацию конфликту красных и белых, правых и левых, производит фурор, а депутаты разных фракций, готовые во время пленарных заседаний растерзать друг друга, в едином восторженном порыве рукоплещут новому кумиру. Алексей присутствует на богослужениях, посещает Тобольск и Екатеринбург, Ганину Яму, чувствует свое духовное и кровное родство с погибшим монархом. Окунается в горнило пятидневной российско-грузинской войны, на которой ему является Сталин, открывающий ему свое метафизическое понимание русской истории. В колонии под Нижним Тагилом Алексей находит состарившегося, но живого (!) Юрия Гагарина, добывшего для людей «Формулу Рая», а в одной из психиатрических больниц под Невьянском встречается с поэтом Юрием Кузнецовым, пишущим поэму о Рае и подвергающимся изуверским опытам. Но и тот, и другой погибают сразу после посещения их Алексеем, потому что их прозрения оказываются не только не нужными, но и опасными нынешним властителям России.

Весь роман Проханова пронизывает мысль о русском развитии, о преодолении смуты, заживлении ран народа, прорыве в будущее. Но каждая новая надежда оборачивается жестоким разочарованием. Русское развитие не состоялось. Великая Россия – монархическая или какая бы то ни было – оказывается не нужна заполнившим властные коридоры и занявшим удобные чиновничьи кресла российским правителям. Чаяния народа, его мечты и желания затушевываются красивой бутафорией и имитацией величия. Царский трон не вакантен, он давно упразднен. Роли во власти распределены, правила игры заданы. А потому и новая надежда Проханова оборачивается жесточайшим разочарованием. И как честный художник, Александр Андреевич не мог привести читателя к счастливому концу. Фарс с лжецаревичем оборачивается трагедией. И лишь едва уловимая черная туча, надвигающаяся на торжествующего на своей инаугурации Рема, является предвестником грозных предзнаменований.

Среди лесов, среди диких зверей пишет свою книгу старец. Какое новое открытие он совершит, какую новую надежду даст страждущему, изнуренному, потерявшему веру в себя и свою страну разочарованному русскому народу?

2009 г.

Русская жизнь Захара Прилепина

Сегодня уже можно с твердой уверенностью сказать о том, что Захар Прилепин прочно занял свое почетное место в русской литературе. Об этом свидетельствуют как многочисленные премии и награды автора, так и, в большей степени, сами его произведения.

Он никогда не был салонным патриотом, не высовывавшим носа на улицу, и кабинетным писателем, высасывавшим из пальца сюжеты для книг. Пройдя сквозь огонь двух чеченских кампаний, закалив характер в рядах бойцов ОМОНа, являясь активистом запрещенной партии, Прилепин добывал материал для своих произведений в бурлящем котле русской жизни. Он не боится публичности и не тяготеет к затворничеству. Охотно откликается на приглашения ведущих телепрограмм. Публикуется как в оппозиционных, так и во вполне благопристойных и лояльных по отношению к власти изданиях. Испытывая, по-видимому, постоянную потребность в самовыражении и тягу к практическому действию, Захар Прилепин совмещает политическую деятельность с редакторской работой и творческой активностью.

Уже по первым публикациям молодого Прилепина в «Лимонке» было понятно, что хотя автор и является активистом запрещенной ныне национал-большевистской партии, пишет он совсем не по-лимоновски, а скорее, в лучших традициях русской классической литературы. Неслучайно критик Павел Басинский совершенно справедливо сравнивал Прилепина с Максимом Горьким. Как и у Горького, есть в произведениях Прилепина и суровый, порой грязный, но невыдуманный реализм, и острое политическое содержание, и, что, пожалуй, является редкостью сегодня, искренняя доброта, и чуткость по отношению к людям. Именно доброта и выделяет творчество Прилепина из массы произведений пишущей братии. И где бы мы ни встречали героев Прилепина – на Чеченской войне или в рядах протестных демонстрантов, в ночном клубе или на кладбище – автор всегда пишет о русских людях с неизменной симпатией.

В своем первом, сразу же после выхода в свет ставшем знаменитым, романе, «Патологии», Захар Прилепин показывает нам несколько сцен из истории «незнаменитой», как сказал бы Александр Твардовский, Чеченской войны. Неторопливое повествование об армейском быте, взаимоотношениях с местным населением, отдельных зачистках и коротких перестрелках плавно перетекает в душераздирающий кошмар, наполненный криками боли, пятнами, а то и потоками крови, оторванными конечностями, смертью и мраком. Читая «Патологии», мы слышим лязг передергиваемого затвора, треск автоматных очередей, чувствуем запах гари и вкус армейской еды. Мы как будто оказываемся в том кромешном аду, куда по злой воле рока были заброшены герои Прилепина, и каждую потерю переживаем как личную трагедию. Только человек, сам являвшийся участником чеченской бойни, корректно называемой властями то наведением конституционного порядка, то контртеррористической операцией, мог написать такую пронзительную и натуралистичную книгу. Но только писатель, обладающий высшей степенью развития способностей под названием «талант», мог сделать ее художественно убедительной. Может показаться странным, но после прочтения «Патологий» у читателя не возникает чувства ожесточения или опустошения. Наоборот, закрыв книгу и все еще мысленно сопереживая ее героям, как выжившим, так и погибшим, читатель, который понимает теперь цену мира, который был добыт для него на той войне, становится немного добрее и человечнее. И вместо озлобленности у каждого, кто прочитал книгу Прилепина, в душе остается ощущение просветления.

После «Патологий» Прилепин пишет самую взрывоопасную свою книгу – «Санькя», погружая нас в тревожный мир радикальной политики. «Красное мелькало вблизи, касалось лица, иногда овевая запахом лежалой ткани. Серое стояло за ограждением» – так, с сцены протестной демонстрации, начинается повествование о жизненном пути Саши Тишина, провинциального паренька, не вписавшегося в рыночные реалии и вступившего в молодежную революционную партию под названием «Союз Созидающих». Сам долгое время варившийся в котле радикальной, ныне запрещенной партии, Захар Прилепин наполняет повествование реальными событиями, происходившими на рубеже тысячелетий в современной России. Герои романа – простые пацаны и девчонки, которым не нашлось места в рыночном раю. Неутомимые и непокорные, они, в обстановке тотального пессимизма и неверия в возможность перемен, совершают реальные действия, за которые власть жестоко наказывает их. Читая книгу Прилепина, мы слышим сладкоголосые речи так ничего и не понявших либералов и нравоучительные словеса утомленных многолетней борьбой патриотов старой гвардии. Ни те, ни другие не понимают и не принимают молодых героев из мира отверженных, пытаются вразумить и направить на путь истинный. Мы видим озверевших ментов, выколачивающих признания с помощью кулаков и резиновых дубинок, и опустившихся на дно жизни обывателей. И все это на фоне «свинцовой мерзости» российской действительности, из которой у героев романа нет выхода. Поэтому они вступают в свой последний бой и погибают.

Роман Прилепина «Санькя» – это не только отражение реальной, наполненной социальными противоречиями действительности, но и предостережение. Своим романом автор информирует власть о том, что в деморализованном российском обществе есть категория людей, способных в критической ситуации взяться за оружие и обратить его против Системы. И это вдвойне опасно, потому что люди эти молодые и терять им нечего.

После того как Захар Прилепин громогласно заявил о себе двумя вышеупомянутыми книгами, многие ждали от него написания чего-то столь же кричащего и потрясающего своей жесткостью и откровенностью. Вместо этого Прилепин написал милую, добрую, проникнутую бесконечной любовью к русскому человеку и русской жизни вообще, книгу рассказов «Грех». Герои премированной недавно книги Прилепина утихомиривают оборзевших клиентов в ночном клубе («Шесть сигарет и так далее») и пьют самогон, работая могильщиками на кладбище («Колеса»), обсуждают творчество русских писателей («Карлсон») и просто воспитывают своих детей («Ничего не будет»). Отказавшись в новой книге от пронзительной резкости и жестокой откровенности, Захар Прилепин вскрывает целые пласты русской жизни, частью которой является и он сам. Не идеализируя русского человека, понимая, что в душе его содержится разнообразная смесь чувств и настроений, Прилепин, тем не менее, всегда на стороне своего народа, потому что он сам и есть этот народ.

О чем бы ни писал Захар Прилепин, все у него выходит удивительно удачно, я бы сказал, до неприличия хорошо. И его военная проза, и острое социально-политическое повествование, и размеренные рассказы о русской жизни обречены стать русской классикой. Неслучайно в своей публицистике (столь же удачной, как и проза автора) Прилепин так много места уделяет личностям и произведениям русской и советской классики. И ему не важно, был ли тот или иной автор придворным борзописцем или отвергнутым изгнанником, на слуху ли его имя сегодня или по каким-то причинам забыто. Все они – живые и мертвые, почитаемые и отверженные – являются для Прилепина частью одного грандиозного явления, имя которому – русская культура. И с этим нельзя не согласиться. Лишь сделать небольшое уточнение: сам автор также уже не принадлежит себе, а трагической и героической, чудовищной и прекрасной, жестокой и человечной русской культуре.

2008 г.

Хранитель Родины

По-разному можно вести праведный бой с силами тьмы, расплодившимися на нашей земле, мстить за поруганную честь Родины. Можно так, как это попытались сделать Анпилов и Макашов в 1993-м. Но замахнувшаяся рука народного негодования не достигла цели, была остановлена и переломлена коварным и жестоким врагом. Борьба на долгое время затихла, а бойцы русского сопротивления стали искать новые формы противодействия армии тьмы.

В борьбе этой оказались бессильны шествия и митинги, марши и пикеты, акции протеста и парламентские схватки. И тогда место уличных ораторов и думских парламентариев заняли русские писатели. Александр Проханов и Эдуард Лимонов, Сергей Сибирцев и Юрий Козлов, Анатолий Афанасьев и Евгений Чебалин своими текстами нанесли Системе столько вреда, сколько не смогли нанести ни многотысячные демонстрации, ни потоки дежурных анафем оппозиционных лидеров, сказанных ими в телеэфире. Одним из таких бойцов духовного сопротивления является Михаил Елизаров.

Русский писатель из Харькова ворвался в мир литературы и показал своими произведениями, как можно сделать слово опаснее автомата. Против слова можно бороться только словом, а у идеологов Системы подходящих словесных контраргументов для таких писателей не нашлось. Недоступны они ее пониманию.

В своей дебютной повести «Ногти» Елизаров рассказал трагическую историю о двух врожденных уродах, обреченных в силу обстоятельств своего рождения и особенностей анатомии и физиологии на пожизненное одиночество. Герои сталкиваются с жестокостью и цинизмом окружающих, пытаются встроиться во враждебный мир постсоветской реальности. Судьба порой улыбается им, они оказываются пригреты могущественными покровителями и даже лучатся в свете славы. Но, несмотря на все это, героям Елизарова не находится места в жестоком и агрессивном мире. Они обречены на одиночество и скорую гибель.

Рассказ «Госпиталь» – не только интересное чтиво, но и прекрасное пособие при анализе катастрофы 1991 года, событий, которые еще не одно десятилетие будут привлекать внимание писателей и политологов.

Действие разворачивается в военном госпитале, куда главный герой, от имени которого идет повествование, попадает, дабы «откосить» от армии. «Госпиталь переполнен… на двух спальных местах размещаются по трое». Действует система неуставных отношений: «дембеля» и «деды» спят на панцирной сетке, «черпаки», «слоны» и «духи» – посередине, на железном стыке». Жесткой «дедовщины» нет, хотя субординацию, так или иначе, соблюдают все. Одним словом, все как везде, в любой советской воинской части.

Деревенский парень с Украины Шапчук, прозванный Шапкой, даже позволяет себе несколько покапризничать, прежде чем выполнить приказ «деда»: «Hi, я не буду… Нэ хочу». Но после легкой оплеухи выполняет приказание заправить кровати. Боец Мамед Игаев, прозванный за «веревочную худобу и чернявость» Фитилем, знает по-русски только одну фразу: «Служу Советскому Союзу!» Причем звучит она у него так: «СлжсвтскмСэз!» И уже одним этим веселит и располагает к себе старослужащих. Бойцы Яковлев и Прасковьин потешают «дедушек» тем, что работают в сложном разговорном жанре, нечто вроде давно забытых сегодня Тарапуньки и Штепселя. Все как-то приспосабливаются к новым условиям, в которых приходится существовать.

Главный герой также находит расположение обитателей госпиталя тем, что умеет играть на гитаре, даже с пятью струнами. И в палате в его исполнении начинают звучать «Поручик Голицын», «Город золотой», лжеказацкий романс «Любо, братцы, любо», песни «Наутилуса» и «Кино». И хотя ему, естественно, никогда нельзя отказываться играть, и приходится первое время залечивать вздувшиеся подушечки пальцев, герой считает, что ему очень даже повезло, что все так благополучно сложилось. Он даже дает уроки игры на гитаре незадачливым служакам, у которых не все, однако, получается, но те претензий к нему не имеют. Появляется у героя и новый друг – солдат Кочуев, с которым они находят уединение в архивной комнате.

Все меняется в связи с появлением в госпитале танкиста, вернее, мастера по ремонту бронетехники, старшего сержанта Прищепина. Резко изменилось отношение старослужащих к новобранцам. А в их с танкистом нашептываниях можно было различить фразу, сказанную Прищепиным: «Почему «духи» не шуршат?» Пришлый оказался страшен, «поселил смуту, кромешный ужас и проклятие». Из мягкого «неуставняка» стала вырастать жестокая «дедовщина», сопровождающаяся унижением человеческого достоинства, избиениями и насилием над личностью. Танкист быстро располагает к себе остальных старослужащих, а дела «духов» с каждым днем становятся все хуже и хуже. То, что ранее прощалось, стало жестоко наказываться. Мускулистая худоба Прищепина повергает в ужас всех без исключения. Перестали смеяться над Игаевым и Шапкой, с треском провалился дуэт Яковлев-Прасковьин. Стали сгущаться тучи над главным героем, которого теперь не может спасти даже самая искусная игра на гитаре. В палате начинается передел мест, в результате которого у некоторых бойцов вообще мест не оказалось. Новый хозяин наводит свой порядок.

Апофеозом этого нового порядка стали события, развернувшиеся в ночь, когда «ветераны» ушли домой на выходные, а «деды» стали «бухать». Ничего хорошего данная ситуация не могла принести. И не принесла. Жертвой кровавой ночной вакханалии становится Шапчук, который подвергается сексуальному насилию. Лишь по счастливой случайности удается избежать расправы герою повествования, который, отыграв для «дедов» очередной «концерт», незаметно скрывается. Войдя в комнату, где располагался архив, он обнаруживает истерзанного Шапчука. Тот в приступе безумия носится по комнате и разрывает на части карту СССР! А из его уст вырываются еле внятные слова: «Шоб вы yci поздыхалы!» Мамеда Игаева уносят в сортир его земляки, «бездыханным валетом» лежат Прасковьин и Яковлев, на входе в архив неподвижно сидит Кочуев. Такая жуткая картина открывается взору героя в ту ночь. На следующий день героя выписывают из госпиталя: «Не годен к строевой службе в мирное время». Повезло.

До самого конца, до самой последней фразы непонятно, зачем автор раскрывает тему неуставных отношений в армии с такой откровенной жестокостью и подчеркнутым натурализмом? Зачем намеренно сгущает краски, погружая читателя в кошмар? Какую мысль пытается он донести, рассказывая эту простую жуткую историю? Последнее предложение, завершающее рассказ, ставит все точки над «i». «Был понедельник, девятнадцатое августа тысяча девятьсот девяносто первого года».

Мечущийся по архивной комнате Шапчук… Безумие в его глазах… Карта СССР, разрываемая им на части… Ничего не напоминает? «Он потрошил страну, лежащую, как беззащитная шуба. Оторвал хлястик Прибалтики, крошечную, точно манжета, Молдавию, воротник Украины, подол Таджикистана». И это, кажется, понятно без комментариев. «Шоб вы yci поздыхалы!»

Россия, захотевшая жить по-новому, в припадке безумия набросившаяся сама на себя… Огромная и многоцветная карта СССР, так хорошо знакомая нам, ученикам еще советской школы, превратилась в одночасье в лишенное красок безжизненное пространство. «Обесцвеченная Родина в тот момент больше походила на мясницкое пособие с изображением коровьей туши». Разорванное пространство некогда единой страны, разделенный народ, взаимная ненависть людей, населяющих ее осколки. И над всем этим слышится: «Шоб вы yci поздыхалы!» Мы получили это в 1991 году и не можем преодолеть последствия катастрофы по сей день. Фраза, произнесенная елизаровским Шапчуком, стучит в висках, когда я слушаю репортажи о событиях на Украине, вспоминаю карательный рейд грузинских войск на Цхинвал. Когда на память приходят трагические события 1992 года в Приднестровье, Абхазии и Южной Осетии, гражданская война в Таджикистане, две кровавых бойни в Чечне. Оскверненные памятники советским солдатам в Прибалтике, ветераны советских спецслужб за решеткой. Ничем, казалось бы, необоснованная ненависть к русским в бывших советских республиках. Нежелание больше жить в одном доме, напоминающем о «госпитале».

«Шоб вы yci поздыхалы!» Еще одно напоминание нам, русским, о нашей же вине за катастрофу своей страны. Нам, которые доверились и соблазнились ложными постулатами звериной морали. Нам, которые захотели, чтобы «духи зашуршали». Вместо «часового евразийских пространств» – пьяный танкист Прищепин.

В худом теле спящего Прищепина «не было ни демонизма, ни величия». Свое дело он сделал. «Духи» теперь «шуршат», но от этого шуршания становится не по себе.

Самая сильная книга Елизарова – это, без сомнения, роман «Pasternak», на страницах которого разворачивается жесточайшая борьба между силами мрака и противостоящими ему героями-одиночками. Мрак, который автор именует именем умершего поэта, заполонил все вокруг, и борьба с ним не может вестись вежливыми и утонченными методами. Поэтому Елизаров вооружает своих героев огнестрельным и холодным оружием и бросает в смертельный бой, исход которого предрешен. Силам тьмы в романе противостоят четверо героев – язычник Льнов, православный священник Цыбашев, а также их помощники – носящий на шее, как талисман, «иконку» с портретиком Брежнева опустившийся бродяга Любченев и не верящий ни в Бога, ни в черта, но отрицающий на уровне инстинкта самосохранения новый порядок маргинал Леха. Враги этой четверки – расплодившиеся по всей России религиозные сектанты и нетрадиционные «философы». Достается от елизаровской четверки и последователям «старца» в черных трусищах Порфирия Иванова, и приверженцам теософии Елены Блаватской, и ученикам отца Александра Меня, и работникам рериховского центра. Все они, по мнению автора и его героев, находятся под крылом черного чудовища – Pasternaka. Силы изначально неравны, и поэтому герои не стесняются в выборе средств и не испытывают сентиментальных интеллигентских сомнений по поводу прав на свободу совести и неприкосновенности личности. Если перед тобой враг, а в этом герои не сомневаются, – он должен быть уничтожен. Физически! Повстречал на пути иностранного проповедника – всади ему «копиё» в живот, а вслед за ним отправь к праотцам и всю их братию. Их сюда не звали, здесь они чужие, и нам не сжиться с ними. Именно так, хирургическим путем, решают герои «Pasternaka» вылечить смертельную болезнь, которая поразила нашу Родину. Враг, однако, не дремлет и, используя старое, как мир, правило «разделяй и властвуй», пытается натравить своих противников друг на друга. И только пролив кровь друг друга, герои понимают, что попали в сети, расставленные коварным врагом. Размахивая топорами и стреляя из пистолетов, отсекая конечности и нанося смертельные увечья, вступают они в свой последний бой с силами Pasternaka. На горе трупов и в лужах пролитой вражеской крови находят они свою смерть. Зло торжествует и продолжает свое наступление на силы добра, лишившиеся своих отчаянных бойцов.

Книга Елизарова не для слабонервных. Не советую читать ее тем, кто считает нужным повторять слова о «слезинке ребенка» и любит порассуждать о правах человека, толерантности и политкорректности. Тем же, кто решится открыть откровение от Елизарова, следует набраться терпения и сдерживать время от времени рвотный рефлекс, проходя через круги ада, наполненные смертью, ужасами и извращениями, вместе с героями книги. Неисповедимы пути Господни. И неизвестно, из какого подземелья, из какого небытия придет спасение. И если Спаситель предстанет совсем не в том облике, которого вы ожидали, постарайтесь все-таки его понять и принять.

Свою священную войну за Родину ведут и герои еще одной книги писателя – романа «Библиотекарь». В ней автор повествует о борьбе неких группировок, которые называют себя читальнями, за право обладания книгами писателя-соцреалиста Дмитрия Громова. Дело все в том, что в текстах этих давно забытых читателем книг скрыт некий тайный иррациональный смысл, доступный лишь немногим посвященным. Читая книги Громова о красных директорах и председателях колхозов, солдатах, вернувшихся с фронта, и вдовых женщинах, сохранивших любовь и гражданское мужество, веселых и решительных пионерах и комсомольцах, посвященные в тайный смысл его текстов открывали для себя совершенно иные смыслы и погружались в мир невероятных ощущений духовного блаженства. И соцреалистические романы превращались для них в Книги Ярости, Радости, Силы, Власти, Терпения и Памяти. Главную книгу Громова – Книгу Смысла – предназначено было найти герою «Библиотекаря» 27-летнему массовику-затейнику с Украины Алексею Вязинцеву. Ему же и пришлось в итоге взять на себя нелегкое бремя хранителя Родины.

Как всегда у Елизарова, в «Библиотекаре» много динамичных сцен боев и столкновений, на этот раз – между враждующими читальнями. На страницах «Библиотекаря» встречаются озверевшие бабульки из психушки, возглавляемые своей предводительницей – библиотекаршей Елизаветой Моховой. Потоками льется человеческая кровь, разрываются на части тела, бряцает средневековое оружие, силой которого «читатели» утверждают свое право на обладание книгами. Но не этим ценна книга Елизарова. А своим неподдельным пафосом и преклонением перед советским прошлым, которое всплывает в видениях «читателей». «В аэропорту его встречали товарищи Черненко, Зайков, Слюньков, Воротников, Владислав Третьяк, Олег Блохин, Ирина Роднина пишется с большой буквы, Артек, Тархун, Байкал, фруктово-ягодное мороженое по семь копеек, молоко в треугольных пакетах, жвачка бывает апельсиновой и мятной, чехословацкие ластики тоже можно есть, а трогательный девичий голос просит оленя умчать ее в волшебную оленью страну, «где сосны рвутся в небо, где быль живет и небыль». В светлое незапятнанное детство уходит герой ««Библиотекаря», приняв дозу наркотического чтения. Причем это детство вовсе не его, но вполне могло быть им. Детство это находится в той стране, которую мы потеряли безвозвратно. И поэтому книги, найденные и сохраненные елизаровскими героями, не имеют материальной ценности. Свое понимание миссии СССР автор устами героя формулирует весьма определенно: «Земной СССР был грубым несовершенным телом, но в сердцах… детей из благополучных городских семей отдельно существовал его художественный идеал – Союз Небесный… Повзрослевший, я любил Союз не за то, каким он был, а за то, каким он мог стать, если бы по-другому сложились обстоятельства».

Думаю, что в сознании миллионов россиян, оставшихся по сути своей советскими людьми, СССР предстает именно в таком идеалистическом свете. И все попытки повернуть дело иным образом и обозначить Советский Союз нежизнеспособным «грузом 200» оказываются обреченными на неудачу. И чем дальше будем мы отходить по времени от момента гибели советской страны, тем более идеалистическим будет ее восприятие в сознании людей. И это правильно, это хорошо, так и должно быть. Мы, конечно же, не сможем воскресить погибшего. Но сохранить светлую память о нем, не допустить надругательства над могилой, воздать должные почести мы обязаны.

И Михаил Елизаров в своей книге показал всем нам пример такого почтения и благоговения. Он, подобно своему герою Алексею Вязинцеву, стал хранителем нашей с вами священной Родины.

2008 г.

Интервью

Игорь Переверзев

Писатель-романист. Кандидат Интернационального Союза писателей. Родился 10.04.1984 г. Окончил Кубанский государственный аграрный университет по специальности «инженер-энергетик». Увлекается баскетболом.

Писательскую карьеру Игорь Переверзев начинал не с художественной литературы. Его первым крупным опубликованным произведением была электронная книга о копирайтинге «Как превратить буквы в деньги», написанная на основе собственного опыта. Однако уже первая художественная книга Игоря Переверзева – роман «История Андрея Петрова» – сделала его финалистом Международной Московской премии и была опубликована в элитарной винтажной серии «Современники и классики».

Игорь Переверзев: «Если у этой книги и есть какая-то задача, то только одна: чтобы ее читали с удовольствием»

Игорь, здравствуйте. Прочитав вашу книгу, очень хотела с вами пообщаться. В предисловии вы говорите: «Ничто из того, что есть на Земле, не заменит счастья и возможности изменять мир, отдавая себя и делая других лучше». Каким образом вам удается это делать? Вы ставите перед этой книгой такую задачу – сделать мир лучше?

Здравствуйте, Валентина. Когда другой человек даже просто улыбнулся, и когда это случается вследствие выполнения твоей любимой работы, от которой в первую очередь ты сам становишься лучше, – это и есть то, чем меняют мир к лучшему. Изменять мир – это сама по себе будоражащая сознание идея, но как бы она ни звучала, мир начинается с тебя и меняется только для тебя, чтобы сперва ты стал лучше. Тогда другим будет хорошо по-настоящему.

Если у этой книги и есть какая-то задача, то только одна: чтобы ее читали с удовольствием. Если людям хорошо от нее или они нашли там что-нибудь полезное, да просто отдохнуть пару часов на диване вместе с ней вам приятно, – значит, уже мир совершенно точно стал лучше. Миссия выполнена, начинаем новую!

Главный герой вашего романа – «молодой журналист, балагур и в меру алкоголик». Вы рисуете типичного представителя своего времени? Ваш герой похож на вас?

Мой герой, конечно, имеет схожие со мной черты, и это нормально. Нечего строить из себя дурака, заявляя обратное. Правда, слово «журналист» я не люблю. Но, разумеется, сходства между нами примерно столько же, сколько различий, все-таки это ведь художественное произведение, а не рождественская открытка или автобиография, где всегда главный герой – вы сами. Еще добавлю, что герой книги формально хоть и журналист, но, так же как и я, слово это не любит. Я иногда пишу статьи и занимался копирайтингом, но это не имеет ничего общего с журналистикой. Если мне не нравится тема или попросят порассуждать на темы, в которых я ни черта не смыслю, я откажусь сразу.

Типичный представитель нашего времени из России выглядит как угодно, но точно не как мой 35-летний герой. К примеру, хоть официальная статистика и получше, все знают, что у нас пьют больше всех в мире русские. Добавлю, что мы еще этим очень гордимся. Совершенно точно мало читают и совершенно не следят за своим здоровьем, много размышляют вместо того, чтобы делать, отчего улыбаются мало. И наученные этому благодаря предыдущим поколениям таких же, находятся в состоянии повышенной боеготовности, обороняясь непонятно от кого. Люди в этом возрасте в нашей стране особо ничего не делают, да и не хотят, ссылаясь на не то время, несвоевременный распад Союза и прочую туфту. Вместе с тем, я знаю много очень достойных ребят примерно такого же возраста, как Андрей

Петров, и, поверьте, это люди думающие, смелые, они мечтают и много работают, делают свои ошибки своим же опытом и не сдаются.

Типичным представителем своего времени своего героя я не назову еще и потому, что я не был ни разу за границей, хоть это и не обязательно, чтобы и так это понимать. Но я знаю, что люди моего возраста там совершенно точно отличаются от русских сверстников, хотя бы тем, что прогресс культурный и технологический, уровень мастерства во всех видах искусства, рекламы и производства, во всех областях науки и вообще всего на свете настолько шагнул вперед, что если говорить в общем смысле, то типичный западный 35-летний парень и россиянин имеют такие различия в культурном и умственном развитии, что, боюсь, наше интервью превратится в рекламацию, в которой будет около сотни миллионов позиций, а я не хочу, чтобы подумали обо мне как о враге. Мне просто непонятно, почему вместо того чтобы научиться у лучших, мы ни черта не делаем, считая при этом, что мы априори какие-то великие. Посмотрите вокруг себя. Каждый из нас – типичный потребитель всего, что другие делают лучше нас. Мой герой просто хочет нормально делать свою работу. В этом смысле он типичный представитель всех тех, кому не все равно, где и как они живут. А представителями какого времени они являются – это не важно.

Ваш роман полон размышлений и наблюдений: за людьми в парке, за посетителями в ресторане. Вы мастерски подмечаете мелочи. Не боитесь ли, что в наш век скоростей читатель просто перелистнет описания? Как вы находите грань, чтобы книга не превратилась в занудную и скучную?

Мелочи я подмечаю с детства, просто люблю наблюдать за происходящим вокруг. А пишу я то, что волнует меня и мое окружение. Всегда разговариваю на эти темы с друзьями, мучая их бесконечными вопросами (боюсь, пистолет уже у кого-то точно есть, возможно, даже заряженный (смеется). А по поводу времени… Знаете, сегодня, в период расцвета технологий и коротких сообщений, ровно так же, как и 100 лет назад, привычка часами рассуждать обо всем на свете остается главным национальным спортом. Но вот в чем парадокс: я сам из-за этих бесконечных размышлений не люблю русскую литературу. Просто считаю, что нет особого проку думать о том, чего вы не знаете, и тем более делать это вслух. Я никогда не буду описывать дерево или пейзаж на нескольких страницах, играя с прилагательными и оборотами, которые делают письмо унылым, заумным и скучным. Я ищу золотую середину: пишу книгу, потом спустя месяц примерно перечитываю ее, правлю. Потом еще и еще. Далее еще проходит время, и я читаю, и если мне как читателю некомфортно или скучно, я выкидываю безо всякого сожаления целые страницы и потом смотрю на текст еще раз.

При этом вам удается весьма поэтично писать о весне: «Первый день весны – это не всегда весна, но всегда надежда на что-нибудь хорошее». Читая вашу книгу, ощущаешь «теплый во всех смыслах день». Вы намеренно разворачиваете события романа в это время года? Вообще, какое у вас любимое время года?

Мое любимое время года – когда на термометре хотя бы 25 градусов с плюсом, и на небе нет облаков (улыбается). Зимой мне очень непросто живется. Я люблю солнце и смотреть на него как в детстве, люблю, когда оно палит так, что плавит все, что можно, включая людей. Всем известно, что когда небо чистое и светит солнце, улыбаются люди чаще. А если тебе в такие светлые и теплые деньки радостно и хорошо, это и хочется описывать в своих книгах.

Вообще любите описания природы в книгах?

Описания природы русских авторов – терпеть не могу. А вот Стейнбек, Чандлер, Дос Пассос, Шоу, Буковски, Хемингуэй, да почти все американские прозаики делают это как-то весело и образно. Конечно, я люблю описания, но стараюсь, чтобы было в меру.

Как вы строите сюжет? Вам заранее известно, чем закончится книга?

События в книгах разворачиваются чаще ненамеренно. Как говорил Стивен Кинг, «никто не знает, откуда берутся идеи», и я не знаю. Это просто: появился у тебя в воображении герой, и ты наблюдаешь за ним и записываешь все, что видишь. А вот в следующей моей книге вообще нет вымысла. И тут старина Стиви опять оказался прав: гораздо сложнее описывать свою жизнь, чем придумать персонажа. А вообще сюжет строится из ситуаций, тут со Стиви я согласен, так же как и со всем, о чем он пишет.

Вы в предисловии говорите о значении этой его книги для вас. Полагаете, писателями не рождаются, ими становятся?

Писателями безусловно становятся, хотя бы потому, что никто еще не рождался, умея читать и писать. Возможно есть ребята, кому повезло осознать это раньше других. Но то, что минимальный талант все же должен быть, это точно. Посмотрите сами, и вы убедитесь, что по-настоящему крутые писатели – это ребята упорные и большие трудяги. Просто они хотели больше других, а значит, работали дольше и больше других, вот и весь секрет. Фолкнер, Лондон, тот же Кинг… Первые два вообще жили в тяжелых условиях, но это не помешало им порвать всех, кого можно, потому что вера в себя пересиливает все на свете и ломает на своем пути любые стены.

Вашему герою присуще одиночество среди толпы: «Нет у меня лучшего друга и быть не может. Я всегда буду со всеми, и рядом со мной всегда будут достойные, хорошие люди, но я буду один». В современном мире люди все чаще и все острее испытывают чувство одиночества. Но оно уже претерпело значительную трансформацию: это уже не ощущение себя чуждым в мире, как у Чацкого, и не иллюзорное отшельничество, как у Онегина. Что это сегодня – дефицит доверительных, близких отношений? Оно необходимо или оно пагубно? Говорил же Александр Грин: «Одиночество – вот проклятая вещь, вот что может погубить человека!»…

Вы знаете, я считаю, размышлять, что сегодня особенное время, – это неправильно. Есть сегодня и есть твое отношение к этому сегодня. Для кого-то есть острый дефицит близких отношений, и он ноет всю жизнь, и это страшно. Другие просто любят или вынуждены полюбить одиночество. У всех по-разному. Мне одиноко бывает редко, но, правда, случаются деньки, когда очень тяжело и горько, не очень-то все это весело, скажем прямо. А то, что писатель должен быть готов к одиночеству – это и правда так, но это не общая формула для всех, их не бывает вообще, кроме формул в точных науках, разумеется. Мы ко всему привыкаем, но к одиночеству привыкнуть тяжелее всего, это тяжелее, чем самая трудная работа, чем холод и голод, немного легче, чем вынужденное отношение к плохим людям в силу определенных непреодолимых обстоятельств, но все же с одиночеством эти вещи даже сравнивать нельзя. Время максимального счастья – не важно, в какой сфере – это время, проведенное в одиночестве, про которое даже и не вспомнишь, и – это рай. Но нельзя писать книги или делать другую работу 24 часа в сутки, тем более в профессиях редких, что само по себе опаснее и подразумевает больше страхов, рисков и неуверенности, а значит, и одиночества, несомненно, тоже.

Я не читал «Евгения Онегина» и в школе не любил все это, Грина тоже не читал. Если позволите, приведу мысль Бальзака. Он сказал как-то, что одиночество – штука хорошая, но должен быть человек, которому вы можете об этом сказать. Мне просто это выражение понятнее и ближе. Чуждым в мире себя чувствует человек, который не имеет и не ищет веры и своего дела, это ужасно, и это правда. Чуждый – это нелюбимый и несчастный человек, и очень много есть причин для этого. Но обычно это страдающий от безделья, долгих обид и нежелания искать себя человек, или, наоборот, нашедший себя, но ставший в итоге особенным, а значит, чуждым, просто люди так устроены. Быть чуждым, отчужденным – это не совсем одиночество, как думают многие, эти состояния бывают иногда похожими, но абсолютно разные по сути.

По поводу достойного окружения. Меня, в отличие от моего Андрея Петрова, окружают люди достойные – это бесспорно, и это большая награда в жизни – уметь их находить. Каждый из моих братьев, знакомых и приятелей в разы лучше меня в чем-то своем, и я сам люблю им сказать об этом, а они – услышать. Я не специально выбираю, с кем мне общаться, но дружить с теми, кто хуже тебя, – это идиотизм и комплекс придурков, что бы за этим ни стояло. Во всех людях есть что-то очень хорошее, и если вы не можете этого разглядеть, значит, вам это хорошее не нужно, найдите другого просто.

Вы описываете, как главный герой Андрей работает над книгой. А как работаете над книгой вы? Вам приходится заставлять себя или вы ждете вдохновения?

Писательство – это работа кропотливая, но на самом деле я ее работой называю только тогда, когда не делаю ее, а вообще это то еще удовольствие. А вдохновение – штука хорошая и то самое чувство, которое может делать тебя счастливым независимо от тебя. Случается оно куда чаще, если вспоминаешь, что твоя работа и есть вдохновение, и происходит всегда, когда писательство давно уже не работа, а просто счастье, которое заключается в самом процессе написания слов, делает потому твою работу нужной для других. Его не надо ждать, оно появляется всякий раз, когда садишься поработать, и тут все честно, как мне кажется.

Иногда приходится себя заставлять работать, как бы ты ни любил свое дело. Это ненормально поначалу и нелогично, но мы так устроены. Со временем ты не можешь позволить и дня на отдых, а еще позже ты не сможешь отдыхать без любимой работы. Это не сложно. Заставил себя, немного по клавишам постукал, появился привычный азарт, и ты опять улетаешь куда-то далеко, забывая обо всем на свете.

Один из героев романа, Андрей Штейн, говорит: «У нас полстраны пишет книги, считай, что это просто новое хобби». Как вы относитесь к графоманам?

Графоман – это то же самое, что собирать марки и показывать их раз в год в гостях тем, кому они не нужны, но все просто сделают вид и покивают. Писателю нельзя рассказывать о своих книгах, ему нужно писать и быть недовольным своей работой каждый день и всегда.

У старины Стиви Кинга в комнате висел штырь с отказами из журналов и издательств, он писал очень долго и много, много читал и рассылал куда только можно свои рассказы, долгое время являясь по сути графоманом, но ему плевать было на все, он знал, что он писатель и всегда им себя ощущал.

В предисловии вы пишете, что самым ярким впечатлением вашей жизни был тот момент, когда вы научились читать. А что вы сейчас читаете? Каких авторов любите?

Да все подряд читаю, как и в детстве, только теперь это совсем другие книжки, конечно. Вот давайте сейчас прогуляемся мысленно по моей квартире, посмотрим. Коридор. На полке с обувью лежит истерзанный томик Эриха Фромма «Иметь или быть» – серьезная книга, из тех, где черкаешь, ставишь восклицательные знаки и все прочее. Налево ванная – добро пожаловать. Санузел совмещенный, так что сами понимаете… На стиральной машинке лежат стопкой, с торчащими закладками или карандашом: Толстой, Дос Пассос, Диккенс, распечатки статей вперемешку с текстами песен, которые я напеваю и думаю, что подтягиваю этим методом свой английский. С пола поднимаю томик Джона Голсуорси и книгу Ирвина Шоу, успевшие попадать, пока машинка стирала и прыгала.

Проходим на кухню. На холодильнике распечатка книги Юнга, несколько листов про жизнь Дэшила Хэммета, на столе Оруэлл, Толстой и облитый чаем томик Апдайка. На прикроватной тумбе – толстенный том Кнута Гамсуна и Хаксли, а на кровати Джеймс Джойс ждет, пока я его переложу, потому что он колет мне голову своими острыми, как кинжал, переплетами, но я зачем-то терплю. На телефоне и компьютере есть много чего, что я читаю, но я не помню авторов и названий, темы разные и книги интересные, мне просто не терпится быстрее их прочитать. Так и хожу от одной к другой, но на столе всегда лежит любимая потрепанная книга для писателей от Стивена Кинга. Я ее наизусть знаю, но мне просто хорошо, что она рядом всегда.

А еще в предисловии вы также говорите, что следующая ваша вещь будет еще лучше. Уже есть задумки? Над чем-то работаете?

Написал уже половину примерно, так получается, что задумка есть. А сказал я так, потому что много сил ушло на эту работу, и, если честно, для меня начало этой новой книги – это еще одно испытание в жизни, которое сделало меня немного сильнее. Я просто оттягивал момент и искал решения. В общем, тема не случайная, и я не мог ни черта сделать другого, пока кое в чем не разобрался. А разобрался в этом всем, как ни странно, в своей же книге, и все сделаю для того, чтобы вам она понравилась!

Беседу вела Валентина Сарма

Голоса провинции

Юлия Поселеннова

Поэт, писатель, публицист. Родилась и выросла в Смоленске. Писать начала еще в школе, но сознательно – только годам к двадцати. Прошла увлечение Иосифом Бродским и У.Х. Оденом. Пять лет работала журналистом в смоленских изданиях. Образование педагогическое: филфак Смоленского педагогического колледжа и высшее – филфак С мол ГУ.

Печаталась в журналах «Слова», «Смоленск», «Смоленская дорога», московские «День открытых окон», «Кольцо А», питерский «Вокзал». Является членом редсовета студии «Смоленская юность». Победитель IV поэтического слэма в Смоленске. Постоянный участник смоленских поэтических чтений.

Мужу

До тебя со мной были ночи без сна,

Снежные зимы и пара бутылок вина,

Красивые парни с сердцами из бересты,

И лишние килограммы, и выученные скрипты.

Но никого не было, такого, как ты.

До тебя я глотала пустырник и крепкий чай,

Мечтала о береге песчаном,

Лежа в постели с кем-то из men is men,

Считая каждое слово изменой,

Но ты будто создан из гранита и пены.

До тебя я знала руки, пальцы, предплечья,

Шрамы, наколки, увечья,

Стройные ноги, бицепсы, словно мяч,

Сильные мускулы, подкову сгибающие в калач,

Но никогда не чувствовала плеча.

До тебя я смотрела в жилку, бьющуюся у виска,

В щеку, которой не касалась слеза,

В шею, бедро, на волосы, черные, как зола.

Видела много добра и зла.

Но до тебя не видела любящие глаза.

«Календарь – генератор случайных чисел…»

Календарь – генератор случайных чисел.

Как ни глянь на него – не то время года.

Все не дождаться ни звонков, ни писем.

Все не та карта в колоде.

Даже пусть вероятность, случайность – облом,

Все равно календарь – все тот же рандом.

Как ни шагнешь – все колдобина или лужа.

Говорят – путь и должен быть тернист,

Говорят – воля горы крушит.

Значит, ты – мазохист.

Значит ты – пророк, или, что хуже – буддист.

Телефон подскажет число, год и месяц.

Куда? – не подскажет, это уже сам решай.

Все перетрется, все перемелется.

В прошлое канет и этот календарь.

Словно и не был, словно в воду глядел.

На дереве времени новый поспеет.

Смоленску

Будто камешек в воду, круги по больному металлу.

Путь не изведан, а именно данный,

Кем-то, кто, в воду камешек бросив,

Наделил мой город серебряной проседью.

Он и в каменных сопках, плющом увитых,

И в сердце трущобном из палеолита.

И, красуясь перед столичной пургою,

Он себя называет скромно изгоем.

Возможно, в красочном А-4-м альбоме

Он глянцево светит нездешней красою,

Он как будто завит, заламинирован

Осколками древними Древнего Рима.

Из окон пахнет духами и щами.

Пара бабулек торгует щавелем

Под аркой, помнящей Наполеона.

Коробейный звон, каждый раз как новый,

С глазами синими дикой кошки.

Я к твоим идеалам, родной, прикоснусь ладошками…

Пас-ха!

Наверно, мы здесь слишком зависли.

Обглоданы раны до самой берцовой,

Мы ждали конца оккупации жизни

С терпением образцовым.

Когда первый час уходил от сознанья,

Мы дышали авансом. Вспотевшие веки

Напоминали сгоревшее знамя

В шаге от Мекки.

Язык тяжелей, чем свинцовая гиря,

Когда твое тело лежало на мне.

Сказать, что с тобой мы друг друга любили,

Как ворон мел.

Последний на первом. Закольцевались

Обручи-руки. Свидетель порока,

Я б и с тобой, конечно, покаялась,

Да только проку?..

Здесь стены ушлые, спасибо зодчему,

Рукам умелым гореть в огне.

Запомни истину: не все то золото,

Что в говне.

Прощаем истину. С ней слишком грубо.

Она прощает. Дитя-пророк,

Фанфары, трубы. Народ, Бог умер!..

Да здравствует Бог!

Яблоки мандрагоры

В детстве, как только начали резаться коренные зубы и молоко нравиться, как продукт питания, Антон начал писать стихи. Неумелым детским почерком, коряво, будто яблоня в саду. Коряво и в плане формы, и в плане содержания. Что-то про ежика, который потерял детенышей, а потом оказалось, что эти огрызки пошли на речку. И перепугали папашу до инфаркта, если, конечно, у ежей бывает инфаркт. Должен быть, ведь сердечная мышца присутствует…

Подрастая, он научился смотреть на себя более критично. Сначала отказался от гуманоидных животных, затем общечеловеческих тем и наконец сузился до собственного эгоцентризма, в первый раз влюбившись и познав плотскую любовь. В общем, прошел все стадии взросления на этапе детства и юности.

Закончив институт, Антон пошел работать в библиотеку чтобы быть ближе к литературе. Но он был молод и амбициозен, поэтому решил, что свои сопливые (он их таковыми не рассматривал) опусы нужно пристроить в литературную газету.

Антон был из тех людей, что умеют стлать не мягко, но красиво. Кровать словно покрыта нежнейшим лебяжьим пухом сверху тончайшего шелка, а под всем этим великолепием – дешевое ДСП, без простыни и матраца. Но и это умение не помогло юному дарованию пробиться. Ложась на ДСП, невольно задумываешься, чего тебе не спалось в проверенных местах, поэтому редакторы литературных газет наперебой отказывали юному бумагомарателю. «Слишком смело», «Слишком консервативно», «Не прошло цензуру», «Слишком мягко»… Газетка под названием «Новь» взяла пару стихотворений Антона (видимо, ей было все равно, на чем спать). Одно из которых начиналось примерно так:

Ты мой Эдем, моя обитель,

Я твой несносный повелитель…

И вот когда свеженький, еще горячий номер «Нови» оказался в руках вьюноша, он тут же захотел вступить в Союз писателей. И, недолго думая, отправился прямиком туда с пахнущей свежей краской газетой.

Есть такие люди, которые родились старыми. Создается впечатление, что они – продукт чудовищной селекции. Как Бенджамин Баттон, с тем лишь различием, что они не молодеют.

Они вышли из чрева матери именно такими: с морщинами на лбу и в уголках рта, в очках в роговой оправе, в льняном пиджаке и в вытянутых на коленях брюках. Удивительно, как они вообще могли выйти не ногами вперед.

Они смотрят так, будто повидали весь мир, а на самом деле им день от роду. И вот такой новорожденный старик смотрит на вас, и вы понимаете, что он никогда не умрет, потому что он не живой. И от него вам нечего ждать чего-то хорошего.

А Антон ждал, пока не увидел новорожденного. И все понял.

В библиотеке настали нелегкие времена. И юный рифмоплет, 23 лет от роду, решил, что пора перебираться с глаз долой, из сердца вон, то бишь в столицу.

Он собрал свой немногочисленный скарб, нажитый посильным, а иногда и халявным трудом, погрузил в клетчатую «челноковскую» сумку и сел в ближайший поезд.

Как удивительно думается ни о чем, когда едешь долго и нудно. Голова пуста и одновременно полна настолько, что, кажется, мысли сейчас полезут из ушей и носа. Мимо проносятся леса, скелеты многоэтажек, одинокие деревни и многочисленные стелы и памятники всеми забытых войн, о которых нам говорят лишь телевидение и учебники истории. Читать в поезде – роскошь для тех, кто ценит собственные мысли. А также для тех, кому не хочется блевать от качки, усиливающейся мельтешением букв и смысла.

Антон не делал ни того, ни другого, то есть не читал и не думал. Количество часов, помноженное на тупое умствование, прошло незаметно, и он оказался в цитадели, которую желают многие, тысячи тысяч голозадых провинциалов, но улыбается она только тем, кто оскалит на нее зубы. Пока Антон об этом не знает и крепко спит, положив голову на клетчатую сумку, на Белорусском вокзале.

Пять лет он работал то сторожем, то ночным грузчиком, перебиваясь от одного заработка к другому, поочередно увлекаясь грудастыми полными девками из галантерей, пока не попал к одному писаке из известных в уборщики. Он, критично осмотрев опусы Антона, решил дать ему шанс стать журналистом.

Имея всего одну пару приличных джинсов и футболку, в которой не покажешься гастарбайтером, Антон умудрился сменить свои вкусы на навязываемые массовой культурой. То есть стал любить худышек. На одной вечеринке он познакомился с НЕЙ, дочерью директора крупного издательства. Ее костлявое, анорексичное тело, лишенное всех вторичных половых признаков, одурманило его разум и заставило пульсировать кровь. Поимев ее несколько раз и кончив в нее, он зародил в ее анабиозных недрах новую жизнь и был вынужден сделать ей предложение стать его навеки. Под наблюдением двух ее братьев, отслуживших в «горячей точке». Как тут можно не согласиться?

Любовь априори создает детей. Более того, она была придумана, чтобы человечество не вымерло. Любая тварь, и в том числе человек, испытывает инстинкт размножения, когда сливается в экстазе. Подспудно все мы думаем о детях, даже когда это не входит в наши планы, это сидит внутри и руководит гениталиями.

Когда живот новоиспеченной жены, настолько непропорциональный ее комплекции, что она походила на улитку наоборот, все рос и рос, Антон испытывал такое глубокое чувство самоудовлетворения и счастья, что сам себе удивлялся. Еще вчера, фигурально говоря, он и думать не думал о детях, а только о славе и деньгах, а теперь все это у него есть, и он может задуматься о потомстве. У него будет сын! Он даст ему то, чего не было у отца. Он сделает его самым счастливым мальчиком на Земле, если это будет в его силах.

Будущая мамочка же, заботясь о своей нескладной фигуре, старалась мало или вообще ничего не есть, тайком курила, проветривая туалет до прихода мужа, а если срывалась на еду, то использовала американскую диету. Муж тоннами покупал ей витамины и разные биодобавки для беременных, слушал ее живот и нежно гладил его.

Но то ли ее нутро было настолько маленьким, что задушило ребенка, то ли сказались образ жизни и другие немаловажные факторы, но сын даже не смог родиться, не то что живым, даже мертвым. Пережив операцию, несостоявшая мать килограммами поедала фрукты с подругой по палате и с ней же ходила курить, перемывая косточки мужу, который никогда у нее надолго не остается.

А Антон сидел в парке, затянутый в рюмочку, и смотрел на молодые семьи с детьми. В его горле стоял ком размером с Эверест, и никакая сила на свете не могла его оттуда извлечь.

Жена перестала прятать сигареты и давать ему. Она все чаще пропадала вечерами, приходя с запахом дорогого пива и мужского парфюма. Он решил развестись.

Теперь его судьба вновь неопределенна. Популярность, что он приобрел в литературных кругах, могла бы дать ему множество плюшек, несмотря на козни бывшего тестя. Но Антон не мог больше смотреть на этот зловонный кишащий город, где его жизнь рухнула, и вернулся на малую родину к маме.

Там его, к величайшему удивлению, ждала золотая пора славы. Он стал председателем местного Союза писателей, его книги выходили большими тиражами, все больше воняя мертвечиной, что так нравилось старшему поколению. Антон потерял вкус и запах жизни, хотя у него было все, что только можно было пожелать творческому человеку. Он так и не женился больше.

Олег родился в 90-е годы, когда любой мальчик, будучи даже задохликом и астеником, мечтал стать бандитом. А Олег мечтал стать известным певцом, как Сергей Жуков из «Руки Вверх». Но ни мать-природа, ни родная мать не удосужились наделить мальчика голосом, хотя уже в пять лет он умел складывать слова в такие замысловатые конструкции, что отец перепугался и отвел сына к психиатру. Тот пожал плечами и сказал, что это пройдет. Но не прошло.

Мальчик закончил школу с золотой медалью и поступил в экономический вуз. Но его душа рвалась к поэзии. Поэзия Олега была настолько авангардна, что даже его сверстники и однокурсники качали головами. Одна газетка, под названием «Новь», напечатала пару его стихов с такими строками:

Я б в ворота Рая стучал кулаком,

Бум! Рассыпались звезды по полкам.

Окрыленный таким поворотом, Олег решил, что можно попробовать ступить на путь официальной поэзии. С газетой в кожаной папке он направился к председателю Союза писателей, Антону Ивановичу.

Есть такие люди, которые родились старыми. Создается впечатление, что они – продукт чудовищной селекции. Как Бенджамин Баттон, с тем лишь различием, что они не молодеют.

Они смотрят так, будто повидали весь мир, а на самом деле им день от роду. И вот такой новорожденный старик смотрит на вас, и вы понимаете, что он никогда не умрет, потому что он не живой. И от него вам нечего ждать чего-то хорошего.

Сказка про жизнь

Лето. Вечер набухает спелой ягодой за окном. С ногами забравшись в плюшевое кресло, словно на спину пантере, я слушаю бабушкины сказки. Ее рассказы нельзя назвать выдумкой, но и правдивостью они вовсе не отдают. Словно из глубин старческой, набрякшей со временем, памяти выползают полулегендарные образы, сами позабывшие, существуют ли они на самом деле.

Особенно одна история полюбилась бабушке. Она рассказывала ее с настойчивостью лектора, наверное, потому что я девочка. У нее был только сын – мой папа, и она была в свое время лишена возможности женского нравоучительства. Я помню ее наизусть, так как детская память, словно губка для посуды, вбирает в себя все самое замысловатое и менее всего нужное.

«Я была молода, когда началась война – полушепотом говорила бабушка, сложив руки на животе на манер Будды. – Тогда я еще не знала, что такое любовь, и какая любовь самая настоящая на свете. Я говорю не о любви мужчины и женщины, нет. Эту любовь испытывает большинство, или думает, что испытывает. Я говорю о любви, доступной только женщине. Ей одной дано испытать подобное.

Меня забрали санитаркой на фронт. Я плакала на плече матери, а она говорила, что все мои сестры уже там и я должна выполнить свой долг перед Отечеством.

Нас погрузили в огромный, словно кит, поезд, отражавший на своем боку копоть и смерть. Я забилась в угол вагона и сидела тихо, как мышка, прижав к груди скромные пожитки.

Его я увидела сразу. Он вошел, словно герой кинофильма. Статный, русые волосы аккуратно, по-киношному, пострижены, квадратный волевой подбородок, орлиный нос. Он бросил на меня усмехающийся взгляд и сел рядом.

Не скажу, что я была красавицей. Наверное, это было не так. Но у меня были некоторые черты, которые так ценились в наше время – толстая коса до пояса, румяные щеки, раскрасневшиеся еще больше от волнения, и большое, сочное тело.

Мы болтали с ним до ближайшей станции. Потом нас выгрузили, как дрова, и заставили перейти куда-то на ночь. Там все и случилось.

Он пах березой. Не смейся – это родной наш запах, запах нашей земли. Он был, словно только что срубленное дерево, не ставшее еще поленом, но уже и не живое. Он двигался, словно автомат – точно, четко, по плану, известному ему одному. Я не боялась, я знала – он все может, ему можно доверить свою жизнь.

Наутро нас погнали в какой-то богом забытый, разбомбленный город, в котором остался только госпиталь да пара домов с уцелевшим скотом. Госпиталь походил на осьминога, окаменевшего за тысячелетия, с добычей во рту. Он словно отрывал куски от вопящих раненых, а медсестры выполняли роль зубов. Эти обшарпанные стены отваливались кусками штукатурки, словно сквозь иллюзию светлого будущего выступала жестокая, местами смертельная правда жизни.

Нас заставили переодеться в грубую одежду, а мужчин зачем-то направили сдавать анализы. Все ровной очередью выстроились в больничный туалет. Моего любимого схватил за руку один из пациентов и сказал, что если тот не хочет ждать, он может сходить в туалет в соседнем крыле. Но пусть пеняет на себя, если не вернется «Что за чушь», – отмахнулся он. «Туда никто из нас не ходит, – был ответ. – Никто из мужчин оттуда еще не возвращался, пропадали все». Любимый посмеялся над глупыми суевериями и мы направились в соседнее крыло, потому что я не хотела оставлять его одного, точнее, я прилипла к нему, как осенний лист к подошве.

Мы без труда нашли нужные двери.

«Не пугайся, кнопка. Это же просто туалет, а не старый английский замок», – улыбнулся он и вошел. Больше я его ни разу в своей жизни не видела.

Я проработала медсестрой всю войну, кроме нескольких месяцев. Сначала я думала, что поправляюсь от голода. Но более старшие товарки просветили меня, отвели к врачу нашего госпиталя. Я родила мальчика. Часто я просыпалась ночью и слышала собственный крик. Но не от постоянных взрывов, стрельбы, стонов раненых и крови, а от того страха у дверей туалета, которую я не смогла открыть и за которой навеки исчез мой любимый. Его записали в дезертиры и мне потом строго-настрого запретили указывать имя отца ребенка. Да я его и не знала полностью. Только то, что он – Алексей, Лешенька. Такое отчество я и дала твоему отцу.

Я твердо решила вернуться в то место, где потеряла любимого, когда закончилась война. Сын спал у меня на руках, а сердце колотилось, словно желая опередить меня. Здание готовили к реконструкции, но еще документы не были готовы, и я вошла без проблем. Рука, открывавшая дверь, похолодела, словно был мороз. Я вошла, и дверь захлопнулась за мной, словно от ветра.

Я плохо помню этот момент. Было темно, а в моей голове раздался голос: «Ты сейчас умрешь! Боишься смерти?» У меня в голове вертелась одна мысль: «Только бы ребенок остался жив, сынишку сохраните». Потом меня нашли у закрытой двери в общем помещении. Сын плакал и дергал меня за рукав.

С тех пор я так и не вышла замуж. Я не жалею. В то время с войны приходило много одиноких девушек с детьми или в положении. То было время коротких встреч. Одно я могу сказать точно – только любовь к сыну сохранила мне жизнь. Дети – главное для женщины. Главнее ее собственной жизни».

Завтра мне исполняется восемнадцать лет. Я давно уже взрослая. Вспоминая эту историю, я тихонько смеюсь над бабушкиной выдумкой.

Вечер. Лето набухает, словно желатин на кухне.

Дмитрий Казарин

Дмитрий Казарин родился в 1960 году в Астрахани. Окончил профтехучилище связи, Астраханский морской рыбопромышленный техникум. Работал электромонтером, слесарем-сантехником, мастером тепловых пунктов, начальником котельной, главным механиком автотранспортного предприятия. В настоящее время – ответственный секретарь Интернационального Союза писателей.

Стихи пишет с 1978 года. В 1997 году принят в Союз Российских писателей, через год перешел в Союз писателей России. Является членом бюро Астраханского регионального отделения СПР.

Стихотворения публиковались в журналах «Рабочая смена», «Аврора», «Арион», «День и ночь», «Наш современник», в «Литературной России» и др.

Дмитрий Казарин – автор четырех поэтических книг, дипломант Первого всероссийского совещания молодых писателей в Ярославле (1996 г.), лауреат Всероссийской премии имени В.К. Тредиаковского (2005 г.), первый лауреат учрежденной Интернациональным Союзом писателей премии имени Н.В. Ваганова (2015 г.), лауреат ряда региональных премий, в том числе имени Клавдии Холодовой (2000 г.), имени Михаила Луконина (2002 г.).

Мой дед

В образованье был сплошной пробел.

Крестьянин. Руки, как коряги.

Расписываться даже не умел.

Он просто крест поставил

на Рейхстаге.

Рассказ бабушки

– Беда одна не ходит, это верно…

В сорок втором погиб на фронте мой,

а через месяц после похоронки

из пятерых оставшихся детей

Надежда – старшая,

шестнадцать лет, невеста,

помощница —

от менингита умерла…

На кладбище ее похоронила

за три рубля тогдашними деньгами

и деревянный справила ей крест…

Могилку долго я не навещала,

едва хватало силы на живых.

Поди-ка, четверых поставь на ноги!

Когда ж пришла, креста не отыскала.

Видать, пошел кому-то на дрова,

зима тогда была у нас суровой…

Теперь, как на могилки прихожу,

ищу примерно, где её,

и плачу.

Третий поезд

«Пошарь, хозяйка, под заплатою,

да не жалей своих рублей, —

гадалка в мае сорок пятого

гадала бабушке моей. —

Ты заплети косу до пояса

и платье новое надень.

Твой муж вернется третьим поездом.

А третий поезд – через день».

Под неказистой старой сливою,

что очень кстати расцвела,

стояли бабушка счастливая

и дети – меньше мал мала.

Они стояли, взявшись за руки,

они таращили глаза.

А слива расточала запахи,

и с неба падала слеза…

Вот здесь в семейной нашей повести

я резко открываю дверь:

«Он не вернется третьим поездом!

Не верь ей, бабушка, не верь!

Нет у гадалки этой совести!»

И я кричу через года:

«Он не вернется третьим поездом!

Он не вернется никогда!»

«Ну что ты расшумелся, лапушка?

Конечно, не вернется он.

Но той гадалке ваша бабушка

шлет самый искренний поклон.

Что смотришь, как на сумасшедшую?

Поклон ей низкий от меня. —

И с расстановкою, неспешно так: —

Мы были счастливы три дня».

Из барачных воспоминаний

Я двадцать лет с ним прожил через стенку…

Е. Рейн «Алмазы навсегда»

…а жили мы в бараке деревянном,

сработанном еще рабами Рима,

ну, то есть до семнадцатого года.

По имени промышленника Круппа

он назывался крупповский барак.

Два этажа и лестница снаружи

расшатанная. Как она скрипела!

Но все ж вела к нам, на второй этаж.

Сосед наш через стенку, Петр Савельич,

был инвалид войны. В младые годы

он след оставил на Сапун-горе

и вместе с ним стопу свою оставил.

Ему ботинки шили на заказ.

Один обычный, а другой – «с секретом».

Он начищал их черным гуталином,

до блеска драил в коридоре общем,

где каждая барачная семья

имела стол отдельный с керосинкой.

На керосинке мать обед варила,

заглядывая иногда в кастрюлю.

А дядя Петя начищал ботинки

и исподволь на мать мою глядел.

Его жена давно ушла к другому,

но иногда захаживала в гости

к другой соседке нашей, к тете Клаве.

Худая, маленькая, «божий одуванчик».

А звали ее Тасей. В паре с Клавой

она чаи гоняла в коридоре

за Клавиным столом и говорила

между глотками: «Жаден, жаден Петр».

Еще глоток: «Куркуль, единоличник».

У дяди Пети кроме спецботинок

была еще машина-«инвалидка»

в сарайчике под окнами барака,

двухместная, с движком мотоциклетным.

Как заведет – хоть выноси святых!

–

В году примерно восемьдесят пятом,

ну да, к сорокалетию Победы,

он получил отдельную квартиру

с удобствами, на первом этаже.

И вместо таратайки-«инвалидки» —

новехонький, с иголки «Запорожец»

от партии с правительством в награду

за ратный подвиг сорок лет назад.

Прибавь еще: к нему вернулась Тася.

Как говорят, беда одна не ходит,

а коль уж повезет – так повезет.

Жаль только, что недолго счастье длилось,

и вскоре умер он. Зато осталась

с квартирой Тася. А машину продала.

И вновь она ходила к тете Клаве.

Опять чаи и снова разговоры

про мужиков. К ней сватался какой-то

пенсионер районного значенья:

«Интеллигент. Пришел ко мне с цветами.

Да он в постели ничего не может!

Жених… Вот Петя т-а-м был не культя!»…

«Облака плывут над 1-й Перевозной…»

Облака плывут над 1-й Перевозной.

То сойдутся, то обратно разойдутся.

Если вверх смотреть – не выкатятся слезы.

Баба Мотя, баба Поля, баба Дуся…

Три старушки со смешными именами,

три подружки,

вы здесь больше не живете.

Облака плывут над вашими домами,

баба Дуся, баба Поля, баба Мотя.

Здесь мальчишкой, оседлав забор тесовый,

мазал губы синевой тутовых ягод.

Здесь летало мое детство, невесомей

голубей из ученических тетрадок,

под присмотром трех старушек дальнозорких,

вовсе не богатырей из сказок русских…

Как же мне теперь без вашего дозора,

баба Мотя, баба Поля, баба Дуся?..

В потаенном саду

В потаенном саду

круглый год распускаются почки.

Вешний запах цветенья

царит в потаенном саду.

В том саду навсегда

все мы – чьи-то сыночки и дочки,

все мы – братья и сестры

по совести и по стыду.

В потаенном саду

под мерцающей веткой березы

так легко засыпать

на шершавых ладонях отца.

В потаенном саду

так сладки наши детские слезы,

наши вечные слезы

мы там не стираем с лица.

«…и смешаем там язык их так…»

…и смешаем там язык их так,

чтобы один не понимал речи другого.

Бытие, 11:7

Я узнал тебя, кореш родной,

хоть при тачке ты нынче и башлях.

Мы с тобою в бригаде одной

вавилонскую строили башню.

Помнишь, вместе месили раствор

знаменитой совковой лопатой?

Как тогда торопил нас «бугор»,

в совершенстве владеющий матом!..

Горы золота нам обещал,

отрабатывал горловые…

А потом вроде трест обнищал,

и строительство остановили.

С той поры что-то мне не везет.

Ты же знаешь, пахать я умею.

Вот и грузят на тех, кто везет,

да с зарплатой мудрят что-то, змеи.

Ты-то как? Вижу сам – с ветерком!

Иномарка… Прикид… Не зазнался?

Что воротишь лицо? Не знако-ом?..

Извини, брат, видать, обознался…

«Этот дом с виноградником и огородом…»

Этот дом с виноградником и огородом,

где родился я сорок тому назад,

мы его продали через полгода

после смерти отца…

А еще был сад.

Ну не сад, а так, несколько деревьев,

но и их обработать – надобно сил.

Сливы, вишни и персик – редкость в то время.

Первый раз у нас он плодоносил.

И последний. Под тяжестью урожая

раздвоился ствол его до самой земли,

и плоды зеленые на этой земле лежали

и уже дозреть не могли…

А в комнате, откуда беру начало,

в потолок был ввинчен стальной крючок.

На него вешали зыбку, и мама ее качала,

чтобы не приходил ночами серый волчок.

Но он приходил, и я горько плакал.

Тогда папа быстро шел в чулан за ружьем,

дедушка брал вилы, бабушка – скалку,

мама в ладоши била, и волк не лез на рожон…

Дедушка давно похоронен на Старом,

бабушка и папа на Новом лежат.

То, что от продажи дома осталось,

в 92-м Сбербанк слизал.

Мама постарела, не поет больше песен,

их теперь жена моя дочке поет.

Не забыть бы поставить на даче

подпорки под персик,

обещает быть урожайным год…

«Отдай мне сапоги, кладбищенская грязь…»

Отдай мне сапоги, кладбищенская грязь.

На дармовых харчах и так ты растолстела.

Еще мой скудный ум на выдумку горазд,

а много ль даст тебе мое худое тело?

Отдай мне сапоги, кладбищенская грязь.

Не в этих кирзачах приду сюда я снова.

Тебе привычны плач и вопиющих глас,

а что ответишь ты на матерное слово?

Отдай мне сапоги, кладбищенская грязь.

Ведь мы с тобой родня по плоти и по крови…

Не чавкай как свинья. Прощай на этот раз.

Я смертное себе еще не приготовил.

«Я на рынке. В кармане – зарплата…»

Валентине Маркеловой

Я на рынке. В кармане – зарплата.

Нет со мной ни черта, ни брата.

Оставляю за рядом ряд.

Тусклый взгляд ничему не рад.

Где теперь она – детства страна,

безмятежная, не смотря на…

И подарки ее скупые.

Я бы оптом сегодня скупил их.

Да не купишь синее марево,

где, кружась, восхищала нас

птица счастья – булочка-«жаворонок»,

две изюминки вместо глаз…

«Мама на ночь ставит чайник кипятить…»

Мама на ночь ставит чайник кипятить:

«Вдруг к утру отключат воду, газ и свет.

А у нас и чая в доме нет.

Как же утром чаю не попить?»

Я так ясно вижу утро это:

конец воды,

конец газа,

конец света.

А нам все нипочем.

Сидим на кухне, чай пьем.

«Царство Небесное – это летний парк…»

Царство Небесное – это летний парк:

колесо обозрения, карусели, лодки…

Папка меня подкидывает на руках

и сажает на плечи. Походкой легкой

он проходит ворота, огибает цветущий куст,

весело смеясь и свободно жестикулируя.

Без костылей идет.

Мама смеется, сестра смеется, я тоже смеюсь.

И никогда ему ногу не ампутируют.

А потом за усыпанным цветами кустом,

на широкой аллее, где повсюду фонарики,

мы встречаемся с папиным другом – дядей Христом,

и он мне дарит разноцветные воздушные шарики.

А потом мы катаемся на карусели за просто так,

и на колесе обозрения, и на лодках, как водится.

Ведь Царство Небесное – это летний парк,

где даже мороженое раздает бесплатно тетенька Богородица.

«Край мой отчий – Прикаспийская низменность…»

Край мой отчий – Прикаспийская низменность,

или вмятина от ангела падшего.

Я к нему приговоренный пожизненно,

что едино с погребением заживо.

Хочет к небушку душа, тянет крылышки,

а до небушка-то, ох, как далеченько…

«Господь-батюшка, – кричу, – дай мне силушки.

Отпусти грехи. Ты строг, да не мелочен».

Обессиленный стою на дне ямы я,

а Господь мне говорит укоризненно:

«Потерпи еще, душа окаянная.

Ты сюда приговорен лишь пожизненно».

Владимир Макаренков

Макаренков Владимир Викторович – поэт, публицист. Родился в 1960 году в Смоленске. Окончил факультет вычислительной техники Московского энергетического института. Полковник внутренней службы в отставке. Автор поэтических книг: «Беседка» (Смоленск, 1992 г.), «На полотне небес» (Смоленск, 1997 г.), «Земли касается душа» (Смоленск, 2006 г.), «Таборная гора» (поэма, Смоленск, 2007 г.), «Ворота во мгле» (Смоленск, 2009 г.), «Милое сердцу и дорогое» (Смоленск, 2011 г.), книги статей, очерков и интервью «Тюремные записки» (Смоленск, 2007 г.), CD-альбома «Я родом из шестидесятых» (стихи, песни, Смоленск, 2015 г.). Публиковался в журналах и альманахах: «Москва», «Студенческий меридиан», «Советский воин», «Юность», «Ислочь» (М.), «Меценат и мир», «День и ночь», «Русская провинция», «Осиянное слово», «Нива» (Казахстан), «Книголюб» (Казахстан), «Преступление и наказание», «Пограничник», «Природа и свет» (М.), «Паровоз» (М.), «Под часами» (Смоленск), «Город» (Тольятти), «Начало века» (Томск), «Тула» (Тула), «Бийский вестник» (Барнаул), «Складчина» (Омск), «Сторона Родная» (Смоленск), «Вертикаль. XXI век» (Нижний Новгород), «На любителя» (США, Атланта), «Сто лет дорогами войны» (Санкт-Петербург), «Эхо» (Калининград) и др., еженедельнике «Литературная Россия», в антологиях, в том числе: «Лёд» и «Пламень» (СРП, М.), «Наше время» (М. – Нижний Н.), «45 параллель» (Ставрополь), «Город» (Тольятти), «Собаки и люди» (Смоленск), «Смоленская лира XX века». Участник коллективных сборников, в том числе – «Перо Гамаюна» (Смоленск, 2013 г., книга-альбом поэзии, живописи, графики, автор и участник проекта), «Омская зима» (Челябинск, 2014 г.). Лауреат литературной премии им. М.В. Исаковского (2010 г.), награждён памятной медалью «100 лет А.Т. Твардовскому» (2010 г.), ведомственными наградами ФСИН России, лауреат (гран-при) Всероссийского конкурса ФСИН России «Хрустальная сова» в номинации «Поэтическое творчество» (2011 г.), дипломант литературных конкурсов и фестивалей авторской песни. С 2004 года – председатель Смоленского регионального отделения Союза российских писателей (СРП), член комиссии по патриотической литературе СРП, член Союза журналистов России. Составитель альманаха «Под часами» (Смоленск). Член комиссий по присуждению всероссийских литературных премий им. А.Т. Твардовского и им. Н.И. Рыленкова. Участник 3, 4 и 5 съездов СРП. Участник Всероссийского литературного форума 21.11.2013 г. в Москве (встреча литераторов России с Президентом РФ Путиным В.В.). Живёт в Смоленске.

Божья коровка

Приложишь к уху – и неловко

За детской страсти волшебство.

Шуршит пленённая коровка, —

Как все мы, – божье существо.

Настырно: раз-два, раз-два, раз-два…

Запрограммирована цель —

В безбрежность синего пространства

Пошире расцарапать щель.

Какую же, должно быть, муку

Там, в галактической тиши,

Несет Творец, вот так же к уху

Коробку с миром приложив?!

«Мирозданье – как сеть Интернет…»

Мирозданье – как сеть Интернет,

В нём живая душа виртуальна.

Лишь у Бога в нём адреса нет,

Он один существует реально.

Я в пространство кричу и стучу

Глыбой сердца, как будто по раме.

Я до Бога добраться хочу

И увидеть весь мир на экране.

Но боюсь, что экран этот чист,

Как затёртый веками папирус,

Что вселенский компьютер завис,

Распознав человеческий вирус.

Гроздь рябины

В лесу горит костёр рябины красной,

Но никого не может он согреть.

С.А. Есенин

Студёный ветер дул с равнины,

Насквозь пронизывал лесок.

Упала с ветки гроздь рябины,

Ударилась о мой сапог.

Зачем в такую непогоду

Один побрёл на скрип ветвей,

Пугать зверей и злить природу

Унылой праздностью своей?!

Упала с ветки гроздь рябины

К моим ногам, как знак, как весть.

Да, неминуем час кончины.

Да, в мрак земной предел разверст.

Пусть так! И всё-таки алела

В лесу рябиновая гроздь,

Как будто светозарно пела,

Что каждый в мире – только гость.

Костром рябины не согреться? —

Я не об этом, друг мой… Вновь

Глаза влажны и бьётся сердце,

И пьёт рябиновую кровь.

Кукушка

На кладбище бездомная кукушка

Заладила пророчески: «Ку-ку!..»

Ку-ку – ку-ку!.. Как будто жизнь – игрушка,

Оставленная кем-то на суку.

Вся в трещинах… А как же ей не треснуть!

Так человек крутил, что занемог,

И в землю лёг с надеждою воскреснуть,

Но дотянуться до сука не смог.

Вещунья с ветки накукует много,

Не зная материнства, не любя.

О будущем я спрашивал у Бога.

Бог подарил мне радость бытия…

…и кладбища бездомную кукушку…

Фарфоровый старик

На лавке перед магазином

Сидит фарфоровый старик.

Он дышит пылью и бензином,

Сгустив молчание в кадык.

Автомобильное движенье,

Бег пешеходов, толкотня

Не трогают воображенье,

В дремоту сладкую клоня.

Куётся жизнь, но звуки ковки

Ударов сердца не слышней.

Ведёт сознание раскопки

Давно окаменевших дней.

Всё чётче проступают грани

Былого: стан, овал лица…

И в сердце сложенные камни

Крошатся в красные тельца.

И память лепит, как с натуры,

Любимый образ… вновь и вновь…

И жжёт фарфоровые скулы

Непреходящая любовь.

Вячеслав Иванов

Поэт, публицист. Автор поэтических сборников «Нас на Земле двое» (2012 г.) и «Крылья» (2014 г.).

Родился в 1982 году в городе Смоленске. Окончил Смоленскую гимназию им. Пржевальского, а затем Смоленский филиал Московского энергетического института. По образованию инженер.

Лауреат поэтического фестиваля «Рубикон» (Смоленск, 2011 г.), дипломант финальной части межвузовского литературного форума «Осиянное слово» им. Н. Гумилева (Москва, 2013 г.). Публиковался в альманахе «Под Часами» смоленского отделения Союза российских писателей (2011 г., 2012 г.),

Санкт-Петербургском литературном журнале «Окно», литературном журнале «Юность» (2012 г., № 1), в газете «Литературная Россия» (2013 г., № 10), финалист и лауреат многих литературных Интернет-конкурсов.

С 2013 года является постоянным резидентом издания «Московская правда». В настоящее время состоит в редсовете молодежной литературной студии «Смоленская юность» в городе Смоленске, принимает активное участие в литературной жизни города, отмечен губернаторской стипендией «Молодые таланты» (2013 г.). Финалист литературной премии «Северная земля» (2014 г.).

Женат, воспитывает сына.

Смоленск

Он житель города Смоленска.

И по старинке

Всегда начищены до блеска

Его ботинки.

Шагает гордо по Советской

И по Дзержинке,

А за спиной собор Успенский

В вечерней дымке.

Запечатлен по воле божьей,

Как на картинке.

И нет любимей и дороже

Родной глубинки.

«В мой дом постучали…»

В мой дом постучали. Сказал я: – Войдите! —

Старик на пороге, в лохмотья одетый.

– Ты кто? – говорю.

– Я – твой ангел-хранитель,

Я слыхивал много про все твои беды.

– Проваливай к черту! Плевать, что ты босый!

Я не подаю ни на хлеб, ни на воду!

А он мне в ответ: – Да вернется, не бойся,

Сама прибежит, не пройдет и полгода.

Я замер, кольнуло у левого бока:

– Откуда ты знаешь об этом, убогий?

А он подмигнул мне: – Убогий – от Бога!

А Богу известны все наши дороги.

Ты матери чаще звонил бы, а то ведь

Она до весны не дотянет двух суток.

И надо бы как-то отца подготовить

К тому, чтобы он не лишился рассудка.

Впервые в коленях почувствовал дрожь я,

Схватил старика за грудки, обезумев…

– Нельзя изменить, есть на все воля Божья, —

Хрипел он чуть слышно сквозь черные зубы.

Я сел у камина, налил ему выпить

И хлеб покромсал, и кусок буженины.

Он ел не спеша, а потом руки вытер

О черные с блеском от грязи штанины.

И вышел за дверь, но я вслед ему крикнул:

– Я думал, что ангелов делают белых!

И, если ты ангел, то где твои крылья?

Старик усмехнулся: – Я отдал тебе их.

«Когда Серега умер от запоя…»

Когда Серега умер от запоя,

За ним прислали ржавую «Газель».

Тем утром на дорогах Уренгоя

Заснеженный свирепствовал апрель.

Машина у подъезда, сев на брюхо,

Не в силах скорбный свой продолжить путь,

Беспомощно завыла, как старуха,

Пришедшая соседа помянуть.

И кто-то говорил: «Серега шутит!

С ним вечно приключается курьез!»

И было что-то страшное до жути

В бессмысленном вращении колес…

«…А ночами к Ивановым от Иванниковых…»

…А ночами к Ивановым от Иванниковых

К таракану приходила тараканиха.

Пахла медом и корицей, расфуфырена.

То халвы кусок притащит, то зефирины.

Вот сидят, жуют часами втихомолочку.

Что останется – запасливо на полочку.

Предлагал у Ивановых он остаться ей, —

Уходила – провожал до вентиляции.

Долго думал, шевеля усами рыжими,

А потом в кладовке прятался за лыжами

Возле банок с огурцами и капустою,

Всем хитином одиночество предчувствуя.

Примечания

1

Старый хромой кролик Дядюшка Виггили Длинные Ушки – главный герой детских книг Говарда Гэриса, до сих пор любимых юными читателями США. Дядюшка Виггили страдал ревматизмом и поэтому ходил с костылем.

2

Достаточно, надоело!

3

Что ты хочешь? Мы уже обсуждали все это.

4

Хорошо! Я возвращаюсь.

5

Я посмотрю, это зависит от… Посмотрю на твое поведение…

6

Я возьму самолет и немедленно позвоню тебе! Целую тебя, дорогой!

Content

Журнал «Российский колокол» № 1–2 2015

Слово редактора

Современная поэзия

Владимир Костров

«Терпенье, люди русские, терпенье…»

Возвращение

«Не трогайте жанр…»

Иван, не помнящий родства

«Воробей, стучащий в крышу…»

Старый сюжет

Полковник

«В берёзовой серебряной купели…»

«Защити, приснодева Мария!..»

«Янтарная смола. Сосновое полено…»

Эхо войны

«До чего нестерпимо и жёстко подуло…»

Современная проза

Саша Круеосветов

Фуа-гра – сломанное крылышко

Алексей Морозов

Кризис

Юрий Никитин

День, когда мы будем вместе (окончание)

Литература молодых

Оксана Оса

Вдохновение женщиной

Играющий с ветром

Школьный автобус

Нон-фикшн

Анатолий Щелкунов

Формула добра и красоты (продолжение)

Глава 4 «Назначение человека»

Глава 5 «Страна белых лилий»

Глава 6 Нравственность и международная политика

Глава 7 «Болезнь русской души»

Послесловие

Литературная критика

Александр Токарев

Да, «СМРТ»!

Мы наш, мы новый… О романе Михаила Елизарова «Мультики»

Новая надежда Проханова

Русская жизнь Захара Прилепина

Хранитель Родины

Интервью

Игорь Переверзев

Голоса провинции

Юлия Поселеннова

Мужу

«Календарь – генератор случайных чисел…»

Смоленску

Пас-ха!

Яблоки мандрагоры

Сказка про жизнь

Дмитрий Казарин

Мой дед

Рассказ бабушки

Третий поезд

Из барачных воспоминаний

«Облака плывут над 1-й Перевозной…»

В потаенном саду

«…и смешаем там язык их так…»

«Этот дом с виноградником и огородом…»

«Отдай мне сапоги, кладбищенская грязь…»

«Я на рынке. В кармане – зарплата…»

«Мама на ночь ставит чайник кипятить…»

«Царство Небесное – это летний парк…»

«Край мой отчий – Прикаспийская низменность…»

Владимир Макаренков

Божья коровка

«Мирозданье – как сеть Интернет…»

Гроздь рябины

Кукушка

Фарфоровый старик

Вячеслав Иванов

Смоленск

«В мой дом постучали…»

«Когда Серега умер от запоя…»

«…А ночами к Ивановым от Иванниковых…»

Примечания