Журнал «Российский колокол» № 7–8 2015

Слово редактора

Анастасия Лямина

Шеф-редактор журнала «Российский колокол»

Публицист, журналист.

И снова – здравствуйте!

Рада приветствовать всех авторов и читателей очередного выпуска журнала «Российский колокол».

Страница редактора, где сейчас вы читаете эти строки, долго оставалась пустой. И вовсе не потому, что мне не о чем говорить, – первые 2 месяца моей работы в должности шеф-редактора «Российского колокола» были насыщенными: событиями, мыслями, которыми хотелось делиться; общением и разговорами с интересными и творческими людьми, к которым хотелось возвращаться каждый день!

Давайте знакомиться! Я – Анастасия новый шеф-редактор этого творческого издания. Со многими из вас, кстати, мы уже познакомились заочно, во время подготовки этого выпуска: с кем-то было «живое» общение по телефону, а с кем-то – переписка посредством электронной почты. Но тоже живая, эмоциональная, легкая и непринужденная.

И сегодня, когда журнал готов, я, пролистывая номер, чувствую, как от его страниц веет теплом. По-другому просто не может быть, ведь среди круговорота букв на его страницах скрывается часть души, жизни, эмоций авторов. Ваше творчество еще раз убеждает, что Жизнь каждого из нас – это уникальная история с индивидуальным контекстом и неповторимыми героями. В этом же круговороте нам встречаются сценарии человеческих судеб – невыдуманные и реальные; пережитые события, о которых хочется рассказывать; пережитые эмоции. И удивительно, насколько по-разному каждый автор растолковывает ключевые понятия, на которых все держится – любовь, добродетель, искренность и справедливость.

И я счастлива, что номер получился разнообразным по жанрам, эмоционально живым и искренним! А еще я счастлива оттого, что с этого номера и впредь я вместе с вами, уважаемые авторы, буду работать над созданием выпусков журнала, а вы будете на страницах «Российского колокола» говорить о том, о чем хочется, – о самом лучшем и радовать читателей своими творческими и жизненными изысканиями…

Современная проза

Сергей Лукьяненко

Сергей Лукьяненко – русский писатель-фантаст, родился 11 апреля 1968 г. в Казахстане. По профессии врач-психиатр. Первые книги вышли на рубеже 80–90 годов. Известность писателю принесли повести «Рыцари сорока островов» и «Атомный сон». Первая НФ публикация – «Нарушение» («Заря», Алма-Ата, 1988).

Также у автора можно выделить трилогию «Линия Грез» – «Императоры Иллюзий» – «Тени снов» как весьма и весьма нетрадиционную космическую оперу, для которой определили жанр «философско-космическая опера», трилогии «Сегодня, мама!» и «Лорд с планеты Земля». Начиная с 1997 года все более-менее значимые произведения стали доступны в виде книг.

Говоря о произведениях Лукьяненко, нельзя не отметить роман «Лабиринт отражений», ставший культовой книгой в русском Интернете.

Свой жанр писатель определяет как «Фантастику жесткого действия» или «Фантастику Пути».

Помимо большого числа других литературных премий, в 1999 году Сергей Лукьяненко стал самым молодым на нынешний день лауреатом «Аэлиты» – старейшей отечественной премии, присуждаемой за общий вклад в развитие фантастики.

Сергей женат и вместе с семьей проживает в Москве. У Сергея и Софии Лукьяненко двое сыновей, Артемий и Даниил, и дочь Надежда.

Только небо, только ветер…

– Три миллиона жизней – это плата за независимость?!

Президент смотрел с экрана строго и серьезно. Будто ждал ответа. Артем смотрел на президента – ему было интересно. Маме, похоже, не было – она мыла на кухне посуду. Шумела вода, гремели тарелки. Мама напевала старую детскую песенку: «Взлетая выше ели… Не ведая преград… Крылатые качели…»

– Мама, потише! – попросил Артем.

– Да, это плата за независимость! – твердо сказал президент. – И мы ее добьемся. Через год население нашей страны должно увеличиться на три миллиона человек! Это наш патриотический долг!

– Совсем с ума сошли, – почти весело сказала мама. Оказывается, она все-таки слушала. – У нас отрицательный прирост рождаемости.

– Отрицательный – это уже не прирост! – сказал Артем.

– Так говорят, – вздохнула мама.

– Нас – сорок семь миллионов, – продолжал президент. – Надо, чтобы было пятьдесят. С этой целью мной разработаны следующие программы. Родить в течение года обязаны…

– Это какая-то ерунда, – сказала мама. Она даже бросила посуду и вышла в комнату, вытирая руки кухонным полотенцем. – Нельзя рожать по приказу.

– …семьи, в которых один ребенок… – перечислял с экрана президент.

– О! – сказал Артем. Ему стало смешно. – Мама, у меня будет братик или сестричка?

Мама легонько шлепнула его полотенцем по затылку.

– …образовать временную патриотическую семью юноши старше шестнадцати и девушки старше пятнадцати…

– Мама, а я, оказывается, женюсь! – захихикал Артем.

Ему было смешно. Президент часто говорил с экрана глупости. Ну, сказал еще одну – будет о чем поржать с ребятами…

– Школу вначале закончи, жених! – мама тоже улыбалась. Но как-то встревоженно. И смотрела на экран телевизора, где президент продолжал говорить о патриотическом долге. Артем, прихрамывая, встал, пошел на кухню за чаем.

– Нога болит? – спросила мама.

– Да не, нормально, – Артем постарался идти тверже. – Все нормально, мам.

– В конце концов, должны быть какие-то послабления для… – мама замялась.

– Для инвалидов? – спросил Артем жестко. – Я пойду, выгуляю Рекса.

Рекс, до этого тихо дремлющий в кресле, тяжело соскочил, подошел к Артему, ткнулся мокрым носом в ладонь. Артем посмотрел в слепые собачьи глаза, погладил пса по загривку.

– Вот тебе все равно, хромой я или нет, верно, Рекс? – спросил он.

– С другой стороны, – внезапно сказала мама чужим голосом, – в этом есть и плюсы. Временная семья может стать и настоящей.

– А так за меня никто замуж не пойдет, да? – спросил Артем. – За инвалида хромого? Ты это хотела сказать?

Мама ушла на кухню. Она всегда так поступала, если назревал конфликт – уходила на кухню и начинала перемывать посуду. Когда от них ушел отец, мать мыла посуду два дня подряд, даже золоченый ободок с тарелок стерся.

Артем нацепил Рексу поводок и вышел во двор. Там болтались Алеха и Тим. Алеха тут же замахал рукой, крикнул:

– Эй, Хромой, тебе шестнадцать есть?

– Месяц как исполнилось, – ответил Артем подходя. Рекс отбежал на всю длину поводка и присел в кустах.

– Повезло, – огорчился Алеха. – А мне только через полгода… не дадут жену, сволочи… Почему такая дискриминация? Девкам с пятнадцати, а парням с шестнадцати?

– Да чушь это все, – сказал Артем. – Никого женить не будут, вот через месяц сами увидите.

– Артем! – классная подождала, пока он встал. – У меня к тебе серьезный вопрос.

– Ну? – уже зная, о чем пойдет речь, буркнул Артем.

– Месяц прошел с тех пор, как наш дорогой президент объявил о патриотической программе.

Артем смотрел в окно. Клены на школьном дворе совсем покраснели, вот-вот листья начнут осыпаться…

– Все ребята уже определились. Все сыграли свадьбы. Сколько ты будешь тянуть?

– Я маленький еще, – сказал Артем.

Класс захохотал – Артем был самым высоким.

– Юморишь, – кивнула классная. – Вижу. А ты в курсе, что на следующей неделе тех, кто уклоняется от патриотического долга, будут вывозить в специальные лагеря и женить?

Артем пожал плечами. В это он все-таки не верил. То есть верил, но не до конца.

– Я желаю тебе только добра, – смягчилась классная. – Ты умный хороший мальчик.

– К тому же хромой, – кивнул Артем.

– Да, – беспощадно подтвердила классная. – Тебе надо закончить школу. Так что… – ее взгляд пробежал по партам. Все затихли. – Добровольцы есть?

– На что? – спросил Никола. Он был туповат.

– Ты не годишься, – под общий хохот отрезала классная. Жена Николы, Олеся, пихнула его в бок и покрутила пальцем у виска.

– Так, добровольцев нет… – палец классной забегал по списку. – Галина… Оля… Света…

– Я с Борькой из параллельного женюсь! – быстро сказала Галина. – Мы утром с ним договорились.

– Оля… Света… – классная задумалась. – Артем, кто тебе больше нравится?

– Вы, – сказал Артем. Ему все еще казалось, что ситуацию можно обратить в шутку.

– Я замужем, – ответила классная без тени улыбки. И у Артема вдруг похолодело в животе. – Света. Она и по математике тебя подтянет. А ты ее по английскому.

– Юлия Тимофеевна! – воскликнул Артем.

– Властью, данной мне указом президента, – буднично сказала классная, – объявляю вас, Артем и Света, мужем и женой. Где будете жить, у Артема или у Светы, определитесь сами. Но учтите, жить вы обязаны вместе!

Артем посмотрел на Свету. Маленькая, тихая, она покраснела до корней волос. Артем почувствовал, что тоже краснеет.

– И помните, что если через два месяца тест не даст положительных результатов, – зачем-то вполголоса добавила классная, – вам будет оказана медицинская помощь. Артем, бери портфель и садись к жене.

Из школы они шли вместе. Шли и молчали. Света жила по соседству, Артем знал ее с первого класса. Ну… как сказать «знал»? Видел. Разговаривал… иногда. Снежками кидался.

– Помнишь, мы в третьем классе спектакль ставили? – спросила вдруг Света.

– Какой?

– Про недород. Ты был злым комиссаром, а я селянкой, у которой ты отобрал хлеб.

– Не помню, – признался Артем.

– Ты меня тогда взял за руку, – сказала Света.

– И ты помнишь? – поразился Артем.

– Ага.

Они опять пошли молча. Потом Артем решительно забрал у Светы портфель.

– Спасибо, – сказала она.

– И тебе спасибо, – признался Артем.

– За что?

– За то, что не стала говорить «не надо, я сама, ты же хромой…»

– Ну и что, что хромой? – Света пожала худенькими плечиками. – Ты мужчина. И ты мой муж.

Она снова покраснела. Артем понял, что надо брать инициативу на себя.

– Где жить-то будем? У твоих или у моих?

– У тебя своя комната есть?

– Есть.

– А я с братом живу в одной.

– С братом? – удивился Артем.

– Он маленький еще, ему семь…

– Тогда лучше у меня, – сказал Артем. – Я живу вот там…

– Я знаю, – сказала Света. – Вон твое окно… Я только вещи соберу и приду. А ты пока маму предупреди.

– Тебе не надо помочь? – спросил Артем вслед. Света только покачала головой – косички смешно запрыгали на плечах.

К приходу Светы Артем как раз успел убраться в комнате. Мама порывалась помочь вымыть пол, но он справился сам. И тахту от собачьей шерсти пропылесосил. И на компьютере постирал всякие фотки, которые могла увидеть Света. И даже окно протер.

Света пришла с большим чемоданом и рюкзаком на плечах. Мама открыла дверь, быстро забрала вещи и крепко обняла ее. Сказала радостно:

– Теперь это твой дом, доченька… Постой, что это?

Под глазом у Светки был большой синяк.

– Это папа, – сказала Света спокойно. – Мой папа. Он очень расстроился.

– Но ты же ни при чем, это президент велел! – воскликнула мама.

– До президента ему не добраться, а я рядом была, – ответила Света. – Можно я умоюсь?

– Да, да, конечно… – засуетилась мама. – Вот сюда…

– А тапочки надевать?

– Как хочешь, мы дома без тапочек ходим…

Мама вошла в ванную вслед за Светой – они пустили воду и стали о чем-то шушукаться. Артем пожал плечами и захромал к телевизору. Передавали сплошь репортажи из загсов, ток-шоу о счастье материнства и детские фильмы. Артем пожал плечами, взял со стола газету и стал читать. В газете, в принципе, было то же самое.

– Вот это настоящая семейная жизнь, – сказала Света входя. Синяк ей мама закрасила тональным кремом. – Муж с газетой перед телевизором…

Артем не сразу понял, что она шутит.

– Я думал, ты совсем без чувства юмора, – сказал он.

– Поможешь мне с иностранными? – попросила Света.

– Конечно, – Артем отложил газету. – А что именно?

– Фьючеперфектпрогрессив. По английскому. Никак не разберусь. И с деепричастными оборотами в русском.

– Сейчас, – сказал Артем. Иностранные он любил.

Вечером мама вдруг засобиралась.

– Совсем забыла, ребята, – сказала она. – Я же обещала бабушку навестить.

– Да куда ты на ночь глядя? – удивился Артем. – Метро закроют, не успеешь вернуться…

– А я у бабушки заночую, – объяснила мама, виновато пряча глаза. – И на работу от нее поеду. Вернусь завтра вечером…

– Ты позвони, как доберешься, – только и сказал Артем.

Когда за мамой захлопнулась дверь, Света посмотрела на Артема

и тихо сказала:

– Хорошая она у тебя.

– Угу, – буркнул Артем.

– Артем, у тебя с кем-нибудь это было?

– Нет, – сказал Артем, сразу сообразив, что такое «это».

– У меня тоже. А ты вообще знаешь, как?

– Конечно, – Артем покраснел. – Ну… в теории.

– Я тоже в теории…

Они смотрели друг на друга и медленно заливались краской. Оба.

– Знаешь что, – сказал Артем. – Это как-то неправильно. Давай не спешить?

– Я тебе не нравлюсь? – спросила Света.

– Нравишься, – ответил Артем и с удивлением понял, что говорит правду. – Очень. Только вот так… из-за того, что классная решила…

– Ну нам же велели…

– Время пока есть.

Света вдруг облегченно выдохнула:

– Спасибо. Артем, ты мне очень нравишься. Больше всех.

– Я уже понял, – признался Артем.

– Ты знаешь, я даже иногда молилась, чтобы ты меня хоть заметил, – Света улыбнулась. – Но я тоже не хочу… так. Давай привыкнем друг к другу?

Артем кивнул:

– Слушай, а ты в игры играешь?

– Какие?

– Компьютерные. Я во «Властелина колец» играю.

– Покажешь? – спросила Света с интересом.

Они играли до трех часов ночи. Сходили в рейд, выполнили два квеста. Светке и в самом деле понравилось. Потом они съели половинку холодной курицы, выпили литровую бутылку колы и легли спать. Света на тахте Артема, а Артем на полу, вытащив из-под тахты свернутый рулончиком матрас. Уже под утро Артем проснулся от того, что ужасно хотелось в туалет. Он тихонько вышел из комнаты, ухитрившись даже не разбудить Рекса, не включая свет прошел в коридор. Когда вернулся, увидел, что Света во сне разметалась и с нее сползло одеяло. Артем осторожно укрыл ее, лег и крепко уснул.

Было начало ноября. За окнами лил дождь, колено у Артема разболелось, он сидел, прижимая к суставу грелку с горячей водой. Грелка была старенькая, рваная, приходилось держать ее аккуратно, чтобы не намочить постель.

– А твою ногу нельзя вылечить? – спросила Света. Она расчесывала волосы, сидя у окна в одной ночнушке. Мама что-то шила в комнате, напевая свою любимую песенку. «Детство кончится когда-то… Ведь оно не навсегда…»

– Можно, – сказал Артем. – Только это сложная операция, у меня весь сустав раздроблен. У нас таких не делают, только в Европе и Америке. Ну еще, говорят, в России. Врут, наверное.

– А давай мы накопим денег и ты вылечишь ногу?

– Давай, – согласился Артем.

Света отложила расческу. Сказала:

– Всем девочкам велели завтра прийти на медосмотр. И принести тест-полоску.

– Что будем делать? – спросил Артем, помолчав.

– Ты не беспокойся. Я с Лидкой договорилась. Я ей дам тест, она на него… ну, понял.

– Ты умница, – сказал Артем. – Почему я раньше не замечал, что ты такая умница?

– Потому что все мальчишки дураки, – засмеялась Света.

Весна пришла неожиданно. Под теплым ласковым дождем снег растаял за одну ночь. Артем вел Свету домой, бережно поддерживая под руку. Света одной рукой держалась за большой живот.

– Тяжело? – спросил Артем.

– Ничего… сползает немного, – сказала Света. А потом совсем тихо добавила: – Что мы будем делать, Артемка? Что мы будем делать? Олеся вчера родила. Настя вот-вот… а у нас два месяца осталось…

– Я что-нибудь придумаю, – сказал Артем. – Обязательно. Ты не волнуйся.

Они поднялись на четвертый этаж – лифт не работал в рамках президентской программы экономии электроэнергии. Вошли в квартиру. Артем помог Свете раздеться, они прошли в зал. И увидели маму, перебирающую какие-то старые бумаги.

– Привет, мам, – сказал Артем. Света чмокнула маму в щеку. – Что ты ищешь?

– Твое свидетельство о рождении, – объяснила мама.

– Оно же потерялось.

– Я его потеряла, я его и нашла, – мама достала листок и протянула Артему.

Некоторое время Артем оторопело смотрел на листок.

– В России? – спросил он, наконец. – Русский?

– Да, – ответила мама. – Кстати, я все знаю.

– Что – все?

– Про вас со Светой все знаю. Что ты спишь на матрасе. И вообще… – мама помолчала. – А ты думал о том, что за срыв президентской программы парней отправляют на принудительные работы, а девушек – отдают в женские исправительные колонии? Ты знаешь, как Свету там будут исправлять?

– Мама…

– Скоро семнадцать лет, как мама! – она встала и протянула Артему несколько купюр. – На столике в прихожей телеграмма из Белого города. Там заболел твой дядя.

– У меня есть дядя в Белом городе?

– Нет, но это неважно. С этой телеграммой тебе продадут туда билет. Пересадка на русский поезд в Болотном Колодце. У вас есть справка о достойном выполнении президентской программы, вас отпустят вдвоем… если вы скажете, что ненадолго, только попрощаться с дядей…

– А что потом? – спросил Артем. От волнения у него сел голос, он говорил хрипло – как отец на каких-то старых сохранившихся записях.

– Вы уже большие, – сказала мама. – Я в вас верю. Денег, конечно, у нас нет… но ты парень умный. А Света находчивая. Может быть, я к вам приеду… потом.

Артем кивнул. И сказал:

– Только Рекса, мама, мы заберем с собой.

Пограничник смотрел на Артема строго и неприязненно.

– Чего удумали – жинка едва брюхо тягает, а вы в гости собрались?

– Дядя умирает, – сказал Артем. – Попрощаться хочет, на жену мою посмотреть. Он же не виноват, что судьба его так забросила…

– Не виноват, так надо было возвращаться, – пробурчал пограничник, но все-таки поставил штамп в паспорте. – А то погоняться за красивой жизнью…

– Да разве там жизнь красивая? – удивленно сказал Артем. – Там же Россия!

Пограничник криво ухмыльнулся и внушительно пояснил:

– Понимать надо – город приграничный. Они там витрину своей суверенной демократии устроили, чтобы нас смущать. Так что с умом себя ведите. На провокации не поддавайтесь, о политике не разговаривайте, рты не разевайте… А собаку-то зачем с собой тащите? – в голосе пограничника вдруг возникли подозрительные нотки.

– Так это ж дядькина собака, – нашелся Артем. – Тоже пес помирает… пусть хозяина увидит.

– То верно, – решил пограничник. – Идите…

Артем и Света двинулись к русскому поезду. Артем тащил чемодан и поддерживал Свету. Света держала поводок Рекса.

– Сползает, – неожиданно сказала она.

– Светочка, нам чуть-чуть… – прошептал Артем.

– Артемка, совсем сползает… прости…

Тугая подушка, набитая гречневой шелухой, выпала из-под платья – и Света мгновенно превратилась из беременной женщины в тоненькую испуганную девочку. Пограничник разинул рот.

– Светка, беги! – закричал Артем. И, бросив чемодан, кинулся к поезду вслед за ней.

Проклятое колено никак не хотело сгибаться. Он полубежал, полупрыгал, вслед за ним топали ботинки пограничников. Света уже вбежала в вагон, втащив за собой Рекса, и теперь испуганно смотрела из-за плеча проводницы и русского пограничника. В вагоне были тепло и приятно пахло. Играла музыка. Чистый ясный голос пел: «Но пока мы только дети, нам расти еще расти… Только небо, только ветер… Только радость впереди…»

– Не уйдешь, уклонист! – ревел за спиной пограничник. Потом послышался звук падения и ругань – пограничник споткнулся о подушку, и это дало Артему несколько драгоценных секунд.

– Артемка! – кричала Света. – Быстрее!

Артем уже слышал за спиной тяжелое дыхание. Последним усилием он вцепился в поручни и забросил ноги на решетчатую ступеньку. В плечи тут же вцепились – но Артем держался крепко.

– Он на российской территории, – строго сказали над головой. Щелкнул затвор автомата. Пограничник, матерясь, отпустил, и Артем поднялся в вагон. Русский пограничник посмотрел на него добрыми усталыми глазами и сказал:

– Ne boisa, hlopec. Mi teba v obidu ne dadim. Ti govorish po-russki?

– Da, – ответил Артем. – Ya russkiy.

– Что ж ты творишь, парень? – кричал вслед пограничник. – Как тебе не стыдно, девочка! Уклонисты! Вы не патриоты своей великой родины!

Артем покачал головой и, прежде чем взять Свету за руку и пойти в купе, ответил, сам не понимая, о ком говорит – о Свете или о родине:

– Об одном прошу – оставьте ее в покое!

Цена вопроса

– Три миллиона жизней – это плата за независимость?! – король засмеялся. – Ты смеешься надо мной, враг рода человеческого!

Дьявол развел руками и улыбнулся белозубой улыбкой. Из уважения к королю – так он объяснил, облик дьявола не был устрашающим. Он выглядел как человек: высокий, бледный, в темных одеяниях. Ужасало не его уродство, а его совершенство: ослепительно-белые зубы, чистые белки глаз, ровная матовая кожа без шрамов и прыщиков, соразмерность черт лица и частей тела. «Люди не бывают такими правильными», – подумал король и, прихрамывая, подошел к камину. «Совершенство доступно ангелам… и бесам. Бесам и ангелам. И неизвестно еще, кто выглядит лучше, ведь ангелам нет нужды нравиться людям…»

– Послушай меня, мой король, – вежливо, хоть и с фамильярностью произнес дьявол. – Да, я прошу высокую цену – каждую пятую жизнь в твоем королевстве. Но отныне бывшая метрополия не будет тебя беспокоить. Никаких стычек на границах. Никаких войн. Никакой потребности в огромной армии, опустошающей казну.

– Если я положу три миллионов душ в бою – Империя и без того навсегда оставит меня в покое! – раздраженно сказал король. Посмотрел в окно, где в свете луны серебрились горные пики. Там, за горами, лежала Империя – откуда они когда-то пришли и куда не хотели возвращаться. – В чем выгода?

– О, если ты готов бросить на смерть три миллиона, – дьявол шутовски раскланялся, – то Империя отступит. Без сомнения. Но пойдут ли эти три миллиона на смерть? А если даже пойдут… кто останется? Кем ты станешь править после победы – бабами и детьми?

Король поморщился:

– А кого заберешь ты?

– Детей, – сказал дьявол. – Три миллиона детей в возрасте от пяти до двенадцати лет.

– Что? – опешил король. – Зачем? Какие сатанинские муки ты им готовишь? Для каких отвратительных целей нужны тебе невинные малютки?

– Не все ли тебе равно? – вопросом ответил дьявол. – Но если ты боишься угрызений совести, так вот тебе мое слово – они будут жить, и судьба их может сложиться куда лучше, чем могла бы в твоем королевстве.

Король напряженно думал. Потом спросил:

– Три миллиона… у нас что, так много маленьких детей?

– Конечно. Крестьянки рожают постоянно, ведь дети мрут от болезней, голода, работы.

– Три миллиона… в это число входят и мальчики, и девочки?

– Никакой разницы, – дьявол усмехнулся. – Для моих целей не важен пол, цвет кожи, внешность… и даже ум.

Король сел у камина на корточки и стал греть озябшие руки.

– Ты заберешь всех детей этого возраста?

– Нет, – дьявол покачал головой. – Это примерно две трети. Так что часть детей останется при родителях… Я понимаю, что тебя тревожит.

Король нахмурился.

– Если мой народ принесет такую цену, то и королевская семья не останется в стороне!

Дьявол кивнул:

– Слова, достойные великого короля. Обещаю, что твоего сына ждет великая судьба.

Король посмотрел на дьявола, пытаясь понять, издевается тот или нет. Но лицо нечистого было непроницаемо.

– Моему старшему сыну девять лет, и он должен унаследовать трон, – сказал король. – Увы, мальчик туп, жесток и злопамятен. Если он взойдет на престол – это будет бедой для королевства и всего нашего рода. Младшие сыновья справятся лучше.

– А вот это слова не только великого, но и умного короля!

Может быть, королю показалось, но в глазах дьявола мелькнуло

подлинное уважение. «Я проклят, – подумал король. – Я проклят не потому, что отдаю три миллиона невинных малюток в рабство дьяволу. И не потому, что отдаю вместе с ними своего первенца. Я проклят, потому что мне лестно уважение в глазах нечистого…»

– Не хочешь ли ты забрать младших детей? – спросил король. – Они и впрямь мрут как мухи.

– Не хочу, – сказал дьявол. – Много возни.

– Что?

– Допустим – они еще настолько невинны, что я не в силах взять их себе, – ответил дьявол.

– Ладно, – король кивнул. – Три миллиона… Семьи, в которых трое и больше детей такого возраста, получат право выбирать, кто останется. Но это должно выглядеть прилично! Никаких клубов серы, никаких устрашающих звуков, никаких рогатых демонов! Иначе народ взбунтуется!

– Я пришлю к твоим берегам корабли, – усмехнулся дьявол. – Мы скажем, что дети отправляются осваивать новые земли. Или что они плывут прямо в рай – тебе было видение и ангел повелел собрать всех невинных… Или еще что-нибудь придумаем.

Король медлил.

– Решайся, – сказал дьявол. – Мне нужны три миллиона детей. Но я могу с равным успехом взять их с той стороны гор…

Король вздрогнул.

– Я согласен. Надо подписать бумаги кровью?

– О, нет. Кровь короля драгоценна. Достаточно твоего слова.

– И ты не получишь власти над моей душой?

– Нет, – твердо сказал дьявол. – Да она мне и не нужна.

– Я согласен, – повторил король.

– Ты не прогадаешь, – утешил дьявол. – Пятая часть твоего народа – потеря немалая. Но это те, кто еще не может работать. Лишние рты. Половина из них умерла бы от болезней и голода, еще половина сгинула бы во время войны. Ты теряешь ненужное, ты сохранил работников и армию, а бабы нарожают новых детей.

Король кивнул:

– Хорошо. Как ты оградишь меня от Империи?

– Пойдем к окну, – дьявол бесплотной тенью прошел мимо короля. Рука дьявола прошла сквозь массивную столешницу, нога на миг утонула в каменном полу – но нечистый этого даже не заметил. Король подавил желание перекреститься. Он сам призвал дьявола, он молил его о помощи, устав надеяться на Бога. Теперь оставалось принять помощь – и заплатить цену.

У окна дьявол остановился. Посмотрел на короля. Тот понял, поднял вверх массивную раму с толстым, хотя и на диво прозрачным стеклом. Дохнуло ночной свежестью, в королевскую опочивальню ворвался стрекот цикад и шаги караульных.

– Твоя страна отделена от Империи высокой горной грядой, – сказал дьявол. – Вот там, там и там есть перевалы. Между теми двумя вершинами лежит широкая долина. Это единственные пути, по которым может пройти армия.

– Я знаю, – сказал король.

– Смотри… – сказал дьявол.

Несколько мгновений ничего не происходило. Потом в небе вспыхнули огненные точки. Они стремительно неслись вниз, оставляя за собой фосфоресцирующий след. Донесся тихий тонкий звук, непохожий ни на что в природе. В городе тревожно залаяли собаки.

– Теперь лучше прикрой глаза, – посоветовал дьявол. – Или смотри в сторону.

Король так и сделал. Минуло еще несколько ударов сердца – и двор замка залил мерцающий красный свет. Послышались крики часовых. Бухнул колокол на сторожевой башне.

– Можешь смотреть, – разрешил дьявол.

Над горами поднимались тучи пыли, светящиеся изнутри багровым пламенем. Рисунок гор изменился – две самые высокие вершины исчезли.

– Больше нет долины, – сказал дьявол. – Больше нет перевалов. Империя не сможет прийти к тебе. Разумеется, торговцы найдут окольные тропы… но в этом нет вреда. Для армии дорог не осталось.

– Ты обрушил горы… – прошептал король. – Да… это стоит трех миллионов душ. Забирай их!

– Я свяжусь с тобой через несколько дней, – пообещал дьявол. – Ноя слышу, к тебе уже спешат, король… успокой свой народ!

Дьявол исчез, оставив после себя тревожный, как после грозы, запах.

Король еще раз посмотрел в окно. На город налетел горячий пыльный ветер, под его порывами клонились деревья. На севере всходила вторая, малая луна – и в ее оранжевом свете тучи пыли выглядели разверзшимися вратами ада.

– Я проклят, – сказал король. – Но такова цена. И, к счастью, она невелика.

Он опустил окно и твердым шагом настоящего великого короля пошел к двери, в которую, утратив всякий политес, колотили перепуганные придворные.

Люциус Ферье, Наместник Дружественного Союза, выключил проектор и посмотрел на проверяющую. Анжела Матушенко, инспектор Земной Федерации, беззвучно похлопала в ладоши:

– Браво, Люциус. Браво. А знаете, в вас и в самом деле есть что-то дьявольское.

– Это комплимент или порицание? – спросил Люциус. Общение с земными инспекторами всегда давалось ему нелегко. Даже когда он находился в своей каюте, на борту своего флагмана, самого большого и мощного корабля Дружественного Союза. Вокруг него были тысячи преданных людей, но за этой хрупкой блондинкой стояла чудовищная мощь Земной Федерации.

– Констатация факта, – пояснила Анжела. – Почему вы разыграли именно такой вариант? Из-за своего имени? Люциус Ферье – практически Люцифер…

– Вовсе нет, госпожа Анжела. Вы тоже ангел не из-за своего имени, – Люциус решился на неуклюжий комплимент и был вознагражден легкой улыбкой. – Все забытые колонии крайне религиозны, поэтому напрашивалось…

Анжела сделала глоток вина из высокого бокала. Покачала головой.

– Я не о том. Это как раз понятно. Почему вы решили притвориться именно дьяволом, а не ангелом? Вы могли на самом деле пообещать отвести детей в рай, а это игрушечное королевство защитить от соседей.

– Понимаете ли, Анжела… – Люциус задумался на миг, пытаясь сформулировать свою мысль как можно более четко. – Мы, на окраине Империи, тоже несколько религиозны и понимаем психологию забытых колоний лучше. Они молятся Богу и пытаются соблюдать заповеди. Но подлинную помощь они ожидают только от дьявола. Бог в их представлении не станет рушить горы, разить врагов или кормить голодных. Бог посылает утешение, ободрение, надежду… А вот с дьяволом всегда можно договориться – это только вопрос цены. Цена была невысока – три миллиона никому не нужных ртов.

– Так уж и ненужных, – нахмурилась Анжела.

– В большинстве своем. Это примитивное общество, идеи гуманизма и ценности отдельной жизни там в зачаточном состоянии. Две трети детей и впрямь умирает, не дожив до репродуктивного возраста. Поэтому они много рожают и относятся к потере ребенка как к неизбежной, даже обязательной составляющей бытия.

Анжела кивнула. Спросила:

– Бомбы чистые?

– Ну разумеется! Протонные заряды, никакой радиации.

– И никто не пострадал?

– Мы три недели вытесняли население из долины. Лавины, оползни, психотронное облучение. Часть ушла в Империю, часть в королевство. Перевалы засыпаны снежными оползнями. Торговцы негодовали, но вынуждены были вернуться. – Люциус помедлил, потом сказал: – Конечно, полной гарантии дать нельзя. Авантюристы, охотники, отшельники… за кем-то мы могли не уследить. Но это единицы, в худшем случае десятки людей. Война унесла бы миллионы. Они очень сурово воюют. Прирожденные воины, знаете ли.

Люциус осекся. «Что я несу, – в ужасе подумал он. – Это от волнения. Это адреналин в крови. Если она поймет…»

– Вам придется заняться перевоспитанием детей, – сказала Анжела. – Понимаю потребности Дружественного Союза в новых колонистах, но сможете ли вы адаптировать их в современном обществе?

«Дура, – с облегчением понял Люциус. – Слава Богу, она дура. Она не видит дальше того, что ей хочется видеть. Времена настоящих инспекторов, всюду ищущих двойное дно и чующих любой заговор, прошли».

– Именно поэтому мы ограничили возраст двенадцатью годами. В подростковом возрасте гипнообучатели малоэффективны, но этих детей мы воспитаем так, как сочтем нужным.

– Делайте особый упор на демократические и гуманистические ценности, – посоветовала Анжела. – Наука, технология, это все прекрасно. Но в первую очередь нас волнует увеличение поставок продовольствия и тяжелых металлов.

– Не будет ли это недемократично, Анжела? – Люциус позволил себе легкий упрек. – Вы предлагаете занять этих детей, наших будущих полноправных сограждан, на тяжелой работе. По сути, превратить в людей второго сорта. Федерация всегда строго предостерегала против подобного…

– Ну что вы, Люциус! – Анжела нахмурилась. – Вы спасли детей из примитивного средневекового общества, от ужасов войны, голода и болезней. Все мы понимаем, что не каждый сумеет адаптироваться полноценно… кто-то найдет себя в трудах на ферме или в руднике. Но, разумеется, самые способные дети должны получить хорошее образование, их надо взять в семьи! Рекомендую, кстати, вам лично принять одного-двух детей. Королевского наследника – непременно. Мальчик, вероятно, проблемный, но психологи справятся. Зато через какое-то время у вас будут основания вернуться на эту планету и получить власть в королевстве… абсолютно законно!

Люциус склонил голову:

– Благодарю, Анжела. Я так и поступлю.

Инспектор улыбнулась:

– Прекрасно. Я подпишу акт о том, что переселение трех миллионов детей из забытой колонии являлось актом гуманизма, было совершено с полного одобрения местной власти, максимально гуманно, без причинения вреда экологии и передачи отсталому обществу опасной информации и технологий.

– Могу ли я надеяться, – осторожно спросил Люциус, – что нам позволят провести подобную операцию еще два-три раза?

Анжела подняла брови:

– Еще десять миллионов? Люциус, вы меня удивляете. У вас такие обширные планы?

– Позвольте, госпожа инспектор, я покажу вам перспективный бизнес-план! – Люциус поднялся и прошел к информационному экрану. – Смотрите… вот эти две планеты могут быть полностью перепрофилированы на выпуск сельскохозяйственной продукции. В поясе астероидов и на этих планетоидах огромные запасы руды…

– Как вы будете все это вывозить на Землю? – полюбопытствовала Анжела. – Существующий флот едва справляется.

– У нас достаточно квалифицированных техников и рабочих, особенно если на простых производствах их подменят новые граждане…

– Только после того, как они вырастут! – строго сказала Анжела.

– Ну разумеется! Так вот, мы могли бы наладить производство собственных грузовых кораблей… если Земля разрешит, конечно. Через пять-семь лет поток продуктов и руды увеличится вдвое.

Анжела размышляла. Потом кивнула:

– Я буду рекомендовать выдать вам лицензию, Люциус. Ваши планы амбициозны, но обоснованны.

– Если бы Земля еще передала нам технологии клонирования… – рискнул добавить Люциус.

– Нет! – Анжела резко поставила бокал на стол. Покачала головой. – Даже не просите. После отделения Второго Альянса мы наложили запрет на подобные технологии.

– Но…

– Вам лично я доверяю, – твердо сказала Анжела. – Но что, если после вас к власти в Союзе придут сепаратисты? Неограниченные человеческие ресурсы плюс ваши запасы полезных ископаемых, сельскохозяйственные планеты, возможности по производству кораблей… И всего четыре гипертуннеля, ведущие к планетам Федерации! Нет, нет и нет!

– Простите, – Люциус склонил голову. – Я не мог помыслить о таком… но вы правы. Безусловно правы.

Анжела встала, потянулась – тонкое облегающее платье самым выгодным образом подчеркнуло ее фигуру. Рядом с ней, как и рядом с любым землянином, Люциус чувствовал себя неотесанным и неуклюжим мужланом.

Наверное, точно так же себя ощущал король, глядя на его голограмму…

– Вроде бы пора отправляться в постель, – сказала Анжела задумчиво. – Но при этом спать еще не хочется.

Ее взгляд оценивающе пробежал по Люциусу.

– Вы не составите мне компанию, Наместник? – мягко спросила она.

Люциус опешил. Земляне отличались легкостью нравов, но вот инспектора – что мужчины, что женщины, – никогда себе вольностей не позволяли.

Значит – все в порядке. Анжела ему доверяет. Она не видит никакой угрозы в планах Дружественного Союза, она представит их на Земле в самом выгодном свете… а уж бюрократы из правительства легко проведут любое готовое постановление. Долгий труд Люциуса, а до того – его отца и тайной организации «Свобода и независимость», близится к концу.

– Это огромная честь для меня, – сказал Люциус, подходя к Анжеле.

– Оставьте, Лю, – руки Анжелы крепко обвили его шею. – Здесь нет землян и колонистов, инспекторов и наместников… Только умный сильный мужчина… и женщина, истосковавшаяся по теплу…

Обнимая Анжелу, Люциус даже ощутил неловкость. Обмануть инспектора, а потом еще и заняться с ней сексом… в этом было что-то нечестное.

Но такова была цена вопроса.

Люциус храпел во сне. Анжелу это скорее веселило, чем смущало, – так же как его волосатая грудь или слишком мускулистые, на взгляд землянина, руки. В сексе с колонистом тоже был занятный элемент новизны – он непременно хотел доминировать и любое проявление инициативы со стороны Анжелы его смущало.

Казалось бы – всего десять поколений, прошедшие с тех пор, как предки Люциуса основали Дружественный Союз, колонизировав вначале две планеты в одной звездной системе, а со временем – еще и три ближайшие звезды. И связь с Землей они никогда не теряли. И технологии получали… в разумной мере, разумеется. Но все равно, они уже другие…

Анжела лежала рядом с наместником, смотрела в прозрачный потолок каюты, в черное звездное небо, на темный диск планеты. Забытая колония со времен первой галактической экспансии… средневековье… рыцари, короли, сражения, суеверия… как это романтично! Она попыталась представить себя в объятиях короля, но фантазия решительно воспротивилась. Король был слишком грязен, слишком кряжист, его лицо обильно поросло растительностью и было изуродовано грубыми шрамами. В самой мысли о сексе с таким человеком было что-то противоестественное. Хотя… если бы этого короля отмыть, приодеть, вылечить шрамы, вставить новые зубы… Анжела усмехнулась. Да. Это было бы волнующим приключением, о котором не стыдно рассказать мужьям. Но на глупости нет времени.

Со временем вообще хуже всего.

Как они мечтали наконец-то встретить братьев по разуму! Не рассеянных в пространстве колонистов, тысячи лет назад покинувших умирающую (как им казалось) Землю на медленных кораблях поколений. А настоящих, непохожих на людей, рожденных другой планетой, с другой философией, этикой, мышлением…

Домечтались…

Из семи кораблей, ушедших сквозь район Дружественного Союза в дальний поиск, вернулись два. Еще один успел послать аварийный зонд с записями. Экипаж тех двух кораблей до сих пор находится в изоляции под наблюдением психологов, их рассказы и записи с аварийного зонда доступны лишь самым психически устойчивым членам правительства.

Молили о братьях по разуму? Получите. Вот они, ваши братья. Во всей красе. Со своей необычной психологией-физиологией, со своей этикой и эстетикой… Теперь не жалуйтесь. Вы искали и нашли. А они теперь знают, где искать нас.

И самое ужасное – они сильнее. Не настолько, чтобы опустить руки. Но вполне достаточно, чтобы четко и ясно понять: Федерация не выдержит войны. А война неизбежна. И если человечество проиграет войну, но не погибнет – это будет чудовищно вдвойне. Потому что людей не уничтожат, они просто станут зависимы и…

Анжела почувствовала, что ее подташнивает. Усилием воли прогнала всплывающие в памяти картины.

Нет. Этого не будет. Они сделают все, чтобы человечество уцелело – и победило. Время есть, его мало, но оно еще есть. Перестроить на войну экономику будет несложно, а вот изменить саму психологию граждан Федерации, снова превратить их в воинов… таких, как на этой дикой средневековой планете, только вооруженных не острыми кусками железа, а настоящим оружием… Вот это сложнее.

Но время еще есть. Нужно несколько локальных войн. С понятным, не вызывающим шока и ступора противником. Нужно изменить воспитание… с детьми проще, можно изменить программу гипнообучателей, но перевоспитать взрослых сложнее. И нужен, хотя бы на первое время, заслон. Живой щит. Десяток вооруженных, умеющих и готовых воевать планет. Дружественный Союз годится и благодаря своему расположению, и потому, что у власти сейчас глубоко законспирированный сепаратист из этой их, как ее, «свободы и независимости».

Как многое предстоит сделать! Продавить сквозь ничего не понимающий парламент послабления для Дружественного Союза. Позволить им украсть новейшие военные технологии. Не дать низшим чинам разведки обнаружить, что вместо грузовых кораблей здесь строят линкоры, а из детей забытых колоний воспитывают не фермеров, а воинов. Потом потребуется война… в которой надо проиграть, но в достаточной мере напугать колонистов – чтобы они зациклились на войне, строили все новые и новые корабли… и когда придет настоящий враг – вступили с ним в бой.

И дали Федерации достаточно времени для вступления в войну.

Люциус захрапел совсем уж громко. Анжела поморщилась и осторожно перевернула наместника на бок. Тот зачмокал губами и задышал тише. Анжела долго и печально смотрела на его обнаженное, грубовато-красивое и сильное тело.

Люциус снова захрапел. Анжела поднялась, набросила на плечи халат. Вышла из спальни в коридор, зашла в свою каюту, включила личный передатчик. Связь через гиперпространство мгновенна, но председатель совета отозвался не сразу. Наверное, там, где он был, тоже ночь…

– Анжела?

– Все в порядке, – негромко сказала она. – Все, как и планировали.

Председатель кивнул. За его спиной промелькнула полуодетая девушка. Точно, ночь…

– Я рад, Анжела. Но… пять планет и двести миллионов жизней… Тебя не смущает цена вопроса?

Анжела покачала головой. Вспомнила лицо короля с варварской планеты. И твердо сказала:

– Об одном прошу: оставь ее в покое.

Юрий IНикитин

Русский писатель, драматург, публицист. Родился, живет и работает в Астрахани.

Член Союза писателей СССР с 1986 года, участник Всесоюзного съезда молодых писателей (1984 г., Москва), Всемирного конгресса русскоязычной прессы (2000 г., Нью-Йорк) и Всемирного съезда P.E.N. Club (2000 г., Москва). Автор семи книг художественной прозы, трех пьес и множества публицистических статей.

Всесоюзную известность ему принесли повесть «Голограмма» (1986 г.), роман «Выкуп» (1990 г.), а также рассказы, изданные массовыми тиражами «Молодой Гвардией».

Вышедшая в 1999 году книга Юрия Никитина «Укромье ангела» удостоена Артийской профессиональной премии в области литературы. В том же году получил премию им. В.К. Тредиаковского за книгу «Чудная ночь в начале июня» и ее же – спустя три года – за «Укромье ангела».

Из романов, написанных автором в последние годы, следует отметить гротескно-сатирическое произведение «Свистун Холопьев» (роман стиля) и мистический триллер «День, когда мы будем вместе».

Зарубежному читателю творчество Юрия Никитина знакомо в основном по рассказам в различных сборниках, переведенным на основные языки.

Как публицист Юрий Никитин часто печатается в «Литературной газете».

C греками – навек!

(Из цикла рассказов «Я и не мой брат Иван»)

Нет уж, извините-подвиньтесь: никакая нам Украина не сестра и тем более не брат. Это все старцы какие-то придумали, а мы, как попугаи, повторяем за ними. Чего, спрашивается, у нас общего? У нас щи, а у них борщ, у нас пиво, а у них пыво, у нас Иванов Гаврила Соломонович, а у них Гнилохатка Златояр Коловратович – язык сломаешь, пока выговоришь. И так во всем. Мы им говорим: «Сидите на месте и не рыпайтесь!», а они нам кукиш показывают. Хороши уродственнички! Вот брат Иван в таких случаях… Кстати, о брате Иване.

Говоря между нами, он мне такой же брат, как эта чертова Украина. Просто в молодости его по ошибке сняли в какой-то кинокартине без названия, где он играл роль вечно пьяного брата – без слов, но с выражением лица. Его из-за этого выражения-то и взяли в картину, потому что с этим самым выражением он и тверезый на пьяного был похож. Конечно, люди из картины это усекли и решили сэкономить на реквизите. Но талант у брата Ивана, надо признать, имелся. Он, бывало, как глянет из-под кустистых бровей, как сверкнет безумными очами, как сожмет до посинения губы – тут сам в ларек за бутылкой побежишь, только чтоб человек не мучился. Я хоть и небольшой знаток всей этой киношной канители, но скажу так: лучше брата Ивана роль пьяного, не будучи пьяным, в мире никто не играл. И это еще при том, что роль у него была подсобная, а на передке там суетился какой-то додик, который все время ему на бестолковку капал: мол, ты, брат Иван, неправильно себя ведешь, то да сё, а он как глянет на него с укором и снова уходит в страдания. Артизд, ничего не скажешь!

Ну вот, к чему это я брата Ивана вспомнил на ночь глядя? А к тому, что приходит он сегодня на работу после обеда и созывает всех на политконференцию. Ему Христофорыч, бугор наш, поручил этим делом заниматься за два отгула в месяц и три дня к отпуску. Собирает он нас, значит, а станок у него как был в металлической стружке, так и остался. Правда, время прошло немного, года полтора, но все равно непорядок. Я ему аккуратно так на это намекаю, мол, доллар проклятущий опять наш рубчик унизил, так хоть стружку бы убрал со станины, лектор хренов! А он меня будто и не слышит, ковыряется в своих бумажках, шепчет что-то себе под нос, а потом говорит человеческим голосом: «Вы, Индивид Матвеевич, часом не помните, как называется небольшой такой остров из четырех букв в Средиземном таком море? Мне он для политконференции очень нужен». Я подумал с минуту для порядка и говорю, что знаю, мол, остров из трех букв, но он не в Средиземном море,

а значительно ближе, и если, говорю, попросишь, расскажу подробно, как туда добраться. Только, мол, я бы не назвал его небольшим. Тут приходит Христофорыч, снимает с носа солидольную соплю и спрашивает с таким видом, будто его это и впрямь интересует: «Так о чем, стало быть, нынче толковище будет?» – «О Греции, – говорит брат Иван, шурша бумагами. – И еще об острове, забыл название, из четырех букв». Христофорыч вытер лицо ветошью, отчего стал похож на мулата, и вновь спросил: «Это какой-то новый, что ли, из четырех букв? Недавно открытый?» – «Нет, – помог я с ответом брату Ивану, – все тот же. Просто когда будешь произносить старое название, среднюю букву слегка растяни, чтобы она как бы удвоилась. Поначалу будет тяжеловато, но потом привыкнешь». Христофорыч попробовал, и у него все получилось с первого раза. Я тоже попробовал, и у меня получилось. Но тут заорал вдруг брат Иван и все испортил. «А-а, – заорал он, – вспомнил: остров Крит!» Христофорыч зло посмотрел мне в глаза и сказал: «Ну, я же говорил, что новый, а ты – «старый, старый, только букву тяни»…Тьфу на тебя, Индивид!»

Брат Иван пару раз свистнул и попросил внимания. Мы с Христофорычем вздохнули, прикрыли глаза и унеслись в мыслях вслед за оратором в солнечную Грецию, а уж оттуда по лазурной воде на остров из четырех букв – никак не запомню его названия, окаянного… Христофорыч, судя по тому, как прерывисто он задышал, вскоре отловил себе какую-то неразборчивую в связях гречанку и принялся танцевать с ней в уединении сиртаки, а я просто взял у знакомого бармена в невозвратный долг полкило «Метаксы» в одну посуду и устроился в плетеном кресле вблизи морского берега. Потом подошел катер, нас с Христофорычем пригласили на палубу, я легко впрыгнул на борт, ударившись головой о железный столб, а Христофорыч всё никак не мог отъединиться от гетеры, оказавшейся, впрочем, нашей соотечественницей из Кривой Музги, забывшей на чужбине родной язык. А там, откуда ни возьмись, приканали цыгане с бубном – и понеслась душа в рай! Не знаю, чего бы мы там нахреновертили с Христофорычем, но брат Иван вскоре вернул нас в опостылевшую действительность. «Вот такие пирожки с котятами, – произнес он жизнерадостно свою любимую фразу, от которой нас с Христофорычем после эллинских сладушек чуть не стошнило. – Так что учите греческий язык, господа».

Я сплюнул незаметно под его зачуханный станок, затянулся воздухом и сказал: «Насколько я понял из вашего, сударь, повествования, трудолюбие не входит в перечень достоинств рядового грека. У них там как бы сплошная сиеста, с которой они рождаются и помирают. Кого-то они мне очень сильно этим напоминают. Не подскажете, любезный, кого?» – «Да нас самих, кого же еще! – вылез наперед Христофорыч и загоготал жизнеутверждающе. – Мы тоже особо париться не любим. Конечно, оно, ежели, скажем, в баньке, да с веничком в оттяжку, да со стопариком с устатку…» – «Нет, вы уже посмотрите на него! – начал возмущаться как-то по-одесски брат Иван и даже чем-то стал похож на бывалого одессита. – Ему уже, видите ли, греки не нравятся! А сам не успел на берег сойти, как тамошнего бармена на коньячок нехилый наказал!» – «Нашел тамошнего, – усмехнулся я. – Это же Генка Грек по прозвищу Стрелок из инструментального. Он у меня столько сигарет настрелял, что я спокойно мог бы выпить все его запасы, и он бы еще не рассчитался со мной». – «Ты это, – сказал Христофорыч, – хорошо рассказал, душевно. Как-то легко там дышится, в этой Греции. А что, правда она к нам хочет прислониться или это ты так по-лекторски сбрехнул?» – «Да их бабка одна чокнутая забодала своими наставлениями, – сказал брат Иван. – Как запустит свою шарманку: «Arbeiten! Nicht starren an den Seiten!»[1], так хоть в петлю лезь. Только они расслабятся, а она тут как тут: «Arbeiten! Nicht starren an den Seiten!» А там ведь куда ни пойди, кругом все шепчет… Только ты приладишься к кому-нибудь, так она по новой: «Arbeiten! Nicht starren an den Seiten!» – «Блин! – ругнулся в сердцах Христофорыч. – Тут действительно на край света побежишь. Надо их взять к себе. Вместо хохлов. Пусть волосенки дерут от досады. Не хотели с нами жить, нос воротить стали – ничего, и покраше вашего найдем. Только вот как бы эта бабка за ними не увязалась, а то начнет нам тоже свою песню петь – куда тогда бежать?» – «Не боись, у нас на ихнюю бабку свой дедок имеется, – сказал я. – У него не забалуешь!»

В общем, после короткой дискуссии мы все же решили принять Грецию на место Украины. Новая сеструха и собой недурна, и на Запад коситься не станет, потому как там один сплошной «Arbeiten! Nicht starren an den Seiten!». Ay нас ей будет хорошо, покойно. Опять же ежели какая неувязка случится, переселим ее к нам совсем… да в ту же Сибирь, а сами в теплые края махнем, хоть по-человечьи поживем. Мы с братом Иваном у Генки Грека на первый случай остановимся, а Христофорыча отправим искать шалаву из Кривой Музги, и все у нас будет «abgemacht»[2], как говорят эти, блин, трудоголики во главе с доставшей уже всех вконец бабкой…

Дети патриотов

Не пойму, чего это некоторые у нас ополчились на патриотов, и слово-то само как-то презрительно даже произносят. Не просто скажут, мол, патриот, а с закавычками – «патриот»! По мне, так горше доли патриота в нашей сторонушке теперь и не сыщешь. Я знаю, что говорю.

Как только Горнист сыграл сбор, мы с братом Иваном (в сто двадцать пятый раз объясняю: это кличка такая) с самого утра, часов с двенадцати, заняли очередь на запись. Перед нами стоял какой-то чернявый иностранец из Средней Азии, и черт дернул брата Ивана начать объяснять ему, по какому поводу здесь народ некучно толпится. Пока наш толмач занимался своей работой, изображая из себя чеканутого мима, иностранный гражданин, еще минуту назад лопотавший какую-то тарабарщину медленно вдруг стал оседать и в конце концов ударился оземь, превратился в ясна сокола и был таков. К брату Ивану тотчас подошел дежурный по очереди с крашеными волосами и нудным голосом сообщил, что всякая агитация запрещена. После этого мы отыскали мужика, страдавшего бессонницей, прислонили его к очереди на место иностранца и вернулись на завод проведать бугра своего Христофорыча, который напрочь отказался стоять с нами из каких-то там принципиальных соображений, или, иными словами, по его витиеватому выражению, «в память о всех невинно почивших когда-либо в очередях».

Мы нашли такую его позицию хотя и заслуживающей снисхождения, но недостаточно патриотичной, сделали ему замечание и отправились в столовку – выпить компота перед неизбежным стоянием. Потом посидели в гриль-баре, посмотрели с аппетитом, как люди едят кур, запили увиденное кружкой кваса «вырвиглаз» на двоих и выдвинулись к парку с чугунным идолом Серёгой на пьедестале.

Идол Серёга был в картузе, а то бы вороны попортили ему прическу, и из брюнета он бы определенно превратился в блондина. Мы еще валетом подремали на широкой лавке в тени плакучей ивы и уж потом направились к очереди.

Каково же было наше удивление, когда никакой очереди мы не обнаружили. У обшарпанной двери стояла какая-то придурочная бабенка, непонятно с какой целью кричавшая в пространство: «Голосовать модно!» и нервно ходил туда-сюда импортный приятель брата Ивана, который тотчас приладился к нам и начал что-то снова балаболить, размахивая руками.

«По-моему, он хочет в туалет», – сказал брат Иван и решительно открыл входную дверь.

Минуты через три из помещения вышел наш знакомый дежурный и, взяв неуступчивого гражданина под локоть, потянул его внутрь. Я пошел следом, деликатно подталкивая страдальца сзади.

Брат Иван сидел на стуле и заполнял анкету. Нам с иностранцем тоже дали по бумаженции, причем наш приятель всячески пытался отделаться от подарка, сначала бросив его на стол, а затем смахнув на пол.

«Туалет только заполнившим анкету патриота», – сказал дежурный и выразительно посмотрел на бунтаря.

«Он вас не слышит», – сказал я.

«И не видит, – добавил брат Иван, не отвлекаясь от писанины. – Не приставайте к нему. Он может по моей анкете сходить в туалет?»

«Вероятно, да, – подумав, ответил дежурный. – А вы сами разве не хотите? У нас по одной анкете только раз можно зайти».

«Я схожу по анкете Индивида Матвеевича, – сказал брат Иван, – а он потерпит».

«Это было бы весьма патриотично с его стороны», – заключил дежурный и достал связку ключей.

Потом мы вдвоем с дежурным, подхватив гостя под мышки, по воздуху доставили его к вожделенному месту, впихнули внутрь кабины и, закрыв ее на два оборота ключа, вернулись в комнату.

Я взялся за анкету, а дежурный достал миниатюрную пилку и принялся подпиливать ногти на руках. Меня чуть не стошнило. Эти субтильные мужики с крашеными волосами и маникюром вызывали во мне труднопреодолимую агрессию, оскорбляя все мое патриотическое существо.

Я отложил анкету в сторону и поинтересовался у дежурного, кивнув на пилку: «Это что… помогает в агитационной работе с молодежью?»

«Еще как! – лениво произнес дежурный. – Если у вас ухоженные руки и лицо, если от вас приятно пахнет да к тому же вы обладаете хорошей фигурой, то люди проявят к вам больше интереса, чем к какому-нибудь замухрышке».

Брат Иван, дотоле молчаком заполнявший анкету, поднял голову и сказал: «А я почему-то думал, что в патриоты записываются исключительно малоимущие».

«Скажи еще – «и придурковатые», – добавил я. – Кто это такие – малоимущие? Ты где их видел, кроме себя и меня?»

«Как это где – у нас! – лихо ответил за опешившего брата Ивана дежурный. – Здесь народец, кого ни возьми, сплошь малоимущий и малообеспеченный. Да притом еще и семейной жизнью обойденный. Кстати, а у вас с этим делом как?»

«Хуже некуда, – сказал я. – Ни детей, ни плетей – одна сберегательная книжка на 147 рублей. Я там по какой категории у вас проходить буду?»

Дежурный открыл гроссбух, полистал его не глядя и ответил, прикрыв глаза: «По третьей: «Раздельное трехразовое в неделю питание независимо от аппетита с упором на солнечные и воздушные ванны».

«А раздельно от чего?» – с глупой улыбкой поинтересовался брат Иван.

«От еды, – ответил раздраженно дежурный. – Еда отдельно, вы отдельно. И так – три раза в неделю».

«Ну а, предположим, оставшиеся дни недели что делать?» – не унимался брат Иван.

«О Родине думать! – зло выкрикнул дежурный. – Не все же время, извините, жрать. Надо и дух иной раз потешить. Вы вообще-то с какой целью к нам сюда вступаете?»

«Лично я – с карьерной, – охотно поделился своими планами брат Иван. – Хочу выбиться в начальники и командовать Индивидом Матвеичем, а то он забодал меня своими насмешками».

«Да, да, – согласился, остывая, дежурный. – Индивид Матвеевич – человек удивительно иронический. Прямо-таки под стать своему необычному имени».

Я аккуратно сложил анкету и сказал: «Расскажите-ка лучше нам о ваших побирушках, уважаемый».

Дежурный покосился на меня, сморщив лицо, однако вопрос мой не проигнорировал.

«Ну что, – сказал он, потягиваясь, – есть у нас, к примеру, глава концерна «Золотосереброалмазнефтегазалюминий» некий Сытин А.А. Только что не бомжует, живет в женином доме, ездит на тещиной машине, трем детям платит алименты. Жена в Лондоне, дети – в Женеве, брошенный, никому не нужный мужчина в расцвете сил, практически без средств к существованию. Мы его поддерживаем морально и материально, талоны ему на питание в пельменной у старого кладбища выхлопотали. Ничего, как-нибудь перезимуем… Или вот депутат один известный – того уже третья жена бросила и тоже за границу с детьми смоталась. Все как есть выгребли у него, даже младенец двухмесячный таким злыднем обернулся, что все папашины барбадосские авуары себе прилохматил! Ходит теперь этот наш депутат в каком-то, извиняюсь, спиджачишке и рыбку с утречка перед заседанием на Кутум ловить бегает. Мне, говорит, много не надо. Мне, говорит, лишь бы с Родиной ничего не случилось. Ему старушки из древнедевичьего монастыря помогают, от помина отколупывают. Есть у нас также банкиры, бизнесмены, властная элита – и повсюду одна и та же безрадостная картина чисто человеческой беды. Так что богатый, всем довольный патриот – это нонсенс, господа».

Какое-то время мы сидели молча, потрясенные рассказом дежурного. Его монотонная, практически лишенная эмоционального окраса речь странным образом усиливала воздействие какой-то вселенской драмы, случившейся с некогда неглупыми и небедными людьми. Остаться голыми среди духовной пустоши, обобранными самыми близкими людями – тут не только в патриоты уйдешь, а куда-нибудь и подальше…

«Ну, – начал я, почувствовав, что пауза слишком сильно затянулась, – думаю, выражу общение с товарищем мнение, если скажу следующее: наша небольшая бригада попробует взять на содержание одного мэра и пару банкиров. По третьей категории раздельного питания мы их как-нибудь осилим».

«Что значит – «как-нибудь»? – взвился вдруг доселе молчавший брат Иван. – Должны осилить и не «как-нибудь», а как положено! Да, и вот еще что, пока не забыл: а нельзя ли этому захапистому младенцу жопу напороть, чтобы он папашкины тити-мити возвернул, так сказать, в добровольно-принудительном порядке?»

«Нельзя, – горестно покачал головой дежурный. – Сей поганец… то есть младенец, является гражданином Соединенных Штатов Америки, поскольку был нарожден в салоне самолета, только-только приземлившегося в Нью-Йорке. Попробуй, дотянись до него теперь».

«Вот сучка, – сказал брат Иван, – нашла где родить – в самом логове врага! А этот засранец прямо сразу из аэропорта побежал свои права качать, что ли?»

«Зачем ему суетиться? – усмехнулся дежурный. – На то лойеры есть».

Мы отдали недозаполненные анкеты, которые дежурный не глядя сунул в ящик стола, и пошли прочь из этой юдоли печали. Шли молча и думали, как выяснилось, об одном и том же – о детях патриотов.

Первым нарушил тягостное молчание брат Иван.

«Радуйся, Индивид Матвеич, что за тобой никакого спиногрыза не числится, – сказал он угрюмо. – А то бы видел ты свои 147 рублей в гробу в белых тапочках…»

Я вынужден был согласиться с этим экстравагантным предположением и в свою очередь тоже порадовался за сохранность его финансовой заначки. Мы еще поговорили о том, как нам лучше преподнести Христофорычу благую весть о нашем коллективном вступлении в Орден добрых самаритян, и уже у самой проходной вспомнили про узбека, запертого в патриотическом туалете. Я хотел вернуться, но брат Иван отговорил меня, сославшись на то, что узбеку теперь там тепло и уютно, и он, скорее всего, справив нужду, уже сладко спит, свернувшись калачиком на горшке, и с нашей стороны было бы сплошным свинством лишать его такого удовольствия.

Мне хотелось чем-то возразить брату Ивану, но неожиданно перед мысленным моим взором возник пресловутый младенец, с кривой усмешкой показывавший мне кукиш, и я, махнув рукой, направился к турникету. В конце концов, узбек тоже мог вполне быть патриотом, и ему тоже, скорее всего, негде было жить…

Непыльная работенка

Хотите – зарубите себе на носу, хотите – напишите аршинными буквами на лбу: брату Ивану верить нельзя! Восклицательный знак на лбу писать не обязательно, я его поставил больше от общего возбуждения организма, чем от потребы. То есть верить брату Ивану можно только в крайнем случае, когда он, к примеру, кричит «Пожар!» и следом за его криком на вас падает дымящаяся головешка, а просто так на слово верить ему не советую. Для него ведь ничего святого нет. Он, мерзавец, еще до Великой Колбасной революции пришел однажды с утра в курилку и сказал: «Вот вы здесь всё курите, а там колбасу «краковскую» дают».

Мы, помню, бросились со всех ног в продмаг, а там лысо. Всю округу, как голодные собаки, обежали, и везде одно и то же: сухари, которые видели Ленина, и томатный сок из урожая хрущевской «оттепели». Взяли у барыги с расстройства бутылку самогонки и пошли назад, в курилку. А этот демон сидит и покуривает себе, еще и палец указательный в кольца от «Примы» сует.

«Так где же, – спрашиваем мы сдержанно, перебивая один другого, – так где же эту твою «краковскую» колбасу дают?»

«А в Кракове, – говорит брат Иван, посвистывая, – где же еще. Там прямо с моста и налево. Скажете продавщице Зосе Станиславовне, что от меня. Только губы на нее не раскатывайте, я ее уже оприходовал. Ну что, сейчас пойдете или после обеда?»

Бугор наш Христофорыч от возмущения хотел ему подзатыльник выписать, а бутылку в другую руку переложить забыл, демон-то увернулся, бутылка с руки Христофорыча слетела и разбилась о бетонный пол. Грохот был такой, что уши у всех даже заложило, прямо как снаряд шарахнул рядом. И хотя много с того дня годов прошло, а уши всё одно помнят…

Так вот, к чему я это? Да к тому, что вчера прихожу опять на работу, прямиком к станку, еще ленд-лизовскому, кланяюсь, как положено, шпинделю с суппортом, и замечаю одним глазом, что брат Иван сидит нарядный в пестрой рубашке и фильдеперсовых штанах и нагло курит «Glamour-101» аккурат под табличкой «No smoking!» А станина, между прочим, вся в прошлогодней стружке. Я интересуюсь вежливо, чего это он, не переодевшись, сидит вблизи захламленной станины, так он мне говорит лениво, что, мол, он не просто сидит, а работает так незаметно. Нам, говорит, велено всем вместо обычной глупой работы сидеть теперь и гордиться, и желательно хорошо одетыми.

Я говорю: «Да иди ты!»

А он мне в ответку: «Это ты иди… переодевайся, а то вид у тебя как у бомжа. Кто ж тебе поверит, что ты гордишься».

Тут смотрю – Христофорыч в очках «хамелеон» подруливает, в рубашке батистовой, в галстуке с обезьяной на пальме…

«Иди, иди, – говорит, – мил человек, переодевайся, а то ты нам своим паскудным видом гордиться мешаешь. Потом зайдешь за инструкцией», – и сигару офигенную в рот себе сует.

Я пошел. К Тоське рыжей по дороге заглянул, щи похлебал. Пока хлебал, Тоська бесстыжая прямо при мне новую комбинацию, укороченную до пупа, напялила – не иначе как тоже куда-то гордиться собиралась. Я губы вытер рукавом, высморкался в занавеску и сказал: «Большое вам человеческое спасибо, Антонина Сергеевна, за приют и ласку. А за щи вообще базар особый был бы, но не хочу вас более утомлять своим присутствием».

Тут Тоська наглая потянулась со вздохом, отчего комбинашка ее вообще куда-то под мышки спряталась, и сказала громко и ласково, склонив влажные губы к моему уху: «Что-то я не заметила, Индивид Матвеевич, чтобы вы меня хотя бы попытались утомить. Как-то даже интересно было бы посмотреть на вас в смысле утомления».

Ну что с дуры возьмешь… Я как мог раскланялся и побрел восвояси.

Дома надел костюм в полоску в котором был похож на какого-то таджикского актера, причесался и снова отправился на работу. Только не спрашивайте меня, что я там делал до сегодняшнего утра – все одно не скажу, потому что сам не знаю. То есть знать-то знаю, что одну хреновину за день вытачиваю, а вот куда она от меня идет, к чему прикладывают ее потом и где – об этом понятия не имею. Христофорыч сказал однажды, мол, и не надо нам этого знать, потому что если в плен попадем к немцам, то хоть пытай нас они с утра до ночи, все одно мы им ничего не скажем. Я, правда, спросил тогда осторожно: «А к каким, Христофорыч, к немцам?» – на что он раздраженно ответил: «Ну вечно ты дурачком прикидываешься! Будто не понимаешь, что к немцам означает не к самим немцам, а вообще… к немцам в широком смысле».

«А-а, – сказал я, – ну да…»

Что же касаемо нашей хреновины, то чудится мне, что она непременно должна вставляться в какое-то такое грандиозное устройство, от которого нам всем когда-нибудь будет очень хорошо. Всей стране и каждому в отдельности. Вот понаделаем еще больше этих хреновин, и тогда уж станем гордиться до победного…

Значит, вернулся на работу я после обеда, нашел в дальнем углу за усопшим фикусом сладко дремавшего Христофорыча, доложил о прибытии и стал ждать инструкций. Христофорыч на меня минут пять смотрел под разными углами – и присаживался, и шею вытягивал, и на диван вставал, а потом сказал недоверчиво: «Это ты, что ли, Индивид?»

«Нет, не я, – сказал я. – Может, чего-нибудь дельное скажешь: кем, к примеру, сегодня гордимся, с каким желательно видом, со словами или без?»

Христофорыч почесал затекший бок, поводил туда-сюда взъерошенной головой и ответил с позевотой: «Сегодня гордимся воином Держикраем, который в 927 году после рождения Христова одолел супостата Ильдуса».

«В смысле – замочил?» – навел я уточняющую справку.

«Ну да, – нехотя подтвердил Христофорыч, – в смысле замочил, если ты на «феню» перешел. Морду лица при этом строить необязательно, держать себя лучше в строгости, а слова если и произносить какие, то желательно не матерные. Завтра по распорядку – взятие Кердыка. Не помню только, в каком году мы его взяли…»

«…и главное – на хрена, – добавил самопроизвольно я. – Кстати, где он, этот Кердык?»

«А я почем знаю, – сказал раздраженно Христофорыч и снова зевнул, только теперь со скрипом. – Где-то тут невдалеке. Мы вообще для чего собрались в парадной форме – гордиться или вопросы задавать? Иди вон к своему корешу и ему мозги канифоль».

Брат Иван сидел перед неприбранным с прошлого года станком и разглядывал иллюстрированный журнал для мужчин, поощряя увиденное соразмерными возгласами.

«Это ты вот так гордишься воином Держикраем?» – спросил я, заглядывая в журнал.

Брат Иван посерьезнел вдруг, сунул журнал себе под фильдеперсовую задницу и сказал раздумчиво, скосив полуприкрытые глаза на шпиндель: «Вот опять же о воине Держикрае… Ну одолел он этого супостата Ильдуса – и что? Куда ему податься было в 927 году? Адреналин зашкаливает, жрать нечего, баб нет, хоть бы журнал какой паршивенький на глаза попался – ан и тут мимо! Хочешь не хочешь, а обматеришься и пойдешь следующий подвиг совершать. Вы вот, Индивид Матвеевич, к примеру, какой нынче подвиг совершили? Извиняюсь, никакого! А почему, спрашивается? А потому, что жратвы полно, баб еще больше, да и с прессой опять же…»

Тут он приподнялся, достал журнал и, соорудив на лице идиотскую гримасу, принялся листать глянцевые страницы с нескромно ведущими себя барышнями.

А я начал думать о воине Держикрае, и думы эти привели меня к тому, что я решил после работы снова зайти к Антонине Сергеевне и обменяться впечатлениями о первом дне нашей вселенской гордости, а также, коли достанет сил, поговорить с ней еще и о завтрашней годовщине взятия нами Кердыка.

О пользе хорового пения

В понедельник в 16.27 за нашим бугром Христофорычем пришли. И ведь как, блин, подгадали с приходом! В святой день явились, в понедельник, когда народ только-только душой и телом отходит после выходных! Конечно, им так удобнее работать, потому как человек еще не вполне в себя возвернулся и они его прямо-таки голыми руками брать могут, но совесть какая-то должна же быть?

Ну, в общем, пришли. Поздоровались, тут ничего не скажешь, да притом с каждым за руку. Один потолще, другой похудей. Тот, что потолще, похоже, майор, а другой – не больше лейтехи. Все у них было разное, хотя попроси меня теперь описать их одежку и внешний вид наружности – ничего не припомню, будто намазаны они были чем-то склизким от стороннего взгляда – вот только до глаз эта слизь не добралась. А глаза у них напоминали две пары сиамских близнецов – и близостью один к другому, и серым, торжественно уходящим в металл, цветом. Им эти глаза будто в специальной такой глазной картотеке подобрали сперва, а потом уж к лицу приладили. Поначалу даже жуть забирала, потому что чудилось, точно одну пару глаз невидимая сила на разные головы насмешливо переносит. Помню, майор как глянул на меня, так я тотчас сам в себе засомневался и руки непонятно к чему за спину откомандировал. Брат Иван тоже растерялся и начал вдруг станок от стружки годовалой очищать, а на Христофорыча вообще икота напала. И это все притом, что гости еще ничего существенного не сказали!

Я сразу догадался, что пришли они по христофорычеву душу. В пятницу мы немного посидели, после третьей ударились по обыкновению в воспоминания. Брат Иван вспомнил, как в первый раз напился: пришел домой, в свой, как ему казалось, двор, хотел у колонки лицо сполоснуть, но пока искал ее, свалился с ног и о какую-то железную решетку лицом в кровь разбился. Потеха! Я тоже что-то начал мямлить про школьную подружку, у которой одна нога была мускулистей другой, но Христофорыч, вернувшийся к тому времени с четвертой бутылкой, меня беспардонно перебил на самом интересном месте и предложил выпить за своего деда-белоказака. Конечно, мы охотно выпили за деда-белоказака и принялись потом петь белоказачью песню, которую сроду раньше не слыхали, но пели очень задушевно и еще руками себе помогали. Христофорыч заводил, мы же с братом Иваном подхватывали. Эта белоказачья песня чем еще хороша была? Там Христофорыч диштактом пару-другую слов протренькает, а мы с братом Иваном тотчас повторяем за ним баритональным басом. И так складно все выходило, будто мы сызмальства этим делом занимались. Тут даже соседний цех работу побросал, приперся к нам в полном составе и тоже подпевать начал. Хорошо еще, что брат Иван бутылку последнюю успел убрать, а то бы в пять секунд ее оприходовали гостюшки дорогие. Вот, видно, и был среди них дятел востроухий и востроглазый… Может, так, может, не так, но два натуралиста пришли же к нам в 16.27 и начали вопросы всякие разные по истории культуры родного края задавать.

Пока Христофорыч икал, они за нас с братом Иваном взялись: какую, мол, мы музыку слушаем, любим ли петь хором, не сочиняем ли после работы каких-нибудь песен или там ораторий. Я сдуру начал отвечать на полном серьезе, мол, нет, ничего такого мы себе не позволяем, хотя что касаемо ораторий, то иной раз, если достанут хорошенько, это дело случается порой. Конечно, отвечал я нескладно, а как иначе ответишь, когда Христофорыч без передыху икает на тебя?

Лучше всех, надо признать, устроился брат Иван. Он как принялся с самого начала моего допроса пугать Христофорыча, так до конца и дотянул. То есть после его шокотерапии Христофорыч икать не только не перестал, но даже вроде прибавил в обертонах. Махнув на него рукой как на безнадежного, брат Иван поворотился к нашим гостям и спросил строгим голосом: «А вы, граждане, собственно, откуда будете?»

Майор посмотрел на него удивленно и с обидой в голосе ответил: «А из Союза писательских композиторов, разве и так не ясно? Секция фольклора – от Микулы Селяниновича до Нестора Абрамовича. Я – Чайковский, а товарищ – Гоголь».

«Минуточку, – сказал с сомнением брат Иван, – а разве товарищ Гоголь – композитор? Он ведь писатель всегда был и давно еще «Муму» написал. Вы что же, в школе ее не проходили?»

«Обязательно проходили, – с достоинством ответил Чайковский. – Только не ту «Муму», которую Гоголь написал, а другую – Толстого Льва Николаевича. Что же касается вашего остроумного замечания, что, мол, Гоголь писатель, а не композитор, то хочу пояснить вам, что у нас в картотеке значатся два Гоголя – один писатель, а другой, напротив, – композитор. По сути представленных пояснений вопросики имеются?»

«Нет, – сказал сконфуженно брат Иван. – Что-то на меня затмение какое-то нашло. Это вот все гражданин икает тут и муть на сознание наводит».

«Кто это икает? – мрачно вопросил Христофорыч. – Ты лучше за собой следи. А то – икает… Может, я просто поперхнулся».

«Так вот и славненько! – обрадованно произнес Чайковский и кивнул незаметно Гоголю, который тотчас достал из портфеля блокнот с карандашом и взял наизготовку. – Вы нам, уважаемый, собственно, больше всего и нужны. Спойте нам песенку, которую давеча в нетрезвом виде на секретном производстве пели, а товарищ Гоголь быстренько слова и нотки запишет».

«А на каком это секретном производстве? – недоуменно вопросил Христофорыч и вновь икнул. – Тут если и есть секрет, так разве что от нас самих. Мы такие небольшие хреновины по штуке в день вытачиваем, но понятия не имеем, куда их потом девают. Знать не знаем и знать не желаем!»

«Хорошо, хорошо, – сказал примирительно майор Чайковский. – Нам бы все же песенку послушать про белогвардейские страдания».

«Ничем не могу вам, товарищ композитор, помочь, – развязным тоном сказал вдруг Христофорыч и даже сел вальяжно на табуретку. – Нот отродясь не знал, а слова как есть все позабыл. Да я ее и слышал-то один раз в бане лет тридцать назад, мужик ее какой-то противный в парилке тихо пел. Так себе песенка, доложу я вам…»

Майор Чайковский вздохнул и покачал головой. «Расскажите-ка нам тогда про своего деда, – сказал он. – Кажется, дед ваш был белоказаком?»

«Да что про него рассказывать? – вопросом на вопрос ответил Христофорыч. – Он в Гражданскую еще погиб, я его на фотокарточке только и видел. Крупный мужчина такой был, в усах и с шашкой».

«А вы сами, извиняюсь, где тогда были?» – деловито осведомился дознаватель.

«Не понял», – сказал Христофорыч с глупым видом и еще ногу на ногу закинул.

«Вы. Тогда. Были. Где?» – повторил Чайковский, чеканя каждое слово.

Я думал, Христофорыч не ответит, но он ответил. Быстро и столь же чеканно.

«Хорошо, – сказал майор Чайковский после всеобщей паузы. – Если мы сейчас занесем ваш ответ в протокол, то от вас потребуются дополнительные сведения. Вы готовы проехать с нами в Союз писательских композиторов, где в тишине и покое мы побеседуем с вами более подробно?»

«Нет, – замотал головой Христофорыч. – Я извиняюсь, граждане композиторы. Сболтнул нечаянно».

«А за нечаянно бьют отчаянно», – подал вдруг голос Гоголь и посмотрел на Чайковского.

«Что ж вы такой нетерпеливый-то, Василий Николаевич, – сказал ласково командир. – Вам бы все бить да бить. С людьми по-хорошему сперва надо. Фольклорная работа тяжела и кропотлива. Отмените свое замечание, чтобы товарищей в заблуждение не вводить».

Гоголь-композитор что-то пробормотал невнятно и пару раз ударил увесисто кулаком по собственной ладони. Чайковский поморщился и вновь повернулся кХристофорычу.

«Значит, текста песни и мелодии вы не помните, – констатировал он. – Но краткое-то содержание вы можете нам пересказать своими словами?»

«Не-е, – протянул кисло Христофорыч. – Я своими словами опять чего-нибудь не то скажу. У меня свои слова не очень хорошо выходят. Пусть вон Индивид Матвеевич расскажет своими словами. Он человек культурный, а я кто – да нет никто!»

Чайковский повернулся к брату Ивану, который всё это время делал вид, что прибирает станок, и сказал, примериваясь взглядом к перфекционисту: «Индивид… какое удивительное имя у вас, однако. Иностранное прямо какое-то…»

Брат Иван побледнел и хотел было объясниться, но слова застряли у него в горле, и мне пришлось прийти ему на помощь.

«Это я Индивид, – сказал я. – Имя греческое, означает «личность».

«Ну, да, конечно, – пробормотал Гоголь. – У нас ведь своих имен мало, нам у греков обязательно надо занимать». И снова вмазал своей несчастной ладони.

Начальник укоризненно посмотрел на него и оборотился вновь ко мне. «Слушаю вас, Индивид Матвеевич», – произнес он приторно.

«В общем… – начал я, откашлявшись, – там один мужик едет с чужбины домой и все удивляется, на что стала похожа его родная сторонка, в которой теперь…»

«То есть, удивляется в смысле положительном?» – перебил меня Чайковский.

«Разумеется, – сказал я. – В исключительно замечательно положительном. Все его здесь радует: и добродушные лица людей, и тихая, интеллигентная речь вокруг, и приятные запахи… Чувствуется, говорит он коню, заботливый здесь нынче атаман! Вот на этом патриотическом выводе, повторяемом трижды, песня и заканчивается».

«Хорошая песня, – одобрил Гоголь, закрывая блокнот и глядя с усмешкой на меня. – Ее бы только товарищу Кобзону петь на каком-нибудь съезде».

Чайковский пожал нам на прощанье руки и пригласил заглянуть при случае «на огонек» в большое серое здание с поэтом-песенни-ком на входе.

Я промолчал. Брат Иван сказал: «Всенепременно», – и с испуга поклонился, а Христофорыч снова заикал.

После ухода композиторов-фольклористов мы какое-то время приходили молча в себя, а потом быстро сбросились по стольнику и договорились с завтрашнего дня бросить пить. И все бы хорошо, да это «завтра» приперлось уже сегодня, а сегодня страна отмечает, как на грех, один из особо почитаемых своих праздников – 185-ю годовщину Большого Граненого стакана, и что нам теперь делать, уму непостижимо…

Страшный сон

Не знаю, как вы, а я телевизор иногда люблю смотреть. Там народ такой бешеный показывают – мне делать нечего. Но вот на ночь, извините, я его теперь выключать буду. Есть с вечера перестал, потому что вредно и нечего, и в телевизор глядеть больше не стану, потому что жуть потом забирает. Вот вчера посмотрел последний раз, а там дамочка – ничего, правда, из себя – говорит, что, мол, по данным каких-то социолухов, нашего Главковерха поддерживают от 7,1 до 8,5 человека из каждых десяти. И по этому поводу сон мне страшный через час привиделся. Будто иду я себе вечером по улице, а навстречу 8,5 человека бегут. Цельные, полные, значит, варлаганы – чуть приотставши, а половинка – та как с горы на лыжах чешет вперегонки с запятой и еще кричит благим матом в мою сторону: «Стой, окаянный, замри на месте!»

Я, конечно, замер и подумал еще грустно: не иначе, бить сейчас будут… Первой все-таки прибежала запятая, а половинка – почти вровень с ней. Стоят обе молчаком, скрючившись, отдышаться не могут. Я их от нечего делать разглядывать стал. Запятая оказалась по виду прежней ГПТУшницей, а половинка черт-те кем. Я даже не понял, парень это или барышня такая не вполне оформившаяся. Головы у нее нет, кепка какая-то зачуханная с козырьком прямо на шею надета, одна рука тоже отсутствует, оттого пустой рукав при беге гуляет себе плавно во все стороны, и чудится, будто бежит на тебя не урод, а привидение. Лично мне привидение не страшно, урод страшнее.

Так вот, прибегают, значит, остальные – ну, народ всякий разношерстный: там и тетки две какие-то угасающие в панамках, и тупорылый молодняк в маскировочных одежках, и богато одетые упитанные мужичины с просторными лицами, и даже благочинный один в облачении, прости Господи! Я, значит, улыбаюсь глуповато и от смущения спрашиваю: «А чего это вы, граждане, по улицам бегаете в будний день, и какая, извиняюсь, во мне вам нужда?»

Переведшая дух половинка тут и говорит: «Вопросик небольшой у нас имеется. Вы почему, – говорит на вдохе и одинокую руку в бок упирает, – вы почему, – говорит еще раз на выдохе, – не с нами? Может, вы пиндос какой иль извращенец из себя будете? Отвечайте как на духу!»

Я перекрестился на всякий случай и сказал насупленно: «Никакой я не гундос и гундосом никогда не был, а за извращенца можно и по хрюльнику получить, но, во первых, я барышень не трогаю, а во вторых, у вас и хрюльника-то нет».

Тут эта 0,5 как завизжит, как вцепится в меня костлявыми пальцами: «Барышень, говорите, не трогаете? А кого тогда трогаете – юношей?! Извращенец они, и все тут, сами же признали, да и пиндо-сы, скорее всего, тоже!»

«Минутку, – сказал прикостюменный мужичина с розоватыми щеками, отдыхавшими на плечах, – как-то грубовато у нас тут все выходит. Что товарищ о нас с вами подумает? Почему, к примеру, он сразу должен быть пиндосом?»

Пока все задумались над ответом, я слегка переместился к оратору и тихо спросил:

«Скажите мне приватно, мужичина, а кто такие пиндосы? Может, я чего не понял, может, я и впрямь нечаянно пиндос, да пока сам об этом не знаю. Только сразу хочу предупредить: если это еврейцы, то я сразу мимо. Можете сами посмотреть у фонаря. А кстати, пиндосы эти ваши – православные или как?»

«Да уж куда там не православные, – встрял в разговор батюшка и поправил на боку какой-то ремень, похожий на портупею. – Еврейцы – это еврейцы, а пиндосы – это пиндосы».

«Ну, спасибочки, отец родной, – сказал я с земным поклоном. – Уж объяснил так объяснил! А то я еврейцев не видел. Да тут у вас их тоже, кстати… Вот опять же эта ваша гражданка… или гражданин без головы – они кто? Может, они-то и есть эти самые пиндосы! Как вы это узнаете, если у них головы с носом нет? Так что нечего тут ко мне чалиться! С собой сначала разберитесь».

«Мы разберемся, – ответил мужичина с богатыми щеками, – мы обязательно со всеми разберемся. А что касается вашего замечания, ну, насчет головы с носом… то хочу тоже в свою очередь заметить, что очень уж вы наблюдательны. По сыскному делу в прежнее время не служили?»

«Упаси Бог, – сказал я, – хотя мне ваша личность вроде как бы тоже знакома. Вы лет двадцать назад пивом бочковым у Красного моста на Больших Исадах, часом, не торговали?»

Мужичина резко покраснел, достал платок, вытер без нужды нос, потом плюнул в пространство, протер депутатский значок и ответил с усмешкой: мол, с чего это я, народный избранник, должен был пивом у какого-то там моста торговать?

«А я вот тоже вас еще раньше признал, только спросить стеснялся, – втиснулся в разговор батюшка, управившись наконец с портупеей. – И пиво у вас было поганое. Мы с прихожанами даже жалобу писали в горпищеторг. Только оттуда – ни ответа, ни привета. Взятку небось дали тогда проверяльщикам».

«Ах, вон оно как, – сказал, совсем порозовев, мужичина-депутат. – Значит, это вы, благочинный, доносик тогда состряпали! А я-то думал-гадал, кто это дезавуировать меня хочет… И не совестно вам после этого в глаза прихожанам смотреть?»

«Не совестно, вот ни на грамм не совестно, – сказал батюшка и тоже зарделся лицом. – Ладно бы кипяченой водой разбавляли, а то ведь прямо из-под крана, прямо с хлоркой и бактериями».

«А вы что, черпак мне подносили? – усмехнулся мужичина-депутат. – Исключительно отварной водой пользовался, хотите – лоб перекрещу! Так даже если и с хлоркой, то бактерии в хлорке долго не живут, чтоб вы знали!»

Пока они переговаривались, я боком так двинулся втихаря к проулку, но далеко не ушел, потому что был тотчас задержан двумя увядшими гражданками в панамках. «Ишь вы, шустрый какой, – сказали они в голос, – улизнуть хотели!»

«Ничего и не хотел, – отнекался я. – Живу просто тут рядом. Третьего дня ушел и все никак не дойду с вашими чертовыми проверками. Могу вас с собой взять для компании».

«Конечно, нашли дур, сейчас галоши наденем и бегом побежим, – вразнобой заверещали тетки, а одна от возбуждения даже рассупонилась. – Знаем мы эти ваши пиндосские «танцы-шманцы-обжиманцы». А там того гляди и надругаетесь, дорого не возьмете! Вы вот, к примеру, откуда так поздно домой идете пустынными улицами?»

«Из оперного театра – откуда же еще поздно ходят», – отбрил я любопытствующую.

«И что же там давали?» – не унималась она и даже панамку скинула в азарте.

«Да в том-то и дело, что ничего там не давали, – сказал я правду. – Пели там да руки к груди прикладывали. Помещение само, конечно, видное, а вот буфет слабенький. Хорошо хоть билеты бесплатные, не то бы и подавиться не на что было после этих арий. Певунам-то что, они перед этими ариями поели как следует, а у меня тут в животе свои арии с голодухи».

«Да, – сказала закорючка, – вид у вас мрачноватый. Не нравится вам, похоже, наша жизнь».

«А чего в ней хорошего, – сказал я. – Вон в том же буфете пирожок какой-то еле видимый и непонятно с чем сто рублей уже стоит».

Тут все, как по команде, дружно замолчали, и мужичина-депутат весело сказал, ловко закинув щеки за плечи: «Вот вы, батенька, и открылись. Теперь по театрам ходят одни пиндосы, и они же ценами возмущаются. Поздравляю вас с прибытием!»

От толпы молча отделились молодые люди в спецухе, но тут на мое счастье из соседней улицы нам навстречу выдвинулись 7,1 человека, причем одна десятая, хотя и была росточком меньше закорючки, катилась шариком быстрее всех.

Ироды мои тотчас набычились, образовали ловко тевтонскую «свинью», во главе которой опять же поставили половинку, и беглым шагом направились к сопернику.

Чем там у них все завершилось, не знаю, потому как следом проснулся и, отдышавшись, дал себе зарок на ночь больше телевизор не смотреть.

Да и в оперу не ходить… с таким-то позорным буфетом.

Брат Иван и духовная скрепа

Чтобы там ни говорили, а имя человека все же определяет его судьбу. Вот назови меня папашка каким-нибудь Варфоломеем или Дорофеем, и всё – госзаказ на изготовление опытного образца духовной скрепы достался бы мне, а не брату Ивану, станина которого уже год и восемь месяцев в металлической стружке, несмотря на многочисленные протесты трудящихся. Зато у него – имя! Христофорыч, рулила наш, сразу сказал вслух, что будет поддерживать на совещании мою кандидатуру, но разве против имени попрешь…

Вот пришел он на совещание, а ему говорят, что-то, мол, мы запамятовали, как бишь зовут вашего протеже? Христофорыча, само собой, от незнакомого слова заклинило. Он начал перебирать в уме все матерные выражения, но ничего близкого и на дух не нашел. Члены комиссии выпили чайку с сахаром вприкуску и хоря придавали секунд на двести восемьдесят семь, пока один, страдавший бессонницей, не повторил вопрос, заменив французское словцо русским. Христофорыч покачал головой и ответил гордо: «Индивид». На что председатель комиссии, тот еще хмырь болотный, у которого внучатая племянница в прошлом месяце нег… пардон, афроамериканца в подоле принесла, сказал, возвысив голос: «А почему это у тебя человек с таким именем вообще работает на секретном производстве?» Христофорыч, если верить ему на слово, огрызнулся: во-первых, мол, считать те хреновины, которые мы второй год вытачиваем, секретными можно только с солидного похмелона, а во вторых, человек за имя свое не отвечает. Вроде бы вставил ему фитиля, но урод-председатель тут вообще на крайнюю низость сподобился – взял и назвал меня при всех «ироническим» гражданином! Тут уж, конечно, Христофорыч увял, потому как посчитал западло интересоваться у остолопа, а что означает слово «иронический». Так-то он навскидку и сам понял, что ничего хорошего оно не сулит, но в дискуссию вступать поостерегся.

Когда я объяснил ему все, он тихо матюкнулся и сказал: «Только и всего? Так это и меня можно таким же словом обозвать!»

«Нет, – покачал я головой, – ты не иронический, ты – сардонический гражданин».

«Это лучше или хуже?» – насупившись, поинтересовался Христофорыч.

«Да как тебе сказать… – замялся я. – По сути, это уже начало обвинительной речи прокурора».

Старт назначили на пятничное утро, что сразу же было положительно оценено Христофорычем, который сказал бодрым голосом, что, мол, в пятницу сам Бог велел… Тут он, надо заметить, угадал.

Мы пришли спозаранку… и не узнали своей берлоги. Кругом было светло, чисто, пахло альпийскими рододендронами, а вдоль стен на импровизированных трибунах сидели молодые люди с государственными флагами и партийными флажками, время от времени что-то гортанно кричавшие. Были тут и самодельные транспаранты в поддержку духовной скрепы и ее изобретателя – небольшого, застенчивого человечка, в лице которого временами, однако, мелькало что-то иезуитское.

Я прислушался к речевкам и уловил нечто вроде «это вам не рэп, а духовный скрэп». Больше мне ничего разобрать не удалось, потому что на сцене появился брат Иван, облаченный в форму космонавта, и мощный рев трибун заглушил все.

Брат Иван раскланялся, собрал цветы и вошел в прозрачное шапито, в котором находился его токарный станок, очищенный, к слову, от стружки.

Во мне было приподнял голову завистливый уродец, но я дал ему пинка, и он куда-то сгинул. Брат Иван в своем скафандре, надо признать, был весьма импозантен…

И тут меня тронул за рукав Христофорыч. Я пошел уныло за ним, а на выходе нас остановил председатель комиссии, ну, тот самый, у которого внучатая племянница… вот, и сказал, что нас сейчас снимать будут в телевизор и чтобы мы пару ласковых слов сказали про брата Ивана, как, стало быть, его сподвижники.

Я промолчал, а Христофорыч сразу начал шебуршать что-то о своем внутриутробном дефекте, выражавшемся во врожденной робости перед телекамерой и микрофоном, и шебуршал бы до обеда, коли председатель комиссии, у которого внучатая… ну, да, не вытащил бы молча из портфеля литровку «Слезы младенца», от чьего вида христофорычеву робость вкупе с внутриутробным дефектом как ветром сдуло.

Мы пошли в нарядно прибранную курилку, отрядив председателя комиссии, у которого… блин, кажется, я его уже представлял, значит, отрядив его за беляшами к Марфуге Темиркулбулатсадыковне – вот ее-то вы совсем не знаете и никогда не узнаете, потому что, по гениальному выражению брата Ивана, лишние рты нам как-то ни к чему.

Честно говоря, мы надеялись, что успеем до прихода «криспондентов» (а вот это уже христофорычево) усугубить свою меланхолию, так председатель комиссии, у… вот, блин, привязался, – пришел не только с беляшами, но и целой оравой живоглотов, которые по пути к нам уже раскрутили его минимум на пару чебуреков.

Мы сели за стол, Христофорыч налил по единой себе, мне и председателю… м-да, а телевизионщики сделали вид, будто проверяют аппаратуру.

Первое слово предоставили, само собой, Христофорычу. Он степенно доел беляш, вытер жирные пальцы о лицо и кивнул всем сразу. Режиссер сказал: «Мотор!», и бугор наш сообщил, запустив руку в остатки волос, что, мол, и не думал дожить до того дня, когда брату Ивану доверят что-нибудь приличное. Человек он хоть и неплохой местами, но какой-то мутный. Вот взять для примера день его рождения. Много вы знаете людей, которые родились 29 февраля? Вот то-то и оно! Поняли, в чем тут закавыка? А в том, что разок выставил чего-нибудь там по мелочевке, а потом ходи четыре года по чужим дням рождения и жди не спеша свой високосный…

Тут и я не удержался и в тему добавил, дескать, странности такого рода и позже замечались у этого, с позволения сказать, народного любимца. Как-то в молодости играли мы шумную музыку на гитарах, все нормальные гитары по 19 руб. 47 коп. приобрели, а брат Иван приперся с какой-то детской игрушкой за 5,23.

«Минутку, – сказал осоловело председатель, – а не был ли он в детстве еврейцем? Уж больно хитро у него все получалось, как я вижу».

«Стоп, стоп! – махнул рукой режиссер. – Вы что это тут мне антисентиментализм разводите? Скажите то же самое, но без еврейца».

Председатель открыл было рот, однако словом не разжился. Помолчав же, вопросил: «А кого же тут тогда приклеить?»

«Да какого-нибудь африканца, – сказал режиссер. – Даже лучше чего-нибудь такое… месопотамское».

«Минутку, – после паузы повторил с выражением председатель, – а не был ли он в детстве этим… как его… месопотамцем? Уж больно ладно у него все получилось, в натуре!»

Вопрос повис в дезодорированном воздухе. Первым не выдержал напряжения Христофорыч. Он снова стальной рукой налил по единой, и мы снова выпили.

«Кажется, я с этим месопотамцем немного того… вы как считаете?» – вздохнув, спросил председатель.

«А мне сдается, что наоборот – месопотамец как-то сразу разрядил обстановку», – сказал я.

«Да ты ничего, оказывается, парень, – похвалил меня председатель. – Зря я на тебя тогда на собрании наехал этим… «ироническим» человеком. А как у нас там, интересно, на трудовом фронте дела обстоят?»

Послали гонца, который вернулся вскоре с дурной вестью: первую духовную скрепу брат Иван запорол. Естественно, по старой православной традиции мы помянули ее молча, без чоканий и на всякий случай горестно повздыхали, пока гонец вновь не пришел и не сказал радостно, что вторая духовная скрепа, кажется, пошла у брата Ивана как надо. Понятно, что и благовестие не осталось неотмеченным, после чего мы закурили и продолжили разговор на возвышенные темы.

«Я вот только одного не пойму, – сказал Христофорыч из-под стола, выискивая там упавший, по его мнению, давеча беляш, – как эта самая духовная скрепа работать у нас будет?»

Мы было напрягли слух, ожидая дальнейших размышлений из-под стола, но Христофорыч появился на поверхности почти тотчас, и по его хмурому виду можно было заключить, что пирожок он не нашел.

«Концептуально?» – уточнил неожиданно для себя председатель и с испуга тоже заглянул под стол.

«Как-как?» – закакал смешно Христофорыч.

«А по типу мента, – вздохнув, пояснил председатель. – Того не можно, эту нельзя…»

«Но какую-то вообще можно или вообще никакую нельзя?» – спросил, раздражаясь, Христофорыч.

Мы помолчали, думая каждый о своем. И о том еще, что теперь единило нас всех – о духовной скрепе, которую брат Иван сейчас вытачивал, потея, верно, от напряжения и нечеловеческой ответственности.

Как токарь я был, конечно, квалифицированнее его, но и тоже был рад, что не на меня пал выбор. Не знаю, почему, однако мне не хотелось быть причастным ко всей этой мортифлютике. Вот наточат сейчас сто тысяч миллионов этих самых духовных скреп, повесят их каждому на шею, и будут люди втихаря проклинать тех, кто их этой хреномантией отяготил. А брат Иван в конце концов отхватит звание заслуженного токаря России и примкнувших к ней сдуру пространств…

Тем временем «криспондент» присоседился кХристофорычу.

«Вот вы, я вижу, тут самый древний, – сказал он развязно. – Песок, если можно так выразиться, из вас сыпется, одной ногой, поймите меня неправильно, уже там… в некотором роде, – так признайтесь как на духу: польза от этой скрепы будет какая-нибудь?»

«Всенепременно, – подумав, ответил степенно Христофорыч. – Коли была эта скрепа сей секунд при мне, я бы ей так тебе по башке твоей бестолковой отоварил, что ты сразу бы пошел искать пятый угол».

«Браво! – сказал председатель. – Эта пресса совсем охамела. Вот хотел вам налить, а теперь не налью принципиально».

«Да ладно, чего уж там… – втянулся и я в разговор. – Дай ему, Христофорыч, в лобешник просто так, без скрепы, да покончим с этим позорным делом».

И не успел еще я договорить, как старпер наш примерился и врезал нахальному «криспонденту», который ловко шлепнулся с табуретки на пол.

«Батюшки святы! – сказал он снизу. – Это чего это тут беляши необихоженные валяются? Налейте-ка мне в воизмещение морального вреда».

Председатель протянул ему рюмку, вспомнил некстати про внучатую племянницу и тяжко вздохнул. Но тут заиграла музыка, и, сопровождаемый овацией, в комнату вошел брат Иван. Был он устал и мрачен.

«Ты на побывку или совсем?» – спросил я.

Вместо ответа он молча протянул мне железячку, от которой во все стороны исходило сияние. Это была духовная скрепа. Черт побери, она и впрямь глядела красавицей! Моя рука дрожала, облапивая ее. На ощупь она была теплой и уютной, с тонкой талией и с застенчивым, как у папаши, взором. Будь она барышней, я бы тотчас на ней женился.

На какое-то время в курилке воцарилось молчание, а потом все вдруг разом ожили, зашумели, и красавица моя пошла по рукам, так и не дойдя со мной до ЗАГСа.

Брат Иван хотел было переоблачиться, но мы уговорили его повременить, покуда все не сфотографировались с ним в прикиде космонавта.

А далее последовало духовное общение, и длилось оно до полуночи, с тремя дополнительными походами в магазин, пока не пришел разбуженный шумом ночной сторож (тот еще хмырь болотный!) и не погнал нас вместе со скрепой к едрене-фене.

Ватагой мы шли по пустынным улицам, то и дело спотыкаясь о колдобины, а то и сваливаясь в открытые настежь канализационные люки, но настроение у всех было приподнятое, горделивое, и никто не жаловался на жизнь. Даже председатель, у которого внучатая племянница родила месопотамца, и тот, с трудом поднявшись после очередного падения, неожиданно для всех произнес прочувственную речь, посвятив ее тяжелому положению нацменов в мире и нашему единственно правильному отношению к ним. Мы хотя и промолчали, однако каждый отметил про себя, что без благотворного влияния духовной скрепы дело здесь не обошлось.

Луна была полноликой, собаки, в изобилии бежавшие за нами, радостно лаяли и крутили хвостами, где-то невдалеке с высокой крыши нудно пел о своем муэдзин, скрепа в руках брата Ивана, так и не снявшего скафандр космонавта, сияла в сизом свете – в эту минуту мы все были счастливы и умиротворены. Похмелье, конечно, будет тяжелым, как надгробная плита, но мы все преодолеем. Планида наша такая – всё всегда назло врагу преодолевать, тут уж ничего не попишешь…

Критика

Лев Аннинский

Родился 7 апреля 1934 года в Ростове-на-Дону. Окончил филологический факультет МГУ. Выбора профессии не было – был выбор специальности, каковою стала русская литература. Еще в 8-м классе, с первых сочинений, Лев решил заниматься ею и только ею.

Как ни странно, первая его собственная публикация оказалась в жанре карикатуры. Рисунки были напечатаны в университетской многотиражке и в газете «Московский комсомолец». Первый текст, прошедший в печать, появился в той же университетской многотиражке осенью 1956 года. Это была рецензия на знаменитую публикацию того времени – роман Владимира Дудинцева «Не хлебом единым». Дальше последовала череда «редакционных коллективов» и изматывающая тяжба за каждое слово в каждой публикации. С тех пор у Л. Аннинского вышло порядка двух десятков книг и тысяч пять (!) статей. Однако наиболее значимым из всего написанного он считает тринадцатитомное «Родословие», составленное для дочерей и не предназначенное для печати.

Перу Льва Анненского принадлежат книги: «Ядро ореха. Критические очерки» (1965), «Обрученный с идеей. («Как закалялась сталь» Николая Островского)» (1971), «Василий Шукшин» (1976), «Тридцатые-семидесятые; литературно-критические статьи» (1977), «Охота на Льва (Лев Толстой и кинематограф)» (1980, 1998), «Лесковское ожерелье» (1982, 1986), «Контакты» (1982), «Михаил Луконин» (1982), «Солнце в ветвях (Очерки литовской фотографии)» (1984), «Николай Губенко» (1986), «Три еретика. Повести о Писемском, Мельникове-Печерском, Лескове» (1988), «Culture’s tapesty» («Гобелен культуры») (1991), «Локти и крылья. Литература 80-х: надежды, реальность, парадоксы» (1989), «Билет в рай. Размышления у театральных подъездов» (1989), «Отлетающий занавес. Литературно-критические статьи о Грузии» (1990), «Шестидесятники и мы. Кинематограф, ставший и не ставший историей» (1991), «Серебро и чернь. Русское, советское, славянское, всемирное в поэзии Серебряного века» (1997), «Барды» (1999) и другие, а также циклы статей в периодической печати, программы на радио.

Лев Александрович – знаток литературы, признанный критик, изучает процесс во всем его многоликом единстве.

Краеугольные вопросы

…По ходу чтения «Российской матрицы»

В. Никонова.

«У славян как народа земледельческого и оседлого соседские связи оказались сильнее родственных, которые больше характерны для народов кочевых, скотоводческих и разбойных».

Вячеслав Никонов. «Российская матрица».

Однотомник Вячеслава Никонова «Российская матрица» – краеугольный камень в бесконечно угловатую стену нашего самопознания. И по весу тома, и по объёму. Около тысячи страниц изрядного формата (24 на 17) и убористого шрифта (80 печатных листов). Плюс 36 страниц примечаний (две с половиной сотни ссылок на авторитеты исторического знания всех времён и народов) – огромное количество цитат, подтверждающих или развивающих точку зрения автора, уже ставшего знаменитым в читательских кругах.

О чём речь?

О том, к какому типу цивилизации отнести Россию. О том, как российская цивилизация менялась на протяжении тысячелетия. О том, откуда она взялась. И куда денется.

20 глав собраны в три части: I – Россия; II – Советский Союз; III – Российская Федерация. Все 20 глав не перечисляю; выборочно: «Империя и нация», «Война и мы», «Россия и западная система», «СССР и западная система», «Россия в мире» («Мягкая сила» и «Русский мир»).

Чтение захватывающее, утверждающее, озадачивающее. С первых же страниц.

На первых страницах (на первой сотне страниц) речь идёт о том, почему российская матрица должна была возникнуть в данной географической среде и исторической судьбе.

Среда и Судьба

Сначала о среде.

Безграничье пространств, отсутствие чётких границ. Холод…

«Россия – самая северная и самая холодная страна в мире. Две трети её территории покрыты снегом две трети года… Москва – весьма тёплое место по российским меркам – является самой холодной столицей мира (соревнуясь за этот титул с Оттавой и Улан-Батором)… На широте Москвы, скажем, в Канаде почти никто не живёт: все крупные города южнее. Континентальный климат предопределяет огромные перепады температур…»

Как сказывается на характере жителей «вызов дождей и морозов»?

Надо быть готовыми к неожиданным броскам в пространстве – соответственно броскам климата.

Есть куда бросаться? То ли это спасение, то ли проклятье.

«Расстояния – наше проклятье» (Александр I).

«Только расстояния и существуют в России» (Кюстин).

«Из-за мороза в России мало кому хотелось задержаться, а тем более жить» (Клаузевиц).

«Беспредельность среды обитания порождала такие черты русского национального типа, суть которого передаётся трудноопределимыми понятиями: «неуёмность», «бескрайность», «неподатливость», «своевольность»… Необъятность русской земли, отсутствие границ и пределов выразились в строении русской души. Пейзаж русской души соответствует пейзажу русской земли: та же безграничность, бесформенность, устремлённость в бесконечность, широта» (Бердяев).

Всё точно, не поспоришь.

Другой сюжет, подстерегающий русского человека в его немерянном пространстве, – коварство земли, точнее, почвы, ещё точнее – пашни.

«Считается, что цивилизация начинается тогда, когда зерно воспроизводит себя как минимум пятикратно, тогда значительная часть населения может освободиться от необходимости производить продовольствие и обратиться к другим занятиям»… Например, в Англии. Но не у нас. «У нас короткое время полевых работ не оставляло места для новаторства и экспериментов: один неверный шаг, потеря нескольких дней – и впереди маячит голод… Хозяйство русских крестьян базировалось на сжатом цикле полевых работ, предполагало способность к тяжёлому и героическому труду, в течение короткого сельскохозяйственного сезона, когда крестьянам приходилось работать на износ… Возможно, именно от страды и произошло слово «страдание»…

А после страды?

«Шесть-семь месяцев в году земледелие невозможно из-за погодных условий. Крестьяне мастерили мебель и домашнюю утварь, пряли, шили одежду, заготавливали дрова, ходили за скотиной, что создавало тип разносторонне развитого, выносливого, энергичного, но необязательно готового к постоянному труду человека…»

«Россияне действительно способны на кратковременные героические усилия больше, чем на систематический труд».

«Умелому и трудолюбивому человеку с «золотыми руками» прощалось и пьянство, и непорядочность, и даже воровство».

«Загульные формы релаксации – ив минуты, и в долгие зимние месяцы отдыха…»

«Исключительная стойкость к ударам судьбы: люди веками одинаково готовы и к подаркам природы, и к бедствиям. И готовы, как Феникс, восставать из пепла».

Абсолютно точная парадигма! Согласен с каждым словом. По этим сюжетам российского самоосознания у меня нет вопросов.

Вопрос есть по третьему сюжету который связан с государственным и культурным устроением этой земли.

Русь – на стыке Европы и Азии – в этом «проходном дворе» человечества (охотно подхватываю у Никонова этот образ).

Строить что-нибудь на проходном дворе – значит откуда угодно ожидать «прохожих», в том числе и незваных. Спасение от них – наши огромные расстояния и плохие коммуникации, а также леса и болота – с севера, с запада. Хуже дело обстояло с южными рубежами. Там «на равнинах, тянущихся от Монголии до Карпат, безраздельно властвовали воинственные кочевые племена… Кочевники были исключительно хорошо подготовленной и приспособленной к любым трудностям кавалерией», и им никто не мог противостоять на поле боя. «Борьба с кочевником, половчанином, злым татарином – самое тяжёлое историческое воспоминание российского народа…»

Первое, что хочется сделать, читая эту экспозицию, – уравновесить мотивы сторон. То есть выслушать и другую сторону. Что такое «тысячелетнее и враждебное соседство с хищным степным азиатом» (Ключевский) – мы знаем. Но какой представлялась этим азиатам попадавшаяся на их пути череда оседлых городов – знаем ли? не поискать ли ответа у Льва Гумилёва?

Так вот мои вопросы Вячеславу Никонову: а мы, нынешние россияне, – не потомки ли также и тех кочевников? Поскреби нашего пахаря – не сидит ли в нём казак? И как оказалось соседство сильнее кочевого разбоя в истории нашего Отечества? И как соседские связи перешли в связи родственные?

Ищу ответа на четвёртой странице обложки книги, где дана краткая и яркая авторская аннотация того, что в ней изложено.

«У нашего Отечества великое прошлое, – пишет Никонов. – Ветвь арийского племени спустилась с Карпатских гор, мирно заселила Великую Русскую Равнину, Сибирь, самую холодную часть планеты, дошла до Тихого океана, основала Форт Росс, впитала в себя соки богатейших культур Византии, Европы, Азии, разгромила страшнейшего врага человечества – нацизм, проложила человечеству дорогу в космос…»

Подписываюсь под каждым мотивом этой симфонии. Безоговорочно – почти под каждым. Потому что под первым мотивом – с оговоркой.

Да, ветвь арийского племени, спустившаяся с Карпатских гор, достойна памяти. Но где другие ветви? Другие племена, оказавшиеся на «проходном дворе» и вошедшие в общий «сплав» – в многоэтничное единое целое? Иногда в ходе борьбы, но чаще добровольно. Где казаки-бродники южных степей – Причерноморской, Приазовской, Прикаспийской? Где породнившиеся с «прохожими» насельники Северного Кавказа? Где родные наши челдоны, родные волжане, родные уральцы, вжившиеся в наш общий сплав? Где все наши родичи, хранившие общие думы во глубине сибирских руд? Они что, так и не входят в российскую матрицу?

Какая мы империя

В книге Вячеслава Никонова глава «Империя и нация» – одна из самых интересных. Не только по причине исчерпывающей обильности и плотности материала (в этом смысле в книге все главы замечательны), а по тому, какой злободневностью пропитались эти два слова на переломе от проклятого XX века к загадочному XXI. И «империя». И «нация».

Мир въехал в горячку национальных проблем, граничащих с этнобесием. Понятие империи становится пугалом. Изначальное значение латинского термина («законная власть», «суверенное право») никого не убеждает, а то и не интересует. Какое там «право»! Вы сначала спросите у испанцев, куда делись «величайшие цивилизации» ацтеков и инков, вполне достойные ранга «империй», пока их не сбросили в океан более «достойные»…

Кстати, о воде. Одно дело – приобретать колонии за морями и океанами и выкачивать оттуда что можно, и другое дело – строить на окружающих землях деревянные крепости, а потом соединять их железными дорогами, чтобы вкачивать в эти земли новые и новые средства…

Вопрос, который сразу возникает применительно к Руси: как нам разъехаться (словесно) с империей Чингиза, то есть с Ордой, в состав которой въехала (против воли) древняя Русь?

Ответ Никонова: в период Ордынского господства Русь не была империей, но стала частью империи Чингизидов, то есть узнала, что это такое. Выдержала дорогой ценой, но и научилась многому, в том числе умению заполнять геополитический вакуум, что определило её собственный путь по осколкам распавшейся Орды.

Теперь самый острый вопрос: этот путь Руси к империи был ли изначально окрашен этнически в какой-нибудь определённый цвет?

Чем стала Россия: империей или национальным государством?

Никонов на такие вопросы отвечает со взвешенной осторожностью: «И тем, и другим».

Вот и посмотрим, чем конкретно-исторически наполняется то и другое.

Если отвлечься от того, какие обострённые эмоции вызывает сегодня национальный вопрос, – были ли в истории, вообще говоря, этнически заряженные империи, или «суверенное право» собирало людей в империи независимо от состава крови?

В принципе – независимо. В конкретных случаях – иногда зависимо. Как в империи Карла Великого, строившего государство именно для франков, а не для «человеков вообще». Да мало ли примеров в истории, когда империи оказывались практически мононациональными, хотя в замыслах вовсе не были таковыми. Немцы (между прочим, потомки франков) довели этот вопрос до последней ясности, перехватив для начала Священную Римскую империю для германской нации, а потом доведя эксперимент до чудовищного гитлеровского финала.

Российский эксперимент – диаметрально противоположен по смыслу, то есть по замыслу и исполнению.

Русь изначально – не этнос. Русь – место. Дружина. Общее дело. (Никонов употребляет термин «плавильный котёл», я предпочитаю «многожильный провод»). А суть такая: проделав поход-другой (пограбив греков в Византии), дружинники возвращались в родные места уже не кривичанами, словенами или мерей, а – русами. Прослужив несколько лет в единой культурной среде, они входили, врастали, вживались в новую общерусскую народность, корни которой – славянские, финские, тюркские – уточнил впоследствии Ключевский, но крона со времён грозных Иоаннов и ко временам матушки Екатерины сделалась самоочевидна.

Два авторитетных свидетельства о том, как складывалось это полиэтническое целое.

Матушка Екатерина: «Мы взяли только своё».

Внук её, Николай Первый: «Оставьте финнов в покое».

Что есть правда? «И то, и другое».

А истина, окончательная? Ни там, ни тут.

С финнами у Николая действительно не было проблем: они в его государстве не бунтовали. Но три эпохи спустя, попав в ловушку «зимней войны», проявили характер, и вообще в XX веке больше симпатизировали не России (сталинской), а Германии (гитлеровской).

Вот и стань самим собой, оказавшись меж жерновов. Но и характер вырабатывается крепкий. Характер народа – иногда камень преткновения. Башкирам предлагались «земли для распашки», но они настолько привержены были традиционному скотоводству, что поддержали пугачёвское восстание… впрочем, потом примирились – с московской властью, одержавшей верх.

А украинский характер! Екатерина (немка, между прочим), говоря о «своём», имела в виду польские земли (после разделов), но настолько врезала в сознание «малороссов» слово «Новороссия», и оно по сей день кровоточит. Со времён Мазепы – «постоянные кровавые схватки между искателями гетманской булавы, метания казаков между Россией, Польшей, Крымом и Османской империей» и вообще – «казачья простота» украинского душевного настроя – всё это было настолько противно государственным понятиям и Петра, и наследницы его Екатерины (и он, она – Великие в сознании русских), что «колонизация» Украины Россией – это просто абсурд.

Так что это было? Что предлагали русские тем, кого втягивали в свою империю (в том числе и украинцам, братьям по этнокорню)?

Не ассимиляцию! А готовность обеспечить «аккультурацию и лояльность» окружавших Русь пространств, где не было прочных национальных государств (лишь осколки Орды), а было относительно мирное этническое чресполосье на малоосвоенных полупустых территориях, пересекаемых кочевыми тропами.

Никакого насильственного обрусения – только добровольное! Смешанные браки! Мирное сосуществование и взаимосмешение на почве экономической выгоды (ясак – «мягкое золото») в обмен на служилое сотрудничество. Как только местные царьки после первых схваток убеждались в превосходстве ружья над луком и стрелами, они прекращали вооружённое сопротивление и сразу получали от московской власти ощутимые социальные привилегии – при неприкосновенности старых верований и обычаев, родоплеменных и инославных.

Что же до «эксплуатации трудового народа» родимыми захребетниками, то русский мужик ощущал этот хомут покруче, чем местные жители, которые быстро оценивали преимущества нового этапа цивилизации и богатели быстрее окрестьянившихся казаков-пришельцев.

Опять-таки, две, три эпохи спустя, при расцвете, а потом при распаде Советского Союза русские повторяли, что национальные окраины (республики) кормятся за их счёт!

Кто кого кормит – вопрос для экономистов, а этнокультурное взаимодействие в рамках «империи» – факт. Факт огромной значимости. Подкреплённый историей России. Тем, например, что российское дворянство было уникально по этносоставу: знатные фамилии – татарские, польские, остзейские, немецкие, украинские… И тем, что эта традиция при Ленине и Сталине переходит через все социальные перевороты и превращается в официальную идеологию интернационализма. Потому что отвечает характеру русских, которые при всех режимах чувствуют себя не столько «отдельной нацией», сколько «авангардом человечества» и «единением народов».

Как потом ни пытались переназвать это явление! «Лоскутная империя». «Исторический эксперимент мировой значимости». И т. д. в оба края.

Дойдя до краёв евразийского «воспринимающего пространства», упёрлась Российская империя в естественные рубежи. Тут уж хватило и слёз, и крови. Буряты, например, «без особого сопротивления приняли российское подданство», а потом взбунтовались из-за самодурства русского атамана, которого и имя-то мало кто теперь помнит. Зато польское упорство на западных границах империи помнят все. И «крымский ужас». И веками сохраняющееся непокорство «черкесо-адыгских племён», заставившее Россию «увязнуть» на Кавказе, да и теперь не иссякшее.

Края поставили пределы. Но добровольное обрусение означило для народов империи великое цивилизационное благо. А для характера русских, как этот характер складывался по ходу общего единения, – подтверждением и развитием нашей уникальной «всеотзывчивости».

Раем или адом должно показаться это шествие империи по крутоярам Истории?

«И тем, и другим», – ответил бы Никонов.

Будем хранить историческую память, чтобы не путать одно с другим.

«Жить спокойно»?

Что существенно: Никонов, высказываясь в поддержку или против излагаемых им концепций (по части истории России), всегда сдержан и взвешен в своём мнении. «Склонен согласиться», «Всё-таки не соглашусь» – вот крайние степени его оценок. Зато, как правило, источники он цитирует обильно. И эта щедрость знаменательна для историка: читая приводимые им суждения авторитетов (иногда часто цитируемые, но чаще уникальные), он выходит далеко за пределы общеизвестных фрагментов и позволяет нынешнему читателю самому взвесить доводы сторон.

Так, он обильно цитирует работу Карамзина «О древней и новой России в её политическом и гражданском отношении», где великий историк объясняет своим современникам смысл Великой Французской революции. Там много откровений для нынешнего читателя («Власть порядка есть для народов не тиранство, а защита от тиранства»), но одно место из этого карамзинского текста поставило меня перед вопросом, на который я не нахожу лёгкого ответа:

– А как мы, по милости истории подпадающие то под одну, то под другую «власть порядка», должны, попросту говоря… жить?

Карамзин отвечает: «Мы, частные люди (читается как «честные» – Л.А.), должны жить спокойно, повиноваться охотно и делать всё возможное добро вокруг себя».

Ну, и как? А если безумная эпоха так скрутит, что «вокруг себя» сделать что-нибудь доброе невозможно, – что тогда? Хорошо жить спокойно в мирное время, охотно повинуясь разумным правилам, а если выпадет время катастрофическое? И ты никуда не можешь деться от своего народа, в смертельную круговерть попавшего: и бросить его не можешь, и броситься от него некуда – везде тотальный ужас. Мы такие ситуации знаем не только из книг, мы их сами переживали. И, боюсь, ещё будем переживать. Что делать, если ты не можешь предать свой народ (свою страну, свою нацию, свою партию, наконец!) и должен оставаться в этой тотальной системе?

Оставаться и делать то, что вынужден, но невынужденного зла! А делать добро там и так, как это только возможно.

Предчувствовал, что ли, Карамзин то, что было уготовано нам историей в эпоху мировых войн и тотальных диктатур?

Наверное, предчувствовал…

А Чаадаев? Скандальные его «Философические письма» Никонов цитирует обильно (а также и широко известный ответ Пушкина: «ни за что на свете» нельзя «переменить Отечество и иметь другую историю»).

Отношение Вячеслава Никонова к этому достославному спору просвечивает в обороте «головокружительный вираж», который годы спустя совершил Чаадаев, признав право России следовать собственным путём (а не западным).

Меня в этом общеизвестном головокружении озадачивает опять-таки косвенное замечание Чаадаева в процитированном фрагменте «Писем»:

«Мы растем, но не зреем; идем вперед, но по какому-то косвенному направлению, не ведущему к цели… Мы принадлежим к нациям, которые, кажется, не составляют еще необходимой части человечества, а существуют для того, чтобы со временем преподать какой-нибудь великий урок миру».

Ну, каково? Преподали-таки урок сто лет спустя после этого пророчества! А дальше что? Собирать силы для очередного подвига, от которого то ли воодушевится, то ли отшатнётся «всё человечество»? И это – наше роковое предназначение? А может, всё-таки сменит история непонятный гнев на непонятную милость, и попробуем мы жить бестрепетно и безропотно, то есть счастливо в каком-то сказочном смысле? Вынесем ли мы такое? Или это будем уже не мы?

А мы – как должны жить, имея за спиной такие виражи?

«Арзамасец» Сергей Уваров, ставший министром просвещения, оставил нам в наследство (и в поучение) знаменательную триаду. Вот из какого «затруднительного положения» он думал нас спасти:

«Мы, то есть люди девятнадцатого века, в затруднительном положении: мы живем средь бурь и волнений политических… Народы меняют свой быт, обновляются, идут вперед. Никто здесь не может предписывать своих законов. Но Россия еще юна, девственна и не должна вкусить, по крайней мере теперь еще, сих кровавых тревог. Надобно продлить её юность и тем временем воспитать ее. Вот моя политическая система… Если мне удастся отодвинуть Россию на пятьдесят лет от того, что готовят ей теории, то я исполню мой долг и умру спокойно».

Он-то умер спокойно, да вот нам как смотреть в глаза детям и внукам, которым предстоит то ли продлевать юность страны (навечно?), то ли преодолевать эту юность (какой ценой?).

Уваровскую спасительную триаду Никонов расшифровывает с помощью историка Степана Шевырёва: «древнее религиозное чувство», «государственное единство», «сознание нашей народности», – имея в виду, что «всякое образование может у нас тогда только пустить прочный корень, когда усвоится нашим народным чувством и скажется народною мыслию и словом».

Мыслию и словом пытаюсь освоить эту шевырёвско-уваровскую триаду с учётом нынешнего опыта и моих воззрений.

Православие? Да! Но не в узко-конфессиональном смысле, а в ощущении общей истины, которая охватит нашу историю, нашу страну, нашу жизнь и укрепит наше единство.

Единство – духовное, а не религиозно-церковное, то есть с пониманием неизбежно разных способов взаимодействия с Высшим началом, включая и мой, неизменно-атеистический (с вечным толстовским вопросом: если Бога нет, то что есть?)

Самодержавие? Сомнительно. Власть должна непрерывно и разумно обновляться не в САМО-удержании, а в зависимости от народного выбора. Выбор этот – в меняющейся исторической обстановке должен быть своевременным и рациональным. Ибо неразумно ожидать разумности от бесконечно меняющейся исторической обстановки. Надо вносить в неё разумность – насколько возможно. Самодержавие не ограждено от «самости» очередного невольника, вознесенного наверх не волей народа, а неволей наследования. Поэтому мне ближе Единодержавие. Кто делает выбор, тот и «хавает» выбранное. То есть народ.

Вот, наконец, народ! «Народность». Это что? Всенародное Единство, общая судьба Отечества, общий смысл его Бытия – с непременным сохранением этнического своеобразия составивших его народов. Никакого «стирания» этнограней – этого нет и не будет! А будет (должно быть!) добровольное и при всей остроте несхожести! Эта несхожесть – признак неисчерпаемой природной живучести. И залог её.

При таком доосмыслении я с уваровской триадой согласен примириться (или, в стиле Никонова, – склонен согласиться).

Смущает другое: то, что эта триада (Православие, Самодержавие, Народность) надолго стала «символом очернительного консерватизма (формулирует Никонов – Л.А.), что являлось синонимом мракобесия для многих поколений либералов и революционеров».

Соглашаясь с этой формулировкой (выдержанной на этот раз не в стиле острожной взвешенности, а в стиле агрессивной решительности), я задаю последний невыносимый вопрос: а такое крушение любой разумно взвешенной программы и переход в яростную атаку на то или иное очередное «мракобесие» – тоже неизбежность нашего русского стиля и характера?

Если так, то – повиноваться (неохотно) и постараться (спокойно) делать возможное добро вокруг себя…

«Спокойно»?

Не думаю. Покой нам только снится. Герцен вон спал спокойно, да декабристы разбудили его для таких дел, что на всех хватило. И «вокруг себя», и на урок «всему миру».

Точка невозврата?

Интереснейшая глава в книге Вячеслава Никонова! Называется «Россия и западная система». Посвящена вековому роковому вопросу о том, что же помешало России стать полноценной Европой.

В свете нынешнего обострения этого сюжета – из-за дележа земель в Донбассе – исторический аспект становится не менее актуальным, чем «санкции», с помощью которых Запад хочет нас вразумить.

Никонов прослеживает эту историю не только с присущей ему скрупулёзностью, но с ощущением сюжетного действа, которое втягивает читателя в почти детективное сопереживание: состоится ли? сорвётся единение Руси с Европой? А вдруг загадочный ход истории отвернёт нас к Востоку?

Разница менталитетов, как они сложились за истекшее тысячелетие, обозначена у Никонова (с опорой на многочисленные публикации предшественников) экономно и глубоко: Запад – это коммерческий космополитизм, представительное правительство и философский рационализм.

На Руси, соответственно, – я вижу коммерческий изоляционизм, правительство Божьей милостью, философствование не от ума, а от души…

Далее – акты драматического расчленения, срывы общения, крах контактов и – точка невозврата, «исторический водораздел», датируемый 1527 годом: поездкой Еремея Трусова к папе, которого, как на грех, прогнал с места бурбон Шарль (он же, уточню, Карл – герцог, коннетабль и прочая).

Это уже финал драмы. А до того – в XIII веке – срыв сближения: наши необозримые равнины поглощают силы монголов (смотри знаменитое письмо Пушкина), монголы остаются в Орде терзать Русь – Европа спасена, Русь обречена…

Далее – прозрение Александра Невского, почувствовавшего, что латинство для нас опаснее, чем монгольство, ибо Восток несёт рабство только телу, а Запад претендует поработить душу (формулировки Вернадского). Поняв это, Русь повернулась от Запада к Востоку.

«Папские послания Александр получил с большим опозданием – в то время он находился в Монголии, и, похоже, это путешествие определило его выбор, который был основан не только на соображениях вероисповедания. Как замечал его биограф Алексей Карпов, «увиденное на пути от Владимира к Сараю и Каракоруму и обратно произвело на Александра сильное впечатление: он убедился в несокрушимой мощи Монгольской империи и невозможности разоренной и ослабленной Руси противиться власти татарских «царей»… Известно, что в Орде с крайним подозрением относились к любым контактам русских князей с правителями Запада, – наверное, нежелание раздражать татар тоже повлияло на выбор князя». Продемонстрировав перед присланными к нему кардиналами Галдой и Гемонтом завидное знание Священного Писания, Александр Невский заявил: «от вас учения не принимаем».

Александр Невский не принял. Даниил Галицкий – принял. Принял корону из рук легатов папы, принял условия унии, принял власть папы (не над телом, а над душой). Баскак Куремса потребовал, чтобы Даниил «срыл укрепления», – тот не срыл. Отдал Галицко-Волынскую отчизну в рабство Западу. И расхватали отчизну соседи: угры, поляки и литовцы (формулировки Вернадского).

Киев – «мать городов русских» – осквернили ордынцы и прихватили латинцы; Новгород – «отец российских городов» – остался защищать честь и своеобразие Руси…

То ли Руси, то ли Скифии, то ли Сарматии… а в конце концов – Московии, появление которой после того как Орда отступилась от Руси, – изумило Европу. Особенно же – германскую Европу, которая, в отличие от Европы британской (и французской, и испанской), не участвовала в открытии Нового Света и потому приняла в качестве вектора своей геополитической воли – «Дранг нах Остен». (Мы этот дранг получили на свою голову в 1941 году).

Могло ли быть иначе? – думаю я, читая Никонова.

Ах, если бы… Тут опять Восток врывается в действие: османы и сельджуки превращают Византию в Турцию. Что лучше – Орда или Порта, выясняется не сразу. Византия больше не мешает Европе приручать Русь, зато мешают турки. В результате «Московия попадает в разряд открываемых европейцами регионов, наряду, скажем, с Америкой».

К концу XVI века всё кончено. Последняя попытка папы обрести дружество Московии – визит дипломатической троицы, в числе коей надо отметить знаменитого (впоследствии) Сигизмунда Герберштейна. Василий III от унии уклоняется; ответный визит от нас к папе год спустя срывается из-за «конфуза»: папа Климент VII спасается от бурбона Шарля, и говорить не с кем: контакты Руси и Европы оборваны.

«Это был тот исторический водораздел, когда прекратились попытки вовлечь Россию в западную систему в качестве вассала, и началось общение с ней как с противником, создание ее образа – неизменного до настоящего времени – как варварского, дикого, безбожного, отсталого, враждебного…»

Сигизмунд Герберштейн через пару десятков лет (уже при Грозном, но до опричнины) публикует свои замечательные «Записки о Московии» (до конца века – 22 издания!), где о нас сказано, что религиозность наша – еретическая, власть – рабская и жестокая, нравы – дикие…

Финал – по всем законам драматургии – озвучен Иваном Грозным, имя Лютера он предлагает читать по-русски – как «лютый»…

Мой вопрос по ходу чтения этой увлекательнейшей драмы: произошедшее неизбежно? И если какой-то там бурбон не сорвал бы нам переговоры с папой – точка невозврата не обозначилась бы с такой непоправимостью? И нам не пришлось бы – в противовес европейскому презрению – вырабатывать у себя «комплекс самоизоляции» как реакцию на постоянные угрозы Запада?

Я склонен отвечать на этот вопрос скорее отрицательно, чем положительно (формулирую с осторожностью, как и Никонов). Я думаю, что наше геополитическое соотнесение с Европой зависело не от бурбона Шарля, баскака Куремсы и даже Грозного царя, – хотя в конкретных условиях исторического действа и от них тоже, – глобально зависело это несхождение России и Европы от тысячелетнего расхождения условий жизни. Как, впрочем, и несхождение наше с Востоком. Мы возникли между этими «жерновами» по причинам, от бурбонов и баскаков не зависящим.

Это, во-первых, географическая среда – безграничье Евразийской равнины, непредсказуемый диалог леса и степи. Во-вторых, пёстрый состав племён, обречённых сживаться на этой равнине. В-третьих – тысячелетний опыт драматичного сживания под общей крышей – опыт неотменимый.

Исследование Никонова в целом имеет предметом именно эту многоуровневую матрицу нашего самоосознания.

Конкретно же: в оценках европейского рая и азиатского ада можно быть пессимистом или оптимистом, западником или славянофилом, потрясователем или охранителем. Я в эти фракции не вхож. Потому что – фаталист.

Если суждено русскому медведю поворачиваться между крутыми соседями, то это фатально. Стоит медведю (то есть нам) повернуться к Востоку, как с Запада вцепляются в его зад (то есть наш) вчерашние цивилизаторы: вдруг какими-нибудь «санкциями» удастся что-то урвать?

Закрываю главу никоновской «Матрицы» с читательской благодарностью. Бог если с нами, то Майдан пусть будет с ними.

Культурология

Анатолий Апостолов

Анатолий Геннадьевич Апостолов (род. 3.06.1943) – русский писатель, поэт, историк, публицист, действительный член Международной Кирилло-Мефодиевской академии славянского просвещения.

Автор нескольких книг стихов и прозы: «Из глубины нездешней» (М., 1998), «Мучительно хочу быть человечным» (М., 1999), «Об известном и забытом» (М., 2000), «Как продать ближнего. Донос как способ существования» (М., 2003), «Высокое предназначение» (М., 2005).

В сборнике стихов и прозы «Озябший ангел» (М., 2007), удостоенном МГО Союза писателей РФ ордена им. Маяковского как лучшая книга 2008–2011 гг., представлен весь спектр его религиозно-философских и своеобразных мировоззренческих переживаний.

Книга Памяти «За Храмовой стеной» (М., 2013) удостоена Московской городской организацией СП РФ литературной премии «Лучшая книга 2013 года». Книгу предваряет эссе «Слово об ушедших в Вечность», посвящённое героям эпохи: историкам и теософам (М. Бим-Баду, В. Никитину, А. Смирнову); писателям-мыс-лителям и философам новейшей истории – А. Зиновьеву и А. Солженицыну. По своему содержанию новый сборник стихов «За Храмовой стеной» – является прямым продолжением темы высокого предназначения человека и своеобразной данью памяти тех людей, на чью долю такое предназначение выпало.

Роман «Княж-Погост» – это своеобразная исповедально-психологическая хроника «Красной Ямы», наполовину документальная быль о тотальном насилии над людьми своего народа.

Отдельные главы романа опубликованы в журнале «Поэзия» (2004), альманахе «Дом Ростовых» (2006), в книге «Озябший ангел» (2007).

Роман А.Г. Апостолова в самой сердцевине несёт мысль о губительности всех видов насилия как в отдельно взятой стране, так и во всех странах мира. Это роман о духовно-нравственном гнойном нарыве смертельной опасности, перед которым бессильна самая интенсивная терапия.

Автор романа даёт понять, по каким «экономическим лекалам» был скроен наш нынешний мир в прошлом веке, откуда берут своё начало все наши сегодняшние беды, пороки и грехи.

Все эти живые и документальные свидетельства очевидцев эпохи можно прочитать по желанию со знаком «плюс» и со знаком «минус». Здесь всё зависит от установки к такому прочтению, от умения различать в истории уникальное и типическое, видеть историю с помощью своей природной оптики, оценивать события прошлого своей нравственной нормативностью.

«Литературное творчество А.Г. Апостолова продолжает традицию постсоветского авангарда пессимистического направления, в основе которого лежит своеобразный пассионарный пессимизм, выражаемый девизом «Не жалость к себе, а воля к борьбе». Воля к борьбе с тотальным злом, с душегубами нашего времени».

Поэт, историософ, просветитель и общественный деятель Михаил Фридман.

Математическое стиховедение

Сергей Бобров + Андрей Колмогоров + Алексей Маркушевич – уникальное трио научного творчества.

Где высоко стоит Наука,

Стоит высоко Человек!

Андрей Подолинский (1806–1886)

Прошлое пристально смотрит в грядущее глазами великих людей прошедших эпох, и каждое яркое знаковое имя живет не только в своём времени, но и во временах последующих, и нуждается в этой жизни в своём ангеле-хранителе. Все мы, без исключения, дети времени, его порождение и его жертвы, и не все из нас в поминальную субботу поют в церковном хоре «о всех, забывших радость свою… о том, что никто не придёт назад…» (Александр Блок).

Тысячу раз прав апостол Павел – «время сгущается, время сжимается». И не надо смеяться над этим, дорогие мои друзья, не надо сравнивать время со сгущенным молоком, как это вы не раз писали мне в своих иронических посланиях. Наступит пора, и вы ужаснётесь бегу своего времени и весьма огорчитесь, как огорчаюсь и сокрушаюсь сегодня я! Время стремительно набирает скорость. Ещё недавно моя неделя состояла из пяти дней, а сейчас из трёх – понедельника – пятницы – воскресенья! Скорость времени приближается к скорости света, и вот уже настал момент Истины – вечно голодный Хронос (Кронос) сжирает своих детей. Вспоминается цикл подлинных гравюр Гойи «Капричос» и эта страшная его гравюра, которую я впервые увидел в домашней библиотеке выдающегося математика, педагога, библиофила и знатока первопечатной и рукописной книги Алексея Ивановича Маркушевича.

Вспомнил я этот жуткий образ времени, созданный великим испанцем, в день смерти великого певца умирающей русской деревни Валентина Распутина и в день рождения великого физика Жореса Алфёрова, которому исполнилось 85 лет, и страшно стало мне перед стремительно летящим Временем и стремительно уходящей в Вечность эпохой. Вспомнилось мне «Архимедово лето» Сергея Боброва и «Математическое стихосложение» Андрея Колмогорова и «математическая поэма о гармонических рядах чисел» Алексея Маркушевича. В последние десять лет, когда меня стали волновать вопросы историософии и связанные с ними идеи мирного сосуществования науки и религии, а также сама природа научного творчества с её вероятностным симбиозом поэтической лирики с поэзией точных и бесконечных чисел, я всё чаще вспоминал Сергея Павловича не как поэта, а как поэта-математика и статиста-пропагандиста математических знаний среди пытливого юношества. Пришлось вспомнить и других людей, имена которых стал стремительно забывать. Это было недавно, это было давно! Я вспомнил этих замечательных и таких разных по своему складу людей совсем не случайно, ибо сейчас редко и почти невозможно встретить такое тесное, бескорыстное, творческое трио людей науки и искусства на почве педагогики и популяризации точных наук. Почти полвека прошло с той поры, а этот удивительный творческий союз людей науки до сих пор будоражит и вдохновляет мою память… Почему так? Да потому что любое творчество, в том числе и научное, зиждется прежде всего на высокой общественно полезной цели на базе просветительства и самообразования. Общей творческой площадкой этого уникального трио стала в начале 70-х годов работа по изданию «Детской энциклопедии» (в 12 томах) под редакцией академика АПН СССР А.И. Маркушевича (1).

Мне выпало счастье по просьбе главного редактора участвовать в сборе материалов и статей к тому 3 «Вещество и энергия-1973», к тому 5 «Техника и производство-1974» и частично к тому 7 «Человек-1974», которые ярый книголюб Алексей Иванович Маркушевич любовно называл «главными книгами из серии «Радость Познания». Именно сбор тематических статей способствовал моему знакомству со многими учёными и авторами учебников и учебных книг, писателями и поэтами того времени.

Многие из них казались мне тогда живой легендой. К их числу я отношу в первую очередь писателя-составителя учебников по физике академика АПН СССР Александра Васильевича Пёрышкина (1902–1983) и вице-президента АПН СССР, автора экспериментального учебника для 8 класса «Физика-8 (Механика) Виктора Геннадьевича Зубова (1914–1982) (2). Они часто встречались как по делам написания новых учебных пособий, так и по методике и содержанию преподавания физики в средней школе, их объединяла любовь к школе. В связи с реформой средней школы и введением новых программ по физике в 60–70 гг. XX века потребовалось создать принципиально новые школьные учебники, отвечающие требованиям современной науки и методики обучения. Таковыми явились сначала учебные пособия, а потом стабильные учебники А.В. Пёрышкина в соавторстве с учителем Н.А. Родиной.

Александр Васильевич Пёрышкин любил рассказывать в свободное от работы время (и от занятий по изданию «Детской энциклопедии» тоже) о своей преподавательской деятельности. В частности, о своём учительстве в опытно-показательной школе-коммуне имени Пантелеймона Николаевича Лепешинского при Наркомпросе РСФСР, где он был преподавателем физики, математики и труда. Его воспоминания о видных работниках Наркомпроса 20-х годов весьма любопытны и требуют отдельной главы, особенно те, которые касаются последних лет жизни Н.К. Крупской, когда её морально терроризировал Сталин. Мне с Александром Васильевичем пришлось два раза основательно поговорить об истории русского учебника, о рукописной учебной книге допетровской Руси и о переводной технической западно-европейской литературе XVI–XVII веков. Тогда эта тема волновала меня в связи с написанием диссертации об образовательной системе в допетровской Руси и являлась её основной составной частью исследования. Тогда Александр Васильевич дал мне много ценных указаний и ссылок на специальную литературу, объяснив мне причины отставания Московской Руси от Западной Европы в науке и образовании. Она, эта отсталость, по его мнению, объяснялась отсутствием хороших учебных пособий и добротного тезауруса научно-технических терминов («научных азбуковников»). В одну из бесед за чашкой чая в буфете Академии он мне признался, что свой учебник по физике писал, заимствуя русский научно-технический словарь и образный язык своих предшественников, начиная с физических трактатов (с латинского на русский) Ломоносова и кончая лекциями великого физика Лебедева.

Виктор Геннадьевич Зубов тоже был блестящим и эрудированным рассказчиком. Его рассказы о войне требовали пера такого корифея военной прозы как Виктор Астафьев, или как Виктор Некрасов. Виктор Геннадьевич был на двенадцать лет младше академика Пёрышкина, но внешне они выглядели ровесниками, а иногда (в начале 70-х годов) Виктор Геннадьевич выглядел даже старше Александра Васильевича, который и тогда, в свои полные шестьдесят лет, продолжал тщательно следить за своей внешностью, соблюдал диету и даже, чтобы скрыть седину, красил брови и волосы на голове. У них и биографии были разные, и жизненный путь был иной. Если Пёрышкин был в начале своей карьеры выпускником реального училища, то Зубов был рабфаковцем, которого после окончания университета забрали на фронт. Виктор Геннадьевич был участником Великой Отечественной войны, испытал весь ужас отступления и окружения 1941 года, участвовал в боях по обороне и освобождению Северного Кавказа от немецко-фашистских захватчиков в 1942-44 гг. и вышел в отставку в звании майора в конце 1946 года. Он был награжден орденом Красной Звезды, медалями «За оборону Москвы», «За оборону Кавказа», «За победу над Германией» и пятью юбилейными военными медалями, но я ни разу не видел, чтобы он их надевал накануне Дня Победы и являлся при всех регалиях в здание Президиума АПН, располагавшееся тогда на улице Большая Полянка, 58.

Из его военных воспоминаний мне запомнились нескольких забавных политбесед вчерашнего физика-аспиранта с бойцами на передовых позициях. Как правило, они заканчивались краткой лекцией по физике и гомерическим хохотом бойцов. Сначала особисты-чекисты косо смотрели на эти выходки политрука-аспиран-та, видно, боялись очередной идеологической диверсии под ширмой физики, но потом успокоились и даже одобрили такого рода оригинальную политическую работу с солдатской массой. А дело в том, что Виктор Геннадьевич как фанатик от науки мог находить прямое применение знаний физики и в условиях фронта. А слова ободрения он находил для солдат в юморе, которым заканчивал каждый раз свои лекции-политинформации. Особенно полюбились солдатам его рассказы о немецком вруне и выдумщике бароне Мюнхгаузене, который, несмотря на свою учёность и многие дипломы, не знал самых элементарных законов физики. Кстати, позднее его опыт применения законов физики на практике пригодился ему в послевоенной жизни при строительстве нового здания МГУ на Ленинских горах.

Ещё одним из ярких авторов нового издания «Детской энциклопедии» под редакцией А.И. Маркушевича являлся выдающийся астроном и педагог Борис Александрович Воронцов-Вельяминов (3).

В период своей работы над «Очерком по истории образовательной системы допетровской Руси» мне не раз приходилось пользоваться его монографией «Очерки истории астрономии в России» (М., I960), работами по истории Московской Руси и краеведению. Именно тогда, при подготовке им нескольких статей для «Детской энциклопедии», в начале 70-х годов он мне убедительно доказал, что в допетровской Руси рассуждения Аристотеля по космографии были не менее известны, чем акафисты Иоанна Златоуста, что грамотные московские монахи, ремесленники и крестьяне еще при Иване III и Иване IV Грозном знали, что Земля круглая и Солнце ходит вокруг Земли, как и Земля вместе с Луной ходит вокруг Солнца, что Земля+Луна – это двойная планета. «Не надо наших предков-язычников считать отсталыми невеждами. В Древней Греции, задолго до нашей эры, у каждого храма стояли автоматы для разлива за деньги священной воды. Многие эллинские храмы имели двери, которые открывались в нужный момент при помощи сжатого пара, а в древнем Вавилоне вовсю практиковалось асфальтирование дорог», – говорил не раз Борис Александрович, желая тем самым как-то смирить нашу гордыню. А некоторым академикам-партийцам, учёным-марксистам не нравились его крайне спорные «левые монархические» взгляды на развитие русской культуры: «Золотой век русской поэзии был бы невозможен без крепостного права. Дворянская русская литература расцвела на гумусе трёхсотлетнего рабства». Когда у него начинало проявляться весеннее обострение, его неизменно клали в психоневрологическую клинику им. Соловьёва. Там его пламенные, социальные историософские и космологические речи не представляли общественной опасности. Выход лётчика-космонавта Алексея Леонова в 1965 году в открытый космос и рассказ самого космонавта о своих ощущениях от «общения один на один» с беспощадно-равнодушной и смертельно студёной Чёрной Бездной произвел на выдающегося астронома неизгладимое впечатление, и он стал ярым сторонником идеи «испытания открытым космосом» всех претендентов на высшую власть в стране.

Когда в СССР в 1970 году вышли в русском переводе научно-популярная «Вселенная» и роман «Сами боги» (1974) американского астронома и писателя-фантаста Айзека Азимова (1920–1992), то многие наши любители астрономии и почитатели научной фантастики нашли её менее интересной и в смысле новизны, и в смысле формы подачи сложных астрофизических явлений. И это вполне понятно. Борис Александрович в период своих душевных и интеллектуальных озарений мог увидеть за «ветхой занавеской Тьмы» такое, чего не могли узреть многие с помощью самого мощного в мире телескопа Хаббла. Он многое в астрономии сделал первым и многое предвосхитил в изучении генезиса планетарных взаимодействующих галактик (в частности, принцип взаимодействия двойных галактик «Мышки» (NGC 4676А и NGC 4676В – А.А.). И независимо от Роберта Трюмплера он обнаружил также существование поглощения света в межзвездном пространстве. Он чувствовал наличие в «пустом пространстве» некоего межгалактического эфира, «тёмной материи», без которой невозможно объяснить разнообразия форм галактик, без которой невозможно равновесие всего сущего (Воронцов-Вельяминов Б.А. «Внегалактическая астрономия». М., Издательство «Просвещение», 1973; «Очерки о Вселенной». Изд. 4-е. М., 1974).

При сборе текстов научно-популярного характера, предназначенных для детской, подростковой, школьной аудитории у Алексея Ивановича Маркушевича возникли трудности с текстами по алгебре, геометрии и математическому анализу, изначально связанному с наследием математического «языка», с его грамматикой и «духом» положительных и отрицательных чисел, так сказать, с философией бесконечно больших вещественных и мнимых чисел. Как и прежде, он рассчитывал на авторов статей из журнала «Математика в школе», но здесь ему нужны были не просто талантливые педагоги-методисты и новаторы, а опытные с большим стажем пропагандисты научно-популярных знаний и достижений науки и техники. Раньше таким человеком, умевшим адаптировать для любознательных детей любой сложный математический текст, был поэт-футурист, прозаик и теоретик стихосложения, математик и статистик Сергей Павлович Бобров, но он умер в 1971 году, а его близкий приятель и коллега по теории русского стихосложения, великий математик XX века Андрей Николаевич Колмогоров, увы, таким даром не обладал. Для того чтобы использовать для третьего тома «Детской энциклопедии» хотя бы частично из уже написанного С.П. Бобровым в качестве занимательной математики, Алексею Ивановичу Маркушевичу пришлось подключить вдову усопшего поэта-математика – Марию Павловну Богословскую-Боброву (4).

А поэтому всё, что касается малоизвестного из долгой и трудной жизни Сергея Павловича, я узнал от самой Марии Павловны и друга поэта – великого математика XX века А.Н. Колмогорова(Б).

С поэтом Бобровым и математиком Колмогоровым Алексея Ивановича Маркушевича долгие годы сближали в основном деловые отношения, связанные с изданием книг учебного и научно-популярного характера, таких как «Библиотека учителя», «Популярные лекции по математике», «Энциклопедия элементарной математики» для учащихся старших классов, трёхтомного научно-популярного издания «Что такое? Кто такой?» для младших школьников и, конечно же, 12-томной «Детской энциклопедии», главным редактором которой он являлся с 1971 по 1978 год.

В 60-70-е гг. XX века А.И. Маркушевич являлся одним из видных деятелей движения за реформу школьной математики, одним из тех, кто определял содержание образования в средней школе, кто участвовал в создании новых школьных учебников по математике и разрабатывал теорию школьного учебника будущего. Кроме этого, он являлся видным специалистом в области книговедения, автором множества оригинальных статей по истории рукописных и первопечатных книг-инкунабул.

А.И. Маркушевич дружил и сотрудничал с репрессированным художником и математиком Сергеем Михайловичем Ивашевым-Мусатовым (1900–1992), который сделал замечательный экслибрис «Из книг А.И. Маркушевича».

С.М. Ивашев-Мусатов учился в 1918–1923 гг. на физико-математическом факультете МГУ, в 20-е годы занимался в художественной мастерской М.Ф. Шемякина, в АХР у И.И. Машкова и Б.В. Иогансона, а в 30-е годы трудился на курсах повышения квалификации художников-живописцев и оформителей в мастерской М.К. Соколова.

Ремесло художника-оформителя помогло Ивашеву-Мусатову выжить в Степлаге (Карагандинской области), куда он попал в октябре 1948 года в связи с делом Даниила Андреева по приговору ОСО МГБ СССР. Лагерный номер СА 759. срок – 25 лет лишения свободы с последующим поражением в правах. Освободился в апреле 1956 года и по возвращении в Москву подружился с А.Н. Колмогоровым и полностью посвятил себя популяризации математики и написанию математических статей для научно-популярных изданий под эгидой и редактурой А.И. Маркушевича.

У Колмогорова была своя методика написания статей для большой энциклопедии, или многотомного энциклопедического словаря, где научный редактор даёт автору строго ограниченное место. При самом минимуме Колмогоров советовал ограничиться дефиницией и несколькими фразами после неё, доступными для понимания человека со средним школьным образованием. А если речь шла о большой статье, о большом объёме текста, то тогда статья дополнялась разделами, требующими специальных знаний и соответствующей библиографии. Но совсем по-другому обстояло дело с написанием кратких научно-популярных статей для «Детской энциклопедии», для этого был необходим язык детского писателя, а Колмогоров, как великий теоретик языка и специалист в области математической лингвистики, таким даром не обладал. Зато им обладал в совершенстве Сергей Павлович Бобров.

Я несколько раз общался с Андреем Николаевичем по делам подготовки к изданию «Детской энциклопедии» в конце июля и в начале августа 1973 года, когда он вернулся из очередной океанологической экспедиции под руководством Андрея Сергеевича Монина, директора Института океанологии АН СССР, видного гидромеханика, метеоролога и океанолога (который, как я узнал позже, был сыном Сергея Петровича Боброва от первой его жены, поэтессы Варвары Мониной) (6).

Жил Андрей Николаевич в ту пору в жилом крыле основного корпуса здания МГУ на Ленинских горах, и быт его был весьма скромным и неприхотливым. Сегодня так убого живут, пожалуй, только доценты-почасовики, вышедшие на пенсию по возрасту. Мне, провинциальному юноше, родившемуся в землянке и выросшему в саманной хате, бросилась в глаза его цветная навыпуск сатиновая рубашка с весьма заметной заплаткой на воротнике, протёртые в коленях синие тренировочные штаны, дырявые, засаленные домашние тапки и торчащий из правого тапка большой палец с синеватым ногтем. В таком виде ходили в основном многие горожане в конце 40-х годов, но для начала семидесятых, для эпохи «зрелого коммунизма», это было слишком… Такая роскошная, огромная сталинская квартира и такая захламленность, такая неприкрытая бедность… И кругом книги, книги, книги, журналы, газеты, вырезки из научной периодики и гранки, типографские вёрстки, черновые, машинописные и рукописные варианты статей. И всё это в художественном беспорядке – на полу, тахте, подоконнике, на спинках пыльных кресел. Не знаю, может, такой запущенный быт великого учёного был вызван его длительным отсутствием, вполне возможно, но у человека делового и предприимчивого такого равнодушия к бытовой стороне жизни обычно не бывает. Скорее всего, что Андрей Николаевич принадлежал к числу тех одержимых учёных, для которых, кроме занятий любимым делом, ничего больше в сущности и не надо, кроме самой малости, о чём мечтает каждый одержимый творчеством человек:

Мне бы ломоть хлеба

Да кружку молока,

Вот это небо

Да эти облака…

(Велимир Хлебников)

Со слов милейшей и добрейшей Марии Павловны, её мужа, поэта, литературного критика Сергея Петровича Боброва, связывала многолетняя творческая дружба с академиком Андреем Николаевичем Колмогоровым (7).

Мне и сейчас порой кажется, что между русским поэтом и учёным простирается огромное пространство непроходимых топей и болот, немыслимых буреломов и завалов, и что если перейдёт поэт это пространство – станет пророком, если перейдёт его учёный – станет мудрецом и философом. История нашего Отечества полна такого рода беззаветными и бесстрашными первопроходцами. Не потому ли русская культура и наука всегда так восхищали мир?

У Сергея Павловича была продуманная языковая концепция, помогавшая ему адаптировать особый язык высшей математики для широкой школьной аудитории, говорить о весьма сложном и непонятном просто и понятно, писать математические статьи в журнал «Математика в школе» и первые тома в «Детскую энциклопедию» (в 12 томах) под редакцией А.И. Маркушевича на понятном ребёнку языке, полном образов и метафор. Его язык – это язык поэта-математика и статистика. Его язык – метафоричен, зрим, полон образов, родственных фразеологических выражений, каждый математический символ, знак и число имеют «лица необщее выражение». В этом отношении Сергей Павлович являлся для Колмогорова незаменимым другом и помощником, своеобразным «переводчиком» математической «тайнописи» великого математика на понятный язык учебника. Для их творчества характерна твёрдая убеждённость в единстве математики и естествознания, математики и творчества, лингвистики и архитектуры. Оба считали, что такое возможно согласно теории инвариантных чисел, слов, знаков и символов в условиях гилбертова пространства и бесконечномерного случая. То самое единство и переплетение слов и числовых символов, которое чувствовал, но ещё не вполне осознавал умирающий Александр Блок. Сергей Бобров всерьёз считал, что проверить алгеброй гармонию стиха вполне можно с помощью функционального анализа и понятий эвклидова пространства, определить роль языковой структуры в ходе строительства нового мира через Слово.

Конечно, здесь много эзотерического высшего порядка, на уровне магических формул «последнего модерна» в духе мистицизма Андрея Белого. Это относится и к энтропии русского языка, значение которой Колмогоров объяснял исходя из числа 1,33. Это объясняется и составлением экспериментальных текстов не из букв, а из словоформ с «механистическим» учётом частоты слов и их сочетаний, чем-то похожих на словесную заумь Велимира Хлебникова и его последователей. Здесь присутствует и теория вероятностей Колмогорова, и практическое значение вероятности, и её частота в статистическом эксперименте, в экспериментальном тексте. Здесь и связь статистики и теории вероятности, которую Бобров не отрицал, но находил её несколько банальной для филологического анализа. Статистика Боброва-Колмогорова обращена в прошлое, ибо констатирует частоту событий и явлений уже совершившихся, а теория вероятностей обращена в будущее и наполнена нашими ожиданиями событий грядущего.

Статистик и математик Бобров считал, что вероятностные закономерности – прогнозы и предвидения будущего, основываются на статистических итогах, относящихся к прошлому. Между сухой статистикой и эфемерной вероятностью пролегает огромное пространство, которое необходимо перейти учёному и поэту. И если прогнозы обоснованы правильно, то будущее становится прошлым и переходит в область статистики. Бобров считал, что статистические характеристики текста могут служить текстологу основой для установления авторства. М.П. говорила, что у С.П. была даже методичка на эту тему. Но она никого тогда не интересовала. В начале 70-х о тесном творческой союзе физико-математических наук с философской лирикой не могло быть и речи, ибо тогда в большой моде было противопоставление физиков и лириков. Коммунистическое строительство и освоение богатств Сибири и Русского Севера и требовало огромного числа строителей-романтиков и поэтов-песенников, комсомольских бардов и менестрелей. Математики и физики-ядерщики, скромные авторы «утаённых» стихов были вполне вознаграждены романом Даниила Гранина «Иду на грозу».

Здесь чётко прослеживается утрата былой сопричастности поэта и прозаика к научному прогрессу. А ведь ещё в 20-е годы теория относительности, теория света, пространства и времени, физика атомного ядра глубоко волновала и будила воображение Сергея Боброва, Валерия Брюсова, Михаила Булгакова, Велимира Хлебникова («Могучий и громадный, далёк астральный лад/ Ты ищешь объясненья – познай атомосклад»). О мире N-измерений писал и Валерий Брюсов, и Михаил Булгаков с подачи «красного барона» Бартини.

Поэта Боброва и математика Колмогорова объединило на долгие годы «математическое стиховедение», которое открывало путь к изучению механизмов подсознательной деятельности человека, помогало через изучение статистических особенностей стихов найти волшебную дверь в этот запретный мир. Интерес к научному анализу и стиховедению в поисках Теории Всего возник у Боброва ещё в юности, он, как и Борис Томашевский считал, что стиховедение считается трудной частью теории изящной словесности. На университетских семинарах по «математическому стиховедению» Колмогорова присутствовало больше литературоведов и стиховедов, нежели математиков. По словам Марии Павловны, Бобров был постоянным слушателем, содокладчиком и оппонентом Андрея Николаевича. Именно это удивительное сочетание знания математики и теории стихосложения вкупе с «математическим стиховедением» Колмогорова позволило Боброву написать глубокое аналитическое исследование вольного стиха «Песни западных славян» Пушкина, которым восхищался не только один Андрей Николаевич, но и такие литературоведы как Н. Лернер, Ю. Лотман и А. Слонимский. К нему примыкает и исследование, опубликованное в журнале АН СССР «Теория вероятностей и её применение», которое явилось как бы продолжением темы наших духовно-эстетических утрат последнего времени, в том числе утраты нами живого ощущения поэтического слова пушкинского гения, о чём Сергей Павлович писал ещё в начале 20-х годов прошлого века (С.П. Бобров. Заимствования и влияния (Попытка методологии вопроса) – ж. «Печать и революция», 1922, № 8, с. 91–92).

С наибольшим удовольствием я слушал рассказы Марии Павловны о Боброве – человеке, математике и статистике, о его работе в ЦСУ (Центральном статистическом управлении), которой он всю жизнь гордился в большей степени, чем своей издательской деятельностью в «Центрифуге». По утверждению вдовы, свою книгу «Индексы Госплана» он ставил выше всех книг издательства «Центрифуга». «В этих бесстрастных и сухих цифрах – вся живая правда о советской России без прикрас и романтики», – часто повторял он. И не из-за своих стихов и не за свою резкую беспощадную литературную критику пострадал Бобров, а за свои добросовестные статистические выкладки и исследования, основанные на методах земской статистики, которая, как и краеведение, была до самой революции на высоком профессиональном уровне. Честный статистик Сергей Бобров не уловил новые ветры новой эпохи. Большевикам потребовалась новая статистика, которая бы фиксировала трудовые подвиги в грандиозных цифрах и хотела этими показателями (приписками) вдохновлять весь советский народ на новые трудовые подвиги и свершения. И не важно, сколько ухватов есть сегодня у каждой колхозницы и единоличницы, а сколько пудов хлеба будет в этом году сдано государству. Но честный статист Бобров не мог изобрести статистику, какая власти надобна, он владел такой, какой она должна быть всегда. Но, по словам Марии Павловны, Бобров был репрессирован за «пассивный, скрытный саботаж» во время его работы ведущим статистиком в ЦСУ а не за свою беспощадную критику своих коллег по поэтическому цеху. В это легко верилось, ибо уже тогда творчество Сергея Павловича мне показалось каким-то камерным, предназначенным для избранных, весьма далёким от политики и социальных проблем.

Надо сказать, что в то время я, как и большинство моих сверстников, находился под большим влиянием поэтов Серебряного века и гремевших тогда на весь Советский Союз Андрея Вознесенского, Евгения Евтушенко и Роберта Рождественского.

И, соответственно, имена таких поэтов, как Бобров и Шершеневич, поэтов третьего, а то и «четвёртого ряда» на ярком фоне хрестоматийных вождей русского декаданса, мне мало что говорили. Да и стихи Сергея Павловича, с которыми я ознакомился в квартире вдовы, не произвели на меня особого впечатления, они были идеальны по форме, но в них было мало чувства и вообще не было чувственности, свойственной имажинистам и символистам. Для того времени я неплохо знал историю русской литературы конца XIX и начала XX веков, и, конечно, имя Боброва не раз попадалось мне на глаза в томах «Литературного наследия», в тематической библиографии, в примечаниях и в комментариях, а также в печатных периодических изданиях 20-х годов, когда в 1968 году я писал для ВТО исторический очерк «Быт и нравы эпохи НЭПа». Это обстоятельство и явилось определяющим для написания данного текста pro memoria, а иначе я ничего бы не понял и тем более ничего бы не запомнил из того, что мне тогда поведала Мария Павловна, мне, молодому человеку, весьма далёкому от литературной жизни той эпохи. Ведь моя роль была в то время весьма скромной и эпизодической – я должен был посодействовать через академика Алексея Ивановича Маркушевича посмертно переиздать две «математические» книги Сергея Боброва с предисловием А.Н. Колмогорова (под эгидой Академии педагогических наук СССР в издательстве «Просвещение»), а также собрать необходимые документы о посмертном награждении Сергея Павловича медалью имени Крупской. Вот и всё. А поэтому многое, о чём мне рассказывала тогда Мария Павловна, пролетало мимо моих ушей, а если что-то и задерживалось, то только благодаря моему страстному любопытству ко всему необычному и непонятному и, конечно же, благодаря хорошей памяти, которая не раз выручала меня в жизни в разных обстоятельствах. Девиз А.М. Ремизова (1877–1957) «Пока я помню, я живу…» стал и моим девизом ещё в середине 90-х годов прошлого века. Пока я помню и живу, живы и те, кого уже давно нет со мною, кто ушёл в Вечность. Да, признаюсь, тогда я очень даже ошибался по отношению к роли С.П. Боброва в истории становления пролетарской, советской литературы. Теперь я понимаю, зачем и почему Мария Павловна пыталась как можно больше рассказать мне о том, о чём не могла поведать не всякому члену СП СССР…

По словам Марии Павловны, Бобров имел талант наживать себе множество врагов и недоброжелателей, как в лице литературного начальства, так среди своих товарищей по поэтическому цеху, так и среди критиков-литературоведов. До сих пор в памяти многих пушкинистов и текстологов история окончания пушкинской «Юдифи» – отрывка, умело сочиненного Сергеем Бобровым, для того чтобы доказать, что техника стихосложения дошла до запретной черты, что она убила в читателе ощущение «дуновения гения» и что самые авторитетные пушкинисты не сумеют отличить оригинала от подделки. Тогда в литературных кругах разразился крупный скандал, больший, чем тот, который произошёл в связи с его статьёй о «поэтическом закате» Александра Блока («Поэт Блок уже давно труп»). В годы репрессий известный поэт-футурист, писатель, математик и статистик Сергей Бобров дважды подвергся ссылке. После чего до самой смерти был в опале у литературного начальства, которое допускало издание лишь его научно-популярных книг для школьников по математике. Сергея Павловича выручало хорошее знание высшей математики и служба в ЦСУ, сотрудничество с учёными-педагогами из Наркомпроса и с издательством «Всемирная литература» в качестве переводчика на пару с Марией Павловной. Так вышло, что до революции Сергей Павлович добывал хлеб насущный издательским делом, литературоведением, поэзией и теорией стиха, а после революции – пропагандой математических знаний и научной фантастикой. А всему виной его довольно резкая критическая статья в журнале «Печать и революция», где он подвёл итоговую черту под всем творчеством Блока, что «как поэт Блок умер». В статье им была дана честная и нелицеприятная критика поэме «Двенадцать» и стихотворению «Скифы». С этой поры Сергей Павлович оказался в глухой изоляции со стороны партийных и литературных чиновников. Вся беда в том, что все тогда понимали, что Бобров оказался прав. Действительно, после «Двенадцати» и «Скифов» Блок погрузился в лирическую прозу с её романтичной революционной публицистикой и социально-нравственной проблематикой, общие размышления об искусстве, острые фельетоны, исторические очерки и нечто автобиографическое, психологическое и социальное под общим названием «русский бред». Борис Пастернак не раз говорил Боброву, что Блок и сам понимал и однажды признался ему, что после «Двенадцати» возврат к прежней лирической манере для него внутренне невозможен. Но беда в том, что о «кончине Блока как поэта» писали многие, а козлом отпущения до конца жизни оказался Сергей Павлович. О «тяжелом и темном кощунстве», «вульгарности», «лубочности», и «отвратительных картинах» поэмы «Двенадцать», написанной «как бы в бреду тифозном», наперерыв возмущались литературные критики – Ю. Айхенвальд, Ф.Ф. Зелинский, А. Измайлов, Л. Войтоловский, Н. Абрамович, А. Тыркова, М. Алданов, П. Губер, «парфюмерный» поэт, москвич В. Шершеневич и ростовчанин Шемшелевич и множество других. А весьма авторитетный писатель Михаил Пришвин называл Блока «Большевиком из Балаганчика». Все потом неплохо устроились в Союзе писателей СССР и вели довольно безбедную жизнь, делали себе карьеру на доносительстве, писали восторженные статьи о революционной лирике Александра Блока. А крайним оказался Бобров. Говоря об их моральной нечистоплотности и безответственности перед судьбой и потомками, Сергей Павлович отказывал им в праве называться людьми: «Эти разумные животные одинаково равнодушны к монархии, к социализму и к фашизму. За чечевичную похлёбку пойдут служить в любой пошлый балаганчик». Как поэт и учёный Бобров не мог до конца понять, что заставило Блока быть секретарём Чрезвычайной (Верховной) следственной комиссии во главе с присяжным поверенным Идельсоном при Временном правительстве для расследования противозаконных действий царских чиновников, и тем более быть личным секретарём Луначарского. Прежнее, стойкое и презрительное отношение к «доилыцикам Пегаса» у Боброва сохранялось до конца жизни.

В то время Бобровы жили в кооперативной квартире Дома писателей близ м. «Аэропорт». В соседнем подъезде их дома жили многие известные тогда, но ныне заслуженно (и незаслуженно) забытые советские литераторы. Среди них был и писатель Александр Тверской, автор книги «Турецкий марш» (М., «Детская литература», 1968) – о подвигах белорусских пионеров и школьников-подполыциков в тылу врага) и «Песни над Босфором» (М., «Детская литература», 1973) – о Назыме Хикмете и его дружбе с Маяковским и Багрицким. Этот писатель был большим любителем всяческих медалей и наград, он сам себе готовил документы для очередного наградного дела. Очень хотел он стать кавалером медали имени Крупской, которой был отмечен детский писатель Сергей Михалков, ставший в 1973 году действительным членом Академии педагогических наук СССР. Об этой медали стали тогда мечтать многие детские писатели, начиная от весьма плодовитого Анатолия Алексина и кончая авторами первой книжки для детей. Тверской выдавал себя за самого молодого ветерана войны, был суетлив, чрезмерно назойлив и тошнотворно льстив с нужными ему людьми. Из двух своих книжек он выдавил из Союза писателей и из Литфонда всё что мог, все возможные для себя блага, и не невозможные для многих других членов писательского союза. Сергей Павлович его терпеть не мог и часто, уже будучи больным и немощным, просил Марию Павловну гнать и его, и его приятелей вон подальше от их подъезда. У «дояра» Тверского был друг из Ростова-на-Дону, поэт и критик Леонид Шемшелевич, уроженец Виленской губернии, который на десять лет был старше Тверского и являлся как бы его наставником и учителем жизни. Оба они как писатели на меня тогда не произвели никакого впечатления. Я часто путал поэта Шемшелевича с поэтом Шершеневичем, чем крайне огорчал Марию Павловну. Когда Сергей Павлович Бобров был ещё жив и стойко боролся за жизнь, Тверской особенно был назойлив, ему надо было выудить для себя ценную информацию для своей новой книги или для очередной поэмы-персоналии своего друга Шемшелевича (1909–1983). Таких писателей, как Тверской и Шемшелевич,

Сергей Бобров презирал и называл «литературными падальщиками». Особо люто презирал и опасался Сергей Павлович так называемых «партийных лириков школы Демьяна Бедного», таких как Безыменский и Багрицкий, которые дружили и даже сотрудничали с поэтами и писателями с Лубянки.

В начале 70-х, вместе с новой волной диссидентства и борьбой властей с авангардным искусством, возник в московской культурной среде обострённый, я бы сказал даже, болезненный интерес к поэзии Серебряного века, к её известным, малоизвестным, запретным, репрессированным и забытым бунтарям-экспериментаторам, главарям и эпигонам. Сергей Павлович знал многих и был хорошо знаком с их творчеством, ему было что сказать будущим историкам советской литературы. О поэте-экспериментаторе Фёдоре Платове, о Николае Асееве, Вячеславе Третьякове и Велимире Хлебникове.

Александр Тверской знал множество забавных анекдотов и мифов почти о всех живых и мёртвых советских «литературных генералах». Эта устная мифология подразделялась на три категории: дозволенный цензурой позитив о знаменитом имяреке, недозволенный («секретный, особо доверительный») негатив об опальном имяреке и, конечно же, самый ценный, «пробойный», достойный публикации идеологический миф об уже покойном или весьма дряхлом успешном советском классике. Некоторые придуманные, вымышленные Александром Тверским мифы легли в основу литературных статей ростовского приятеля Леонида Шемшелевича – о Луговском и Маяковском, о Голодном и Ставском, о Светлове и Тихонове, и его своеобразных стихотворных портретов «Маяковский в Ростове», «Встреча с поэтом» (о Луговском).

Всякий раз, когда речь заходила о дальнейшей судьбе творческого наследия Сергея Павловича Боброва, в голосе Марии Павловны слышалась плохо скрываемая горечь и обида за своего незаслуженно забытого покойного супруга. Когда речь заходила о литературном творчестве поэта и критика Боброва, то Мария Павловна величала его уважительно по имени и отчеству, а когда рассказывала о его мытарствах в казахстанской ссылке, то называла его по-матерински ласково и сострадательно Серёжей. Мне пришлось два раза выслушать её рассказы о мытарствах Сергея Павловича, о том, как его ненавидели, боялись и предавали вчерашние друзья-приятели и коллеги по перу. Ей всё время казалось, что когда Сергей Петрович был исключён из Союза писателей и сослан в Кокчетав, все литературные генералы и их прихлебатели не скрывали своей радости от того, что доблестные чекисты «выдернули Боброва как сорняк» из культурного слоя советской литературы.

Да он много знал, помнил и не забывал о времени, о них и о себе. Он не мог быстро приспосабливаться к новым условиям и обстоятельствам, не мог своё ремесло мгновенно использовать себе во благо, не умел из беспартийного превратиться в нужный момент в попутчика, потом в сочувствующего беспартийного партийца – ликантропия в любой форме была чужда ему. Он не умел оседлать своего Пегаса, сделать его Красным Конём, дойным Пегасом. Он не мог, как иные, быстро заводить дружбу с видными комиссарами и чекистами, навязчиво предлагать свои услуги по написанию революционных лозунгов, стихов и песен, по организации лекций-концертов и постановке своих революционных пьес, написанных на «туземном материале» Политпросвету Наркомпроса и Политупру Реввоенсовета, организовывать при клубах трудовых коммун цеха и гнёзда местных пролетарских поэтов. В начале голодных и холодных 20-х годов, когда «певцы революции и светлого грядущего» имели неплохой паёк в распределителях и в спецстоловых, Сергей Павлович голодал, ему приходилось пробавляться пайковым горохом и воблой, иногда он вынужден был скрепя сердце работать при партийных газетах в качестве «обработчика» сырых и малограмотных текстов новоявленных «хозяев жизни», заслуженных партийцев, которые, получив должность, стремились заявить себя в качестве писателей и властителей дум. Под пером С.П. малограмотный и косноязычный политический бред превращался в грамотный и внятный текст, а беспомощные, неуклюжие вирши о товарище Дзержинском и о председателе РВС товарище Троцком становились политической лирикой в духе Багрицкого и Безыменского. «Довольно пели вам луну и чайку/Я вам спою про Чрезвычайку!». Но это был скудный заработок. Три трубочки сахарина, две пачки маргарина да два сухаря. Самым доходным ремеслом являлось составление в прозе и стихах лозунгов и речёвок, а также написание наглых до безобразия и бездарных до отвращения революционных пьес. Но это легко получалось только у пролетарских писателей, которые успешно выживали тогда под сенью Пролеткульта и Лубянки. Все они были как на подбор низкорослыми, кривоногими, сильными, зубастыми, «высокоидейными и сознательными», злобными и беспощадными к тем, кто не с ними. Особенно процветали авторы политического лозунга и революционных пьес из туземного быта: о победном шествии революции в Тифлисе, в Поволжье, в Сибири, в Свияжске, в Китае, на Аляске или на Марсе. За самую бессмысленную, бездарную и наглую пьесу автору платили 200–250 тысяч рублей, а за каждый придуманный пролетарский лозунг – по 15–20 тысяч рублей. Большие деньги платили в журнале «Безбожник», но не всякий поэт мог в то время состязаться с безбожными виршами Демьяна Бедного. Огромные суммы платил и Емельян Ярославский за антирелигиозные пьесы.

При таких гонорарах даже в то голодное время можно было побаловаться мясными бифштексами (вместо морковных котлет) с жареной картошкой (вместо отварной пшёнки) и попить пивка с варёными раками. С такими деньгами можно было сходить не к Мейерхольду, а в Большой театр, где хороший буфет и самые красивые дамы.

Весьма прибыльным и доходным делом была публикация «подлинных документов, изобличающих подлую и мерзкую жизнь царских сановников». Большевики, придя к власти, продолжили дело акул буржуазно-либеральной прессы царской России по дискредитации царского режима вообще и царской семьи в частности. Для этой цели большевикам весьма пригодились документы и протоколы секретаря Чрезвычайной высшей комиссии Александра Блока, а вместе с ними и опытные литературные фальсификаторы и почерковеды. Сергей Павлович не понаслышке знал о том, что некоторые дневники последнего императора России были подделаны Демьяном Бедным. Точнее, не им самим, а ловкими людьми из его окружения, которые изготовляли «подлинные рукописи революционного содержания» исключительно ради наживы. Тогда этим занимались поэт Борис Садовский, Анатолий Каменский, Евгений Башков, Иван Панков, Дмитрий Зуев и многие другие литераторы из РАППа. Но самым плодовитым на изготовление фальшивок был журналист Зиновий Давыдов, он был самым беспринципным и самым опытным фальсификатором того времени. Это он умудрился при финансовой поддержке Демьяна Бедного и Глеба Бокия изготовить и опубликовать в альманахе «Минувшие дни» (1927, № 1, 1928, № 2, 3 и 4) «Дневник фрейлины последней императрицы – Анны Вырубовой» в 25 тетрадях, который вызвал в советском обществе настоящую сенсацию… Эта гнусная фальшивка была позже разоблачена. Вначале в 1939 году документоведом А. Шиловым в его руководстве по публикации документов начала XX века, потом историком Николаем Дружининым в 1961 году в журнале «История СССР». Но осадок от этого фальшивого «Дневника Вырубовой» у советского читателя остался и многие места из этого «дневника» перекочевали в романы, повести, пьесы и сценарии советских фильмов о Григории Распутине и крахе Российской империи.

Нет, по словам Марии Павловны, поэт Бобров никогда не считал эти «доисторические» времена (1918–1925) героическими и тем более легендарными, у него язык ни разу не повернулся сказать так об этом страшном времени. Да, кому-то было хорошо и тепло под орлом и под серпом. Но до поры до времени. Хорошо жил Боря Пастернак, неплохо жилось и другим. Особенно тем, кто писал стихи и песни о Сталине. Борис тоже внёс свой вклад в Сталиниану. Глупо скрывать сей факт. В трудную минуту, когда Боря был в силе, она обращалась к нему за помощью, чтобы тот замолвил перед Сталиным словечко, чтобы вернул Серёжу в Москву. А сейчас Пастернак сам в опале, сам гоним. Но если быть объективным, то спас Сергея Павловича от смерти в кокчетавской голодной ссылке вовсе не сам Борис Пастернак, а она, Мария Павловна, его жена, помощница, верный друг и скромная муза.

…Как оказалось, тогда поэт Бобров был одним из самых здоровых людей той нездоровой послереволюционной эпохи. Его угнетало моральное уродство большевиков и повальное открытое и наглое перевоплощение людей, «оборотничество» в самих революционерах, занявших высокое положение в советской власти, и тот новый антропологический тип, в котором исчезли окончательно очертания прежних благородных добрых русских лиц. В коммунистической атмосфере тех лет было что-то жуткое, фантасмагоричное, потустороннее и бесчеловечное, и в культурной жизни новой России появилось много активных духоборцев и ниспровергателей, которые никогда не были ни революционерами, ни эсерами, ни большевиками, но вели себя нагло и напористо, прикрываясь комиссарскими мандатами и дружбой с чекистами. Бобров был не способен на такое. Он не мог пойти на поклон к Луначарскому и к Розенель, не мог предложить себя в выгодном свете ни Каменеву, ни всемогущему Троцкому.

В стране свирепствовал повсюду «красный террор», в столице люди от искусства за кусок сала и хвост селёдки готовы были на всё, чтобы угодить новой власти. Кем надо было быть, чтобы бряцать на лире, чтобы превращать в литературу эту кровавую вакханалию и чудовищное насилие, воспевать самые зверские злодеяния русской революции.

С чего начались неприятности поэта Боброва в революционной России? С революционного идиотизма Александра Блока, с его пошлой и похабной поэмы «Двенадцать» и с его вершиной дурновку-сия и литературщины – «Скифами», грубой подделкой под Пушкина («Клеветникам России»). Сергея Павловича возмущал также и сам факт Блока в «Чрезвычайной комиссии по расследованию деятельности царских министров» при Временном правительстве Керенского, а потом его служба в качестве личного секретаря Луначарского, этого «комиссара просветительного, сочинителя скоморошьих ляс и бабинькиного кочета».

По словам Марии Павловны, Сергей Павлович не любил показного оптимизма в литературе и в то же время не любил писателей, скупых на проявление гуманизма. Недостаточности человеколюбия Сергей Павлович никому не прощал. Пуще всего он презирал людей, страдающих ликантропией (оборотничеством), в народе их называют идейными перевёртышами (8). Он никогда не был сторонником рациональной поэзии, терпеть не мог так называемую идейную литературу и патриотическую лирику бывших символистов, футуристов, имажинистов и акмеистов. Коробила его и так называемая «митинговая, эстрадная» поэзия Евгения Евтушенко и Андрея Вознесенского, стихи которых, по его мнению, требуют не читателя, а экзальтированного зрителя, не уютного домашнего уединения и не тишины читального зала, а стадиона и площади в духе идей пролетарского поэта Александровского («На смуглые ладони площадей/ Мы каждый день выходим солнце слушать!»).

Этих молодых поэтов он не мыслил «вне эстрады и Колизея» Ему не нравилась их агрессивная манера исполнения, эти их зазывания и вопли то под Маяковского, то под Пастернака: «Шумят, кричат, камлают лозунги и прописные истины, а поэзии в этом шуме не слышно. «Поэзия – это возможность выразить словом невыразимое». Он отрицал кино как искусство, способное гармонизировать духовно-эмоциональный мир человека, считал кино одним из видов развлечения и не больше. Его удручало, что многие советские люди судят о своей истории по кинофильмам, которые в силу своей излишней идеологизации слишком далеки от правды жизни.

«Свободной душе протянул горизонт на милость рассказа покинутых женщин на милость священству заброшенных комнат, где муха зелёная бьётся беспомощно над бездной великой слепящего света…»

Как будто человек зарезанный

На этой площади лежит!

А дрожь рук говорит, что нечего

Теперешнее ожидать.

Смех легче был бы не кончен,

Когда бы не тени цветков,

Зарезанный убежит с площади,

Голый бежал вперед.

Противоположная улица

Повлечет следующий труп;

Так разорваны горла накрепко

На площади в шесть часов.

(Сергей Бобров. Площадь. 1915 год)

У меня есть книжка стихов Сергея Боброва «Эжен Делакруа – живописец» (М., 1971) с дарственной надписью Марии Павловны. Потом в библиотеке-музее Маяковского, что на Таганке, я познакомился с остальными книгами С.П. Боброва, с его стихами, прозой и литературной критикой.

И еще у меня где-то в домашнем архиве находится машинописный вариант сборника стихов «Глоссы и глоссарий», в котором Сергей Павлович учёл метрический аспект «математического стихосложения» Колмогорова. Там же, среди материалов к диссертации, долго хранились машинописные копии переводов на русский нескольких стихотворений Рильке, сделанных Сергеем Павловичем незадолго до смерти. Признаюсь честно, стихи Боброва мне тогда не понравились, они показались мне деланными, придуманными, чрезмерно правильными. Сейчас я их воспринимаю близко к сердцу, может быть, потому, что мне сегодня на душе так же больно и печально, как и ему тогда… в 1971 году…

Стихотворный сборник под малопонятным советскому читателю названием «Глоссы и глоссарий» стал как бы одной из уловок Сергея Павловича миновать негласную «корпоративную» цензуру литературных генералов и хоть как-то заявить о себе как поэте, который ещё жив-здоров и даже плодотворен. «Глосса» – термин узкопрофессиональный, для советской цензуры чисто научный и тем самым безобидный. (Это слово я впервые услышал от Марии

Павловны, когда она рассказывала мне о своих попытках вернуть Сергея Павловича из казахстанской ссылки в Москву).

Проще было бы назвать эту книжечку стихов «Азбуковником» или «Тезаурусом», но Бобров, не без подсказки Колмогорова, решил спрятать свои поэтические этюды под очередное лингвистическое исследование, в основу которого он, умелый литературный мистификатор, определил рукописные словари непонятных и необычных слов («Азбуковников» XVI–XVII вв. Максима Грека) и древние шумерские глоссы XXV век до н. э. И это понятно, ведь с функциональной точки зрения в глоссах аккумулировалась своеобразная метаязыковая функция языка, при которой язык использовался для его изучения, а не для изучения быстро меняющегося внешнего мира. «В глоссах отразилась застывшая лава прошлого мировоззрения». Сегодня мне непонятно то мстительное злопамятство советских литературных начальников, которые в каждой книге Боброва видели угрозу их творческому реноме как главных «инженеров человеческих душ». Меня весьма удручают и продолжают безмерно печалить факты бессмысленного насилия большевиков над своими жертвами, как перед их смертью, так и после неё – жестокие избиения осужденных перед самим расстрелом, контрольный выстрел насмерть замученных во время пыток и последующее осквернение их праха и могил (9).

Да, это факт, Сергей Павлович многое знал об их постыдном прошлом, об их тайной и явной ликантропии, «идейном оборотничестве». Он многое знал, но после всего пережитого в кокчетавской ссылке и после неё, за 102-м километром Ярославского направления, в г. Александрове, он был для них безопасен. Это было так очевидно! Никому не был опасен тогда этот почти сломленный системой, больной и старый человек. Но они продолжали бояться его, честного, нелицеприятного, инакомыслящего и много знающего. Увы, с этим ничего не поделаешь, ибо такова суть тоталитарной власти, которая даже в зените своего могущества начинает бояться своей тени, мелко дрожащей на кровавой стене своей бесчеловечной эпохи. Прав, тысячу раз был прав Михаил Булгаков, когда устами своего мрачного героя сказал: «Трусость – самый тяжкий порок». Марии Павловне, этой сухонькой и слабой старушке, было очень сложно пробить и протаранить этот глухой железобетонный сговор. В ту пору она могла искать поддержки не у членов Союза писателей СССР, а только у видных математиков того времени А.Н. Колмогорова и А.И. Маркушевича, с которыми, как и с физиками, власть тогда считалась и в условиях «холодной войны» вынуждена была их уважать. Ей было тогда очень трудно, она понимала, что ей надо спешить завершить все важные дела – издать хотя бы мизерным тиражом значимые, неопубликованные за последние 20 лет произведения и поставить надгробие на могиле Сергея Павловича. Она умерла в конце 1974 года, когда меня уже не было в Президиуме АПН СССР, но нашлись добрые люди, которые помогли ей частично завершить главное – поставить надгробие на могиле своего многострадального супруга и передать его дневник, незавершённые и завершённые, но не изданные труды в ЦГАЛИ на вечное хранение. В этом ей существенную помощь оказали А.Н. Колмогоров и молодой математик-лингвист М.Л. Гаспаров, который оставил интересные воспоминания о Боброве и посвятил памяти Сергея Павловича – «старейшины русского стиховедения» – свою книгу «Современный русский стих». Низкий поклон всем тем, кто помнит и хранит память о наших славных деятелях русской культуры, искусства и науки, как об известных, так и малоизвестных, почти забытых. Воистину верно сказал Ремизов: «ПОКА Я ПОМНЮ, Я ЖИВУ».

1. Маркушевич Алесей Иванович (1908–1979), родился в г. Петрозаводске Олонецкой губернии Российской империи. Выдающийся советский педагог и математик, действительный член и вице-президент АПН СССР. Библиофил и большой знаток по рукописной и первопечатной книге. Автор трудов по теории функций, по истории науки, педагогике и методике преподавания математики в школе. Его труд о бесконечном (числовом) ряде, о ряде сходящемся и расходящемся в бесконечном числе, о ряде гармоническом – это, по определению Колмогорова, математическая поэма на тему бесконечной геометрической прогрессии (А.И. Маркушевич. Ряды. М., Высшая школа. 1961).

2. Детская энциклопедия (в 12 томах). Под редакцией А.И. Маркушевича. М., Академия педагогических наук СССР. 1971-78. Изд. 3.

Из его остальных трудов по математике необходимо также отметить: 1) «Популярные лекции по математике». М.-Л., 1951–1954; 2) Краткий курс аналитических функций. М. 1957; 3) Алгебра. Учебное пособие. М., 1960; А.И. Маркушевич. Ряды.

Гармонический ряд – сумма, составленная из бесконечного количества членов, обратных последовательным числам натурального ряда:

Ряд назван гармоническим, так как складывается из «гармоник»: – k-я гармоника, извлекаемая из скрипичной струны, – это основной тон, производимый струной длиной 1/к от длины исходной струны.

Работа А.И. Маркушевича «Ряды» является большим вкладом в развитие конкретной математики и информатики. Для расходимости ряда была использована постоянная Эйлера-Маскерони или постоянная Эйлера – математическая константа, определяемая как ПРЕДЕЛ разности между частичной суммой ГАРМОНИЧЕСКОГО ряда и натуральным логарифмом. Константа введена в 1735 году Леонардом Эйлером, он же предложил для неё обозначение С, которое до сих пор иногда применяется. Итальянский математик Лоренцо Маскерони в 1790 году вычислил 32 знака константы. Карл Антон Бретшнайдер предложил современное обозначение у (греческая буква «гамма»). Для альтернативного доказательства сходимости и расходимости ряда, образующего связанный, знакопеременный, случайный, гармонический, «истончённый гармонический ряды, А.И. Маркушевич использовал доказательства средневекового математика Орема, ряд Дерихле и ряд Кемпнера.

Алексей Иванович, как и Колмогоров, считал, что «проверить алгеброй гармонию» вполне возможно, что для этого и существуют в математике числа с собственными именами, числа вещественные и натуральные: число Пи Золотое сечение • Серебряное сечение • е (число Эйлера) «Постоянные Фейгенбаума • Постоянная Гельфонда • Константа Вруна • Постоянная Каталана «Постоянная Аперии. К натуральным, «природным», космическим – это Чёртова дюжина • Число зверя • Число Рамануджана-Харди • Число Грэма • Число Скьюза • Число Мозера, степени счёта и учёта, степени двенадцать (дюжина. Гросс. Масса), степени десяти (Мириада-Гугол-Асанкхейя-Гуголплекс) и степень тысячи «астрономической» (Тысяча • Миллион • Миллиард • Биллион • Триллион • Квадриллион •… «Центиллион). И если Сергей Бобров считал, что гармоничная связная речь (Слово) возникла из музыки и танца, то Колмогоров и Маркушевич считали, гармония звуков соответствует гармонии чисел и может быть записана с помощью цифр, знаков, чисел и сходящихся и расходящихся рядов. То же самое утверждал и крупный советский музыкальный и театральный критик И.И. Соллертинский (1902–1944) в статьях о балете, о музыке Шёнберга, Третьей и Седьмой симфониях Брамса. В своей книге о музыкальном романтизме он писал, что гармония звука-числа наиболее проявлена в ранних произведениях Гектора Берлиоза и Густава Малера (Соллертинский И.И. Романтизм: его общая и музыкальная эстетика. – М., 1962)

3. Пёрышкин Александр Васильевич (1902–1983), физик, писатель, кандидат педагогических наук, член-корреспондент Академии педагогических наук (АПН) СССР (1968), лауреат Государственной премии СССР (1978), кавалер ордена Ленина и Октябрьской революции, составитель учебника по физике. В начальную школу А.В. Пёрышкин поступил в шесть лет и окончил её за три года. Затем четыре года учился в народном училище, а по окончании – в Нарвском реальном училище. В 1917 году Александр Васильевич стал работать чертежником на одном из петроградских заводов и заочно учиться. Осенью 1919 года Пёрышкин поступил учиться на физико-математический факультет Рязанского института народного образования (позднее преобразованного в Рязанский педагогический институт) и в 1922 году окончил физический факультет Рязанского университета. Во время учёбы в вузе он подрабатывал на кафедре физики в должности лаборанта. По окончании института получил звание преподавателя математики и физики (позднее – звание учителя средней школы).

В 1922 году А.В. Пёрышкин переехал в Москву, начал работать в опытно-показательной школе-коммуне имени Пантелеймона Николаевича Лепешинского при Наркомпросе РСФСР преподавателем физики, математики и труда.

В эти годы у него зародился интерес к физике и её преподаванию в школе. В этом же году поступил на физическое отделение физико-математического факультета МГУ Успешно закончил университет и приступил к научной работе в лаборатории профессора В. Аркадьева, ученика знаменитого русского физика П.Н. Лебедева и одновременно преподаёт в московской школе № 110.

С октября 1941 по 1945 год Пёрышкин работал в Московском горном институте заведующим кафедрой физики. С этим институтом уезжал в эвакуацию в Караганду. В 1943 году пединститут имени В.П. Потёмкина вновь открывают, и Пёрышкин возвращается в родные стены, работая сначала в должности доцента, а потом деканом физико-математического факультета (1945–1947 гг.) и заведующим созданной им кафедры методики преподавания физики. Он преподавал в МГПИ им. Ленина на физико-математическом, а после слияния двух московских педагогических институтов – МГПИ им. В. И. Ленина и МГПИ имени В. П. Потёмкина в 1960 году – на физическом факультете МГПИ. Александр Васильевич Пёрышкин был деканом физического факультета и заведующим кафедрой методики преподавания физики, которой и руководил до 1975 года.

Пёрышкин стал автором первого стабильного учебника физики для школы, созданного в 30-х годах прошлого века. Все поколения советских школьников учились «по Пёрышкину» – по книгам, написанным им лично или в соавторстве. Учебники для 6-го и 7-го классов оказались особенно удачными – они выдержали двадцать четыре издания. Пёрышкин активно участвовал в различных комиссиях, разрабатывающих учебные планы и программы для средней школы, профессионально-технических училищ и педагогических институтов.

Учебники Пёрышкина издаются по сей день, в XXI веке. Пёрышкин – наша национальная гордость, знаковая фигура советской системы образования, без которой выход русского человека в открытый космос был бы невозможен. Сегодня, 18 марта 2015 года, исполнилось ровно 50 лет с того дня, когда один из учеников А.В. Пёрышкина сделал первый шаг в КОСМИЧЕСКУЮ БЕЗДНУ И сегодня нужно добрым словом помянуть и этого славного автора лучшего в мире учебника по физике:

«Всю жизнь учебники писал,

По ним, сказать не побоюсь,

Училась физике вся Русь!»

(проф. Н.Н. Малов)

4. Зубов Виктор Геннадьевич (1914–1982), педагог, учёный, профессор кафедры общей физики МГУ, академик АПН СССР, автор 80 научных работ по динамическим упругим свойствам кварца в условиях нейтронного облучения, а также экспериментального учебника для 8-го класса «Физика-Механика» (1978) и пробного учебника для 9-го класса «Физика. Электромагнитные явления» (1982). Будучи с 1966 по 1980 гг. вице-президентом АПН СССР, В. Г. Зубов проводил большую работу со старшеклассниками, поступающими на физический факультет. Многие годы читал лекции по школьному курсу физики, вел специальные семинары по решению задач, по обсуждению этих решений. В.Г. Зубовым (совместно с коллегой по кафедре В.П. Шальновым) было издано учебное пособие для самообразования «Задачи по физике» (переиздавалось одиннадцать раз).

Академик Зубов был на двенадцать лет младше академика Пёрышкина, но внешне они выглядели ровесниками, а иногда (в начале 70-х годов) Виктор Геннадьевич выглядел даже старше Александра Васильевича, который тогда в свои полные шестьдесят лет продолжал тщательно следить за своей внешностью и даже, чтобы скрыть седину, красил брови и волосы на голове. У них и биографии разные, и жизненный путь был иной. Если Пёрышкин был в начале своей карьеры выпускником реального училища, то Зубов был рабфаковцем.

В.Г. Зубов обучался три года на рабфаке при МГУ а с 1936 по 1940 год являлся сталинским стипендиатом физического факультета МГУ по окончании которого был зачислен в аспирантуру физического факультета. В 1941 году В.Г. Зубов воевал в составе 8-й стрелковой дивизии, а в 1942-44 гг. участвовал в боях по обороне и освобождению Северного Кавказа в должности инспектора Политотдела ВВС. В 1946 году демобилизовался в звании майора и начал работать в должности старшего преподавателя кафедры общей физики на физическом факультете МГУ а в 1949–1953 гг. выполнял обязанности проректора по строительству новых зданий Университета на Ленинских горах, а по завершении строительства в 1953 г. он стал заведующим по общему физическому практикуму.

5. Воронцов-Вельяминов Борис Александрович (1904–1994), родился в Екатеринославле, из рода Воронцовых-Вельяминовых, советский астроном, заслуженный деятель науки РСФСР, чл. – корр. Академии педагогических наук СССР (1947). В 1925 окончил Московский университет. Будучи студентом, организовал в 1921 коллектив наблюдателей за звёздами «Колнаб». С 1924 работает в Государственном астрономическом ин-те им. П.К. Штернберга (до 1931 – Астрофизический ин-т). Наряду с научной работой более 30 лет (с 1931) проводил большую педагогическую работу по подготовке кадров учителей астрономии. Научные работы посвящены различным вопросам астрофизики. Исследовал нестационарные звезды, туманности, галактики, кометы. Опубликовал два атласа, содержащих фотографии нескольких сот взаимодействующих галактик (1959,1977). Вместе с сотрудниками составил и опубликовал в 1961–1974 детальное описание морфологии 32000 галактик Б.А. Воронцов-Вельяминов – автор монографий и книг «Галактические туманности»(1935), «Новые звезды и газовые туманности» (1948), «Внегалактическая астрономия» (1-е изд. 1972, 2-е изд. 1977), трудов «Очерки истории астрономии в России» (1956), «Очерки истории астрономии в СССР» (1960), работ по истории Руси и краеведению. Автор многих учебников и учебных пособий, в частности учебника для средней школы «Астрономия», сборника задач, выдержавшего семь изданий (1-е изд. 1939) и переведенного в Англии, Франции и Испании. Многое сделал для популяризации астрономических знаний в стране. Премия им. Ф.А. Бредихина АН СССР (1962), медаль «За открытие новых астрономических объектов» № 1 Астрономического совета АН СССР.

6. Мария Павловна Богословская-Боброва (1902–1974, печаталась также как Богословская М.П.) – переводчик из знаменитого «кашкинского коллектива», жена Сергея Павловича Боброва. По большей части переводила англо-американскую классику XIX–XX вв., а также французские классические произведения. Джек Лондон, Чарльз Диккенс, Эдгар По, Бернард Шоу, Оноре де Бальзак, Теодор Драйзер, Уильям Фолкнер и другие знаменитые писатели стараниями Марии Павловны получили «второе рождение» на русском языке. Нора Галь писала о мастерстве перевода М.П. Богословской: «Сборник «Дублинцы», одна из самых ранних работ кашкинского коллектива, и сейчас поражает удивительной свободой и красочностью речи. Вот «Облачко» в переводе Марии Павловны Богословской. Если не знать, что это перевод, поневоле обманешься, кажется, будто эта проза создана прямо по-русски».

7. Колмогоров Андрей Николаевич (1903–1987), выдающийся математик XX века, академик АН СССР (1939), специалист по теории вероятностей, теории случайных процессов и теории информации, лауреат Ленинской премии (1965). Никто из наших отечественных математиков XX века не выше Колмогорова, ибо он для нас есть явление чрезвычайное. С ним может быть сравним в некотором отношении лишь выдающийся российский математик Г.Я. Перельман (1966), первым доказавший гипотезу Пуанкаре, но и то нужно время, чтобы это подтвердилось. По последним сведениям в СМИ, Григорий Перельман покинул вместе с мамой Россию в 2014 году и предпочёл жить в Швеции.

8. Монин Андрей Сергеевич (род. 2.07.1921) – сын поэтессы Варвары Мониной и Сергея Боброва. Математик, метеоролог и океанолог, чл. – корр. АН СССР – Отделение океанологии, физики атмосферы и географии (океанология) с 28.11.1972. В 1942 окончил МГУ Работал в Центральном институте прогнозов (1946–1951), в институте физики атмосферы АН СССР (1951–1065). С 1965 в институте океанологии им. П.П. Ширшова АН СССР.

9. Бобров Сергей Павлович (1889–1971), русский советский поэт, критик, литературовед, переводчик, математик и стиховед, один из организаторов русского футуризма, популяризатор науки, а также экономист, статистик, теоретик шахмат и автор математических трудов. Популяризацию своих математических знаний Сергей Бобров отразил в двух замечательных книгах – «Волшебный двурог» (1949–1967) и «Архимедово лето» (1959–1962). Кстати, полное название первой из них звучит так: «Волшебный двурог, или Правдивая история небывалых приключений нашего отважного друга Ильи Алексеевича Комова в неведомой стране, где правят Догадка, Усидчивость, Терпение, Остроумие и Трудолюбие, и которая в то же время есть пресветлое царство веселого, но совершенно таинственного существа, где имя очень похоже на название этой удивительной книжки, которую подлежит читать не торопясь».

С 1911 Сергей Бобров был вольнослушателем в Московском археологическом институте. Работал в журнале «Русский архив», изучал творчество Пушкина и Языкова. В 1913 возглавлял постсимволистскую группу «Лирика», с 1914 – группу футуристов «Центрифуга» (его ближайшие литературные сподвижники – Борис Пастернак, Николай Асеев и Иван Аксёнов). Пользуясь девятью псевдонимами, он заполнил около трети антологии «Второй сборник Центрифуги» (1916) своими стихами. После революции печатает статьи и литературные обзоры в журналах «Печать и революция», «Красная новь», «Наши дни», пишет стихи, поэмы и повести. Одновременно с этим работает в Наркомпочтеле, в ЦСУ; в Госплане, где на практике применяет свои знания математической статистики. Выпускает книгу «Индексы Госплана» и работы по применению математических методов при построении индексов.

В 20-х и 30-х годах Сергей Бобров написал три социально-фантастических романа – «Восстание мизантропов» (1922), «Спецификация Идитола» (1923) и «Нашедший сокровище» (1931), который вышел под псевдонимом «А. Юрлов».

В романе «Спецификация Идитола» рассказывается об одновременном открытии в разных странах тремя гениальными изобретателями способа освобождения колоссальной энергии путем расщепления атома. Под ними автор романа подразумевал академика Вернадского, который первым в мире занялся практическим изготовлением плутониевой бомбы в СССР (через десять лет после выхода этого романа Боброва все научно-популярные и научные статьи, посвященные ядерному синтезу, были засекречены и общественному обсуждению не подлежали. – А.А.). Естественно, что наряду с огромным выигрышем от этого изобретения всего человечества горстка нефтяных магнатов решает завладеть секретом атомного синтеза. Вместе с тем один ловкий делец-предприниматель нападает на след открытия, собирает в уединенном каньоне Скалистых гор физиков, химиков, инженеров и изготавливает на основе этого изобретения мощное взрывчатое вещество. Дабы испытать его в деле, промышленник сбрасывает его на отдаленный атолл в Тихом океане. Но как раз в это время там же, спасаясь от погони, тайно собрались три изобретателя, которые погибают в мощнейшем взрыве вместе с атоллом.

В те годы он также много вместе работал в области перевода. Он перевел такие известные классические произведения, как «Сказки Перро», «Песнь о Роланде», трагедию Вольтера «Магомет», «Красное и черное» Стендаля, «Дом, где разбиваются сердца» Бернарда Шоу, стихотворения Рембо, Корбьера, Верлена, Верхарна, Шелли, Лорки и Элюара.

В начале 30-х годов Бобров подвергается репрессиям и с 1934 года находился в ссылке под Кокчетавом, а его семье помогал чем мог его друг Борис Пастернак.

За три предреволюционных года одноименное издательство «Центрифуга» под руководством Боброва выпустило полтора десятка книг, включая «Поверх барьеров» Пастернака и несколько сборников Асеева. Бобров активно выступал как теоретик своих групп и критик-полемист (в 1920-е – в журнале «Печать и революция» под разными псевдонимами), тон его выступлений был обычно чрезвычайно резок и нелицеприятен. В 1920-е в литературных кругах складывается ряд мифов, кочующих по мемуарным публикациям и делающих фигуру Боброва одиозной (якобы он до революции был черносотенцем, а после неё – чекистом; якобы Бобров во время выступления Александра Блока незадолго до его смерти крикнул, что тот «уже мертвец» и т. п.); современные исследователи показывают несоответствие этих историй действительности. Одним из постоянных интересов Боброва было стиховедение.

В 1913 Бобров одним из первых описывает дольник (под названием «паузник»), в 1915 он издал книгу «Новое о стихосложении Пушкина», выступал с публикациями в 1920-е годы, а с 1962 вновь участвовал в стиховедческих штудиях нового поколения с А. Н. Колмогоровым и молодым лингвистом М.Л. Гаспаровым. Боброву принадлежат важные исследования о перебоях ритма, о ритмике словоразделов (один из зачинателей этой темы). Гаспаров оставил интересные воспоминания о Боброве и посвятил памяти Сергея Павловича – «старейшины русского стиховедения» – свою книгу «Современный русский стих». В последние годы он пишет художественно-автобиографическую повесть «Мальчик» (1966), позднее переросшую в роман, а в 1971 году в издательстве «Советский писатель» выходит его крупная поэма «Евгений Делакруа – живописец».

10. Ликантропия (от древнегреческого Аоко<; – «волк» + av0pamo<; – «человек») – мифическая или волшебная болезнь, вызывающая метаморфозы, изменения в теле, в ходе которых больной превращается в волка; один из вариантов териантропии. Наряду с волшебной ликантропией и териантропией существует реальное психическое заболевание – клиническая ликантропия, при которой больной считает себя волком, оборотнем или другим животным.

11. Большевики, даже из числа писателей-чекистов, не поняли революционного романтизма поэмы «Двенадцать», считали, что через эту революционную лирику Блок примазывается к власти, чтобы жить безбедно, так, как Максим Горький, Демьян Бедный и Безыменский. Со слов вдовы поэта Сергея Боброва Марии Павловны Богословской, Блока отравили питерские чекисты, чтобы не выпускать поэта за границу на лечение, так как Блок «очень много знал нехорошего о многих советских деятелях». Многие, в том числе и Зинаида Гиппиус, знали о зверствах питерских чекистов во времена «красного террора» и не понимали, как Блок мог сотрудничать с большевиками, зная об их злодеяниях и провокациях. Но мало кто тогда знал, что Блок имел неосторожность высказать вслух своё отношение и к зверствам чекистов и к изготовлению фальшивых документов, очерняющих в глазах народа «постылый и ненавистный царизм». Сергей Бобров считал, что Блок стал жертвой доноса и был ликвидирован так же, как и Сергей Есенин в 1925 году через имитацию самоубийства. Большевики продолжали разными способами мстить памяти поэта, в том числе и через перезахоронение с элементами осквернения праха на Смоленском кладбище Петрограда. «Товарищи» с могилой обошлись по-ленински – кладбище закрывали, надгробия разрушали, останки переносили по-варварски. Иначе и не могло быть. Узник Соловецкого лагеря особо назначения Дмитрий Сергеевич Лихачев вспоминал, как позднее произошло перезахоронение останков поэта, принявшего большевизм: «Перезахоранивали Блока в 1944 году. При этом событии присутствовал Дмитрий Евгеньевич Максимов. И ведь перезахоронили только череп Блока. Дмитрий Евгеньевич нес череп Блока, потому что остальным, очевидно, было противно его нести, они боялись, а он не боялся. Он нес череп Блока в платке и по дороге пальцем из глазниц выковыривал землю. Ему показалось, что так будет лучше. И тогда его остановили и сказали: «Вы выковыриваете прах Блока. Это нельзя делать». И «могила Александра Блока» – это чужая могила, какого-то барона (я забыл его фамилию). В эту чужую гробницу, в этот чужой склеп и поместили череп Блока. Один череп. Все остальное осталось там, на Смоленском кладбище, рядом с матерью, и было сровнено с землей». (Николай Кавин. Человек-эпоха. Две встречи с Д.С. Лихачевым. Журнал «Звезда»).

Воздушное интервью с интересными людьми

Ирина Эйр

Ирина Эйр – эксперт по астрологии (новейшая космическая психология, метод «Формула души»), организации личных, деловых процессов и профориентации. Мастер делового администрирования (MBA), сертифицированный тренер школы астрологии «Русские волхвы». Основатель методики «Самоопределение при помощи астрологии». Кандидат Интернационального Союза писателей, прозаик, поэт, публицист. Кавалер медалей ЮНЕСКО им. Адама Мицкевича, Министерства культуры Российской Федерации «200 лет М.Ю. Лермонтова». www.lrinaAir.ru

Мария Ефремова: «Кино – это смысл жизни»

Мы встретились с Марией Ефремовой, кинорежиссером, основателем кинокомпании «Северное сияние» в уютном кафе. Недавно состоялась премьера ее нового фильма «Свадебная открытка», снятого по ее сценарию, она же режиссер и сыграла одну из главных ролей.

– Мария, была ли у тебя детская мечта? Повлияла ли она на выбор профессии?

– Свои детские мечты мне вспомнить трудно, их было много. Я хорошо помню себя с трех лет и всегда сочиняла стихи, рассказы, мне нравилось придумывать сценарии, представлять, как я играю в кино. Мне кажется, наша натура формируется в детстве. Человек рождается уже конкретным, с определенным уровнем интеллекта, способностями, талантом. Интеллект – это способность мыслить. В процессе жизни мы получаем знания, но способность их анализировать, принимать, использовать дается уже при рождении. Таланты тоже даются нам сразу: можно обучить нотной грамоте, но нельзя научить сочинять музыку как Чайковский, можно изучить жанры литературы, но нельзя научить писать как Достоевский и Чехов.

– Фильм «Моя главная роль в жизни» был первым, который ты сняла. Как возникла идея этого фильма, и что он для тебя значит?

– Идея снять фильм зрела несколько лет. У меня было написано много рассказов – по каждому можно снять фильм, и я решила, что надо взять и сделать. «Моя главная роль в жизни» – это история любви с глубоким смыслом. Фильм неслучайно заканчивается словами Оскара Уайльда: «В жизни играйте свою роль, остальные все равно уже заняты». Для меня этот фильм стал еще и киноуниверситетом. Уходя в сферу кино, мне нужно было понимать, как все устроено, как снимается кино. Мы с моим сопродюсером Ниной Володиной с нуля собрали команду, съемочную группу, актеров, нашли места съемок, композитора, финансы, я в фильме не только была сценаристом и режиссером, но и сыграла главную роль.

– Бывает так, что под воздействием стереотипов многие не замечают, что играют роли, и даже забывают, кто они есть на самом деле. Каким образом понять, в чем именно твоя роль?

– Нужно обязательно в себе разбираться, чтобы понять, чего ты стоишь в этой жизни. Быть самим собой, не пытаться быть похожим на кого-то, не надо проживать чужую жизнь – своя гораздо интересней.

– Скажи мне, ставишь ли ты перед собой какую-либо сверхзадачу, занимаясь своим делом? Или кино – это бизнес и развлечение людей?

– Для меня сейчас кино – это смысл жизни. Мне есть что сказать людям, может, даже чему-то научить. Кино можно отнести

к средствам массовой информации, оно имеет такое же сильное влияние на сознание. Люди подражают киногероям, принимают образ жизни экранных персонажей за норму. В современных фильмах не хватает диалогов. Все цитаты, которые мы используем в речи, из советского кинематографа. Я всегда говорю, что от хорошего фильма, как от хорошего вина, должно остаться приятное послевкусие. Если фильм затронул, то он еще какое-то время «сидит» голове, хочется с кем-то поделиться, рассказать сюжет, обсудить поступки героев.

– Расскажи, пожалуйста, про фильм с интригующим названием «Я выбираю».

– Это очень интересный и очень сложный сценарий, в основу которого вошла целая научная работа, доказывающая, что возраста не существует. Слоган фильма: «Сколько бы Вам было лет, если бы Вы не знали, сколько Вам лет». «Я выбираю» полностью переворачивает сознание. По сюжету психолог, у которого есть реальный прототип в жизни, ставит эксперимент: что произойдет с человеком, если он не будет знать своего биологического возраста? Мы начали снимать фильм, но он оказался слишком глубоким и сложным для меня. Несмотря на то, что я написала сценарий, во время работы над фильмом поняла, что сама до него еще не доросла. Проект приостановлен. Возобновим работу, когда буду готова, или продам сценарий другим продюсерам. Если кто-то сможет снять лучше фильм «Я выбираю», чем я, буду только рада.

– Недавно вышел новый фильм «Свадебная открытка» с Викторией Дайнеко в главной роли. Почему именно эта актриса, певица? Как вы познакомились? Как тебе эта идея пришла?

– Вика очень красивая и талантливая девушка с потрясающим голосом. Мне именно такая актриса и была нужна. По-моему, фильм и клип получились прекрасно! Я получаю массу положительных отзывов. В этом фильме у нас вообще звездный состав: Александр Лобанов, Дмитрий Малашенко, Юлия Такшина, Дмитрий Миллер,

Сергей Ларин, Адам Булгучев, Сергей Кириченко. С профессионалами работать очень легко и приятно!

– Что тебя делает счастливой в твоей профессии?

– Для меня счастье – результат работы, если наше кино заставило людей задуматься, если мы смогли подарить минуты радости – значит, не зря живем. Мне приятно, когда после премьеры люди пишут мне письма, рассказывают свои личные истории, делятся тем, что их тронуло, хотят встретиться со мной. Я стараюсь отвечать всем, кто мне пишет. С удовольствием выступаю на творческих встречах.

– Какая у тебя творческая мечта?

– Я не могу сказать, что это творческая мечта. Есть проекты и сценарии, которые нужно воплотить.

– Есть ли у тебя какое-то любимое занятие помимо профессии, которое бы тебе придавало силы, какое-то хобби?

– Танцы. В детстве я была чемпионкой по бальным танцам и по спортивному рок-н-роллу. Танцы – это тоже особый мир. В фильмах я иногда танцую. Могу сказать, что я не очень довольна танцами в «Моей главной роли в жизни» и «Я выбираю», наверное, не хватило подготовки, репетиций. Сейчас готовим следующий полный метр, там уже мной самой себе поставлено условие – готовиться как на чемпионат мира. У нас кино не про танцы, совсем другая история, но все должно быть на самом высочайшем уровне.

– Здорово! Ну и напоследок – совет читателям.

– Думайте своей головой, живите честно, любите Россию. Если вы родились, значит, вы очень нужны этому миру. Верьте в чудеса, иногда они случаются. И пусть у каждого будет любовь как в кино!

Роман Масленников: «…если переезжаешь волну, не смотри на нее, смотри на берег, на который хочешь попасть»

Роман Масленников – гуру пиара, писатель, публицист. С этим человеком всегда интересно, он не боится самых смелых идей, всегда полон сил и энергии жизни. Он постоянно пробует что-то новое, что бы могло обогатить его опыт. Во время нашей беседы я решила узнать секреты его успеха.

– Роман, кем ты мечтал быть в детстве?

– Я не мечтал кем-то быть. Крутил в детском саду игрушечный руль, воображая себя водителем, конструкторы всякие собирал. Это папины гены. По этому пути я не пошел, сейчас у меня совершенно другие области, хотя водить люблю, ездить тоже люблю.

– Любишь скорость или любишь сам процесс?

– Люблю что-то экстремальное. В экстриме всегда скрывается очень большая философия. Например, занимаюсь серфингом, меня учат делать прыжок через две волны, а я в это время учусь жизни. Логика проста: если переезжаешь волну, не смотри на нее, смотри на берег, на который хочешь попасть. В вождении то же самое. Не смотри под ноги, смотри, куда ты хочешь приехать. Меня учат одному, а я понимаю, что мне сейчас передают философию Будды.

– Понятно. И как же тогда дорожка привела в пиар? Та же самая тяга к экстриму или что-то другое?

– В пиар я пришел через журналистику, через зарабатывание первых денег. Как-то в школе я согласился написать статью в газету, заработал 50 рублей, а потом мне понравилось писать. Из внештатного я стал штатным корреспондентом, потом из редактора стал главным редактором.

– Это было еще в школе?

– Это 10-й, 11-й класс, первый и второй курс. Со временем мне этого стало мало, ведь журналист только описывает, а мне всегда хотелось еще и сотворить что-нибудь такое. Мы организовали вечеринки в Твери, которые надо было раскручивать. Я взял на себя функцию взаимодействия с прессой. При этом я еще и афиши по городу расклеивал, флаеры печатал и раскладывал, а заодно и пресс-конференцию организовал. В общем, занимался продвижением и раскруткой всего нашего проекта. Все это, собственно, и перетекло в пиар. В Москву я уже переезжал, зная, что точно хочу быть пиарщиком.

– Интересно. Что в твоей работе является самым вдохновляющим, интересным? В чем огонек?

– Сказка становится былью. Придумываешь что-то, а оно потом воплощается. Вот это зажигает.

– А можешь рассказать интересные случаи? Когда вы что-то придумали, а это стало былью.

– Большинство случаев я не могу разглашать, это строго конфиденциально. Могу сказать, например, что с помощью пиара мы меняли законы. Повлияли, например, на изменение закона о госномерах на автомобили. Раньше люди безнаказанно скручивали с машин номера и требовали выкуп, а сейчас это уже невозможно. Закон поменяли, и этот вид бизнеса тут же стал неактуальным. Лет 15 назад была такая история. Один человек решил продать свою квартиру в Санкт-Петербурге, но дороже, чем она стоила на самом деле. Цена, которую ему предлагали, его не устраивала. Он переезжал в другую страну и придумал легенду. Согласно этой легенде планируется переезд столицы из Москвы в Санкт-Петербург, поэтому все люди и чиновники будут покупать квартиры на этой улице, так что цена на недвижимость скоро вообще взлетит до небес. Всё! Человек продал квартиру дороже, чем он хотел изначально. А что мы сейчас видим? Уже Газпром переезжает в Питер. Это серьезно обсуждается на всех уровнях. Человек просто хотел продать дороже, а получилась такая революция!

Когда ты устраиваешь большую игру, то здесь многие кормятся. Пожалуйста, не жалко. Пиарщики – щедрые люди, если с ними правильно общаться и правильно гладить по головке, то они добрые.

– Очень интересный был проект в поддержку русской сиесты. Расскажи, пожалуйста.

– Тоже возник на ровном месте. Надо было продвинуть капсулу дневного сна, поэтому и придумали Ассоциацию дневного сна. Я даже фамилию поменял и выступал под фамилией Роман Сонин. Сегодня, кстати, будет съемка на Первом канале на эту же тему. Мы вообще не прикладываем усилий в дневном сне, но про нас пишет «Коммерсант», «Ведомости», «Подмосковье 360» приезжает снимать, «Life News». Мы уже не участвуем в этом, а идея русской сиесты уже ушла в народ.

– Интересно, а как приходят эти идеи? Вы устраиваете в команде brainstorming или каждый придумывает их индивидуально? Как это происходит?

– Знаешь, иногда они приходят, что называется, с потолка. Раз – и снизошло. Могут в дороге прийти, после отпуска или в отпуске. А вообще идеи – это все-таки процесс работы. У нас в Москве он постоянный: заявки, проекты, все спрашивают. Это действительно работа, тут особо не поездишь, времени нет. В связи с этим процесс у нас такой: мы собираемся с коллегами и придумываем 100 идей. Можем за раз, можем за два вечера, можем за три вечера, но 100 идей придумываем.

– На одну тему?

– Да. Берем клиента, берем его бриф и выдаем 100 идей. Раньше было 50 идей, а сейчас 100. Потом из этих 100 отсеиваем ненужные, они обычно в самом начале идут. У меня вышла аудиокнижка «99 законов пиара». Там есть один закон, согласно которому первоначальная идея – это пена. В самом начале хочется что-то сжечь, сломать, распилить кого-нибудь. Мы придумываем, сами правим что-то, вычеркиваем, а потом идем к нашим экспертам. Это политконсультанты, продюсеры, режиссеры, журналисты действующие и бывшие – в общем, наша Пифия многоликая, как в «Матрице». Нам говорят, что пойдет, а что нет. Мы, в свою очередь, оцениваем их мнение и реакцию. Идея, где мы спорим больше всего, – это самая клевая идея. Так мы спорили про идею купонов на индульгенцию, про историю любви на универсиаде. В моем Youtube все это есть. Чем больше эмоций и споров, тем больше потенциала У идеи.

– Как ты подбираешь себе партнеров, персонал?

– С недавнего времени я отказался от персонала как такового. Мне не нужны сотрудники, вакансий нет. У меня есть только партнеры. Сотрудник как идея мне вообще не нравится. Я работаю со сложившимися людьми, которые за себя отвечают сами: с бизнесменами, директорами агентств. Я знаю, что будет заниматься не сотрудник, а директор, он отвечает за все это дело. Еще мой коллега для вдохновения любит приглашать на мозговой штурм красивых девушек. Мне это не очень нравится.

– Отвлекаешься, да?

– И отвлекаюсь, и мало идей приходит. В основном это достаточно трудный процесс. Сидишь и выдавливаешь, выдавливаешь, выдавливаешь из себя идеи. Здоровый образ жизни, конечно, обязателен.

– Никакого допинга?

– Никакого алкоголя и курения. У нас в команде вообще никто не курит, не пьет, не колется и тем более не нюхает ничего. Только на здоровый образ жизни, только на трезвую голову нормальные идеи приходят. Наши идеи все здоровые, все взлетают, а все эти наркотические идеи так и остаются вирусными роликами и прикольными штучками. А у нас все работает.

– Судя по твоим словам, очень много времени занимает работа. Как ты восстанавливаешься? Где ты берешь энергию для жизни?

– Как где? В спортзале, в отношениях, в сексе, в экстриме, в каких-то путешествиях. Это может быть просто дорога, а может, полет куда-то… на три дня… в другую страну.

– Получается ли в поездке полностью отключиться?

– Нет, нет. Я там тоже пишу, записываю. Просто меняется обстановка, гравитационные поля, и у тебя уже конфигурация по-другому идет, идеи другие появляются. Иногда просто достаточно даже сесть по-другому или переместиться куда-то, например, в другой большой город. Я тут книжку прикольную прочитал «Теплая чашка в холодный день». Там были хорошие фишки по созданию идей. Мне понравилась мысль о том, что нельзя креативить в коробке, т. е. в замкнутом пространстве. Существует даже специальное выражение: «think outside the box». У нас есть любимый ресторан на Семеновской, где сама атмосфера располагает к креативности и творчеству. По результатам исследований наличие лампочки или изображения лампочки в пространстве, окружающем человека, положительно влияет на его мыслительные процессы. Такой эффект равносилен и для логотипа Apple.

Главная фишка в чем? – Не забыть за идеи заплатить.

– А кому платить за идею?

– Тому, кто тебе идею придумал.

– А если ты сам придумал?

– Себе заплати, побалуй себя чем-нибудь. Так ценность идеи возрастает. Сама вспомни, если ты кому-то платишь за тренинг, еще за что-то, ты прислушиваешься. Я был на тренинге, за который люди платили 200 тысяч. Так все строчили! Хотя на сцене рассказывались простые истории.

– Как Тони Роббинс, например.

– Тони Роббинс – это вообще отдельная песня, он вообще отдельно стоит. Я там был. Реальная сила! Там ты ловишь каждое слово, из каждой идеи делаешь для себя инсайт, вывод. Так само получается. А почему? Потому что заплатил. Я помню, что из того занятия я очень много вынес, у меня все серьезно продвинулось. Тони Роббинс – это фантастика.

– Скажи мне напоследок. В чем секрет успеха человека? Что нужно делать или не делать, думать или не думать, есть, пить? Твой секрет.

– Здоровый образ жизни, больше секса, меньше ограничений.

– Это все?

– Да. Это все.

Ричард Бах: «Секрет знает тот, кто соглашается стать слугой идей, что трогают его душу»

Ричард Бах – один из моих любимых писателей. «Чайка по имени Джонатан Ливингстон», «Ничто не случайно», «Дар крыльев», «Мост через вечность», «Иллюзион», «Бегство от безопасности», «Единственная» – это неполный перечень его книг, которые заставляют читателя задуматься о смысле всего, что происходит вокруг, и о смысле собственного существования.

– Как и когда Вы решили стать писателем?

– Однажды я вдруг понял, что моя скучная работа сводит меня с ума и так больше продолжаться не может. В тот день я вспомнил, как много лет назад наш преподаватель по творческой письменной речи ставил высшую оценку только тому, кто предъявит чек на оплату своего литературного произведения, написанного в течение семестра. Противоречие двух этих моментов сподвигло меня встать на трудный и радостный путь писательства.

– Существовали ли какие-либо препятствия на пути к Вашим читателям? Как Вы их преодолевали?

– Каждый писатель сталкивается с такими препятствиями. Кто-то преодолевает их, считая, что издатели ужасно неправы, когда отвергают наши идеи. Но я верил в то, что другие издатели не допустят этой ошибки.

– Что, по Вашему мнению, является самым главным в Вашей профессии?

– Приверженность. Приверженность делу для того, чтобы превратить свое последующее произведение в самое прекрасное созвучие мыслей из того, что было написано ранее, и уверенность в том, что это найдет отклик в сердцах читателей и понравится им.

– Мое знакомство с Вами началось с прочтения книги «Мост через вечность». Там была фраза, которая чрезвычайно вдохновила меня и буквально запала мне в душу: «Никогда не прекращай поиски своей родственной души» (мой вариант перевода с русского на английский). Тем не менее, самое популярное произведение – это история о знаменитой Чайке. Как Вы думаете, в чем секрет успеха этой книги?

– Секрет знает тот, кто соглашается стать слугой идей, что трогают его душу; кто соглашается напечатать истории, которые стали вызовом для него; кто переносит различные события их жизни на бумагу, чтобы дарить радость читателям повсеместно. Никто в мире не способен так рассказать о нашей собственной истории любви, как мы сами.

– Вернемся к моей любимой книге. А что, если родственная душа потеряется или вовсе не найдется? Может ли у одного человека быть несколько родственных душ?

– Наши родственные души – это одновременно наши учителя и наши ученики в любви. С некоторыми из них мы общаемся, другие оставляют нас равнодушными. Мы можем быть с ними на протяжении всей жизни или время от времени, переходя к другим учителям, когда понимаем, что усвоили урок. Так же происходило и в прошлом с нашими школьными преподавателями. В жизни нам необходимо найти одного или нескольких учителей, которые станут нашими учениками.

– Я знаю, что Вы попали в страшную аварию. Как это изменило Вашу жизнь?

– Оказалось, что та страшная авария явилась благословением. Если бы не она, я бы никогда не узнал, что мы на самом деле не умираем. Я в конечном итоге осознал, что для моих друзей, погибших в результате подобных аварий, смерть не стала трагедией. Она пробудила их ото сна, как произошло со мной, и стала мостиком в другой прекрасный мир. Каким дураком я был, думая, что наша жизнь затухает навсегда!

– У Вас есть серия книг под названием «Хроники хорьков». Почему Вы выбрали именно этих животных? В чем главная идея, которую Вы хотели донести до читателей?

– Это случается со многими писателями… я их совсем не искал, они сами нашли меня. У друга в гостях я наблюдал за двумя хорьками. Это были сообразительные, любознательные существа, которые находились в постоянном движении, что доставляло им огромное удовольствие. Что бы представлял собой мир хорьков, если бы они вместо жестокости выбрали любовь? Что, если бы не было преступников, а каждый жил по велению своего высшего духовного естества? Почему бы не оставить войны далеко в прошлом? Этот мир, о котором мне поведал хорек, ожил для меня и стал моим. Все, что мне оставалось, – только описать то, что я увидел.

– Какое из своих произведений Вы любите больше всего и почему? Есть ли любимые книги других авторов?

– Если бы мне пришлось взять с собой на необитаемый остров все мои любимые книги, то лодка бы не выдержала и затонула. Какие бы это были писатели? Те, кто благоговеет перед словом! Книги на английском языке: Рэй Брэдбери «Вино из одуванчиков», Невил Шют «Радуга и Роза», Антуан де Сент-Экзюпери «Ветер, песок и звезды», Кеннет Грэм «Ветер в ивах». Секрет в том, что эти книги я не устаю перечитывать снова и снова, каждый раз окунаясь в живительный водопад слов, образов потрясающих персонажей, в очередной раз оживающих в моем сердце.

– Что значит счастье для Вас? Из чего складывается это ощущение?

– Для меня счастье – это жить в соответствии со своим предназначением. Это великолепное ощущение, кристаллизованное в прекрасные мысли, сплетенное в совершенные слова, какие-то случайности, меняющие наши жизни. Счастьем, как это ни странно, стало для меня ценное благословение этой авиакатастрофы и соприкосновение с некоторыми людьми, показавшими, что значит быть человеком.

– Возможно ли стать счастливым, не проходя через боль (мое исследование)?

– Ваше исследование действительно очень глубокое. Однако чтобы быть счастливым, необязательно проходить через страдания. Мы можем получить жизненные уроки, испытывая глубокое чувство любви, или безболезненным способом, находясь на краю смерти.:)

– Что двигает Вами в жизни?

– Меня волнуют ответы на два вопроса. Как у меня получается выражать важные для меня идеи? Каким образом сделать так, чтобы люди, которые также разделяют эти идеи и живут в соответствии с ними, могли улыбнуться, совершая про себя открытие того, что всегда надеялись найти?

– Что бы Вы посоветовали писателям и читателям?

– Выбирайте те книги и идеи, которые приносят радость и осмысление. Пусть чуждые вам идеи проходят мимо – они предназначены для других людей. Живите так, чтобы теплом души согревать своих близких, а в конце своего недолгого пути можно было бы сказать себе: «Ты отлично справился!»

Перевод с англ.: Людмила Иванова, в ред. Ирины Эйр.

Интервью

Марк Бойков

В серии «Современники и классики» вышла книга Марка Бойкова «Сакральные вопросы о коммунизме, И. Сталине и человеке». Непростая книга о непростом времени в истории советской страны и её народа. Автор возвращает нас к научным ценностям марксизма, характеризует человека с точки зрения его способностей и значимости.

«Кто виноват? Что делать?» – эти вечные философские вопросы всегда волновали и, наверное, будут волновать умы многих писателей, поэтов, историков, политиков.

Над тем, «кто виноват», размышлял А.И. Герцен в своем социально-психологическом романе с одноименным названием. «Что делать?» – спрашивали Н.Г. Чернышевский (роман «Что делать?») и В.И. Ленин (книга «Что делать?»).

Эти же вопросы волнуют писателя с философским образованием Марка Васильевича Бойкова, а поразмышлять над этим мы приглашаем вас вместе с автором и его новой книгой «Сакральные вопросы о коммунизме, И. Сталине и человеке».

Но для начала хотелось бы поближе познакомиться с самим писателем. Скупые биографические строчки в предисловии к книге говорят лишь, что Марк Бойков родился 12 сентября 1938 года в селе Писцово Комсомольского района Ивановской области. В войну воспитывался в детдоме, с 1947 года – у мачехи с отцом в г. Иванове. В 1950 году поступил в Горьковское Суворовское военное училище, которое в связи с переводом окончил в Москве в 1958 году. В 1960 году был демобилизован с воинской службы по состоянию здоровья. Профессиональное образование получил на философском факультете МГУ им. М.В. Ломоносова в 1961-66 годах. Работал преподавателем философских дисциплин в вузах Волгограда и Москвы.

–

Марк Васильевич, могли бы Вы немного рассказать о себе: помните ли своё детство; какие книги любили читать сами; кем мечтали стать; как начали писать; и почему – философия?

– Свое раннее детство я описал в книге «Война в костях моих». Послевоенное детство было у отца, инвалида войны, слепого, под мачехой, с ее собственной трудной судьбой, от которой я сбежал в Горьковское Суворовское военное училище, которое и окончил, в связи с переводом, в Москве. Ни о какой философии я не думал, хотел в актеры.

– Как пришла идея написания такого сложного и смелого произведения?

– Идеи написать «смелое произведение» никогда не было. И сейчас нет. А вот идею писать правду и только в соответствии с истиной заронил В. Дудинцев книгой «Не хлебом единым», по прочтении которой некоторых из нас вызвали с участием представителя КГБ в политотдел, где перво-наперво этот гость требовал нашего исключения из комсомола.

– Ваша книга называется «Сакральные вопросы о коммунизме, И. Сталине и человеке». «Сакральное» – в переводе с латыни означает «священное». Чаще всего это слово используется, если речь идет о Боге. В Вашем же случае понятия Бога и коммунизма, скорее, полярные. То есть можно ли предположить, что для Вас свято все то, что связано с коммунизмом? Или же есть другое объяснение выбора такого заглавия?

– Я бы сказал: сущее в истинности (или истинное в первичности сущего). Что может быть священнее истины для ученого? Бог – это лишь миф, слепок с человека, причем не самого лучшего и умного. Придет время – люди образумятся!

– Могли бы Вы рассказать, почему для обложки книги Вы выбрали известную картину художника Кузьмы Петрова-Водкина, написанную в 1912 г. и принесшую её автору мировую известность? С чем связан такой выбор?

– Художники нередко угадывают цвет грядущего времени. Таким был и «Черный квадрат» Малевича.

– В своей книге Вы часто приводите цитаты из трудов К. Маркса, Ф. Энгельса, В.И. Ленина. Чувствуется, что проделана очень серьезная работа, я бы даже сказала, научная. Если не секрет, сколько времени ушло на создание книги?

– Вся предшествующая ей жизнь. И сейчас она еще не закончена, пока я жив. Найдите готовую, например, «Конспект истории и патология общества», статью о начале, течении и конце человечества (трагичном или жизнеутверждающем) в зависимости от выбора руководящих деятелей, среди которых подлинных людей, собственно человеков, очень мало. Все они хотят выглядеть именно таковыми, а не быть ими.

– Мне кажется, Ваша книга способна заинтересовать людей не только старшего поколения, которые сами были участниками описанных Вами событий и историко-политических этапов нашей страны. Она, безусловно, будет интересна молодому поколению, среди которого много небезразличных, думающих, серьёзных граждан. А какой Вы видите свою читательскую аудиторию?

– Никакой ностальгии по ушедшим временам (их уже было достаточно) не было и нет. Я давно понял, что правит миром не истина, а успех в борьбе за преимущественное потребление, даваемое собственностью или властью. За то и идет «великосветская» возня-борьба, объявляющая самое себя квинтэссенцией бытия.

– Когда я знакомилась с Вашей книгой (именно знакомилась, так как она требует более глубокого прочтения и понимания), мне показалось, что в ней звучит ностальгия по тем смутным, сложным, но все же дорогим временам. Или я ошибаюсь?

– Собственно поэтому брать в будущее «только лучшее» невозможно. Часто «лучшее» существует не только рядом с дрянью, но и взаимопревращается с нею. По законам нетленной диалектики. Дайте ростку прорасти, а уж получится ли из него зуб дракона или мудрости – станет ясно несколько позднее.

– Я тоже немного застала «коммунистические времена». Помню, как сначала отца «приглашали вступить» в Коммунистическую партию и как неохотно он стал её членом. Но помню и другое – как не хотел потом расставаться со своим партбилетом, который хранит и до сих пор. Помню и времена «перестройки», «гласности», «талонов», «очередей»… Но ведь в каждой эпохе было и много хорошего. И все это – наша история. А если мы будем помнить всё это, брать в будущее только положительные моменты, читать книги, заставляющие думать (такие, как Ваши «Сакральные вопросы…»), наверное, когда-нибудь жизнь станет лучше!

И, как Вы справедливо заметили: «Система обречена, если начинают рушить основы человечности. Так было всегда в переломные времена и эпохи. Чтобы что-то изменить к лучшему, надо прежде понять, почему стало плохо» (из книги М. Бойкова «Сакральные вопросы о коммунизме, И. Сталине и человеке»).

Беседовала Елена Муханова.

Дмитрии Вощинин

О романтике, суровой жизненной лирике и разбитых иллюзиях

Дмитрий Алексеевич Вощинин родился 8 сентября 1945 года в Москве. Служил матросом на Крайнем Севере. В 1972 году получил высшее техническое образование и специальную подготовку по изучению французского языка. В середине 70-х работал в Алжире в качестве переводчика и инженера на строительстве металлургического завода. В дальнейшем работал во внешнеторговой организации, получил экономическое образование, принимал участие в строительстве многих объектов за рубежом.

В 2004 году в издательстве «Книжная находка» были опубликованы первые рассказы, посвященные юности, «Алжирский ноктюрн» и «Северная прелюдия». Изданная в следующем году новелла «Купола» рассказывает историю семьи, живущей в провинциальном городе на рубеже XIX и XX веков. В 2006 году вышел его мистический роман «Третий глаз». Последующие романы «Время иллюзий» и «Солнце, сердце и любовь» опубликованы совсем недавно.

– В начале беседы хотелось бы немного познакомиться с Вами. Если можно, несколько слов о своей жизни. На каких книгах выросли, наиболее яркие детские впечатления, воспоминания. Что любите читать теперь?

– Если так можно сказать, вырос на русской классике и с удовольствием перечитываю ее сегодня. По-моему, в настоящее время недооценены многие русские писатели: Гончаров, Лесков, Мережковский, Андреев, Бунин и даже Горький. Созданные ими образы русских людей обаятельны, неповторимы своими характерами и одновременно загадочны, включая Илью Ильича Обломова.

Мои детские, юношеские впечатления и впечатления, полученные в более зрелом возрасте, – в моих произведениях. Поэтому мои тексты лишены модных сегодня «фэнтези». Меня больше привлекает метафизика, и в «Третьем глазе» и в «Солнце, сердце и любовь» они присутствуют и формируют основы сюжета.

На меня в свое время произвело большое впечатление творчество Андрея Битова с его «Человеком в пейзаже». А моя новелла «Портрет» о Николае II и Валентине Серове была результатом прочтения «Двести лет вместе» Александра Солженицына.

Из современных недавно прочтенных прозаиков понравился Алексей Слаповский. Недавно прочитал «Обитель» Прилепина. При всем уважении к автору полагаю, что его герой слишком противоречив для той грани выживания, где он находится. В романе много документального материала, который явно не соотносится с характерами героев. Это подтверждает факт, что прототип главного героя на самом деле был убит блатными.

– Как ваши близкие относятся к тому, что Вы пишете?

– Вполне сносно. Тем более что я сегодня не работаю по своей специальности. Однако всегда осторожничаю, когда даю читать свои произведения близким, и боюсь, что они могут обидеться, узнав себя в моих героях. Если Вы знаете, предметом ссоры Чехова с Левитаном (а до той поры они были близкими друзьями) стал рассказ «Попрыгунья».

– Есть ли какие-то увлечения, кроме литературы? Как проводите досуг?

– Люблю все виды искусства, люблю слушать Баха, Генделя, Перголези, Чайковского, стараюсь ходить на выставки. Особенно люблю русское искусство и русскую живопись. Стараюсь иметь собственное мнение. Например, считаю Шагала примитивным в живописи, хотя его витражи в Швейцарии неплохо смотрятся. За недавно проданную за несколько миллионов картину Пикассо «Женщины Алжира» не дал бы и трех копеек, а одноименную картину Делакруа уважаю. На современный вычурный модернизм не хожу.

– Скажите, литературное творчество для Вас работа или хобби?

– Сейчас, когда я на пенсии, хобби становиться потребностью.

– Как пришла идея написания романа «Время иллюзий»?

– Присмотрелся к одному молодому человеку и ужаснулся. Решил написать роман.

– Почему для эпиграфа к роману Вы выбрали четверостишье из стихотворения Анны Ахматовой «Вечером»?

Звенела музыка в саду

Таким невыразимым горем.

Свежо и остро пахли морем

На блюде устрицы во льду.

– А разве это не горе, когда молодой образованный человек очарован безжизненной фальшью? Он, как устрица во льду, будет съеден безразличным к нему обществом на фоне свежего и свободного моря.

– В Вашем романе много интересных героев. Иногда кажется, что люди, похожие на них, живут, работают где-то рядом с нами. Главный герой произведения Всеволод – яркий представитель современного молодого поколения. После окончания физфака МГУ он уже успел попробовать себя как продавец магазина, страховой агент, работник бюро недвижимости. «Последнее место работы – продавец строительных материалов торгового дома». И вот после очередного сокращения – опять резюме, собеседование.

– Самое главное, что Всеволод слабый. Но ему и негде было набраться мужества. В этом ужасная деградация современных мужчин.

– Виктория – любящая жена и заботливая мать.

– В этом образе сохраняется надежда на будущее. Я думаю, Виктория воспитает достойного сына.

– Николай Константинович – сложный, но интересный персонаж. Человек опытный в силу своего зрелого возраста, хороший психолог, который считывает человека по внешним данным, манере поведения. И вдруг выясняется, что он человек нетрадиционной сексуальной ориентации.

– Ошибка Николая Константиновича в том, что он разлюбил женщин. А если отмирают чувства, отмирают и органы.

– Римма Леонидовна – типичная современная стерва-хищница. И многие другие. Скажите, это полностью вымышленные герои или у них всё же есть прототипы?

– Не согласен, что Римма – стерва. Я бы с удовольствием за ней поухаживал. И писал я ее с любовью. Она тоже жертва нашего безликого общества и слабых мужчин.

– В своем романе Вы рассказываете о жизни молодежи XX века. Скажите, как Вам удалось так точно передать современную манеру общения молодёжи?

– Мне трудно сказать. Я живу рядом, смотрю и разговариваю с молодежью. При этом не боюсь задавать самые острые вопросы. Как правило, люди настораживаются и замолкают. Значит, вопрос верный, раз задевает за «живое». Тогда присматриваюсь внимательней к человеку.

– В Вашем романе довольно часто встречаются рассуждения о женщинах:

«Существует мнение, что в женщине должна быть скрыта определенная загадка, которая является стержнем романтических исканий мужчин. На самом же деле такого рода загадка мужского пола значительно притягательней для самих женщин. Вот почему накачанные скуластые или совсем неказистые и обязательно немногословные мужчины возбуждают их больше».

«Для женщины достаточно пожить с мужчиной полгода, и она уже знает о нем все: и о его возможностях, и о его конце жизни, – практически со скрупулезной точностью».

– Откуда такое глубокое знание женской психологии?

– Женщины окружают нас, мужчин, и понимание их я считаю самым важным в качестве жизни.

– Скажите, для Вас и Ваших героев «время иллюзий» – это период так называемой «перестройки»?

– Нет, скорее это уже результат этого «красивого для Запада» слова.

– Спасибо за интересную беседу и не менее интересную книгу. Очень трудно не согласиться с высказыванием одного из героев романа – Николая Константиновича: «Не много сегодня ответственных мужиков…» А Вам очень удались образы – героя, который, к сожалению, относится к большинству «безответственных». И женщины, которая «…готова была связать свою жизнь с «героем утраченных иллюзий». «Скорее – осколком разбросанных камней».

Беседовала Елена Муханова.

Рецензии

Салида Шарифова, Мехти Шарифов

Шарифова Салида Шаммед кызы доктор филологических наук, доцент, ведущий научный сотрудник Института литературы им. Низами Национальной Академии наук Азербайджана.

Шарифов Мехти Шаматович – кандидат философских наук, стажер-докторант НОУ ВПО «Российская Академия адвокатуры и нотариата».

Этюд о палитре художественных приемов в сборнике стихов Бояринова «Испытания»

Владимир Бояринов – поэт, владеющий широкой палитрой художественных приемов, что делает его произведения стилистически и содержательно неповторимыми. Владимир Георгиевич – виртуоз слова, мастерски сочетающий различные типы рифмы, использующий особенности русской орфографии и построения предложений в русском языке, раскрывающий смысловую игру содержания слов, умело воспроизводящий традиции русского фольклора и русской мифологии.

Владимир Бояринов чувствует вариативность и музыкальность русского языка, что позволяет ему использовать различные типы рифмы в стихотворении, сохраняя его художественную целостность. Например, в стихотворении «Проводы» строфы рифмованы как начертанием, так и произношением:

Посмотрите, кто на ток

Заявился, бабоньки!

Надю? Мишка, да ты что?!

Надя дома – баиньки.

Где-то звезды,

Где-то рожь.

Где-то правда,

Где-то ложь.

Чья-то боль,

Чей-то грех.

То ли вздох,

То ли смех.

Использование различных типов рифмы в одном произведении приводит к тому, что зачастую строки в строфах отличаются разным количеством слогов. Примечательно, что в которых слогах достигается некое удлинение за счет ударений, которые поэт отмечает как «-». Например, в стихотворении «Голодные волки завыли»:

Голодные волки завыли,

В луженые глотки трубя:

«За-бы-ли,

за-бы-ли,

забыли

тебя!»

В стихотворении «Падали снежки» наряду с сочетанием различных типов рифмы В. Бояринов использует также и особенности построения предложений как элемент стиля поэтического повествования. Особая содержательная емкость в стихотворении достигается за счет использования односоставных нераспространенных предложений:

Падали снежки,

Перепадывали,

Мужики мешки

Перекладывали.

……………..

Три сынка

С отцом,

Три мешка

С овсом.

В. Бояринов часто обращается к коротким строкам, что говорит о способности лаконично выразить свои мысли. Более половины стихов в сборнике характеризуется короткими строками. Несмотря на краткость, бояриновские строки характеризуются емкостью содержания, плотностью эмоций, четкостью мысли:

А мне теперь

Открылся путь

Совсем другой.

Излюбленный художественный прием, используемый Владимиром Георгиевичем, – это наполнение слов дополнительным смысловым содержанием, интертекстуально связанным с внутренним духовным миром поэта. В стихотворении «Волки» слово «проснусь» означает не отход от реальности, а внутреннее озарение – уход в мир духовного, в мир грез и мечтаний:

И по волчьим законам, для виду,

Осужден я уже. Ну и пусть!

Я не дамся так просто в обиду!..

И проснусь.

……………………………………

Я проснусь, улыбнусь небылому

И забудусь полуночным сном…

Только ходики ходят по дому,164

Только воет метель за окном.

Владимир Бояринов часто обращается к метафорам, используя ассоциативные связи мышления. В стихотворении «Через кусты, буераки» явления природы описываются посредством метафор. Снегопад изображается как пена взмыленных необузданным бегом неведомых коней. Достигается желаемый художественный эффект изображения необузданности, мощи и величия природы. При этом используется ассоциативная связь: непокоренная сила природы – бег непокоренных диких коней. Эту ассоциацию можно наглядно проследить в следующих строках:

Темно-лиловые кони

По ветру прянули ввысь,

Будто от волчьей погони

В небе хотели спастись,

Будто из смертного плена

Вырвались сонмы теней.

Хлопьями падала пена

С крупов горячих коней.

Восход поэтом также раскрывается через образ коня, точнее, через образ красного всадника. В стихотворении «Красный всадник» дается метафорическое описание этого явления природы:

О чем поет заря нам?

Чей всадник по весне

Гарцует на багряном

На заревом коне?

В произведении «Озимые» образ обновленной России метафорично воплощен в образе озимых. Владимир Бояринов неразрывно связан с обновляющейся Россией, чувствует с ней узы родства. «Всходят родимые, всходят озимые» – эта строка емко и кратко раскрывает внутреннее родство поэта с Родиной. Стихотворение «Озимые» – это концентрированная художественная интерпретация истории России, которая дарит миру периоды духовного просветления несмотря на подстерегающие испытания (ужасы Гражданской войны, Первой и Второй мировых войн и т. д.). При этом источником возрождения является божественное начало. Всход озимых В. Бояринов оценивает как чудо, тем самым вводя ассоциативную связку с Воскресением Господним:

Словом обыденным не выразимые,

В поле царят чудеса:

И воскресают, и всходят озимые,

И выпадает роса.

Метафоры В.Г. Бояринова могут носить самый необычный характер. Примечательно, что в стихотворении «Снилось клену» поэт воспроизводит собственный образ в клене:

Снилось клену, как пршел по лету,

Ожидая встречи по родству,

А потом все странствовал по свету

И ронял багряную листву.

Зачастую метафоры В. Бояринова характеризуются интертекстуальным содержанием с реалиями России, с ее ценностями и культурным наследием. Например, в стихотворении «От рождения» слово «мать» соотносимо как с матерью, так и с Богородицей:

От рождения путь мой ясен:

Верю в Мать, Христа и Смерть.

Сколько сломано орясин

И почесано о жердь!

Владимир Георгиевич демонстрирует отменное знание русского фольклора, используя пословицы и поговорки в своих стихах. Например в произведении «Разгон» широко распространенная русская пословица искусно использована в первых строках, задавая ритм и последующее содержание:

Я перечел письмо Фомы,

Оно смиреньем дышит:

«Ни от сумы, ни от тюрьмы

Не отрекайся», – пишет.

Особую лиричность стихам В.Г. Бояринова придает обращение к старославянским словам. Использование старославянских слов усиливает фольклоризм, придает особую тональность. В стихотворении «Морок» образ зла раскрывается через старославянское слово, что подчеркивает вечность противостояния человека Тьме, придавая особую мифологическую окраску этой борьбе.

Ты не бойся, я не ворог,

Протяни ко мне ладонь…

«Это – морок, это – морок!» —

Говорит мне верный конь.

В.Г. Бояринов умело использует и комические приемы. Например, в стихотворении «Головы моей спелый кочан» особая лиричность достигнута в самом юмористическом обороте – переходе «кочана» к «кочерыжке». Этим оборотом автор иронизирует над жизненными потерями.

Художественный арсенал приемов Владимира Бояринова не исчерпывается вышеприведенными примерами. Вместе с тем, палитра художественных приемов, акцентированных в данной статье, позволяет утверждать, что В.Г. Бояринов – это маститый и талантливый русский поэт, тексты которого отличаются особой широтой используемых художественных приемов.

Публицистика

Андрей Ефимов

Ефимов Андрей Георгиевич родился 11 мая 1970 года в Москве в семье служащих. В 1986 году окончил среднюю советскую школу при Посольстве СССР в ЧССР. После школы поступил на работу в Московский экспериментальный вычислительный центр на должность оператора ЭВМ. В 1988 году был призван в ряды Советской Армии. В 1999 году с отличием закончил Институт Современного Бизнеса по специальности «Бухгалтерский учет и аудит» с квалификацией «экономист». Дважды избирался депутатом муниципального собрания района Зябликово Южного административного округа г. Москвы. Первый раз в 2008 году, второй – в 2012-м.

Имеет медаль Министерства Обороны «100 лет Военно-воздушным силам», ордена и медали общественных организаций, казачества. Награжден многочисленными грамотами и благодарственными письмами глав управ районов, грамотой префекта ЮАО, грамотой московского штаба народной дружины.

Начал сотрудничать с редакцией журнала «Техника – молодежи», в течение нескольких лет вел отдельную рубрику журнала. Является автором многочисленных статей и интервью, в т. ч. на радио и телевидении. Был одним из авторов и непосредственных исполнителей памятной стелы, посвященной войне 1812 года, народному ополчению района Зябликово на юге г. Москвы.

Является автором эскизов к медалям «В память о войне 1812 года», «В память о 700-летии со дня рождения преподобного Сергия Радонежского», нагрудному знаку «Почетный ветеран подразделений особого риска» и других (всего более 20-ти медалей и знаков).

Член Союза писателей России. В соавторстве с С. Берсеневым написал сценарий спектакля «Не салютуйте другу приветствием мертвых палачей», посвященного 70-летию празднования дня Победы в Великой Отечественной войне.

На съезде АМОМ награжден благодарностью Ассоциации муниципальных образований г. Москвы за инициативность. Создатель интернет-портала «Каталог-определитель наград Российской Империи, СССР и РФ» http: //nagrada.moscow, Депутат Совета депутатов г. Москвы.

Есть ли совесть у «Совести?»

Лёгким движением руки брюки превращаются… Брюки превращаются… Превращаются брюки… В элегантные шорты. Простите, маленькая техническая неувязка.

«Бриллиантовая рука» (с).

Работая над очередным разделом своего интернет-каталога наград современной России, я наткнулся на любопытную подборку медалей.

Торгует ими уже давно один маленький магазинчик, находящийся в городе Тула на проспекте Ленина. Плодовитость изготовителя поражает: тут тебе за 500 рублей и медаль «Кутузова», и медаль «За веру, правду и любовь», целый спектр медалей от заслуг в энергетике, сельском хозяйстве, обучении, просвещении, до благоустройства и юридической деятельности. Отдельный раздел – это медали «за заслуги» перед городами на выбор: от Москвы и до Екатеринославля. На витрине штук 50 однотипных медалей, разница только в названии и гербе на лицевой стороне.

Заявлено, что учредителем всего этого богатства является некая региональная общественная организация под громким названием – «Совесть». Всего поразительно плодовитая контора выпустила, по моим подсчетам, около сотни различных наград. Чем не повод порадоваться за отечественную фалеристику? Но радовался я недолго.

Одна из наград мне смутно что-то напомнила. Вот эта награда на веселенькой желтенькой колодочке:

Медаль представлена под наименованием «Св. Благоверный Великий Князь Александр Невский». Смотрел я на эту медаль и думал: что-то в ней не так. Какая-то неправильность есть в картинке, в изображении хоругви на фоне всадника… некая нарочитость и искусственность других деталей.

Увы. Я оказался прав. Вспомнил-таки, что мне это все напоминает.

Был в нашей стране замечательный мастер-медальер Алексей Алексеевич Королюк. Пережил блокаду окончил Высшее художественно-промышленное училище им. В. Мухиной и в 1961 году закончил факультет монументально-декоративной скульптуры. Тяжелый недуг ограничил подвижность художника, и в начале 1960-х годов Королюк нашел свое призвание в миниатюрной пластике. На протяжении сорока лет своей творческой деятельности он выполнил более 400 медалей и плакет, посвященных деятелям культуры и науки разных стран мира, знаменательным событиям далекой истории и сегодняшнего дня. Патриот своего Отечества и великий знаток истории, в своих работах он всегда отражал ключевой момент события, превращая миниатюру в величественный памятник. За свое творчество А. А. Королюк в 1968 году был награжден орденом Дружбы народов.

Его рельефы притягивают зрителя гармонией и скрытой экспрессией. Медали, посвященные зодчему М. Казакову, академику А. Крылову, фельдмаршалу И. Кутузову, 250-летию победы русского флота у мыса Гангут показывают мастерство исполнения портрета и лаконизм композиции.

Такова и медаль в память 600-летия Куликовской битвы. На аверсе медали изображение Дмитрия Донского. В его правление Московское княжество стало одним из главных центров объединения русских земель (наряду с Великим княжеством Литовским), Владимирское великое княжение стало наследственной собственностью московских князей, были одержаны значительные военные победы над Золотой Ордой, был построен белокаменный Московский Кремль.

Сама медаль была выпущена в 1980 году Ленинградским монетным двором (материал томпак). Диаметр 65,3 мм. Вес 150,34 г. Тираж составил 2500 экз. В центре композиции князь Московский и Великий князь Владимирский Дмитрий I Иванович, прозванный Донским за победу в Куликовской битве. Обратите внимание на характерный выразительный жест князя, поворот головы всадника и лошади, как тщательно и с любовью проработаны детали изображения.

В противоположность ей, медаль Александра Невского отличается отсутствием деталей, рисунок грубый, композиция «рваная», чувствуется какая-то незаконченность. Вместе с тем, тот же жест, такой же поворот головы всадника и лошади…

Я дозвонился до этого магазинчика в городе Тула, и мне повезло. Ответил некий Александр, сказавший, что именно он автор медали с Александром Невским. На мой вопрос, сам ли он придумал рисунок медали, уверенно ответил «да». Его даже не смутил мой второй вопрос про удивительное сходство с медалью с изображением Дмитрия Донского.

Я думаю, что какие-то комментарии с моей стороны излишни. Любой, кто сравнит эти две медали, сможет увидеть, как в результате стремления побыстрее выпустить побольше красивых «медалек» на все случаи жизни один князь

плавно трансформировался в другого. Я понимаю, что оба – русские князья, герои, великие личности, но тут уж, извините, – «за державу обидно»!

Хорошо, оставим эту трансформацию на совести господ-товарищей из «Совести», если, конечно, она у них есть. Думаю, что надо ставить вопрос шире – назрело время, когда пора создать в стране орган, который бы привел в какие-то рамки процесс выпуска общественных наград, чтобы люди, у которых вся совесть ушла в название, перестали чувствовать себя на Руси счастливо и вольготно.

P.S. Как выяснилось, Региональная общественная организация «Совесть», выпустившая эту и другие медали, в Минюсте не зарегистрирована. Бывает и такая «Совесть» в наше время.

Литературная гостиная

Анатолий Объедков

Объедков Анатолий Романович родом с Тамбовщины. Автор поэтических сборников. Стихи публиковались в еженедельнике «Литературная Россия», в газете «День литературы», в поэтической книге «Утро». Молодые современники» (1983 г., из-во «Современник», Москва), в журналах «Север», «Невский альманах», «Наш современник», «Мир женщины», в альманахах «День поэзии», «День русской поэзии», в коллективных сборниках «Волховские огни», «Невские просторы», «Вече», «Все поэты Новгородской области». Член Союза писателей России, член-корреспондент Петровской академии наук и искусств. С 1974 г. живет в Великом Новгороде.

Сергей Есенин

В чувствах льются небесные силы…

Из Москвы едет в Питер Сергей,

Чтоб пронзительно спеть для России

Грусть и нежность рязанских полей.

Слушал Блока. Вспотел от волненья,

В первый раз настоящий поэт

Говорил с ним. Стихотворенья

Источали волнующий свет.

А потом – Городецкий. Журналы.

«Самородок, – твердили вокруг, —

Херувимчик… то скромный, то шалый,

И сам Клюев ему нынче друг».

Закружился он в радужном блеске,

Всколыхнул Петербург он до дна, —

Кабаки, проститутки… на Невском

Хулиганская поступь видна.

Айседора Дункан в звуках скрипки

Красный танец на сцене зажгла,

Озарилась поэта улыбкой

И внезапно в безмолвье сошла.

И горланил с трибун Маяковский,

Пастернак конским глазом косил,

Мандельштам зрил миров отголоски,

Гумилев гул Кронштадта носил.

Лишь на дудке на Божьей Есенин

Песнь играл, прошибая до слез.

И трепал кудри ветер весенний,

Принося запах трав и берез.

Иван Бунин

Он барствовал? —

Нет, странствовал,

Изъездил юг Руси,

Святым порывом властвовал,

Дней лучших не просил.

Он счастье знал

Высокое

В скитальческом пути

И в дали синеокие

Он смог от всех уйти.

Веков

Ворота древние

Он открывал. Он мог

Найти те строчки верные,

Где в Слове виден Бог.

Он нужды знал

Крестьянские,

Глядясь в Святую Русь,

Он степи пел сарматские,

Ковыльную их грусть.

Он видел:

Ворон к падали

Летел, садясь на стог,

И звезды с неба падали,

Являя свой чертог.

Потом,

Живя во Франции,

Он тосковал, грустил

О родине, где странствовал

И в душу свет впустил.

«Рыжей белкой мелькает восход на сосне…»

Рыжей белкой мелькает восход на сосне,

На качелях ветров ты взлетела ко мне.

Принимаю все то, что творится со мной:

Покачнулся весь мир с легконогой весной.

В чернолесье – туман, но восходит заря,

Мне журчаньем ручьев о тебе говоря.

И струится с березок слезинками сок,

Нашей жизни являя пречистый исток.

«Ночь играет на скрипке любви…»

Ночь играет на скрипке любви,

Пахнут мятою губы твои.

Полусон, полумрак, тишина,

Только музыка эта слышна,

Только звездный салют в вышине

Сыплет искрами в мглистом окне.

Голоса провинции

Виталий Шевцов

Калининградский писатель, член Союза писателей России с 2004 года, председатель правления Калининградского регионального отделения общероссийской общественной организации «Союз писателей России» (Балтийская писательская организация), секретарь правления Союза писателей России. Родился 17.04.1952 в Риге. С 1986 г. проживает в г. Калининграде.

С 2000 г. печатается в региональной прессе: в газетах «Янтарный караван», «Маяк Балтики», «Калининградская правда», «Калининградский аграрий», «Страж Балтики», «Российский писатель», «Калининградское время», в российских и зарубежных литературно-художественных и общественно-политических журналах: «Балтика-Калинин-град», «Север» (Петрозаводск), «Наш современник» (Москва), «Балтика» (Эстония), «Подсолнушек» (Москва), «Лесная новь» (Москва), «Новая библиотека» (Москва), «Российская Федерация сегодня» (Москва), «Десна» (Брянск), «Воинское братство» (Москва), «Литературная Вена» (Австрия), «Мозаика Юга» (Краснодар).

Занимается литературоведческой деятельностью: исследования о белорусском периоде жизни поэта Александра Блока; руководитель детской литературной студии «Лукоморье», организатор и руководитель литературного проекта «Говорящая книга» по работе с инвалидами по зрению.

Автор 5 опубликованных книг: «Семейный форс-мажор» (2005), «Черный аист и другие невыдуманные истории» (2005), «Нелюбовь» (2006), сборник очерков о согражданах-калининградцах «Дорогие мои земляки» (2008), «Мост влюбленных» (2012). Лауреат литературной премии «Справедливый мир» (Москва), учрежденной Общероссийским движением «Россия» (2005), лауреат I международного литературного фестиваля «Славянские традиции – 2009» (Крым), удостоен Почётного диплома «Победа» I международного литературного фестиваля «Славянские традиции – 2009» (Крым), международного литературного конкурса «Перекресток-2009» Чеховского общества (Дюссельдорф, Германия), лауреат II Международного конкурса детской и юношеской художественной и научно-популярной литературы им. А.Н. Толстого (Москва, 2009), лауреат международного литературного конкурса «Литературная Вена – 2009» (Австрия), лауреат международного литературного конкурса «…И память сердца говорит», посвященного 65-летию Победы (Австрия, 2010); лауреат Первого Каверинского литературного конкурса (Россия, 2012), лауреат литературной премии им. Э. Володина «Имперская культура» (2013).

Немцы приехали

Дмитрии сидел на веранде и смотрел на дождь, который собирался в лужи во дворе.

«Надо будет канавку пропахать к дороге», – подумал он. В свои 80 лет он все еще любил, чтобы везде был порядок. Из комнаты раздался голос жены:

– Ну, ты завтракать будешь или нет?

– А что, твои сериалы уже закончились? – спросил Дмитрии.

– Закончились, закончились. Выходи из своего укрытия, – смеясь, ответила она.

Это началось у них еще с «Рабыни Изауры» – был такой мексиканский сериал. Дмитрии так усердно его комментировал, что они даже поссорились с женой по этому поводу. И с тех пор в доме действовало мирное соглашение: утром жена смотрит свои сериалы, а вечером Дмитрии – передачи, которые нравились ему.

Сразу после войны, демобилизовавшись, юные супруги Соболевы приехали в Калининград. Восстанавливали разрушенный город, потом работали в стройтресте, да так и осели здесь навсегда. Сколько им ни предлагали переселиться в новый дом, который трест построил для ветеранов, они так и не захотели оставить этот старенький домик на окраине города. Слишком много было связано с ним в их жизни. Здесь прошла вся их молодость, родился сын Митя. Отсюда к нему и ходить близко – кладбище совсем рядом с домом.

Митька – сын. Как он мечтал о сыне! Когда Ефросинья родила, вся бригада гуляла у них неделю. Но на работу ходили исправно.

Бригадиром он был строгим, за что и ценило начальство. «Фронтовая косточка», – говорили о нем товарищи. Да, солдатом он был хорошим. И наград у него много: медаль «За отвагу», орден Красной Звезды, медаль «За победу над Германией». У Ефросиньи – медалей не меньше, чем у мужа. Тоже воевала. А кому теперь эти награды нужны? Вот сосед, пьянчужка, свои продал на рынке, да еще и хвастать стал: мол, немало ему отстегнул покупатель. Дмитрии за это палкой его отходил. Так тот в милицию нажаловался. Участковый пришел, хотел протокол составить, а как узнал, в чем дело, – махнул рукой и ушел.

Митька – сын. Привезли из Афгана цинковый гроб, даже не открыли, чтобы попрощаться…

– Ты где? Опять витаешь в облаках? Посмотри в окно, вон к Никитиным опять их немцы пожаловали.

– А тебе что, Фрося, завидно, что ли? Они к себе на родину приезжают. Ты к себе на Смоленщину в прошлом году ездила?

– Ездила! Так у меня там могилки отца и матери, брата Коли. Должна я была перед смертью попрощаться с ними или нет?

– Эх, Фрося! А они к своим могилкам едут. А мы эти могилки с землей сравняли. Парк сделали, дети гуляют и не знают, что на костях аттракционы эти. Вон, на Гагарина, ресторан поставили у автобазы, а там, говорят, тоже кладбище было. Не по-людски как-то.

– Ну и иди целуйся с ними, жалостливый ты мой. Или забыл, кто тебе обе ноги прострелил?

Дмитрия резко вскочил из-за стола, кружка с чаем опрокинулась ему на брюки:

– Не смей! Не смей мне указывать. Я на фронте труса не праздновал. Война была. – Он закашлялся, замахал руками, хлопнул дверью и выскочил во двор.

Фрося села на стул, опустила руки на колени:

– Господи, опять поругались, и из-за кого, спрашивается, – из-за немцев. Эх, Митя, сынок, нет тебя с нами. Вот и ругаемся с отцом твоим по-пустому. Был бы ты живой, все по-другому было бы.

Она встала и открыла дверь в комнату сына. Митя смотрел на нее с фотографии, улыбался. Военная форма сидела на нем ладно. Мать вспомнила, какой он был счастливый, когда ему досрочно присвоили звание капитана. А через месяц отправили в Афганистан…

Детские крики и визг прервали ее воспоминания. Она подошла к окну. По лужам, которые разлил на дороге утренний дождик, носились соседские внуки. «Господи, ведь и у нас такие могли быть», – подумала Ефросинья. Она вышла во двор. Дмитрия сгонял воду из луж через прокопанную канаву на улицу.

– Ну не злись, слышишь, – обратилась к нему Ефросинья.

– А я не злюсь на тебя, Фрося. – Он поднял голову: – Ты видишь, что сорванцы творят? Ну, чертенята, влетит им сегодня от бабки.

Фрося присела на порог:

– А я бы их не ругала никогда.

– И я тоже, – ответил он. Опустив со вздохом голову, незаметно смахнув набежавшие слезы и чувствуя, что жена сейчас заплачет, грубовато, чтобы как-то отвлечь ее, сказал: – Ну, чего ты тут расселась, осень ведь. Заболеть хочешь? – и добавил мягче: – Иди, Фросюшка, в дом, не рви сердце.

Всю ночь лил дождь. Однако утром выглянуло осеннее солнышко. Оно заиграло блестящими зайчиками в лужах и окнах домов.

Старики еще с вечера решили пойти на кладбище. Фрося вышла в сад. Она аккуратно срезала десять красных астр. Капельки дождя переливались в ярких бутонах цветов.

– Господи, как слезинки, – сказала она. – А яблок сколько нападало. И куда их девать теперь? – выбрав два самых крупных, присела на скамейку под яблоней. Митина антоновка. Солдатикам своим любил носить в часть.

– Фрося, ты где? Мы идем или нет? – услышала она голос мужа. «Вот неугомонный», – подумала с нежностью.

На кладбище стояла особенная тишина, иногда нарушаемая чириканьем птиц или звуком проезжающих автомашин. Заботливо вырвав траву которая пробилась среди могильных плит, и разложив астры, они долго еще сидели молча, прижавшись друг к другу, на скамеечке и смотрели на обелиск, мысленно разговаривая с сыном, каждый о своем.

Подходя к дому, они увидели белый «Мерседес» и людей, стоящих у ворот. Навстречу на велосипеде ехал местный пьянчужка Семен.

– Теть Фрося, а к вам немцы приехали, с вас причитается, – заискивающе объявил он.

– Ну вот, дождался гостей, старый черт, иди встречай, – с какой-то обидой вырвалось у Ефросиньи.

– Какие гости, ты что, тут разобраться надо… – Дмитрия растерялся.

Не зная, что делать дальше, они остановились. Но навстречу им уже спешил высокий молодой человек в светлом плаще.

– Здравствуйте! – он пожал руку Дмитричу и попытался поцеловать руку его жене. Она испуганно отдернула ее.

К Дмитричу вернулось его спокойствие.

– Слушаю вас, молодой человек… – начал он.

Но тот бесцеремонно перебил его:

– Уважаемая семья Соболевых, я представитель туристической фирмы «Европа», которая осуществляет туры граждан Германии в Калининградскую область. У вас сегодня счастливый день, вы можете, наконец, встретиться с четой Мюллер, хозяевами этого дома, которые проживали здесь до… – и тут он сбился. Чувствовалось, что он не может подобрать выражение, которое устроило бы обе стороны.

– Вы хотите сказать, до нашей Победы над фашизмом, – перешла в наступление Фрося.

– Ну, как вам сказать, что-то в этом роде, – промямлил тура-гент.

– Вроде, говоришь? Говнюк ты после этих слов! Да за это «вроде» двадцать миллионов полегло! – Дмитрии размахнулся палкой, но Фрося схватила его за руку и зашептала:

– Угомонись, люди вокруг.

И правда, из-за заборов выглядывали лица соседей. Перед калиткой, смешно взявшись за руки, стояли два старых человека. Видно было, что они растеряны. И это вернуло самообладание Дмитричу.

– Здравствуйте, господа хорошие, или как там, если мне не изменяет память: «гутен таг». – Он открыл калитку и жестом пригласил пройти во двор.

Первой вошла старушка, следом за ней несмело, оглянувшись на Дмитрича, вошел старик. Они остановились посреди двора.

– Ну, что вы стоите, проходите в дом, – натянутым голосом произнес Дмитрия и захлопнул калитку перед носом турагента: – Без тебя, мил человек, обойдемся.

Старик что-то коротко сказал по-немецки, турагент развел руками и отступил к машине.

– Что ты, дурья башка, наделал? Как будешь с ними говорить без переводчика? – толкнула мужа в бок Фрося.

– Мы с Мартой знаем немного русский язык. Я есть Генрих, – тихим голосом произнес немец.

– Ну, если так, то мы, значит, Женя и Фрося, стало быть.

Немец, улыбаясь, протянул руку, и Дмитрия, секунду поколебавшись, протянул свою. Они обменялись крепким рукопожатием.

– Проходите в дом, а то тут вся улица сбежалась на смотрины. Я чай поставлю, там и поговорим. – И Фрося, открыв дверь, первая шагнула через порог.

– Мы можем посмотреть дом? – как бы извиняясь, произнес Генрих.

– Пожалуйста, смотрите, только не обессудьте, у нас не прибрано… – начала Фрося.

– Цыть, не мельтеши! Не музей. Пускай смотрят, как есть, – остановил ее окриком Дмитрия.

Молчавшая до этого времени Марта осторожно, будто боясь что-то раздавить на полу маленькими шажками подошла к кафельной печке, которая занимала большую часть комнаты, и, прижавшись к ней, вдруг тонким голосом заплакала. Генрих быстро подошел к ней, обнял и стал что-то шептать на ухо, потом повернулся и извиняющимся голосом сказал:

– Прошу извинить, пожалуйста, майн фрау, она немножко вспомнила себя в нашем доме.

Дмитрия, понимая, что надо как-то разрядить эту обстановку, вдруг сказал:

– Вы тут, значит, давайте сами проходите, а мы с Фросюшкой в сад за яблоками сходим, жуть сколько за ночь нападало.

Генрих не ожидал встретить в своем доме таких, как он с Мартой, стариков. По возрасту они были одногодки. Значит, война в их жизни сыграла немалую роль. Что они думают, как поведут себя? Нет, он постарается объяснить этим старикам, что им ничего не надо, они с Мартой просто хотят посмотреть свой дом, в котором были когда-то счастливы…

От этих тягостных размышлений его оторвал голос жены:

– Генрих, пойдем в комнату Вилли.

Они подошли к двери в детскую, и Марта, осторожно открыв ее, вскрикнула:

– Майн гот, Генрих, это их сын, он русский офицер. – Но, увидев траурную ленточку на портрете, вопросительно повернулась к мужу.

– Марта, их сын погиб.

Набрав полную корзину яблок, Дмитрия и Фрося вошли в дом. Стояла тишина.

– Дмитрия, они что – уехали? – спросила Фрося.

Дверь в комнату Мити была открыта. На кровати их сына, крепко обнявшись, плакали два пожилых человека. Фрося захлюпала носом за спиной Дмитрича. Старики встрепенулись и, как провинившиеся дети, стесняясь, что их застали за чем-то неожиданным, встали. От растерянности оба, мешая немецкие и русские слова, стали извиняться:

– То есть комната наш сын, Вилли. Извините нас, это нервы. Наш мальчик погиб, ему было три года. Налет британской авиации.

Дмитрия начал что-то искать в карманах, потом обратился к Генриху:

– Пойдем, как там тебя, Генрих, покурим. Женщины – они тут сами поговорят.

Они вышли во двор, Генрих виновато развел руками:

– Я не курю, сердце.

– А я вот с тех самых пор и курю.

Дмитрия достал пачку «Беломорканала» и закурил. Неожиданно Генрих взял из рук Дмитрича пачку, ловким щелчком выбил папироску, размял ее между пальцев, сделал «козью ножку» и, прикурив, жадно затянулся.

– Вот те раз, а говорил – не куришь, – усмехнувшись, произнес Дмитрия.

– С тех самых пор я не курил «Беломор». Сибирь-матушка, русский мороз-дядюшка, медведь-батюшка, топор – брат родной, – вдруг без акцента нараспев произнес Генрих.

– Значит, бывал у нас, коль так шпрехаешь по-нашему. А где, если не секрет? Может, пути-дорожки наши пересекались? – запыхтел папиросой Дмитрия.

– Ленинград – Сибирь.

– Хорошие университеты прошел. А я вот южнее был. Первый Украинский. Закончил в Будапеште, там меня и зацепило.

Дальше курили молча. Каждый из них думал о своем. И недоверие друг к другу постепенно уходило вместе с дымом папирос. Из дома Фрося позвала пить чай.

Разговор за столом явно не клеился, и гости начали собираться.

Растерянные от этой неожиданной встречи, оказавшиеся в этот вечер по воле судьбы вместе в этом небольшом стареньком домике на бывшей окраине Кенигсберга, а теперь в центре обступившего дом микрорайона Калининграда, стояли они друг перед другом – бывшие когда-то враги, а теперь просто пожилые люди. Жизни их перемолол «молох» войны. Не смогли они прожить так, как хотелось, – радостно и счастливо, без боли и утраты.

И вот, подчиняясь какой-то внутренней силе, которая позволяет людям понимать друг друга без слов, они вдруг прямо на пороге крепко обнялись.

Дом примирил в этот вечер своих хозяев, он старался согреть их одинаково. Дом, как человек, имеет душу. Это место, откуда берет начало река жизни. И как далеко ни уплываем мы по ней, все равно возвращаемся назад. Это единственная река в мире, которой нет ни на одной географической карте…

Черный аист

Люблю слушать дождь. Сначала первые капли бесшумно появляются на стекле. Минута, другая – и, наконец, замысловатая дробь дождя-барабанщика ударяет по карнизу. Проходит какое-то время, и, вобрав в себя тысячи капель, водяной поток устремляется мимо окна вниз по водосточной трубе и с грохотом вырывается на свободу.

Нет, я не сумасшедший. Это, наверно, от одиночества. Все, что осталось там, за больничными стенами, в той жизни, которой я теперь лишен, здесь воспринимается совсем по-другому.

Лечащий врач – Аглая Филипповна, седенькая старушка с добрыми глазами, единственный мой постоянный слушатель, как-то сказала:

– Это очень красивая и печальная история, мой мальчик. Но она противоречит канонам. Так не может быть.

Зима показалась мне, как никогда, очень долгой. Но вот, наконец, пришла весна. Надеюсь, что-то должно измениться в моей судьбе.

Главное для меня сейчас, в самом деле, не сойти с ума. Там, за окном, люди гуляют по улицам, ходят друг к другу в гости. Здесь можно только одно. Я придумал себе это сам. Каждую ночь я гуляю по памяти…

1

Мое детство было счастливым. Любящие родители, заботливые дедушки и бабушки. Каждый день – праздник. Скажи мне кто-нибудь тогда, что есть другая жизнь, я бы не поверил. Будущее было ясным и понятным. Сначала университет, потом престижная работа в банковской сфере – в традициях семьи. Дальше законный брак с Леркой, моей первой и единственной любовью. Ну, и долгая, счастливая жизнь в кругу детей и внуков.

«Первый звоночек» прозвенел на вступительных экзаменах в университет. Поставив свое «Я» выше мнения преподавателя, я с треском провалился, несмотря на «безграничную помощь» родителей.

– Ума наберешься, мужчиной станешь, – вынес свой вердикт на проводах в армию отец.

Попал в погранвойска, на Дальний Восток. Места – первозданные. Какое приволье! А воздух! Первое время даже голова кружилась. Вот что значит вырваться из «каменных джунглей» города.

– Курорт на два года и совершенно бесплатно, – объявил по прибытии на заставу сопровождающий нас офицер.

Удивительно, но служба мне понравилась. Первое дежурство на границе, частые подъемы по тревоге – была в этом какая-то забытая романтика детских игр в казаки-разбойники, но уже по-взрослому. Койки в казарме стояли в два яруса. Соседом по «второму этажу» оказался парень моего призыва. Даже не помню, кто из нас первый предложил держаться друг друга. «Дедовщины», которой пугали на гражданке, на заставе не оказалось. Но вдвоем все-таки было проще. Моего нового друга звали Вовкой. Был он этаким не по возрасту хозяйственным мужичком. В новой для меня армейской жизни чувствовал себя как рыба в воде. Это сразу заметил наш старшина, прапорщик Гудков, и назначил его каптером, «своей правой рукой», как он любил говорить на построениях.

Старшина готовился к уходу на пенсию, больше пропадал на охоте и рыбалке, чем на службе. В руках у Вовки незаметно сосредоточилась вся хозяйственная власть в роте. Но наши с ним дружеские отношения не изменились. Часто вечерами после отбоя, закрывшись в каптерке, мы попивали чай и болтали «за жизнь».

Почту на заставу привозили раз в неделю из города. Больше всего писем приходило от Лерки, родители писали реже. Как-то в один из таких вечеров Вовка обратился ко мне с неожиданной просьбой – почитать мои письма. Покраснев, объяснил причину. Так я узнал, что он детдомовский.

Тот, кто служил в армии, знает цену письмам. Их ждут от родителей, друзей, любимых девушек. Каждое письмо – это как билет туда и обратно, в другой мир под названием «гражданка». Знать и верить, что тебя любят и ждут, что ты не один – вот что такое письмо.

Постепенно родители и Лера привыкли к Вовкиным приветам, и мои письма стали нашими.

На погранзаставе разрешалось иногда «браконьерничать». Свежее мясо к солдатскому столу никогда не мешало. Вовка оказался прекрасным стрелком, и старшина часто привлекал его к «королевской охоте». Так мы называли между собой охоту, которую организовывало начальство для проверяющих, приезжающих к нам на заставу. Зверя непуганого было полно. Егеря в погранзону не заходили. «Стреляй не целясь, не промажешь», – любил шутить наш старшина.

Под Новый год, после одной такой охоты, Вовке объявили отпуск. Ребята завидовали ему «по-черному», за глаза в курилке называя холуем. Но тот не обращал внимания на эти разговоры. Вид у него был и без того растерянный и подавленный. Многие посчитали тогда, что ему стыдно, и оставили в покое. Но настоящую причину, кроме меня, не знал никто. Ему некуда было ехать.

Тогда я посчитал, что делаю благородный поступок, помогаю другу в трудную минуту.

Вовка уехал в мой город, к моим родителям, к моей Лерке.

* * *

Мне перестали давать по вечерам лекарства. Аглая Филипповна спрашивает уже несколько дней о моих снах. Беззастенчиво вру что сплю «без задних ног». Хотя каждую ночь вижу один и тот же сон: черный аист вьет гнездо на верхушке старого засохшего каштана под окном. Я стучу по стеклу кричу чтоб улетал, – и просыпаюсь. А потом до утра не могу заснуть.

Когда небо звездное, решетка на окне превращается в игральную доску. Можно играть звездами в шашки с самим собой, оставаясь победителем и побежденным в одном лице. Так и в жизни. Сказав правду, остаться виноватым. И наоборот, солгав – добиться прощения и сочувствия на условиях нужного молчания. Правда стала многим не нужна. Она заставляет задуматься. Так как теперь жить? По закону или по совести?

2

Вовка вернулся на заставу под старый Новый год. Как Дед Мороз, привез кучу подарков и новостей. Мы всю ночь просидели в каптерке, отмечая его приезд. И уже под утро приняли решение: после дембеля ехать вместе ко мне. Мы рисовали радужные планы нашей будущей гражданской жизни. До конца службы осталась одна весна.

Был у нас на заставе живой талисман – медведица. Год назад наряд задержал браконьеров, когда те пытались скрыться на машине из погранзоны. У них изъяли автомат Калашникова, два карабина и свежую шкуру медведицы. Задержанных передали милиции, а через два дня на том самом месте ребята нашли маленького медвежонка. Так на заставе появилась Галочка. Имя ей такое дали за яркое белое пятно на груди. Выкормил ее из соски наш повар ефрейтор Бочкин. Незаметно Галочка превратилась в Глафиру Федоровну, большую стройную медведицу с черной пышной, блестящей, шелковистой шерстью. Любимым ее местом была, конечно, солдатская столовая. Здесь она проводила почти все свое время, ни на шаг не отходя от своего кормильца – повара Бочкина. Для отдыха Глафира облюбовала старую яблоню за казармой. Я раньше и не знал, что здесь, на Дальнем Востоке, медведи живут на деревьях. Наш замполит рассказал, что медведь забирается в верхнюю часть кроны дерева, садится в развилку, сламывает ветки, объедает их и кладет под себя. После таких жировок на деревьях остаются гнезда медведей, а крона оказывается обломанной почти наголо. Такое гнездо оборудовала себе и наша Глафира. Добродушнее зверя нельзя было представить. Особенно Глафира любила фотографироваться. Каждый дембельский альбом украшали ее фотографии.

И вот, когда до дембеля оставалось сто дней, на заставу нагрянула очередная проверка из Москвы. Наш командир решил прогнуться перед начальством. Была организована большая королевская охота. Но закончилась она неудачно. Охотники такую пальбу открыли, чуть друг друга не перестреляли. Наверно, много выпили. Слава богу, баня у нас была мировая, ею эта охота и закончилась.

То, что Глафиры не было на завтраке, никого из ребят не удивило. Она себе такое позволяла и раньше. Но когда Глафира не появилась к ужину, по заставе поползли слухи. Повар Бочкин признался, что видел, как рано утром старшина и каптер увезли медведицу на дежурной машине. Это только подлило масло в огонь слухов. Но на вечерней проверке начальник штаба объявил, что медведицу увезли в городской зоопарк, так как проверяющий полковник запретил содержание дикого животного на заставе в целях недопущения несчастного случая. В армии приказы не обсуждают. Ребята пошумели между собой и успокоились. На второй день из города вернулся Вовка со старшиной. Но и он на все вопросы отвечал односложно:

– Был приказ отвезти в зоопарк.

Мне же вечером шепнул:

– Придет время, узнаешь.

Что произошло на самом деле с Глафирой, я узнал только в поезде, который вез нас на дембель.

Проверяющему полковнику понравилась медведица. Вернее, не она сама, а ее шкура. Вовка божился, что убивал Глафиру старшина Гудков, а он только помог шкуру снять. Мясо они отвезли на дальний кордон леснику, где и пропьянствовали целый день. Мы тогда чуть не подрались. Но Вовка в конце концов убедил меня, что у него просто не было выбора. Я почему-то согласился с ним – ведь он был моим другом, и мы ехали домой.

3

С детства Лера была мне самым близким человеком. Мы ссорились, мирились, повзрослев, мучились от ревности – особенно я. Но никогда не лгали друг другу.

Она не пришла на вокзал в тот день. Мы встретились с ней вечером на нашей скамейке в школьном саду.

– Прости и отпусти меня. – Всего три слова были сказаны ею.

Когда человек плачет, не стесняясь слез, это не стыдно. Значит,

есть причина. Она ушла, так ничего и не объяснив. А я остался сидеть на скамейке, гордый и оскорбленный. Говорят, в трудную минуту надо обращаться к друзьям. Я так и сделал.

Вовка оказался разговорчивым.

– Старик, ты сам виноват. Несерьезно все у вас было, по-детски. Танцульки, стишочки, поцелуйчики… – и вдруг выдал такое, отчего у меня потемнело в глазах: – Ты же сам нас познакомил. Ну, а что у меня с Лерой любовь вышла, хотел тебе сразу сказать. Она упросила не говорить, чтобы ты глупостей не наделал. – И, похлопав меня по плечу, добавил: – Да у тебя с ней ничего не было. Так что кончай переживать.

Вот так мой друг Вовка просто решил все мои проблемы. Когда я бросился на него с кулаками, он легко перехватил мою руку и, посмотрев прямо в глаза, сказал:

– Лера выбрала меня, могла выбрать тебя. Вот и подумай.

После этого спокойно собрал вещи и, попрощавшись с ничего не

понявшими моими родителями, ушел в соседний подъезд, где жила Лера.

Наш ротный часто говорил: «Есть друзья, а есть дружки».

– «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло», сынок. Мы хотели тебе написать, но подумали, что все образуется, – виновато сказала мама.

На следующий день я решил уехать жить к деду на другой конец города.

– Бежишь? – остановил меня отец в коридоре. – Тюха ты матюха, – то ли с жалостью, то ли с сожалением в голосе произнес он.

– Чужое горе пережить, как море переплыть – раз плюнуть, а своего хватит и ложки, чтобы протянуть ножки. – Дед всегда любил говорить пословицами, и на этот раз был абсолютно прав.

О том, что Лера была беременна, я узнал только после их свадьбы с Вовкой. Но это уже ничего не могло изменить. Задним числом мы всегда умнее.

4

Не помню, как я тогда поступил в университет, но через два месяца, к великому возмущению родителей, оставил учебу. Надоело каждый день ловить на себе сочувствующие взгляды сокурсников, слушать по телефону мамины вздохи и прописные истины о том, что время все лечит. Когда знакомый отца предложил пойти служить в милицию, согласился не раздумывая. В жизни надо было что-то менять. Моя новая работа дала возможность увидеть, что вокруг есть люди, которым гораздо тяжелее, чем мне, и они нуждаются в моей помощи. Незаметно стал отходить душой. Теперь, если встречался с Лерой и Вовкой во дворе родного дома, заходя к родителям, уже не отводил взгляд в сторону. А после того как узнал от матери, что своего первенца они назвали Сашкой, лед между нами окончательно растаял.

В тот злополучный год я вернулся из горячей командировки. Шесть месяцев службы и легкая контузия требовали отдыха. Захотелось поохотиться, порыбачить на природе, вдали от городской суеты. Поэтому с радостью принял предложение своего сослуживца поехать к его дальнему родственнику – леснику, у которого мы охотились в прошлом году.

– Дядька он нелюдимый, немного со странностями, но ты не обращай внимания. Скажешь, что от меня, – и отдыхай сколько хочешь. Может, и я вырвусь к вам на пару дней, – обнадежил он меня на прощанье.

Сборы были недолгими, оставалось только вечером зайти к отцу за ружьем. Он у меня не то чтобы заядлый охотник, но с ружьем побродить по окрестным местам любит. В детстве даже брал с собой на охоту, когда мама разрешала. Помню, как я плакал, когда отец подстрелил при мне зайца. И наоборот, радовался, когда он принес большую огненно-рыжую лису матери на воротник. У меня даже одно время было желание стать лесником.

Матери дома не было. Батя обрадовался, достал из холодильника бутылку, и мы решили немного посидеть по-мужски. Но неожиданно пришла мама и свернула наши посиделки. Чтобы не слушать ее нравоучений, я быстро взял ружье, патронташ, рюкзак и вышел во двор.

Как будто они ждали меня. Вовка выскочил из соседнего подъезда и с распростертыми объятиями бросился навстречу, а на балконе стояла Лера и приветливо махала рукой. Ничего не оставалось, как помахать ей в ответ.

– Сашок, зайди малыша посмотреть, – засопел Вовка мне в ухо, обнимая за плечи, – Лерка просила.

Не злопамятный я. Не держу зла на людей, а особенно на тех, кого люблю. Характер такой.

Крепенький мальчишка забавно таращил глазенки и все норовил своими пухленькими пальчиками ухватиться за усы, отросшие на моем лице во время командировки. Мне казалось, что у нас с Лерой первым ребенком будет девочка. Сколько раз бывал я в этой квартире, сидел на старом диване, целовался в коридоре. Неужели все в прошлом?

– Ну, как наш малыш? – спросила Лера, расставляя на столе тарелки с закуской.

Растерявшись, я не знал, что сказать. Она сразу поняла двусмысленность своего вопроса, и ее лицо залил яркий румянец.

– Вылитая мамочка, – захохотал появившийся из кухни Вовка, обнимая жену за плечи. – Ты, вижу, на охоту собрался? Возьми меня. – Глаза его загорелись азартом.

Я начал отказываться, объясняя, что сам еду без приглашения.

– Ну, ради меня, Сашенька, возьми. А то уже скоро от пива на диване не уместится.

Она знала – ей отказать не смогу. Мы еще посидели немного за столом и, сославшись на то, что надо зайти к другу за дробью, я попрощался и поспешил уйти. Вовка вышел меня провожать, предложил перекурить на лестничной клетке, но я отказался.

Подходя на следующий день к зданию автовокзала, я втайне надеялся, что Вовка проспит или вовсе передумает ехать. Но мои надежды не оправдались. Одетый в яркий спортивный костюм, с небольшой дорожной сумкой через плечо, словно собрался на пикник, а не на охоту, он стоял у билетных касс. Располневший не по годам, с уже наметившейся залысиной, он был похож на доброго румяного колобка. Как все-таки бывает обманчива человеческая внешность! Вчера, прощаясь на лестнице, я почувствовал спиной цепкий взгляд его серых глаз. Ему опять что-то надо было от меня. Неужели приглашение в гости и желание отправиться на охоту всего лишь предлог? Но для чего?

Всегда удивлялся способности некоторых людей уметь жить двойной жизнью. Нет, не завидовал, а именно удивлялся. С какой легкостью, с каким артистизмом они беззаботно переплетают свою судьбу с судьбами людей, попавшихся им на пути. Заставляя лгать, мучиться и страдать. И все это лишь для того, чтобы потешить свое самолюбие. Если и вершит кто-то суд над ними, то, к сожалению, часто не находит понимания у окружающих. Лицемерие многолико.

5

Нам предстояло два часа дороги в душном переполненном автобусе. Но Вовку это совсем не волновало. Устроившись на заднем сиденье с какими-то бабульками, уже через несколько минут он безмятежно посапывал, пристроив голову на плече одной из старушек. Его умению использовать любую возможность для сна можно было позавидовать. «Армейская привычка. Солдат спит, служба идет», – отшучивался он всегда. Но когда водитель остановил автобус по моей просьбе, оказалось, что будить его было не надо.

Асфальт под ногами напоминал липкий пластилин. Мы поспешили сойти с дороги и углубились в лес. От жары все живое попряталось в щели, дупла и норы. Стояла удивительная тишина, нарушаемая только хрустом попадавших нам под ноги сухих веток. Перевалило за полдень, когда вышли наконец к дому лесника. Хотелось побыстрее сбросить с себя насквозь пропитанную потом одежду и нырнуть с головой в спасительную прохладу: будь то река, озеро или просто деревянная бочка с дождевой водой. Обменявшись приветствиями с хозяином, побросав вещи во дворе на траву, мы бросились к спасительному колодцу. Пили прямо из ведра, не спеша, со смаком. Вода была необычайно вкусная, не просто холодная, а ледяная. Ломило зубы и сводило скулы, но оторваться было невозможно. Утолив жажду, вспомнили о том, о чем мечтали всю дорогу. Озеро было видно прямо со двора, оно находилось в каких-то ста метрах. Увидев, как мы достаем из рюкзаков полотенца, лесник замахал руками:

– Никакого озера. Вон за домом душ, плескайтесь сколько угодно. – И добавил строго: – На озеро без меня не ходить. – Увидев наши удивленные взгляды, рассмеялся: – Уха упрела.

С дороги аппетит разыгрался не на шутку. Да и уха была приготовлена мастерски. На похвалу хозяину ни я, ни Вовка слов не жалели.

О завтрашней охоте заговорили в самом конце вечера.

– Сходите к трем камням, – предложил лесник.

Я знал это место в двух километрах отсюда. Когда-то очень давно здесь проходил ледник, он и притащил с собой три огромных гранитных валуна. Местные жители их еще тремя братьями прозвали. Там и второе озеро расположено. Берега заросли высоким кустарником, камышом с осокой и превратили его в настоящий рай для водоплавающих птиц.

– Только будьте поаккуратней у озера, – предупредил лесник.

Вовка захохотал:

– Что, чудовище Лох-Несс?

– Да нет, там у меня семья черных аистов поселилась. Не вспугните.

Я где-то читал про этих птиц: занесены в Красную книгу, живут в дремучих лесах, избегают людей. Но почему? Не знал. И задал об этом вопрос леснику. Тот неторопливо прикурил сигарету от тлеющих углей костра и, откашлявшись, произнес:

– Давняя это история. Ну, раз спать не хотите, слушайте… Когда-то в древнем лесном и озерном краю жили люди, которые понимали язык не только зверей и птиц, но и ручьев, рек, озер и деревьев. И жили они меж собой в дружбе, любви и согласии. Как-то полюбил белый аист девушку-красавицу. Прилетел к ее родне, стал руки и сердца любимой просить. А ту девушку в жены взять хотел человек старый, но богатый. Уговорил он родителей девушки отказать белому аисту. А взамен обещал подарки дорогие да старость обеспеченную. Узнал об этом сговоре белый аист и ночью тайно к своей любимой прилетел. А свадьба уже на завтра назначена. Пригорюнились молодые. Тогда и предложил аист девушке бежать.

«Как нам бежать? – говорит та ему. – Ты полетишь, а меня родня сразу схватит. Ничего у нас не выйдет». – И заплакала.

Тут достал аист два крыла из сумы переметной и подарил своей любимой. А девушка была не только красивая, но и умная. Черной печной сажей себя и своего суженого с ног до головы обмазала. Ночь на дворе стояла темная, на небе ни звездочки. Никто из людей беглецов и не заметил. Поутру снарядили погоню, да так и не догнали. Тогда стали у птиц и зверей, ручьев, рек, озер и деревьев спрашивать: «Кто знает, где спрятались беглецы?». Но никто людям на этот вопрос не дал ответа. Осерчали люди: стали деревья рубить да костры жечь, птиц и зверей стрелять, реки, ручьи запрудами городить, воду из озер спускать. Но все равно никто влюбленных им не выдал.

С тех пор, наверно, и лишились люди своего великого дара, коим их наградила матушка-природа.

А от тех двух влюбленных и появились первые черные аисты на Земле. Только прячутся они до сих пор, никому не доверяют. Боятся, что разлучить их могут.

– Ну, батя, ты прямо сказочник какой-то, – не выдержал Вовка.

Хозяин постелил нам на сеновале. Сено, впитавшее в себя аромат

свежескошенных летних трав, вкусно пахло медом и еще чем-то особенным, от чего приятно щекотало в носу и кружилась голова.

Устраиваясь спать, Вовка неожиданно спросил:

– Как ты думаешь? А эти черные аисты, наверно, дорого стоят? – увидев удивление на моем лице, он лениво зевнул: – Я к тому, что птицы редкие, а значит, хороших бабок стоят. – И тут же перевел разговор на другую тему: – Сашок, а у тебя баба есть?

Я почувствовал, что начинаю краснеть. Меня спасла хозяйская собака. Попытавшись взобраться по лестнице на сеновал, она с визгом сорвалась вниз.

– Дура блошистая! – расхохотался Вовка. – А я вот без женщин жить не могу. – И, сладко потянувшись, добавил: – Зуд у меня на них какой-то появился в последнее время.

Через минуту раздался знакомый свистящий храп. Вовка спокойно спал, свернувшись калачиком, чему-то уже улыбаясь во сне. Вот так всегда, не поймешь его. То ли обидеть хотел, то ли пошутил.

В глубине леса ухнул филин, вскрикнула в ответ какая-то птица, и опять наступила тишина. Спать расхотелось. Спустившись с сеновала, я закурил. В ночном небе звезды затеяли с луной игру в прятки. Они то исчезали, то появлялись из темных туч, как будто дразнили молчаливое небесное светило.

– Не спится? – раздалось за спиной.

Это был лесник. Подошел тихо, незаметно, как это могут только профессиональные охотники.

– Дружок спит? Ишь, как похрапывает. Я ему там комбинезон да сапоги резиновые подобрал. – И улыбнулся: – Турист.

Какое-то время мы молча курили. Одна из звездочек сорвалась вниз и, оставляя яркий след, понеслась к Земле.

– Желание загадал? – спросил он тихо.

– А вы?

– С неба падают звезды на счастье кому-то, ни одной не успел подобрать почему-то, – ответил он стихами и, секунду помолчав, добавил: – Все хорошее в жизни с мечты начинается.

В темноте я не мог разглядеть его лица. Как бы давая понять, что душу передо мной изливать он не собирается, лесник свистнул собаку и, не прощаясь, скрылся в доме.

У всех есть своя тайна, большая или маленькая, но разве кому-то от этого стало легче жить?

6

Рано проснувшись, я растолкал Вовку. Не дождавшись, когда тот окончательно проснется, схватил полотенце и, несмотря на запрет, побежал к озеру. Утренняя роса приятно холодила босые ступни. Озеро напоминало голубое облачко, которое опустилось на лесную поляну отдохнуть. Накрытое белой прозрачной утренней дымкой, как одеялом, оно еще спало. Аккуратно, боясь вспугнуть его сон, я медленно вошел в густую, как кисель, воду, осторожно оттолкнулся ногами от илистого дна и поплыл на середину озера, окруженный со всех сторон удивительной белой тишиной. Она послушно расступалась, когда руки прикасались к ней. Чистый островок воды в этом белом безмолвии возник неожиданно. Закрыв глаза, я лег на спину, широко раскинув руки на воде. Тело стало удивительно легким и невесомым. Все, что потом произошло, было больше похоже на сказку. Моя жизнь пронеслась перед глазами, как скорый курьерский поезд. Миновав без остановки день сегодняшний, я увидел то, о чем мечтает и в чем боится признаться другому каждый из нас: самого себя в том прекрасном далеком времени, которое отмеряет каждому судьба.

Почему? Зачем это происходит со мной?

Застучала кровь в висках. В ответ сердце бешено заколотилось в груди, и я почувствовал, как вера в собственные силы возвращается ко мне, пробуждая давно забытое желание: бороться и не уступать никому своего счастья.

Неожиданно на берегу затявкала собака и раздался голос лесника. Он искал меня. Я громко закричал и забил ладонями по воде. Может быть, от моего крика, может, от лучей встающего над деревьями солнца белая дымка стала разрываться на небольшие невесомые островки, быстро тая на глазах. Она исчезала то ли в воде, то ли в воздухе. Последний такой островок, словно прощаясь, коснулся моего плеча и, оставив прохладную дрожь на теле, растаял прямо перед глазами. «Жизнь продолжается», – зазвенело в ушах.

На берегу ждал взволнованный лесник.

– Ну, вы, ребята, даете! Один в чем мать родила на озеро с утра сбегает, другой ружье хватает и в лес. Мы так не договаривались.

– Да только минут десять, как окунулся, – начал я оправдываться.

– Какие десять, – замахал он руками, – целый час прошел. Там ключи бьют, – почему-то на шепот перешел он. – Вода даже летом не прогревается. Ты же видишь, птицы и те стороной облетают. Нехорошее это озеро.

– Что-то не то вы говорите, – рассмеялся я и шагнул с берега назад в воду.

Десятки, нет, кажется, сотни маленьких иголочек впились в мое тело, и ледяной холод стал охватывать меня. Если бы не лесник, схвативший за плечо, даже не знаю, что могло бы произойти со мной дальше.

– Пойдем, парень, не испытывай судьбу во второй раз! – в сердцах перешел он на крик.

Всю дорогу к дому молчали. Лесник вздыхал да, как мне казалось, что-то шептал себе под нос. Уже войдя во двор дома, он вдруг повернулся и, посмотрев мне прямо в глаза, спросил:

– «Оно» тебе что-то сказало?

– Кто «Оно»? – улыбнулся я глупо.

– Не хочешь, не говори. – И вдруг, достав пачку сигарет из кармана, торопливо закурил. – Два года назад три мужика на резиновой лодке на моих глазах пропали. Выплыли на середину поутрянке, тоже дымка вот такая была, да и сиганули один за другим в воду без крика. Мне никто из начальства не поверил. Сказали, что с бодуна был.

– Не может быть! – вырвалось у меня.

– Не может быть! – передразнил он. – Радуйся, что в рубашке родился. МЧСники, когда тех бедолаг искали, как пробки из воды выскочили, такая ледяная. До дна не достали, так и уехали.

Крупные капли пота выступили у меня на лице и струйками побежали наперегонки по всему телу.

– Эко тебя пробирает, – озабоченно произнес лесник. – Давай-ка в постель. Я сейчас чайку сварганю травяного, вмиг полегчает.

От выпитой кружки чая глаза стали слипаться. Попытка встать с кровати не увенчалась успехом. Последнее, что я услышал, был голос лесника:

– Да лежи ты, неугомонный.

Голова закружилась…

Очнулся на берегу уже знакомого мне озера. Только теперь оно блестело на солнце ровной ледяной поверхностью. Скользя и падая, как маленькие дети, по льду носились друг за дружкой два взрослых мужчины. Сначала в это просто было невозможно поверить. Озеро, покрытое льдом, – летом? Неожиданная разгадка пришла сама собой. Это же сон, а взрослые мужчины на льду – я и Вовка! Смешно было смотреть на себя со стороны.

Утки появились над озером неожиданно. Вовка вскинул ружье и стал стрелять. Утки падали на лед. Они почему-то не улетали, а кружили над нами, словно не понимали, что означает для них каждый выстрел. Стрельба прекратилась, когда у Вовки кончились патроны. Крича что-то об удаче, он как сумасшедший носился по льду, собирая убитых птиц. Их было очень много, они уже не помещались в его рюкзаке…

Вдруг лед затрещал, и зигзаги трещин разделили нас. Вместо того чтобы бежать к берегу, Вовка бросился на середину озера, где еще лежало несколько убитых птиц. Перепрыгивая с льдины на льдину, он поскользнулся и оказался в воде. Полный рюкзак мешал ему выбраться на лед. Его голова несколько раз появилась над водой перед тем как льдины сомкнулись над ним. Понимая всю нереальность происходящего, я все-таки бросился к озеру, крича на ходу какие-то бессвязные слова. Неожиданно яркая вспышка света ударила мне в лицо, и наступила кромешная темнота. По-настоящему стало страшно. Я почувствовал, как начинаю задыхаться. В детстве мальчишками мы ныряли с железнодорожного моста в речку на спор, кто дольше просидит под водой. Уступать никому не хотелось. Сидели до последнего, пока в глазах не появлялись красные круги. А потом как пробки вылетали на поверхность, жадно хватая воздух синюшными губами. Собрав все свои силы, я рванулся из этой затягивающей меня в глубину темноты и с криком открыл глаза.

Передо мной на табурете в заляпанном болотной тиной и грязью комбинезоне сидел Вовка и громко хохотал. До конца не осознав, где я и что со мной происходит, не удержавшись, шепотом спросил:

– Так ты живой?

– Сашок, кончай дурить. Пошли утиный шашлык кушать. Угощаю.

В тот вечер Вовка был на себя не похож. Если прежде я знал его больше как внимательного слушателя, а не рассказчика, то тут его прямо-таки прорвало. Шутки, анекдоты сыпались из него вперемешку с сегодняшними «подвигами». Особенно смешно было слушать, как он принял за щуку огромную лягушку и бросился за ней в воду. Об этом Вовка рассказывал дважды, каждый раз добавляя все новые и новые подробности. О моем купании в озере никто не заговорил. Правда, несколько раз я поймал на себе внимательный взгляд лесника. Скорее всего, он что-то знал и ожидал моих вопросов, сам не желая начать этот разговор. Но я смолчал. Чересчур странным и мистическим было все произошедшее со мной, чтобы об этом можно было говорить сейчас…

На следующее утро, еще не взошло солнце, а Вовка уже разбудил меня. Мы на скорую руку перекусили и отправились, как советовал нам лесник, к трем камням. Ни я, ни Вовка даже не могли предположить, чем закончится для каждого из нас эта охота.

7

Собака с радостным лаем, еще издалека увидев меня, бросилась навстречу, но, не добежав какой-то десяток метров, резко остановилась и, крутнувшись на месте, поджав хвост, понеслась назад к дому. Через несколько минут из-под крыльца раздался ее жалобный вой. Собаки чувствуют покойника сразу. Я осторожно опустил Вовку на траву у колодца и, накрыв своей курткой, закурил. В Чечне во время командировки пришлось увидеть много мертвых, но то были незнакомые мне люди. А здесь, рядом, лежал человек, которого я знал и, как оказалось, в то же время не знал совсем.

Лесник ушел утром в соседнюю деревню разбираться с местными жителями по поводу незаконной вырубки леса и еще не вернулся.

Незаметно сигареты в пачке закончились. Последняя была без фильтра и больно обожгла пальцы. По детской привычке прижав их к губам, я тут же отдернул назад. На них была запекшаяся

Вовкина кровь. Бросившись к колодцу и набрав ведро воды, я стал торопливо смывать кровь с рук. Неожиданно прекратившийся собачий вой заставил обернуться. К дому, приветливо махая рукой, подходил лесник. Первый раз за сегодняшний день я почувствовал страх. Он прокатился по мне горячей липкой волной и, сжав сердце так, что перехватило дыхание, позволил только прошептать:

– Это не я…

Увидев кровь на моей одежде, лежавшего у колодца накрытого курткой Вовку, лесник с надеждой в голосе спросил:

– Жив? – и, не дожидаясь моего ответа, приподнял край куртки.

Если бы не рваная рана на груди, можно было подумать, что Вовка спит. Сморщившись, как от зубной боли, лесник посмотрел на меня и, глубоко вздохнув, произнес:

– Пойдем, парень, в дом. Надо звонить в район.

Дежурный милиционер несколько раз переспросил мою фамилию, потом вдруг зачем-то стал уточнять мой городской адрес. Не выдержав, лесник вырвал трубку у меня из рук:

– Человек здесь, – он сделал паузу, как будто подбирал правильное слово, – умер. Приезжайте, – и назвал место расположения лесничества.

«Человек умер… Приезжайте…» Каждое слово прозвучало как удар колокола. Предательская дрожь в коленях заставила меня вцепиться в край стола двумя руками, чтобы не упасть.

– Ну-ну, парень, не раскисай. Бог не выдаст, свинья не съест. – Голос лесника был спокойный, добрый. – Давай поговорим. Не замыкайся в себе. Облегчи душу. – Он обнял меня крепко за плечи и, прижав к своей груди, вдруг тихо зашептал: – Жизнь продолжается, сынок…

Ему первому тогда я рассказал всю свою историю от начала и до конца. Потом, в ходе следствия, мне пришлось еще не раз рассказывать и писать о случившемся. Те, кто занимались моим делом, были, наверно, настоящими профессионалами, и в первую очередь их интересовали улики и факты. Один из них так прямо и сказал:

– Факты и улики – упрямая вещь. Давай, колись на чистосердечное. Нам меньше мороки, тебе меньше срок.

Правду говорил лесник: «Когда-то люди были совсем другими. Просто теперь мы перестали понимать и друг друга».

8

Когда мы подошли в то утро к трем вросшим по пояс в землю гранитным великанам, Вовка как-то странно себя повел. Сославшись, что ему надо срочно проверить заброшенную еще вчера донку, он скрылся в прибрежных кустах ивняка. Мне ничего не оставалось делать, как самому, распаковав рюкзак, готовить мою верную подружку – резиновую лодку. Хотелось сегодня не только поохотиться, но и порыбачить.

Озеро сияло утренней голубизной, отражая безоблачное небо. От его зеркальной поверхности тонкими белыми ниточками поднимался пар. Прямо из воды, в двух метрах от берега, торчали макушки двух отшлифованных временем каменных валунов. Только успел подумать: «А что за сюрприз готовит мне это озеро?» – как в утренней тишине ухо уловило сначала громкий вскрик, а потом сухой треск выстрела. Недоброе предчувствие заставило меня броситься напролом через кусты, туда, где только что скрылся Вовка. Не обращая внимания на уток, взлетевших из камышей, потеряв кепку, сорванную упрямыми ветками, я неожиданно для себя оказался на узкой, хорошо утоптанной тропинке. «Животные на водопой ходят» – только успел подумать я, как прямо мне навстречу, беспрестанно оглядываясь, выбежал черный аист. Видно было, что птица чем-то встревожена. Тропинка узкая, разойтись невозможно. Я отступил в сторону, всем своим видом показывая, что уступаю дорогу. Но вместо того чтобы шагнуть вперед, аист неожиданно попятился и рухнул на тропинку. Первый раз так близко я мог видеть эту редкую и красивую птицу. Одно полураспущенное крыло лежало поверх, другое подогнулось под грудь. Откинув голову, аист смотрел на меня вполоборота, и ни тени волнения или страха.

Я подошел, осторожно поднял тяжелую птицу и понял, в чем дело: на длинную лапу намотался комок проволоки. Аккуратно расправив податливые черные крылья, почувствовал что-то липкое на ладони. Это была кровь. На черном оперении ее нельзя было сразу заметить. Крик, а потом выстрел. Все стало понятно. Вовкина работа. Вот почему он так суетился. Вчера нашел тропинку, увидел следы. И поставил ловушку.

Положив птицу на колени, я стал распутывать проволоку. Это оказалось непросто. Пришлось достать нож. Ноги аиста были тонкими и хрупкими, казалось, что они могут поломаться даже при слабом усилии. За всю операцию птица не проявила никакого беспокойства, ни разу не попыталась вырваться или клюнуть. Только, круто изогнув удивительную шею, смотрела мне в лицо. Потом осторожно взяла в клюв складку на рукаве моей куртки и так держала ее, пока я не освободил ее от пут. Несколько дробинок задели крыло. Страшно было подумать, что весь заряд мог попасть в эту благородную птицу.

Поставив аиста на землю, я отошел в сторону. Сделав несколько торопливых шагов, он обернулся, приспустил крылья и выставил вперед правую ногу. Наверно, это был знак благодарности. Не зная, как в таком случае должен поступить человек, я в растерянности раскланялся ему в ответ.

Стало ужасно стыдно за Вовку: «Как он мог это сделать? Что теперь выдумает в свое оправдание?»

Тропинка вывела меня прямо к озеру. У самой воды в странной позе, широко разбросав ноги, с прижатыми к груди руками, опрокинувшись на спину, лежал Вовка. Опять чудит. Стало даже обидно. Ну сколько может продолжаться между нами эта игра в «кошки-мышки»? Пришло время разобраться: зачем он здесь? И вообще, поговорить по-мужски. Решительно сделав несколько шагов по направлению к неподвижному Вовке, я вдруг заметил яркие красные бусинки на зеленой траве. Что это кровь, понял, когда увидел окровавленные черные крылья под ногами. Заряд дроби, выпущенный

Вовкой с близкого расстояния, разорвал птицу на части. Но зачем? Какая была необходимость?

Оглядевшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, я подошел к Вовке. Он лежал без движения в той же странной позе, с широко открытыми глазами. Щеки ввалились, нос заострился, лицо, покрытое испариной, было странного землистого цвета.

– Ну вот, Сашок, – он глубоко вздохнул, – ты и дождался, – он опять сделал паузу, – оступился я.

После этих слов внутри у него раздалось какое-то странное бульканье. Через секунду между пальцев, прижатых к груди, как маленькая красная змейка, выскочила струйка крови и скрылась в рукаве куртки. Это было так неожиданно, что, не понимая зачем, я схватил Вовку за плечи и попытался поднять. Раздался страшный крик, от которого у меня мурашки побежали по коже.

– Не трогай! Кровью изойду, – свистящим шепотом простонал он, упираясь мне в грудь двумя руками.

И тут я увидел, что из груди у него торчит какой-то острый окровавленный предмет. Теперь мне стал понятен его неожиданный интерес к черным аистам. Он еще вчера обнаружил тропинку, ведущую к воде. Капканы, ловушки, силки – этому он хорошо научился у прапорщика Гудкова. Но Вовка не учел одного – эти птицы не бросают друг друга в беде. Ведь это была пара – они она. Что произошло на этой тропинке? Можно только представить. Скорее всего, попав в ловушку, птицы яростно защищались. Не ожидавший такого отпора Вовка, наверно, сам не заметил, как попал в одну из своих ловушек. Он упал на спину, и острый конец сухой приозерной коряги, наполовину вросшей в землю и потому невидимой среди травы, проткнул его насквозь. А стрелял он уже от бессильной злобы.

Я тогда, честно признаюсь, сильно растерялся. Понес какую-то несусветную чушь о вызове санитарного вертолета. Потом, вспомнив, что в рюкзаке есть аптечка, рванулся бежать за ней.

– Ни черта мне уже не поможет, – захрипел Вовка, – не суетись, Сашок. Поговорить нам с тобой надо…

Прошло много времени, но тот разговор не забуду никогда.

– А ведь подумают, что это ты меня, Сашок, убил. Не страшно?

– За что? – вырвалось у меня от неожиданности.

– Они найдут за что. – Улыбка, больше похожая на гримасу, исказила его лицо.

Вовка опять закашлялся, с каждой минутой ему становилось все труднее произносить слова, и, наверно, поэтому он спешил выговориться. Я снял с себя куртку и подложил ему под голову. «Показывать свою обиду – слабость», – учил меня отец. Вовка расценил все по-своему:

– Добрый ты, Сашка, как есть – блаженный. Я бы на твоем месте, если бы мне такое сделали…

Было удивительно и страшно слышать, как человек, уходя из жизни, все еще пытается распоряжаться чужой судьбой. Я не выдержал и спросил:

– Ну и зачем тебе все это было надо?

– Зачем? – переспросил он. – А затем, что ненавижу я таких, как ты, маменькиных сынков. Все у вас в жизни хорошо. На всем готовеньком живете. Памперсы, чупа-чупсы, дедушки, бабушки. А три года в одних штанах ходить, перловку на завтрак обед и ужин, спать без матраса – это как? – Вовка почти захлебывался. – Чуть что не по-вашему, лапки кверху – слабаки. Начитались книжек, придумали себе любовь, честь, гордость, а жить не умеете.

Я слушал его, сжав зубы. Теперь многое для меня встало на свои места: лживая дружба, убийство Глафиры, отпуск. Одно было только непонятно: как его могла полюбить Лера? Вовка будто прочитал мои мысли.

– Спрашивай, спрашивай, Сашок. Теперь можно. Считай это моей исповедью.

Он спешил, понимая, что его время уходит, и поэтому старался ударить своей откровенностью побольнее.

– Ты измены простить не можешь? А не было никакой измены. Был Новый год и много шампанского, а утром слезы. – Он попытался засмеяться, но у него это не получилось, в груди опять заклокотало, и из уголков рта побежали черные струйки крови. Он вдруг повернул в мою сторону голову и, удивительно четко выговаривая каждое слово, произнес: – А Лерка тебя до сих пор любит. Молчит и любит. – В его словах чувствовалась обида и зависть. – Фотки ваши от меня по углам прячет.

Осенний ветерок, запутавшийся в верхушках прибрежных камышей, наконец вырвался из плена и, лениво пробежав мелкой рябью по зеркальной поверхности озера, скрылся среди листвы старой плакучей ивы, низко склонившейся своими ветвями над водой.

Страшно захотелось курить. Сигареты лежали в куртке, которую я подложил Вовке под голову. Я нагнулся над ним и попытался достать пачку из кармана куртки.

– Почему ты молчишь? – прошептал он запекшимися от крови губами.

– Не хочу говорить с тобой, – ответил я.

Наши взгляды встретились, минуту-другую мы смотрели друг на друга. Неожиданно в его глазах я увидел панический страх. Губы беззвучно шевелились. Правой рукой он безуспешно пытался подтянуть к себе за ремень лежавшее рядом с ним ружье. Еще не понимая, в чем дело, на всякий случай отбросив ружье подальше в сторону, я обернулся. За моей спиной в каких-то трех метрах стоял черный аист.

– Убей! Убей его, слышишь? – вдруг завыл нечеловеческим голосом Вовка. – Это он за мной пришел.

Но он ошибся, аист пришел не за ним. Ни страх смерти, ни боль от ран не могли остановить эту благородную птицу. Великая сила любви и верности, которой многим из нас стоит поучиться, привела ее сюда. Почувствовав мой взгляд, аист повернул ко мне голову. Глаз – абсолютно круглый неподвижный, размером меньше копеечной монеты. Зрачок черный, с тончайшими васильковыми искорками и узенькой радужной золотистой каемкой – с немым вопросом смотрел на меня: «Люди, что же вы делаете?..»

И у меня не было на этот вопрос ответа.

9

Ночью я проснулся от грохота грома и ярких вспышек молний. Но дождь так и не пошел. Гроза ушла куда-то стороной, оставив на память о себе две большие темно-синие тучи непролитого дождя за моим окном.

Сегодня меня ожидало свидание с отцом. Второе за все время моего нахождения в этих стенах.

Отец, как и на первом свидании, старался держаться молодцом. Выдавали только черные круги под глазами да многочисленные новые складки морщин на лице. Можно было только догадываться, что он скрывает в себе. Мама после суда сразу слегла, отнялись ноги. Как и в прошлый раз, расставание было неожиданным. Вошел дежурный санитар, объявил об окончании времени, отец вскочил и стал скороговоркой досказывать мне какие-то домашние новости. Потом, не договорив, замахал руками и, обняв за плечи, зашептал:

– Мы с мамой все сделаем, сынок, чтобы помочь тебе, ты только держись…

В детстве я никогда не плакал. Слезы сами предательски выступили на глазах, и чтобы не расстраивать отца, торопливо чмокнув его в щеку, я поспешно покинул комнату свиданий.

Через полчаса санитар принес в палату пакет с передачей: фрукты, конфеты, целлофановый пакет с разломанными сигаретами и вскрытый почтовый конверт. Охрана, естественно, проверила и его содержимое. Сначала я подумал, что это письмо от мамы. На тетрадном листке в клетку было всего несколько слов, написанных знакомым мне почерком. Так мог писать только один человек на свете. «Как курица лапой», – вспомнились слова нашей учительницы русского языка.

«Я верю тебе и жду. Лера».

На следующий день, закончив утренний обход, Аглая Филипповна, уже выходя из моей палаты, обернулась в дверях, сказала:

– К тебе сегодня твой адвокат пожалует. Со вчерашнего дня у главного разрешения выпрашивал.

Для меня это был сюрприз. Аркадий Осипович Король – давний друг нашей семьи. В свое время был неплохим адвокатом, выиграл несколько громких дел. Он-то и защищал меня в суде по просьбе родителей. В ходе следствия, доверившись ему, я, как говорят, излил всю душу. Появилась надежда на благоприятный исход. Но неожиданно в ходе судебного разбирательства мой адвокат потребовал для меня проведения психиатрической экспертизы. В суд была представлена справка о моей контузии и ранении, а также еще справки о каких-то болезнях, перенесенных мной в детстве. Так я и оказался здесь.

Вместо того чтобы спуститься по лестнице на первый этаж, где располагалась комната свиданий, санитар почему-то повел меня в конец коридора, где был кабинет Аглаи Филипповны. Когда дверь открылась, я увидел сидящего за столом и улыбающегося Аркадия Осиповича. Как только мы остались одни, он, несмотря на свой почтенный возраст, подскочил ко мне и попытался обнять. Честно признаюсь, я не ожидал такого начала нашей беседы.

– Жизнь продолжается…

Эти первые слова, произнесенные Аркадием Осиповичем, заставили меня вздрогнуть. Было удивительно слышать их именно от него.

– Да, да, молодой человек! Поверьте мне. Мы выиграли время, и теперь оно работает на нас.

Ничего не понимая, я как столб стоял посреди кабинета.

– Да садитесь вы, Саша, садитесь и слушайте. – Он почти силой усадил меня в кресло, а сам вышагивал по кабинету взад-вперед с заложенными за спину руками. Наверно, у него была такая адвокатская привычка. – Надеюсь, молодой человек, вы помните, что в своих показаниях писали и говорили о том, что погибший был одет перед отъездом в спортивный костюм и имел при себе такую же сумку с вещами. – Аркадий Осипович сделал паузу. – Вы это помните и подтверждаете? – Он остановился у окна и теперь смотрел на меня, совершенно не мигая.

Я чуть не расхохотался. До того в этот момент он был похож на рыбака, смотрящего на поплавок в ожидании поклевки. Еле сдержав улыбку, я утвердительно кивнул головой.

– Ну вот, – невозмутимо продолжил он, словно не заметив моей иронии. – В вещественных доказательствах имеется спортивный костюм погибшего, который был обнаружен на сеновале, где вы изволили ночевать. – Неожиданно Аркадий Осипович заулыбался и подмигнул мне.

Со стариком явно что-то происходило, но причины понять я не мог.

– Саша, вы не спросите меня, почему я изменил формулировку «убитый» на «погибший»? – И тут же, не дав мне открыть рот, продолжил: – Во время осмотра места происшествия спортивную сумку не нашли, и этот факт был упущен. Но она фигурирует в ваших показаниях и показаниях жены погибшего…

Не выдержав, я вскочил и закричал:

– Далась вам эта сумка! Что она может изменить?

– Многое! Очень многое, молодой человек. – Он подошел к столу, налил полный стакан воды и выпил его залпом. – Два дня назад лесник привез в прокуратуру найденную на сеновале спортивную сумку. Скорее всего, ее спрятал сам погибший. Жена подтвердила, что сумка и вещи в ней принадлежат ее бывшему мужу. – Видя мое состояние, Аркадий Осипович, наконец сев в кресло напротив меня, тихим уставшим голосом произнес: – Там был дневник. Две толстые тетради. Погибший вел его почти ежедневно. Вплоть до предпоследнего дня… Благодаря моим связям в прокуратуре мне удалось ознакомиться с отдельными страницами. И уже сейчас можно сказать: с тебя полностью будет снято обвинение…

Невозможно было сразу поверить, что скоро я смогу вернуться в тот мир, который у меня был украден.

Но на повторном слушании я был полностью оправдан и освобожден прямо в зале суда.

Как ни стараются люди изменить судьбу, все равно рано или поздно она возвращает их на круги своя, и что каждому предначертано, то и происходит…

Александр Малышев

Малышев Александр Константинович родился 10 ноября 1948 года в городе Калининграде. Образование – высшее. В 1979 году закончил историко-филологический факультет Калининградского государственного университета. Литературный жанр – поэзия и проза. Женат, имеет двоих детей (сын – 1972 г.р. и дочь 1978 г.р.).

Общественная деятельность:

Писатель, член Союза писателей России с 2014 года.

Заместитель председателя правления Калининградского регионального отделения общероссийской общественной организации «Союз писателей России» (Балтийская писательская организация) с 2014 года по настоящее время.

Член общественного совета при Калининградской областной Думе.

Член Рыбохозяйственного совета при Правительстве Калининградской области.

Член областного совета ветеранов труда, Вооруженных сил и правоохранительных органов.

Председатель совета Калининградской общественной организации «Союз ветеранов рыбной промышленности».

Почетный работник рыбной промышленности Калининградской области. Победитель конкурса-фестиваля «Тёркинские чтения» в номинации «Поэзия» (2015 год).

Награждён 10 общественными медалями и медалью «Ветеран труда»

Бородинское поле

Двести лет для истории нашей не срок,

Не забыто сражение это.

Преподали тогда мы французам урок

На исходе военного лета.

За царя и Отечество, Веру свою

На врага шли бесстрашно солдаты,

Они память и честь добывали в бою,

Мы тех дней с вами празднуем даты.

В твоём сердце, Россия, есть Бородино —

Поле боя и воинской славы.

На бессмертие право здесь было дано

Нашим предкам – героям Державы.

Бородинское поле – бескрайний простор,

Оно помнит сраженья раскаты.

Там, где враг получил наш достойный отпор,

Для России места эти святы.

Бородинское поле окрасил закат,

Словно павших здесь воинов кровью.

Два столетия русские люди хранят

Благодарную память с любовью.

Вахта памяти

Членам Калининградской Ассоциации

поисковых отрядов «Память»

На поляне у речки по пояс трава,

И багровый закат догорает.

О погибших в бою будет память жива,

И народ о них правду узнает.

Поисковый отряд отыскал здесь солдат,

Впопыхах захороненных вместе.

И слова благодарности нашей звучат,

Об отваге и воинской чести.

Сколько их, неизвестных военных могил?

Для солдата страшней нет забвенья.

Как святой манускрипт, эту тайну открыл

Нам ремень, словно знак воскрешенья.

Написал о себе на нём строки солдат,

Может быть, в ожидании боя.

И последний приказ тот «Ни шагу назад!»

Павшим без вести сделал героя.

Как же долго их вдовы молили святых,

Чтоб узнать, где мужей схоронили.

Поисковый отряд, вы всю правду о них,

И их честь, и бессмертье добыли.

Не закончится, видно, любая война,

Коль последний солдат не опознан.

Возвращает нам время бойцов имена,

Видно, так этот мир Богом создан.

На поляне у речки по пояс трава,

И багровый закат догорает.

О погибших в бою будет память жива,

Имена их народ теперь знает.

Посёлок Борское Гвардейского района

Калининградской области

Вдоль залива камыши

Вдоль залива камыши

К берегу прижались.

Где-то в космоса тиши

Звёзды затерялись.

Белолицая луна

По небу катилась.

И мне девушка одна

Этой ночью снилась.

В тихой заводи души

Чувства вновь проснулись.

К ней навстречу я спешил,

Чтоб не разминулись.

Может, был другой ей мил,

А я не приметил?

К ней во сне я так спешил,

Но её не встретил.

Ветеранам войны, что прошли через все испытанья

Ветеранам войны, что прошли через все испытанья

И дошли до Победы, теряя в атаках друзей,

Променявшим покой на рыбацкие наши скитанья

И ушедшим в пучину суровых, холодных морей.

Я хочу посвятить им свои благодарные строки,

Чтобы помнили мы, как прожили они на земле,

Оставляя потомкам на память простые уроки

О добре бескорыстном и ими повергнутом зле.

Ветераны войны, гимнастёрку сменив на тельняшку,

И на промысле сельди освоили дрифтерный лов,

Подставляя ветрам свою душу и грудь нараспашку,

Все невзгоды познав и не выронив жалобных слов.

Я хочу, чтобы здесь, где встречаются воды Преголи,

Монумент возвели рыбакам, не пришедшим с морей,

Вечной памяти знак, благодарности, гордости, боли,

И чтоб знали потомки, как Родина чтит сыновей!

Дождь за окном всё идёт и идёт не кончаясь…

Дождь за окном всё идёт и идёт не кончаясь.

Плачет зима от обиды, с весною встречаясь.

Всё изменилось, земные сместились ли оси?

Кто разобраться поможет мне в этом вопросе?

Радуюсь снегу я тёплой балтийской зимою.

Мне б хоть минуту побыть снова рядом с тобою.

Ночь, наступая, скрывает вдали силуэты,

Всё превращая в свои колдовские секреты.

Старый трамвай над Преголей в ночи громыхает.

Словно о прошлом своём, вспоминая, вздыхает.

Всё забывается: встречи и боль от разлуки.

Что ж так терзают меня расставания муки?

Закружил меня в вихре осеннем…

Закружил меня в вихре осеннем

Золотой листопад.

Этой осени танцем последним

Любоваться я рад.

Пусть спешат, обрученные с ветром,

Ноября холода.

Разлучить нас с тобой километрам

Не суметь никогда.

Вновь берез обнаженные ветки

Поджидают снега.

Наши встречи с тобой стали редки,

Но ты мне дорога.

От обиды в твоих откровеньях

Лишь упрёки звучат.

Пусть развеет все наши сомненья

Золотой листопад.

Мне не пришлось с отцом поговорить

Хотел бы я с отцом поговорить,

Чтобы узнать, как страх свой победить,

Не испугаться, не покинуть строй,

Когда пойду с врагом на смертный бой.

Хотел бы я с отцом поговорить,

Спросить его: «Как мне на свете жить?»

Но только без него я с малых лет,

И не успел он дать мне свой совет.

Хоть не пришлось с отцом поговорить,

Незримая нас связывает нить.

Ушёл он слишком рано в мир иной,

Жестоко искалеченный войной.

Море Ирмингера

У моря Ирмингера нет берегов,

Шторма там сменяют друг друга,

Да волны, вкусившие прочность бортов,

Бегут вдоль Полярного круга.

Циклон за циклоном, да ветер ревёт,

И нет передышки от качки.

Но мы, рыбаки, очень гордый народ,

Не ждём от Нептуна подачки.

Кого в этом море хоть раз испытал

Гренландии ветер ревущий,

Несущий навстречу девятый свой вал,

Познал там весь ад этот сущий!

В том море Нептун нас не раз проверял

На прочность, терпенье, удачу.

И щедро нам штиль иногда даровал

К рыбацкому счастью впридачу.

У моря Ирмингера нет берегов,

Но там, у Полярного круга,

Поверили в прочность мы судна бортов,

В надёжность и смелость друг друга!

Снег в апреле

Снег в апреле идёт, и не верится.

Мы так ждали прихода весны.

Уж давно отзвенели капелицы,

И надежды нам снова даны.

Каждый знает из прошлого опыта:

Возвращаются вновь холода

И ветрами студеного шёпота

Застают нас врасплох иногда.

В нашей жизни так часто случается:

В череде всех обыденных дней

Забываем порою покаяться,

Стать терпимее или добрей.

Снег позёмкою под ноги стелется,

Словно не было солнечных дней.

Обжигает порошей метелица

Молодую листву тополей.

Я конь степной

Я конь степной, в упряжку не гожусь.

Живу на воле, этим и горжусь.

Средь трав родился, вырос в табуне,

Такая жизнь всего дороже мне.

Я в стойле не смогу прожить и дня,

А шоры на глазах убьют меня.

Кто голод росной утолял травой,

Я знаю, согласится тот со мной.

Кто на копытах не носил подков,

Тот за свободу жизнь отдать готов.

Пусть мимо пролетит меня аркан,

Когда несусь в пыли, как ураган.

Я по арене цирка не хожу.

Как ветер своей волей дорожу.

Не смог бы пережить я крепких пут.

Люблю свободу, а не хлёсткий кнут.

Мария Парамонова

Мария Николаевна Парамонова родилась в Твери. Окончила Тверской государственный университет. С 2008 года живет в Смоленске. Стихи публиковались в тверской и смоленской региональной периодической печати, в сборниках и альманахах Каблуковских литературных встреч и поэтических встреч «Берновская осень» (Тверская область), в смоленских альманахах «Сторона родная», «Блонье», в журналах «Мир сказок» и «Смоленский пафос», в «Литературной газете».

В 2007 г. вышел первый сборник лирических стихотворений Марии Парамоновой «Галерея грёз» (издательство «Триада», Тверь), объединяющий произведения разных лет. Его темы – вечные темы поэзии: любовь, красота окружающего мира, палитра глубоких искренних чувств и переживаний человека, радующегося каждому мгновению жизни.

Основной темой лирики Марии Парамоновой в последние годы стала тема материнства. В 2008 году в Смоленске родился её второй сын. Зрелое осмысление земного пути женщины автор сочетает с проникновенным лиризмом. Этой теме посвящен второй сборник произведений Марии Парамоновой «Млечный путь», в который наряду со стихами о материнстве и семейных ценностях вошли стихи для детей и очерки. Книга выпущена издательством «Свиток» в 2012 г.

Мария Парамонова известна и как драматург: по её пьесе – инсценировке романа В. Мединского «Стена», посвященного героической обороне Смоленска в 1609–1611 годах, Смоленский академический театр драмы имени А.С. Грибоедова поставил спектакль, премьера которого состоялась в дни празднования юбилея Смоленска.

В 2012 году начала работать руководителем литературно-драматургической части Смоленского камерного театра.

В 2014 году поступила в аспирантуру МГУТУ имени К.Г. Разумовского и теперь много времени проводит в дороге между Москвой, Смоленском и Тверью. В том же 2014 году ее пьеса «Традиции и новации» была поставлена ею же при участии артистов Тверского Театра юного зрителя на сцене МГУТУ имени К.Г. Разумовского к 60-летию Тверского филиала. С 2014 года ведет детскую литературную студию «Родничок» в Смоленской областной библиотеке имени И.С. Соколова-Микитова, участвует в жюри детских поэтических конкурсов.

В июле 2015 года за стихотворение «Баллада о сожженных» была удостоена звания лауреата областного поэтического конкурса, проводимого Домом поэзии Андрея Дементьева, и получила диплом лауреата из рук прославленного тверского поэта.

«Возможно, мои стихи помогут кому-то в минуту личной драмы или напомнят что-то почти забытое за пеленой лет. Они – для сердец, умеющих любить, сопереживать, мечтать. Глаза видят лишь буквы, а сердцу открыты радость и боль, разлитые между строк…»

Поэтический цикл «Парижский блокнот»

«Парижский блокнот» – это стихи о Париже, стихи о Франции. Цикл опубликован в альманахе поэзии «Блонье» № 4 за 2009 г.

Пролог

Блеснули кольца Гименея.

Ведома давнею мечтой,

Спешит на встречу с красотой

Хозяйка лунной галереи!

«Ля ви эн роз»[3] звучит во мне:

Такое в жизни лишь однажды —

С любимым, в сказочном вояже,

В Париже – счастлива втройне.

Заоблачные пасторали

Покинул воющий металл

И город-грёза нам предстал

В тумане автомагистрали.

Затем – прогулка под дождём:

Рю де Моску[4] и вдоль вокзала,

Что помнит имя Сент-Лазара[5],

Налево, к Опере[6] идём.

Блестят намокшие ступени,

Блестят бриллианты Рю де Пе[7],

На Пляс Малро[8], искрист и бел,

Фонтан укрылся влажной пеной.

Но цвета розового нет,

И будто вовсе нереально,

Что чёрно-белый и печальный

Откроет тайну город-свет.

2. Базилика Сакре-Кёр[9]

Промокли малые бульвары.

Пробиты пиками дождя

Платанов ветви. Уходя

В туман, пустуют тротуары.

А за туманом, в вышине,

Лучами утра чуть подсвечен,

Великолепен и беспечен,

Чертог небесный явлен мне.

Но отступает тайна выси,

И виден лестницы изгиб,

Родник на месте, где погиб

От рук враждебных Дионисий[10].

Главу в источнике омыл —

Теперь здесь Сакре-Кёр белеет,

И прочь отправился скорее,

Исполнен благодатных сил.

Веками Франция хранила

Покой умерших королей

В святой обители своей,

Где Сен-Дени обрёл могилу.

Но разрастается Париж,

И нет покоя Каролингам,

Бурбонам или Капетингам

Меж подступивших близко крыш.

3. Сен-Дени

«Тоска и грязь по всей округе» [11],

Здесь королей простыл и след.

Араб штурмует турникет,

Спеша к скучающей подруге.

Бежит в метро рабочий люд:

Алжирцы или марокканцы —

Они уже не иностранцы —

Оставлен чёрным чёрный труд[12].

Кто виноват и кто ответит

За то, что ночью здесь творят?

Ряды автобусов горят —

Их снова поджигают дети[13].

Им ненавистен труд любой,

Им чужды древности Парижа.

Их день грядёт – он ближе, ближе:

Опять пожар, опять разбой.

Обуглены библиотеки,

Пылают школы в темноте.

Зияют мрачно, опустев,

Кофейни, брассери[14], аптеки.

Трещат и корчатся во мгле

Горящие тома Вийона,

Аполлинера, Арагона,

Гюго, Вольтера и Рабле.

4. Монмартр

Монмартр уютен и приглажен,

Порой – декоративно мил,

Как будто спит или застыл Вне времени и жизни даже.

Красавец спящий – Сакре-Кёр —

Порой мелькнёт в просвете улиц,

Что изощрённо изогнулись,

Как перед вызовом бретёр[15].

Здесь замер, проходя сквозь стену,

Любитель жизни без труда,

И вспоминает Далида[16]

Цветы, поклонников и сцену.

Повсюду бронза и гранит,

А имена магистров кисти —

Кубистов, импрессионистов —

Витрина мастерской хранит.

Но не касался кистью гений

Картинок с площади дю Тертр[17]

Их ценят на квадратный метр —

Тираж парижских впечатлений.

Ловлю, ищу глазами свет.

Хочу поверить – он реален,

Но здесь он лишь мемориален —

Он льётся из ушедших лет.

5. Русский Париж

Находят русские в Париже

Столицу жизни и любви,

И, что поделать, се ля ви[18],

Столицу моды и престижа.

Здесь император всей Руси,

Страну ведущий к краю бездны,

Столь величавый и помпезный

Мост через Сену водрузил[19].

Но русская душа святая

Не между нимфами моста —

У православного креста,

Что в храме Невского блистает[20].

В «Ротонде» заняты места,

Над столиком порхают строфы:

Серебряного века профиль

Рисунком Модильяни стал[21].

И кто поймёт, а кто осудит,

Что из огня кровавых лет

В Париж, бесценный город-свет,

Российские стремились люди.

Те дни остались далеко,

И молят об одном их души:

Приют печальный не нарушить,

Не потревожить их покой[22].

6. Музей д'Орсе[23]

Вагоны, люди, саквояжи —

Вокзал д’Орсе, на Орлеан.

Лишь век прошёл – из разных стран

Сюда спешат на вернисажи[24].

А он стоит на берегу:

Напротив – Лувр, внутри – картины.

Да, повезло, иным старинным —

И тем фасад не сберегут.

Здесь на холстах танцуют пары,

Повсюду льётся мягкий свет,

А вот Мулен де ла Галет —

Бал на картине Ренуара.

В балетном классе у Дега

Так грациозны ученицы,

Как молодые кобылицы

Перед трибуной на бегах.

Ему милее несказанно

Иное полотно совсем:

Привет вокзалу д’Орсе

От Сент-Лазарского вокзала[25].

Да, так бывает: он создал

Очаг культурных интересов,

Востребован, обласкан прессой…

А ночью снятся поезда…

7. На высоте

Штурмуют Эйфелеву башню

Уже давно – сто двадцать лет,

Быть может, в ней тот самый свет,

Что я ищу как день вчерашний?

Подходим. Тянутся хвосты

Многоязыких многоножек,

Но нам бесценный гид поможет —

И мы достигнем «Высоты»[26].

За столиком о бренном спорим —

Вино закажем и еду.

На блюде устрицы во льду

Всё так же остро пахнут морем[27]…

Стальной суровый интерьер —

Здесь, как у Немо на банкете.

Меню автографом отметил

Недаром старина Жюль Верн[28].

В Париже дождь – сбегают капли

С угрюмых лестниц винтовых

К подзорным трубам – это в их

Глазах отражены спектакли —

Немые сцены – весь Париж.

Приятна зелень декораций,

И можно, если постараться,

Найти свою средь сотен крыш.

8. Дефанс[29]

За Елисейскими полями,

Почти за тридевять земель

Лежит, свернувшись, серый змей

У паруса под костылями…

То изощрённый Ля Дефанс —

Почётный член в элитном клубе

Архитектурных монстров в кубе,

Где правит черный Монпарнас[30].

Когда-то башню из железа

Уродом посчитал Париж,

Потом привыкли, но, шалишь!

За лаврами другие лезут.

И к тем привыкнут. Нотр-Дам

Стыдливо витражи потупит,

Но пальму первенства уступит

Стеклобетонным этажам.

И удивлённому скитальцу

Расскажут, что счастливей нет

Того, чей смотрит кабинет

На памятник большому пальцу[31].

А «белые воротнички»

Уже спешат сюда на службу.

В вагонах белых им не нужно

Держаться крепче за очки[32].

9. Эпилог

Слегка устав от впечатлений,

Присядем на мосту Искусств[33].

Здесь есть скамейки нежных чувств,

Скамейки голода и лени.

Любую выбирай, смотри,

Неспешно наслаждайся видом —

Она поможет лучше гида

Париж увидеть изнутри.

Пройди по набережной Сены,

Где, ноги опустив к воде,

Конспекты мучает студент

О славной тактике Тюренна[34].

Ещё светлей, когда идёшь

По парку мимо карусели —

Звучат мелодий старых трели.

А вечером попасть под дождь,

На Сен-Луи[35] спуститься к Сене

С мороженым от Бертильо,

И от метро по Батиньоль

Брести за призраком Верлена [36].

Купить вино у Николя[37],

Услышать тонкий хруст багета.

Так вот какой он – город света!

Он светится внутри меня!

Ольга Юрлова

Поэт, председатель Кировского отделения Союза писателей России, имеет три книги стихов: «Семь стихий» (1999), «День рождения» (2003), «Прихожанка» (2011).

Родилась в городе Кирове в 1964 г., замужем, имеет двух дочерей.

Закончила Пермский государственный институт культуры по специальности «Режиссёр народного театра». В дальнейшем освоила профессии: администратор концертной деятельности (работала главным администратором цирка в «лихие» 90-е); журналист, редактор кинопрограмм, режиссёр и выпускающий редактор прямого эфира на местном ТВ (с 1995 по 2009 гг.). С 2010 года по настоящее время – редактор издательского отдела ЦГБ им. А.С. Пушкина МКУ «ЦБС» г. Кирова. С 4 марта 2009 года – руководитель областного литературного объединения «Молодость». Награждена Почётной грамотой Министерства культуры Российской Федерации. Лауреат «Илья-премии» (г. Москва). Лауреат литературных премий Кировской области: имени А.С. Грина (2010 г.) и Н.А. Заболоцкого (2011 г.).

Война

Чужая речь звучит в дыму огней,

на языке врага мы слов любви не знаем,

с небритых щёк мы копоть отираем

и ненавидеть учимся сильней.

За что?

За то, что горстка избранных народом

достойна окруженья своего.

Меж истощеньем душ и недородом

растёт фальшивой власти существо.

И хмель, замешанный на красно-бело-синем,

оправдывает смерть твоих детей.

Ну, что ж, безмолвная Россия,

молчи и… пей.

Майские праздники

Непроизвольно вырвалось: «Родина!»

Остановилась. Молчу.

Май на дворе. Мною с детства усвоено:

«майские» – вот и кричу.

– Мальчик, другое совсем поколение,

что ты так смотришь? Иди!

Тётя вдруг вспомнила дедушку Ленина

и что фашисты – враги.

Мальчик, иди и играй в Шварценеггера!

Что ты уставился так?

Тётя не пьяная, тётя не вредная.

Этот платок? Будто флаг!

Хочешь, отдам? Пригодится для Робина.

Мне он не нужен, возьми!

Тряпочный символ, представь, – это «Родина»,

можешь карать и казнить.

Пусть, как в кино, всё взлетает и рушится,

дуй свою жвачку. Сильней!

Джинсовый мальчик, торчащие уши,

Родиной будешь моей?

«Разве ты виноват? Виноват!..»

Разве ты виноват? Виноват!

Ещё как! Ты – один.

Снег не тает. Морозно. Зима.

Невысокий, седой гражданин

банку с клюквой устал предлагать

и понуро сидит.

– Виноват!

Быстрым шагом я мимо иду,

не спросив о цене.

– Винова… винова…

Звук шагов приглушил мягкий снег.

Не тревожь понапрасну слова,

детям клюквы купи,

мёрзнет зря пожилой человек.

V (май)

Я вслушиваюсь в шёпот за окном,

в берёзовую трепетную тайну.

Моей судьбы и жизни колесо

сегодня стало просто обручальным.

Всё кажется берёзовым, томит

и кружится,

и токает, и рвётся…

И римской цифрой «пять»

надрез

болит,

сок по стволу седому в землю

льётся —

сок жизни.

Пей его скорей,

вкуси ещё и празднуй,

будь причастна!

Разрушено табу, так не жалей,

и на пиру, и после —

ты прекрасна!

Играет тёплый ветер в волосах,

набухли, зеленеют почки-крошки,

берёзовое время на часах,

берёзовые

буквой «эЛь»

серёжки…

Клён

Из отчего дома

внезапно уехали мы.

Менялись квартиры

на лучше и больше, престижней.

А мне всё казалось, что Клён мой

дорос до Луны,

и я не узнаю его,

если только увижу.

Он вырос стихийно,

никто его там не садил:

под плотным,

высоким забором.

С балкона, сначала

я просто следила за ним,

по-детски, с задором.

Он выстоял, выгнулся

и напрямик,

макушкой, упорно

старался как будто

быстрее расти,

коснуться балкона.

И чудо случилось!

По осени, после дождя,

я вышла, прищурясь,

вдыхая прохладное солнце,

взглянуть, как там Клён.

Клён, волнуясь, смотрел на меня,

и мне показалось,

смеётся…

Спилили его.

Он другим загораживал свет.

Туда, где он рос,

допустили репей и крапиву.

Я отчему дому

сквозь слёзы

открыла секрет —

дневник пролистала ревниво.

До дней,

где хранился осенний привет

от юного Клёна.

Совсем не смеялся тогда он,

нет-нет!

Он плакал

влюблённо.

Плач Царевны-лягушки

Сколько дней прошло.

Сколько дней пройдёт —

на болотах таволга отцветёт.

Ничего опять не случится вдруг:

ни любовь, ни друг – не придут.

Оттого-то так заболелось мне,

занедужилось в стороне,

за простором рек,

где лесов не счесть —

знание времён настоящих есть.

Вот за них-то я и молюсь сейчас:

не покинь меня, настоящий час,

настоящий друг и любовь-печать,

что даны на жизнь —

жизнью и венчать.

Различи меня посреди разлук…

Тетива, звени – согревайся, лук,

от руки, что быль

небылью зовёт.

И лети, стрела, в темноту болот!

Покаянный крестный ход

I

Краткий сон прошёл остаток ночи,

горестный восход теснится полем,

расстояние закатано в клубочек

из суровой нити, хлеб посолен.

Там, у переносицы дороги,

как слеза, родник, не преставая,

притекая, помогает многим.

И приходит истина простая

из глубин, которых не затронуть,

но захочешь только – и обрящешь,

и, нырнув по доброй воле в омут,

прошлым ужаснёшься в настоящем.

II

Стихами начинаю жить,

а ведь ходилось не за вдохновением —

за чистотой, за редкостью мгновения

преодоленья глупости и лжи.

До крови на ногах, до исступления

молить из тьмы воспоминанья лет

и подниматься покаянным пением,

нести свой крест по стоптанной траве

среди таких же усмиренных, веруя,

что завтра будет радость новых дней,

и благодать великого смирения,

и ослабленье тяжести скорбей.

III

Приди ко мне, прощение,

приди!

Болезнью,

скорбью,

тяжким испытаньем…

Стань благодатью истины-воды,

святой, прозрачной

истины дыханьем,

молчанием, скрывающим ответ

за мироощущеньем мирозданья…

Я буду звать, хоть мне прощенья нет,

и краток век на время покаянья…

Деревенский этюд

Нерасшифрованных надежд

неодолимое влеченье,

души тревожное теченье

по неизученной воде

над незнакомым отраженьем

давным-давно забытых дней,

обжитых памятью твоей

и одиночеством вечерним.

Над временем не властны мы

и все же кратко им владеем,

но с каждым годом холоднее

жить потеплением зимы.

Подумаешь, что вот ещё

кому-то очень-очень нужен —

откроешь дверь…

а там лишь стужа,

и путь луною освещён.

Тогда решишь, что надо быть

среди людей, таких же точно,

оденешься, как будто срочно,

и важно выйдешь из избы…

Прикосновением одним,

всего лишь мимолетным вздохом

ты дашь понять о том, как плохо

считать отпущенные дни.

И долгим будет разговор

ваш накануне расставанья. Два человека-изваянья.

Окно. Луна. Тропинка. Двор.

«Ты первым хочешь быть? Среди кого?..»

Ты первым хочешь быть? Среди кого?

На всём пространстве призрачного счастья

ты не найдёшь ни горя, ни зловластья,

а если и найдёшь, то что с того?

Не пройден путь до смертного одра,

и час ухода никому не ведом.

И лучше уходить за кем-то следом.

Ты первым хочешь быть? Тогда пора!

«Ветер у дороги обласкает…»

Ветер у дороги обласкает,

на прощанье пылью обнёсет.

Доченька ни в чём не упрекает,

на прощанье дарит василёк.

Сяду в переполненный автобус,

улыбаясь, слёзы облизну.

Кончился мой вдохновенный отпуск,

надо снова пополнять казну.

Василёк, оставленный в кармане,

символ боли предстоящих дней.

Бабушка её опять обманет,

скажет: «Завтра мы поедем к ней».

Вырастет моё дитя без мамы

и без папы, вырастет себе.

Василёк, засушенный в кармане,

не принадлежит уже траве.

«Так влюбляются, милая, слышишь!..»

Так влюбляются, милая, слышишь!

И писать начинают стихи,

и других забывают мальчишек.

Дни бездумны, хмельны и легки.

И зовёт неизвестность в дорогу,

и берёзовый сок, как вино.

Только светит печально и строго

одинокое чьё-то окно.

Поцелуи, рассветы, туманы.

Как в романах: любима, люблю…

За окном ожидание мамы

охраняет невинность твою.

«Снова осень наступит…»

Снова осень наступит,

наступит сентябрь оголтелый,

раззвездится в холодной ночи.

Мне моя невесомая жизнь надоела.

Что ты, сердце, молчишь?

И молчи.

Не подсказывай мне

ни судьбы, ни причала.

И дорогу одну лишь.

Одну.

Ту, которой ходилось сначала,

ту, в которой исходишь вину.

«В сиянии листвы…»

В сиянии листвы,

во влажном воздухе

сокрыто торжество.

И дождь к земле прилепится

и тайно

прольётся внутрь.

О жизни знаю я

не более чем лист,

но думаю, что знаю!

От греха до «в омут с головой»,

от вороха страстей

до выбора

меж чистым и нечистым —

мирская пропасть лет.

Природа торжествует над природой:

обласкан солнечным лучом и обогрет

промокший пёс, не блещущий породой.

И благодать исходит тишиной,

энергией дерев и трав клубится,

и здесь, внизу, я счастлива за птицу,

парящую

в просторе надо мной.

«Неосудное время творит чудеса…»

Неосудное время творит чудеса:

станет чёрная белой у мамы коса,

станет внучка качать на коленях мальца,

а сосна станет выше у крыши венца.

Соберётся семья за столом ввечеру,

дети будут мешать, продолжая игру,

будет литься беседа без края-конца,

будут смех и веселье от капли винца.

Неосудное время на всех парусах

пролетает в однажды рождённых часах,

только память ребёнком стоит у крыльца,

крепко за руку взяв дорогого отца.

«Песочные часы сдались без боя…»

Песочные часы сдались без боя,

бездумно и безвольно истекли.

Я дедовы глаза сейчас закрою,

не дописав ему всего строки.

Он очень ждал, но так и не увидел,

как плачу я,

и не пожал руки.

В молчании унёс свои обиды,

а я не дописала лишь строки.

Лежит листок ненужный на коленях.

Не нужный, кроме деда, никому…

Я называла деда дядя Женя

и не садилась вместе с ним к столу.

«Провинция реальная, неспешная…»

Провинция реальная, неспешная

декабрьским утром скрипнет и вздохнёт.

Судьбинушка здоровая, безгрешная

в шалюшке под окошком, у ворот

кидает снег.

Пылают щёки розовым,

алеют губы в белой пелене;

непуганый снегирь на сук берёзовый

слетел, оставив стаю в стороне.

Смешная жизнь, смешная и желанная!

На лапах сосен снегу – только тронь!

Из бани выйдешь – и готова ванная,

251

И снежный душ лови, не проворонь!

А тишина! Безудержно-хрустальная.

Сквозь шелест ветра вдруг – церковный звон.

«Любовь моя – душа провинциальная!» —

мурлычет сердце чувству в унисон.

«Запаха живительный глоток…»

Запаха живительный глоток.

– Здравствуй, позабытое жильё!

Серый облетевший потолок,

пёстрое дешёвое бельё.

Вьюн разросся —

с пола до плиты

разбросал кленовую листву;

белые «невестины» цветы

повернули личики к окну.

Не хватает вроде бы кота,

но на старом кресле виден пух;

календарь оборван.

Свысока

ходики умасливают слух.

Пианино у стены блестит,

а на нём, под лентою, портрет,

где мой друг, который был убит.

С той поры прошло немало лет.

Три иконы высоко в углу.

Я им тоже кланялась не раз,

умоляя Бога и судьбу

возвратить ушедшего для нас…

Чайник лихо свистнул и притих,

чутко скрипнув, приоткрылась дверь,

на столе, накрытом для двоих,

рюмочка под ломтиком потерь.

– Наливай и выпьем за любовь,

за любовь, которая жива.

Перед Небом ты – моя свекровь,

перед Небом я – его жена.

«Нет, не жаль, что люблю, не жаль…»

Нет, не жаль, что люблю, не жаль.

Моя грусть – не твоя печаль,

моя боль – не твоя беда,

мои слёзы – вода.

Моя память – всего лишь сон.

Пробуждаюсь: а был ли он?

Целовались ли мы тогда?

Не вода.

Помнишь, как провожал-встречал?

Очень многое означал

Тот, единственный в жизни, раз —

без прикрас.

Жар, в автобусе толкотня,

у тебя на коленях я,

и волшебных ночей туман —

не обман!

Лёгким взмахом накинет сеть

спутник-время – пора стареть

и любить тебя, как тогда!

Ты – судьбы моей невода.

«Одуванчики отцветут…»

Одуванчики отцветут,

тополиный встречая пух.

Ах, весна, ты в душе и тут.

Ах, душа, ты одно из двух:

или памяти дай остыть,

или снова любить.

Загляни в новых глаз печаль,

не кори себя за отчаянье,

пожалей и любовь встречай,

окаянных тайн таянье.

Летний дождь – молодая кровь,

земляничную приготовь.

Пусть до осени достоит вино,

боли тканое полотно

канет листьями золотистыми,

чувством светлым, неистовым,

и душистой настойкой

станет

сладкой и горькой.

«И обрывалась памятная нить…»

И обрывалась памятная нить,

таинственно, но верно угасала.

Тень времени плыла в толпе вокзала.

Кто остановит? Не остановить!

Растаяло за радугой стекла

знакомое до боли очертанье.

Как позднее немое осознанье,

за каплей капля на ладонь стекла.

И облекалась в чёрную фату

пустыня сердца, мучимая жаждой.

Тень времени меня спасла однажды:

прощенье – сердцу,

прошлому – мечту.

«Руки пахнут ладаном и воском…»

Руки пахнут ладаном и воском.

Жертва Богу – сокрушённый дух.

Извилась моей свечи причёска,

отличимо от соседних двух.

Плавно, исковерканная ложью,

жизнь стекает кружевом вины,

по великой милости по Божьей

слёзы смертной памяти даны.

Предстоять и плакать, очищаясь,

избавляясь пагубных нажив.

И просить прощения, прощая.

И прощая, и прощая! – жить.

«Вы думаете, надо? И пора?..»

Вы думаете, надо? И пора?

И губы разлепить, и возвращаться,

и на чужое горе откликаться,

познав от милосердья и добра?

Вы чувствуете, как оно идёт,

нечеловечье, неземное время,

как звёздное рассеивает семя,

и красота всесильная растёт?

Вы знаете, как много у небес

на всех тепла, и света, и терпенья?

С небес на нас нисходит вдохновенье

и преломляет невесомость в вес!

«Вод текущих разные дороги…»

Вод текущих разные дороги…

Только океан для них один.

Оглянись на жизнь свою

и вздрогни

и руками молча разведи.

Где бы ни был ты,

куда б ни мчался,

никогда не оборвётся нить.

Тот родник, что дал тебе начало,

будешь помнить.

Помнить и любить!

«Пух тополей намокнет под дождём…»

Пух тополей намокнет под дождём,

и станет чисто и свежо.

И горечь лип стечёт легко

к подземным водам, глубоко!

И, настежь растворив окно,

открою разом и балкон:

мой сад за тридевять земель,

на перепутье ста камней.

Двенадцать серых этажей

над лентами асфальтных змей —

склонились, спаяны в одно

неодолимое окно.

Но льёт с небес лучистый дождь,

извечный путник, жизни вождь.

Вода, вода! Издалека

приплыли тучи. И пока

пух тополей срывает дождь,

ты снова дышишь, снова ждёшь.

«Зацепило…»

Зацепило.

Виа Долороза —

Скорбный Путь распятого Христа.

Замолкает, угасает проза,

первый шаг я делаю из ста…

К солнцу опрокинутое Небо —

Троицей единожды Один

в крестный путь по Виа Долороза

Православный шёл Христианин.

«В отсутствии любви и смерти…»

В отсутствии любви и смерти

я замерзаю, замерев в ночи.

А за окном, в пурпурной круговерти,

огромная звезда.

Её лучи

невидимо касаются и бьются,

царапая оконное стекло —

пустые слёзы капают на блюдце

и отдают ему своё тепло…

И всё же

одиночество – прекрасно!

Особенно, когда есть рядом ты,

моя звезда,

в отсвете тёмно-красном,

ведущая меня из темноты.

«Ну и что!..»

Ну и что!

Разве что-то изменит

ночь волнений, когда не усну?

Отрешённое лето не верит

в обнажённую страстью весну.

Лето носит зелёные шали,

замирая в полуденный зной.

В одиночку сумеем едва ли,

только вместе сумеем с тобой,

чтоб звенело, дышало, горело,

трепетало, светилось, звалось

из купели омытое тело…

Словно солнца горячая ось

прикоснулась,

у сердца осталась

откровением и тишиной.

Не усну!

Разве мне показалось

это странное лето – весной?

«А о любви прочтём или напишем…»

«А о любви прочтём или напишем», —

сказала я когда-то сгоряча.

И вот пишу, пишу не понаслышке:

любовь – воспламенённая свеча!

Она горит, пространство осветляя,

потрескивая, плавясь и шурша.

Горит во мне и жизнь мою меняет,

и удивленьем полнится душа.

Любовь

Научи меня, Господи, жить!

Чтоб не так, как живу сейчас,

чтоб тебе каждый миг служить,

чтоб тобой каждый день венчать…

Мимо, мимо идти людей,

и не ведать значенья их,

и Тебя узнавать везде

(пусть и лют человек, и лих),

и по Образу Твоему

строить дом, и семью, и мир…

Неужели не быть тому?

Научи, прошу, не томи!

Ты велик и неведом мне —

укажи где путь, и пойду,

станет мизерное крупней,

и неверное – на виду.

Дай почувствовать раны Твои

через многие веки вех,

и принять Твоё Слово и…

Хватит ли Одного на всех?

«Мы не ведали дедов…»

Мы не ведали дедов,

не знали отцов,

мы себе их придумали,

и не жалелось:

отсечённые корни

отцов-беглецов,

бесфамильное тело.

Наши матери

тихо сходили с ума,

забывая своё назначенье,

повторяя как заповедь:

«Что нам тюрьма да сума,

деньги делают поколенье!»

Мы не ведали правды,

но сердцем глухим

обрели сокровенное зренье:

мы стоим,

перед Всеми Святыми стоим,

за Россию стоим —

на коленях!

«Опускаясь в тоску и печаль…»

Опускаясь в тоску и печаль

за весь род до седьмого колена,

просыпаясь и счастья, и плена,

устаёшь о себе понимать.

Устаёшь от своих «совершенств»,

от любви не такой, как хотелось,

и, слоняясь по дому без дела,

очень остро почувствуешь, где

жизни шар превратился в мираж:

год и месяц, число, даже время.

Было солнце – настало затменье,

только свет золотого пера…

Строки жили на фоне листка,

чередой откровений пронзали,

но осотом по слогу печали

прорастала мятежно тоска.

Опускаясь в тоску и печаль,

просыпаясь и счастья, и плена,

за весь род до седьмого колена

«…буди мне…» отвечать!

«Благословляю тишину…»

Благословляю тишину,

и утро накануне света,

и кофе только что согретый,

и ложку сахара – одну.

Едва дышать, не торопясь,

следить, как истечёт минута,

и время сдвинется как будто,

но только не вперёд, а вспять.

И всплеск души запечатлеть

рука потянется к тетради,

и осторожно, Бога ради,

за окнами начнёт светлеть…

«Не торопись…»

Не торопись,

ведь мы с тобой летим,

за нашу осень, ту, что я желала!

На крыльях облаков нам по пути

за неба золотые покрывала,

на дальний берег сути и судьбы,

за тот рубеж, где быть дано не многим…

Не торопись!

Крылатые дороги

нам в наказанье, кажется, даны!

«Отныне что здесь ценно для меня?..»

Отныне что здесь ценно для меня?

Лишь то, что в осень кинуть не посмею.

Льёт мутный дождь четвёртую неделю,

тоску и одиночество кляня.

Я не хочу жестоко поступать —

любить хочу! Но если не умею?!

Льёт мрачный дождь четвёртую неделю,

стирается душевная тропа,

которой мне идти к тебе хотелось

в надежде счастье обрести с тобой.

Льёт судный дождь, бездумный и рябой,

осенний лекарь, массовик-затейник.

И в шумном мире скорости утрат

в его объятьях истина и правда.

Льёт дождь разлук, вершитель листопада,

Икар судьбы —

безудержно-крылат!

«Захлопнуть дверь и запереть…»

Захлопнуть дверь и запереть.

Скорей!

От грозных чувств,

чтоб Зверь бродил в пределах

знакомой жизни, жизни лишь моей,

не покидал знакомого придела.

Голодный Зверь!

Не хочет ничего.

Не признаёт и признаков хозяйских.

Рычит и воет, прыгает на дверь

и ни за что не хочет оставаться

один!

И я сижу при нём,

напрасно накормить его пытаюсь

тем, что не ест.

Не приспособлен он

глотать траву заветренного мая.

Ему бы крови алой сентября

и жирной глины скользкой под ногами,

чтобы катиться, голову сломя,

соскальзывать над пропастью

стихами,

отчаянно срываться камнем вниз,

на самом дне распахивая крылья

горячие

исписанных страниц,

и воспарять до солнца без усилья.

«Ищи свои выгоды?!..»

Ищи свои выгоды?!

Мир,

ты сходишь,

слетаешь с орбиты!

Куда ни взгляни:

неон и эфир,

плакаты заглянцевелые

чисто помыты,

журналы витринно-наглядно

диктуют тело:

беспечно, умело, нагло и смело.

Где же Вы, Владимир

(имеется в виду Маяковский).

Профессора,

наденьте «очки-велосипед»,

скажите правду:

«поколение NEXT» – бред!

Булгаковский иллюзионист

правит балом,

и ему всё мало,

и я от иллюзий устала.

Город – моя пустынь —

грустно.

Дети, бредущие в школу

с тяжёлыми рюкзаками —

скоро с флешкой в кармане,

разница-то какая?..

Что несёте вы в будущее,

милые мальчики и девочки,

мимо ларьков и киосков

в ночи,

мимо неоновых выбросов

словесной дури.

Дойдёте ли?

Успеете ли понять,

где и когда

вас обманули…

…………………………………

Звоните, храмы, по Руси,

звоните громче!

Беспроводную сеть молитв

читайте, отче!

Лепи, народная душа,

игрушку-дымку,

точи матрёшку

и пиши на ней картинку.

Плетите, бабы, кружева

к пелёнкам белым.

Рожайте, матери, детей

по десять смело!

Нам Чудотворец Николай

вовек – защита,

Великорецкая, видать,

сильна молитва.

Расти, энергия добра,

тепла и света,

от неба, леса и реки

земного лета.

Звоните, храмы, по Руси!..

«Сдаёт, как карты, совесть…»

Сдаёт, как карты, совесть,

Закладывает душу,

а я стою и трушу,

сказать не смею я:

«Эй, главный! Ты не главный,

катись своею сушей,

беги своим «раздольем»,

где вдоль и поперёк,

налево и направо

лишь знаки и команды,

придуманные теми,

кто будет поглавнее.

И каждому – своё».

«Уйму в прошлом оставить дорог…»

Уйму в прошлом оставить дорог,

убегать от себя, от обмана —

только сердце болит от того,

кровоточит запретная рана.

Не вернуться туда, пережить

по-другому, иначе, не знаю…

И дорога бежит и бежит,

только рана та не заживает.

Так что сказано, видимо, зря:

мол, забудется, время излечит.

Или, может быть, не для меня?

Или, может, на будущий вечер?

Или, может, в грядущий рассвет,

за который уходит дорога,

и конца для которого нет,

и начал у которого много…

«Всё пытаюсь справиться с собой…»

Всё пытаюсь справиться с собой,

тяжесть непомерную подняв, —

совестное знание грехов

дворником скитается по дням,

собирает пыль ушедших лет,

возится у перекрёстков дней,

ищет неприметный ныне след…

и дорога с каждым днём ясней,

и светлей, и чище

от дождей и солнца,

от забот, приносящих мир и тишину…

Тёплым взглядом в прошлое взгляну,

тяжесть непомерную избыв,

знаменье спасенья сотворив,

смирным сердцем заповедь приму,

обретая след: «Блажени кротцыи…»

Владимир Гурьянов

Гурьянов Владимир Григорьевич родился в 1942 году на станции Жерновка Петровского района Саратовской области. Окончил филологический факультет СГУ им. Чернышевского. Служил в истребительной авиации, был учителем сельской школы, комсомольским и партийным работником. Более сорока лет отдал периодической печати области, двадцать пять из которых – Петровской районной газете. Автор 5 книг. Заслуженный работник культуры, член Союза журналистов, член Союза писателей России.

В настоящее время – председатель Саратовского регионального отделения Литературного фонда России, главный редактор журнала «Литературный Саратов».

Суровый удел

(повесть)

Светлой памяти родителей моих Григория Григорьевича Гурьянова и Марии Никифоровны Гурьяновой – посвящается.

1

Теперь, милые мои, можно поведать об этом. Время давно проглотило ту жизнь и тех людей. В иной мир унесли они не только великие радости и печали, но и страшные тайны, которые угнетали души, чернили сердца. Да и деревень тех, в которых под звон церковных колоколов и с верой в Бога шла эта жизнь, нет уже на белом свете. Только бурьян выше, где когда-то стояли дома, только дотлевают чёрные покосившиеся кресты на заброшенных и забытых погостах. А унылые ветры старательно заметают былое.

Это сегодня деревня от деревни – за полдня не дойдёшь. В старину они густо селились, словно тянулись друг к другу. По утрам, бывало, кто из пастухов первым на заре кнутом щёлкнет – три-четыре деревни окрест слышат и тут же откликаются ответным щёлканьем. Петухи ещё раньше меж собой переклик затевали. Теперь же сельскую глубинку так развернуло и перегорбатило, что кличь не кличь, а до соседней деревни не докличешься. Ушла та пора безвозвратно…

Так вот, милые мои, в Плечёвке, что протянулась вдоль берега небольшой светлой речушки, поросшей вётлами и тальником, жили два закадычных дружка. Бедно жили. У Миньки Сарайкина не было отца. Простудился, когда возил с мужиками горшки из Пензы в Саратов. Слёг и не поднялся больше. У Гриньки Григорьева, слава Богу, отец с матерью были в добром здравии. Однако кроме Гриньки в семье было ещё семь ртов. Знамо, не хватало на всех пропитания и одежонки. Летом-то ничего: где пескарей в речке наловит, где щавеля с ягодами в лесу наберёт, где черёмухи с дикими яблоками, а то и грачиных яиц фуражку принесёт. Сам, бывало, поест, но большую часть младшим несёт. Уж как ждали-то они его! Глазёнки так и светились от радости.

Минька тоже был не жадный, заботливый. Самую большую часть добычи нёс домой, своей мамане тётке Фиёне. И Гриньке помогал раздобыть еды для малышей. Как два родных брата были, всюду вместе. Души друг в друге не чаяли. Бедно, а радостно им жилось.

Зимой хуже становилось. Одежонки – ни у того, ни у другого. А главное, нечего обуть. Да разве ребятишек удержишь на печи! Гринька был покрепче и начинал первый. Совал босые ноги в печку, прямо к пламени. Калил их до боли. Потом выскакивал на улицу и стремглав летел по глубокому снегу к Миньке. Благо, жил тот недалеко, наискось, на другом порядке. У друга он снова совал красные и заледенелые от морозного снега ноги в печку. И они дымились, обсыхая, и поначалу ничего не чувствовали.

Мать, известно, ругалась на Гриньку: заболеешь – всю жизнь клячиться будешь. Но Гриньку простуда не брала. Шустрый и подвижный рос он. И не смотри, что роста невысокого: крепенький был и силёнку чувствовал. Затеется, бывало, ребятня возиться да силу друг друга спытывать, так Гринька всех разбросает и положит на лопатки. А лет в пятнадцать, озоруя, подхватил на плечи годовалого бычка и ну бегать с ним по лугу. С тех пор и прозвище к нему прицепилось – Бык.

Минька послабже был, хотя и ростом выше. Тихий такой, красивый. Светлые кудри почти до плеч. И голос тихий имел, и характер спокойный да покладистый. Словом, курицу не забидит, воду не замутит. Боговерующий был.

Гринька, конечно, тоже осенял себя крестом, но в церкву ходить не любил. Да и некогда было. То в поле с отцом, то в ночном с табуном богатого деревенского мужика дядьки Фёдора Максимкина, то за хворостом в лес, то скотину на дворе поить-кормить. Куда денешься – старший в семье. Так было заведено в роду. И Гринька гордился этим. По чести сказать, в пятнадцать лет он был уже настоящим мужиком и мог самостоятельно вести хозяйство. Крепкая порода, жёсткая наука сурового молчаливого отца, который тащил на своих широченных плечах огромную семью, сметливость, разворотливость и трудолюбие Гриньки сделали своё дело. Прослыл он добрым работником. Богатые мужики с охотой брали его в наём то на сенокос, то на жнитво, то на мельницу. Об оплате договаривались с отцом. С ним и расплачивались.

Как-то по весне работал Гринька у дядьки Фёдора Максимкина – загон новый строил для скота. Да так ладно и быстро всё сделал, что хозяин, расчётливый и знающий цену копейке, щедро расплатился с отцом и сказал: «Доброго работника поднял, Григорь Киреич. Не просидит, не проваляется. Ухватистый парень. Жнитво начнётся – присылай ко мне. И похарчится вволю и заработает. Я за ценой не постою. И вот ещё что. Передай ему этот пиджак. Не новый, но сукно ещё крепкое. Поносит».

Словом, стал Гринька работником нарасхват. А это любо ему. Везде старался успеть. Где один, где с дружком закадычным Минькой. Минька, знамо, не такой расторопный. Да и силёнка не та. Но делал всё с любовью, старательно. И никогда работу на полпути не бросал. Бывало, уже качается от усталости, а передыхнёт немного, перекрестится – и снова за дело. Тётка Фиёна не нарадовалась на своего единственного. Смирный, послушный, услужливый. А уж в церковном хору пел – спасу нет, как за душу брало. Отец Тихон как-то погладил его по белокурой головке и сказал: «В семинарию его, Фиёнушка, надобно. Божьим человеком растёт он у тебя. Вон глазки-то какие чистые да кроткие. Вся душенька, как на ладони, светится. И к музыке у него особливая способность. Гармоника-то у него, как живая, человеческим голосом так и выговаривает».

Гармоника Миньке от отца досталась. Старенькая двухрядка с потемневшими пуговицами-клавишами и клееными-переклее-ными мехами. Никто ему не показывал, как с ней обращаться. Лет с пяти-шести он с удовольствием пиликал на отцовском инструменте, старательно расставляя звуки по своим местам. Сначала они были строптивые да непокорные, чехардились и озорничали, а потом вставали в ряд и дружно пели. Знатно выучился играть Минька. Бывало, пробежит пальцами по клавишам, поднимет свою кудрявую головёнку, широко откроет свои голубые глаза и поведёт мотив. А сам уже ничего вокруг не замечает. Пела Минькина душа вместе с гармошкой.

Лет в двенадцать Миньку первый раз позвали играть на свадьбу. Он засиял от счастья. На свадьбе играть – дело нешуточное. Каков гармонист – такова и свадебка. Знать, признали в деревне Минькины таланты. Только тётка Фиёна – ни в какую! Мальца такого – да на свадьбу? Испугалась за Миньку. Так бы и не отпустила. Да отец жениха уговорил. Пойдем, говорит, и ты, Фиёна. Присмотришь за Минькой. А полмешка ржи – сразу после свадьбы. Да и со стола кое-что перепадёт.

Три дня ухала, гудела и звенела свадьба. Уже заполночь уставший и побледневший Минька лез на печку и спал почти до самого полудня, пока свадьба не очухалась, не опохмелилась и вновь не зашумела на все голоса. Туг уж и Минькин черед подходил. Кто-то затянул песню – гармоника сразу же подхватывала её, зазывая остальных. Кто-то топнул ногой – и плеснула жаром Минькина гармошка. Не усидеть никому! И тесно стало от удалого, с присвистом, пляса молодых мужиков, от дружного выстука каблучков зардевшихся девок и молодых баб. А там и степенные бородатые мужики со знанием дела в круг входили…

Осилил Минька свадьбу. Побледнел весь, но осилил. Хозяин остался доволен и слово свое сдержал с лихвой. Мешка ржи не пожалел за Минькину игру и опорки старые, но ещё крепкие подарил. Тётка Фиёна аж заплакала, прижав сынишку к груди: кормилец подрос…

Отец Тихон при встрече сдержанно сказал Фиёне: «Свадьба – дело Божье. И людей веселить – греха в этом нет. Грех, коли к вину сызмальства приучен будет. Разумей, Фиёнушка».

С той поры Минька на многих свадьбах играл. В богатые семьи, знамо, других двурядочников кликали, которые в возрасте были и цену себе знали. Гармоники у них были не в пример Минькиной – звонкие да чуткие. Плату за свадьбу они сами устанавливали. Минька же с матерью никогда ничего не просили. Что дадут. И люди не обижали. Играл Минька от души. Вина в рот не брал. Упаси Боже! Слова отца Тихона крепко легли на душу.

Сколько же песен услышал Минька на свадьбах! И весёлых, разудалых и вольных, как ветер, и задушевно-печальных про долю мужицкую, про судьбинушку женскую, озорных, приправленных ядрёными словами… И все на память взял, ко всем лады подобрал. Словом, годам к семнадцати вышел он в первые гармонисты по округе. Богатые мужики перестали чураться Минькиной игры, в первую очередь его стали звать. Знамо, нечасто это случалось. Богатых мужиков в Плечёвке по пальцам пересчитать можно.

Хвалить тогдашнюю жизнь сердце не поворачивается. Почитай, в каждой избе нужда по углам сидела да на печке вместе с малыми ребятишками с голодухи плакала. Но совесть люд имел. Знал, что хорошо, что плохо, и старался в чистоте и согласии сохранять свою душу. Отсюда и силушка, и терпение.

2

А молодость брала своё. Стали на Миньку девки заглядываться. То одна, бывало, подсядет поближе, то другая норовит рядом пойти, то третья семечек каленых за пазуху насыплет, то четвертая шаловливо наденет венок из пахучих лесных цветов на белокурую Минькину голову. И неспроста: пригож стал собой Минька. Хоть и худенький, а росту высокого, плечистый, глаза голубые, задумчивые, добрые. Голову прямо держит на высокой шее, густые светлые кудри – до плеч. А играть зачнёт – обязательно встанет во весь рост, голову приподнимет, подастся чуток вперёд и устремит взгляд поверх голов. И лёгкий румянец проснётся на его щеках. И льются живые звуки из его гармони, летят над речкой, над полем, блуждают и прячутся в ближнем лесу. А вместе с ними летит чистая и взволнованная Минькина душа. И поднимается высоко-высоко. Не достать до неё, не дотянуться никому.

Но однажды на гулянье вдруг ойкнула Минькина гармоника и умолкла. А потом сменила мотив и запела так, будто густой хмель ударил в голову гармониста. Рассказывала гармоника о тайном и сокровенном, о желанном и несбыточном, смеялась от счастья и печалилась, остерегаясь чего-то. Чуете, милые мои? То встретился Минька с долгим взглядом красивых карих глаз Маруси Никитиной – первой красавицы в округе. И всё-всё рассказала ей гармошка. Запылали огнём смуглые Марусины щёки, счастливый смех обнажил её ровные белые зубы, чёрная тугая коса бесконечно потекла меж розовых девичьих пальцев. Задорные искорки вспыхивали в её ласковых глазах. А потом вскликнула гармония и заиграла жарко, зазывая в круг на пляску – разделить предчувствие Минькиного счастья.

С гулянья Маруся пошла рядом с Минькой. И вскоре они остались одни. Никто не заметил, как злобно метнулся им вслед чёрный взгляд отчаянных и дерзких глаз Митьки Косарева. Давно он тянулся к Марусе. Но девица даже намёка на интерес не подала. Была она круглой сиротой и воспитывалась у деда. Мужиком он слыл крепким, хозяйство в справности держал, а во внучке души не чаял. Послушная она росла, проворненькая и опрятненькая всегда. И срушная: за что ни возьмётся – всё огнем горит. Невеститься дед Фёдор до той поры внучке не разрешал. Только на шестнадцатом годку пустил её с подружками на гулянье.

Крутился Митька вокруг неё, старался разными знаками да вниманием склонить к себе сердце девицы. Но не лежало оно к нему. Вроде и высок, и ладен, и тёмным лицом по-своему красив, а вот нет, и всё тут. Побаивалась его Маруся. Смотрит своим чёрным взглядом, и не поймёшь, что у него на уме. Видать, неспроста в ребятишках у него прозвище было – Злодей. За то, что со смехом отрывал головы у грачат, с удовольствием топил котят и кутят. Даже ёжика утопил в реке за то, что поколол об него палец. И дрался злобно, с остервенением. Бил чем попадя не жалея. Остерегались его сверстники, дружбу с ним не водили. Хоть вместе с ними был, а всё особняком, всё с насмешкой, всё свысока, всё – «я» да «я».

Митька глаз не спускал с Маруси. Равнодушие красавицы задело его гордыню. Пользуясь тем, что его побаивались, он отпугивал парней от девки, а некоторых и колотил. Он первый заметил, как по-особому стала смотреть красавица на гармониста. Понял он, куда потянулось её сердечко. Закипела в груди чернота. Начал задираться на Миньку по любому поводу, угрожать. Дошло это до Гриньки. Он тоже любил вечерние гулянья, но бывал на них редко. Сёстры и братья подрастали, и нужды становилось больше. С утра до ночи вместе с отцом Гринька был в работе – то по найму, то на своих десятинах. Поженихаться толком было некогда. А тянуло, ух как тянуло…

В тот вечер он выпросил у дядьки Фёдора Максимкина жеребца и верхом поскакал из Плечёвки в Ямпольевку, где за околицей села затевались воскресные гулянья. Привязав коня за цветущую яблоню, Гринька отыскал глазами Митьку, властно вытолкал его за круг и, стиснув локоть железной рукой, тихо спросил: «На любка пойдёшь?» Митька отшатнулся. Гринька предлагал ему выйти на кулачный бой. И Митька струсил. Он не раз видел, как Гриньку вызывали на любка взрослые и крепкие парни, но все валились наземь от бухающих ударов Быка. Митька решил схитрить и увильнуть от боя, превратив всё в шутку:

– Да ладно тебе. Вон девок сколько. Любую бери – глазом не моргну.

Поняв, что Митька не хочет выходить на честный бой, Гринька как бы в шутку затеял возню с ним. Обхватив Митьку поперёк, он сжал его так, что захрустели кости, и шепнув: «Слышь! Не замай Миньку… Голову отверну», – грохнул его через себя о землю. Когда Митька, кособочась, встал, конский топот раздавался уже далеко за селом.

Дымкой окутались цветущие яблони. Играла Минькина гармония. Весело смеялись девицы. В низине над рекой щёлкали соловьи.

Когда встречи стали постоянными и допоздна, бабаня Матрёна заволновалась и рассказала о своих опасениях деду Фёдору. Тот погладил сухой рукой окладистую седую бороду и, расправив в доброй улыбке суровые морщины на лице, успокоил жену:

– Молоды ещё грешить. Душеньки у них чистенькие, как вода в роднике. А уже ликом-то оба – хоть икону пиши. Парень хороший, только бедный…

– Я и говорю про то, – поддакнула бабка Матрёна. – Отпугнёт хорошего жениха. А я уж, чаю, к осени сватов ждать надо. Ты уж поукороти малость внучку с гуляньями-то. Не дай Бог, слухи нехорошие пойдут…

Дед Фёдор, пораскинув умом, согласился:

– В поле с собой брать буду. На гумне некогда хороводы водить. Работы невпроворот. А сватов зашлют – не беда. Всю жизнь под своим крылом внученьку не продержишь. Честь по чести выдадим, коль хороший человек сыщется. Чай, сундук-то уже приготовила? Смотри, Матрёна, она хоть и сирота, да наша внучка. Чтоб в любой дом не стыдно было отдать. А Миньку не гони. Дети они ещё… Да и жалко мне его. Не такой он, как все.

Бабка Матрёна, зная крутой нрав мужа и опасаясь ему перечить, всё же сказала:

– Ты уж, отец, не больно её работой принуряй на гумне-то. Красота бережение да негу любит. Успеет наработаться…

Дед Фёдор недовольно хмыкнул: мол, без тебя, старая, знаю.

3

…Прошёл сентябрь. Тёплый и тихий октябрь поселился в полях. Нежаркое ясное солнышко ласково и грустно смотрело на посеревшую землю. Плеснули ноющей желтизной клёны в лесу, богатые шафрановые шапки надели молчаливые дубы, склонила кроваво-красные гроздья ягод, вошла в пору ранее неприметная калина. Протянуло от неё к раскидистому вязу сверкающие нити бабье лето. Лёгкая тихая грусть нет-нет, да и охватит сердце. Осень…

Гринька с отцом, управившись в поле, работали на мельнице у Селезнёва в соседнем Захаркине. Большого помола ещё не было, но с раннего утра у мельничных ворот уже выстраивались подводы с мешками зерна. Гринька играючи подхватывал с весов тяжеленные осьминные мешки и почти бегом нёс их к засыпной яме. Мужики восхищенно дивились силе и ловкости парня. «Киреич, – говорили отцу, – ростом не в тебя, а вот силушку от тебя черпанул. Смотри, как мешки тютюшкает! И усталь не берёт». Отец добродушно улыбался, радуясь за сына. Но сам никогда не хвалил его. Скупой был на похвалу. В работе и строгости держал своего старшего. Даже на улицу отпускал его с наказом: «Не загуливайся. Завтра чуть свет разбужу». Так что приходилось Гриньке порой и поспать-то часок-второй, когда властный голос отца поднимал с постели. И начинался новый день, наполненный работой без конца и края.

Гринька не роптал. Всегда был весел. Любая работа давалась ему легко, ко всему имел сноровку и понятие. А минувшим летом жизнь его краше стала. Появилась у него зазнобушка – грудастая светловолосая Пелагеюшка из Ямпольевки. Гринька с лица-то не больно казист. Крупный нос, крепкий подбородок, вихрастый непокорный чуб и маленькие синие глаза. Но всегда весёлый, шутливый и светлый, он по душе был многим девицам. Гринька выбрал под стать себе – небольшого роста, крепкую и работящую Пелагеюшку. Два раза подрался из-за неё с ямпольевскими ребятами. Отбил Пелагеюшку и стал её ухажёром.

Молодёжь пользовалась последними тёплыми деньками. Вечером со скотиной уберутся, подфорсятся, кто какую возможность имеет, – и за околицу. Песни попеть, хороводы поводить, в игры поиграть да ненароком дружка милого или подружку желанную за руку взять и увести в тёплую ночную тишину.

Одна беда – гармония у Миньки совсем расхудилась. Сипеть стала и похрипывать. И как ни клеил её Минька, как ни латал – надолго не хватало. Сверстники знали, что он давно копит деньги на новую гармошку. Да медленно шло это дело. Не с чего было копить-то. Вот Гринька как-то и бросил клич: всем миром помочь справить Миньке новую гармонию. Откликнулись все, кто мог. Лишней копейки, знамо, ни у кого не было. Но ради такого дела наскребём малую толику. Да и что за жизнь у молодых без гармонии. Ни встретиться, ни повеселиться, ни поплясать, ни песни попеть, ни попечалиться всласть, ни погрустить.

Через неделю, субботним вечером, Гринька снял свой картуз и пошёл по кругу. Плечёвские, ямпольевские, марьевские, захарькинские ребята бережно клали принесённые деньги. Гринька шутил: «Клади больше – Минька своё отыграет на твоей свадьбе». Минька тоже высыпал из красного узелка в общую кучу свои накопленные деньги. Целый картуз набралось! Сообща пересчитали добро. Выходило – в самый раз, даже с небольшим запасом. Весело на душе у всех стало, светло. Довольные улыбки так и сияли на молодых лицах.

Ошарашенный неожиданным счастьем, Минька загорелся в ночь в город на базар податься, чтоб уже завтра порадовать друзей игрой на новой двухрядке. Он представлял её себе уже давно: сверкающую зелёным перламутром, ослепительно-белыми клавишами, с красными бархатистыми мехами, голосистую, отзывчивую, послушную.

– Может, с утра поедешь? – спросил Гринька.

Какое там – с утра! Ошалелый от сбывающейся мечты и переполненный благодарностью, Минька и слушать ничего не хотел: завтра будете веселиться под новую двухрядку – и всё тут.

От Плечёвки до Соболева разъезда версты полторы, не более. После полуночи всегда товарные поезда проходят. На подъеме товарняк идет медленно. Вскочить на подножку тамбура – дело привычное для плечёвских ребят. А там через полчаса и Петровск. Переждав на вокзале часок-другой, можно смело идти до базара – и выбирай себе товар по душе. Не спеши – торгуйся. Базар спешки не любит. Минька хорошо знал это. Не раз бывал там с матушкой и деревенскими мужиками.

Друзья проводили домой Марусю. Потом зашли к Миньке. Сказался матери, куда едет. Завернул деньги в чистую тряпицу и аккуратно засунул в карман старенького пиджака. Тётка Фиёна тоже не хотела отпускать сына в ночь, да разве удержишь, как загорелся. Напоила обоих молоком и проводила до калитки. Гринька хотел было повернуть домой, но ноги сами пошли за Минькой. Так и дошли до кладбища, где дорога круто уходила вправо, к железнодорожному разъезду. Весёлый и возбуждённый Минька то и дело ощупывал в кармане деньги и улыбался. Пожали друг другу руки. Расходясь, стали уже теряться в темноте, когда Гринька вдруг окликнул его:

– Минька! Давай я провожу тебя?

– Не надо! – донеслось из темноты. – Тут рукой подать. А тебе вставать рано. Жди завтра к вечеру!

Гринька постоял ещё, пока друг не растворился в дымке, и пошёл домой. Надо было выспаться. Спозаранок они с отцом подрядились ехать за брёвнами в Горелый лес для мельника Селезнёва. Сговорились за три пуда ржаной муки и мешок отрубей. Своя-то рожь не шибко уродилась. Семена засыпали, а остальное смололи.

Пораскинув, матушка решила экономить с осени: подмешивала в муку отруби и пекла хлебы. Вкуснющие выходили! Да и каша, слава Богу, не переводилась: хорошие проса в этом году уродились. По праздникам и блины из пшённой муки пекли. Просо обрушивали в ступе, а пшено мололи на муку на ручной мельнице. Пухлые, рассыпчатые получались из неё блины. Ешь – не наешься. А если с кислым молоком – то лучшей еды и не надо.

Заснул Гринька быстро. Но спал беспокойно. Сон нехороший привиделся. Будто спилили они с отцом дуб. Упал он со стоном. А из-под ветвей Минькин голос послышался, жалобный такой, тоскливый: «Помоги мне, Гриня… Больно мне… Я тебе на новой двухрядке сыграю…» Бросился Гринька на голос, раздвинул сучья, а там нет никого. Только листья у дуба чёрные какие-то.

Проснулся Гринька в холодном поту. Отец уже запрягал лошадей, а мать суетилась у печки, выставляя на стол вчерашнюю похлёбку и пареную тыкву. Чуть занималась заря.

4

А в это время вдоль железнодорожного полотна и желтеющих лесополос ехала подвода. Баба сладко дремала на мешках с шерстью, подрёмывал и чернобородый мужик, изредка трогая вожжи. Сосновские ехали на базар менять шерсть на валенки. Едва забрезжило, а потому они не торопились. Лошадь, изредка мотая головой, легко тянула телегу по укатанной белой колее дороги. Вдруг она всхрапнула и остановилась. Мужик очнулся от дрёмы, дёрнул за вожжи и прикрикнул:

– Но! Пошла!

Но обычно спокойная и послушная лошадь храпела и пятилась назад. Мужик пристально всмотрелся в дорогу, сунул вожжи жене и тревожно сказал:

– Держи крепче. Никак человек лежит.

– Ой! Не ходи! Давай уедем от греха подальше, – испуганно проговорила жена.

Мужик нерешительно помялся. Потом нашарил в кармане коробок со спичками, шагнул вперёд. Наклонившись над лежащим поперёк дороги человеком, он чиркнул спичкой и в ужасе отпрянул. В луже крови с перерезанным горлом лежал Минька-гармонист из Плечёвки. Потом, когда рассвело и приехали из милиции, на худом Минькином теле насчитали ещё шесть ножевых ран. Страшно казнили да мучили Миньку за узелок с деньгами…

Потрясла дикая весть всю округу. Это сейчас, прости Господи, антихристово время наступило. Там застрелили, тут взорвали, здесь зарезали или удушили… И вроде бы так себе, ничего особенного. А в те времена народ хоть и бедно жил, да жизнью дорожил, цену ей знал и берёг как святую.

Из ближних и дальних деревень пришёл люд хоронить Миньку. Рыдали бабы и девки, не стесняясь, плакали мужики и парни. Отняли у них чистую и светлую часть жизни. Кто же не слышал его гармонику, говорящую человеческим голосом? У кого душа не замирала, когда высокий Минькин голос звучал в церковном хоре, кто не плясал и не пел под его чудную игру! Кто не дивился его кроткости и терпению. В жизни плохого слова не сказал, косого взгляда не бросил. Эх, Минька, Минька! Не сбылась твоя мечта, не играть тебе на новой гармонике, не веселить, не печалить людей своей музыкой, не играть на свадьбах. Не радовать боле тебе матушку Фиёнушку, не ворковать с милой сердечку Марусенькой…

Гринька почернел весь от горя. Казнил себя за то, что не проводил друга, не уберёг от лихого человека. Несколько раз вызывали его на дознание. Всё поведал: как дружили, как ели-пили с одной ложки, как работали вместе, как женихаться стали. И, конечно, как провожал друга в ту проклятую ночь. Помутузили, знамо, но в конце концов сняли все подозрения. Сошлась людская молва на одном: Митьки-злодея рук дело. А тот враз пропал, тут же после Минькиных похорон. Искали везде – как сквозь землю провалился. Втайне от всех искал его и Гринька. Ох, как искал…

Тётка Фиёна от великой тоски умом тронулась. Встретит Гриньку, возьмёт за руки и, заглядывая ему в глаза, ласково говорит:

– Приходи сегодня, Гринь, к нам. Миня должен с базара приехать. Купил он гармонику-то. Приходи…

Разрывалось сердце у Гриньки. Не вздумай он тогда собирать с миру деньги на гармонику, жив бы остался Минька. Как тут себя успокоить, чем утешить, как забыться? Нет, Гринька, жить тебе с этим грузом – не освободиться…

Верно в народе говорят: пришла беда – отворяй ворота. Наложила на себя руки красавица Марусенька. Чудом успели вынуть из петли. Неделю металась в бреду и всё шептала: «Хочу к Минечке…» Кое-как оправилась, но красота поблёкла, как вешний цвет после внезапных заморозков.

И пошло-поехало. Беда за бедой в черёд стали. И всё на одну деревню. Отца Тихона зимой за церковной оградой городские люди застрелили, а матушку и троих меньших детишек куда-то увезли. Чем уж им отец Тихон не пришёлся, одному Богу известно. Народ-то его уважал. А вот заступиться побоялся. Отгудели церковные колокола по округе, и саму церкву разворовали-разграбили. Некуда и не к кому стало сходить очистить душу и силы почерпнуть в Божьем слове.

А по весне немыслимый голод в деревню пришёл. Крепко она пошатнулась. Заросла бурьяном выше крыш. Семьями стали вымирать люди. По неделе лежали трупы в избах – не успевали увозить на погост. Потянулся народ с узелками кто куда: кто в Баку, кто в Ташкент, кто в другие города, где, по слухам, можно было прожить и переждать лихолетье. Многие, обессилев, помирали на обочинах дорог и полустанках. Их свозили на погосты и прикапывали в неглубоких ямах. Случалось, привозили и ещё живых, но не зарывали, а клали поодаль, чтобы отошли своей смертушкой. Эх, жизня! Как уж ты не кромсала и не уродовала деревню русскую! Где было взять терпежу и силушки? Ну – тогда… А сейчас! Голода нет – это правда. А всё одно по деревне будто мор идёт. Зайди в любую вечером – редко в какой избе огонёк увидишь. Грустно и тихо стоят дома с заколоченными окнами. Кто помер от водки, безденежья и тоски, кто, как в тридцать третьем, уехал пытать счастья на чужой сторонушке. Господи! Да когда же просвятье-то будет для деревенского человека! А?! У него не только кричать, стонать уж мочи нет.

Гринька преж отца понял: не выдержит голода семья, помрёт. Братики и сестрички уже пухнуть стали, да и мать с отцом больше лежали, обессиленные. В ночь ушёл он на железную дорогу, где в большой, слитой из паровозного шлака казарме жили путейцы – семей десять. Они тоже не досыта ели в ту пору, но хлебушек на столе появлялся и похлёбка была хотя и жиденькая, но с крупой. Даже маслица постного в чугун деревянную ложку добавляли. Так что масляные блёстки в большом общем блюде всегда плавали. Вот сюда-то и пришёл ночью Гринька в надежде заработать чего-нибудь из еды. Просидел на крыльце до самого утра, пока рабочие не позавтракали и не вышли на наряд. Бригадир, большущий чернобородый мужик, увидев Гриньку, сердито спросил:

– А этот ещё откуда?

Некоторые рабочие знали Гриньку, пояснили:

– Плечёвский он. Семья десяти человек. Того и гляди сгинет. Гринька-то – старший сын. Работник он золотой, Макар Николаич. Может, возьмёшь?

– Куды я его? Он ноги еле носит… – бригадир почесал затылок, ещё раз посмотрел на парня, который опустив голову, ждал приговора, и сказал врастяжку: – Не могу на путь взять – слаб больно. Вот если пока бабам в помощники: дрова рубить, воду носить. А там видно будет…

Гринька от радости аж подскочил и спросил, где топор и дрова. Рабочие, довольные исходом разговора, рассмеялись. И бригадир тоже улыбнулся:

– Ишь, шустрый какой… Иди в казарму, скажи тётке Фросе, чтоб покормила тебя. А потом уж за топор.

Разомлевший от горячей похлёбки и кусочка чёрного хлеба, Гринька метался по двору казармы как оголтелый. Из глубоченного колодца накачал бочку ледяной воды, расколол штук десять старых шпал. Часть отнёс к печке, где тётка Фрося – жена бригадира – готовилась варить обед для бригады, а остальные аккуратно сложил в штабель. Нашёл под крыльцом старые грабли и метлу, очистил от мусора и подмёл двор. Заглянул в конюшню – и здесь навёл порядок. Потом соскоблил лопатой грязь на полу в сенях казармы и на широком крыльце, выхмыстал их ледяной водой, отдраил метлой и вытер старыми лохмотьями. Жена бригадира не нарадовалась на помощника. А рабочие, придя на обед, подивились порядку на дворе.

– Я же говорил, этот даром кусок есть не станет, – довольно сказал рабочий, хлопотавший с утра за Гриньку.

Умывшись, рабочие уселись за широкий и длинный обеденный стол. Гринька в это время сидел на крыльце.

– А ты чего сидишь? – прогудел бригадир. – Марш за стол.

Тётка Фрося дала ему старую деревянную ложку, хороший ломоть хлеба, подвинула поближе миску с похлёбкой и, взглянув на мужа, сказала:

– Здесь будешь сидеть, сынок. Посмелее ложкой-то… Чай, вон как набегался.

У Гриньки в груди захолонуло. Приняли! За столом место дали. «Да я… я… Вот увидят ещё, как я работать буду. С такой еды я быстро за силу возьмусь», – думал он, глотая горячую похлёбку. А хлеб не тронул, незаметно сунул его в карман. Но тётка Фрося, стоя у печи и наблюдая за столом, увидела, подложила ему ещё маленький кусочек. Но и его Гриня не взял в рот, а спрятал. В ночь решил сходить домой и отнести хлеб семье. Тётка Фрося поняла это и вечером, переговорив тихонько с мужем, насыпала в тёмный платок пригоршни четыре крупы, сверху положила большую горбушку хлеба, завязала в узелок и дала Гриньке: «Неси. Да полем лучше иди. По дороге-то разные люди ходят… Сохрани тебя Бог», – и погладила Гриньку по взъерошенным волосам. Вишь, своих детей-то тетке Фросе Бог не дал, а так уж хотелось приласкать-приголубить дочку или сыночка. Вот, глядя на Гриньку, и заговорило в ней материнское. Ему на счастье, а семье во спасение.

5

Через день по ночам ходил домой Гринька. Приносил то крупицы немного, то сухариков, то свёклы пареной, то с десяток картофелин. Поднял-таки семью на ноги. А когда отец отошёл немного и потянулся к делам, привёл его на железную дорогу к бригадиру. Тот посмотрел на отца и сказал:

– Помню тебя по мельнице. Ох, и здоров же ты был. – Отец грустно улыбнулся. – Но ничего, – продолжил бригадир, – пока в себя приходишь, подпарывать траву на полотне будешь. А подкормишься – нам твои плечи понадобятся. Скоро рельсы менять начнём. А парень твой хорош – за двоих тянет, да и всё хозяйство казарменное на нём. В ведомость его включил, скоро уплату получит. Быть вам железняками!

Так оно и произошло. И отец, и все четыре сына, и дочери стали железнодорожниками. А потом и их дети пошли по стопам родителей. Будто в благодарность за спасение рода от голода они любили железную дорогу и были незаменимыми работниками.

* * *

Разметала беда деревню. Выжала силы и соки, обезлюдила. Спас Григорий свою семью, а сохранить Пелагеюшку не успел. Прямо у него на руках, отщипнув чёрным сухим ртом крошку принесенного им хлеба, тяжело вздохнула и ушла навсегда. Один хоронил её Григорий. Некому больше, никого не осталось в семье. Выкопал могилу, где погуще кресты стояли: пусть не скучает Пелагеюшка. На руках принёс её на погост, завернул в старенькое лоскутковое одеяло и бережно опустил на вечное поселение. Ещё одна звонкая струнка оборвалась в сердце. Не нарожает ему Пелагеюшка, как обещала, кучу здоровеньких ребятишек…

Из Ямпольевки Григорий зашёл к себе в Плечёвку проведать Марусю. Свою семью он вот уже месяц как перевёз на железную дорогу, в казарму. Сподручнее так было. Отец с Григорием уже устроились на постоянную работу, но и подросткам дела находились, баклуши не били, а каждый старался хоть что-то да принести в семью. Дружно жили. Отца почитали и упаси Бог его ослушаться. Да и Григория слово было законом для младших. С ним даже отец говорил по-особому, вроде как с ровней. Младшие и за то любили Гриню, что играл с ними, дурачился и хохотал до упаду, заражая весёлостью даже хмурых да обиженных. Да вот времена настали горькие, и посуровел Григорий, помрачнел. Не до весёлости. Невесту свою схоронил. А пришёл навестить Марусю – нашёл лишь заколоченный дом.

Чудом продолжавший жизнь сосед дед Семён рассказал, что пришли какие-то люди и угнали со двора деда Фёдора лошадь, овец, да из сундука всё повытащили. Дед Фёдор слёг и через неделю помер. Вскоре за ним и бабка Матрёна преставилась. Внучат разбросали кого куда. В основном по родственникам. А Марусю отдали в люди, в город. Живёт она там у мельника за кусок хлеба, работает с утра до ночи и терпит побои и издевательства от полоумной Мельниковой дочери. В холодных сенях босиком полы моет…

Занозой засела в душу Григория эта весть. Задумал он навестить Марусю, а может, и помочь чем. Хотя сам не знал, чем мог облегчить её жизнь. Отпросился у бригадира. Тот к тому времени уже души в Григории не чаял. Мало того, что сильный и работящий – но и сообразительный парень на поверку оказался, во всё вникал, до всего доходил, ко всему свой подход имел. Совсем зауважал его бригадир, когда убедился, что силён Григорий в грамоте. Писал чисто и красиво – что твой дьяк. Умножал, делил быстро и безошибочно. А уж когда взял старенькие счёты с почерневшими костяшками и лихо защёлкал ими, ведя подсчёт, – бригадир рот раскрыл от восхищения.

– Где же ты этой премудрости выучился? – спросил он.

Григорий, не отводя взгляда от счёт, ответил:

– На мельнице. Сначала присматривался, а потом и сам пробовать стал. Да здесь просто всё…

Бригадир покачал головой. С той поры стал держать Григория поближе к себе и с удовольствием рассказывать про бригадирскую науку. Вскоре пришла бумага, что произведён Григорий в старшие рабочие с прибавкой к жалованию.

Вот тогда-то и поехал Григорий в город к Марусе. Двухэтажный дом стоял рядом с мельницей. Григория на порог не пустили: вертлявый мужичок долго выспрашивал, кто он, и откуда, и зачем ему понадобилась прислуга Маруся. А потом закрыл дверь. Рассердившись, Гринька долбанул дверь ногой и нос к носу столкнулся с приземистым толстым мужиком. Это был сам мельник. Он осмотрел Григория внимательным взглядом холодных блёклых глаз и сказал:

– Проходи под лестницу. Но ненадолго. У Маруси работы много.

Григорий еле узнал красавицу. Почерневшая, с потухшими ввалившимися глазами, в стареньком платьишке, исхудавшая и неулыбчивая, она и близко не напоминала ту Марусю, от которой у парней дух перехватывало. А ещё руки… Они от кистей до плеч были покрыты кровоподтёками. Маруся заметила недоумённый взгляд Григория, слабо улыбнулась и, накинув на плечи нечто подобное пальто, сказала:

– Дочь хозяина щиплет и бьёт. Она умом тронутая. Щиплет и смеётся. А то заплачет и кланяется мне в ноги…

Григорий развязал мешок, в котором привёз Марусе немудрёные гостинцы, но выкладывать не стал. Осмотрел тяжёлым взглядом жалкую каморку, согнувшуюся фигурку Маруси на низенькой кровати из полосового железа и, тряхнув головой, решительно сказал:

– Собирайся!

– Куда? – испугалась Маруся. – Хозяин меня из дома не выпускает.

– Не хозяин он тебе больше. Со мной поедешь. Домой. У меня четыре сестры – будешь пятой.

– Ой, Гриня, не надо! Вас самих десять человек – да ещё лишний рот. Маманя с тятяней осерчают на тебя. Я уж как-нибудь здесь… Кормят ведь… А что приехал – спасибо тебе, Гриня. Светлее у меня стало на груди. Потерплю ещё.

Но Григорий, милые мои, если уж чего решил, то решил. Вилять не любил.

– Собирайся, говорю! Где твои манатки? Я же работаю сейчас на железной дороге. Деньги получаю. И тятя там же. Спаслись мы, Маруся, от голода. И тебе сгибнуть не дам. Что мы, чужие?

Ещё сомневаясь, не веря своей радости, Маруся стала складывать и завязывать в узелок свои немногочисленные вещи. Григорий засунул их в мешок, завязал его верёвкой и, взяв Марусю за руку, вышел из каморки. На лестнице стоял мельник. Покрутив серебряной цепочкой карманных часов, он назидательно сказал:

– Смотри, Маруся, назад придёшь – не возьму.

Маруся поклонилась ему и вышла на улицу, крепко держась за руку Григория. Солнце светило им в глаза, на тёплых крышах ворковали голуби, из садов доносился аромат зреющих яблок.

6

До казармы на 42-м километре дошли только вечером. Григорий подвёл Марусю к отцу с матерью и твёрдо сказал:

– Тятяня, маманя! Пусть она поживёт у нас. И Миньке обещал защищать её, когда его нет. Теперь его совсем нет. А она сгибает в чужих людях. Пусть поживёт у нас.

Маруся не выдержала, разрыдалась и упала на колени перед отцом и матерью. Мать тоже опустилась перед ней на колени, крепко обняла её голову и тоже зарыдала. Захлюпали носиками и младшие сестрёнки.

Отец быстро прекратил эту слезомойку:

– Ну, хватит. Хватит, говорю! Подавай, мать, на стол. Проголодались с дороги.

Вечно побаиваясь сурового мужа, мать была довольна таким исходом и с удовольствием занялась ужином. Постояв в нерешительности, Маруся подошла к матери и спросила:

– Я могу помочь тебе, маманя. Я всё умею…

Так с первого дня и стала она главной помощницей матери. Не ждала, пока укажут. Сама всё вызывалась делать. И у печки стояла, и обстирывала семью, и за сестричками-подростками приглядывала, следила, чтобы опрятненькими ходили. И когда скотинёшка завелась, уход за ней тоже на себя взяла: и почистит, и напоит, и накормит вовремя. А уж когда нетель первенького принесла – тёлочку – так от них не отходила. Появилось молочко в семье. Мало, конечно, на всех-то, а всё равно пользительно для здоровья.

Миновало голодное время. Посмелее стали на жизнь смотреть, наперёд думать.

Младшие тела набрали, щёки румянцем покрылись. Откуда всё взялось! Сестрички перед стареньким зеркальцем крутиться стали, косы свои и так, и эдак заплетать да глазами играть. И младшие братья вдруг в рост пошли, как грибы после дождя. Вымахали на голову выше Григория, забасили и втихаря скоблили старенькой отцовской бритвой нежный пушок на розовых подбородках. В мужики хотелось быстрее. Эхе-хе…

Про Марусеньку сказ особый. Прижилась она в семье. Успокоилась. Отпустило её душеньку лихушко. Никто её ничем не укорил, не попрекнул. За старшую дочь стала. Да и любимицей общей. Отец, бывало, за столом никому есть не даёт, пока Марусенька не займёт свое место. А она, в свою очередь, поперёд Григория за ложку не возьмётся. В уважении жили. А самое главное, снова похорошела Марусенька, налилась молодостью, в зрелую пору вошла. Бывало, редкий парень не вызовется подсобить, когда, склонив гладко зачёсанную чёрную головку, она несла от колодца вёдра с водой на коромысле. Улыбалась она в ответ своей кроткой улыбкой – и всё вокруг будто светлее и чище становилось. Не скрыть такую красоту, не спрятать.

Людская молва привела в дом сватов из Ямпольевки. Отец, Григорий Киреевич, выслушал всё молча, а потом сказал:

– За честь спасибо. Как дочь она мне, но слово своё сказать не могу. Не моя кровушка, не я пестовал да поднимал. Саму спросите – она уже в поре, рассудливая. Захочет – неволить не стану. И на свадьбе посаженым отцом буду.

Ни с чем уехали сваты. Отказала Маруся. К ужину вышла из-за занавески бледная и заплаканная. Григорий тоже сел за стол мрачный и угрюмый. Он ещё только пришёл с работы, а сестрички уже нашептали на ухо, что сваты за Марусей приезжали. Понять, милые мои, парня можно: головой понимал, что Минькина это невеста, что не пара он ей. И ростом ниже, и лицом грубоват. Да ничего с сердцем не поделаешь. Тянулось оно к Марусе. Тихонько, опасаясь и тревожась, а потянулось.

Если уж по чести, то и Маруся потянулась к Григорию. Бывало, мужики возвращаются с работы, а она уже на стол всё поставит, поправит перед зеркалом свои гладкие и чёрные как смоль волосы, одёрнет чистенькую кофточку и с ласковой улыбкой встречает их на крыльце. И обязательно украдкой взглянет на Григория, который всегда ждал этого взгляда. Переглянувшись, обоим становилось так хорошо, что со временем это стали замечать не только мать с отцом, но и сестрички-хохотушки.

Вечерами, когда по обыкновению семья выходила на крыльцо и рассаживалась на широких ступенях отдохнуть после дневных трудов, подышать перед сном загустевшим прохладным воздухом, место рядом с Марусей никто не занимал. Здесь всегда садился Григорий. Обычно весёлый и шутейный, он вдруг умолкал рядом с девушкой. Но порой уступал уговорам младших и рассказывал про житьё-бытьё сельчан. Да так похоже, с добрым юмором изображал их в лицах и подражал голосу, что все покатывались со смеху. Звонче всех смеялась Мария. В эти минуты она как бы ненароком слегка прижималась к плечу Григория и смеялась ещё громче. Озорные искры метались в её карих глазах, жарко пылали смуглые щёки, радостно и гулко стучало девичье сердце.

А раз, было дело, свозили сено с покоса. Навьючили на фуру добрый воз, прижали гнётом, стянули верёвкой. Григорий стал уже отвязывать вожжи от дерева, когда матушка сказала:

– Маруся, ты тоже поезжай, поможешь Грине сено в омёт уложить. А мы к вашему приезду валки скатаем.

Григорий молча воткнул вилы в сено – как бы ступеньку на возу сделал, помог Марусе взобраться наверх, забросил ей вожжи, а сам взял лошадь под уздцы и скомандовал властно и в то же время дружелюбно: «Но, милая-а!» Изогнувшею, коняга напряглась, стронула воз с места и бодро пошла по дороге.

Было жарко. В траве, прыгая и резвясь, трещали кузнечики, гудели большие слепни, донимая лошадь, остро пахло сухим разнотравьем. Воз, мягко покачиваясь, легко шелестел железными шинами колёс по дорожному песку.

«Как же здорово, – подумала Маруся, – что маманя догадалась отпустить меня с Гриней. Хорошо-то как! Ехать бы так долго-долго, далеко-далёко. А дух-то, дух-то какой от сена! Аж голову дурманит…»

– Держись за гнёт крепче, – раздалось снизу, – под гору съезжаем!

Она крепко схватилась за гнёт, уткнулась лицом в мягкое луговое сено и тихонько радостно засмеялась. Много горюшка хлебнула девица, но сейчас не было жизни краше, чем у неё. А всё оттого, что рядом был её верный друг, с которым она чувствовала себя свободно и уверенно. Вон он какой: идёт шустро, будто не работал с раннего утра, хотя серая рубашка потемнела от пота, облегла покатые широкие плечи, а загорелая мускулистая рука властно и твёрдо держит конягу под уздцы, не давая ей пуститься под гору вскачь. О ней заботится…

Мария давно почувствовала, что Григорий с каждым днём становился ей больше чем друг, что её постоянно тянет к нему, к его неунывающему и весёлому характеру. Чего там говорить, она уже не представляла свою жизнь без него. Предаваясь мечтам, не заметила, как подъехали к казарме и остановились у незавершённого омёта.

– Не уснула там? – весело спросил Григорий.

– Ой! А как же я теперь слезу? – спросила в ответ Мария.

Григорий привязал лошадь к забору, подошёл вплотную к возу и, вытянув над головой руки, скомандовал:

– Смелее скатывайся. Я поймаю.

Мария закрыла глаза, протянула руки, ойкнула и сразу почувствовала, как крепкие руки легко подхватили её и бережно отпустили на землю. Григорий ощутил раскалённое солнцем тело девушки, упругую грудь, прерывистое дыхание, близко-близко увидел влажные тёмные глаза, полуоткрытый рот… И впервые поцеловал её. Да таким жарким и долгим поцелуем, что, обессиленные от волнения, они сели на землю и смущенно-радостно смотрели друг на друга, понимая, что произошло великое и неповторимое в их судьбе.

Вот так, милые мои, жизнь брала своё. А как иначе? Неужто кручине волю давать и себя губить? Коль кровушка молодая заиграет да так друг к другу потянет, что светом Божьим весь мир озарится-засияет, грешно душе от такой благодати отказываться. Счастья-то на земле не так уж и много отмерено людям. Далеко не каждому оно на судьбу выпадает…

А тут сваты…

Загорелось всё в душе Григория, закрутилось, защемило, вынырнула тоска и связала по рукам и ногам. А вскоре, как на грех, подхватил малярию и свалился в жаркой лихорадке. Позеленел весь, бредить стал. Бригадир остановил товарный поезд. Открыли пустой вагон, постелили соломы и положили на неё бесчувственного Григория.

Кто поедет сопровождать? И разговора не было. Марусенька уже три дня не отходила от мечущегося в жару парня. Она быстро собрала в узелок необходимое, мужики подсобили ей залезть в вагон, закрыли дверь. И поезд тронулся. В Аткарск, в железнодорожную больницу.

В Аткарске Григория сняли с поезда и положили на деревянном перроне. Осталась Маруся одна в чужом городе рядом с бредившим Григорием. Понимала, что надо скорее в больницу. А как, куда, на чём? Обращалась к первым встречным. И нашла отзывчивую душу. Пожилой железнодорожник, узнав, что больной парень – рабочий с путейного перегона, нашёл подводу и довёз до больницы. Григория положили на зелёные носилки и по широкой каменной лестнице понесли на второй этаж.

– А вам сюда нельзя, – строго сказала женщина в белом халате.

Ну, откуда у Маруси такая смелость взялась и настойчивость – диву даешься. Только сказала она так твёрдо, что женщина в белом халате удивлённо подняла брови:

– Никуда я от него не уйду. Он же слабенький, ему помочь надо. Можно я на полу рядом с ним буду? А? Не помешаю я. Полы мыть буду, стирать. Я всё умею. Оставьте меня с ним.

Женщина помолчала, разглядывая девушку, а потом спросила:

– Вы кто же ему будете?

Ни секунду не помешкала Маруся с ответом:

– Невеста я его. А Гриня жених мой.

Врачиха ласково улыбнулась и сказала:

– Ладно, оставайся. Сейчас халат и тапочки тебе принесут. Но спать придётся где угодно – койки все заняты. На стульях можно – одеяло найдём. А помогать придётся. И по кухне, и в палатах.

– Да я всё сделаю, только вылечите его! – горячо ответила Маруся.

Через две недели их провожали домой всей больницей. Докторша не хотела выписывать, слаб ещё. Но Григорий прошёлся по палате на руках, кувыркнулся через голову и, высоко подпрыгнув, дотянулся до висящей лампочки. И счастливо засмеялся. Докторша развела руками и сказала:

– Так и быть. Выпишу. Но тяжёлую работу пока не делай. Надорваться можно после болезни. А ты, Марусенька, последи за ним. Вам ещё жить да жить…

7

На подъеме товарняк сильно сбавил скорость, и Григорий с Марусей без труда спрыгнули с подножки вагона на железнодорожную насыпь. В небе занималась алая заря. Густая роса высеребрила разноцветье трав. Отяжелели гибкие ветви берёз, свисая почти до земли.

Перед казармой они умылись, смачивая ладони холодной росой, порозовели, посмотрели друг на друга долгим взглядом и, взявшись за руки, ступили на крыльцо.

Отец с матерью уже не спали. Он скоблил жёсткую щетину на подбородке, очищая лезвие бритвы о кусочек газеты. А она готовилась топить печь. На столе, накрытые чистой тряпкой, подходили хлебы. Увидев сына с Марусей, отец отложил бритву, протёр подбородок полотенцем и весело сказал:

– А ты, мать, все глаза проплакала. Слава Богу, вернулись.

– Тять, маманя… – начал Григорий, не выпуская руки Маруси, но она шепнула ему:

– На колени надо…

Держась за руки, они встали на колени, и Григорий закончил:

– Благословите нас, пожениться мы решили.

Отец снял старенькую иконку из угла и, как умел, благословил молодых на совместную жизнь. Мать, более сведущая в этих делах, заставила молодых целовать икону, а потом друг друга. Словом, когда заря занялась в полнеба, Григорий и Маруся были мужем и женой. И перед Богом, и перед людьми. А свадьба… Эх, не до свадеб в то время было.

К вечеру отец поставил в угол кровать, отгородил её синей ситцевой занавеской – и это было для молодых пределом счастья. Можно было и поворковать вволю, а как заснут все – и честным делом заняться. Слаще мёда жизнь у них пошла. Плохое-то не забылось, но отступило подальше в памяти, и они старались не вспоминать его, не тревожить. Правда, оно само давало о себе знать помимо воли.

Когда стали люди возвращаться в родные края из дальних стран, прошёл слух, что кто-то видел во Владивостоке Митьку-злодея живым и здоровым. Сказывали, будто со шпаной связался и ведёт нехорошую жизнь, распутничает. Так это или не так – неведомо.

Может, обознались. Столько лет прошло, а весточки на родную сторонку Митька так и не дал.

* * *

Начала выправляться деревня от мора. Землицу стали пахать да засевать, замычали коровы по утрам, заблеяли овцы. Земля, знамо, крепко держит людей при себе – не оторвёшься.

Не мог свыкнуться с работой по часам на железной дороге и отец Григория. Вернулись в родной дом всей семьей. Но работать Григорий с братьями остался на железной дороге. Понравилось ему это дело, многому научился, стал помощником бригадира. Это ничего, что за два километра ходить приходилось. Успевал Григорий и отцу по хозяйству помогать.

А Маруся – дай Бог каждому такую супруженьку. Если Григорий за один конец бревна взялся, она тут же норовит за другой ухватиться и пособить. Любо было на них смотреть в работе. Но хмурость в жизни все же имелась – детишек Бог не посылал. Но надежды не теряли. Должно сотвориться. Верили.

Однако не успела деревня насытиться да приодеться, как громыхнула война. Где солдатушек брать? Знамо, в деревне. Толпами уводили новобранцев. Сначала молодых, а потом и тех, кто в возрасте. Возвращались редкие да покалеченные. И четыре страшных года сердце у Маруси обрывалось при каждом стуке в дверь. Одного за другим увела война и младших братьев. Две сестры ушли на фронт сами. А потом призвали и Григория Киреевича. Опустел дом. Но на чудо человек надеется всегда. Однако оно на то и чудо, чтобы редко-редко показываться людям. Не обошла беда стороной. Сначала оплакали отца, потом среднего брата, затем сестру, потом матушку – не выдержала она, задавило её громадное горе. Но война, будь проклята на все века, кончилась. Вернулся Григорий домой в золотых погонах, вся грудь в орденах и медалях. Когда зашёл в комнату, Маруся упала в обморок. Обомлело сердечко от счастья.

Что же теперь поделаешь, милые мои! Тяжело, знамо, а жизнь вести дальше надобно. Живой человек не должен одной печалью и тоской жить. Круче за дела браться надо. А за делом и временем и печаль растворится, и тоска отстанет. Поверьте, милые мои, правду говорю. И сам пожил-помытарил и людей бывалых встречал – выслушивал.

Через неделю принесли в Плечёвку телеграмму. Григория срочно вызвали к начальнику дистанции пути, в Аткарск. Тоже бывший фронтовик, только постарше, он обнял Григория, потом открыл тяжёлый сейф, достал два гранёных стакана и бутыль со спиртом. Налил по полстакана, положил перед Григорием кусочек чёрного хлеба с ломтиком пожелтевшего сала и, подняв стакан, сказал:

– С бригадирством тебя, Григорь Григория. И за то, что с ногами-руками вернулись оттуда.

Чокнулись и дружно выпили. Начальник расспросил о семье, покачал сочувственно головой и налил ещё по полстакана:

– Давай помянем их: твоих и моих.

Выпили. Помолчали. Потом начальник убрал стаканы и сказал в напутствие:

– Сейчас забирай приказ, все инструкции и завтра на работу. Ждут там тебя уже. Лучше, конечно, тебе снова на казарму переехать. Сподручнее. А работы, Гриша, невпроворот. За эти годы ни шпалы, ни рельсы толком не меняли, да и полотно расползлось, размылось, просело местами. Того и гляди крушение случится. А за это, сам знаешь, нам с тобой головой отвечать придётся.

Переезжать в казарму Григорий не стал. Двое младших братьев и сестра ещё с войны не вернулись. Хотел их встретить в родительском дому, честь по чести, чтоб оттаяли душой. А там видно будет. Маруся тоже была за это. Да и хозяйством снова обзаводиться требовалось. Коровку – в первый черёд. Без жиров на тяжёлой работе долго не продержишься. Привычный Гриня к молоку-то. Бывало, возьмёт из рук жены горшок и выпьет до дна.

Закрутилась жизнь – передохнуть некогда. Вернулись два младших брата – Ефим и Виктор: высокие, плечистые, немногословные и суровые – в отца. Григорий тут же зачислил их в свою бригаду. А там и сестричка Натуля объявилась. Не сразу признали в рослой черноволосой девице в солдатской форме и с двумя медалями на высокой груди смешливую и егозливую Наталку. Да и пришла она не одна. Опирался на её крутое плечо высоченный костистый старшина. Видно было, что нелегко ему дался путь от железной дороги до деревни.

– Кажись, изранетый весь, – сокрушённо переговаривались бабы, глядя вслед солдатам.

Не ошиблись. Полгода валялся старшина по госпиталям, пока вынимали из него железо, сращивали перебитые кости, сшивали разодранные мышцы. Выжил солдат. Главное, разыскала его зенитчица Наташа, с которой крепко сдружились на фронте, и вернула солдатскую душу к жизни, увезла к себе домой. Старшина Павел Штыров, как и многие в те времена, был один-одинёшенек на белом свете.

Григорий, ставший всем за отца, по-доброму принял Павла. Запретил строго-настрого заниматься делами, подливал ему в миску похлёбку погуще, со дна чугуна, а мясо случалось – лучший кусок оказывался у Павла. Утром Маруся, тоже ставшая всем за мать, приносила Павлу кружку парного молока и заставляла выпить. Прошли месяцы, и повеселел солдат, пробился на сухих щеках румянец, окреп голосом, уверенней стала походка. Радовались за него всей семьёй. А вскоре нашлось и ему дело в деревне, как раз по его состоянию – учётчиком в поле. Мужики шутили:

– Ему и аршин не нужен. Как ходульнёт своими ножищами – так тебе и аршин.

8

Жизнь новая потеснила старую, заметала её следы. Да разве всё заметёшь? Каждая живая душа, хочет она этого или нет, впитывает память о прошлом и выносит её на белый свет снова и снова. И не властен никто над этим. Глубоко вросли корни жизни.

Думаешь, пропало всё, исчезло, ан нет. Вынесут корни на поверхность былое, и обернётся оно жизнью уже сегодняшней. Как обернётся – Бог рассудит. Но без следов ничего не остаётся, от каждого деяния нынешнего уходит тропинка в прошлое и обязательно протянется в будущее. Погодите, милые мои, поясню, о чём говорю.

…Появился он в деревне уже после войны. В блестящих хромовых сапогах, в чёрных шерстяных брюках навыпуск, в голубой плисовой рубахе-косоворотке, в чёрном пиджаке внакидку и с жёлтым чемоданчиком в руке. Не сразу признали в щёголе с завитками чуть седеющих волос Митьку Косарева. А он шёл по деревенской дороге и свысока-снисходительно посматривал по сторонам. Отец его с матерью и две сестры сгибли в голодовку, брат с фронта не вернулся. Осталась только дальняя родственница. К ней и направился Митька гостевать. На другой день собрал оставшихся в живых сверстников и загулял с ними – дым коромыслом. Сколько самогонки попили – страх один. Но песен слышно не было. Сорил Митька деньгами и бахвалился своей роскошной жизнью в далёком Владивостоке. Однако деревенской жизнью интересовался, расспрашивал, что да как.

Дико удивился и грязно выругался, когда узнал, что в голодовку Григорий фактически спас Марусю, а потом женился на ней. И живут они сейчас душа в душу. Одна беда у них – ребятишек Бог не даёт. А Григорий-то с войны офицером приехал – вся грудь в орденах. Сейчас большой человек – бригадир в пути. Уважают люди его. На это Митька опять грязно выругался. Не по нутру пришлись вести.

Через неделю засобирался домой. Дела, говорит, ждут, работать надо. А что за работа такая – не сказывал. Послал родственницу в дом к Григорию предупредить, что зайдёт вечерком повидаться – попрощаться. Родственница хотела отговорить Митьку. Но тот жёстко сказал:

– Иди! Не затем ехал. Хотел посмотреть на свою зазнобу.

Вечерело. Григорий пришёл с путей, сбросил с плеча тяжёлую кувалду, умылся, надел чистую серую рубаху и сел за стол. Жена выставила на стол дымящийся чугунок с картошкой, крупные зелёные огурцы, не размешивая, слила из горшка в жестяную кружку холодное молоко.

Прижав к груди непочатый ситный каравай, Григорий бережно отрезал три куска хлеба и спросил:

– А сама чего не садишься?

– Я, Гринь, уже повечеряла…

– С чего это? Знаешь, не люблю я один есть, – и вопросительносердито посмотрел на Марусю. Она смутилась и выпалила:

– Митька Настёнку присылал. Передал, что зайдёт повидаться. Нехорошо мне стало, Гриня, боязно. Я с ним за стол не сяду…

Григорий нахмурился, потёр короткую мощную шею, тяжело вздохнул и сказал неторопливо, с расстановкой:

– Незваный гость, а куды денешься? Не думал, что осмелится… Да, видно, сам Бог ведёт его ко мне… Жарь яичницу, Маруся. И бутыль самогона из подпола вытащи. На сухую-то, чаю, разговора не будет. А потолковать есть о чём…

Он залпом выпил кружку молока, встал, заложил руки за спину, и пока Маруся, испуганно поглядывая на мужа, разжигала огонь на шестке, медленно и угрюмо шагал по просторной избе. Половицы настороженно поскрипывали под его тяжёлыми шагами.

За четыре года после войны Григорий налился зрелой мужской силой. Маруся, бывало, сама кусок не съест, а мужу в сумку на обед сунет. Ругал он её за это. Она покорно винилась, но своё так и гнула. Жили дружно, в уважении друг к другу, в заботе. Только один червь постоянно точил сердца: обоим за тридцать, а ребятишек нет. Бабы втихомолку поговаривали, что испортила себя Маруся, когда руки на себя наложила.

9

Митька постучал в дверь неожиданно и резко. Встал у порога, опустил на пол чемоданчик, быстро окинул цепким взглядом скромное убранство комнаты, чуть задержался на висевшей офицерской гимнастёрке с золотыми погонами, орденами и медалями, шагнул вперёд и уверенно, как бы свысока, сказал:

– Вечер добрый, земляки. Уезжаю сегодня с пассажирским. Вот решил зайти. Как-никак, вместе ведь без штанов бегали. А вы, гляжу, ужинать собрались?

Григорий не сделал шага навстречу, но ответил:

– Здорово, Митяй. Угадал. Подходи к столу. Упредили меня. Тебя жду…

Григорий налил по гранёному, вскользь чокнулся о Митькин стакан и молча выпил до дна. Митька посмотрел на широкие массивные плечи Григория, загоревшую бычью шею, заметил:

– Эк, какой ты здоровенный стал.

– Пей! – мотнул головой Григорий.

Митька вытянул стакан до дна, хрустнул огурцом и крякнул:

– Как шпирт! Аж дух захватило.

Григорий коротко ответил:

– Первач. Ешь, а то развезёт.

– Да я привычный по этому делу, – ухмыльнулся Митька и, щёлкнув себя по выступающему кадыку, спросил, с интересом разглядывая Марусю: – А хозяйка-то что не присядет? Марусь, иди садись рядом с нами. Всё-таки в соседях жили…

Маруся в нерешительности замешкалась, не зная, как ей поступить, и взглянула на мужа. Григорий суровым взглядом остановил её и сказал:

– Она повечеряла. Да и скотину пора встречать, – и, взглядом указав жене на дверь, добавил: – Воды в колоду не забудь налить.

Поставив на стол пышущую жаром чугунную сковородку с яичницей, Маруся с тревогой посмотрела на мрачного мужа и вышла во двор.

Налили по второму. И тоже до дна. Без слов. И яичницу ели молча. Хмель ударил в голову, растёкся по телу. Григорий побагровел, но вёл себя сдержанно. А Митьку повело, язык развязался. Свысока поглядывая на Григория, он расплылся в надменной улыбке и сказал:

– Не думал и не гадал я, что Марусенька тебе достанется. Сколько парней-то околя её вертелось! Она и сейчас как королева. По ней бы не такую одежонку носить…

– Няне думал. Да вот Бог свёл. Не жалею. А одежонку – не беда, наживём, – ответил Григорий и, давая понять, что незваному гостю пора уходить, спросил: – Ты на поезд не опоздаешь?

Но, захмелев, Митька не понял намёка. До прихода поезда оставалось ещё часа два с половиной, а ему до смерти хотелось поговорить. Кто знает, придётся ли снова вернуться на родную сторонушку. Вор он был. Дерзкий и удачливый вор. Тянулась за ним и ещё одна дурная слава, про которую даже прожженная портовая шпана помалкивала и держала язык за зубами.

Дожив почти до сорока лет, Митька по-крупному не попадался. Только раз ему приварили два года. За драку. Топтал он зону от звонка до звонка.

Хотя жизнь Митьки, не в пример деревенской, была роскошной, а при удаче – и шикарной, сейчас втайне и злобно завидовал Григорию. За то, что красавица Маруся стала его женой, за то, что уважительно отзывались о нём деревенские, за то, что сидел перед ним глыбой и веяла от него на Митьку какая-то непонятная власть. За то, что не он, а Гринька пришёл в деревню с войны в золотых офицерских погонах и с орденами во всю грудь. За то, что даже старики величают его в деревне по имени-отчеству.

– Ты, похоже, хорошим воякой был. Вона, вся гимнастёрка в орденах. И погоны офицерские, – выплеснулось у Митьки.

– Воевал – не прятался. В разведке. А там, коли жив остался, каждый в орденах. Младшого мне уже после войны дали. А так я старшиной воевал, – спокойно и с достоинством ответил Григорий.

Митька почувствовал, что проседает его разгульная жизнь куда-то в пустоту от скромного достоинства и уверенности в себе этого человека. И будто чёрт тянул его за язык. А может, хотел показать, что и он не лыком шитый. Словом, опять полез с хмельным языком к Григорию:

– Слушай, а приходилось немца убивать не издаля, а так, чтобы друг против друга? Ножом, скажем…

Григорий нервно поморщился, снова налил, залпом осушил стакан, зажевал хлебом с яичницей. Потом уставился на Митьку серым немигающим взглядом и скомандовал:

– А ну, пей!

Митька понимал, что ему уже хватит перед дорогой, но отказаться под жёстким взглядом Григория не смог. Осушил.

Григорий, подперев голову чёрным мозолистым кулаком, наконец ответил на вопрос Митьки:

– Приходилось и ножом. Говорю же, в разведке воевал… Но вспоминать про это тошно…

– Ха-ха! – хохотнул Митька. – А мне человека зарезать – нет ничего…

Митька снова хохотнул и, гордо задрав голову, свысока и дерзко посмотрел на Григория.

– А ты сам-то воевал? – угрюмо спросил Григорий, самопроизвольно скручивая в спираль железную ложку.

– С девками я воевал. Эх, и жизнь была, Гринька! Не жизнь, а малина, – и он самодовольно и нагло захохотал.

Набычился Григорий. А потом, упёршись в Митьку потемневшим недобрым взглядом, тихо выдавил:

– Митяй, а ведь друга моего закадычного Миньку… ты тогда…

Митька не смутился, дёрнул головой и, недобро сверкнув глазами, ответил:

– Нашёл, что вспоминать. Двадцать лет прошло. Ну, я. Всё давно быльём поросло. Вон сколько люда сгинуло в голодовку да на войне…

– Не поросло, Митька, не поросло… Как же у тебя рука поднялась на такую душеньку? Скольких людей радовал на своей двухрядке! Божий он человек был. Светло от него шло. А ты ножом по горлу… из-за денег…

– Да он всё «мама» кричал. Вот я ему горло и перехватил, чтобы не мучился…

Григорий всхрапнул так, что Митька отшатнулся и стал трезветь. Чувствуя ненавидящий взгляд, он понял, что сболтнул лишнего. Поднялся, щёлкнул серебряной крышкой карманных часов, сказал:

– Пойду я. А то совсем стемнело. В пору до поезда дойти. За угощение – спасибо. Крепок ты пить.

Григорий поднялся следом за ним. И мирно сказал:

– Успеешь. Провожу я тебя. Вдоль речки пройдём. Так короче. Чай, помнишь эту тропинку?

Уходя из дома, он остановился у порога, обернулся и перекрестился на образ. Митька заметил это и насмешливо сказал:

– Штой-то ты больно божливый стал.

Григорий не ответил. Пройдя огородами, они спустились к речке и пошли берегом. Потянуло холодом. Взошла луна и проложила наискось через неширокую водную гладь серебряную дорожку. На берегу омута Григорий тронул Митьку за плечо и остановился.

– Ты чего? – спросил тот.

– Ставь чемоданишко. Я с тобой за Миньку квитаться буду. Хотел ещё тогда, после похорон. Не успел – скрылся ты… А я сразу понял, кто его сгубил. Ты и к гробу не подходил, и глаза не поднимал. Держись, Митяй!

Митька отбросил чемодан, отступил на шаг и зловеще сказал:

– Гринька! Я предупреждал… Со мной шутки плохи!

Но Григорий и не думал шутить. Размахнувшись, он ударил Митьке в левый висок. Тот успел закрыться рукой. Но удар был настолько мощный, что оглушённый Митька, крутнувшись, упал на землю. Однако быстро вскочил и в ярости бросился на Григория. Тот отступил назад и снова ухнул Митьке в висок. Тот не успел закрыться, шмякнулся на землю и затих. Из уха потекла кровь.

Григорий подождал немного, потом пнул Митьку ногой и властно сказал:

– Вставай! Ты знаешь, лежачих не бью. Вставай!

Митька постепенно приходил в себя. Сел, ощупал голову. А потом стал медленно подниматься с земли и незаметно сунул руку за голенище сапога.

Эгей, Митька! Не в добрый час ты схватился за нож. Это тебе не тёмной ночью в подворотне пугать и грабить насмерть перепуганных прохожих. Ты ещё только переступил порог дома, а фронтовой разведчик сразу приметил характерный бугорок на правом голенище и подумал: с ножом пришёл в гости землячок. И сторожко следил за каждым твоим движением.

Когда в лунном свете блеснуло лезвие финского ножа, Григорий стремительно бросился вперёд и со всей силы хряснул Митьке снизу в лицо. Митька коротко «акнул», запрокинулся и рухнул на спину.

Нож отлетел в сторону. Григорий поднял его, попробовал пальцем остро отточенное лезвие. Долго смотрел на неподвижно лежащего и булькающего кровью Митьку, стиснул наборную рукоятку финки, размахнулся и… швырнул нож в тёмную воду реки. Коротко всплеснув, он исчез в глубине омута.

Григорий ещё раз посмотрел на обливающегося кровью Митьку:

– За Миньку я поквитался. Теперь Бог тебе судья, – сказал он и, круто повернувшись, размашисто пошёл домой.

За околицей заиграла гармошка и сильный девичий голос запел: «Что стоишь, качаясь, тонкая рябина…»

«Минькина песня», – подумал Григорий и глубоко вздохнул.

10

Когда фигура Григория растворилась в дымке вечера, из тени старой ветлы, росшей на берегу реки, на лунный свет вышли двое и, оглядываясь по сторонам, подошли к неподвижно лежащему Митьке.

– Живой? – спросил один у наклонившегося над Митькой.

– Вроде дышит. Берём его под руки. Надо успеть к поезду. Иначе беды на оберёшься. Ухандакал его брательник. Смотри, морды-то нет, одно месиво. Обмыть надо, может, очухается.

– Речку будем переходить – окунём. А пойдём полем, напрямик. Чтоб не повстречать кого…

Залязгав буферами, пассажирский поезд остановился. К последнему вагону из придорожной лесополосы двое высоких плечистых мужиков почти волоком подтащили третьего. Он еле передвигал ногами, голова болталась из стороны в сторону. От него густо разило самогонкой. Проводник, пожилой железнодорожник, запротестовал:

– Куда мне такого пьянющего? А морда-то, морда! Страх один! Нет, я его не возьму. А ну оклемается да буянить начнёт?!

– До утра точно не оклемается, отец, – сказал тот, что постарше, – довези его до Саратова, а там – как сам знает. Вот его кошелёк. На билет возьмёшь, а остальные вернёшь. Ему далеко ехать – до Владивостока. Давай-ка мы его на полку положим.

Митька силился открыть затёкшие глаза, мычал, с трудом шевелил разбитыми губами, но вскоре впал в забытьё.

Лязгнули буфера, вагон дёрнулся с места и, постукивая колёсами на стыках рельсов, стал тихонько набирать скорость. Двое выпрыгнули из тамбура на мягкую гальку железнодорожного полотна и быстро скрылись в лесополосе. Сначала стих шум уходящего поезда, а потом исчез в темноте и красный хвостовой фонарь.

* * *

Добрался всё-таки Митька до своего Владивостока. Но с поезда сойти не смог. Ноги подкашивались, мотало из стороны в сторону. Отвезли его в больницу. Пролежал там с месяц, оклемался немного и ушёл домой. Недели полторы не выходил на улицу. «Уж не Богу ли душу отдал», – подумывали соседи, испуганно поглядывая на занавешенные окна. Но стучать не решались. Боялись они его. Скрывай не скрывай, а все уже знали, что темную воровскую жизнь ведет этот одинокий человек.

Когда он наконец вышел, трудно было узнать в нем прежнего щёголя, надменного и дерзкого Митьку. Исхудал, виски стали белыми, голова с перебитым носом опустилась на грудь, чёрные глаза потеряли дерзкий блеск и равнодушно смотрели на белый свет. Хотя к нему продолжали наведываться по ночам тёмные люди, сам Митька перестал исчезать по ночам из дома. А вот днём брал палку и, опираясь на неё, уходил в город. Возвращался лишь к вечеру. Только потом до соседей дошло, что тёмный человек Митька как на службу ходит к церкви, раздаёт милостыню нищим и убогим, кои обосновались за церковной оградой. А потом часами сидит на лавочке, отрешённо смотрит в землю и изредка шевелит губами. Но в церкву не заходил ни разу.

Примелькался Митька за церковной оградой. Однажды богомольная старушка подсела к нему и сочувственно сказала:

– Вижу, дитятко, чёрная мука ест тебя. Зайди, дитятко, в церкву, попроси прощения у Бога. Полегчает.

За долгие годы Митька впервые и остро почувствовал человеческое участие к свой судьбе и дрогнувшим голосом тихо ответил:

– Не могу в церкву, мамаша. Туда идут хоть и грешные, но всё – чистые. А я душегуб… убивец я…

Старушка испуганно перекрестилась, встала, собираясь уйти, но что-то удержало её. Подумав, она перекрестила опущенную Митькину голову и сказала:

– Бог милостлив. Замаливай грехи, проси прощения.

Но так и не смог зайти Митька в церковь. Раз, правда, пытался, но споткнулся на каменном крыльце, сел на ступени, и отчаянная мука отразилась на его лице. А месяца через три он освободил землю. Угорел до смерти в своём доме. Хоронили его дружки. Никто не плакал. Лежат теперь Митькины кости в далёкой стороне. Поросла бурьяном могила.

Видать, правду люди говорят, что зло обязательно вернётся к тому, кто его сделал. А не успеет, то к детям или внукам его, но вернётся обязательно. Так, что милые мои, берегите душеньку свою от зла и чёрной зависти, сохраните её такой, какой матушка с батюшкой дали. Тогда и получится жизнь праведная да чистая. И ребятишкам вашим, и внучатам такой достанется.

* * *

А в Плечёвке всё шло своим чередом. Не вдруг, знамо, но стал крепнуть местный колхоз. Земли вокруг – сплошной чернозём. Мало-помалу стали привыкать люди к новым порядкам. Даже вкус почувствовали в них. Что ни говори, а важные колхозные дела решались сообща. Каждый свой голос имел. Хотя часто на поверку выходило: как скомандуют из района, так и делали. Но мужики не были бы мужиками, если бы над землёй зачали дуроломничать. С опаской да оглядкой, но делали так, как считали нужным. И в убытке не оказывались.

Сватали в колхоз и братьев Григорьевых. От добра добра не ищут, рассудили они, и решили не пытать судьбу в колхозе. Тяжёлая и ответственная была работа на железной дороге, но за неё платили деньги, а не палочки-трудодни ставили. К тому же путейцев одевать и обувать стали за счёт железной дороги. Каждые полмесяца на разъезде останавливался вагон – развозка, в которой по сносной цене отпускали пропитание и мануфактуру, чтобы обшить семью. Что и говорить, заботился дорожный профсоюз о рабочих, стоял за них горой и власть имел большую.

А к земле Григория тянуло. Может, и вернулся бы к ней. Но тёмная недобрая память осталась у него в душе от коллективизации, когда силком вершили судьбу над единоличником и всех загоняли в колхоз. До сих пор не мог взять в толк и понять, за что вечного труженика, Марусиного деда Фёдора, который один со своей старухой, вытягивая жилы, воспитывал семерых сирот, раскулачили. Отняли лошадь, корову, овец. И свели деда Фёдора с бабкой Матрёной в могилу. А сирот, детей двух сыновей, погибших в Первую мировую войну, безжалостно пустили по миру. Выжили, к счастью, все, но лихушка-то хватили столько – не приведи Господь никому. Да мало ли таких семей было! И вот что горько: не чужаки это творили, а свои же, деревенские. Некоторые совсем совесть теряли. Зайдут в дом – ив первую очередь к печке. Выставят оттуда всё, съедят, а уж потом за сундуки да сусеки принимаются, по сараям да подвалам шастают. И выла обобранная до нитки семья от невесть откуда свалившегося горя. У некоторых, бывало, и взять-то нечего, так скамейки и столы вытаскивали. Терзали деревню, не оставляя живого места… Будь ты хоть ангелом, а время то добрым словом не вспомнишь.

Увёл Григорий семью от этой напасти. Вывела его железная дорога в люди. Другую жизнь познал. А сердце нет-нет да захолонёт тоской. Особливо когда поспевала земля под сев и колыхалось над ней синеватое марево или когда начиналось жнитво и стучали перепела в спелых хлебах…

11

Через полгода с небольшим дошёл до Плечёвки слух, что на чужбине угорел до смерти Митька-злодей. По недосмотру или сам закрыл заслонку горящей печи. Неведомо. Дверь в дом не была заперта. В деревне никто не опечалился. Угорел и угорел. Даже единственная дальняя родственница встретила нехорошую весть равнодушно. Никому не сделал он добра.

Бригада путейцев, многие из которой были плечёвские мужики, как раз перекуривала, сидя на штабеле тёплых от весеннего солнца старых шпал. Завели разговор про Митьку. Один из его сверстников, попыхивая козьей ножкой, задумчиво сказал:

– Да-а-а… Думал от себя скрыться… Вона в какую далищу укатил… Но разве с таким грехом от себя спрячешься? Это он Миньку-то – гармониста…

– Если бы только Миньку одного, – поддержал разговор второй. – Он здесь спьяну такое выболтал, что волосы дыбом вставали. Бахвалился, что на заказ, за деньги людей резал. Угорел – туда и дорога. А вот кто-то из наших ему перед отъездом всю голову разбил и нос проломил – это поделом.

Братья Григорьевы переглянулись. Чтобы прекратить дальнейшие разговоры, Григорий скомандовал: «А ну кончай перекур». Он схватил тяжёлый молоток на длинном черене и с кряком, с одного раза вогнал костыль в шпалу по самую шляпку. И махал, вгоняя костыли до тех пор, пока серая выгоревшая на солнце рубаха не потемнела от пота.

Не сказать, чтобы Григорий возрадовался пришедшей издалека вести. Нет. А вот чувство, что свершилось справедливое и неизбежное, всколыхнуло его. К тому же он сильно верил, что успокоится теперь Минькина душа, простит за то, что не остерёг друга в ту страшную ночь. Облегчилось сердце у Григория, будто невидимая тяжесть свалилась с него.

* * *

А дальше, милые мои, было вот что. Не прошло и двух месяцев после вести из дальней стороны, как в разгар рабочего дня прибежал на путь запыхавшийся деревенский парнишка и сразу к Григорию:

– Дядь Гринь! Тётя Маруся упала у колодца и не дышит! За тобой послали…

Руки и ноги отнялись у Григория. Лицо, тёмное от загара, вдруг стало серо-белым. Он медленно спустился с насыпи, продрался сквозь колючие заросли лесополосы и что есть мочи побежал полем к деревне. Два километра отмахал на одном дыхании. Забежал в дом. Первое, что увидел, – бледное лицо Маруси с закрытыми глазами. Около неё хлопотала старушка. Сердце у Григория болезненно сжалось.

– Жива? – с надеждой выдохнул он.

Услышав его голос, Маруся открыла глаза, слабо улыбнулась и протянула руку. Он схватил её, крепко прижал к груди, и скупые слёзы потекли по щетинистому лицу. А Маруся приклонила его голову к себе и взволнованно прошептала:

– Гриня! У нас ребёночек будет.

Григорий потерял дар речи. Сколько лет ждали! Сколько надеялись, сколько Марусиных слёз пролито, сколько угрюмой и безысходной тоски таилось в сердце у Григория. Бежал через поле – готовился к беде. А тут! Будто солнце в ночи вспыхнуло. И верить, и не верить запоздалому, но оттого ещё более желанному и великому счастью. У них будет ребятёночек!

Старушка, тоже всплакнув на радостях, подтвердила, глядя на Григория добрым просветлённым взглядом:

– Правда, истинная правда, Гриня. Понесла она. Что голова закружилась да обмерла – у баб такое бывает. Впервой ей, вот и испугалась. Отойдет. Вон, видишь, щёчки-то розоветь стали. Погоди, разрешится – ещё краше станет. А пока береги её. Особливо чижолого не давай подымать.

Счастье к человеку, милые мои, по-разному приходит и по-разному плачет и смеётся от радости. Но, чаю, в тот момент не было людей более светлых, переполненных долгожданным и великим, чем Григорий с Марусей. Крути не крути, а без ребятишек жизнь на месте топчется, не идёт дальше, не звенит, не переливается детскими голосишками. Чего говорить-то: хоть так раскинь, хоть эдак – ради них и живём.

…Маруся гладила жёсткую мозолистую руку мужа и счастливо улыбалась. Лицо её покрылось лёгким румянцем и выражало великое благодарение.

* * *

Морозной январской ночью в доме Григория раздался детский плач. Бабка-повитуха вынесла из-за занавески ребёнка и осторожно положила на руки Григорию:

– Смотри, сынок, какого она тебе бутуза выносила. Весь в тятьку!

Несказанная нежность охватила Григория. Будто шире и добрее он стал душой, будто всё в жизни приобрело смысл и значение, будто алая заря выкрасила всё вокруг чистым золотом. И ещё. Он почувствовал, что крепче стоит на земле, что ему хочется сделать много-много добра людям, чтобы они были такими же счастливыми, как он сам.

Григорий тихонько и нежно прижал к груди сынишку и спросил повитуху:

– Как она?

– Всё хорошо, сынок. Здоровая она у тебя баба. Иди на улицу, не мешайся, потом зайдешь… Наговоритесь ещё, – лукаво подмигнула бабка.

Григорий набросил телогрейку и вышел во двор. Хватанул колючего морозного воздуха, весело засмеялся и, раскинув руки, упал спиной в мягкий сугроб. Не чувствуя жгучего снега за воротником, улыбаясь, он долго смотрел, как в морозном небе ярко блистали крупные звёзды, полыхая по краям изумрудной зеленью. Потом вскочил, сложил руки рупором и протрубил во всю силу лёгких:

– Люди! Минька родился!

…Вслед за Минькой чередой пошли Стёпка, Гринька, Кирюшка, Федянька. Последней родилась черноглазенькая Марусенька. И на всех материнского молока, любви и заботы хватило у ставшей дородной и пышущей здоровьем матери Маруси.

Григорий с годами вошёл в обличье отца, да и норовом, строгостью в него удался. А ребятишечек любил без памяти. За какое бы дело ни брался, сыновей около себя держал, учил с малолетства тому, что сам умел и разумел. Не пришлось потом краснеть за них. Добрые люди выросли, работящие и душой желанные. До самого конца покоили в уважении, чистоте и сытости родителей своих.

* * *

Вот, милые мои, как оно всё обернулось да сладилось. Выходит, не пропадает добро. И поверх зла неминуемо остаётся. Не осилить его, не одолеть. Воскресает оно в жизни и в памяти людской. Не даёт сердцу очерстветь, зарасти колючим кустарником, затмить ласковую светлость бытия нашего. Добро к добру всегда руки тянет, и помогают они друг другу. А на этом и душа человека растет да крепится, расцветает силой и свежестью ярких красок весеннего утра, которое радостно обещает много-много хорошего…

Вот и сегодня прошла тёплая весенняя ночь и в полнеба разгорелась алая заря. С добрым утром, милые мои! Поведал я вам о том, что было. Надеюсь, что кто-нибудь хоть изредка да вспомнит дорогих сердцу моему Миньку, Гриньку и их возлюбленную – красавицу Марусю. И то далёкое и тяжёлое время, в котором они жили. Вспомнит, опечалится, задумается и посветлеет взором.

А зорька-то какая… Жить хочется! Знамо!

Генрих Ужегов

Ужегов Генрих Николаевич – врач, моряк, поэт и писатель. Член Союза писателей России, член литературного фонда России, руководитель литературного объединения «Родник».

Большую часть жизни прожил в кубанском городе Тихорецке. После окончания школы в 1957 году поступил в Пятигорское медицинское училище, работал фельдшером. Затем – армия (1961–1964 гг.), учёба в Краснодарском медицинском институте (1964–1970 гг.), работа на судах загранплавания. В 1986 году вернулся в родной Тихорецк и вплотную занялся литературой.

Как врач написал 86 книг по народной медицине.

Из вещей прозаических наиболее известны: «Как уходили гении» (двухтомник), «Гении и музы» (трёхтомник), «Тайны невидимого мира», «Соприкосновение с неведомым», «Путешествие в жизнь», «Судьба», «Практические уроки стихосложения».

В отдельном ряду прозаических произведений Г. Ужегова стоит «Словарь русской рифмы», над которым он работал около восьми лет. «Словарь» является уникальным пособием для поэтов нашей страны. За всю историю России, начиная с 18 века, было издано всего три словаря такого рода.

Как поэт написал и издал 22 поэтических сборника. Последние годы много внимания уделял теме патриотической поэмы. Поэмы «Поручик Лермонтов», «Утёс», «Рождение Иисуса», Жизнь и смерть Иоанна Крестителя», «Отцвели хризантемы», «Ермак», «Сказ о Китеж-граде», «Месть Афродиты», «Кондратий Рылеев», «Россия поднимается с колен» («Дмитрий Донской») изданы отдельными книгами и известны далеко за пределами Кубани.

А всего в своей копилке на сегодняшний день он насчитывает 122 книги различной направленности.

Учился в одной школе с известным поэтом Юрием Кузнецовым, вместе ходили в литобъединение при местной газете.

В литобъединении «Родник» в 80-х гг. начинал свою поэтическую биографию Николай Зиновьев. Сейчас он – его частый гость.

Александр Скоков, тоже тихоречанин (ведёт секцию прозы при Санкт-Петербургском Союзе писателей России), также не забывает «Родник».

Со стихами, поэмами, книгами прозы Ужегова можно познакомиться в Интернете:

– сайт МФВСМ – словарь рифм (Стихи. ру).

– на сайте «Стихи. ру»

– электронная библиотека Мошкова (Lib. ru). Раздел «Современная литера тура». Автор Ужегов Г.Н.

Автор предлагает вашему вниманию несколько своих стихотворений из морской тематики.

Сероглазка

Моряки с мужскою лаской,

У России на краю,

Называют Сероглазкой

Бухту тихую свою.

Здесь у самого причала,

Ближе к кромке ледяной,

Сероглазка нас встречала

Первозданной тишиной.

Огоньки вдали дрожали,

Затухая иногда,

И подковой окружали

Бухту, море и суда.

Сопки, скрытые туманом,

Проступали в мягкой мгле,

Все казалось очень странным,

Нереальным на земле.

Лунный диск неярким светом

Сверху море освещал,

Будто нас в свои секреты

Осторожно посвящал.

Я запомнил эту сказку,

Светлой ночи тишину,

Эту бухту Сероглазку

На камчатскую волну.

Кружатся, кружатся, кружатся

Кружатся, кружатся, кружатся

В памяти детства года:

– Помнишь, ту осень и лужицы

Под поволокою льда,

Наши любимые лавочки,

Выцветший неба атлас,

Листья, как жёлтые бабочки,

Падали сверху на нас.

– Помнишь ли наши свидания,

Встреч обжигающих новь,

Робкие полупризнания,

Первую в жизни любовь?

Где оно, то настроение,

Детские наши мечты?

Где эта сказка осенняя?

Где, моя девочка, ты?

«Мне хочется с тем, кто рискует…»

Мне хочется с тем, кто рискует

Уйти в голубую страну,

Туда, где дельфины танцуют,

Хвостом разрубая волну.

Туда, где нет страха и горя,

Где царствует вечно весна,

Где только бескрайнее море

Да неба голубизна.

Прекрасны вечерние тени

В загадочной этой стране,

И лунной дорожки ступени

Спускаются к тихой волне.

Здесь лишь буревестники стонут,

Когда налетает гроза,

И манят в любовь, словно в омут,

Печальных русалок глаза.

«Луна торжественно и строго…»

Луна торжественно и строго

Глядится в пенную волну,

Морская лунная дорога,

В какую ты ведешь страну?

Ты убегаешь вдаль, как счастья

Волшебный и неясный след,

Какой таинственною властью

Ты обладаешь, лунный свет?

Какие дали открываешь,

Какие тайны бережешь,

Кому надеждой прикрываешь

Замаскированную ложь?

Морская лунная дорога,

Всегда твой сказочен полет,

Ты обещаешь очень много,

А жизнь так мало нам дает.

«По ночам мне снится шум прибоя…»

По ночам мне снится шум прибоя,

Дым над корабельною трубой,

Небо бирюзово-голубое,

Океан, как небо, голубой.

По ночам я слышу крики чаек,

Душу открывающих волне,

И меня на пристани встречает

Женщина, поверившая мне.

А бывает, океан взъярится,

Все сольется – небо и вода…

Как мне жаль, что это только снится,

Снится уже долгие года.

Если только даст судьба мне право

Свой домашний поменять уют

На простор безбрежно-величавый

И на одиночество кают,

Я не буду даже колебаться,

Все оставлю – книги и цветы,

Если уж бросаться, то бросаться

С головой в объятия мечты.

Русское зарубежье

Дориан Арделяну

Родился 1 августа 1996 года в городе Штефан Водэ, Р. Молдова. С малых лет проявились незаурядные способности. В 3 года читал на румынском и русском языках. Так начался «процесс» самообразования.

Писал иногда для детских журналов и для выступлений на различного рода мероприятиях местного уровня. Писал сам, но писал так, что, к примеру, его эмоциональное и в то же время структурированное выступление (выступление 8-летнего мальчика) на форуме «Дети Европы» центральная пресса опубликовала слово в слово.

Во время обучения в лицее его эссе по литературе становились предметом бурных дискуссий в учебном заведении, а лицеисты изучали эти сочинения как наглядное пособие.

Высокая эрудиция юноши позволяла брать многие позиции «с марша». Так, будучи капитаном местного клуба знатоков «Что? Где? Когда?», в любой момент мог набирать команду и «прямо с автобуса» выйти на сцену и вступать в бой с именитыми столичными командами, побеждать их и неуклонно подбираться к лидерам – завсегдатаям такого рода соревнований.

Отличная физическая подготовка, спортсмен с большой волей и самоотдачей для достижения победы. И тоже «с марша, с ходу». Так, становится на подиум среди лучших спринтеров страны – в рамках соревнования будущих призывников Национальной армии, вступая в соперничество с подготовленными бегунами спортивных школ республики.

Безусловно, это кажущаяся легкость. За всем стоит упорный труд, педантичность и стремление получить от каждой минуты наибольший КПД: будь то в области познаний, креативности, будь то в сфере физической подготовки. Да и по Толстому: «В здоровом теле – здоровый дух».

В настоящее время Дориан – студент университета, изучает экономику. Его родной язык– румынский. История и литература – любимые увлечения, а русский язык – покорил его. По его мнению, он один из немногих языков, а быть может, и единственный, на котором можно перевести любой язык слово в слово.

«Если судить по многим качественным переводам и сравнивать их с оригиналом, то создается впечатление, что на русском написано даже лучше, подобраны именно те слова, которые хотел написать сам автор произведения (судя по контексту, по тональности), но не нашел их в лексиконе родного языка. Поэтому я намерен писать, в основном, на русском», – так говорит о своих творческих намерениях Дориан Арделяну.

В свои 19 лет он полон энергии и творческих планов, однако реалии времени вынуждают идти к желанному занятию, увлечению, призванию окольным путем: сначала – образование, с очень приземленной профессией, а затем, или параллельно – литературное творчество. Но, дай Бог, и окольный путь укоротится…

Друг

(рассказ)

г. Штефан Водэ, август 2015

Встреча

– Стой, стрелять буду!

– Не убивай безоружного. Прошу.

Молодой французский солдат упал на колени и заговорил на чистом русском, хотя и с превеликим акцентом. Тот, что перед ним, русский крестьянин лет двадцати, недоуменно смотрел прямо в рот своему врагу-полиглоту, но стрелять не стал, ведь удивленный человек не склонен принимать каких-либо поспешных решений. Поэтому иностранец продолжил:

– Меня зовут Поль. Поль де Гюльбер. Мой дед был российским послом в Париже, а под конец службы принял французское подданство. Я – солдат армии Наполеона, но пришел я в нее поневоле, по возрасту. Не желаю ни убивать, ни калечить. Посему прошу твоей милости, добрый человек.

Петр был человеком простым, но душевным. Его голубые глаза сияли добротой, но уже успела в них вселиться ненависть, настоящее отвращение к войне. Ведь кроме Бога он боялся еще одного – убивать. Ему понравился иностранец, его красивая униформа, белые панталоны (правда, сильно запачканные) и ровные белые зубы. Он казался человеком голубой крови и, по правде, таким и являлся. До этого такие высокопоставленные персоны были горазды лишь орать да бить его, а сейчас жизнь одного из них зависит от его решения. Но не стал Петр пользоваться своим положением, проявив тем самым благороднейшую милость.

– Поневоле, говоришь? Ну ладно, вставай давай, собака ты заморская.

Но сказал это русский солдат с широкой улыбкой на лице. Сейчас, к счастью, обойдутся без кровопролития. Француз, удивленный своему спасению, ведь сам он давно бы расправился со своим врагом, встал с колен и, набравшись смелости, протянул руку стоявшему напротив. Как это часто (а то и всегда) бывает, крестьянин без особых раздумий решился на этот дружеский поступок. Они пожали друг другу руки.

Невезение

– Ну, солдат, что ты видишь?

– Поле, отец.

– Здесь армия, сын, поэтому я твой командир, и называть ты должен меня по званию. Понятно?

– Так точно, Ваше благородие, – ответил ему удивленный десятилетний сын, которого отец уже начал обучать азам военного дела.

– А здесь что ты видишь? Опиши мне всю местность.

Полковник чуть не выколол ребенку глаз моноклем.

– Вижу поле, вдали – лес, а на входе в его чащу вижу двух человек.

– Ну, это наши солдаты? Что они там делают?

– Ну, один наш точно, а другой грязный весь, так сразу и не разберешь. Но они поздоровались за руки, так что, должно быть, другой тоже из этого полка.

– Дай мне посмотреть.

Окуляр перешел к более опытному глазу, который и выявил несоответствие.

– Француз?

Друг

– Ну, теперь что будешь делать? – Петр казался обеспокоенным будущим своего знакомого. Он проводил его до тропинки, ведущей к ближайшей деревне. Вся она была усыпана опавшими желтыми листьями, а мягкий осенний свет озарял дорогу аж до линии горизонта. А прямо над ними высилась одинокая зеленая акация, словно последний вздох лета в середине холодного сентября.

– Пойду в село. Попрошу помощи, ведь есть на русской земле такие добродушные люди, вроде тебя. Спасибо тебе, друг!

Петр подумал было обнять его, но быстро нахмурился, пожал ему руку и повелел:

– Ступай, ступай, да побыстрее, а то наши тебя заметят.

Тот ушел, то и дело оборачиваясь. А когда фигура пропала вдали, он добавил, чуток посмеиваясь:

– Друг…

Возвращение

Вернулся солдат в лагерь ближе к полуночи. Ему разрешили в тот день отлучиться к родителям, которые жили неподалеку от деревни Бородино. Все уже спали. И в этой тишине еще сильнее был слышен голос пьяного полковника Серова, играющего со своим сыном в шахматы.

– Опять конем. Ладьей надо было ходить, неуч!

Петр доложил ему о своем прибытии.

– Ваше благородие, так это же тот самый солдат! – вдруг неожиданно для него самого вступил в разговор мальчик. – Мы его видели в поле с французом.

– Ты уверен, Алешка? Это очень серьезное заявление, – икающим тоном объявил отец.

Мальчик кивнул, не понимая, что только что угробил человеческую жизнь.

Выбор

– Стража! Стража!

Полковник с утра был не в духе. Он вырвал ключи у часового и открыл дверь камеры, в которую упрятал Петра. Без лишних слов и эмоций он ударил того ногой в живот, уставил лицом в землю и принялся душить. «Убить, прикончить предателя!» – в его теле кровь вскипела, но тщеславный разум подсказал – если найдет француза, то сразу взлетит в чину. Поэтому, отпустив уже захлебывающегося солдата, он принялся говорить:

– Жить хочешь? Хочешь. И ходить, и любить, и детей, небось, тоже хочешь. Так зачем же ты предаешь Родину свою? Императору почему в спину стреляешь, а?

Он орал прямо в ухо Петру, орал так, чтобы эхо его слов осталось навсегда в голове «собеседника». Ведь любят же люди становиться вершителями судеб. Любят осознавать, что именно их решение, именно их слово может изменить человеческую жизнь.

Полковник продолжил более человеческим тоном:

– Но спасение есть. Никто не узнает о твоей маленькой ошибке, если ты…

Но можно было не продолжать. Уже было понятно – чтобы скрыть предательство, нужно пойти на другое предательство. В этот чудовищный круговорот попал маленький человек, обычный крестьянин, который никогда не мечтал о деньгах или славе, а лишь о хорошей семье да о жизни порядочной. И вот теперь, когда его жизнь могут оборвать, да еще из-за одного глупого поступка, ему не остается ничего, кроме как сдаться. Именно это он и сделал.

Встреча

Уже через полчаса весь Пятый Стрелковый взвод шаркал по избам указанной деревни. Ожидаемо, самым активным в поисках был наш солдат – видимо, чтобы окончательно снять с себя все подозрения. Именно он нашел старую избу, в которой ждал его француз:

– Двенадцать часов прошло от нашего расставания. Долго же ты держался, видимо, соскучился?

И Поль начал горько смеяться.

Пока Петр думал, что же ответить, как объяснить свой поступок, в дом ворвались несколько его сослуживцев, которые с криками «Петька, молодец» вывели обоих на улицу.

Полковник решил не творить суд посреди деревни, а отложил экзекуцию до вечера того же дня. Среди солдат даже пошла шутка, что иностранца убьют его же словом – экзекуцией!

Весь день Поль глазами искал своего косвенного убийцу. Но тот никак не появлялся. Пропал. Некоторые говорили, что девушку в селе нашел, другие – что командование отпустило домой на неделю, так сказать, «за зоркий глаз и отличную находку». Вскоре о нем забыли, ведь закат солнца оповестил о чем-то более трепещущем – о предстоящей казни.

Друг

Когда тело его возвысили над собравшейся толпой, губы приговоренного начали медленно, но уверенно молиться. Не было страха на его лице, казалось, что лишь глаза осознают весь ужас и бессмыслие близкой смерти.

Когда полковник разрешил открыть глаза своему сыну а ель чуть наклонилась под тяжестью человека, стало ясно – Франция потеряла еще одного солдата. И тогда, поднявшись на табуретке, что только что держала покойного, Серов принялся рассуждать вслух:

– Смерть – это всегда боль. Но смерть врага нашего – это еще один шаг к победе. Хотелось бы отметить особую смелость и находчивость рядового Алексеева, который сегодня поймал лиходея.

Петр, услышав свое имя, быстро поднялся к полковнику под общую поддержку соратников. Он старался не смотреть на покойника рядом и с максимально довольным и невозмутимым лицом принял похвалу.

А на следующее утро… тело, повешенное принудительно, висело рядом с повешенным добровольно. От этого груза осина обвисла еще сильнее, опустив почивших прямо в свою желтую листву, как напоминание об их вчерашнем задушевном разговоре на том же самом месте.

Алешка так пристально смотрел в их открытые глаза, что с трудом ощутил отцовскую руку на собственном плече. Тот стоял позади и молчал, но дрожащая рука говорила сама за своего хозяина «Я виноват, но я невиновен».

Вдруг сын быстро обернулся к полковнику и спросил, еле сдерживая слезы:

– Пап, а у Родины есть друзья?

Почтовый ящик восемнадцать

(рассказ)

г. Штефан Водэ, август 2015

Письмо первое. Селим

«Никогда не думал, что покойникам разрешено посылать письма на этот свет. Не думал, что буду это делать так скоро – в двадцать четыре года. Меня зовут Селим, и я был наместником маленького селения в одной гяурской стране, которая покорно платила дань нашему Султану.

Не знаю, кто это сейчас читает, но, пожалуйста, позаботьтесь о моей бедной маленькой сестре. Она сирота, живет в еврейском квартале Стамбула. Нет, вы не подумайте, она не еврейка и ничего вам не будет, если чуток поможете ей. Чтобы найти Ширин, ищите самую красивую продавщицу мехов на базаре, обязательно найдете. Спасибо вам, добрый человек. Если выполните эту мою просьбу, то можете взять ее в жены, она будет безмерно рада. А пока, если у вас есть время и свеча ваша еще не догорела, можете прочитать мою историю.

С тех пор, как наша доблестная армия победила эту маленькую, но очень сильную и смелую страну, прошло десять лет. Ну как победила – сами бояре предали своего правителя, отдав без боя ключи от крепости. Таким образом, наши владения пополнились величайшим бастионом – Аккерманской крепостью. Небольшие земли вокруг нее тоже стали частью Османской Империи, и именно туда меня направили из столицы нашего государства два года тому назад».

Письмо второе. Богдан

«Добрый день, меня зовут Богдан, и я умер. Да, вот так получилось, ведь человеческая жизнь коротка и непредсказуема. Я не знаю грамоты, поэтому попросил одного каллиграфа из Самарканда помочь мне. Хороший парень, кстати, оказался. Вы не обижайтесь, что он тоже все узнает из моих уст. Иначе вы бы никогда не узнали, что же со мной произошло.

Здесь, где я нахожусь уже более недели, очень хорошо. Нас кормят и неплохо одевают. Вы за меня не волнуйтесь. Хотя хоть кто-то беспокоится обо мне? Если и есть такие люди, то они раньше меня постигли все радости потусторонней жизни.

Но нет, все же есть тот, кто принесет цветы на мою могилу – это мой отец. Ох, как же он опечалится, когда узнает, что же с нами со всеми произошло! И так как здесь принято просить позаботиться о ком-то, то я выберу его.

Хотя я не видел отца пятнадцать лет, но я чувствую, что он жив. И находится где-нибудь неподалеку. Иногда я замечал мельком и в дальности его силуэт, бегал как угорелый за этим наваждением, но никогда не мог догнать его. Хотя странно, ведь у отца нет ног, а значит, быстро передвигаться не в его силах. В следующем письме я расскажу историю своего отца, и мы вместе с вами поплачем. А пока найдите его и скажите, что Богдан умер. И Анна тоже. Если попросит, отведите его к нашей могиле, пусть хоть знает, что похоронили нас по-христиански. Это моя единственная просьба. Спасибо и дай вам Бог здоровья!»

Письмо третье. Селим

«Как сейчас помню свое отбытие из Стамбула. Дул прохладный мартовский воздух, время близилось к вечернему азану. Несмотря на это, провожали меня всей улицей, даже самые завистливые соседи вышли, чтобы сказать мне пару ласковых слов. Как же была счастлива моя сестренка в тот миг! Она вправду гордилась мной, и эта радость вылилась в легкий румянец на ее щеках. Ширин улыбнулась мне и пожелала удачи в моей нелегкой работе. Еще она упомянула о вере в Аллаха, которая, считала она, поможет мне в чужой стране. Я поцеловал ее и обнял крепко-крепко, будто понимал, что делаю это в последний раз.

Мой арабский конь скакал быстро, даже быстрее, чем мне хотелось бы. Когда я поднялся на вершину холма, то вдруг остановился и решительно посмотрел на город. Моему взору открылся весь Стамбул, его внушительные мечети, огромные базары и такие же площади. Неподалеку был словно нарисован кистью старых мастеров Золотой Рог, в воде которого, под свет уходящего солнца, отражалась мечеть Арапджами. Кстати, она еще совсем недавно была доминиканской церковью.

Говорили, что я буду жить в очень бедной стране, что ее людям не до красоты домов, не до картин или музыки, что они готовы работать на одну лишь еду. Поэтому мне захотелось сполна насытиться красотой моих родных краев, взять частичку этого великолепия с собой и подарить ее этим иноверцам.

Город быстро ушел за горизонт ровно, как и солнце. Все вокруг затихло, были слышны лишь конские копыта, которые везли меня к краю этой огромной империи. Лишь тогда я понял, что являюсь частью необозримого мира, меня охватила гордость за державу, интересы которой буду защищать, и я поклялся, что никогда не забуду мест, откуда я родом».

Письмо четвертое. Богдан

«Помнится, я обещал рассказать вам о своем отце. Он был воином, да, именно таким, каким вы его себе представили – высокий, смелый, невероятно сильный. О нем ходят легенды – будто однажды, после очередного кровопролитного сражения, его коня ранили, и отец, не желая оставлять животное умирать, взвалил его на плечи и нес так аж до Днестра. Там он напоил коня и перевязал ему ногу. После этого тот прослужил ему еще не в одной битве и не раз спасал отцу жизнь. Хотя это всего лишь легенда, которую придумали люди, восхищенные им.

Звали его Ион. Родился он в Сучаве в семье бедного ремесленника. Бедного настолько, что тот продал своего двенадцатилетнего сына одному старому еврею, чтобы обеспечить больную жену. Еврей тот был набожным, но в то же время очень похотливым человеком. Когда он, опьяненный вином, захотел обесчестить мальчика, тот схватил лежащий подсвечник и размозжил обольстителю голову. В городе быстро прознали об этом, никто не стал обвинять убийцу, а наоборот, радовались еще одному мертвому жиду. Отец быстро стал всеобщим любимцем. Слухи о нем дошли и до государя, который как раз создавал свое знаменитое Малое Войско. Таким образом, Ион Вултуре начал свою военную карьеру, которой был верен до тех пор, пока мог самостоятельно взбираться на коня. А это – целых восемнадцать лет, полных крови и смертей. Все они закончились только при ужасной битве у Рэзбоень. Историю того лета 1476 года от Рождества Христова мне рассказал отец перед своим исчезновением. Именно ее я собираюсь поведать вам.

Была холодная майская ночь. Молдавское войско праздновало блестящую победу над татарами. Все танцевали, пели веселые песни и хвалились своими трофеями. Они выиграли настолько легко, что казалось, весь мир падет у их ног, стоит только захотеть это полководцу. Одурманенные женщинами и дешевым пойлом, солдаты просили Стефана тотчас атаковать ослабших восточных обидчиков и отобрать у них добрую часть государства. Но тот, к счастью, осознавал как никто другой силу всех своих соседей, желая всего лишь сохранить независимость нашей державы. Знал он также, что татары, хоть и были разгромлены, успели нанести огромный урон стране.

Это была чистая правда. Деревни были сожжены, старики убиты, женщины и дети взяты в рабство. Услышав это, все Большое Войско, которое создавалось из обычных крестьян, попросило вернуться домой, дабы защитить свои семьи от отступающих злопыхателей. Стефан разрешил им уйти, а сам остался с десятитысячной армией настоящих бойцов. Именно им предстояло принять удар османцев.

Так они ждали добрых три месяца. За это время сотня тысяч турецких пехотинцев строем прошла половину наших территорий. Они не убивали, не крали ничего, дабы прослыть более освободителями, чем захватчиками и вообще вели себя по-хозяйски. За ними янычары, элитные войска Мехмеда Завоевателя.

Государь наш успел продумать сотни методов разбить врага. Все он запланировал блестяще, убедив солдат в победе, каких было не счесть до этого. Но увидев воочию всю мощь османов, каждый сильно засомневался в успехе.

На каждого защищающегося приходилось двенадцать османов. Но воины не думали об этом. Перед врагом вообще думать запрещено. Они забыли все, кроме наставлений государя. Не слышали ничего, кроме его сильно охрипшего голоса, и не видели ничего, кроме противников. Солдаты не знали, что делают и зачем. Кто-то послушно ждал в засаде, другие же нападали с флангов. Лишь Стефан да пара бояр понимали суть происходящего, да и то я бы не был в этом так уверен.

Отец убил девять турок и потом всю жизнь себя корит за то, что, значит, на плечи другого пришлись целых пятнадцать. Он помнит все их злые смелые лица, всю слабость чужой пехоты против его доблестного коня. Меч пронизал их тела, словно красная нить проникает сквозь белую ткань. Молдавские войска проходили все дальше и дальше, в самую глубь османского низама. Тысячи врагов полегли за ними, но, казалось, воскрешали и сражались вновь. Но не вражеская сила, а усталость настигла подданных Стефана похлеще османского ятагана. И тут в самый центр битвы включились свежие, прежде отдыхавшие янычары. Хорошо подготовленные, опытные и свирепые всадники принялись смело снимать с плеч православные головы. Все вокруг превратилось в кровавое месиво, через которое все же услышан был Стефан: «Отступаем!» Но отступать было некуда. Оставшийся отряд был окружен, государь тяжело ранен в плечо, а силы – на исходе. Отец потерял щит, но защищался как мог, пока раненый конь не сбросил его с седла…

Ион Вултуре очнулся через пару дней после этого. Тогда ему показалось, что он попал в ад, ведь вокруг были тысячи мертвых, уже сгнивающих тел. Но потом он понял, что жив, а еще он понял, что все же находится в аду. От этого ему стало смешно, он попытался подняться, но не смог. Ног не было. Их просто не было, будто он всегда справлялся без них. Недалеко он увидел молодых воришек, жадно шарящих по карманам мертвых солдат, и понял, что те его в живых не оставят. Поэтому, сквозь боль и стыд, отец впервые в жизни попытался убежать от кого-то. И вот беда – когда он был силен и смел, когда его меча боялись все враги княжества, вот тогда у него были ноги, чтобы удрать в случае чего. Но тогда ему не хотелось этого. Он хотел драться и калечить, убивать и побеждать. А сейчас, когда сил нет даже кричать, когда он не ел и не пил два дня, именно сейчас ему жизненно необходимы были ноги, чтобы убежать от двух подростков. И поэтому ему было обидно, но не настолько из-за отсутствия ног, сколько из-за того, что это произошло так некстати.

Но жажда жизни оказалась сильнее, и отец начал тащить остатки своего тела по красному полю да по телам убитых им же двумя днями ранее. Весь его нелегкий путь за ним следовали две тонкие кровавые струи, похожие как две капли воды и текшие из его ран. По ним же нашли его у ближайшего ручья те воры. Но не стали они его убивать, более того, взяли его с собой, накормили и приютили бедолагу.

После двух лет те же грабители привезли живого отца домой. Ему было очень стыдно за то, что он худо о них подумал. Но отец понял и навсегда запомнил одну важную вещь – ив аду есть место добродетели».

Письмо пятое. Селим

«Приехал я сюда ранним утром 29 марта 1492 года. Осмелюсь признать, что поначалу мне эти места показались убогим захолустьем, и я сильно жалел об этом назначении. Но затем, осев здесь окончательно, мне удалось познать вкус такой жизни – терпкий, горько-сладкий вкус.

Да, Буджакская степь скудна, особенно ранней весной. Да, люди бедны, порой даже очень. Но плодовитее земли, что дарила огромные урожаи зерна и овощей, что кормила от души нас весь год, я отродясь не видел. Поэтому человек здесь небогатый, но всегда сытый. А чаще всего другого и не надобно.

После взятия нами Аккерманской крепости, или, как ее гяуры величают, Белой, все близлежащие территории оказались разграблены, люди обескровлены и потеряны. Моя цель была помочь людям одной деревни, чтобы они зажили по-человечески: построили каменные дома, купили себе лошадей и коров да научились торговать похлеще венецианцев. И тогда они были бы благодарны Османской Империи и перешли бы добровольно в исламскую веру. Эта была, в конце концов, главная скрытая цель Султана – вербовать как можно больше иноверцев. Ради нее Великий Баязид был готов многим пожертвовать.

По приезде сюда меня встретил один старик, который был в османском плену и знал наш язык. Мы прогулялись с ним по главной и единственной улице села, в котором было, как я посчитал, тридцать два дома. Все они были земляные, без окон и оград, сделанные на скорую руку. Увидев их, я поклялся, что построю всем новые жилища, точь-в-точь как у меня дома.

Старик что-то бормотал на ломаном турецком, но я его не особо слушал. Смотрел я на людей, они настолько трудолюбивы, что даже головы не поднимают, чтобы поглазеть на чужака. На всю деревню была одна лошадь, и людям приходилось самим тянуть за собой старую деревянную соху. Они надрывались и беспощадно гробили свое здоровье каждый день на протяжении многих лет. Увидев уже немолодого мужчину, что пил воду у колодца, я спросил старика о нем. «О, он в возрасте. Ему 26. Старый холостяк!»

Я был настолько растроган человеческим самопожертвованием ради собственного выживания, что чуть не заплакал. «О Аллах, пусть эти люди в тебя не веруют, но подари же им хоть каплю Твоей огромной милости!» Я всматривался все сильнее в их смуглые, исхудалые лица. Когда я подошел ближе к ним, то понял, почему они не поднимают гордо своей головы. Им стыдно. Стыдно за бедность, стыдно за веру, стыдно даже за сестер своих и братьев. Казалось бы, они не хотят жить. Но нет, этого они как раз хотят. Они не хотят, чтобы кто-то другой видел, как они живут.

Среди этих несчастных, беспрестанно борющихся за жизнь, я увидел её. Остановились мои слезы и прильнули обратно к глазам, чтобы я смог лучше разглядеть прекраснейшую из прекрасных, единственную из всех крестьян, что прервала работу и смотрела прямо в мои очи. В ней не было ничего особенного – невысокий рост, не самая тонкая талия, маленькая круглая грудь, скрытая от любопытных глаз поношенной рабочей рубашкой. Но все это лишь раззадоривало меня, так как я не мог понять, отчего же она так привлекательна. Честно говоря, я до сих пор не знаю. Но абсолютно уверен в том, что тогда я влюбился, но не в фигуру, не в лицо, даже не в глаза, а в ее смелость».

Письмо шестое. Богдан

«Отец не смог вытерпеть своей беспомощности и ушел из дому, когда мне было девять. Тогда нам было сложно, мы горбатились весь день ради куска хлеба, но выжили, потому что заботились друг о друге. Кстати, я вам еще ничего не поведал о своей семье.

Мать моя, пусть земля ей будет пухом, была очень верующей женщиной. Она молила Господа о победе наших воинов, о здоровье и о счастье своих детей. Сколько ее помню, мама занималась двумя лишь вещами – преклонялась Богу и работала словно пчелка.

А работала она и за отца, вечно отсутствующего, а затем калеку. Она подняла дом, пахала, сеяла, собирала урожай, готовила. Да так выкормила нас, что мы с сестрой выросли здоровыми и счастливыми. Работала она не покладая рук день и ночь. Спящей я ее не видел и, когда был маленьким, говорил, что мама моя не спит никогда. Видимо, поэтому умерла мать от переутомления прямо посреди поля, в тридцатитрехлетнем возрасте, ровно десять лет тому назад. В день смерти я проклял ее из-за того, что оставила нас еще детьми, слабыми и беспомощными.

Последующие годы мы едва сводили концы с концами, выбирались как могли, без единой помощи. Поэтому соскучиться по матери я как-то не успел. И лица ее не помню, одни лишь сухие, исхудалые руки. Знаете, я искал ее здесь и нашел сразу же, хотя не сильно хотел. А сестру никак не могу найти, как же она без меня, моя любимая сестренка?

Она на год младше меня. Все наше детство мы прожили бок о бок, как настоящие братья. Не ссорились, не дрались, всегда помогали друг другу и нашей бедной матери. До тех пор, пока сестра не вышла замуж. Не хотелось ей вовсе, но пошла, ведь ей было целых девятнадцать лет и она боялась остаться старой девой. Таковой не стала, но уже через три месяца овдовела. Мужа ее нашли задушенным у колодца. Вернувшись в родной дом, она с ужасом рассказала, что сама убила его, когда защищалась от пьяных мужских кулаков. Я никому не рассказывал об этом, хотя очень хотелось похвастаться своей смелой сестрой.

Звали ее Анной».

Письмо седьмое. Селим

«До чего же она была прекрасна! И, уже войдя в свой новый дом, я по-прежнему чувствовал эти живые черные глаза, что игриво, но пристально взирали на меня. Захотелось мне увидеть все ее тело, познать с этой девушкой все прелести земной жизни, и я пообещал себе, что когда-то сделаю ее своей женой. Эта радость от любви смела всю боль от увиденного бездолья, как иной раз одно горе способно смести все человеческое счастье.

На следующий день, выйдя из своего маленького жилища, я отыскал старика и вместе с ним собрал всех людей на одном пшеничном поле, что рядом с селением. Благо, уставшие люди были не против чуть отдохнуть и пришли быстро да слушали внимательно. Начал я с того, что посчитал собравшихся, чтобы узнать, с кем имею дело. Получилось у меня вот что:

– 34 мужчины в возрасте от 16 до 45 лет, способные держать меч и взбираться на коня

– 12 стариков и старух, которые доживают свое

– 49 женщин, способных к рождению

– 55 детей, и у каждого есть крыша над головой и еда на обед

– 16 больных и немощных, которым Аллах оставил от силы пару месяцев.

Итого получилось 166 человек. Я сказал, что очень рад тому, что теперь живу здесь, хотя и сильно преувеличил. Не знаю, что перевел тот старик, но на лицах присутствующих не произошло никаких изменений. Тогда я решил, что непременно выучу их язык, да как можно быстрее.

После этого я взял с собой старика, и мы пошли смотреть овец. Стадо было маленьким, и пастух сказал, что ему нужны два барана. Я записал эту просьбу и пообещал ее выполнить. Затем мы остановились у колодца, и одна молодая, но сильно сгорбившаяся женщина пожаловалась на грязную воду. Я обязался найти новые питьевые источники. К концу дня, показывая мне посев, старик указал на один амбар, построенный прямо в поле. Он был полон зерна, и в нем неистово шастали крысы. Я спросил его, почему пшеницу не продать куда-то или обменять в городе. Оказалось, им не разрешают приносить зерно в город местные бояре, у которых тоже полно этого добра для продажи.

Тот день помог мне убедиться в том, что судьба этих людей целиком и полностью зависит от меня».

Письмо восьмое. Богдан

«Мы с сестрой жили и работали вместе, без чьей-либо помощи уже полтора года. Нам удалось собрать вполне неплохой урожай и мы отдали его на хранение в нашу общую житницу. Оттуда брали зерно всю зиму, а весной его уже съедали крысы, и нам приходилось есть оставшихся кур. Помню день, когда Селим впервые зашел в наш дом, в начале апреля. Была Страстная Пятница, но Анна накормила его мясом, и он сказал, что мы хоть и живем бедно, но питаемся отменно. Откуда ему было знать, что курица та была последняя, а на Пасху мы с ней голодали? Он не знал.

Та весна многое изменила в нашей жизни. Благодаря этому турку мы действительно зажили лучше и стали, быть может, чуточку счастливей. Теперь у нас была свежая холодная вода, много лошадей и овец. Он помог нам подняться с колен, за это я ему благодарен. Но его взгляды в сторону моей сестры были очень смелыми, и это мне не особо нравилось.

К моему сожалению, Анна тоже с лаской смотрела на Селима, хотя думала, что я такой дурак и этого не замечаю. Честно говоря, я уже начал побаиваться того, что она может стать женой иноверца. Сильнее же я боялся только того, что ей это может понравиться, и она будет получать наслаждение от такой жизни. Но я, стиснув зубы, молчал, ведь дальше мимолетных взглядов они не пошли».

Письмо девятое. Селим

«Чтобы произвести впечатление на людей, я на следующий же день поехал в город и купил там двух баранов. Затем я потратил свои последние сбережения на четырех молодых лошадей. Их я отдавал по очереди каждому, а баранов подарил пастуху. Тот весь день кричал от счастья, обнял и расцеловал меня. Его грустные дойны сменились радостными песнями, благодаря которым все селение узнало о пастушьем счастье. И та девушка тоже, видимо, узнала о моем подарке, а произвести впечатление на нее было мое главное сокровенное желание.

Как-то раз я пришел к ним домой, под предлогом будущей дружбы с ее братом. Весь вечер я пытался связать два нормальных слова на их языке, но у меня, видимо, не особо получалось. Они улыбались и кормили меня. И да, я был прав, когда говорил, что питаются они очень хорошо.

Анна (так ее звали) вела себя очень осторожно, в отличие от меня. Она то и дело отводила взгляд, но я чувствовал, что тоже ей небезразличен. Пока Богдан, ее брат, рассказывал мне грустную историю своего пропавшего батьки, я успел разглядеть ту, от которой был без ума. Но решил, что сначала подниму на ноги деревню, а уж затем займусь собственной семьей. Я представлял даже, как попрошу руки Анны на глазах всего поселка, и она скажет мне «да». Лишь при таком раскладе я смог бы почувствовать себя настоящим победителем.

Всю оставшуюся весну мы занимались строительством, а я, по совместительству, учил их язык, который поддался удивительно легко, и уже к концу мая у меня получалось разговаривать с односельчанами. Тогда же мы отворили двери небольшой пекарни, чтобы использовать излишек зерна и продавать его. На открытие пришли все жители деревни, я произнес небольшую речь, в которой обещал людям, что это только начало».

Письмо десятое. Богдан

«Знаете, этот турецкий парень зашевелил всех жителей нашего маленького села. Мы нашли лавку в городе, куда ежедневно поставляли свежий хлеб. На заработанные деньги построили несколько крепких домов, коих к осени набралось целых десять, а уже к следующему лету нам удалось полностью изменить облик поселка. Все 32 дома были воздвигнуты из белого камня, а рядом с ними, на том самом поле, где прошлой весной нас впервые собрал Селим, мы соорудили круглую площадь. Она принимала все наши песни и танцы по праздникам, которых было все больше.

Все трудились вместе, быстро и дружно. Урожай 1493 года оказался невероятно богатым. Нам пришлось купить еще десяток лошадей и пять повозок, чтобы успевать отвозить испеченный хлеб. Я нашел покупателей в Килии, где была засуха, и каждую неделю возил им по целой повозке калачей. Благодаря этому о нашем селе быстро узнали по всему княжеству, да и на востоке тоже о нас были наслышаны. Поговаривали даже, что сам хан Крыма хочет нашего хлеба для своего войска.

Мы с Селимом быстро подружились, он нам стал как родной. Поэтому никто его мнения и не спрашивал, когда начали постройку маленькой церкви. К счастью, иноверец понимающе отнесся и не стал нам мешать, а наоборот, помог в ее возведении.

Так прошло два года с его появления в наших краях. Он нас всех будто разбудил ото сна, который мешал нам стать богаче, а значит – счастливей.

На Пасху пришлось и открытие Храма Господня. Святой отец позвал людей на обед, который превратился в ужин, а затем и в поздние веселые пляски. Всем было безудержно весело, кроме меня, ведь я никак не мог найти свою сестру. А когда я узнал, что с ней пропал и Селим, так и вовсе испугался, как бы они чего не натворили».

Письмо одиннадцатое. Селим

«Она шла одна по улице, направляясь в сторону всеобщих гуляний. Ее парящая походка, нежные белые руки и огромные черные глаза окончательно затуманили мой разум. Было темно, я подошел к ней, посмотрел на ее милое личико. Анна улыбнулась, а когда я взял ее на руки, даже засмеялась. Так мы дошли до леса, где я ее усадил в траву, встал на колени перед ней и объяснился в любви, как мог. Чтобы добавить своим словам весу, я упомянул все успехи, которых здесь добился. Она слушала внимательно, но все время улыбалась и хлопала ресницами, да так, что я подумал, что девушка несерьезна. Сомнения мои ей удалось развеять, искренне поведав, что долго ждала этого, что испытывает те же чувства. А чтобы добавить и своим словам весу, она прильнула к моим губам, и мы сошлись в поцелуе. Все-таки женщины прекрасны!

Так мы сидели с ней до поздней ночи, рассказывая свои истории, смеясь и обнимаясь. Но тут, во всей этой идиллической обстановке, послышался дальний голос, который все приближался к нам. Это был Богдан, который обыскался сестры. Анна быстро поднялась с земли и заговорила быстро, почти задыхаясь. Она объяснила, что здесь нам счастья не будет, что мне, мусульманину, никто не даст права жениться на ней, люди будут смотреть искоса, а брат захочет убить их. Я, хотя и не верил в то, что Богдан может нас прикончить, с остальным был полностью согласен, а значит, мы решили убежать. «Завтра, в полночь, здесь же!» «Договорились!». Она поцеловала меня и убежала, радостно смеясь и напевая, забыв, что где-то совсем рядом ее ищет собственный брат.

А я прилег на траву и, то ли от усталости, то ли от счастья, задремал. Но все мои сновидения кружились вокруг нашего будущего счастья, словно чайки над синим, безбрежным морем моего детства».

Письмо двенадцатое. Богдан

«Утро понедельника после Пасхальных празднеств выдалось теплое и светлое. Солнечные лучи ручьями текли по лицу моей сестры, но она никак не могла проснуться. Я сидел у ее изголовья, но разбудить никак не решался, с такой искренней улыбкой она спала.

Я успел увидеть Анну с Селимом вчера ночью, поэтому знал причину этой безудержной сонной радости. Более того, я слышал их разговор о побеге. Но говорить с ней не стал об этом, вообще вел себя как обычно, в отличие от Анны, которая, весь день что-то напевая, старалась насытиться как можно больше последним проведенным здесь днем. Мне было грустно от этого, но мешать я им не хотел. Главное, чтобы уехали раз и навсегда, а то мне, однажды увидев Селима, придется вонзить негодяю нож в сердце.

Под вечер, ужиная, мы с сестрой разговорились. Она забыла о течении времени, а когда опомнилась, было уже за полночь. Узнав о позднем часе, Анна обняла меня крепко-крепко и поцеловала в лоб, словно я – маленький ребенок. Мы оба знали о том, что больше никогда не увидимся, но ни одним словом не упомянули об этом. Она ушла к себе, пожелав спокойной ночи, даже не подозревая, насколько бурной будет она».

Письмо тринадцатое. Петр

«Доброго дня вам. Имя мне – Петр Бэлан, а дело мое – пасти овец по солнечным молдавским лугам. Долгое время мы жили бедно да умирали от холода в старых домах. Сейчас – все иначе, жилища стали каменными, а овцы – счастливыми, потому что у них сейчас – целых два барана, которых подарил мне Селим. Но не об этом мне хотелось бы вам рассказать, а о той ночи, от которой по мне до сих пор бегают мурашки, если это, конечно, не вши, черт их подери.

Возвращался я от своего старого друга по имени Турбинкэ, который двадцать пять лет работал наемником, а теперь обосновался здесь. Мы с ним пропустили по графинчику вина, затем еще по одному и еще, пока питье не кончилось. Лишь тогда мне удалось выскользнуть из рук этого пьяницы и уйти домой. Так вот, иду я по дороге и вдруг спотыкаюсь, причем на ровном месте! Еще прошел пару шагов и опять, по прямой дороге ноги мои перекосились! Что за магия? Спрашиваю я себя так, но подниматься не тороплюсь, решив немножко вздремнуть прямо на земле, благо апрельская ночь ласково согревала мое тело.

Казалось, успел я лишь закрыть глаза, как послышался сильный стук, который разбудил меня. Я открыл глаза, огляделся и… лучше бы я этого не делал. Рядом лежала Анна с размозженной головой, а где-то далеко мелькал силуэт одного мужчины. Мне захотелось побежать за ним, но я решил, что важнее спасти жертву, чем наказывать виновного. Я наклонился к девушке, попытался послушать ее дыхание, но слушать было нечего. Девушка заснула вечным сном. Тогда я, превозмогая страх и ужасное похмелье, отнес ее на руках к Богдану. Удивительно, как он спокойно к этому отнесся! Я даже подумал, что с бодуна ошибся домом. Ни одной слезинки, ни единого отчаянного крика боли не вырвалось из его уст! Он положил свою бездыханную сестру в ее же постель, а сам велел мне следовать за ним.

Вино уже не так опьяняло меня, и я уверенно сопровождал Богдана по домам, в которых жили мужчины. Вконец, он собрал всех и объявил, что его сестра мертва, а убийца – Селим. Все мы знаем, что турок был без ума от нашей красавицы, а от любви до убийства черт сам дорогу проложит. Люди поддержали его. Решили пойти к нему домой, и если он спокойно спит, то Богдан ошибся, а если же нет, то все очевидно.

Дома его не было, даже вещей никаких не осталось. «Значит, Селим убежал от правосудия, как гнусная крыса, напуганная своим же совершенным преступлением». Так объявил брат убитой. Уже светало, услышавшие эту мысль люди становились свирепее. Жажда расправы все сильнее охватывала их.

Чтобы ускорить поиски, они разделились и начали шастать по всем окраинам. Я пошел, опять-таки, за Богданом, который уверенно направлялся в лес.

Когда мы его нашли, Селим ничуть не пытался удрать. Начал он сопротивляться лишь тогда, когда Богдан повалил его на землю и связал. Так мы принесли иноверца в селение, где нас уже поджидала яростная толпа, жаждущая самосуда».

Письмо четырнадцатое. Селим

«Вот мы и дошли до момента моей смерти. Не пугайтесь и не надейтесь на чудо, его не произойдет. Я умру подонком и жалким убийцей в тот же день, без права возразить хоть что-то. Хотя это сейчас, после нескольких дней, я могу так спокойно об этом писать. Рука моя уже не дрожит при воспоминаниях этой сцены, а уверенно держит перо.

Хотите – верьте, хотите – нет, но я не убивал ее. Причин у меня не было этого делать, я от всего сердца ее любил. А когда любишь, ведь не убиваешь, верно? Но Богдан не стихал в криках, он обвинил меня во всех смертных грехах, назвал меня негодяем, насильником и, наконец, подлым убийцей. Он сказал, что я пытался овладеть Анной прошлой ночью, а она не подчинилась мне, и тогда я ударил ее камнем в висок.

В его глазах отражалась моя смерть, она была в каждом его слове и движении. И все это жадно сглатывала толпа, которая была в нетерпении познать мою гибель. Люди молча слушали, но я уже чувствовал лютый жар от их кипящей крови.

Я, связанный у столба, который сам же установил, кричал что-то в свою защиту, пытался высвободиться, но тщетно. Тогда, под радостный гул собравшихся, меня освободили. Я не успел никуда убежать, и десятки людей набросились на меня с кулаками. Старики, женщины, дети, мужики – все топтали мою плоть, плевались и бранились. За несколько минут все мое тело превратилось в окровавленный кусок человеческого мяса, который все чувствовал, но защищаться был не в силах.

А потом… потом я испустил дух, но не помню точно этого мгновения, как не помню и дня, в котором родился. Я покинул тело, отошел чуть назад и смотрел на то, как меня бьют люди, которым я построил дома, подарил лошадей и баранов, дал возможность не просто работать, но и зарабатывать. Но не эта неблагодарность меня страшила, а то, что за два года они стали моей большой семьей. А значит, меня убили мои братья и сестры».

Письмо пятнадцатое. Петр

«Знаете, когда собирается толпа, то они хуже самых паршивых овец, мне ли не знать об этом. И да, я был одной из них. Помню, после того как мы поняли, что Селим не дышит, я отошел назад и посмотрел вдаль. Там, на холме, а не среди нас, стоял Богдан. Я не видел его лица, но мне почему-то показалось, что он рыдает.

Убить человека – это величайший грех, который только может совершить человек. Но когда это дел рук целой толпы, грех этот делится на всех и его как бы и нет. Поэтому, закопав тело в поле, мы быстро забыли о содеянном.

Вдоволь наплакавшись на похоронах Анны, люди зажили обычной жизнью, которую вели и прежде. Даже Богдан, казалось, старался все поскорее забыть. Его примеру последовали остальные и уже в один из вечеров той недели песни у костра оповестили всех о вновь обретенном покое. Ни один не вспоминал Селима, ни даже Анну, будто их и не было.

Кстати, я вам совсем забыл сказать, что тоже умер. Но еще свежи в моей памяти луга и поля, зимой белые, весной зеленые, летом желтые, осенью золотистые, а потом черные. На них я провел все свои сорок лет, они – это моя жизнь. Да, скудная. Да, в одной и той же деревне, ведь кроме нее я так ничего и не увидел. Но жилось мне в гармонии с природой, с животными, я вдыхал этот чистый воздух, я видел, слышал и разговаривал с живыми людьми. Ну разве это не чудо, спрошу я вас? Так что умирать было не страшно, мне здесь все-таки понравилось».

Письмо шестнадцатое. Осман-паша

«Приветствую тебя, читатель мой. Я – наместник Аккермана, обладатель ключей от крепости – могучий Осман-паша. Жил я здесь почти десять лет, только успел по-настоящему привыкнуть к местной еде, женщинам, вере и обычаям, как мне приказано было возвращаться в Стамбул для более высокой должности. Эту нужно было передать настоятелю одной маленькой деревни, что поблизости, молодому Селиму, который добился небывалых успехов в управлении одним селением. Я, нисколько не сомневаясь, сел на коня, взял с собой двух стражей и поехал туда, чтобы лично порадовать парня.

Скоро лошадь привела меня к той деревне. Я остановился на холме поблизости, чтобы разглядеть место. И, о ужас! Увиденное напугало даже меня, опытного вояку. Все село вцепилось в Селима и било его, пока тот не помер. А после этого они его закопали и ушли как ни в чем ни бывало. Что за народ?

На том же холме, рядом со мной, стоял один парень, видимо, тоже из этой деревни. Он плакал, и сквозь эти слезы я понял, насколько сильно он страдает, поэтому не стал ни о чем расспрашивать. Мы развернулись и ушли, потому что нас было только трое против целой деревни, но мы были полны решимости вернуться и отомстить.

Несколько дней я не мог отойти от увиденного. К вечеру воскресения, после азана, я собрал перед крепостью весь гарнизон из тысячи человек. Я объяснил им, что их нового пашу жестоко убили местные. По глазам солдат было видно, что они разъярены и жаждут крови. Все-таки какое неимоверное влияние оказывают слова командующего на подопечных! Мы не стали атаковать ночью, а подождали дня, чтобы погибающие видели воочию свою смерть.

После моей команды о наступлении пеший отряд ринулся в деревню. Селяне не успевали даже вскрикнуть, не то чтобы убежать, как получали ятаганами по ногам да рукам. Мужики бросились защищаться, но головы их падали, словно орехи во время сильного ветра. А ветер наш был безудержным и жестоким, словно кара свыше!

Когда их маленькая площадь превратилась в лужу крови, я увидел на ней того парня, который вчера плакал на холме, дерущегося с двумя нашими подданными. Я попытался было спасти бедолагу, потому что он не участвовал во вчерашних ужасах, и ринулся их разнимать. Крикнув своим остановиться, я встал между солдатами и ним. Мои воины послушались и опустили оружие, а он воспользовался этим и вонзил мне огромные ржавые вилы прямо в живот. Падая на красную землю и скукоживаясь от боли, я увидел, как голова смельчака упала с его тела после удара ятагана бойца и приземлилась рядом с моей. Никогда не думал, что мой убийца погибнет рядом со мной. Никогда не думал, что буду единственным из всего тысячного отряда, который умрет в той атаке».

Письмо семнадцатое. Селим

«Я умер более недели назад. Тело мое уже начало разлагаться, а душа все ищет дружбы и близости. Я искал здесь Анну все это время, но не смог найти. Думал, что она в раю для ее веры, но потом увидел здесь Богдана и понял, что рай для всех один. Он попросил прощения. Сказал, что понял, что убийца – не я, но было уже слишком поздно, потому что тогда меня уже не было в живых. Мне удалось простить его.

Затем я узнал, что всю деревню перерезали. Сами понимаете, что я не сильно расстроился. Мы решили, что соберем всех и попробуем заново обустроить свое счастье, но уже здесь, без религиозных и национальных предрассудков.

Знаете, я смог всех найти здесь, всех своих близких. Не знаю, хорошо это или плохо. Даже Ширин умерла от лихорадки, и я был рад ее видеть, хотя и сказал, что очень сожалею. Всех нашел, кроме Анны. Никто, никто ее здесь не видел целую неделю. А потом она пришла».

Письмо восемнадцатое. Анна

«Доброго дня, меня зовут Анна, и я – покойница. Не могу вам поведать всей истории, потому что не помню ее полностью. Помню лишь ночь, сквозь которую бежала в лес к отцу своего ребенка, чтобы уйти раз и навсегда из этого места. Я была отчаянна и безудержна в этом желании. От этого мне не удалось усмотреть валявшегося в темноте Петра, пастуха нашего пьяного, и упала, ударившись головой. Затем – пустота. Я не знаю, сколько она длилась, но проснулась то ли от нехватки воздуха, то ли от ужасной головной боли. «Меня закрыли! Закрыли, но где? В гробу! В гробу! Они думали, что я умерла, о Боже! Помогите мне кто-нибудь!» Так я пролежала три дня. Я слышала, как убивают Селима, как наказывают односельчан, кричала о помощи, сколько было сил. Не знаю, как я продержалась столько. Видимо, сам Бог надеялся, что кто-то услышит меня, и поэтому продлевал мою жалкую жизнь.

Мы могли бы воссоздать ту старую деревню здесь, где находимся сейчас. Но я уже не хочу этого. Я хочу любви. С тем, с кем хочу, а остальное не важно. Хочу семью, мужа и детей.

Мужчины! Да, вы, которые деретесь и убиваете из-за денег и славы, которые делите весь мир на религии, национальность, пол и сословия! Живите ради семьи! Живите ради женщин! Живите ради жизни! Лишь тогда вы заживете ради самих себя. Надеюсь, вы успеете понять эту простую истину в той, земной жизни».

Спираль одиночества

(рассказ)

г. Штефан Водэ, июль 2015

Часть первая

«Раннее утро. Банальщина. Привет, новый день! Понедельник, как же я по тебе скучал!»

Надев халат, такой же помятый, как и он сам, Александр побрел по неуклюже обставленной квартире, то и дело спотыкаясь о своего кота. Тот, посмотрев презрительно ему в глаза, произнес что-то среднее между «мяу» и «я убью всю твою семью».

Дойдя до умывальника, Александр поблагодарил Бога и ЖЭК за то, что они еще не отключили ему воду. И лишь затем, взбодрившись и приведя себя в порядок, он поставил чайник. Кофе он не пил из-за высокого давления, а пиво с утра – это слишком. Хотя неплохо бы.

Вообще, Александр – хороший парень. Но местами – нудный и заносчивый. Это, возможно, главная причина его карьерного застоя офисным клерком во второсортной страховой компании.

Семь тридцать. Поношенный синий костюм, убитые временем черные туфли и отвратительная сумка через плечо потянули за собой тридцатилетнего овоща на работу, на ту же, что и в пятницу, на ту же, что и пять лет назад. И таких как он – кучи, их безлицые тела толкаются в метро, на них натыкаешься каждый раз, когда собираешься застраховать свой автомобиль. Они не чувствуют дождя, не видят радуги, даже теплый майский ветерок не содрогнет ни одной мышцы на их безразличном лице. У них нет времени года, нет дня и ночи, и лишь новая компьютерная игра добавляет краски в их серую будничную жизнь.

«Как же медленно время идет, я ведь уже вечность за этим столом!»

Вытерпев еще пять минут «упорного» труда, он пошел в святую святых всех овощей – курилку.

– Саш, слыхал, что наша Люся замуж выходит? Говорит, ноги ее не будет в нашей шарашкиной конторе, – заметил другой клерк, отличающийся от первого лишь именем, – Василий.

– Видел я ее будущего. Богатенький. Наверное, очередной папенькин сынок. Нельзя же самому так подняться – растопчут.

– А помнишь, ты за ней бегал? Стихи писал, цветы дарил…

– Так молодой был еще, зеленый. Ведь у нее все в деньги упирается.

Но любить ее он не перестал. Цветы дарить перестал, а любить – нет. А Люся, несмотря на свое сугубо секретарское имя, дурой определенно не была. Все ухаживания столь бесперспективного молодого человека она всячески игнорировала. Игнорировала она и зов своего слепого сердца, которое нет-нет да и взлюбило его нелепые стихи, заложенные под мягкий целлофан не раскрывшейся толком розы.

Люся заставила себя полюбить другого. Но то ли чудесное майское утро, то ли приближение дня свадьбы заставили ее усомниться в своем выборе. Она не знала, что делать, и поэтому опустошила полбутылки коньяка – величайшего знатока всех любовных драм. Трехлетний «Арарат» решил все за нее, и уже через несколько секунд Любовь распахивает двери курилки и молча целует упорно смолящего Александра. Благо, остальные уже освободили сие прекрасное место, и ничего не помешало женщине насладиться ароматом его прокуренных губ.

Они молча смотрели друг на друга сквозь завесу табачного дыма секунд двадцать, пока у Люси не зазвонил телефон. Вот она, романтика 21 века! Умело сбросив звонок своего пока еще жениха, дама приступила к объяснению своего неожиданного поступка.

– Я не могу так. Понимаешь, я поняла. Я поняла, что только ты мне нужен.

Когда я говорил, что Любовь не дура, я не соизволил высказаться о ее глубочайшей прямолинейности. Она продолжила:

– Люблю ведь я тебя.

И добавила:

– Дурачок. Дурачок ты мой, знаешь, что я придумала? У меня тут деньги, а тут паспорта, – и показывает на свою бездонную сумку. – Давай уедем в Италию? Денег хватит на несколько лет, откроем свое кафе, будем каждый день просыпаться на берегу Средиземного моря, пить лимончелло и есть пиццу.

Видимо, трехлетний «Арарат» являлся неплохим знатоком итальянской дольче виты.

«Да, да! Конечно! Сколько же я ждал такого предложения!» От услышанного Александр чуть не проглотил окурок. Может быть, тошнота, а может быть, трусость заставили его не проронить ни слова. Боялся спугнуть упавшее на его хрупкие плечи счастье. Они стояли молча более пяти минут. За это время Любовь успела уже раз десять пожалеть о том, что сказала.

И тут, как в диснеевском мультфильме, на те же хрупкие плечи взвалились два маленьких Александрика. Естественно, хороший и плохой, если позволите так выразиться.

Тот, что справа, поспешил шепнуть ангельским голосом:

– Любовь прекрасна. А любовь с Любовью прекрасна вдвойне. Разве не чудесно ездить на красном кабриолете по Тоскане, наслаждаться тем же солнцем, что согревало Да Винчи и Галилея, бродить по узким улочкам Фиренце в сопровождении женщины, которая тебя любит? По-моему, твой выбор очевиден.

– Нет уж! – поспешил крикнуть его оппонент. – Только через мой труп! Ты только вспомни, – обратился он к Александру, – сколько боли она тебе причинила! Ты резал себе вены, принимал ванную с феном. Хотел умереть от несчастной любви. Эта женщина убила в тебе чувство собственного достоинства. И ты еще думаешь согласиться, смеешь ей доверять? Тряпка ты!

Обдумывание длилось долго. Очень долго. Все это время Александр вертел головой из стороны в сторону, выслушивая доводы своих мелких клонов.

Под конец, эффектно бросив окурок на пол, он воскликнул:

– Кто тряпка? Я – тряпка? Не нужна мне твоя Италия, мне и здесь хорошо!

И так же эффектно покинул курительное помещение, оставив Любовь одну, наедине с одной единственной мыслью, что она – ДУРа.

И пойдя в тот вечер домой, он брезгливо пнул кота, сел за телевизор с банкой столь желанного пива и начал смотреть кино про своего македонского тезку.

И не было счастливей человека на свете, настолько довольным собой, что, казалось, разница между двумя Александрами исчислялась всего лишь периодом царствования.

Заснувши на злосчастном коте, он спал крепко-крепко, ожидая очередной удивительнейший день.

Гордость

Часть вторая

В то время как кот из-под Александра наносил ему сильнейшую порчу, сам товарищ медленно приходил в сознание. После глубокого и продолжительного сна ему хотелось часика два проваляться в постели. Но противнейшие гудки будильника разбудили спящего зверя, высвободив его мяукающего собрата.

Повторив те же самые процедуры с тем же устало-мрачным лицом, будто перед казнью, Александр спустился по лестнице во двор, чтобы добрести до той же станции метро, что и вчера. Казалось, его физиономии наплевать на все.

Талибы взрывают дом напротив? «Да, пожалуйста».

Два бомжа дерутся за кусок хлеба? «Естественный отбор».

У собаки соседа обнаружили рак? «Хоть бы не выла по ночам».

Наплевать на все, кроме той, что явилась его взору перед подъездом. Это была абсолютно новая, прелестнейшая машина. О такой он мечтал всю жизнь. Белый металлик нового Лексуса сверкал под ярким московским солнцем. Он манил сильнее, чем модели с показов Виктории Сикрет! Он будто парил над черным асфальтом, а над его капотом сиял божественный нимб!

Но, к сожалению, у него своя дорога, у нее – своя. Им не суждено быть вместе, и поэтому настроение Александра ухудшилось. Но его чуть не хватил удар, когда он увидел владельца авто – это была молодая, хрупкая девушка. Дрожь пробежала по его телу, он возненавидел ее быстрее, чем эта машина разгоняется до сотни.

Таким образом, серый будничный вторник превратился в самый ужасный день в жизни Александра. Ну, кроме дня, когда он уснул в церкви.

Саша даже не думал, как двадцатилетняя девушка смогла заработать столько, он просто молча сидел и рассуждал о своей несправедливой судьбе.

Уже по пути домой, увидев попрошайку возле супермаркета, его постигло непреодолимое желание ограбить этого старикашку, который зарабатывает намного больше, да и жизнь у него, наверное, тоже послаще

Но он справился с позывом легко нажиться и, гордясь собой, зашел в супермаркет за дозой нефильтрованного. Пиво смягчило горе, но возле своего подъезда Саша встретил вновь чужую припаркованную принцессу. В тот момент гнев пронзил все клетки его тела.

«Или моя, или ничья!» – именно под таким лозунгом прошла его молниеносная атака на ничем не повинную железяку. Лобовое стекло расплющилось под ударом пивной бутылки, но сигнализация тут же оповестила половину земного шара об опасности взлома. Изрядно напугавшись, хмельной Александр быстро забежал в подъезд, в душе надеясь, что та молодая особа забыла прикупить видеорегистратор для своей четырехколесной бестии.

Только захлопнув дверь собственной квартиры, он почувствовал себя в безопасности. Хотя с таким котом я бы не был столь уверен в этом.

Кот смотрел «Убить Билла», и Александр присоединился к нему. Через 5 минут, засыпая под сцену драки Умы Турман с кучей идиотов, наш товарищ радовался еще одному прожитому не зря дню.

Зависть

Часть третья

А чтобы жизнь медом не казалась, я расскажу немного о квартире нашего героя. Обустроена она даже не по-холостяцки. Обустроена она никак. Будто сама теория случайных чисел разбросала брюки, пульт, носки и зарядку от телефона в самые немыслимые места.

В этом, отнюдь не творческом, беспорядке красовался компьютер, на рабочем столе которого смотрелись умело упорядоченные иконки. Это все, что Александр сумел благоустроить.

Но сам товарищ спал лицом в клавиатуру, полную крошек от вчерашних сухариков. Играл он почти всю ночь, и это было видно по следам от букв «Д» и «Ж» на правой щеке. Они напоминали ему о ночных компьютерных сражениях. Это было настоящее боевое ранение, которое давало о себе знать весь оставшийся день.

А день обещал быть долгим, потому что сегодня была ежемесячная проверка сотрудников. И, по примеру интеллектуальной игры «Самое слабое звено», управление каждый месяц прощалось с одним из мелких офисных планктонов.

По ужасному стечению обстоятельств, именно в эту ключевую среду Александр не выспался. И к его традиционной лени добавилась легкая дремота.

Он спал, и во сне к его телу прильнули две фотомодели, не зная, что наяву на него орали целых два начальника отнюдь не фотомодельной внешности.

Возможно, это был первый случай в истории, когда человека уволили во время его дневной спячки. А узнал он об этом лишь в конце рабочего дня.

– Не верю! – воскликнул он по-станиславски своему боссу. – За что?

– За невыполнение своих обязанностей, идиот. Ты свободен.

Ярости Александра не было предела. Он понял, что должен уйти, но хотел погромче хлопнуть дверью на прощание. Чуть поразмыслив, парень нанес правый апперкот прямо в челюсть своего противника. Правда, то ли удар был слишком мягок, то ли прицелился Саша слабовато, но тренированная боксерская челюсть босса лишь широко улыбнулась. А уже через три секунды наш товарищ лежал на тротуаре со сломанным носом и подсчитанными ребрами.

Кое-как добравшись до дома, он вынул из холодильника «ножку Буша» и подставил к своей травмированной конечности.

Александр начал смотреть «Несносные боссы» и никак не мог уснуть, потому что кино было невероятно увлекательным и полезным. И лишь колыбельное мурлыканье кота подействовало как снотворное. Саша был рад этому дню. Нет, не тому, что его уволили. Он боготворил свою яростную смелость, а это означает, что и жизнь идет на лад.

Гнев

Часть четвертая

Полдень. Четверг. Осознав всю тяжесть и бессмысленность своего бытия, Александр поэтично курил на кухне.

Затем сел у телевизора. Уже третья мелодрама за сегодня. «Ох, как же он ее любит! А она ушла, стерва ты неблагодарная!»

Кончились сигареты. Саша быстро оделся и пошел в ближайший ларек за дозой никотина. Конечно, не забыв надеть наушники. А музыку он выбрал препечальную, чтобы еще сильнее страдать. Признаться честно, временами каждый из нас так поступает: когда возникает какое-то горе, мы обязательно слушаем ультраплаксивые мелодии, чтобы довести свое плохое состояние до предела.

Так что день выдался депрессивный. Правда, было из-за чего.

Но тут зазвонил телефон. Это был офисный планктон Василий, этакий лучик надежды и единственный какой-никакой друг Александра. Он звонил справиться о делах своего бывшего напарника.

– Да отстань ты, и без тебя тошно. Нет, не приходи. Да, я хочу побыть один.

Саша умело парировал все попытки помочь ему. Этот разговор даже поднял нашему герою настроение. Он успел на минуту поверить, что кому-то по-настоящему нужен.

Вернувшись к родным пенатам, Александр переключился с мелодрам на боевики. Кровь и бутылка водки прильнули к его мозгу, и он уснул на диване ближе к полуночи, довольный своей великой депрессией. И так и не поняв, что в этот день от него отвернулся последний человек на этой планете. Правда, остался еще кот, но кот – не человек, да и он недолюбливает Александра.

Уныние

Часть пятая

Таки дождались. О, это святое слово – ПЯТНИЦА! Пока мы живы, словно старушка Есенина, мы будем любить этот день. Привет тебе, привет!

О, эта пятница! Дифирамбы она слышала чаще, чем марксизм-ленинизм на съездах партии. Восхваляли ее все алкоголики, все лентяи и идиоты, а значит – все жители этой необъятной страны, ведь каждый входит хоть в одну из этих категорий, а то и во все три сразу. В общем, чтобы не прослыть многословным критиком, хотя уже поздно, перейду ко дню, который мог многое изменить. Мог…

Проснулись. На часах – половина двенадцатого, голова раскалывается, а тут еще кот рыбу жарит на кухне. Нашел время! И, словно удар в висок, так больно и не вовремя, был услышан звонок в дверь.

Через пару секунд Саша уже сожалел о том, что открыл дверь. Перед ним высилась огромная фигура. То ли человек, то ли бык в черном костюме, да лысый и голубоглазый. Великан потянулся к Александру, а тот с испугу взял да и упал в обморок.

Очнулся он уже ближе к вечеру. Рядом с ним сидела какая-то женщина, лет пятидесяти. А перед ним, на стуле, протягивал ему стакан воды тот же Гулливер.

– Проснулись? Ну, слава Всевышнему! – воскликнула сидевшая рядом. – Мы совсем не хотели вас пугать, даже наоборот. Дело в том, что вы нам не чужой человек, и сейчас нам нужна ваша помощь.

Да, вы не ослышались. Дело в том, объяснили потом эти двое посетителей, что они – двоюродные братья нашего героя. Родом из Архангельска, здесь же их толком никто не знает. У них там, видите ли, дом сгорел, и они хотели бы приобрести здесь жилье. Любое.

Для начала, хоть эту квартиру. Деньги есть. Им для родственника не жалко. Пусть только цену назовет.

Как обычно бывает в такой ситуации, на помощь приходят Чип-Ангел на одном плече, и Дейл-Дьяволенок на другом. Ну, или наоборот. Выбираете сами. Не ожидая ответа оппонента, оба они завопили сразу и тандемом «Продавай!». Сами не предполагая такой согласованности, они улыбнулись друг другу и посмотрели вопрошающе на Александра: «Ну? Чего ждем?»

– Насчет цены… Э-э-э, мне надо поразмыслить.

– Мы вам поможем, – ответил ему великан.

А затем взял калькулятор и напечатал такую сумму, от которой Ангел чуть с плеча не свалился. Она была ровно в три раза больше рыночной. В три раза!

– Это за срочность. Но решить нужно сейчас.

Тут-то и началось классическое обдумывание. Оно и нормально, в голову приходила мысль о каком-то спрятанном кладе, о залежах газа, нефти, серебра, золота и, конечно же, о Чаше Грааля да об Александрийской библиотеке, так искусно затаенной прямо между кухней и туалетом. «Ну а вдруг? Чем черт не шутит?» Черт с плеча в этот раз самолично парировал эти выдумки.

– Продавай, идиот. И быстрее!

– Ну ладно! Продаем!

Формальности были быстро улажены. Так получилось, что чемодана денег, который он получил за московскую квартиру, хватало на безбедную старость где-то в Греции. Или в Черногории.

Капли сомнения ушли с его лица после получения налички. И вот уже Саша стоит у кабинки за билетами. Кассирша берет деньги, улыбается. Все хорошо… Или нет? Вдруг он слышит голос сзади:

– Гражданин, пройдите с нами.

– Что-нибудь произошло?

– Разберемся, – отвечает молодой полицейский, в тоже время, застегивая ему наручники. – И без резких движений!

– Расскажите мне, пожалуйста, Александр Иосифович, откуда у вас этот чемодан? – начал допрос уже более опытный страж порядка, когда они вышли из аэропорта и сели в столетний «уазик».

Парень поведал о проданной квартире, о желании уехать.

– И, конечно же, вы не знали о том, что эти деньги – фальшивки. Мы вам верим. И банду эту, что наживается на таких дураках, как вы, мы давно ищем. Только доказать мы мало чего можем. Пальчиков их нету, договор расписан безупречно. И квартиру они уже успели перепродать и скрыться. Думаете, вы один такой? Таких добровольных бомжей – куча. Ну ничего, вы еще успеете с ними познакомиться. А теперь ступайте, голубчик. И с Богом!

Конечно же, ступать Саше было некуда. И, продолжив славную утреннюю традицию, он опять-таки упал в обморок. Не знаю, было ли существо несчастнее него, ведь даже кот, воодушевленный грядущим вояжем, полез в один грузовой самолет и полетел в Лондон, исполнив давнюю мечту господина Лепса.

Алчность

Часть шестая

Наш товарищ, ставший обломовым не по фамилии, а по состоянию души, начал выходные у теплотрассы. Ветер бродил по его волосам, по вдруг появившейся бороде (ведь, как мы знаем, волосы у бомжей растут в стократ быстрее, чем у порядочных домоседов). Казалось, что может быть хуже, ведь за пять дней он остался без работы, жилища, друзей и кота. Но тут напомнил о себе еще один субъект, так долго терпевший нашего Сашу. Не знаю, о чем вы подумали, но это был преголоднейший желудок. Именно он повлек бедолагу к ближайшему мусорному баку, получается, именно из-за него Александр получил по морде от Иваныча, заведующего этим богатством. Изгнанный из королевства грязи, униженный и голодный, парень отправился в парк просить милостыню. Или хлеба. Или пивка. Нет, лучше хлеба.

Медленно, но верно шел он по аллеям под аккомпанемент собственного желудка, пока не увидел двух прелестнейших девушек. Он так засмотрелся на них, что наступил на таксу, споткнулся и ударился подбородком об асфальт.

Пришел в себя он, как вы догадались, после недолгого обморока. На него смотрели те же две барышни, которые были изрядно напуганы. Они подняли его и усадили на скамейку, после чего он рассказал всю свою голодную историю. Хотя девушки уже поняли всю тяжесть ситуации по дабстепу в исполнении его желудка. По окончании одна воскликнула:

– Нет, Вам определенно необходима помощь.

– Да, да, – поддержала другая. – Точно. У меня идея, она Вам понравится. Давайте мы пойдем с Вами в ресторан.

Глаза Саши заблестели, а живот перешел на Девятую симфонию Бетховена.

– Я Вам больше скажу, – перехватила первая. – Мы оплатим все, все, что вы съедите.

Уже спустя пару минут все трое трапезничали в одной забегаловке. Не будем вдаваться в подробности данного стола, просто представьте сервировку, предложенную Ивану Васильевичу в фильме, где он охотно сменил профессию. Да, это влезло. Да, в Сашу. Только на спасительное «Танцуют все!» обжора подняться уже не смог. А вот девушки смогли. Да так смогли, что покинули сие место, оставив бомжа должником старому армянину, владельцу ресторана. Еле-еле поднявшись, он быстро осознал, что долго оставаться должным мужику с шампурами в руках смертельно опасно, поэтому, вместо денег, отдал ему все, что лежало в чемодане. Кавказский Росомаха оказался на удивление «Даволен!» и освободил нашего героя.

Когда Саша вышел, уже темнело. Он вышел на Москворецкий мост с определенным желанием утопиться. К счастью или не очень, вот это я с трудом определяю, острейшая боль в желудке спасла парня, ведь тот даже шелохнуться не мог. Видимо, сказалось переедание и жестокое злоупотребление чилийским кетчупом.

Александр лег на сырую землю, на которую только начали падать первые капли дождя. Мимо него пробегали люди, все мечтали спастись от надвигающейся грозы и даже не замечали «очередного пьяного бомжа».

Так закончилась суббота. Но в эту ночь Саша так и не сомкнул глаз.

Чревоугодие

Часть седьмая

Не из-за палящего солнца, даже не из-за ужасной боли пришлось встать нашему Александру. Просто одна очень наглая бабка принялась полемизировать насчет вреда алкоголизма, восхвалять труд и товарища Сталина, чуть не написала оду коммунизму но, вспомнив, что опаздывает на церковную службу, удалилась.

Вставши, бедолага огляделся. Что же ему делать? Куда идти? На мой взгляд, выбор у Саши был только один – к врачу. Причем как можно скорее. Как оказалось, решение оказалось верным, ведь оно спасло ему жизнь. Ну и врач, который вовремя успел вырезать аппендицит.

Наркоз перестал действовать к пяти часам. В десять вечера ему удалось лично встать с постели под бурные аплодисменты дежурного доктора, который позволил Александру побродить по больнице. Вернувшись в палату, Саша попытался уснуть. Помешал ему стук в дверь, за которым последовало открытие этого элемента интерьера.

– Давно ждешь? – немного небрежно вопросила вошедшая барышня, по толщине макияжа которой мы смогли понять древность ее профессии, почувствовав себя археологами человеческого легкомыслия.

– Да нет, ты заходи, не бойся.

– Чем болеешь? Не дай бог меня заразишь…

– Аппендикс вырезали. Не заразно.

– Ну ладно, – небрежно фыркнула дама. – Ты подожди меня пару минут, я это, носик припудрить. Без меня ни-ни, хорошо, Максик?

Он кивнул. Было ясно, что девушка ошиблась дверью, но не отказываются же от такого, да еще и бесплатно! Даже мимолетное счастье промелькнуло перед ним, мол «вот маленькая награда за столь ужасные жертвы».

Жаннет вернулась быстрее, чем можно было вообразить. Затем можете представить себе, что вам переключили канал родители перед началом особо пошлой сцены, и вы, краснея, начали обдумывать вашу собственную версию этого процесса.

– Провожать меня не нужно, я девочка взрослая, сама дойду. Ты заплатить не забудь.

Жаннет действительно оказалась самостоятельной девушкой. Почти бизнес-вумен. Думаю, если у кого-то не будет налички и он даст ей банковскую карточку, то она разберется и с ней. Даже чек выдаст.

– Я бы не хотел тебя обижать, но дело в том, что тебя я не вызывал, и зовут меня не Максик, и вообще, я – бомж! – завопил Саша.

Женщина совсем не удивилась. Казалось, она была даже рада. Понятное дело, с такими индивидуумами у нее разговор короткий. Она вызвала бригаду, и его взяли. Дальше не ее дело, дальше она передает его в руки специалисту.

Сашу привязали к операционному столу в холодном и темном подвале. Старый, сморщенный старикашка светил ему фонариком прямо в глаза. Александр его узнал – именно он утром так удачно сделал операцию. Теперь ему была суждена немного другая роль. Старик начал объяснять кому-то на заднем плане:

– Нет, сегодня определенно нельзя, и завтра тоже. У него сегодня чуть перитонит не развился, так что нужно подождать, пока оклемается. Успеем.

– Клиент из Дубая сообщил нам, что ждать будет ровно 48 часов. За это время вы должны сделать свое дело.

Фигура развернулась и ушла.

Улыбнувшись сквозь слезы, старичок поставил ему руки на сердце и вымолвил:

– Прости…

Похоть

Литературные курсы Союза писателей

Сережа Фу

Родился в 1967 году и проживал до 14 лет в небольшом городке Сасово Рязанской области. В 1981 году семья перебралась в город Рязань. Отучился 3 курса на историческом факультете Рязанского педагогического института. Затем два года службы в Советской армии. Учеба в Московском педагогическом университете. Аспирантура на кафедре истории Российского государства Российской академии госслужбы.

Второе высшее образование по специальности «Системный аналитик» в той же академии. Работал на различных должностях в Министерстве по делам национальностей вплоть до момента его ликвидации. В настоящее время продолжает государственную службу в одном из федеральных государственных органов. Благополучно женат уже 25 лет. Имеет 6 детей и 2 внуков.

Колобок

(Наша «Оскомина»)

Жили-были дед и бабка. Как-то дед взалкал и попросил бабку испечь колобок. Бабка поломалась для порядка, да и испекла колобок. В этом месте для сохранения исторической правды необходимо прервать повествование и заметить, что власти той местности употребляли колобка слишком часто. Они надеялись своими нехитрыми, доморощенными приемами повысить патриотический подъем населения за счет местечковой достопримечательной фитюльки. Изображения колобка в той местности окружали людей с момента рождения до смерти. Счастливый колобок в виде соски лез в рот новорожденным, жизнерадостный с могучими руками звал на выборы, мудрый предлагал разместить вклады в банке «Кол-инвест-газ». Колобок в тех местах и малым и старым так уж всем надоел, просто оскомину набил. Его все так и называли «Оскомина» и старались ни в быту ни в фольклоре не употреблять слова и мифологемы, связанные с колобком. Только дед не придерживался этого правила, поскольку был стар, настырен и к чужому мнению абсолютно глух. Отсюда и возникла его нелепая просьба и парадоксальное бабкино исполнение.

Поскольку дедо-бабкино хозяйство переживало не лучшие времена, колобок вышел крайне неказистым. С одной стороны обгорел, с другой у него выпирал кусок сырого мажущегося теста. Формой колобок напоминал мяч для регби. Глаз растекся до поясницы, рот склеился.

Полежав по традиции на окошке до полного закостенения, «Оскомина» с громким треском свалился, взял да и покатился. Вслед за ним последовала бесцеремонная деревенская стая назойливых мух. Вся округа сотрясалась от тяжелого громыханья «Оскомины», собачьего лая и неистового куриного крика.

Здесь то – и должен показаться первый антогонист, а именно Заяц – косой побегаец. Но не тут-то было, побегаец сидел за дубовой корягой и трусил. Это было настолько очевидно всем наблюдателям, что не требовало никаких дополнительных доказательств.

Вторым персонажем, пожелавшим навредить патриотическому началу, был, как известно, тупой и большой Серый волк зубами щелк, олицетворяющий грубую и слепую силу. Но и у него ничего не получилось, потому что чего-чего, а уж тупой силы у «Оскомины» тоже было в избытке.

Но вот за следующим поворотом над дорогой нависла туша Медведя-топтуна, будто архаический демон Врубеля над голубем мира Пикассо. Это было уже серьезнее, но и здесь наш герой использовал природную смекалку, отломил половину себя, простите, вместе с тем самым непропеченным местом, да и бросил все это в пасть ненасытному чудовищу.

И вот тут-то и наступил пик нашей истории. Готовьтесь получить катарсис невиданной силы.

В лице Лисы-Алисы против «Оскомины» попытались выступить все иноземные соблазны вместе взятые. Ах, до чего ж хороши они были. Невозможно устоять. Но «Оскомина» к окончанию истории выглядел совсем уж омерзительно. Мало того, что потеряв часть тела перестал быть симметричным, так еще и покатавшись вволю по нашим дорогам, стал чрезвычайно грязным. Лиса наотрез отказалась соблазнять легендарную достопримечательность и убралась в свое прекрасное восвояси.

Тихая, печальная музыка на пианино. Наезд камеры. Крупным планом разочарованная морда Лисы с огромными сверкающими слезами. Равнодушные, механические движения «Оскомины», возвращающейся на базу. У входа ждет седой подтянутый подполковник. Задание выполнено блестяще. Зло во всех проявлениях выявлено и обезврежено. На какое-то время жизнь на вверенной территории будет проходить спокойно и до безобразия скучно.

Небольшая солнечная поляна в лесу. Одуряюще жарко. Неожиданно громко прожужжал шмель. Где-то далеко прокричала иволга. Мягкий ветер прошелестел по высокой траве и, казалось, пропел: «Чтобы стоять, нужно держаться корней».

Репка

(Историческая загогулина)

Дед опять за свое. Дед опять возжелал сажать. Не подумайте ничего плохого, в нашей истории не будет цифры 37. Дед сажал всего лишь репку. Сажал он репку каждый год, занимая этим старорежимным овощем значительную часть огорода. Бабка и все остальные домочадцы, включая Жучку, Мурку и Мышку, всячески показывали свое отрицательное отношение к затее деда и бесконечно уверяли его в бесперспективности выбора данного вида агрокультуры для частичного наполнения самой базовой человеческой потребности в пирамиде Маслоу. Какие только аргументы и логические цепочки не приводили. Ничего не помогало. Бывало, Бабка вспылит:

– Ведь не жрет же никто твою хваленую репку. Ведь ни в одном приличном доме не подают блюдов из этого окаянного овоща.

Дед всегда был суров и непреклонен.

– Дед мой сажал репку и дед деда сажал репку и дед деда другого деда сажал… и евошный дед… и тутошний…

Так вот, наш дед забудется и давай до вечера задумчиво и тихо пересказывать этот сюжет, до боли знакомый всем плотским астральным существам в деревне. С первых слов этого захватывающего аудиоспектакля Жучка с визгом уносилась со двора, Мурка, вздыбив шерсть, начинала шипеть на окружающих, а всякие жучки, мокрицы и глистики прекращали жевать и переползали к соседям. Бабка, тот еще эконом, знала о чудодейственной силе дедова рассказа и, в случае надобности, провоцировала его, значительно экономя в хозяйстве на пестицидах и других боевых отравляющих веществах.

Иногда в монотонном речитативе деда проскальзывало:

– Вам бы только все старое отменить! Сегодня репка, завтра квас и валенки. Может, еще на матрешку и балалайку покусимся. Эдак куды же мы докатимся? За что же держаться-то будем, если все скрепы-то поотшибать напрочь?

Долго ли, коротко ли, а случилась в нашей деревне история, мимо которой проскользнуть мы никак не можем, так как означенная история имела вдаль стремящиеся последствия. В общем, пацаны из нашей деревни ненароком зашли на лужайку в форме полуострова в соседнем лесу. Лужайка сама к ним и перешла. Ну, вроде бы на той полянке раньше дедова коза паслась, чего бы лужайке за козой и не пойти. Обычное дело. Ну забрали и забрали, чего ж не забрать, коли сама просится. Да и потом, если по черемше, чего только не бывает промеж родни. Глупо в этой ситуации так уж сильно шуметь да рожи-то корчить у тына. В этой разыгравшейся разнузданности впереди всех бежали звездно-полосатые нетопыри, проживающие за рекой. Эти-то кривые куда. Сидели бы уж лучше у себя. Выпрямлялись бы потихоньку в ходе раскручивания спирали исторического прогресса. Как предок наш распрямлялся, проходя стадии эволюции на картинках, изображенных в учебниках биологии.

Обидно становится от непонимания. Вот наши пацаны и надули губы. Стоят, сосредоточено что-то на тропинке прутиком ковыряют. Говорят:

– Пожалеете еще, сами виноваты. Мы теперь не будем вместе с Вами в паровозики играть. Не будем больше радиоуправляемые модели у Вас брать. Свои из дерева вырежем и недостающее воображением компенсируем. Тут главное губами «бррр…» погромче делать.

Долго дело делается, да не долго сказка сказывается. Дед чутко уловил ветер перемен. Воспрял телом и духом. Ходил гоголем, на бабку не смотрел, Жучку и не замечал, а на Мышку вообще наступил и сломал ей два ребра и подвздошную губу.

Тут, неожиданно для окружающих, но в полном соответствии с замыслом пиита, пишущего прозу, уродилась вдруг невиданная репка. Да и не репка это уже была, а целая репа, репища-круговертища какая-то, я бы сказал. Да простят меня отцы-основатели нашего великого и могучего за вставку немудреного, но от корней и сердца идущего неологизма. Дед криком кричит, надрывается:

– Услышала-таки мать сыра земля стоны людские. Откликнулась, содрогнулась и разродилась-таки плодом невиданным.

Бабка деда за рукав держит, успокаивает. Боится – хряпнется дед в инсульте. Ведь не мальчик уже.

Жучка неистово лает, визжит, прыгает и вытирает неиссякаемый слюнный поток о Мурку, причем делает все эти действия одновременно и с большим вдохновением.

Мурка, тварь такая некультурная, и вовсе сделала лужу при всех, страшно округлив глаза при этом и исторгнув из себя какие-то неземные звуки.

Ну, в общем, собрались все как обычно, чинно да ладно, и смотрят. Смотрят и насмотреться не могут. Тут самый «умный» мокрохвостик возьми да и ляпни:

– Ну что тут смотреть. Тянуть ведь надо, пока другие не стянули.

Выстроились все как дураки в одну длинную цепочку, друг друга обхватили за что ни попадя, напряглись до посинения, ну и оторвали у всей мелкоты ручки и ножки, усики и трусики. Инженерная мысль отсутствовала начисто. При выполнении задачи был выбран самый неэффективный способ. О рычаге силы никто из героев так не догадался, но все были готовы для общего дела отдать последнее, вплоть до необязательных частей тела.

Но мы ведь не только в плодах, рожденных нашей землей, сильны, мы ведь и осваиваем их по-особенному, по-нашему. Оказывается, в этой длиннющей цепочке живых существ не хватало одного элемента, а именно самого распоследнего долгоносика, уже практически совсем без всех частей тела. Этот пресловутый долгоносик силой своего телепатического взгляда сдвинул-таки мир с точки бифуркации. Репка дрогнула, поддалась и выпала из своего гнезда. С этого момента жизнь обитателей деревни пошла по другому историческому каналу. Лозунг о замещении импорта наконец-то нашел свое зримое, грубо физиологическое воплощение. Вятский квас и репка стали основными национальными продуктами, а в скором времени и вовсе перешли в разряд локомотива, за которым тоскливо потянулись вагоны российской экономики. Возврата в темное прошлое больше не было. Но всецело воспользоваться всеми преимуществами сложившегося положения смогли только люди с очень крепкими, проверенными временем желудками и неуязвимой в своей жизнерадостности системой пищеварения.

Раннее тихое летнее утро. Большая русская река катит свои воды по необъятной равнине. Над рекой неровной кучей поднимается и оседает на пустынных берегах белесый туман. Подул ветер. Стена тумана истаивает, и в его хлопьях грезится надпись «Прими свое имя и стань рекой».

Екатерина Рудакова

Екатерина Владимировна Рудакова родилась 1984 года в Москве.

Училась в Московском государственном университете экономики, статистики и информатики (МГУЭСИ), окончила по специальности «Финансы и кредит».

С 2015 года начала увлекаться писательской деятельностью и поступила на Литературные курсы им. А.П. Чехова и М.А. Чехова на курс романистики при Интернациональном Союзе писателей.

Путешествие листику

Новелла

Мария Ивановна протирала пыль на книжной полке, готовясь к приходу гостей. Ее взгляд скользнул по небольшой детской книге с красочной обложкой. Она с любовью взяла старенькую книжку в руки и, с трепетом погладив обложку, положила обратно. В дверь зазвонили. Она с улыбкой на лице отправилась открывать гостям.

– Бабушка, – крикнула с порога девочка, – смотри, какой мы с мамой торт тебе купили!

Мария Ивановна расцеловала внучку, принимаясь стягивать с нее уличную одежду. Молодая женщина, договорив по телефону, обняла и крепко прижала к себе мать.

– Здравствуй, мама.

– Светочка, как хорошо, что вы приехали, – заулыбалась Мария Ивановна и обратилась к внучке: – Настенька, проходи на кухню, будем чай пить.

Женщина аккуратно взяла за локоток мать и шепотом произнесла:

– Извини, мам, не могу остаться. Появились неотложные дела. Ты не побудешь с Настюшей?

Пожилая женщина ласково посмотрела на дочь и кивнула:

– Конечно, я побуду с Настенькой.

– Спасибо, – поблагодарила ее та и упорхнула прочь за дверь.

Мария Ивановна проводила взглядом дочь и, грустно вздохнув, поплелась на кухню.

Отказавшись от покупного торта, Мария Ивановна без особого труда уговорила девочку приготовить свой собственный пирог. Идея девочке понравилась, и она с удовольствием участвовала в приготовлении. Больше часа бабушка и внучка провозились на кухне, приготавливая тесто.

Поставив его в духовой шкаф, они прошли в гостиную и присели на диван, накрытый старым покрывалом.

Надев очки на нос, женщина спросила:

– Какую книжку тебе почитать?

Девочка подбежала к книжной полке и, бережно взяв старенькую книжку, подошла к бабушке.

– Почитай мою любимую, – попросила она и открыла книгу.

После жаркого лета наконец-то наступила долгожданная осень, окрасив все листья деревьев в сотни оттенков: от светлых золотистых до насыщенных оранжевых. В тихом лесу на окраине деревушки образовалась позолоченная полянка деревьев.

Среди больших и могучих красавцев с толстыми стволами росло маленькое деревце. На самой верхушке дерева приютились рядышком друг к другу два пушистых листа с ярко-красным окрасом и еле просвечивающимися зелеными прожилками посередине.

– Что будет с нами со всеми, когда осень закончится? – спросил любопытный маленький листик.

Большой пушистый лист слегка зашуршал при легком дуновении ветра.

– Когда придет наше время, мы окажемся на земле все вместе.

– А дальше что? – допытывался листик, сражаясь с ветром, который колыхал из стороны в сторону деревце.

– А дальше… – грустно вздохнул лист, не зная, что ответить маленькому листику. – Вначале мы не дадим нашему деревцу замерзнуть, а потом нам придется погибнуть.

– Как?! – воскликнул листик. – Я не хочу погибать!

– Не бойся, – успокоил его лист. – Потом мы опять переродимся и снова появимся на дереве. Только уже будем молоденькими и зелененькими листочками.

Листик замолчал в темноте, прислушиваясь к завыванию ветра, и больше не задавал никаких вопросов.

Следующий день выдался солнечным и теплым. Все листья на деревце сверкали на солнце своими яркими и разноцветными узорами, греясь под ласковыми и щедрыми лучами. Ночью ветер полностью стих и больше не показывался, дав себе передышку, чтобы набраться сил, и можно было бы разгуляться вдоволь.

Маленький листик наслаждался тишиной леса и всем, что окружало его. К концу дня легкий ветерок все-таки объявился. От приятного дуновения ветра весело перешептываясь друг с другом, некоторые листочки начали падать с деревьев на землю, образуя пеструю кучу на траве, укрывая корни деревьев от холода.

Прошло несколько дней, и деревце заметно опустело, продолжая скидывать листья с себя. Местами виднелись пустые ветки, а маленький листик все еще продолжал висеть на своем месте. Ему явно нравилось оставаться на дереве как можно дольше.

Он с воодушевлением обратился к соседнему листу, который, по его мнению, все знал и мог ответить на любой вопрос.

– А может, мы так и останемся на дереве висеть?

Большой, яркий и пушистый лист рассмеялся:

– Нет, листик. Когда придет наше время, и мы с тобой слетим с ветки и присоединимся ко всем остальным.

Не успел лист договорить до конца, как сильный ветер поднялся над ними и обрушился своей мощной и сокрушительной силой на беззащитное деревце. Два листочка сорвались с ветки и полетели вниз. Большой лист благополучно приземлился на землю, расправив ярко-красные края. А вот маленький листик был таким легким, что ветер принялся играть с ним, унося его все дальше и дальше от тоненького деревца.

Он тут же взлетел, высоко шурша в воздухе, и, пролетев немного, приземлился в непонятном месте.

Мужчина, сражаясь с сильным ветром, заторопился к своему грузовику, дабы как можно скорее уехать отсюда в город. Он закинул все инструменты в кузов и сел в машину, повернув ключ зажигания. Грузовик шумно и тяжело зарычал, прорывая колесами жижу из грязи, и покатил по узенькой дорожке вперед, выезжая на трассу. Маленький листик, застрявший на лобовом стекле машины, уезжал от маленького тоненького деревца. На мгновение ему показалось, что его зовут:

– Куда же ты, листик? Вернись…

– Куда я еду? – испуганно спросил он. – И где большой лист и все остальные листья?

Листик с грустью посмотрел на маленькое деревце и вокруг него образовавшуюся кучу листьев вдалеке.

Он весь сжался от сильного ветра и мокрых капель на окне и с любопытством посмотрел на сидевшего мужчину перед собой.

Мужчина с серьезным видом сидел и крутил руль, внимательно всматриваясь в дорогу. Маленький листик мысленно свыкся, что теперь никогда не увидит излюбленное место, а главное, большого и яркого листа, который так и остался лежать под деревом. Теперь вся надежда была только на человека, который пригреет его и возьмет с собой.

Стал накрапывать мелкий дождик, мужчина включил «дворники» и попытался смахнуть капли и прилипший маленький листик с лобового стекла. Но как назло правый «дворник» издал писк и перестал работать, приведя хозяина машины в гнев.

– Ничего, – успокоил себя он. – Вот приеду домой и выброшу эту рухлядь, а заодно избавлюсь от этого листа.

– И, посмотревшись в зеркало, подмигнул себе.

Маленький листик успокоился и вздохнул с облегчением, обратив внимание на подмигивание мужчины.

«Теперь все будет хорошо», – подумал листик.

На улице быстро стемнело, превратив теплый день в холодный вечер. Маленький листик понятия не имел, куда направляется грузовик вместе со своим хозяином и как долго он будет лежать на мокром стекле. Вдобавок ко всему, сильный и порывистый ветер не оставлял в покое листик, пытаясь согнать его с новоприобретенного места.

Маленький листик изо всех сил сопротивлялся, чтобы не полететь дальше, где могло поджидать его много опасностей. Не подозревая, что он уже в опасности, далеко улетев от леса.

Грузовик мчался по пустой освещенной дороге. Фонари сменяли друг друга один за другим. Путь оказался не из легких. Маленькому листику ничего не оставалось, как надеяться, что путешествие его скоро закончится и все останется позади.

Машина вырулила на более оживленную дорогу и, ловко проскользнув между машин, остановилась. Подъехав к дому, мужчина устало потер глаза и вышел из грузовика, громко хлопнув дверцей. Забыв об обещании, данном себе, он застегнул куртку и пошел в сторону подъезда. Маленький листик стал прислушиваться к незнакомым звукам. Вокруг доносились голоса людей, крики и громкий смех с визгом, лай собак и многое другое. Листик почувствовал, как страх подкрался к нему, охватил его целиком и не отпускает. Он заметил, что машина стоит на месте и больше не двигается, а человек куда-то исчез.

«А как же я?» – подумал листик.

Впервые маленький листик почувствовал себя одиноким и заскучал по любимому деревцу, а особенно по большому листу.

Он искренне не понимал, почему оказался здесь и что с ним будет дальше.

Наступило утро нового дня, но ничего не менялось. Листик по-прежнему продолжал лежать на лобовом стекле машины. Ночью стал накрапывать дождик, а потом и вовсе пошел проливной дождь.

Обмякший от дождевых капель, маленький листик казался уже не таким ярким и красивым, а значит, шансы попасть в хорошие и добрые руки равнялись нулю. Лист загрустил. К тому же мужчина, с которым он сюда приехал, совсем забыл про него.

Когда знакомый мужчина вышел из подъезда и направился к грузовику, листик оживился. Но в место того, чтобы оказаться в руках, он почему-то валялся на земле, а машина скрылась за углом. Под вечер ветер пришел на помощь маленькому листику, решив поиграть с ним немного. Он поднял его в воздух и унес в сторону.

Парень, прогуливаясь с собачкой перед домом, поднял листик и подкинул его вверх. Собака радостно подпрыгнула за ним, чуть не ухватив зубами за края. Маленький листик разволновался, не понимая, что происходит и почему это зубастое существо хочет разорвать и проглотить его.

Подкинув несколько раз листик вверх, дав собаке поиграть, юноша убрал руки в карманы и, подозвав собачку к себе, скрылся в темноте. Оказавшись в грязи, маленький листик остался один.

Ночью снова пошел дождик. Грязный и мокрый листик больше не надеялся, что с ним может произойти что-то хорошее. Но его верный друг ветер и тут не забыл про него. Сражаясь с дождем, ветер вихрем поднялся и вытащил маленький листик из темного заточения. Дождь рассердился дерзкой выходкой ветра и усилился, заливая все, что попадалось ему, показывая силу, которой обладал.

Маленький листик барахтался в воде и сопротивлялся как мог, чтобы его не унесло волной в забытое место. Ветер грозно завыл, обрушившись на спящий город. Благодаря его приложенным усилиям и мощной силе, а также легкости листика, они одержали победу и устояли перед дождем. Листик, повинуясь спасителю, полетел дальше. Под утро, закинув его в безопасное место, ветер угомонился и стих, отправляясь на заслуженный отдых.

Листик врезался в окно. И снова страх завладел им.

– Куда я прилетел? – испуганно спросил он и посмотрел в окно. – Может быть, здесь меня ждут?!

За столом сидела девочка и ковырялась в тарелке маленькой ложечкой. Рядом с ней суетилась женщина, то и дело, протирая тряпкой твердую поверхность стола, отпивая из кружки напиток.

– Мама, смотри! – воскликнула девочка, показывая на окно. – К нашему окну прилип листик.

Женщина никак не отреагировала, только молча поставила кружку в раковину и, взглянув на часы, торопливо подошла к девочке.

– Маша, тебе уже пора в школу.

– Ну, мам, а как же листик? – расстроенно спросила девочка. – Он же пропадет.

Мать, не слушая дочь, взяла ее за руку и повела из комнаты одеваться, приговаривая:

– Не хватало мне еще сегодня опоздать на работу.

Голубоглазая девочка обернулась и в последний раз взглянула на одинокий листик, прилипший к окну.

– Пока, листик, – грустно сказала она и вышла из кухни.

Маленький листик остался один. Он окончательно понял, что затерялся в большом городе и никому не нужен. Никто не обращал внимания на него.

Листик задрожал от внезапного порыва ветра и теперь, повинуясь своему повелителю, полетел вниз. Ветер властно подхватил его и закружил в воздухе, а потом, наигравшись, вдруг затих, и маленький листик тихо приземлился в лужу.

Его дальнейшая участь была предопределена, но волновало ли это маленького листика уже? На какое-то время ветер снова вспомнил про своего брошенного друга и, погоняв листик по воде из стороны в сторону, покинул его окончательно.

«Вот она – медленная и одинокая гибель», – подумал он.

Свыкнувшись с этой мыслью, листик тихо и мирно лежал в воде.

Мальчишка подпрыгнул и со всей силой наступил на лужу, испугав его. Вода разбрызгалась в разные стороны. Он со смехом вышел из лужи и пошел дальше. На его ботинок приклеился листочек. Мальчик наклонился и, взяв в руки находку, повертел листик, рассматривая его со всех сторон. Подумав немного, он бросил его на асфальт и пошел по дорожке. Сделав пару шагов, он обернулся назад и взглянул еще раз на него.

Маленький листик продолжал одиноко лежать на грязном асфальте. Из-за тучки выглянул лучик солнца, и на середине листочка показались еле просвечивающиеся зеленые прожилки. Тоненькая ручка ребенка потянулась к нему.

На следующий день на перемене мальчик подбежал к девочке и протянул книгу.

– Это тебе, – улыбаясь, сказал он.

Маша с волнением погладила книжку с красочной обложкой и открыла ее. На странице лежал маленький засушенный ярко-красный листик.

– Спасибо, Федька. Это самый лучший подарок.

Мария Ивановна закончила читать и закрыла книгу, взглянув на внучку.

– Бабушка, почитай еще раз, – попросила Настя.

Мария Ивановна засмеялась:

– Давай в другой раз, Настенька, – предложила она. – Наш пирог уже поспел, пойдем пить чай.

Пожилая женщина встала и расправила фартук. Маленький листик упал на ковер перед ее ногами.

– Бабушка, смотри, листик потерялся, – воскликнула девочка и потянулась за ним.

Мария Ивановна аккуратно положила его обратно в книгу.

– Нет, он не потерялся, а нашелся, – она обняла внучку, направляясь на кухню. – Я расскажу тебе историю, о том, как один маленький листик соединил двух людей.

Вера Плауде

Родилась в мае 1981 г.

Родом из Горловки, Донецкая область (Донбасс).

Во время учебы в лицее (1997–1998 гг.) работала журналистом детско-юношеской газеты «Скрепка». Писала статьи, брала интервью, рисовала карикатуры.

1998–2003 гг. – учеба в Горловском государственном педагогическом институте иностранных языков им. Крупской. Специализация: «Английский язык и зарубежная литература, методика преподавания».

В ранние студенческие годы (1998–2001 гг.) работала ди-джеем на радиостанции «Наше радио».

После окончания института переехала в Киев. Там увлеклась торговлей на финансовых рынках, в частности, на валютном рынке «Форекс». Прошла обучение на курсах трейдинга, после чего начала работать в Киевском офисе финансовой компании «Альпари» в качестве специалиста по работе с клиентами. Через год меня перевели в Московский офис компании в отдел Развития филиальной сети. Я получила уникальную возможность поездить и пожить в таких удивительных городах, как Ростов-на-До ну, Новосибирск, Екатеринбург и др.

В 2006 году перешла работать в инвестиционную компанию БКС, где сделала карьеру от специалиста по работе с клиентами до заместителя директора Департамента валютных рынков.

В 2012 году окончила Финансовый университет при правительстве РФ, специализация «финансовые рынки и финансовый инжиниринг».

К сожалению, в процессе становления карьеры у меня не было возможности создавать художественные произведения, вместо этого регулярно писала и публиковала аналитические статьи по финансовым рынкам.

В 2013 г. вышла замуж, перестала работать в офисе и получила возможность для творчества.

Помимо увлечения книгами и финансовыми рынками, занимаюсь спортом. Этой весной выступала на Чемпионате Москвы по бодибилдингу и фитнесу.

За время работы в этой, казалось бы, скучной, но блестящей среде финансово-инвестиционного бизнеса накопила массу историй и впечатлений, которыми и хочу поделиться с читателями!

Кружевной комок судьбы

(новелла)

По мнению ряда коллег, звезд с неба Леночка явно не хватала, будучи незаметной и расторопной сотрудницей бэк-офиса крупного столичного банка. Для начальства и коллег из соседнего ряда стеклянно-алюминиевого муравейника ее не существовало. Чего не скажешь о воронежской Лениной родне, для них она была модной столичной штучкой и важной птицей, высоко взлетевшей на 56 этаж офиса Москва-сити.

Леночкино полутораметровое рабочее пространство приютилось рядом с огромным, во всю стену, окном с величественной панорамой города. Целый день она заполняла таблички, звонила по телефону, хрустела печеньками и эпизодически застывала взглядом, упертым в горизонт. Мечтала когда-нибудь проявить себя в творчестве или бизнесе, а еще мечтала о внимании энергичного и спортивного Управляющего директора. Буквально в паре метров от Леночкиных памятных египетских пирамидок, турецких тарелочек и Эйфелевой башенки, он сверкал за стеклом своего кабинета идеальной белой рубашкой и мужской грацией…

Вокруг кружился яркий, стильный, дорогой калейдоскоп событий. Пахло стойкими духами, делались карьеры и состояния, красивых девочек-коллег мгновенно расхватывали для красивой жизни. Леночка не роптала на судьбу и чувствовала себя прекрасно во всех своих ролях: невидимки, типовой офисной жительницы, провинциальной гордости… Тем более, что несколько месяцев назад она примерила еще одну роль, отличающуюся от глянцевой офисной жизни столичного банка… И для нее не требовался правильный нос, губы, рост, цвет волос и безупречно девичий «развал-схождение». В этой роли главным фактором был просто запах, причем ее собственный.

Небанальная метаморфоза случилась с ней благодаря банальному вечернему зависанию «ВКонтакте» при попытках немного приукрасить никчемную личную жизнь. Не мудрствуя лукаво, Леночка пошла по протоптанной миллионами дорожке, завела левый аккаунт с отретушированными, завуалированными фотографиями и улетела во вселенских размеров черную дыру онлайн-общения.

Очень скоро, пройдя фазы знакомства с разной масти персонажами, у нее сложились интересные отношения с одним, вероятно мужчиной, вероятно мужественным и сильным, вероятно состоятельным. Однозначно он был интересен, крайне начитан, с приятным юмором, и чем-то таким, после чего Лена каждый раз увлажнялась. Вся.

В прямом смысле. Представляя, впрочем, за маской инкогнито вполне материальные брутальные черты Управляющего директора.

Однажды после очередных откровенных изливаний, ей поступило предложение. Нет, не встретиться, и нет, не созвониться… сквозь возбужденную стыдливость – прислать ее ношеные за день трусики. Если отбросить неловкость и стыд, это анонимно и выгодно. Леночка колебалась совсем чуть-чуть. Метро. Курьер. Обмен пакетиками. В одном – сочные скомканные трусики, в другом – красная бумажка. Эксперимент ей понравился, как с чувственной, так и с материальной стороны. Она расцветала на глазах.

Очень скоро у нее уже был свой курьер, несколько десятков клиентов, заманчивый профиль в соцсетях, фирменные пакетики и трусики с логотипом WetCat и устойчивый денежный поток. В то время как все, даже самые сногсшибательные офисные красотки, оставляли свое нижнее белье в бельевой корзине, в кармане любовника, на сиденье авто или под столом в переговорке, Леночка гордо осознавала, что ее сторублевые стринги с крошечной кошечкой с хвостиком-сердечком скрасят чей-то одинокий вечер, а она порадует себя шопингом, поездкой к морю или походом в салон красоты.

Сегодня, в один из непримечательных, казалось бы, будних дней, в среду утром Лену оповестили о предстоящем разборе полетов по поводу одной сделки. Новость заставила все Ленины внутренности малого таза перевернуться вверх дном. Она пойдет «на ковер» к Управляющему директору, который метался сейчас за стеклом в паре метров от нее. Сердце гулко стучало в висках, кровь выжигала на щеках красные пятна, Леночка пыталась взять себя в руки, усмирить дыхание и отогреть руки между попой и стулом. До встречи оставались считанные минуты. За это время мозг успел выдать различные зарисовки и комбинации: ее увольняют, повышают в должности, он сажает ее рядом и гладит коленки, они смеются и жадно глотают деликатесы в Новиковском ресторане, прячутся от дождя в ажурной арке с видом на Эйфелеву башню, прижимаются друг к другу горячими телами. Звонок телефона вернул Лену в реальность. Ее пригласили зайти в кабинет.

В его кабинете было светло и стерильно, упоительно пахло классическим сочетанием цитрусов, дерева и мускуса. У Лены подкашивались ноги и предательски тряслись руки, хорошо, что Управляющий был увлечен разговором по телефону, и у нее было время адаптироваться и осмотреться. Душа ее одновременно пела и металась. Но вот он положил трубку телефона, брутально упал в кресло и немного откашлялся:

– Елена, – низким обволакивающим голосом начал он, – наверняка Вы уведомлены о неутешительных финансовых результатах нашего подразделения…

И в этот момент Ленин взгляд нечаянно упал на простой, казалось бы, предмет на столе, рядом с мониторами. Мозг отказывался верить глазам. «Этого просто не может быть!» – вопило сознание. Это был фирменный красный пакет с котиком WetCat! Нет никаких сомнений, это был он.

… – и, к моему великому сожалению, мы вынуждены сократить Вас и еще нескольких ваших коллег, за расчетом обратитесь в кадры. Прошу меня извинить.

Он подхватил трубку, отвернулся и углубился в долгий и неприятный разговор с акционером, а когда закончил и устало заземлился, на столе его ожидал, «что за черт!», свежепахнущий комочек WetCat?

«Она?!»

Лена радостно покидала 52 этаж пафосного здания, а заодно, пьедестал почета воронежской родни и убогий полутораметровые закуток. Впереди ее ждет большой мир, а в телефоне сообщение «Поужинаем сегодня?».

Примечания

1

Работать! Не глазеть по сторонам! (нем.)

2

Здесь: В порядке (нем.)

3

La Vie en rose (фр.), «Жизнь в розовом свете» – песня из репертуара Эдит Пиаф.

4

Rue de Moscow (фр.), Улица Москвы – улица в 8-м округе Парижа между бульваром Батиньоль и улицей Амстердам.

5

Saint-Lazare (фр.) – По преданию в церкви Сен-Лазар хранились останки Лазаря, воскрешенного Христом; вблизи церкви возникла больница, в 1837 г. был построен вокзал, запечатленный К.Моне.

6

Grand Opera (фр.) – крупнейший французский театр оперы и балета в Париже

7

Rue de Paix (фр.), Улица мира – небольшая респектабельная улица между площадью Оперы и Вандомской площадью.

8

Place Malraux (фр.), Площадь Андре Мальро – завершает улицу Оперы вблизи Лувра.

9

Basilique du Sacre Coeur (фр.) – буквально «базилика Святого Сердца», то есть Сердца Христова – католическая церковь в Париже, расположенная на вершине холма Монмартр (Montmartre).

10

Saint-Denis (фр.) – первый епископ Парижа святой Дионисий Парижский по преданию прошел несколько километров со своей отрубленной головой, в память об этом было основано аббатство, где впоследствии располагались останки французских королей.

11

«У Сен-Дени тоска и грязь по всей округе» П.Верлен «Пейзаж».

12

«Белую работу делает белый, чёрную работу – чёрный» В. Маяковский «Блек энд Уайт».

13

Массовые беспорядки в пригородах Парижа, сопровождавшиеся поджогами транспорта, имели место в ноябре 2005 г., мае 2006 г., ноябре 2007 г. Только в 2005 г. во время беспорядков было сожжено 300 школ, библиотек и прочих общественных зданий, http: //www.rosbalt.ru/print/434771.html

14

Brasserie (фр.), «пивоварня» – тип французских кафе, были излюбленным местом поэтов, художников, музыкантов. Меню или блюдо дня часто пишутся на грифельных досках.

15

Bretteur (фр.), от brette – шпага – заядлый дуэлянт, ищущий повода для вызова; задира, скандалист.

16

Монмартр украшают скульптура «Проходящий сквозь стены», изображающая героя рассказа парижского писателя – Марселя Айме, жившего неподалеку и бюст известной в 70–80 гг. 20 века певицы Далиды, вблизи дома, где она жила.

17

du Tertre – площадь на Монмартре, где продают картины с видами Парижа, за десять минут рисуют портреты и карикатуры. В окрестностях этой площади в своё время жили многие известные художники. Неподалёку была общественная мастерская – в витрине этого помещения выставлена табличка с именами творивших здесь художников.

18

c'est la vie (фр.), «такова жизнь» – широко известное выражение.

19

Мост Александра III был заложен в ознаменование Франко-русского союза императором Николаем II в октябре 1896 года и строился четыре года. Назван в честь его отца – императора Александра III.

20

Свято-Александро-Невский кафедральный Собор в Париже находится на улице Дарю (rue Daru) в 8-м округе. Освящён в 1861 году. Строительство осуществлялось на средства пожертвований, сделанных русскими во всём мире, Александр II также внёс личный вклад.

21

В кафе «Ротонда» на бульваре Монпарнас весной 1910 г. А. Ахматова во время свадебного путешествия со своим мужем Н. Гумилевым встретила художника А. Модильяни. Модильяни сделал несколько рисунков молодой поэтессы, ставших впоследствии знаменитыми.

22

Мэрия Сент-Женевьев-де-Буа выражала намерение ликвидировать, в соответствии с местным порядком, захоронения на русском кладбище за неуплату аренды. Россия оплатила аренду на несколько лет вперед, и вопрос временно снят.

23

Musee d'Orsay((})p.) – музей французской живописи и скульптуры периода 1848–1914 гг. создан в здании одноименного вокзала. Основу коллекции составляют работы импрессионистов и постимпрессионистов.

24

Vernissage^p.), покрытие лаком – торжественное открытие художественных выставок, название связано с традицией художников покрывать картины лаком за день до открытия выставки.

25

Экспонатами музея д'Орсе являются упомянутые картины «Бал в Мулен де ла Галет» Пьера Огюста Ренуара, «Танцевальный класс», «Жокеи перед трибунами» Эдгара Дега, «Вокзал Сент-Лазар» Клода Моне.

26

На башне находятся два ресторана: «Жюль Верн» и «Высота 95» (фр. «Altitude 95») на уровне 125 и 95 метров соответственно.

27

«Свежо и остро пахли морем на блюде устрицы во льду» – А.А. Ахматова «Вечером».

28

Считается, что Жюль Верн, предсказавший строительство огромной башни в центре Европы, расписался на меню ресторана, названного в его честь и находившегося на высоте 57 метров.

29

La Defense (фр.), Дефанс или Ля Дефанс, «защита»– современный деловой и жилой квартал в ближнем пригороде Парижа. Одной из его достопримечательностей является Большая арка Дефанс – прямоугольная конструкция, внутри которой подвешено полотнище, напоминающее парус.

30

Башня Монпарнас (фр. tour Montparnasse) – небоскрёб в 15-м округе Парижа (59 этажей, высота – 210 м.) Был построен в 1969–1972 гг. Это здание неизменно входит в десятку самых уродливых архитектурных сооружений.

31

Ля Дефанс знаменит не только своими небоскребами, но и произведениями современного искусства. Один из них – «Большой палец» (Le Pouce), который можно найти на Эспланаде, неподалеку от Большой арки Дефанс. Автором его является французский скульптор Цезарь Балдачини.

32

В отличие от линий парижского метро, ведущих в менее респектабельные пригороды, ветка до Ля Дефанс обслуживается светлыми просторными вагонами с автоматическими дверями.

33

Pont des Arts (фр.) – первый железный мост Парижа через реку Сену, ныне пешеходный, его также называют Мостом влюбленных.

34

Анри де Тюренн – знаменитый французский полководец. Военное искусство многим обязано Тюренну; во время битвы при Аустерлице Наполеон I действовал вдохновленный тактикой внезапности Тюренна.

35

lie Saint-Louis (фр.), остров Святого Людовика – один из островов на Сене. Его достопримечательностью, помимо некогда элитной застройки и многочисленных живших там знаменитостей, является мороженое от Бертильо (Bertillon).

36

На бульваре Батиньоль (Batignolles) жил французский поэт П. Верлен, здесь он был похоронен в 1896 г. на кладбище Батиньоль. В этом же предместье жили многие художники-импрессионисты.

37

Nicolas (фр.) – французская сеть винных магазинов.

Content

Журнал «Российский колокол» № 7–8 2015

Слово редактора

Современная проза

Сергей Лукьяненко

Только небо, только ветер…

Цена вопроса

Юрий IНикитин

C греками – навек! (Из цикла рассказов «Я и не мой брат Иван»)

Дети патриотов

Непыльная работенка

О пользе хорового пения

Страшный сон

Брат Иван и духовная скрепа

Критика

Лев Аннинский

Краеугольные вопросы

О чём речь?

Среда и Судьба

Какая мы империя

«Жить спокойно»?

Точка невозврата?

Культурология

Анатолий Апостолов

Математическое стиховедение

Воздушное интервью с интересными людьми

Ирина Эйр

Интервью

Марк Бойков

Дмитрии Вощинин

Рецензии

Салида Шарифова, Мехти Шарифов

Публицистика

Андрей Ефимов

Есть ли совесть у «Совести?»

Литературная гостиная

Анатолий Объедков

Сергей Есенин

Иван Бунин

«Рыжей белкой мелькает восход на сосне…»

«Ночь играет на скрипке любви…»

Голоса провинции

Виталий Шевцов

Немцы приехали

Черный аист

Александр Малышев

Бородинское поле

Вахта памяти

Вдоль залива камыши

Ветеранам войны, что прошли через все испытанья

Дождь за окном всё идёт и идёт не кончаясь…

Закружил меня в вихре осеннем…

Мне не пришлось с отцом поговорить

Море Ирмингера

Снег в апреле

Я конь степной

Мария Парамонова

Поэтический цикл «Парижский блокнот»

Ольга Юрлова

Война

Майские праздники

«Разве ты виноват? Виноват!..»

V (май)

Клён

Плач Царевны-лягушки

Покаянный крестный ход

Деревенский этюд

«Ты первым хочешь быть? Среди кого?..»

«Ветер у дороги обласкает…»

«Так влюбляются, милая, слышишь!..»

«Снова осень наступит…»

«В сиянии листвы…»

«Неосудное время творит чудеса…»

«Песочные часы сдались без боя…»

«Провинция реальная, неспешная…»

«Запаха живительный глоток…»

«Нет, не жаль, что люблю, не жаль…»

«Одуванчики отцветут…»

«И обрывалась памятная нить…»

«Руки пахнут ладаном и воском…»

«Вы думаете, надо? И пора?..»

«Вод текущих разные дороги…»

«Пух тополей намокнет под дождём…»

«Зацепило…»

«В отсутствии любви и смерти…»

«Ну и что!..»

«А о любви прочтём или напишем…»

Любовь

«Мы не ведали дедов…»

«Опускаясь в тоску и печаль…»

«Благословляю тишину…»

«Не торопись…»

«Отныне что здесь ценно для меня?..»

«Захлопнуть дверь и запереть…»

«Ищи свои выгоды?!..»

«Сдаёт, как карты, совесть…»

«Уйму в прошлом оставить дорог…»

«Всё пытаюсь справиться с собой…»

Владимир Гурьянов

Суровый удел (повесть)

Генрих Ужегов

Сероглазка

Кружатся, кружатся, кружатся

«Мне хочется с тем, кто рискует…»

«Луна торжественно и строго…»

«По ночам мне снится шум прибоя…»

Русское зарубежье

Дориан Арделяну

Друг (рассказ)

Возвращение

Почтовый ящик восемнадцать (рассказ)

Спираль одиночества (рассказ)

Литературные курсы Союза писателей

Сережа Фу

Колобок (Наша «Оскомина»)

Репка (Историческая загогулина)

Екатерина Рудакова

Путешествие листику Новелла

Вера Плауде

Кружевной комок судьбы (новелла)

Примечания